Борис Хмельницкий

Интриганы

Роман-пародия

– Пародия на кого? – спросили автора.

– На нас с вами, – ответил Автор. – Впрочем, я не уверен, что это пародия. Возможно, это сатира или памфлет.

http://landing.superizdatelstvo.ru/

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© Борис Хмельницкий, 2016

© SuperИздательство, 2016

Часть первая, лирическая

1

Жизнь кассира банка «Отрадный» Самсона Далилова протекала по давно протоптанной колее: работа – дом. Вечера он предпочитал проводить в кресле с книжкой: бесцельно гулять или посещать кафе и другие места скопления людей не любил, да и средств для этого не было, зарплаты едва хватало, чтобы кое-как кормиться. И слава богу, что еще не сократили. Это только со стороны кажется, что служащие банка купаются в деньгах. Простые служащие, поверьте, не купаются. Вернее, купаются, но не простые.

Рабочий день кончился. Самсон снял нарукавники, закрыл окошко кассы, плотнее закутался в пальто и вышел из здания банка. Улица была безлюдной, на ней властвовал шальной ветер. Он вздымал вихри пыли и гнал вдоль улицы рваную бумагу и окурки. Ветер подхватил Самсона, запорошил пылью глаза. И почему-то сегодня, вместо того, чтобы, прикрывшись от ветра локтем, пойти по направлению к дому, он повернулся спиной, словно внезапно утративший волю человек, и пошел туда, куда толкала его стихия.

Ветер привел его на площадь, над которой возвышалось тяжелое мрачное здание автовокзала. Когда-то это был замок. Узкие вытянутые окна, в которых еще кое-где сохранились цветные витражные стекла, толстые стены, уходящие ввысь своды на колоннах. Под крышей и на колоннах гнездились голуби. Почерневшая от времени деревянная дверь на входе висела на одной петле, покачивалась и скрипела, словно приглашала войти внутрь.

Из-под двери потянуло дымком, и Самсону захотелось курить. Курил он редко, под настроение, особой тяги к дыму не испытывал, но, бывало, позволял себе такую роскошь.

Самсон решил купить сигарету в вокзальном киоске, с начала кризиса сигареты продавались поштучно.

Проскользнув в скрипучую дверь, Самсон оказался в большом зале. В давние времена здесь звенели рыцарские мечи, на пирах раздавался многоголосый женский смех. Но рыцари с их пирами и забавами остались в прошлом. Власти поставили в зале деревянные скамьи, установили киоск с нехитрой снедью, устроили небольшой тир для развлечения пассажиров, наладили внутреннюю радиосвязь и превратили замок в автовокзал. В целях экономии администрация вокзала в последние годы отказалась от электричества, и зал ожидания освещали воткнутые в стены факелы. Факелы нещадно дымили, дым змейкой полз по потолку к дверям, и на стенах плясали мрачные тени, похожие на древние письмена.

Самсон замер возле колонны и осмотрелся. Народу в зале было немного. В тире, ловко управляясь с ружьем, коротал время плотный мужчина в добротном костюме. За его стрельбой наблюдала женщина с прической в виде мелкого бисера, а рядом, на скамейке, беседовали двое мужчин. Один из них, юркий мужичок в короткой ватной куртке и шапке-ушанке, явно был фермером, другого – интеллигента, книжного червя, с головой выдавали очки с толстыми линзами, книга в руках и нечто типа ермолки на голове. Фермер достал из мешка провизию и предложил бутерброд с салом собеседнику. Интеллигент отрицательно покачал головой:

– Спасибо, я сало не ем.

– Еврей, что ли?

– Вегетарианец, – скривил губы интеллигент.

– Значит, вегетарьянский еврей, – сообразил фермер. – Так считай, что это редис, и жуй, не стесняйся, ваш бог ничего не заметит. В наши края вообще никакие боги уже лет двести не заглядывали. Хоть в колокола звони, толку никакого. Забыли про нас, понимаешь. – И принялся с удовольствием жевать бутерброд.

Чуть поодаль устроились мужчина в синем бархатном кафтане, отороченном серебряной нитью, и берете с пером, и женщина лет двадцати пяти. Поставив перед собой на попа небольшой чемодан, они лениво перебрасывались картами. А между рядами прохаживался человек в неприметном сером плаще.

Самсон порылся в карманах, выскреб какую-то мелочь и направился к киоску, но киоск был закрыт. На витринном стекле висела бумажка «Закрыто по причине незавоза товара». Записка Самсона не удивила, подобные объявления висели даже на дверях крупных гастрономов – прошлогодний неурожай давал о себе знать. Повернувшись, он встретился глазами с человеком в синем кафтане и изумился: человек призывно махал ему рукой.

– Вы меня? – удивился Самсон.

– Вас, вас, Самсон! Идите к нам!

Настороженно озираясь, Самсон подошел к этому странному человеку. Нет, никогда раньше они не встречались, никогда раньше он не видел это лицо – темное, словно покрытое загаром, с глубокими морщинами в углах рта. В глазах незнакомца полыхал отсвет пламени факелов.

Незнакомец приподнялся, представился сам и представил сидящую рядом женщину:

– Меня все называют Маэстро. А это – Мария. Нам нужен третий для преферанса. Присаживайтесь.

То, что Маэстро знал его имя, не удивило Самсона – мало ли кто заходит в банк и видит табличку над его окошком. Но то, что он умеет играть в преферанс…

– Маэстро сказал, что вы хотите курить, – Мария протянула сигарету Самсону. Самсон почти машинально взял предложенную Марией сигарету и затянулся. От дыма немного закружилась голова.

– Как вы узнали, что я играю в преферанс?

– Маэстро – маг и ясновидец, – объяснила Мария, гордясь этим знакомством. – Выступает в театре эстрады.

Теперь Самсон понял, откуда этот странный костюм и пронзительный взгляд.

– Присаживайтесь, чувствуйте себя свободно, я вам сейчас всех представлю. Того, кто упражняется в тире, зовут Бюргер, женщину рядом с ним – Милочка. Да вы садитесь, мы вас не разорим, играем по маленькой.

Мария потянула Самсона за руку:

– Садитесь, правда.

И Самсон внезапно почувствовал себя с этими людьми легко и свободно.

– Фермер – это Колунов. А его собеседник носит странную фамилию – Живчиков, – продолжал Маэстро.

– А меня как зовут? – спросил человек в плаще. Оказывается, за это время он приблизился к собеседникам и внимательно слушал, что говорит маг.

– Если желаете, я назову не только ваше имя, но и профессию, – нахмурился маг. – Стыдная у вас профессия, любезный.

Лицо человека в плаще побагровело, но он сумел удержаться от ссоры и отошел в сторону.

По залу прокатился звук выстрела и стих высоко под сводами.

– Ах! – томно воскликнула Милочка. – Люблю мужчин, сразу попадающих в цель! Как вы это делаете?

– Могу научить, если хотите, – ухмыльнулся Бюргер.

– Научите! – Милочка втиснулась между Бюргером и стойкой тира и прижалась к стрелку спиной. – Я жду!

– Его бы к нам в деревню на неделю, – сказал собеседнику Колунов. – Чтоб пострелял. Коршуны уже всю домашнюю птицу перевели.

– Поставьте пугала с автотрещотками, – посоветовал Живчиков. – Пора нашим сельчанам пользовать современные достижения науки и техники.

– Все вы мастаки советы давать, – огрызнулся фермер. – А как насчет помочь с уборкой картошки?

Бюргер деятельно учил Милочку стрельбе, и она, продолжая прижиматься к нему задом, даже взопрела от усердия.

– Этой Милочке лет сорок, а все изображает из себя девочку, – сказал Мария.

– Ей, как и любому человеку, хочется иметь семью, мужа, – улыбнулся Маэстро.

– Только не мне, – заявила Мария. – Я на мужчин смотрю как на банковский автомат.

– Я вас понимаю, семья – это так сложно, – вступил в разговор Самсон. Еще час назад ему и в голову не пришло бы вольничать с незнакомыми людьми. Он не узнавал сам себя, разговорился, остановиться почему-то не мог. – Мне тоже нравится моя холостая жизнь.

– Это сегодня, – улыбнулся Маэстро. – А завтра?

– Завтра будет лучше, чем как вчера, – Самсон негромко пропел строки популярной песни.

– Могу сказать точнее, что вас ждет в будущем, – улыбнулся Маэстро. – Дайте руку.

Самсон пожал плечами и протянул руку Маэстро.

Все присутствующие, слышавшие этот диалог, заинтересовались происходящим и переместились поближе к магу. Даже Бюргер и Милочка забросили свои эротические упражнения возле тира.

Маэстро взял Самсона за руку и внимательно посмотрел в глаза. Самсону вдруг стало жутко – глаза Маэстро втягивали в себя, как втягивает пропасть.

И проступила пыльная дорога, по которой, под палящим солнцем, ползли повозки с впряженными в них рабами. На повозках сидели странные люди, одетые в лохмотья. Они покачивались, что-то бормотали. Рядом брели надсмотрщики, разомлевшие от жары, и лениво щелкали бичами…

Лицо Маэстро потемнело, резче обозначились морщины. Он щелкнул пальцами, и Самсон с удивлением огляделся:

– Что это было?

– Гипноз, – сказал всезнающий Живчиков. – Меня тоже гипнотизировали, когда лечили от неврастении.

Заявление Живчикова вызвало всеобщий смех. И только Маэстро оставался мрачным. Он уже ругал себя за безответственность, с которой вдруг решил демонстрировать свои способности. «А ведь с первого взгляда казалось, что ему ничего не грозит, – пытался оправдать себя Маэстро. – Ошибся! Так непростительно ошибся!..»

– Вы что-то увидели, что-то для меня неприятное? – Самсона невольно взволновало потемневшее лицо мага. – Только, пожалуйста, не лгите.

– Маэстро не умеет лгать, – сказала Мария.

– Все умеют лгать, – хмыкнул Бюргер. – Все зависит от цели.

– В конце концов, я мужчина и хочу знать, какие меня могут ждать неприятности, – продолжал настаивать Самсон.

Маэстро явно хотелось уйти от ответа, но со всех сторон обступили мага.

– Говорите, человек же просит!..

И Маэстро покорился неизбежному:

– Я видел вас в смирительной рубахе. Вы на чем-то сидели, скрестив ноги, и смотрели в одну точку бессмысленным взглядом, – хмурясь, хрипло проговорил Маэстро. Казалось, слова давались ему с трудом.

– То есть я выглядел ненормальным? – заволновался Самсон.

– Да.

– Какое страшное видение, – прошептала Мария.

– Вы не могли ошибиться? – с надеждой спросил Самсон.

– Конечно, мог, – с тоже надеждой произнес Маэстро. – Ясновидцы не боги, и я не исключение.

И в этот миг раздался голос диктора:

– К сведению пассажиров! Начинается посадка на рейсовый автобус до платформы «Веселая». Автобус отправляется через семь минут.

– Это наш! – воскликнул Колунов. – А объявляли, что отменяется! Нет правды на земле!

– Вы знаете Пушкина? – удивился Живчиков.

– Его все знают, у него лучшая пасека в округе.

– Жаль, не сыграли, – сказал Маэстро, протягивая Самсону на прощание руку. – Но мы еще увидимся и распишем пульку.

Пассажиры потянулись к выходу. Маэстро шел чуть впереди, опустив голову, Живчиков семенил сбоку, на ходу задавая магу какие-то вопросы, а Бюргер вел Милочку, обняв ее ниже талии. Милочка кокетливо улыбалась и изредка вздергивала руку Бюргера, но его ладонь упорно соскальзывала вниз. Последним шел Колунов, сгибаясь под тяжестью огромного мешка с удобрением. И только человек в сером плаще скрылся совершенно незаметно, но на это никто не обратил внимания.

В опустевшем зале остались Самсон и Мария. Появился вокзальный служитель и, двигаясь вдоль стен, начал гасить факелы специальным колпачком на длинном шесте.

– А вы разве не уезжаете? – спросил Самсон.

– Нет. Я живу тут поблизости. Пятницу мои клиенты проводят в семьях. Скучно одной дома, вот и прихожу сюда. Тут и познакомилась с Маэстро. Их вечерний рейс часто отменяется, и мы с Маэстро и его ассистентом пишем тогда небольшую пульку. Сегодня ассистент заболел, позвали вас, но игра все равно не сложилась.

– Мне тоже жаль, я бы с удовольствием пошлепал картами. – И, помолчав, проговорил: – Он странный человек…

– Удивительный. – Мария поняла, что Самсон говорит о Маэстро. – Представляешь, он четырнадцать лет провел в тибетском монастыре. Говорит на восьми древних языках, умеет подниматься на воздух, дышит под водой.

– Самому, что ли, в Тибет податься, – усмехнулся Самсон. – Так денег на дорогу нет.

– Приходи в пятницу, может, опять отменят, в преферанс сыграем, развлечешься. Нам четвертый не помешает.

– Приду, – пообещал Самсон.

Разговор Автора с Ясновидцем в сумерках

Автор сидел за письменным столом, не зажигая свечей. Что-то было не так в первой главе, что-то его смущало. Внезапно перед ним появился мужчина в синем бархатном кафтане, отороченном серебряной нитью, и берете с пером.

Ясновидец. Вы подумали обо мне, и я здесь.

Автор. Откуда вы знаете, о ком я думал?

Ясновидец. Вы же сами наделили меня даром ясновидения.

Автор. Допустим. Но вы поступаете вопреки моим желаниям.

Ясновидец. А конкретнее?

Автор. Мне хотелось, чтобы Самсон ничего не знал о своем будущем, а вы все выложили ему при первой же встрече.

Ясновидец. Давайте рассуждать здраво. По вашему замыслу, я умен, честен и человеколюбив. Так?

Автор. Да.

Ясновидец. Как же я могу молчать, когда вижу, что моему собеседнику грозит беда?

Автор (растерянно). Вы правы, я об этом не подумал. Просто не успеваю все продумать, слишком стараюсь сделать своих героев ни на кого не похожими.

Ясновидец. Зачем?

Автор. Чтобы избежать обвинений в клевете и судебных исков.

Ясновидец. Тогда пишите о красотах природы. Впрочем, о природе тоже не надо. Лучше вообще ничего не пишите.

Автор. Почему?

Ясновидец. Слова материализуются.

Автор (смеется). Слова материализуются?.. Право, это какое-то языческое суеверие.

Ясновидец. Языческое? Разве это не из Библии? «Вначале было слово». Вот вы нас придумали, создали условия для нашей встречи. Но дальнейшее уже зависит не от вас, а от наших характеров.

Маэстро достал из воздуха папиросу «Беломорканал», прикурил.

Автор (помолчав). Значит, во всем, что скажут и сотворят мои герои, виноватым окажусь я?

Ясновидец. Конечно. Родители несут ответственность за поступки детей. И вы уже чувствуете эту ответственность.

Автор. Послушайте, вы меня совсем запутали.

Ясновидец. Так распутывайтесь. Но, кажется, отступать вам поздно, герои вашей книги уже здесь.

Автор. Далеко не все.

Ясновидец. Надеюсь, они появятся. Конечно, если переборете свой страх перед неизбежным наказанием за то, что напишете.

Автор надолго задумался: Маэстро был прав, и в его правоте автор чувствует какую-то неясную для себя угрозу. Может, действительно уничтожить уже написанное? Но это значит признаться самому себе в трусости. Автору стало не по себе. А Маэстро, как назло, не исчезал, стоял на фоне темного окна, насмешливо смотрел на автора, курил и выпускал дым в форточку. Хотя, если трезво рассуждать, фантомы курить не могут.

Ясновидец (иронично). Какими опасливыми становятся нынешние сочинители, собственных героев начинают бояться. Чего вы так напряглись, ведь первая часть вашей книги – лирическая. Что может быть опасного в любви?

Автор. Пожалуй, вы правы. Продолжу.

Автор придвинул к себе чистый лист бумаги, зажег свечу и обмакнул хорошо очищенное гусиное перо в чернила.

Ясновидец (удивленно). Но почему гусиным пером? Ноутбук, по-моему, удобнее.

Автор. Пером надежнее: что написано пером… Эту пословицу наши классики хорошо знали, вся отечественная литература, хоть чего-нибудь стоящая, создана в основном гусиными перьями.

Ясновидец. Вот таким вы мне нравитесь больше.

Автор. Спасибо.

И каллиграфическим почерком вывел на листе цифру 2 и написал с красной строки: «Полковник Антон Антонович Мостовой…»

2

Полковник Антон Антонович Мостовой, тридцатитрехлетний начальник Губернской службы безопасности (ГСБ) принимал душ в ванной, облицованной бежевым мрамором. Он любил эти утренние часы, когда прохладная вода взбадривала, заряжала энергией на целый день. Сегодня он с утра не мог избавиться от предчувствия предстоящих перемен. Нет-нет, никакой мистики, просто хорошая интуиция. А он жаждал перемен. С полубеспризорного и полуголодного детства, когда он мечтал о силе, которая уравняла бы его с Витьком, и до той поры, когда осознал, что дело не в силе, а во власти, он постоянно жаждал перемен.

Его родители жили на побережье океана. Мать и отец были вечно заняты на работе, и он был предоставлен самому себе. Уличный парнишка Антон рос хилым и слабым, насмешки сверстников и презрительные взгляды одноклассниц сопровождали его детство. И он смертельно завидовал тем мальчишкам, которые пользовались девичьим вниманием. Особенно он завидовал Витьку – признанному атаману дворовой шпаны, властному и бесстрашному. Витьку он завидовал до колик и судорог. Антон мечтал обладать такой же силой и властью, как этот ненавистный Витек. Может быть, поэтому он с малых лет большую часть времени проводил в одиночестве у моря. И, возможно, эта почти духовная связь с прародительницей всего живого – водой – и развила в нем интуицию, подсказывающую ему верные решения в сложных жизненных перипетиях и предупреждающую о грядущих переменах.

Стремление к власти с возрастом становилось все сильнее и сильнее, пока не превратилось во всепоглощающую страсть. Ради этой неодолимой страсти дипломированный искусствовед Антон Мостовой после окончания университета согласился на низкооплачиваемую работу в ГСБ, властная мощь которой держала всех его знакомых в страхе.

ГСБ, постоянно нуждающаяся в искусствоведах, с радостью приняла его в свои ряды. Теперь он водил иностранных туристов по городу и в музеи, не брезгуя чаевыми, которыми иностранцы одаряли внимательного экскурсовода, а вечерами составлял для конторы отчеты о подслушанных разговорах.

Конечно, Антону, жаждущему настоящей власти, этого было мало, и он трудился с рвением, достаточным, чтобы начальство обратило на него внимание. Но начальство не спешило повышать его в должности и в чинах: никто не любит чересчур активных сотрудников, от них только лишняя головная боль.

Наверное, так бы и оставался лейтенант Мостовой на низовой работе, если бы не один политик, Вольдемар Викторович Французов, коллекционирующий предметы искусства. Два жгучих чувства – страсть коллекционера и тщеславие – встретились на одном из аукционов и подружились. Вернее, сначала эта дружба была односторонней: искусствовед дружил с Французовым, а Французов только позволял Антону с собой дружить – выгуливать собаку, раскуривать новую трубку, носить портфель с документами. Антон, как когда-то с Витьком, покорно сносил унижения и ждал своего часа. И он пришел. Чувство благодарности к невзрачному лейтенанту Французов испытал, когда Мостовой принес ему в подарок яйцо Фаберже, изъятое при обыске в квартире одной почтенной старушки, содержавшей публичный дом. Поскольку напарник Мостового интересовался исключительно сейфом старушки, Антону удалось вынести из квартиры яйцо, незаметно спрятав его в плавки.

В благодарность за эту услугу Французов, став губернатором, назначил Антона Антоновича начальником личной охраны, а затем и начальником всей ГСБ.

За годы службы на этом посту Мостовой стал для своих подчиненных непререкаемым авторитетом, человеком стальной воли, для губернатора – другом, для губернских барышень – секс-символом и завидной партией. Но его не особенно волновали женщины и уже не приносили полного удовлетворения деньги, получаемые от предприятий, акционером которых он являлся: единственной целью и смыслом жизни оставалась для него власть.

«Конечно, к своим годам я кое-чего добился, – думал полковник, растирая тело полотенцем докрасна. – Но этого мало. Мало!..»

Мысль о том, что годы уходят безвозвратно, постоянно портила настроение молодого полковника, насылая бессонницу. Но пока карьерный рост не просматривался даже в отдаленной перспективе.

Антон Антонович оделся, вышел в гостиную, и тут его взгляд упал на часы. Стрелки показывали семь тридцать.

– Что у меня сегодня? – спросил полковник, сняв трубку.

– Прием посетителей, господин полковник, – ответила трубка голосом его секретаря и ординарца лейтенанта Бычкова.

– Уже сидит кто-нибудь?

– Оперативник Кривошей из отдела наружного наблюдения.

– Пусть пока сходит позавтракает, приму в десять ноль-ноль, – распорядился полковник.

3

Ровно в десять утра в кабинет полковника осторожно постучали, и на пороге появился Бычков.

– Кривошей в приемной, ваше высокоблагородие, – доложил ординарец.

– Введи! – распорядился полковник.

Бычков ввел человека в сером плаще, беспардонно подтолкнул его к центру кабинета, а сам застыл у двери.

– Разрешите доложить, товарищ полковник? – спросил Кривошей. Он в минуты волнения иногда называл офицеров по старой привычке словом «товарищ», но потом исправлялся. И то верно: ну какой полковник ефрейтору товарищ?! Намудрили что-то с этим «товарищем» бывшие.

– Должно быть, случилось что-то из ряда вон выходящее, раз ты явился без вызова? – Антон Антонович подошел к бару и налил себе рюмку коньяку. – Ну, докладывай.

– Я вчера работал среди народа на автовокзале, – начал Кривошей.

– Меня уверяли, что там не бывает народа, – удивился полковник. – Ну, и что там случилось?

Филер подробно доложил начальнику все, что видел и слышал вчера вечером в зале ожидания.

Полковник был прагматиком, ни в черта, ни в провидения не верил, но всегда с успехом использовал любые человеческие суеверия. О том, что в многонаселенном городе кормятся полчища колдунов, ведьм, гадалок и ведунов, Мостовому, естественно, было известно, особого внимания ГСБ эти мелкие шарлатаны, занимающиеся любовными приворотами и сглазами, не заслуживали. Но ясновидец – это нечто иное.

– Я хочу его повидать.

– Он здесь, господин полковник. Я вчера снял его с автобуса и привез в контору.

– И где же он ночевал?

– В камере для допросов. – Кривошей по сдвинутым бровям полковника понял, что начальству это не понравилась. – Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, мы ему создали условия как родному! Вот господин лейтенант может подтвердить.

– Так точно, – подтвердил Бычков. – Накормили, подушку пуховую дали, одело, как ВИП персоне, утром в сортир проводили, все честь по чести.

– Сходи приведи его, – приказал Мостовой секретарю и повернулся к Кривошею. – Благодарю за службу!

– Рад стараться, ваше превосходительство! – гаркнул Кривошей и четким строевым шагом вышел из кабинета.

Оставшись в одиночестве, начальник ГСБ выпил коньяк и задумался. Ясновидцы могут манипулировать толпой, и важно знать, в какую сторону они эту толпу в час Х поведут. Если в нужном направлении – замечательно. За примерами далеко ходить не надо: вот буквально недавно поп Гапон…

Сейчас полковнику предстояло в процессе беседы понять, насколько ясновидец лоялен к власти. И, в зависимости от его лояльности, либо позволить и дальше практиковать в городе, либо выслать за пределы губернии.

Маэстро спокойно вошел в гостиную.

– Присаживайтесь. – Полковник чуть приподнялся за столом и указал ясновидцу на кресло.

– Я арестован? – спросил маг.

– Конечно, нет, – удивился Мостовой. – Почему все думают, что СБ – это репрессивный аппарат? – И улыбнулся. – Можете не отвечать, вопрос риторический.

Маэстро не ответил и сел.

Некоторое время они оба сидели молча. И чем дольше Антон Антонович всматривался в рельефные черты лица мага, тем явственнее ощущал, что этот человек обладает какой-то неизвестной ему силой. У полковника внутри образовался холодок, по коже пробежали предательские мурашки. Полковник вздрогнул и машинально вытер лоб платком.

– Не беспокойтесь, вы здоровы, – успокоил его маэстро. – Просто весна, неспокойное время года. То тепло, то морозит.

– Вы читаете мысли?

– Нет, мысли прочесть невозможно. И те, кто утверждают, что читают – лжецы. Но я хорошо понимаю язык мимики и жеста. Все, о чем человек думает, отражается на его лице. У вас дернулся уголок губы, и по телу пробежала дрожь.

«Нужно наших агентов тоже обучить физиогномике, это значительно упростит их работу. Жаль, что я не додумался до этого раньше», – подумал Антон Антонович.

– Простите, что побеспокоили вас, но мне доложили, что на вокзале вы предсказали будущее какому-то парню. А любопытство – мой порок, от которого я не в силах избавиться.

– Спрашивайте.

– Неужели действительно можно предсказать будущее?

– На это были способны несколько человек, настоящих ясновидцев. Да вы о них слышали: Кассандра, Жанна д’Арк, Нострадамус, Вольф Мессинг… Ну и, конечно же, библейские пророки.

– А вы?

– О нет, я просто артист эстрады. Мне пару раз из десяти удается рассмотреть кой-какие фрагменты будущего. Вчера на вокзале так и случилось.

«Пусть даже двадцать процентов, все равно он полезен. Получить с его помощью информацию, которую не добудешь прослушкой – большая удача. Стоит наладить контакт».

– Знаете, о чем я подумал? Завтра у губернатора состоится ассамблея. Ну, наподобие тех, которые ввел в России Петр Великий: небольшие развлечения, фуршет, танцы. Будут только свои, ближний круг губернатора с женами, и вполне приличная закуска. Я прошу вас дать на ассамблее представление. И если удастся – предсказать нашей элите будущее.

– Не стоит, – встревожился маг. – Я и так корю себя за то, что на вокзале утратил осторожность. Правда бывает опасной, даже смертельной.

Отказ ясновидца только подстегнул желание полковника, а он умел убеждать людей.

– Согласен, – сказал полковник. – Правда не нужна обывателю, она может потрясти его недоразвитый ум и подтолкнуть к разрушающим действиям. Но руководителям знать правду о будущем необходимо, это может помочь им избежать ошибок в отношениях с простыми людьми.

– Думаете, их это заботит? – усмехнулся ясновидец.

– Так они говорят, – уклонился от прямого ответа Мостовой.

Маэстро смотрел на полковника внимательно:

– А вы сами-то верите в то, что говорите?

– Я только себе и верю.

– Ловко вы устроены…

– Антон Антонович, – подсказал полковник.

– Спасибо. Ловко вы устроены, Антон Антонович, – повторил маг. – Верить самому себе – редкое свойство для политика.

– Я не политик, я солдат, – сказал полковник. – Но я вас очень прошу дать представление на ассамблее.

– Хорошо, я приеду, – сказал Маэстро и встал. – В котором часу начало?

– Гости всегда собираются к восьми.

4

Губернатор Французов Вольдемар Викторович слыл эстетом. Коллекционирование произведений искусства сделало его большим поклонником обычаев и моды золотого девятнадцатого века, и с приходом к власти он стал активно внедрять их в жизнь. С этой целью губернатор отрастил себе бакенбарды, восстановил помещичью собственность, вернул некоторым армейским подразделениям форму гусар и кавалергардов, ввел в силовых структурах обязательное обращения «ваше высокоблагородие» и «ваше превосходительство» и возродил ассамблеи.

Супруги чиновников и предпринимателей с удовольствием подхватили идеи губернатора. В моду вошли платья на кринолине, титулы, кареты, балы и катания зимой на санях, запряжных тройками с бубенцами, а в меню обязательные блины с икрой. Автомобили стали считаться моветоном, и предприниматели гонялись за антикварными каретами и санями по всему свету. Поговаривали даже, что один из промышленников выменял собственную трехсотметровую яхту на золоченую карету королевы Анны Австрийской.

В дни, когда устраивалась губернаторская ассамблея, вход в его загородную резиденцию освещался множеством масляных фонарей, а гостей встречала охрана в зеленых камзолах с позументами. В руках они держали скрученные половики.

К восьми часам к резиденции губернатора начали съезжаться кареты и иномарки с синими проблесковыми маячками на капоте. На машинах явились те горемыки, кому еще не удалось приобрести престижную карету (не новодел, а настоящую, с гербом на дверцах!), и только наличие маячков на машинах давало им право присутствовать на губернаторской вечеринке.

Охранники бросались к очередной карете, распахивали дверцы, отбрасывали ступени и, уложив перед ступенями половик, помогали даме в бальном платье выбраться из кареты. С непривычки дамы в первое время выбирались из кареты задом с большой неловкостью, (зрелище малоэстетичное), но потом обвыклись, вальяжно спускались по ступеням, расточая улыбки окружающим. Тем, кто прибыл на автомобилях, охрана не помогала, мужьям, вынимавшим жен из машин так, чтобы не измять рюшечки и фижмы их бальных платьев, приходилось приспосабливаться самим.

Уже совсем стемнело, когда, гремя гусеницами, к подъезду подкатил танк. Танк, конечно, не является ни каретой, ни автомобилем, но кто же осмелится не пустить на бал хозяина танка? Особенно когда известно, кто он.

– Это все, – сказал один из охранников напарнику. – Командующий округом всегда приезжает последним.

Люк открылся, и из танка выбрался маленький человечек с пышными усами. На его мундире золотом отливали маршальские эполеты, на поясе болталась сабля, а на сапогах блестели шпоры. Звеня шпорами и сдергивая на ходу с головы буденовку, маршал живо вбежал в услужливо распахнутые охранником двери.

Зал, куда вошел маршал, был представительским: мозаичный паркет, облицованные мрамором панели, обтянутые бордовым бархатом стены. Возле камина, в котором ярко потрескивали поленья, стояло два глубоких кожаных кресла. Чуть поодаль – большой концертный рояль. В противоположном углу был накрыт длинный стол «а ля фуршет». На камине и на столе оплывали свечи в тяжелых бронзовых канделябрах. На галерее второго этажа расположились музыканты. Звучала музыка Шопена.

В зале находилось человек тридцать высших чиновников – ближайшее окружение губернатора – и их жены. Жены сгрудились возле супруги начальника таможни и с завистью рассматривали новую сумочку фирмы «Глория», сделанную из перьев квезали, – вымирающего вида священных птиц народа майя. На вопрос о стоимости сумочки жена таможенника царственно пожала плечами: «Не знаю, подарок мужа». Она наслаждалась всеобщим вниманием, пользуясь тем, что еще не появилась Диана.

О, эта Диана – головная боль и предмет зависти женщин и восхищения мужчин высшего света. В прошлом модель, танцовщица и победительница конкурса красоты, Диана была возлюбленной Вольдемара Викторовича и занимала пост советника губернатора. Примиряло матрон губернии с «этой выскочкой» только то, что она никогда не станет первой леди. Ибо после развода с первой женой губернатор сделался ярым сторонником демократии и дал обет больше никогда в брак не вступать.

– Чтобы не появился законный наследник и у народа не возникло желание отказаться от демократии и вернуть монархию, – объяснил он свою позицию во время телевизионного интервью сразу после инаугурации. – Нет, я уж лучше так, без регистрации…

И хотя в глубине души Диану покоробило это заявление, внешне она отреагировала спокойно, ибо и без священных уз брака обладала влиянием на губернатора большим, чем любая жена на законного мужа.

Без жен на бал явились только семеро: сам маршал, директор Пенсионного фонда толстяк Пухов, заведующий департаментом юстиции Астриль, главный прокурор губернии Комов, братья-близнецы по фамилии Ге и известный режиссер Карачумов в своей неизменной бескозырке. Начальники департаментов финансов и экономики в наказание, что допустили кризис, настигший губернию, на бал званы не были.

– Довели губернию до нищеты, вот пусть теперь сидят дома и думают, как исправлять ситуацию, – заявил губернатор, когда составлялись списки приглашенных.

Маршал приветствовал мудрое решение губернатора. Штафирки, всего-навсего начальники департаментов, чины, по его маршальскому разумению, не выше майора, а какими миллионами ворочают! А дать ратному ветерану безвозвратную ссуду пожадились, сволочи! Ведь, можно сказать, слезно просил жене на простую шубку. Она мерзлячка, ей без соболиной шубки никак нельзя!..

Сейчас маршал прямиком направился к столу, где уже обосновались Пухов, держащий в руке бутерброд с двойным слоем антрацитного блеска икры, Комов, налегающий на лососину, и Карачумов. Режиссер, как личность исключительно духовная, пил виски безо льда, не закусывая. Остальные кучковались группками в разных концах зала. Только Астриль в одиночестве прихорашивался у окна да братья Ге о чем-то страстно беседовали в дальнем углу залы. Близнецы заведовали департаментами прессы и культуры, но кто каким – ни они сами, ни их сотрудники разобраться не могли.

– Опять на закуску куриные жульены, – с обидой в голосе сообщил толстяк маршалу. – Как вам это нравится?! Кругом же птичий грипп свирепствует.

– Четыре капли молока на стакан спирта, и грипп как рукой снимет. Проверено мной лично. – Маршал любил рекомендовать этот коктейль как средство от всех болезней.

– Никто нас не любит, даже гриппозные куры, – грустно пожаловался Астриль, жеманные манеры которого не оставляли сомнения в его сексуальной ориентации. – Вчера в интернете написали, что я совращаю мужчин, используя служебное положение. Эти журналисты все время норовят в чужую постель влезть.

– А меня обвиняют в использовании пенсионных средств в личных целях, – пробасил Пухов.

– А разве нет? – отправляя в рот очередной кусок лососины, насмешливо спросил прокурор.

– В суде не доказано! – Возмущению Пухова не было границ.

– Если желаете, докажем, – сказал прокурор. – И привлечем.

Пухов хотел спросить прокурора – что, мало дал, еще нужно? Но вспомнил, что рядом находится маршал, и смолчал: маршал был другом прокурора и любил размахивать саблей.

– Нужно приструнить журналистов, – сказал Астриль, приближаясь к столу. – Слишком много воли они себе взяли. У нас же есть закон о частной жизни государственных чиновников.

– Следует использовать танки, а не законы, – по-военному деловито заметил маршал. – Танк – штука особая. Его только заведи, а там он с вашими журналистами сам разберется.

Братья Ге к беседе о танках и законах не прислушивались, их обоих поглотила борьба с невидимыми зелеными чертями, в очередной раз внезапно напавшими на Ге первого. Черти скакали по его плечам и груди, прятались в волосах, и Ге второй в меру сил помогал брату.

– Кыш, гниль зеленая! Кыш!.. – зло шептал Ге первый, раздавая щелчки направо и налево. – Изыди, кому говорю?! Всем головы поотрываю!

Но щелчки, видимо, на чертей не действовали, и он воззвал к брату:

– Ты их видишь?

– Вижу, вижу!

– Так бей их!

– А я что делаю?! – воскликнул Ге второй, с размаху нанося удар по плечу близнеца.

Мощный удар пробил брешь в рядах чертей, часть из них исчезла, а Ге первый обрел второе дыхание. Братья с удвоенной энергией принялись отлавливать неугомонную нечисть. Черти дразнили обоих, корчили рожи, заползали за воротник и за пазуху, дергали за волосы, щекотали, щипались. Короче – изощренно издевались над обоими, хотя должны были мучить только одного – Ге первого. Впрочем, эту свору, невидимую для посторонних глаз, можно понять, ну как им отличить правого от виновного, если даже самим братьям сделать это никак не удавалось.

Губернаторские гости с войной близнецов и чертей были давно знакомы, окружили братьев и следили за их акробатикой с удовольствием, как-никак, а развлечение. Даже музыканты сменили тихую музыку на бравурный военный марш.

– Мочи их! – кричал, входя в раж, маршал. – С флангов заходи, с флангов!

– Отче наш читай и крестом, – старался перекричать маршала режиссер. – Крестом осеняй!..

Всем стало весело. Толстяк Пухов, забыв об опасности гриппа, съел несколько куриных жульенов, а маршал отложил в сторону саблю, чтоб не мешала жестикулировать, чем поверг всех гостей в изумление – известно, что он даже спит с ней.

Тут же организовался тотализатор. Ставили в основном на чертей, ставки шли восемь к одному. В зале стоял гул.

Нет, что ни говори, а вечеринка началась хорошо, по-дружески и беззаботно. Так беззаботно, что гости даже не заметили, как в зале появились Французов и Диана. Едва взглянув на своих гостей, Вольдемар Викторович заскучал:

– Нет, чтобы в лото играли…

Гости наконец заметили губернатора, галантно склонились к ручке Дианы и замерли в ожидании.

– К столу, господа! И, пожалуйста, никаких разговоров о делах. Наполним бокалы! – провозгласила Диана.

– Наполним бокалы! – радостно вскричал Ге первый.

– Вы спасли моего брата, мадам, – склонился к руке Дианы Ге второй. – Черти боятся вина больше, чем ладана. Достаточно дать им пару бокалов, и они угомонятся.

Замершее веселье разгорелось вновь. Шумно направились к столу, шумно выпили. Воздух наполнился винными парами и свечным чадом. Решили потанцевать. Музыканты на галерее заиграли полонез Огинского. Гости разбились на пары. У тех, кто явился без жены, пары, естественно, не было. Но и они не скучали, душой отдаваясь музыке. Полонез в паре с алкоголем навевал чувственное томление.

Астриль не стал бороться с нахлынувшим желанием и попытался увлечь на танец прокурора, но цели своей не достиг: прокурор был занят, активно помогая братьям изгонять вином чертей, ибо двух бокалов для окончательной победы над выкормышами дьявола оказалось недостаточно. Астриль демонстративно удалился в угол, грыз носовой платок и бросал в сторону прокурора обиженные взгляды. И только толстяк Пухов чувственности не поддавался. Зная, что губернатора потешают его выходки, он, пыхтя, отдуваясь и обливаясь потом, выплясывал под полонез матросское «Яблочко». Затем поскользнулся и, пытаясь удержать равновесие, заскользил по зеркальному паркету, как по льду, – качаясь, размахивая руками, балансируя всем телом и взвизгивая. Французов рассмеялся.

Танец кончился. Диана, обрадованная тем, что губернатор повеселел, воскликнула:

– А теперь сюрприз от Антона Антоновича, господа!

Ге первый поперхнулся вином. И, слава богу, что не захлебнулся. Он, как и остальные приглашенные, хорошо знал, какие бывают сюрпризы у начальника Службы безопасности. Музыканты мгновенно присели и затаились за балюстрадой балкона.

– Нет-нет! – Губернатор еще больше развеселился, видя страх подчиненных. – На сей раз никаких разоблачений, сюрприз настоящий. Полковник отыскал для нас ясновидца.

Вздох облечения ветерком пронесся по гостиной.

– Замечательно, – кокетливо сказал Астриль. – Правительства многих цивилизованных стран пользуются услугами ясновидцев.

– Цивилизованные страны, цивилизованные страны! – громко воскликнул режиссер и, сдернув с головы бескозырку с надписью «Варяг», в ярости шмякнул ею об пол. – До коих пор будем на них равняться, до коих пор будем унижать наш талантливый народ?!..

– Странный вопрос, – с неприязнью сказал маршал. – Вы это о дедовщине?

В гостиную Мостовой ввел Маэстро. За ними ассистент Рыжаков с прической апельсинового цвета вкатил тележку, покрытую серым сукном. На ней стоял черный ящик. Ассистент бросил взгляд в сторону стола, разглядел яства, сглотнул набежавшую слюну и выкатил тележку на середину комнаты. Последним в комнату вошел охранник и застыл возле дверей, держа руку на открытой кобуре: кто знает, может, в ящике фокусника скрывается террорист.

– Прошу простить за опоздание, но у нас только что кончился плановый концерт, – сказал с поклоном Маэстро, и представление началось. Ассистент, кривляясь, помогал магу.

Фокусы у них были так себе: букет цветов из рукава, кролик из шляпы, исчезающая в стакане вода, разрезанная и склеившаяся сама по себе веревка и тому подобное, годящееся разве что для третьесортного кабаре. Гости начали скучать, Диана с трудом скрыла зевок. Один только маршал был в восторге и после каждого фокуса шумно аплодировал, да Карачумов истово крестился, защищаясь от происходящего у него на глазах – не иначе как дьявольского! – волшебства.

Мостовой с иронией наблюдал за гостями.

– Не надо больше фокусов, Маэстро, – внезапно попросил он мага. – Займитесь предсказаниями, расскажите о нашем будущем.

– Просим, просим, – улыбнулся Французов.

– Начинайте, шеф! – поторопил мага, подмигивая зрителям, крашеный ассистент. – Нам обещан тройной гонорар.

– Про-сим, про-сим! – скандировали гости.

– Значит, хотите знать свое будущее? – Маэстро внимательным взглядом обвел присутствующих.

– В пределах разумного! – одновременно воскликнули близнецы.

– И без оценки личных качеств, – опасливо добавил Астриль.

– Слишком много условий и ограничений. – Маг нашел предлог для отказа и повернулся к полковнику. – Поставленная передо мной задача в таких условиях невыполнима.

– Поведайте будущее мне, – раздался голос губернатора. – Без условий и ограничений.

Ясновидец молчал, глядя на губернатора.

– Ну, пожалуйста, – попросил Вольдемар Викторович. В его глазах читалось искреннее желание человека, замороченного ложью и лестью, услышать правду.

– Хорошо. Пожалуйста, протяните левую руку ладонью вверх, – Маэстро взглянул на потолок. – Чересчур много света, господа. Огонь свеч, отраженный хрусталем люстр, слепит глаза.

– Свечи сейчас погасим, – сказал Мостовой.

– Не все, – попросил Астриль. – В темноте мы же не сможем отыскать себе пару.

– Глупости! – раздались женские голоса. – Совсем наоборот, темнота способствует!

– Мы в землянках тоже, при лучине… это самое, – поддержал женщин маршал. – И ничего, как сейчас помню, справлялись! – И тут же осекся. – Пожалуйста, жене это не пересказывайте.

– Я вас слушаю, Маэстро. – Губернатор протянул руку вперед, ладонью вверх.

Маэстро взглянул на руку, затем в глаза Французова. Французов вяло улыбнулся, и взор его затуманился.

И сквозь туман проступила пыльная дорога, по которой под палящим солнцем ползли повозки с впряженными в них рабами. Рядом брели надсмотрщики, разомлевшие от жары, и лениво щелкали бичами. И среди надсмотрщиков Французов вдруг увидел себя. Перед ним возник какой-то сидящий на повозке изможденный человек. Французов привычно ткнул его в спину рукоятью бича: «Пошевеливайся!..»

Человек поднял голову, взглянул на своего мучителя и внятно произнес: «Ты за это еще поплатишься!..»

Маэстро отпустил руку губернатора, щелкнул пальцами, и тот открыл глаза.

– Очень странно… – Маэстро был огорошен тем, что увидел, и не сумел скрыть этого. – Этого не может быть. Те же линии, те же пересечения…

Губернатор вопрошающе взглянул на мага.

– Я недавно встречал человека, звезды которого… Простите, я поражен. Если сказать проще, пути ваших судеб совпадают.

– И что это значит? – улыбнулся Французов.

– Ваша судьба начнет повторять судьбу другого человека. Если ему будет плохо, начнете страдать вы, если его покинет покой, вас истерзает бессонница.

– Прямо как у близнецов! – воскликнул один из братьев Ге.

– Помолчите! – Полковник внезапно почувствовал какое-то внутреннее напряжение. Так бывало, когда просыпалась его интуиция.

В гостиной повисла тишина.

– Подождите меня внизу, – предложил полковник ясновидцу. – Я сейчас выйду. – И дождавшись, когда ясновидец с ассистентом покинули гостиную, повернулся к притихшим гостям. – Все, о чем сейчас сказал ясновидец, рекомендую забыть навсегда. Ясно?

– А я ничего и не понял, – признался маршал.

– Тем лучше. – Антон Антонович стремительно вышел из зала.

– Все это чепуха, – сказал Вольдемар Викторович и почувствовал, что заноза тревоги воткнулась в сердце. И задохнулся. Как в детстве, когда, страшась темноты, он зарывался с головой под одеяло и поджимал под себя ноги, чтобы сделаться меньше и незаметней. Но там, под одеялом, вдруг начинало казаться, что он уже никогда не сможет выбраться наружу, и тогда он с воплем вскакивал и мчался в спальню к родителям. Отец подсмеивался над его страхами, а мать жалела, ласкала.

Губернатор вспомнил мать, ощутил ее теплую руку на голове, и заноза, сидящая в сердце, выскочила, воздух поступил в легкие.

– Полная чепуха, – уже гораздо уверенней повторил он.

– Богопротивный человек, – кратко охарактеризовал происшедшее режиссер. – Одно слово – артист! Кто-кто, а я знаю, чем дышат эти сукины дети.

– Но ассистент у него хорошенький, – с нежностью заявил Астриль. – Рыженький, как апельсин. Так и хочется съесть…

– Мостовой рекомендовал все забыть, и он прав, нечего чепуху обсуждать, – сказала Диана и пробежала пальцами по клавишам рояля. Зазвучала мажорная музыка. На галерею вновь вернулись музыканты. Близнецы переглянулись и направились к столу. За ними потянулись и остальные. И вновь наполнились пенистым вином бокалы.

Маэстро ждал Мостового на ступенях дворца. У входа стоял микроавтобус с работающим мотором. Ассистент курил чуть в стороне, прикрывая огонь сигареты от ветра ладонью. У его ног стояли чемодан с приспособлениями для фокусов и складная тележка.

Полковник появился за спиной ясновидца бесшумно, как кот на охоте.

– Кто тот человек, от судьбы которого зависит судьба губернатора? – без предисловий спросил он.

– Не знаю, – ответил Маэстро, не поворачиваясь. – Я видел его один единственный раз. Позавчера, на вокзале.

– Вы же мне говорили, что он кассир в банке и что его зовут Самсон, – вмешался в разговор ассистент.

Полковник улыбнулся: ассистент, оказывается, свой парень – закладывает шефа без зазрения совести. Не забыть бы о нем после. И внезапно в его голове мелькнула и тут же исчезла какая-то важная мысль.

От волнения Мостовой даже вспотел. «О чем же я подумал? О чем?.. Ага, что-то о том, что докладывал Кривошей, какому-то кассиру ясновидец предсказал конец в доме умалишенных. А значит… Черт возьми! Вот он, долгожданный случай, вот он – здесь и сейчас!..»

Больше вопросов начальник ГСБ задавать не стал и мага за сокрытие информации не укорил.

– Садитесь, – пригласил он Маэстро и ассистента, распахнув дверцу машины. – Вас отвезут домой. Причитающийся гонорар уже перевели на ваш счет.

Ассистент загрузил в машину багаж мага, и машина тронулась с места.

Как только машина скрылась, полковник присел на ступени. «Нет, не будем торопиться, – размышлял Мостовой. – Необходимо во всем разобраться, получить доказательства пророчества. Если окажется, что маг прав, откроются неоценимые возможности. Однако мне одному, без помощи соратника не обойтись. Тут нужна женщина, и женщина отчаянная…»

Мостовой достал из кармана мобильный телефон и набрал трехзначный номер.

– Немедленно найти Самсона, которому гадал Маэстро на вокзале, и наладить постоянное наблюдение. Приступайте!

5

В совершенно безлюдный бассейн вошла Диана, сбросила с себя халат и обнаженной нырнула в воду. Она стерегла эти утренние часы, когда губернатор запирался в кабинете. Можно было нежиться в теплой воде в одиночестве и размышлять о своем положении. Оно все еще оставалось не проясненным. Зная об отношении к себе жен сановников, она уже давно оставила мысль повторить историю Екатерины Первой. Семь лет она находится в роли фаворитки и секретаря. Еще четыре года – и тридцать, а там – четвертый десяток!..

Диана была младше Французова ровно вдвое и понимала, что, когда Вольдемару придется оставить губернаторство, она останется в лучшем случае служанкой при стареющем отставном политике. И хотя сейчас он заботливый и любящий, кто знает, как сложится. Он какой-никакой, а мужчина, вдруг найдет себе кого-нибудь помоложе. Что-то нужно было сделать, что-то предпринять, чтобы повернуть его лицом к браку. Но ничего путного в голову Диане пока не приходило.

Диана несколько раз пересекла бассейн и легла на спину, чтобы передохнуть. Сквозь стеклянную крышу бассейн заливали лучи весеннего солнца.

Гулкие шаги нарушили ее покой. Диана увидела шедшего вдоль борта Мостового. В руках он держал ее халат.

– А, полковник!.. – весело воскликнула Диана. – Я здесь одна, голая, вокруг ни души, а Волик (иногда она позволяла себе такую вольность) ревнив, как черт. У него даже бакенбарды, когда ревнует, наливаются кровью. Вы подвергаете себя опасности, полковник.

– Сейчас речь идет об опасности, которой подвергаемся мы все, – сказал Антон Антонович и присел на корточки на краю бассейна. – Вы помните вчерашнее предсказание ясновидца?

– Помню. Но при чем тут мы?

– Я выяснил, что человеку, с судьбой которого связана судьба Вольдемара Викторовича, маг напророчил конец в сумасшедшем доме.

– И это значит, что наш Французов… – Диана сообразила, какая ей в дополнение ко всем мыслям грозит беда, если Вольдемар окажется душевнобольным. Как тогда одинокой женщине бальзаковского возраста жить без средств и профессии в этом дышащем неприязнью к ней окружающих, мире? – Какой ужас!..

– Вот именно, – сказал полковник. – Мы оба потеряем все.

– Неужели ничего нельзя изменить?

– Можно и даже необходимо. Но одному мне не справиться. Вы нужны мне.

– А что я могу сделать? – удивилась женщина.

– Для начала рассказывать мне, как будет вести себя Вольдемар в ближайшие три – четыре ночи.

– Все? – переспросила женщина.

– Все. Интимные подробности тоже. – Полковник уже не объяснял, приказывал.

– Нет, это невозможно!..

– Разве? – с нескрываемой иронией спросил полковник. – Вы же не хотите, чтобы Вольдемар Викторович кое о чем узнал.

«Знает! Все знает!» – пронеслось в голове Дианы. Перед ее глазами возникли похотливые лица мужчин, сгрудившихся у подиума, торс жирного устроителя конкурса красоты, предложившего тиару победительницы взамен групповых любовных утех, и поняла, что ее будущее в руках всезнающего полковника. Что ж, чтобы спасти свое будущее, ей придется многим поступиться.

– Хорошо, я буду вам обо всем докладывать. Мораль и нравственность в таких случаях не столь великие жертвы, не так ли?

– Я восхищен вашим умом, мадам. – Мостовой изящно нагнулся к барьеру бассейна, за который держалась женщина, и поцеловал ей руку. – И безмерно рад, что мы отныне заодно.

– Заодно, – согласным эхом отозвалась Диана.

После ухода Мостового Диана спустилась в сад и долго в задумчивости бродила по аллеям…

6

Не имея семьи и друзей, Самсон всей душой вдруг потянулся к новым вокзальным знакомым. Он никогда раньше не чувствовал себя с людьми так свободно. Особенно с Марией. Единственная его девушка, с которой дружил еще до призыва на срочную службу, буквально через месяц после его отъезда начала встречаться с другим парнем. Удар был так силен, что он даже попал в госпиталь с нервным истощением. С тех пор он избегал женщин. Что же касается мужчин, то они смотрели на Самсона свысока, и, бывая в компаниях, он всегда остро чувствовал их презрение. А вот эти, которые на вокзале, они другие. «Маэстро и Мария были добры ко мне. Сегодня пятница, непременно пойду к ним», – думал Самсон, с нетерпением ожидая звонка, возвещающего конец рабочей недели. Но, как назло, эта пятница тянулась томительно долго, стрелки часов, казалось, остановились. Не выдержав ожидания, Самсон отпросился у старшего кассира, сославшись на сильную головную боль, и ушел за час до конца работы.

Ноги сразу повели его на вокзал. Он торопился и не обратил внимания, что сзади следует человек в сером плаще.

Кривошей проследил за ним до привокзальной площади и, когда Самсон скрылся в здании, зашел в телефонную будку. Мог бы, конечно, позвонить по мобильнику, но, будучи сотрудником спецслужбы, знал, что враги не дремлют и со спутника отслеживают мобильники всех истинных патриотов.

– Он на вокзале, – кратко сообщил он своему абоненту.

– Чтобы не привлекать к нему внимания, задержите еще несколько человек, – распорядился Антон Антонович, выслушав донесение. – Находитесь на месте, сейчас подтянется подкрепление.

Кривошей повесил трубку, стукнул кулаком по автомату, достал из щели кучу монет, выпавших после удара, и отправился в зал ожидания.

В зале Кривошей застал уже знакомую ему картину: стрелял в тире Бюргер, восхищенно взирала на стрелка Милочка, и о чем-то горячо беседовали Живчиков и Колунов. Мария, Маэстро, ассистент Рыжаков и Самсон, поставив на попа чемодан с приспособлениями для фокусов, готовились расписать пульку.

– Все, чего нам не хватает, – размахивал руками Живчиков, – так это культуры! Культуры быта, культуры взаимоотношений, нравственной и правовой культуры, наконец!

– Продуктов питания тоже не хватает, – заметил Кривошей, подходя к Живчикову и Колунову.

– Потерпите, все народу дадим, – заявил Колунов. – Мы нашли прекрасное биологически чистое удобрение, которое повысит урожайность в три раза. Прелые листья! Их по осени столько, что даже экспортировать можно. Я уже заложил несколько тонн в силосную яму и запатентовал свое ноу-хау.

– Проверьте в интернете, может, кто-то уже запатентовал эту идею, – посоветовал Живчиков.

– У нас в деревне еще нет интернета, – с обидой в голосе сказал Колунов.

– В наш век?! – поразился Кривошей. – Вот власть, совсем о людях не думают! – Во время спецопераций он всегда старался внедриться в среду противников.

Живчиков встал и молча направился в туалет. А Колунов достал из мешка бутерброд с толстым куском колбасы, завернутый в газету, и, отвернувшись от Кривошея, принялся сосредоточенно жевать. Глаза его заволокло дымкой наслаждения.

Кривошею ничего другого не оставалось, как направится к другой компании.

– Сегодня меня утомил один клиент, – говорил Самсон, пока Рыжаков сдавал карты. – То я выдал ему старые купюры, то слишком малого номинала. Час от окошка не отходил.

– Клиенты – народ привередливый, – согласилась Мария. – Им и поза не та, и экстаза мало. За гроши они еще и класс требуют.

– Мизер, – заявил Самсон, подняв свои карты.

– Уверены? – удивился Маэстро.

– Пусть садится, – сказал ассистент. – Вам-то какое дело?

Самсон только улыбнулся. Он просто радовался покою, возникшему в нем от присутствия Марии и Маэстро.

Снаружи послышались сирены полицейских машин, визг тормозов, и в зал с топотом и криками ворвалась группа бойцов в камуфляжах, черных масках и с автоматами наперевес. Впереди группы бежал офицер в металлической кирасе и каске с цветным гребнем и воинственно размахивал жестяным рупором.

Люди, находящиеся на вокзале, остолбенели. Один из бойцов подскочил к Бюргеру, вырвал из его рук ружье и ударил прикладом в спину. Бюргер упал, и зал огласился болезненным криком Милочки:

– Убили!..

– Всем лечь! – прокричал в рупор офицер. – С вами говорит сотник Яровой! Всем лечь мордой в пол!..

– Лежать! Руки на голову! – орали бойцы.

– Делайте, что они говорят, – громко сказал Маэстро.

Все присутствующие повалились на пол. Офицер подошел к Кривошею.

– Кого?

– Всех, – ответил Кривошей. – Поместить в изолятор. Вон тому, плюгавому, создать жесткий режим содержания. Зовут Самсон.

А бойцы уже надевали на лежащих людей наручники и вытаскивали их из вокзала на площадь, окруженную по всему периметру воющими полицейскими «газиками». Арестованных затолкали в громоздкую карету с наглухо заколоченными окнами и расписанными снаружи рекламой цветочного магазина бортами. Для более полной маскировки рядом с кучером сидела цветочница, раздающая направо и налево чмокающие звуки воздушных поцелуев. Из рупора, установленного на крыше, неслась веселая музыка.

Через несколько минут площадь опустела.

Карета катила по изрытым, в трещинах и выбоинах, оставшихся после ремонта теплотрассы, мостовым. Внутри было темно, арестованных трясло и кидало из стороны в сторону. Сзади и спереди шуршали по булыжникам колеса полицейских машин, и кричала в мегафон цветочница. «Цветы – лучший подарок любимым! Доставка на дом прямо из голландских оранжерей!» – доносилось во тьму кареты.

После долгой езды карета остановилась. Послышался крик кучера «Открывай!» и скрежещущий скрип железных ворот.

Карета вкатилась во двор тюрьмы. Дверцы распахнулись. В глаза арестованным ударил яркий свет прожекторов, направленных на них с вышки.

– Выходи по одному! Первый – пошел! Второй – пошел!

Надзиратели выгрузили людей и, ни слова не говоря, отвели в камеру. Камера представляла собой маленькое и абсолютно пустое помещение с одной тусклой лампочкой под потолком. Воняло мышами. На ядовито-зеленых стенах белели процарапанные нецензурные надписи, даты и имена. От длинного тюремного коридора камеру отделяла широкая решетка.

– Отбой! – прохрипел надзиратель, запирая за ними решетку. – Услышу хоть один звук – отправлю в карцер!

Напуганные и измученные дорогой люди молча расселись по углам.

– Но за что? – прошептал Бюргер.

– Я, кажется, предупреждал! – загремел в камере голос надзирателя. Звук шел из черной тарелки репродуктора, висящей на стене. И тут же звякнул засов, решетка отъехала в сторону, и появился сам обладатель этого голоса.

– Кто разговаривал? – спросил надзиратель, поигрывая дубинкой. В камере возникла напряженная тишина, нарушаемая всхлипываниями Милочки. – Не доводите до греха, у охраны тоже есть нервы, и они не железные. Опять спрашиваю: кто разговаривал?

– Клянусь, я больше не буду, – выдавил из себя Бюргер.

– Не будешь, – согласился надзиратель. – Никто не будет. – И обрушил несколько ударов дубинкой на стоящего поблизости Самсона. Самсон застонал и упал ничком на пол. – Это в качестве наглядного примера!

Страж вышел из камеры.

– Мерзавец! – крикнула ему вслед Мария. Из репродуктора раздался громкий презрительный хохот.

Мария присела рядом с Самсоном, положила его голову себе на колени.

Свет в камере погас. Самсон, скрючившись, лежал на коленях Марии и страдал не столько от боли, сколько от осознания собственной беспомощности. Мария легко покачивала его плечо. «Так делал отец», – вспомнил Самсон и незаметно погрузился в сон…

Внезапно ночную тьму разорвал громкий крик.

– Подъем!.. – орал репродуктор.

Самсон открыл глаза. Голова его по-прежнему покоилась на коленях Марии.

– Вы стонали, Самсон, – сказала Мария. – Ворочались и стонали.

– Плохие сны, – хрипло сказал Самсон и осмотрелся. Сокамерники, кто как умел, разминали затекшие из-за неудобного ночлега тела. За зарешеченным окошком брезжил мутный рассвет.

Утро арестованные провели тихо, задумчиво.

– Странно, что до сих пор не пришел дознаватель, – сказала Мария, когда куранты в репродукторе пробили полдень. – Меня много раз арестовывали за проституцию, и всегда дознание начиналось с утра.

– И завтрак не принесли, – заметил Колунов.

Эти невинные реплики взбудоражили всех. Как-то забылось тюремное требование тишины, вчерашнее избиение Самсона, и стало вскипать возмущение.

– Нет, не понимаю, – поднял голову Бюргер. – Я же только стрелял. Тир для того и поставлен, чтобы пассажиры могли культурно проводить время.

– Полное нарушение прав человека, – заявил Живчиков.

– Плевать на права! – воскликнул ассистент. – Но у нас сегодня три концерта! Придумайте что-нибудь, Маэстро, мы же теряем бабки!

– Не волнуйтесь, все образуется, – попытался успокоить сокамерников маг.

– Перед лицом несчастья мы должны объединиться, сплотить усилия и отстоять свои права, – прошептал Живчиков. – Это же произвол.

– Точно! Долой произвол! – громко воскликнул Бюргер.

Восклицание Бюргера обидело Живчикова, в конце концов, это он придумал слоган, он первым произнес его. И Живчиков, несмотря на холодок, возникший внизу живота, отчаянно закричал:

– Громче, граждане. Громче! И все вместе: долой произвол! Пусть от нашего гласа падут темницы! Бороться до конца!

– Только без голодовок, – потребовал Колунов.

Но на его требование никто не обратил внимания.

– В чем дело? – спросил возникший перед решеткой надзиратель. Не тот, что вчера избил Самсона, другой. И в руках держал не дубинку, розги. – Почему буяните?

– Мы не виновны, – заявил Живчиков, выступая вперед и гордясь собственной смелостью. – Существует презумпция невиновности.

– И невинности, – добавила Мария. – Хотя я слышала, что сейчас и то и другое восстанавливают за деньги.

– А еще и не кормят, – пожаловался фермер.

– Потерпите. В кризис кормить предателей запрещено, – заявил охранник. – На этот счет имеются четкие инструкции.

– Мы не предатели! – заявил Рыжаков.

– А кто?! У нас благоразумных граждан в тюрьму не сажают. И прошу больше не нарушать тишину изолятора. Вам все ясно, Самсон?

– А при чем тут я? – растерялся Самсон.

– Молчать! – рявкнул надзиратель, помахивая розгами. – Еще раз тебя услышу – пропишу полсотни ударов!

– Правильно, так и надо! – воскликнул ассистент. – Их племя настоящие предатели!

– Бить я умею, не сомневайтесь. И лицензию на право физических наказаний имею, – никак не мог успокоиться надзиратель.

Пока он наводил порядок, Бюргер отвернулся, достал бумажник, вложил в паспорт несколько банкнот и сквозь решетку протянул паспорт надзирателю.

– Это мой паспорт. Посмотрите, там внутри документ, удостоверяющий мое личное благоразумие.

Надзиратель открыл паспорт, взял деньги, проверил их подлинность на свет и на ощупь, и спрятал купюры в карман.

– Документ не фальшивый. Вполне возможно, что вас задержали ошибочно. – Он открыл двери камеры и стал на пороге. – Пройдемте со мной, разберемся.

Бюргер направился к выходу, но его поймала за рукав Милочка.

– А я?!.. – вскричала она. – Вы бросаете в беде девушку, которая целую неделю любила вас?!

– Любить умеет, правда, – отбиваясь от Милочки, объяснил надзирателю Бюргер. – Очень темпераментная дама.

– Да? – заинтересовался надзиратель.

– Вы можете сами убедиться в этом! – недвусмысленно пообещала Милочка.

– Проверим. – Надзиратель выпустил Милочку, игриво шлепнув ее по заду дубинкой, и запер камеру на засов.

– Когда выйдешь, сразу иди в бордель к мадам Розе, что на углу Конюшенной, – посоветовала Мария. – Тебя туда без протекции примут.

– Дура! – крикнула Милочка, торопясь за надзирателем. – Ради свободы можно пожертвовать всем, даже телом!

– Я так и не понял, получим мы пайку или нет? – спросил Колунов, когда они скрылись из виду. Но его вопрос остался без ответа.

Молчание нарушил Маэстро.

– Самсон, – сказал он. – Никогда не соглашайтесь изменить свою жизнь.

– Вы опять о своем видении? – воскликнула Мария. – Сколько можно пугать человека?!..

– Простите, – проговорил Маэстро. – Я не собираюсь его пугать, я хочу его предупредить. Неужели вы не видите, что над ним нависла беда?

– Да, я это тоже чувствую, – Самсону было страшно. – Со мной надзиратели не так, как со всеми! А почему? В чем я провинился?! В чем?! Маэстро, вы ясновидец, должны знать! – И он разрыдался, по-бабьи горько и бесстыдно. – В чем я провинился?..

– Это уже истерика! – с нескрываемым удовлетворением воскликнул Рыжаков. – Сейчас успокою! – Он вскочил и влепил Самсону крепкую пощечину. На щеке Самсона вспухло красное пятно. – Слизняк!..

Самсон затих. В камере вновь воцарилось молчание.

7

Прошли день, ночь и еще день. Губернатор сидел в большом зале у камина и листал газеты. В газете «Новь» петитом была напечатана заметка об аресте людей на вокзале. Журналист требовал навести порядок в правоохранительных органах и защитить невиновных. Заметка заканчивалась словами: «Губернатора почему-то не тревожит нарушение прав человека в Александровске».

Французов знал эту газетенку, постоянно порочащую власть, и заметка его не удивила. Но возникла опасность, что с целью увеличения тиража эту тему поднимут и другие газеты, даже здравомыслящие.

Вольдемар Викторович вспомнил времена, когда журналист за подобную заметку мог оказаться на Колыме, вспомнил отца, постоянно повторяющего: «Везде притворяйся глухонемым», и вздохнул. Да были времена, он их еще застал, – времена запретов, дешевой водки и праздников под гармонь. Но было и хорошее. Потому и восклицали интеллектуалы на телевизионных шоу: «Ах, политехнический!..» Перебор, конечно. Но в те времена телеведущая дива постыдилась бы сказать с экрана, что галерея Уффици находится в Уфе, а Прадо – это только марка фирмы, выпускающая женские сумочки. А нынешняя без смущения несет эту глупость, сам слышал. По этому случаю даже вызвал на ковер обоих братьев Ге. Их встреча зафиксирована стенограммой.

Стенограмма беседы

Губернатор. Как вы могли выпустить на экраны подобную дуру? Наш канал смотрит вся страна. Что скажут люди?!

Ге-2. Скажут, что в Александровске красивые женщины.

Губернатор. При чем тут ее красота? Я говорю о знаниях и об уме ведущей передачи.

Ге-2. Но она же блондинка, ваше превосходительство. И грудь шестого размера.

Губернатор. Бред какой-то!..

Ге-1. Я ему так и сказал, э, брат…

Ге-2 (перебивая). Нет, это я сказал, э, брат…

Губернатор. Так что вы оба сказали?

Близнецы (вместе). Э, сказали мы с братом: она же женщина.

Губернатор (нервно). Ну и?

Ге-2. Женщины, ваше превосходительство, бывают двух категорий.

Ге-1 (добавляет). Прелесть какая красавица…

Ге-2 (добавляет). И ужас какая умная.

Ге-1. Других нет.

Близнецы (вместе). Э, сказали мы с братом, ум нужнее…

Губернатор. Так и надо было поступить.

Близнецы (вместе). Но прелесть смотрится лучше!

Губернатор (вне себя). Кто из вас курирует СМИ?

Близнецы (указывая друг на друга, вместе). Он!

Губернатор. Значит, мое решение о служебном несоответствии получите оба! А теперь – вон, ко всем чертям!

Близнецы (вместе, слезно). Пожалуйста, тише, ваше превосходительство. Наши черти сейчас отдыхают. Если разбудим…

Губернатор (кричит). Вон!..

Вольдемар Викторович загрустил. Конечно, можно было бы уволить этих двух обалдуев, но где взять толковых руководителей на СМИ и культуру. Особенно для СМИ. Их можно только пожалеть, живут в постоянном страхе кому-нибудь не угодить.

Французов взглянул на газету, которую продолжал держать в руках, и еще раз вспомнил предшественников, боровшихся с любой критикой в свой адрес. «Глупцы, – подумал он. – Если бы позволяли прессе выпускать пар, то сидели бы в своих кабинетах по сей день. Людям нужно давать выговориться. Меня критикуют?! Что ж, флаг им в руки, собаки лают, а караван идет».

Это была последняя мысль губернатора. Из камина тянуло теплом, и к нему незаметно подкралась дрема.

Хлопнула дверь, послышался дробный стук женских каблучков.

– Что за манера входить без стука?! – вскочил Вольдемар Викторович. – Прости, – криво усмехнулся он, узнав Диану. – Это нервы. – И улыбнулся. – Я задремал, и мне приснилась бабушка. И пирожки с картошкой. Я любил пирожки с картошкой. Макал их в сахар, когда он был.

– Пирожки с картошкой в сахаре? – рассмеялась Диана.

– Это вкусней, чем нынешние пирожные. Чудесное было время.

– Пирожки с картошкой… – повторила Диана. – Ты называешь это чудесным временем?

– Много лучше сегодняшнего. Вот признаки настоящего. – Французов потряс газетой и швырнул ее в камин. Бумага вспыхнула, из камина потянуло гарью. – Тут пишут, что группу невинных людей держат в тюрьме без суда и следствия. Может, лгут, не знаю.

– Не лгут, – сказала Диана. – Но ты не беспокойся, Мостовой это сделал для твоей пользы.

– Какого черта?!.. – вскричал Французов. – Ты соображаешь, что говоришь?! – Губернатор хотел высказаться гораздо жестче, но запах Дианиных духов, таящий парижскую чувственность, заставил сдержаться.

– Полковник здесь, – спокойно проговорила Диана. – Поговори с ним, он все объяснит.

– Да, пусть объяснит!

– Сейчас, – сказал Антон Антонович. Он стоял у дверей и наблюдал за поведением губернатора.

– Нужно спрашивать разрешения, когда входишь ко мне! – резко сказал Французов, и бакенбарды его покраснели. Французов всем говорил «ты», подчеркивая тем самым разницу в социальном статусе.

– Я спешил к вам, чтобы объясниться.

– Ты совершил преступление, арестовав невинных людей!

– Может, вспомните, что я вам друг? – улыбнулся Мостовой.

– В политике друзей не бывает.

– Если вы так думаете, я ухожу. – Полковник достал из нагрудного кармана френча сложенный вчетверо лист. – Вот мое прошение об отставке.

– Выслушайте его, ваше превосходительство, – твердо и настойчиво потребовала Диана. В сложных ситуациях она переходила на официальный тон. – Это очень серьезно.

Губернатор с удивлением взглянул на Диану – никогда раньше она не позволяла себе так бесцеремонно давать ему советы при других людях. «Становлюсь подкаблучником», – мелькнула подленькая мыслишка. Мелькнула и тут же исчезла, запах духов действовал.

– Прости, – сказал Французов полковнику. – Это все пресса. Нервы ни к черту.

– Это не пресса, – сказал Антон Антонович. – Ваши немотивированные страхи, неуверенность и нервозность – все соответствует тому состоянию, в котором находился в камере ваш двойник. Парня зовут Самсон, и он служит кассиром в банке. Мы специально посадили его, чтобы создать экстремальные условия и проверить утверждение ясновидца.

– Ну, допустим. Но зачем было задерживать других?

– Издержки производства. Вспомните свою армейскую службу. Когда ваша рота на полном скаку влетала на тачанках в горный аул, вы разве разбирались, кто виновен, кто нет?

– Тачанки… – усмехнулся Французов. – И нечего иронизировать. Где не могли пройти бронетранспортеры, тачанки были единственным средством передвижения и не мешали работе пулеметов на ходу.

– Я видел эти пулеметы в музее. Они действительно работали? – Мостовой знал, как Французов гордится своим армейским прошлым, и воспоминание о нем приведут губернатора в хорошее настроение.

– «Максим» – замечательное оружие, Антон. Пулеметы до сих пор работают безотказно. Не то что современные «Булавы», в белый свет как в копеечку. И точно, влетают они нам в копеечку. – Настроение у губернатора улучшилось, и он улыбнулся. – Но не будем отвлекаться, докладывай.

– Ничего особенного не произошло, арестованные уже отпущены на свободу.

– Но ты говорил о моем двойнике. Значит, утверждение ясновидца подтвердилось?

– Увы, ваше превосходительство.

– Пусть так. Но даже если я действительно связан с ним какой-то сверхъестественной связью, чем опасен для меня какой-то кассир?

– Ясновидец напророчил ему конец в сумасшедшем доме.

– Конец в сумасшедшем доме? – удивился Французов, и чувство тревоги вновь поселилось в нем.

– Доверься нам, дорогой, – сказала Диана, видя растерянность своего возлюбленного. – Мы с Антоном Антоновичем тебя защитим.

У губернатора была причина встревожиться, он вспомнил свой странный сон – пыльную дорогу, опаленную солнцем, по которой ползли повозки с впряженными волами. А на повозках… Тогда он не обратил внимания, что люди, сидящие в повозках, упакованы в грязные смирительные рубахи. Вот, оказывается, кого вез в пустыню этот караван…

Апатия вдруг навалилась на Вольдемара Викторовича неподъемным грузом и вдавила назад в кресло.

С улицы в зал донесся перестук конских копыт.

– Самсона привезли, – сказал полковник.

– Зачем? – вяло спросил Вольдемар Викторович.

– Вас нужно познакомить. Я уже ввел его в курс дела, теперь важно, чтобы он ощутил вашу благожелательность и успокоился. А то он, чего доброго, действительно свихнется от свалившейся на него ответственности.

В комнату горничная вкатила столик с напитками и бутербродами, накрытыми белоснежной салфеткой. Мостовой приподнял салфетку, осмотрел ассортимент и одобрительно кивнул девушке. Горничная присела в глубоком реверансе и выбежала из гостиной.

– Я волнуюсь, – призналась Диана.

– Будьте с ним ласковы, и все образуется, – посоветовал Антон Антонович.

В зал охранники ввели Самсона и стали у дверей, скрестив алебарды. Кольчуги на их грудях были начищены до ослепительного блеска.

– Вот наш герой. – Начальник СБ подтолкнул Самсона к губернатору. – Зовут Самсон. Прошу любить и жаловать.

– Красивое имя, – сказала Диана.

Самсон поднял на нее глаза и обомлел: ему улыбалась невыносимо прекрасная женщина. Ее смуглое треугольное лицо с большими карими глазами и чувственно вздрагивающими крыльями носа впечаталось в его сердце. Оно вдруг стукнуло, затихло, снова стукнуло и зачастило так, что перехватило дыхание. Стало и томительно, и больно, и радостно одновременно. Только тот, кто испытал эту мощную, неодолимую силу любви с первого взгляда, может понять, что испытал в это мгновение Самсон. У него подкосились ноги, руки отказались повиноваться, и он пошатнулся. Антон Антонович, внимательно следивший за ним, подхватил его под руки и усадил в кресло. Самсон сел и опустил глаза – страшился еще раз взглянуть на женщину.

– Вас, кажется, что-то взволновало? – Французов осторожно рассматривал человека, от которого, согласно пророчеству, зависит его жизнь. Ничего особенно угрожающего или опасного он в нем пока не находил.

– Нет, ваше превосходительство, – пролепетал Самсон. – Но все так неожиданно…

– Для меня тоже, – улыбнулся губернатор. – Что поделаешь, подарок судьбы.

– И для меня тоже, – со странно веселой интонацией сказал полковник.

Если бы здесь был Маэстро, он бы понял, что скрывается за такой реакцией Мостового. Но мага здесь не было.

– Трогательное единодушие, – улыбнулась Диана. Самсон тоже улыбнулся. Несмело, скованно, но – улыбнулся. Тягучая атмосфера, висящая в гостиной в первые секунды встречи, развеялась.

– Чего бы вам больше всего хотелось, Самсон? – спросила Диана.

– Путешествовать, – ответил Самсон, не поднимая глаз. Он говорил правду, в эту минуту ему хотелось исчезнуть, чтобы не сидеть под прицелом ее пронизывающих до сердечной боли глаз. – Когда я выдаю кому-нибудь крупную сумму, то представляю, сколько всего можно было бы увидеть за эти деньги, – голос Самсона дрожал от волнения. – Каменные головы острова Пасхи, раскопки Трои, каналы Венеции… – Он говорил, что приходило в голову, скрывая за словами растерянность.

– В Венецию ездить не советую, – сказал Вольдемар Викторович. – Там от каналов вонь несусветная. Лучше поезжайте на юг, к Черному морю. Все-таки родная сторона. Правда, там все дорого, но мы поможем вам с деньгами на билет.

– И дадим бесплатную путевку, – сказала Диана.

Самсону показалось, что с ним обращаются как с нищим, и решил, что в этом виноват сам, не стоило упоминать о деньгах клиентов. И окончательно растерялся.

Мостовой понял состояние Самсона.

– Не нужно никаких путешествий. На железных дорогах крушения, самолеты падают, едва взлетев, суда горят и захлебываются в собственной нефти, заложникам отрезают головы…

– Но это не у нас, полковник, – поправил начальника СБ губернатор, вовремя вспомнив о патриотизме. – Это там, за бугром.

– О да! Поэтому Сочи – достойное место отдыха, – усмехнулся Мостовой. – Соглашайтесь, Самсон.

– Нет, спасибо, – пробормотал Самсон. – Дома столько дел…

Диана почувствовала, что вот-вот возникнет неловкая пауза, которая случается у собеседников, когда не о чем говорить, и взяла беседу в свои руки:

– Хотите выпить?

– Я не пью, – проговорил Самсон.

– Сегодня можно, – заявил полковник. – Сегодня знаменательный день, знакомство нужно отпраздновать.

Мостовой протянул руку к висящему над креслом губернатора колокольчику и позвонил. Тут же в зале официант с четырьмя бокалами шампанского на подносах.

Самсон взял бокал.

– Здоровье присутствующих! – провозгласил тост полковник.

Все выпили.

Зазвучала восточная музыка. В зал стайкой вбежали девушки в костюмах флорентийских цветочниц. Диана склонилась к уху губернатора: «Так надо, милый».

И представление началось. Перед Самсоном возникли фокусники, выдувающие изо рта пламя, в чалмах и набедренных повязках, узкоглазые акробаты и африканские аборигены с тамтамами. Ритм барабанов то нарастал, то стихал, извивающиеся тела артистов блестели. Это был организованный хаос, настоящее византийское празднество – пиршество огня, красок и все время меняющейся музыки.

Самсон вспомнил о развлечениях римских патрициев, и ему захотелось возлечь на подушки, есть виноград, подносимый к его рту тонкими женскими пальцами, и наслаждаться жизнью. У него закружилась голова, спутались мысли, сделалось невесомым тело, и он бессильно обмяк в кресле.

А губернатор внезапно повеселел.

Мостовой был удовлетворен: встреча астральных двойников проходила точно по задуманному им сценарию.

– Голова кружится, – сказал Самсон Мостовому.

– Естественно, в камере был спертый воздух, – объяснил полковник. – Вам необходимо как следует выспаться. – Он помог Самсону встать и взял его под руку. – Пойдемте, я провожу вас.

Как по команде, исчезли танцовщицы, одалиски, циркачи.

– Отдыхайте, Самсон! – сказала Диана. – Мы еще встретимся.

Полковник и Самсон ушли. Диана подошла к губернатору.

– Не верю, чтобы этому человеку грозило психическое расстройство, – сказал Французов. – Я сам едва не потерял разум от этой маскерадной суеты, а ему хоть бы что, только голова закружилась.

– Все будет хорошо, милый, мы не дадим ему заболеть. – Диана обняла любовника, прижалась. – Я соскучилась.

– Я тоже, – сказал Вольдемар Викторович. – Сегодняшний вечер мы проведем вместе.

– А ночь? – кокетливо спросила Диана.

– И ночь тоже. – В голосе губернатора прозвучала нежность.

Диалог возлюбленных прервал полковник, стремительно возвратившийся в зал.

– Это возмутительно, Антон! – рассердился Французов. – Второй раз врываешься, как жлоб, без разрешения!

– Извините, что помешал, – усмехнулся Антон Антонович. – Но мне нужно ваше немедленное одобрение и содействие.

– Объяснись.

– Ничтожный кассир, являющийся зеркальным отражением губернатора, это социальный парадокс. В секрете это не удержать, рано или поздно он станет достоянием гласности. Остряки начнут втихомолку над вами смеяться и сочинять анекдоты.

– Что ты предлагаешь?

– Нужно сделать из Самсона выдающуюся личность. Сходство талантливой личности и властителя приемлемо.

– Мы можем позаботиться о его здоровье, – с иронией сказал губернатор, – можем создать ему легкую жизнь, но вдохнуть в человека талант нам не по силам.

– Ну, это как посмотреть. Не обижайтесь, о присутствующих не говорят, но во всем мире имиджмейкеры успешно создают политиков из всяких дебилов.

– Ты хочешь сделать из него политика? – Французов сделал вид, что не оскорбился сравнением политика с дебилом, но бакенбарды у него опять покраснели.

– Пока он никто и ничто, и я могу сделать из него все, что пожелаю, – сказал Мостовой.

– В какой области?

– Естественно, в той, где все субъективно: в культуре.

– Так делай, что мешает?! – раздраженно бросил губернатор, не сумев до конца скрыть обиду.

– Полномочий начальника СБ для такой акции недостаточно. Тут нужны усилия полиции, СМИ и здравоохранения, действующие под единым началом.

– Не понимаю! – воскликнул Французов. – Ну… Ну, хорошо. Допустим, про полицию и СМИ я еще могу понять, они могут понадобиться. Но для чего тебе здравоохранение?

– Чтобы медперсонал находился рядом с великим бардом постоянно. Именно бардом. Нам известно, что он на досуге сочиняет песенки.

– Ваше превосходительство, мне кажется, полковник предлагает разумные вещи, – сказала Диана.

– Ладно, завтра подпишу указ о курировании этих департаментов главой Службы Безопасности, – решил губернатор.

– Полицией командует генерал, – сказал Антон Антонович. – Табель о рангах будет противоречить нашим служебным отношениям.

– Хорошо, – кивнул Французов. – Можешь нашить лампасы на штаны.

– Слушаюсь!

Мостовой удалился.

Разговор Автора с Дианой в саду

Утро, как это бывает весной, выдалось хмурое, морозное. Но Диану что-то потянуло в сад. В саду прогуливался мужчина.

Диана. А я вас знаю. Вы Автор.

Автор. Верно. И жду здесь вас.

Диана. Зачем?

Автор. Вы с легкостью согласились помогать Мостовому. То есть доносить на любимого человека.

Диана. Любимого?!.. Бог мой, я уже и забыла, что означает это слово.

Автор. Неправда. Вы же воспитывались в институте благородных девиц, вы с подружками не одну ночь провели в разговорах о любви.

Диана. Только не в разговорах. Нас ориентировали на духовную любовь, а мы изнывали от желания физической близости. Секс, конечно, приятное занятие, но его девичье предвкушение, дикие фантазии и сладость мастурбации несравнимы с реальностью. В конце концов мы решили, что физическая близость и есть любовь, инстинкт и буйство гормонов сочли духовностью.

Автор. А дальше?

Диана. Это случилось много лет назад, мне было семнадцать…

Автор. Ох эти гуманитарии! Все, что чуть больше трех, для них много!..

Диана. Очень милый комплимент. Хорошо, это случилось девять лет назад. На выпускном балу я познакомилась с мичманом Славиным с корвета «Стремительный». Невозможно описать словами то неистовство, с которым мы отдавались друг другу. Осенью его фрегат отправился в кругосветный поход. Едва «Стремительный» отошел от берега, как я бросилась к модистке и заказала свадебное платье. Но мой мичман списался в Америке на берег, чтобы жениться на женщине, владеющей нефтеперерабатывающими заводами. Теперь, когда я случайно натыкаюсь в гардеробной на это платье, во мне возникает презрение к мужчинам.

Автор. Но все же вы его храните.

Диана. Да, оно напоминает мне о том, какой наивной я была когда-то. (Помолчав.) А вы говорите – любовь! Настоящая любовь бывает только к деньгам. Или за деньги, что, впрочем, одно и то же. Звучит омерзительно, но это правда. И теперь, если что-то угрожает моему благополучию… Вам пригодится мой рассказ?

Автор. Пригодится.

Диана. Я рада. Когда выйдет книга, пришлите мне гонорар за это интервью.

8

Самсон занимал одну комнату в четырехкомнатной коммунальной квартире на последнем этаже старого, еще дореволюционной постройки, дома. Соседнюю комнату занимал Юрик, идеолог молодежной монархической организации «Скифы», по коридору напротив жила бойкая продавщица Нюра, а в комнате в конце коридора устроила свое одинокое гнездышко библиотекарша Кира Арнольдовна. Кира была тридцатилетней девушкой. Воспитанная на русской классической литературе, она в каждом современном мужчине видела потенциального насильника и больше всего опасалась оказаться притиснутой к какому-нибудь злодею в часы пик в автобусе, ибо была уверена, что в такой давке от близости можно ненароком утратить девственность. Из мужчин только один Самсон не вызывал в ней отрицательных эмоций. Даже наоборот, иногда ей грезилось, что они вдвоем… Нет, мы не будем врываться в невинные девичьи грезы!

Утром, после встречи с губернатором, Самсон, проснувшись, с каким-то смешанным чувством жалости и отвращения взглянул на свое убогое жилище и вышел на общую кухню. Привычно пахло прогорклым маслом, а из крана над ржавой раковиной тонкой струйкой текла вода. Сейчас на кухне Юрик репетировал перед Кирой Арнольдовной речь, которую собирался произнести на сегодняшнем собрании, организованном в защиту арестованных.

Увидев Самсона, Кира Арнольдовна запахнула чуть приоткрытый ворот халатика, а Юрик обрадовался.

– Вас уже выпустили?! Отлично! На собрании вы расскажете о пытках, учиненных над вами в застенке!

– Я не могу на собрание, – сказал Самсон. – Мне на работу надо.

– Уклоняетесь от участия?! – обиженно вскричал Юрик. – Мы тут митинг против беззакония властей, а вы!..

– А мне чаю пить пора, – сказал Самсон, доставая с полки свой чайник. – Я опаздываю.

– Возьмите мой, он только вскипел, – предложила Кира Арнольдовна.

Самсон поблагодарил, взял соседский чайник и удалился. Юрик проводил Самсона презрительным взглядом, а Кира Арнольдовна, посмотрев вслед на его бедра, густо покраснела.

Самсон наскоро выпил чай и, дожевывая на ходу трехдневный засушенный бутерброд, помчался в банк. Зайдя в кассовый зал, он с удивлением обнаружил на своем месте постороннего человека.

– Вам сюда нельзя, – сказал незнакомец. – Зайдите к главному кассиру.

Главный кассир встретил Самсона, хмуро прищурившись.

– На вас из органов затребовали характеристику, – сказал он, не пригласив Самсона присесть. – Мы написали все как есть.

– Я преданно служу здесь со дня создания банка, – сказал Самсон. – И за двенадцать лет ни одного замечания.

– Мы так и написали, – кивнул главный кассир. – Вы были хорошим работником. Но теперь вы утратили доверие председателя правления банка.

– Из-за чего?

– Не из-за чего, а почему. Потому что кассиру, задержанному за правонарушения, нельзя доверять деньги. Согласитесь, это справедливо.

– Не соглашусь.

– Я передам ваше мнение председателю. Но, боюсь, оно его не заинтересует.

Самсон промолчал. Он вспомнил совет, данный ему магом, – не изменять свою жизнь, и невольно улыбнулся, обстоятельства оказались сильнее его желания следовать этому совету.

– Спасая репутацию банка, мы вас увольняем. Войдите в наше положение. – Главный кассир встал и пожал руку Самсону, крепким рукопожатьем давая понять, что в глубине души он на стороне Самсона, но у него двое детей и зависимая должность. Необходимость приносить домой жалованье сделала его двуликим.

Если бы Самсона уволили несколько дней назад, он бы, наверное, заболел от обиды. Но сегодня потеря работы его почему-то нисколько не огорчила. Насвистывая, он шел по операционному залу банка. Остановившись в центре, он повернулся к коллегам, сидящим за окошками касс, и помахал на прощанье рукой. Но никто ему не ответил. Кассиры, сделав вид, что не замечают его, сидели, уткнувшись носами в какие-то бумаги.

– Ну и черт с вами! – крикнул Самсон и покинул учреждение, которому он отдал двенадцать лет сознательной жизни.

Гулявший по городу ветер, разогнав облака, утомился и стих. На белесом небе появилось солнце, день обещался быть по-весеннему тихим и теплым.

Самсон подставил солнцу лицо и блаженно улыбнулся. Мимо пробежала стайка девушек. Одна из них пальцем указала на нелепо застывшего Самсона, ее подруги расхохотались и скрылись за поворотом. Женский смех проник в его уши, и ему вдруг показалось, что это смеется Диана. Больно защемило сердце. Самсон затряс головой, отгоняя наваждение, отогнал, но вернуть хорошее настроение не удалось. Захотелось побыть одному, чтобы вокруг не было ни души, ни одного человеческого лица. И он торопливо направился в городской парк. За ним, сменяя друг друга на перекрестках или возле магазинов, следовали оперативники из ведомства Службы безопасности.

В парке было пустынно, только по искусственному озеру шныряли жадные утки и скользили высокомерные лебеди.

Самсон обошел озеро и свернул на боковую аллею. Ветви просыпающихся деревьев на этой аллее оккупировали стаи воробьев. Завидев Самсона, воробьи снялись с мест и посыпались ему под ноги, звонким щебетом требуя пищи: решили пернатые, что люди обязаны их кормить.

– У меня нет ничего, – сказал им Самсон и в доказательство протянул вперед раскрытые ладони.

Одна из птиц села ему на руку и нагло скосила голову, изучая ладонь. «Совсем как Маэстро, – подумал Самсон. – Непременно в пятницу пойду на вокзал».

Сидящий на руке воробей убедился в том, что Самсон действительно посмел явиться к ним без крошек, и возмущенным криком сообщил об этом своим товарищам. «Мстс!» – чирикнул нахал. Самсон понял, что он призвал стаю к мести, но не успел защититься. Птицы взлетели, закружились над его головой, и на Самсона посыпался град пахучих воробьиных гуано.

– Сволочи, – беззлобно крикнул Самсон, прикрывая голову. – Вам мало, что мне на службе в душу наплевали?!..

Настроение испортилось окончательно, гулять расхотелось. Да и невозможно гулять в таком, мягко говоря, непрезентабельном виде. И Самсон отправился домой.

9

Известный продюсер и хозяин популярного продюсерского центра «Х+З» унаследовал от своей матери имя Кэбу, чисто японскую внешность и любовь к японской культуре, а от отца фамилию Зильберлейб и организаторские способности.

Детство и юность прошли беззаботно и весело. Учился Кэбу спустя рукава, лентяйничал и окончил гимназию посредственно. (Услыхав фамилию Зильберлейб, никто не удивлялся, что гимназию, но только, что «посредственно».)

Окончив гимназию, Кэбу категорически отказался продолжать учебу в университете и с рвением принялся создавать личный капитал. От отца, владеющего подпольным цехом по производству джинсов фирмы «Ли», он знал, что наибольшую прибыль приносят операции «купля-продажа», и портовый город, в котором он жил, давал для этого широкие возможности. И Кэбу занялся фарцовкой. Фарцевал он всем, что пользовалось повышенным спросом. А так как в магазинах вообще ничего не было, спросом пользовалось все от ниток до разводных ключей, от алкоголя до колбас и сыров. Особым спросом пользовались тонкие презервативы, порно, сигареты, жвачка и нейлоновые рубашки «апаш».

Долгое время Кэбу был удачлив, легко откупался от ментов и гэбэшников, курирующих подпольную деятельность граждан, считался их крестником и чувствовал себя в полной безопасности. Это чувство его и подвело. Стремясь стать богаче отца, что вообще свойственно юности, он переключился на работу с золотом и валютой и был задержан оперативниками КГБ. Оперативники обнаружили в кармане восемнадцатилетнего юноши полторы тысячи долларов и пришли в восторг. Милицейские кураторы тут же открестились от своего подопечного.

Кэбу получил пять лет строго режима с полной конфискацией.

– Не таи зла, – сказал куратор, навестив его в камере перед отправкой в Сыктывкар. – Ты должен был схлопотать полную десятку, прокурор, сука, требовал. Мы твой пятерик едва отстояли, мотивируя тем, что ты наш информатор. Тебе надо было и ему заносить.

– Вернусь, буду иметь в виду, – сказал Кэбу, обнимая куратора.

Но пока он отбывал срок, в стране изменился режим, страна вернулась к законам забытого девятнадцатого века, и все, кто мог, начали безудержно воровать.

Это поклеп, скажут читатели: такого воровства в славном прошлом державы не было. Было, господа. Было! При царе Александре Втором, Освободителе. После указа о раскрепощении крестьян воровство даже царскую фамилию не обошло: один из юных великих князей спер у родной тетушки серебряный сервиз на шестьдесят четыре персоны. На двух подводах увез, недоросль, пока тетушка лечилась на водах в Баден-Бадене.

Вернувшись из мест не столь отдаленных, Кэбу вернуться к бывшей деятельности остерегся, пяти лет хватило, решил сперва осмотреться. Но деньги, как и всякого смертного, его зазывно манили. Присмотревшись к происходящему, Кэбу заметил, что культурно-просветительская ниша еще свободна, ибо от лозунга «хлеба и зрелищ» люди не отказались. И Кэбу создал вполне легальный продюсерский центр, зашифровав в его названии «Х+3» инициалы родителей – Хирико и Зеев.

Раскрутив несколько групп и успешно прокатав их по стране, он приступил к массовому производству дисков с национальной поп и рок музыкой. И деньги к Кэбу потекли рекой, только успевай считать.

Чтобы окончательно покорить прокатчиков, падших на все экзотическое, Кэбу съездил на родину матери в Осако и привез оттуда трех гейш и два десятка мужских и женских национальных костюмов для гостей и сотрудников. Две комнаты центра были переоборудованы под раздевалку, и теперь сотрудники и гости, прежде чем войти в бюро, обязаны были переодеваться в традиционную японскую одежду. Сам хозяин на работе носил сложный костюм эпохи сегунов Токугава. С гейшами он подписал пятилетний контракт, вменив им в обязанность посменную круглосуточную работу.

Мостовой (уже в новенькой генеральской форме) подъехал к бюро «Х+3» во время дежурства самой юной из них – гейши Ясико. Увидев человека, чье лицо постоянно мелькало на экране телевизора рядом с губернатором, девушка смутилась, и улыбка растерянности проступила на ее забеленном личике. Поминутно кланяясь, она провела генерала в комнату для гостей и помчалась к хозяину докладывать о визите нежданного гостя. Зильберлейб велел переодеть генерала, вызвать внеурочно двух других гейш и подготовиться к чайной церемонии.

Антона Антоновича переодели, прицепили к поясу меч и отвели в гостевую комнату, устланную циновками. Навстречу, почтительно сложив ладони на груди, вышел Зильберлейб в сопровождении двух вызванных гейш. Волосы Кэбу были свернуты на макушке в тугой пучок. Хозяин уселся возле низенького столика на пятки и указал гостю место напротив. Генерал кое-как повторил позу хозяина, и ноги его тотчас начали затекать.

– У меня к тебе секретное поручение, – сказал, ерзая, Мостовой.

– Нет-нет, господин генерал, – вежливо ответил Кэбу, – так нельзя. Сначала чай, дела потом.

Ясико внесла в комнату поднос с чашечками сакэ и, опустившись на колени, поставила поднос на стол.

– Отведайте сакэ, – предложил Зильберлейб. – Оно подогрето в меру.

Пить теплую водку, пусть даже и рисовую, генералу было непривычно и неприятно, но пришлось. Он проглотил глоток сакэ и передернул плечами. Устроившиеся в углу гейши запели. В их пении слышался щебет просыпающихся птиц, шелест весенней листвы, шепот морского прибоя.

– Девочек к работе гейши готовят с семи лет, – пояснил Кэбу. – Они все умеют. Почетная профессия. Не бляди, как у нас считалось когда-то.

За время чайной церемонии генерал прослушал еще несколько песен, увидел танец и узнал тайны икебаны. Ноги его окончательно затекли, и он уже проклинал и Зильберлейба, и гейш с их птичьими голосами, и вообще всех японцев, выдумавших такие мучительные чайные развлечения и теплую водку.

Когда наконец чай был выпит и гейши, закончив пытку, удалились, генерал в нескольких словах, изложил свое поручение – приютить и раскрутить начинающего поэта и исполнителя Самсона Далилова.

– Учти, это дело находится под моим личным контролем, – предупредил генерал, но завершил свою речь приятными для собеседника словами: – Деньги на раскрутку получишь в кассе СБ. Налоговая инспекция, полиция и пресса окажут тебе посильную помощь.

Зильберлейб заказ принял беспрекословно, что такое СБ, знал не понаслышке. Да и сумма, названная генералом в качестве поощрения, была заманчивой.

– Будет сделано, господин генерал! – Затем, помолчав, добавил: – У меня есть к вам небольшая просьба, ваше превосходительство.

– Выкладывай.

– Нуждаюсь в спонсорской помощи для постройки синагоги, разрушенной в период бескомпромиссной борьбы с космополитизмом.

– Ты хотел сказать, на храм синтоизма? – удивился генерал. – В твоем уголовном деле указана национальность – японец.

– На три четверти я иудей.

– Хорошо, найду тебе спонсоров, – пообещал Мостовой. – Но зачем тебе синагога?

– По пятницам там будет молитвенный дом, а все остальные дни недели – концертный зал, – ответил Кэбу.

– Теперь верю, что ты на три четверти иудей, – сказал генерал, с трудом выползая из-за стола.

Зильберлейб был человеком слова.

Попрощавшись с генералом, он немедленно приступил к выполнению задания и отправился на квартиру к Самсону.

Самсон жил в старом доме с облупленной облицовкой и обвалившимися балконами. Какой-то мужчина сидел на скамейке возле дома и лепил из пластилина зверушек. На скамейке уже сохли розовый слон и две синих собачки.

– Документы, – потребовал он, когда Кэбу приблизился к дверям подъезда.

– У меня с собой только водительские права, – сказал Зильберлейб, мгновенно сообразив, что человек сидит здесь неспроста и имеет право лепить зверушек.

– Годится. – Мужчина взял пластиковые водительские права, зачитал в воротник фамилию и номер, и откуда-то из-под шарфа сквозь треск и свист, какие бывают при настройке радиоприемника, прорвалась команда «Пропустить!».

– Никак не найдут средств на новую технику, – удрученно пояснил Зильберлейбу скульптор. – Проходите.

Отдуваясь, Зильберлейб поднялся на шестой этаж по темной и грязной лестнице и уткнулся в обитую дерматином дверь. Из протертого местами дерматина виднелась вата. Сбоку двери висела гирлянда из четырех звонков. Отыскать на затертых табличках фамилию Далилов не удалось, и он нажал верхний звонок.

Дверь ему открыла продавщица Нюра в клубничной маске на лице и ахнула.

– Японец?!.. Вы к кому?.. Пардон, я же по-вашему ни бум-бум.

– Со мной можно по-русски.

– Чудны дела твои, господи!..

– Я к Далилову, – сказал Кэбу. – Он дома?

– Там. – Нюра успокоилась и указала на дверь Самсона. – Слышите, гитара вон. Вы идите без стука, он, когда на гитаре тренькает, ничего не слышит. А после можете ко мне заглянуть, – кокетливо добавила она. – Я сегодня выходная. Моя дверь напротив.

– Спасибо, – поблагодарил Зильберлейб и отправился знакомиться с Самсоном.

Обстановка в комнате была скромной – диван, шкаф, стол, стулья, полка с книжками, квадратное зеркало на стене и небольшой аквариум, в котором лениво шевелили плавниками пучеглазые вуалехвостки. Единственным ярким украшением комнаты был цветной постер с видом на гору Арарат.

Самсон сидел на диване и что-то напевал, меланхолически перебирая струны гитары. Увидев незнакомого человека в японской одежде, Самсон отложил гитару и встал. Его реакция на незнакомца ничем не отличалась от Нюриной:

– Вы… – растерянно бормотал Самсон. – Немен зи плац, битте… Нет, не так…

– Все так, – сказал Зильберлейб. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что за человек стоит перед ним. – Я знаю идиш, а это все равно что немецкий. Зильберлейб, – представился он. – Продюсер. – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Проклятая работа. Таскаешься по всем весям, мечешься из города в город, ищешь таланты, как петух зерно в мусоре. А все ради чего? Ради святого искусства, которому служишь преданно и честно. Понимаете? Нет-нет, не отвечайте, знаю, что понимаете. Ибо тоже служите этому чудовищу, пожирающему все наши душевные силы. Но не отвлекайтесь, играйте, пойте, прошу вас.

– Что петь? – невнятно спросил Самсон, пытаясь хоть что-то понять из речи странного гостя.

– То, что вы только что пели! – воскликнул Кэбу. – Я никогда раньше не слышал этой песни. Стоял у ваших дверей, подслушивал и восторгался. Отличная песня, с юмором. Можете мне поверить, я в этом разбираюсь. Пожалуйста, продолжайте.

Самсон без возражений взял гитару, запел:

– Я пою, я пою

Эту песенку мою.

Только папа и мама

Повторяют упрямо:

«Хоть на час,

Ради нас,

Но прекрати свой глупый джаз…»

Зильберлейб присел на краешек стула, подпер рукой голову, прикрыл глаза и улыбнулся. Он умел отключаться от звуков, когда хотел. Так порой отключается человек под бубнеж телевизионных обозревателей. «Интересно, – думал Кэбу. – Такая чушь, и вдруг под крышей СБ? Впрочем, меня это не касается, мое дело его раскрутить. Надо так надо!..»

– Отлично! – Кэбу прервал Самсона на полуслове. – Будьте завтра с утра дома, за вами заедут.

– Не могу, – промямлил Самсон. – Мне нужно искать работу.

– Вы ее уже нашли, – улыбнулся Зильберлейб и достал из портфеля объемистую пачку денег. – Вот вам на первый случай. Извините, что в английской валюте, другой под рукой не оказалось. – Он положил пачку на стол и удалился.

Нет, все-таки не зря Кэбу слыл талантливым продюсером, работать с которым стремились все музыканты, он знал, как заставить людей восхищаться собой.

Самсон удивился тому, что еврейский японец раздает не иены, а фунты. Может, это провокация, направленная на банк? Но, вспомнив, что он уже в банке не работает, вскрыл пачку и достал одну купюру. На ней был отпечатан профиль какой-то королевы, похожий на профиль Дианы. Самсон взвыл и накрыл пачку подушкой – подальше от глаз. Это не помогло, не могло помочь. Любовь вошла в него, как звуки входят в сознание, – невидимо и беспрепятственно, обожгла беззащитное сердце и застряла там навсегда.

Возвратившись в студию, Кэбу отправил посыльных в редакцию газеты «Песни о главном» и в подвал к Курице с предложением явиться немедленно. Карачумов, чей инстинкт всегда вел хозяина на запах неучтенных денег, явился сам и привел с собой оператора телевидения. Оба были готовы в любую минуту начать съемки музыкального клипа.

– Подожди, все соберутся, тогда будем эсбэшные бабки осваивать. А пока угощайся сакэ, – предложил Кэбу.

– Сакэ так сакэ, – сказал Карачумов, налив себе полный стакан сакэ.

– Ты что, сакэ стаканами глушить собрался?

– А мне все равно что, лишь бы не купорос, – пошутил прославленный режиссер. – Купорос душа не принимает. Шучу, шучу… – И тут же выпил сакэ в три глотка, залихватски задрав голову и прикусив ленточки бескозырки, чтоб не свалилась.

Пить и одновременно держать в зубах ленточки – это ж какой опыт потребления алкоголя надо иметь!..

В этот момент под окном бюро загрохотал мотоцикл музыканта Гоши Кураева, кличка Курица.

Гоша Кураев стал известен в те времена, когда авангардная музыка была под запретом и за ее исполнение можно было загреметь в места не столь отдаленные. Тогда он бесстрашно создал группу «Кайф». Друзья-музыканты отыскали просторный подвал в освобожденном от жильцов доме под снос, привели его в порядок, побелили и стали давать там подпольные концерты. Затем режим сменился, и Гоша сделался полновластным владельцем этого помещения. Он выбросил из подвала ящики, ранее заменявшие стулья, поставил столы и оборудовал бар.

Время шло. За прошедшие годы ребята из группы постарели, обзавелись семьями, но своему юношескому увлечению музыкой и байками (в смысле – мотоциклами) не изменили. Они по-прежнему носили длинные волосы, стянутые на затылке резинкой, черные кожаные куртки и, уже не таясь, продолжали давать концерты и пугать жителей канонадным грохотом мотоциклов. Но популярность авангарда, утратив свою подпольную привлекательность, сошла на нет, и группа потеряла большую часть своих фанатов. И, соответственно, доходов. От полного финансового краха их спасал кураевский бар.

Посыльный от Кэбу застал группу в разгар репетиций. На невысоком помосте пела певица с приятным, с оттяжкой в хрипотцу голосом. Услышав, что его зовет сам Зильберлейб, Курица отменил репетицию, бросил обиженной певице: «Тебя не спросили!» – уселся на мотоцикл и помчался в бюро фирмы «Х+3».

Пренебрегая собственным правилом, Кэбу велел пропустить его в своей одежде и в трех словах обрисовал ситуацию.

– Ты должен начать с ним работать.

– Но музыка-то у него хоть приличная? – спросил Гоша.

– Дело не в музыке, а в генерале СБ. Реклама, охрана, медицинские страховки и полные стадионы гарантированы.

Курица, почти физически ощутив шелест новеньких банкнот в руках, не раздумывая согласился. А тут и журналисты подоспели.

Партнеры быстро подсчитали, кому сколько, и разошлись, довольные нежданным заказом.

Наутро популярная в народе газета «Песни о главном» и внеочередной номер журнала «Рок и поп» сообщили своим читателям радостную новость: после десятилетнего перерыва в шоу-бизнес возвращается группа «Кайф». В программе песни в исполнении автора – выдающегося барда Самсона Далилова.

А на улицах репортеры телевидения проводили летучий опрос прохожих, задавая один и тот же вопрос, предварительно читая несколько строк стихотворения.

– Знаете, чьи это строки:

«Одну чувиху встретил я,

Провел домой на всякий случай.

У той чувихи два бедра,

Одно бедро другого круче».

Ответы прохожих поражали своим разнообразием. Называли в основном Пушкина, Лермонтова, Грибоедова, Чехова, Толстого и Достоевского. И только две аспирантки академии госслужащих были близки к разгадке, назвав Жванецкого.

– Нет, это не Жванецкий. Это Далилов, – объяснил репортер. И слава Самсона начала расти, как молодой бамбук.

10

Ночь перед первой репетицией Самсон долго мучился от бессонницы. Таращился у окна на висящий в небе скорбный молодой месяц, ходил по комнате из угла в угол и все твердил, бессмысленно и монотонно: «Нельзя! Забудь об этом! Вспомни, кто ты, а кто она! Выкинь из головы!» Под утро, утомленный, истерзанный, он прямо в одежде повалился на диван и забылся беспокойным сном.

Во сне ему привиделась Диана в белом свадебном платье. Она вышла на крыльцо церкви под руку с каким-то мужчиной в генеральской форме. Ревность охватила Самсона. Стало больно. Где-то зазвучали колокола…

Самсон открыл глаза и рывком сел на диване. Откуда-то издалека, словно из плотного, не пропускающего звуки тумана, доносились звонки в дверь. «К кому-то гости», – подумал Самсон. Он чувствовал себя совершенно разбитым.

Звонки прекратились, затем в комнату постучали.

– Секунду, – бесцветным голосом сказал Самсон. Он с трудом встал и поправил измятые после сна брюки. – Входите!..

В комнате появился человек в длинном кожаном плаще и в черных солнцезащитных очках. От него пахло коньяком и сигарным дымом. В коридоре, прижимая к груди газету «Песни о главном», стояла Кира Арнольдовна. Это она открыла посетителю входную дверь. В другом случае, впустив в дом мужчину (да еще так пахнущего!), она бы немедленно юркнула в свою комнату, но сейчас дело касалось дорогого ей Самсона, и она отважилась остаться.

– Собирайтесь, – сказал кожаный плащ.

– Опять?! – всхлипнул Самсон, вспомнив недавний арест. – За что?

– Не за что, а куда? – поправил его плащ. – На репетицию. Вас же вчера предупредил Зильберлейб. И не забудьте тексты своих песен.

– У меня их всего пять, – смутился Самсон.

И тут Кира Арнольдовна не сдержала переполнявших ее чувств.

– Я знала! Знала!.. – вскричала она, размахивая газетой. – Я всегда в вас верила!..

– Вы, наверное, хотели сказать, верили в талант господина Далилова, – поправил ее кожаный гость.

– В талант! Безусловно, в талант! – немедленно согласилась Кира Арнольдовна, но, сообразив, что разговаривает с незнакомым мужчиной, стушевалась и исчезла.

Самсон вяло поднялся, достал из шкафа пожелтевшую от времени школьную тетрадку и последовал за гостем.

Во дворе его ждал лимузин. Гость предупредительно распахнул дверцу машины, при этом внимательно осматривая крыши и окна домов, выходящих в тупик.

– Давайте знакомиться, – сказал он, когда машина тронулась с места. – Я ваш телохранитель Виктор, ударение на втором слоге, и головой отвечаю за вашу жизнь. – Он прикрепил под лацкан пиджака Самсона небольшой микрофон. – Связь будем осуществлять по рации.

Возле бара, куда подъехала машина, толпились папарацци. И едва нога Самсона ступила на землю, как они гурьбой кинулись к нему, подняв невероятный гвалт. Самсона ослепили фотовспышки, оглушило жужжание кинокамер. Телохранителю пришлось применить силу, чтобы оттеснить толпу и провести Самсона в подвал.

– Ничего не понимаю, – сказал Виктору Самсон. – Почему они?..

– Прочтете статью о себе, поймете, – заверил телохранитель.

– Я газет не читаю.

– Тогда прочтите в интернете.

– У меня дома нет компьютера, – признался Самсон. – Дорогое удовольствие.

– Уже есть, – успокоил его телохранитель. – Ноутбук последней модели. Интернет оплачен на три года вперед. И айфон тоже есть. И музыкальный центр. И плазменный телевизор. Я вас потом научу ими пользоваться.

В баре Самсона ждали Кэбу, Курица со своей группой «Кайф», певица и восемь балетных пар во главе с балетмейстером, приглашенных Зильберлейбом для работы в предстоящем шоу. На лицах у всех (за исключением насупившейся певицы) цвели радушные улыбки. Но певицу можно было понять: в считанные часы она из главного лица, на которое в концертах направлены прожектора и взгляды, превратилась в девушку без имени и славы, стоящую на заднем плане и подпевающую солисту.

– Не будем терять время, – сказал Зильберлейб, подводя Самсона к Курице. – Концерт состоится в следующую субботу.

Вопреки настороженному ожиданию Гоши, у Самсона оказался хоть и не сильный, но приятный баритон, и в тональность он попадал. Тексты песен тоже отвращения не вызывали: простенькие песенки для тинейджеров. Хуже дело обстояло с их количеством, но Курица был спокоен, его группа умела исправлять подобные недостатки.

– Выкрутимся, – сказал он. – Из пяти песен сделаем пятнадцать и чуть подправим фонограмму. Пипл ничего не поймет и не заметит. Чем, в конце концов, мы хуже автора песни о скачущих лошадиным галопом мыслях? Он только так и делает.

И репетиция началась. Работали до изнеможения – группа с Самсоном и певицей на помосте, а балет в зале, откуда предварительно убрали столы и стулья. Балетмейстер, вслушиваясь в ритм, гонял людей до седьмого пота – создавал пластический рисунок подтанцовок.

– На сегодня все, – сказал Курица, когда стрелки на часах подошли к пяти. – Завтра начнем пораньше, часов в десять.

– А какой сегодня день? – внезапно спросил Самсон.

– Пятница.

– Отвезите меня на автовокзал, – попросил Самсон своего телохранителя, просидевшего всю репетицию у стойки бара с бутылкой пива.

– Минутку. – Телохранитель нагнул голову к воротнику плаща. – Мы направляемся на вокзал, в зону скопления людей. Требуется подстраховка. – И перевел взгляд на Самсона. – Поехали.

11

Телохранитель не ошибся, людей на вокзале оказалось много – зал заполонил цыганский табор. Цыганки, звеня монистами, громко переругивались, их мужья, столпившись возле киоска, требовали у испуганной продавщицы пиво, расшалившиеся цыганята бегали по залу, дрались, орали и плакали. Шум стоял невероятный, от многоцветных цыганских одежд рябило в глазах. За колонной какой-то солдат в форме без погон и опознавательных знаков обнимал девушку. Девушка била его кулачками по груди и твердила: «Ну зачем? Зачем ты подписал этот контракт? Там же война, там стреляют!» «Там хорошо платят, – объяснял солдат, – а ты без работы. Я смогу присылать тебе денег». «Береги себя, – шептала девушка. – Я буду ждать. – И, обливаясь слезами, вновь била его кулачками по груди. – Ну зачем?! Зачем ты подписал этот жуткий контракт?! Если с тобой что-то случится, я не смогу жить!..»

Внимание Самсона привлекли трое мужчин, расположившиеся рядышком на скамейке. Не реагируя на хаос, создаваемый табором, они сосредоточенно лепили из пластилина фигурки зверей. Один из них был до глаз укутан шарфом.

– Наши, – подмигнул Самсону телохранитель. – Лепка – отличная конспирация.

Своих сокамерников Самсон отыскал на прежнем месте и за привычными для них занятиями: Бюргер развлекался в тире, Живчиков учил Колунова жить, а Маэстро с ассистентом и Марией расписывали пульку. И только Милочка не терлась, как всегда, возле Бюргера, а с недоступным видом сидела рядом с Маэстро. Она не простила бывшему любовнику предательского поведения в изоляторе.

Самсон остановился неподалеку, никем не замеченный, и некоторое время стоял слушал.

Бюргер выстрелил и промахнулся.

– Дрянь винтовка! – разозлился он и повернулся к игрокам. – Я тут за деньги, что нам выплатили за незаконный арест, купил себе духовое ружье. Теперь жду случая, что проверить в действии.

– А я шляпку купила! – воскликнула Милочка, давно ждущая подходящей минуты, чтобы похвастаться. – От Валентино. Просто загляденье! Напрасно вы отказались от этих денег, Маэстро.

– Если бы только от своих! Он и меня заставил отказаться, – сказал ассистент и метнул в сторону ясновидца злобный взгляд.

– Шляпка – говно, – сказал Бюргер. – Горшок с бантиками, я видел.

– Прошу не выражаться, – попросил Бюргера Живчиков. – Здесь же дамы.

– Говно – это не выражение, – возразил Бюргер, – а точная характеристика предмета.

– Мы называем это органическим удобрением, – не остался в стороне от филологического спора Колунов. – Очень полезная вещь для огорода, экологически чистые овощи получаются.

– Обывательское мнение, – сказал Живчиков.

– И что плохого? Я тоже обыватель, – заявил Рыжаков. – Ем, пью, пользую баб, живу, короче. А на все остальное мне начхать!

– Какая гадость!.. – Живчиков чуть не задохнулся. – Из-за таких примитивных существ, как вы, наша культура в упадке!

– А если по морде? – спросил ассистент, вставая.

– Только посмейте! Будете иметь дело с моим адвокатом!

– И адвоката можно по морде, – сказал ассистент, с угрожающим видом приближаясь к Живчикову.

Предотвращая назревающую драку, Самсон выступил вперед. Телохранитель последовал за ним.

– Самсон! – обрадовалась Мария. И, заметив охранника, спросила: – Вы с другом?

– С охранником, – улыбнулся Самсон.

– Талант – национальное достояние, – объяснил Виктор. – Его нужно беречь.

– Я, может, тоже национальное достояние! – Мощный торс телохранителя показался Милочке достойным ее чар, и ее суровость моментально улетучилась. – Мне тоже нужна охрана.

Тем временем Самсона окружили цыганки. Виктор насторожился, двое из трех любителей лепки поднялись со своих мест.

– Давай, золотце, я тебе погадаю, – предложила одна из них, на вид самая старшая. Полное морщинистое лицо ее светилось доброжелательной улыбкой. – Всю правду скажу: что было, что есть, что ждет впереди. Вижу, вижу, тяжесть на сердце имеешь, тоска душу грызет.

Ее черноволосые товарки все время перемещались, вились вокруг Самсона, словно стервятники над жертвой. И что-то частили, частили на своем языке. Свет факелов отражался в их золотых украшениях, разнообразил цвет иссиня-черных волос, цветы на подолах их многоцветных юбок взметались и оседали. Этот древний кочевой народ чуял добычу, как хищник, нутром выбирая самого слабовольного и внушаемого.

Двое «скульпторов» подошли поближе. Телохранитель взял старуху за локоть.

– Не нужно, – остановил его Самсон. – Пусть погадает.

– Пусть погадает! – возбудилась Милочка. – И мне потом!

Телохранитель оглянулся на оставшегося сидеть любителя лепки. Закутанный в шарф человек согласно кивнул, и охранник отпустил цыганку.

– Конкурентки, Маэстро, – подтолкнул мага ассистент. Но Маэстро не обратил на это внимания, он с напряжением вслушивался в слова цыганки.

– Позолоти ручку, драгоценный, – говорила старуха. – Дай монетку, какую не жалко. А я карты раскину, скажу, кто тебя иссушил, кто украл твое сердце. И еще скажу, как отбить ее у любовника, как приманить, приворожить.

– Не смей, – сказал Маэстро.

Он произнес это почти шепотом, вокзальный шум поглощал тихий голос ясновидца, но цыганки его расслышали. Гадалка повернулась, взглянула на мага, отшатнулась и сникла, сморщилась, будто мяч, из которого выпустили воздух, и застыла на месте, как околдованная. А ее товарки, напротив, заторопились прочь, подальше от этого странного человека и его черных немигающих глаз.

Маэстро встал, подошел к гадалке, приблизил свое лицо к ее лицу. Глаза в глаза. Губы его шевельнулись:

– Уходи.

Гадалка покорно поплелась прочь.

– Правильно, – одобрил действия мага Бюргер. – Этих попрошаек нужно гнать в шею. Только заразу разносят.

По вокзалу разнесся скрипучий голос дикторши:

– К сведению пассажиров! Автобус до платформы «Веселая»…

Голос дикторши утонул во всплеске шума. Гурьбой бросились к выходу цыгане, положил на стойку тира ружье Бюргер, поднялись, подхватив свои вещи, Колунов и Живчиков. Рыжаков собрал карты. Маэстро встал.

– Минутку, – задержал их всех Самсон. – Я пришел, чтобы пригласить вас в следующую субботу на свой концерт. Пожалуйста, приходите.

– Непременно приду, – сказал Живчиков. – Духовная пища для нас, интеллектуалов, просто необходима.

– А автограф дашь? – спросил Колунов. – Мне без автографа никак нельзя, односельчане не поймут, зачем я на концерт ходил, смеяться станут. А так вроде к знакомому.

– Дам, – улыбнулся Самсон. – И сфотографируюсь с вами тоже. Как только разберусь, как пользоваться айфоном, так сразу.

– А вы будете на концерте? – спросила Милочка телохранителя.

– Обязательно.

– И я обязательно! – радостно вскричала Милочка.

– Ну, до субботы! – Самсон помахал всем рукой. – И до свидания.

– Посидите со мной, Самсон, – попросила Мария.

– Целый день репетировал, устал, на ходу засыпаю. Простите. Посидим после концерта, – сказал Самсон и направился к выходу. За ним потянулись Виктор и двое мастеров лепки. А третий, закутанный в шарф, вышел на площадь и остановил такси.

Усевшись на заднее сиденье, незнакомец назвал адрес, уткнулся лицом в шарф и мысленно оценил виденное на вокзале. «А Маэстро и правда силен. Как он одним взглядом пресек все попытки старой ведьмы обобрать Самсона. Но почему? Почему он был против гадания? Видимо, что-то знает о Самсоне, чего не знаем мы. Интересно. Надо как-нибудь его навестить…»

Такси подвезло пассажира к незаметному флигелю, окруженному высоким каменным забором.

– Остановите, я здесь выйду, – сказал пассажир таксисту.

Контрольно-пропускной пункт миновал уже не человек в шарфе, а всесильный генерал Службы безопасности.

Лейтенант Бычков, увидев входящего в приемную генерала, вскочил и вытянулся по стойке смирно.

– Здравия желаю, ваше превосходительство!..

– Газетчики вызваны? – спросил Мостовой.

– Так точно! Ухтомский на двадцать один ноль-ноль, пресса на двадцать два.

– Хорошо. До тех пор меня не тревожить, я немного передохну.

12

Ровно в девять вечера в приемной генерала собралось семь человек, семь самых богатых людей города, совокупно владеющих суммой, превышающий годовой ВВП губернии. В народе их называли семикупцовщиной. Они были неразлучны. Нельзя сказать, чтобы они так любили друг друга, что не могли расстаться даже на час – нет, ничего личного, только бизнес. Бизнес привязывал их друг к другу прочными цепями. Бизнес, равно как и власть, вообще имеет такое свойство – привязывать к себе человека галерными неразрываемыми цепями. Зная по опыту прошлых лет, на что способны его коллеги, каждый предпочитал ни на секунду не выпускать остальных шестерых из виду. Ну а уж отпустить Ухтомского одного в это здание вообще немыслимо – мало ли что он выложит начальнику Службы безопасности, оставшись с ним с глазу на глаз.

Ровно в девять Бычков впустил их в кабинет.

– Знаете, в чем разница между проходимостью и проходимцами? – подтянутый, свежевыбритый генерал появился из дверей комнаты отдыха, находящейся позади кабинета, и, видимо, был склонен шутить.

Гости молчали. Мостовой рассмеялся.

– Хорошо, что пришли все, похвальное поведение.

Четверо из шести предпринимателей были знакомы с генералом давно, еще по тем временам, когда он был начальником личной охраны губернатора, а они сами числились уголовными авторитетами. Уже тогда у него была слава бескомпромиссного офицера, с которым лучше не встречаться. Ибо некоторые после их коротких встреч теряли часть накопленного имущества, а другие, менее сообразительные, отправлялись в милицию, а потом на несколько лет за решетку. Оттуда они выходили на свободу с чистой совестью, дав начальнику зоны обещание в дальнейшем вести себя безупречно. И вот сейчас фраза генерала о «похвальном поведении» напомнила господам о беспутном прошлом и заставила, как пишут поэты, потупить взоры.

– Я пригласил вас, господа… – начал генерал.

– Чтобы сообщить пренеприятное известие… – улыбнулся владелец сети продуктовых магазинов Лацис.

Генерал внимательно посмотрел на перебившего его человека.

– Не нужно демонстрировать здесь свою образованность.

– Простите его, ваше превосходительство, – торопясь замять оплошность Лациса, извинился Ухтомский, хозяин банка «Отрада». – Молодой, неопытный, горячий.

– Ладно, проехали. Я пригласил вас, господа, не журить, а предложить долевое участие в строительстве синагоги.

– Зачем синагога в городе, где после отъезда евреев остался только один иудей – Зильберлейб, да и тот – японец? – пользуясь тем, что входит в губернаторский пул, позволил себе усомниться в необходимости синагоги Ухтомский.

– Кэбу утверждал, что он больше еврей, чем японец, и чтит память родителя. Может, еще кто-нибудь вспомнит далеких предков и захочет причаститься к вере отцов? – В голосе Мостового слышалась нескрываемая ирония.

– Не понимаю, на что вы намекаете, – обиделся Ухтомский. – У меня отец был русским дворянином.

– Перестаньте, национальность и происхождение людей меня не интересуют, – спокойно сказал генерал. – Меня интересуют средства на строительство синагоги. И я что-то не вижу восторга на ваших лицах. Нужно принимать участие в делах губернии, господа. Вы же финансовая элита, вам люди в рот смотрят.

– Значит, хотят кушать, – опять не сдержался от шутки Лацис.

– Голодают, значит? Что ж, видимо, придется проверить ценообразование в ваших магазинах, – сказал генерал, и лицо Лациса приобрело вид заплесневелой корки. – Так будем строить или нет?

– Будем! – дружно ответили предприниматели.

– Вовремя сообразили, – усмехнулся Мостовой.

– Просто вспомнил, что фамилия моего дедушки со стороны мамы Розеншток. Я всегда думал, что он немец, но, может быть, я ошибался, – сказал Лацис.

– А у кого еще предки тоже были немцами? – рассмеялся генерал.

– Кем бы ни были наши предки, мы чужую веру уважаем, – заявил Ухтомский.

– Уважаем, – глухо и вразнобой подтвердили олигархи. – А по сколько?

– Ну, чтобы не было обидно согражданам.

– А сколько это, чтоб не было обидно согражданам?

– Посмотрю ваши банковские счета, тогда скажу конкретно каждому. – Антон Антонович стал серьезным. – Вопросы есть?

– Нет, ваше превосходительство, – быстро сказал Ухтомский, опережая ответы других предпринимателей.

– Тогда свободны!

Бизнесмены потянулись к дверям. Их лица выражали озабоченность в предчувствии надвигающихся неприятностей.

Они молча прошли по улице, дошли до сквера и только тут остановились и взглянули друг на друга.

– Счета проверит! И не дай бог офшорные! – Лацис был в смятении. – Ну что он себе позволяет?!..

– Что хочет, то и позволяет, – сказал Ухтомский. – Скажи лучше, с чего это ты вздумал при нем шутить?

– Вспомнил фразу из школьной программы.

– Запомни, в конторе шутников и умников не любят, у них пробелы в образовании и своеобразное чувство юмора. – И повернулся к остальным коллегам. – Поужинаем, господа, и обсудим возникшую ситуацию.

С предложением Ухтомского согласились, направились в ресторан.

Во время ужина олигархи решили, что при создавшихся обстоятельствах желательно иметь запасную площадку, так сказать, тыл, где можно пережить лихие времена. Вспомнили, что недавно на лондонском аукционе выставлялся к продаже средних размеров остров в спокойной части Тихого океана. Решили совместно купить остров. Затем создать офшор и перевести туда все свои финансовые активы. А чтобы не было скучно, прикупить несколько футбольных команд и устроить между ними турнир. Связь с родиной решили поддерживать по скайпу, регулярно, раз в неделю. Для осуществления связи в Александровске оставили Ухтомского, он равнодушен к футболу.

– А на твоем месте я бы все продал. Так, на всякий случай. Генерал злопамятен и дурных шуток не забывает, – посоветовал Ухтомский Лацису. Лацис с горя тут же заказал себе штоф водки.

Поужинав, распрощались и разошлись – дел перед эмиграцией много. Ухтомский стоял у поребрика тротуара, ждал, когда подадут коляску. А в голову лезли какие-то крамольные мысли: «Что же это за рок такой – родиться умному человеку в стране, где бизнесу просто не дают вздохнуть, последнюю рубашку готовы снять. А ведь бизнес приносит пользу нашей многострадальной родине…»

О причинах, из-за которых его родина многострадальна, он на сытый желудок задуматься уже не сумел.

13

После того как олигархи покинули кабинет, Мостовой вызвал ординарца.

Бычков моментально появился в кабинете, словно стоял у дверей.

– Газетчики здесь?

– Так точно, здесь.

– Проведи их в бар, пусть выпьют кофе за счет заведения и ждут. К ним потом спустится пресс-секретарь. – Генерал заметил смущение на лице Бычкова. – Что?

– Это же журналисты, ваши превосходительство. Им одного кофе будет мало.

– Ну, дай им еще по рюмке. И не говори, что одной рюмки им тоже мало, без тебя знаю. В конце концов, у полиции самогона и кокаина в камере хранения вещдоков достаточно. Затребуй и отдай щелкоперам, пусть нюхают и пьют, халявщики. Ступай. И вызови ко мне Калигулу. Живо!

Бычков пулей вылетел из кабинета.

В дверь кабинет постучали.

– Входи, Иван! – громко сказал Антон Антонович.

В кабинет вошел помощник Мостового, майор Иван Калигула.

На этой личности придется немного задержаться, ибо впоследствии он станет одной из центральных фигур развивающихся событий. Вообще-то, его фамилия была Калугин. Но еще в юности, при поступлении в военное училище он путем несложной перестановки и замены букв превратил себя в Калигулу, открыв тем самым себе путь к карьере: экзаменаторы обратили внимание на абитуриента с такой знакомой фамилией и поставили пятерки. Кто знает, может, он чей-то сын. На всякий случай лучше не выяснять и не связываться.

Генерал (тогда еще подполковник) заинтересовался столь экстравагантным курсантом и приблизил к себе, резонно считая, что в его ведомстве от прохиндеев и авантюристов больше пользы, чем от ревностных и прямолинейных служак. Таким образом Иван Иванович Калигула оказался в СБ и к двадцати семи годам стал пресс-секретарем.

Сейчас он стоял перед генералом навытяжку и преданно ел глазами начальство.

– Садись, Ваня, – добродушно сказал генерал, доставая из сейфа бутылку коньяка, рюмки и нарезанный дольками лимон. – Дело есть. Но сначала давай-ка с тобой по-простому, по-мужицки, выпьем.

– Я с удовольствием. – Майор с почтением принял из рук генерала рюмку. – Особая честь!

Понимал, хорошо понимал Иван, что неспроста спаивает ему хозяин столь дорогой импортный коньяк.

Антон Антонович заметил хитринку, сверкнувшую в глазах помощника, и улыбнулся.

– Ну, будем!..

Выпили.

– Скажи, Ваня, у тебя мечта есть? – спросил генерал, жуя дольку лимона.

– Есть, Антон Антонович. Как же человеку без мечты.

– Дай-ка я угадаю. Хочешь орден и внеочередное звание.

– Так точно. От вас, господин генерал, ничего не скроешь.

– Ну, считай, что ты на пути к воплощению своей мечты.

«Позвольте ручку поцеловать», – чуть было не воскликнул Калигула от полноты чувств, но вовремя остановился, вдруг генералу не понравится такое изъявление преданности. Нет, лучше реагировать четко, по-военному. И он щелкнул каблуками.

– Служу Отечеству! Готов выполнить любой приказ!

– Хорошо, – сказал Мостовой, и Калигула мысленно похвалил себя за сдержанность. – Там в баре кутят газетчики, – продолжал генерал. – Отбери тех, на кого у тебя есть досье, и…

– У меня на все СМИ есть досье, ваше превосходительство! – вырвалось у майора.

– Будешь перебивать, отправлю в Якутск, особистом на подводную лодку, – добродушно сказал Антон Антонович.

Калигула понял, что генерал шутит.

– Разрешите маленькую поправку, господин генерал?

– Говори.

– Там моря нет.

– Зато зимние морозы до пятидесяти пяти градусов минус, – рассмеялся Антон Антонович.

– Виноват, ваше превосходительство! – Калигула вскочил и вытянулся по стойке смирно.

– Правильно, кто-то из двоих всегда виноват. В нашем случае – всегда ты. Так что стой и слушай. Отберешь самых проверенных и сообщишь им под большим секретом о мистической связи губернатора с кассиром. Остальным сообщи, что арест группы людей на вокзале был связан… С чем был связан их арест, майор?

– По оперативной информации, среди них могли находиться люди, призывающие к неконституционной смене Правительства. Превентивная мера, так сказать.

«Умен, мерзавец», – подумал генерал, а вслух произнес:

– Отличная мысль, нам она пригодится. Ну, иди работай.

На другой день в официальной прессе появились статьи, призывающие население не поддаваться на возможные провокации людей, желающих ввергнуть тихую и мирную жизнь губернии в хаос площадных беспорядков. Но граждан гораздо больше заинтересовали непроверенные слухи о том, что некий Самсон является астральным двойником губернатора. То и дело в очередях возникали спонтанные выяснения:

– Так это его двойник?

– Да, но не внешностью.

– А чем? Нижней половиной?

– Узнайте, что значит астрал, тогда поймете. И не шутите на тему нижней половины, губернатор скабрезных шуток не любит.

Пришлось журналистам разъяснить народу, что такое «астрал». Этому вопросу посвятили целый час на популярном телевизионном шоу «Нынче». Выяснилось, что астральная – это космогоническая связь двух людей. Тут для ученых открылось широкое поле для толкований. И прямо на шоу схлестнулись представители официальной церкви и адепты эзотерики. Приверженцы церкви называли подобные предположения суеверием и ересью, их противники аргументировали свою позицию тем, что загадки тонкого мира и космоса пока еще наукой не познаны, но, вне сомнения, существуют.

Народ в научных терминах окончательно запутался, посчитав их заумью, но загадочной личностью Самсона продолжал интересоваться.

Журналисты (в ответ на народный интерес и согласно рекомендациям Калигулы) расписали талант Самсона в восторженных красках. Тут очень кстати пришлась информация о будущем концерте. Зильберлейб подогревал журналистские восторги оплатой за статьи наличными, и цены на билеты в концерт взвинтились до небывалых высот.

Рыжаков, сообразив, что тоже может недурно на кассире поживиться, затребовал за интервью огромную сумму и, запретив на себя ссылаться, сообщил о будущем, которое напророчил Самсону Маэстро. «А значит, и губернатора?!..» – сообразили редакторы, выводу этому ужаснулись и печатать это интервью отказались.

Опубликовать такую крамольную информацию ради увеличения тиража отважилась только одна газетенка. Мостовой, подождав, пока часть тиража распродали, распорядился изъять остатки номера из продажи и сохранить его под грифом «совершенно секретно». Но эти действия СБ только умножили интерес граждан к личности Самсона.

14

Самсон всю неделю жил как заведенный: репетировал с утра до позднего вечера и возвращался домой усталый и опустошенный. Кира Арнольдовна с тревогой наблюдала, как он второпях готовит себе непритязательную еду и снимает готовку с огня, не доварив или не дожарив. Кира порывалась предложить ему свои услуги, но не решалась. Даже заговорить не решалась, не то что прежде – он ей теперь казался небожителем. Она сидела в своей комнате, с тоской вспоминала те вечера, когда он приглашал ее покормить золотых рыбок, и представляла себе, какой замечательный ужин могла бы ему приготовить. А Самсон съедал свою стряпню, не чувствуя вкуса, и валился на диван, мечтая только об одном – уснуть. Но эта в общем-то естественная потребность, оказывалась недостижимой, сон не шел. Мысли его, затуманенные бессонницей, вращались вокруг нее – женщины с оливковым удлиненным лицом и чувственно вздрагивающими крыльями носа. Иногда он впадал в ватную дремоту, но сопротивлялся ее приходу, ибо каждый раз, засыпая, видел сцены из византийского представления во дворце губернатора и себя – жалкого и нелепого. И просыпался еще более уставший и опустошенный.

Точно так же, как Самсон, проводил свои ночи Французов, беспричинно нервничая. Днем быстро уставал, по ночам наваливалась тоска. И все из-за нелепого пророчества мага. Ведь даже ежу понятно, что никакой связи в судьбах губернатора и кассира нет, не по чину такая связь! «Этого не может быть, потому что не может быть никогда», – убеждал себя Вольдемар Викторович, а все равно лезла в голову вредная мыслишка откуда-то из тьмы, лезла, будь она неладна! А утром, отрешившись от всех дел, Вольдемар Викторович скрывался в своем кабинете, не желая никого видеть. Там механически катал по столу хлебные шарики или, включив ноутбук, раскладывал пасьянс. Когда однажды Диана предложила ему пригласить психотерапевта, он запретил даже заикаться об этом и, возмутившись, отлучил ее от спальни.

Как и договорились, Диана все сообщала Антону Антоновичу.

– То же самое происходит с Самсоном, нервничает перед концертом, – успокаивал ее генерал. – Психотерапевта действительно приглашать не нужно. Потерпим. Пройдет концерт, и все образуется. Но вы мне напишите докладную обо всем подробно.

Получив от Дианы письменную информацию о некоторой психической неуравновешенности губернатора, он тщательно проверил подпись Дианы и спрятал документ в сейф.

Встреча генерала с Маэстро в присутствии Автора

Антон Антонович не забыл о своем желании повидаться с Ясновидцем, и вечером отправился в Театр эстрады на представление мага, предусмотрительно прихватив с собой бутылку коньяка. Если бы не коньяк, приобрести который можно было только на аукционе «Сотбис», Автор вряд ли пожелал бы присутствовать при этой встрече. Но отказать себе в удовольствии попробовать такой напиток не смог.

После концерта они устроились в гримерке Маэстро. Генерал и Автор в креслах, маг у зеркала.

Автор. Хороший коньяк.

Мостовой. Обижаете – он единственный в своем роде.

Маэстро (снимая лигнином грим). Меня удивило ваше присутствие в зале, генерал.

Мостовой. Рассказывали, что вы летаете над залом, и я захотел своими глазами увидеть это чудо.

Автор. Ну, это вряд ли. Не такая у вас должность, чтобы тратить время на подобные фокусы.

Маэстро. Лучше скажите правду, что привело вас ко мне.

Мостовой (иронично). Вижу, вы оба против меня.

Маэстро. Такая у вас должность.

Мостовой. Да что вы заладили, должность, должность. (Улыбаясь.) Ничто человеческое мне не чуждо, господа.

Маэстро и Автор (вместе). И все-таки?

Мостовой. Хорошо, подчиняюсь требованиям собеседников. (Помолчав.) Вы что-то знаете о Самсоне, Маэстро, о чем мне пока не известно.

Маэстро. Я и о вас все знаю.

Мостовой. О себе мне все известно, а вот о Самсоне расскажите.

Маэстро. Нет.

Мостовой. Ну, что плохого, если вы сообщите вещи, которые, возможно, помогут мне предотвратить беду, грозящую Самсону?

Маэстро. Почему вы решили, что ему грозит беда?

Мостовой. Потому что вы запретили цыганке гадать ему. (Маэстро промолчал.) Поверьте, ваша информация обернется благом и для него, и для вас.

Маэстро. Для меня?

Мостовой. Ваш ассистент сказал, что вы добиваетесь контракта на гастроли в столице. Я могу вам в этом помочь.

Маэстро (с отвращением). Вы меня вербуете?

Мостовой. Просто дружеская услуга за услугу.

Маэстро. Убирайтесь.

Мостовой. Что?

Маэстро. Вон отсюда!

Мостовой. Фу, как грубо. (Встал.) Ты еще пожалеешь об этом, фокусник.

Маэстро. И заберите свой коньяк!..

Мостовой взял бутылку и вышел.

Автор. Зря.

Маэстро (удивленно). Зря я выгнал его?

Автор. Нет, зря напомнили о коньяке. Как говорится, мухи отдельно, а котлеты отдельно.

Маэстро. Да, коньяк был хорош.

Автор. А то, что выгнали… Вы поступи так, как должны были поступить, но, может быть, совершили ошибку. (Помолчав.) А в самом деле, чего он еще не знает о Самсоне?

Маэстро. В кого тот влюблен.

Автор. В кого же?

Маэстро. Вам виднее.

Автор. Нет. После нашей прошлой беседы я понял, что герои моей книги, материализуясь, могут поступать, как им хочется.

Маэстро (смеется). Вот времена, да? Компьютерная эра. И уже не разобрать, где виртуальная реальность, а где реальная виртуальность.

Автор. Вы хоть сами-то поняли, что сказали?

Маэстро. Повторил вслух то, что вы подумали.

Автор (смеясь). Ну да, да, конечно…

15

Для первого концерта Далилова Зильберлейбу хотелось подыскать какое-то необычное помещение, но ничего путного в голову не приходило. И он созвал сотрудников. Сотрудники гуськом просеменили в кабинет хозяина и присели у стены в позе преданных слуг.

– Концерт нельзя проводить в обычном зале или на стадионе. Нужно найти что-то такое, что прямо с входа ошарашит зрителей, – сказал Кэбу. – Жду предложений.

– Я знаю один заброшенный завод, сенсей, – начал один из сотрудников. – Там цеха…

– Поехали! – прервал его Кэбу.

Заброшенный цех оказался размером с футбольное поле. Большие окна были покрыты толстым слоем пыли, ржавели искореженные станки, с потолка свисали цепи подъемников, на полу валялись измазанные солидолом узлы, металлическая стружка, ломаные доски и грязные тряпки. По стенам цеха тянулись огражденные мостки в три этажа.

Зильберлейбу все это очень понравилось.

– Отлично, – сказал он, перешагнув через какой-то швеллер. – Тысяч десять поместится, и этого на первый раз достаточно. Цех не убирать. К субботе установить свет и всю необходимую аппаратуру. Вопросы?

Вопросов не было.

– Тогда займитесь делом. Время пошло.

В четверг доставили спецрейсом из Японии двенадцать тонн аппаратуры. Двое суток в цехе не прекращалась работа: собрали из металлических модулей сцену, разместили по периметру цеха тридцать динамиков, смонтировали свет, подключили электроэнергию, сварили из прочных труб ограждение сцены от зрителей, поставили скамейки для первого ряда – возможно, концерт посетят уважаемые люди города, и их тоже оградили от зала забором. Короче, упирались до седьмого пота.

– Вот если бы вы так работали на своей основной работе, – сказал Зильберлейб бригаде, нанятой для монтажных работ.

– Платили бы так, как вы, хозяин, так бы и работали, – ответил за всех бригадир, и Кэбу с огорчением понял, что переплатил. И хоть оплачивал он из средств секретного фонда ГСБ, денег, зря потраченных, было до слез жаль.

Поднял настроение Зильберлейбу стилист. Тот хоть и попотел изрядно, но придумал группе Курицы и танцовщицам новый сценический имидж. Теперь костюмы исполнителей вписывались в груды цеховых металлоконструкций так, словно были их частью. Охрану тоже переодели по моде окраинных парней начала пятидесятых годов двадцатого века – кепки, голубые грязноватые майки под пиджаками, брюки клеш или заправленные в сапоги гармошкой, а на зубе металлическая фикса. Оркестрантам было предложено сделать на грудях и предплечьях татуировки парусных кораблей, средневековых замков и русалок синего цвета. И опять же – зубы с фиксами. Группе «Кайф» можно золотые.

– Кто оплачивает? – спросил Курица.

– Продюсерская компания.

– Звучит как песня.

Музыкантам очень понравилась идея золотых фикс, и они укрыли ими все зубы. И улыбающиеся рты музыкантов засверкали начищенным до блеска золотом.

– Охране позвольте без фиксов, – попытался отстоять привычную форму начальник охраны. – Под забралами их все равно видно не будет.

– Не хрен отгораживаться забралами от народа! – возмутился стилист. – Быть в гуще народа ваша основная задача.

– Ладно, наденем римские шлемы, они без забрал, – решил начальник охраны. – У музыкантов сверкают металлом зубы, у охраны – головы.

Но больше всего хлопот и головной боли доставил стилисту костюм Самсона.

– Костюм должен подчеркивать его исключительность, – сказал стилисту Зильберлейб.

«При такой-то внешности?» – подумал стилист, но в знак согласия кивнул головой:

– Хорошо, подчеркнем.

Кэбу забраковал добрый десяток эскизов, прежде чем утвердил последний. Это черно-белая бандана с изображением множества геометрических фигур, обнаженный торс, наброшенный на одно плечо плащ из шкуры барса с бордовой подкладкой, высокие пимы, тяжелая серебряная цепь с медальоном в виде головы тигра на груди и татуировка на лице – скорпион, выползающий из ключицы на щеку.

– Хорошо еще дать в руки дубину, – сказал стилист.

– Не получится, – прервал полет фантазии стилиста Зильберлейб. – У него в руках гитара.

– Мы сделаем гитару в виде дубины, – пообещал стилист.

Самсона тут же переодели и сфотографировали.

На следующий день все рекламные места в городе были заклеены афишами предстоящего концерта с портретом Самсона в концертном костюме и дубиной в руках.

К субботе все подготовительные работы были завершены.

Киру Арнольдовну вид щеки Самсона со скорпионом добил окончательно.

– Скорпион – это навсегда? – в страхе спросила она Самсона.

– Обещали потом лазером вывести, – ответил Самсон, скрываясь в своей комнате.

А Кира тут же постучала в дверь Юрика.

– Я должна быть в концерте непременно, – вызвав его в коридор, умоляющим голосом сказала она. – И вы со мной. С вами не так страшно.

Юрик, чье родословное древо, по его утверждению, восходило к преданному Ивану Грозному опричнику Самохвалову, считал себя мужчиной галантным.

– Черт с вами, пойдем, – согласился он.

– И я пойду, – заявила соседка Нюра, проходя мимо с дымящейся кастрюлей борща. – Только нужно взять у Самсона контрамарки, а то очень дорого.

– Неудобно, – возразила Кира Арнольдовна.

– Неудобно девочкам писать стоя, – ответила Нюра, чем вогнала Киру Арнольдовну в пунцовую краску. – Ладно, сама возьму. Мне и для моих подружек надо.

Нюра была не единственной, кому понадобились контрамарки. За ними к Самсону обратилось по меньшей мере еще пять человек – бывшие коллеги по банку.

– Сколько всего? – спросил Зильберлейб.

– Пять для соседей – раз, пять в банк – два, – начал считать Самсон, загибая пальцы. – И еще семь или восемь.

– А эти для кого? – поинтересовался Зильберлейб.

– Для моих сокамерников, – смущаясь, ответил Самсон. – Я им уже пообещал места на скамейке у сцены.

– Хорошо, что вы отсидели только два дня и не успели перезнакомиться со всей тюрьмой, – усмехнулся Кэбу, но контрамарки выдал. А возле кассы продюсерского центра «Х+3» выстроилась огромная очередь. В основном это были люди в возрасте до тридцати пяти – сорока лет и молодежь. Сыграли роль шумиха вокруг имени Самсона, память о популярной когда-то группе «Кайф» и необычность концертной площадки.

16

К началу концерта цех был забит до отказа, и Кира Арнольдовна, войдя, испуганно уцепилась за локоть Юрика. И было чему испугаться: на станках, в проходах, на галерее, опоясывающей цех, сидели люди. В джинсах, в кожаных штанах и куртках, в цепях, ошейниках и браслетах. Все галдели, хохотали, дымили сигаретами и распивали пиво. Возле ограждения сцены помахивали резиновыми дубинками восемь охранников в римских шлемах. Вычищенные солидолом шлемы сверкали, дым, вьющийся над залом, пах перцем.

– Легкий наркотик, – шепотом объяснил Кире Арнольдовне Юрик. – План, конопля.

Группа парней орала чуть измененную речевку футбольных фанатов: «Оле, оле, оле, Далилов – вперед!..»

Девушки тоже не отставали от парней: татуировки на бритых головах и шеях, искусно порванные брючки, юбки, едва прикрывающие попки… Все это лавиной обрушилось на голову бедной Киры Арнольдовны. И только страстное желание услышать Самсона удержало ее от безоглядного бегства.

Появление на сцене Самсона и группы «Кайф» вызвало в зале всплеск криков и свиста. Самсон отыскал в первом ряду своих вокзальных приятелей, помахал им рукой, и концерт начался. В нем было все, что обычно бывает на подобных концертах: и рев динамиков, и дым, и всплески огня, и беснующиеся цветные прожекторы, и восторженный вой толпы, и летающие над головами куртки, брюки и юбки, и драки. Музыканты рвали струны гитар, танцевальные пары вихрем носились по сцене, и пел, освещенный лучами прожекторов, Самсон.

Он пел, наверное, замечательно. И слова песен, наверное, были пронзительными, проникающими в самые глухие закоулки души. Жалко только, что ни слов, ни его самого слышно не было.

– Мурку, – скандировали зрители. – Мурку-у-у!..

Самсон понял руку, и зал притих.

– Я лучше спою вам новую шуточную песенку. Для разнообразия, – заявил он. И запел:

– Одну чувиху встретил я.

Провел домой на всякий случай.

У той чувихи два бедра,

Одно бедро другого круче.

Иду к тебе,

Я по бульварам тихим и безлюдным.

Спешу к тебе,

Чтоб целовать пупочек твой!..

Зал взорвался овацией.

Ясновидец помрачнел.

– А мне нравится! – перекрывая шум, прокричал Колунов, заметив реакцию мага. – Кто хорошо веселится, тот хорошо работает!

– Мне тоже нравится! – отозвался Рыжаков и наклонился к уху Маэстро. – И нечего кривиться, именно это и нужно простому народу. И гонорар тут – не чета нашим!

– Дьявольский шабаш, – вынес свое суждение Живчиков. – Но современно!

Мария улыбалась, Милочка молчала, злилась, безрезультатно пытаясь вычислить среди охранников своего избранника. Но из-за шлемов, отражающих свет софитов, лиц не было видно. «Невежа! Специально для него надела свое лучшее платье с розами, а он хоть бы знак подал, что оценил! Все мужчины одинаковы – все сволочи!» А Бюргер… спал. Как ему удалось уснуть в таком грохоте, непонятно, но он безмятежно спал и даже похрапывал.

Пронизывающая зал грубая чувственность возрастала, возбуждение охватывало разгоряченные молодые тела. Несколько парней, обкурившись до одури, раскачивались на талях с обезьяньим визгом. Три-четыре пары, укрывшись за станками, занялись сексом. В одной из стонущих от сладострастия женщин Кира Арнольдовна узнала соседку Нюру.

– О боже мой, боже мой! – в ужасе стонала Кира. Перед ее глазами возникли пожирающие друг друга монстры с картин Босха, и она, зажмурившись, потащила Юрика к выходу. «Неужели так могут поступать женщины?! А где же стыд, природная скромность?!..»

Концерт закончился. Поток людей с шумом вытек из цеха и, распавшись на ручейки, растекся по лабиринтам улиц, постепенно стихая.

– Ну, встали! – Ассистент хлопнул себя по коленям и встал. – Я пошел.

– Лучше бы я поупражнялся в тире, – сказал проснувшийся Бюргер и тоже встал.

Двинулись к выходу. Пошел Колунов и жестикулирующий на ходу Живчиков, пошел, гулко шагая по опустевшему цеху, Бюргер, просеменила утратившая надежду на встречу с охранником Милочка. И только Маэстро и Мария остались сидеть на скамейке.

– Я все хотела вас спросить, но не решалась, – сказала Мария и замолчала, ожидая разрешения.

– Цыганка могла приворожить к нему женщину, принадлежащую другому. – Маэстро догадался, о чем хочет спросить Мария. – А этого делать не следует.

К ним со сцены спрыгнули Самсон и его телохранитель.

– Хорошо, что вы еще здесь. – Самсон устроился между Марией и ясновидцем. – Группа там отмечает премьеру, а я ускользнул. Устал до чертиков.

– Скажите, Самсон, вы счастливы? – спросил маг.

– Счастлив?

– У вас теперь есть все, что нужно человеку: слава, друзья, деньги. Вы должны быть счастливы. – Маэстро словно убеждал Самсона чувствовать себя счастливым.

– Обычные блага не делают человека счастливым, – грустно улыбнулся Самсон.

– Влюбились? – спросила Мария.

Самсон опустил голову. Маэстро смотрел на него с все возрастающей тревогой.

– Страшное чувство, когда женщина недосягаема, – проговорил Самсон. – Мучает, не дает ни есть, ни пить. И во сне не могу забыться. Но ничего нельзя сделать.

– Можно, – хохотнул телохранитель. – Наше ведомство может достать самых недосягаемых женщин.

– Диана не по зубам вашему ведомству, – зло огрызнулся Самсон.

Маэстро побледнел.

– Не знаю, кто такая Диана, – сказала Мария, – но мы, бабы, все одинаковы – липнем к победителям. За свою любовь нужно драться, Самсон, драться до последнего вздоха!

Самсон схватился руками за голову и глухо застонал.

– Отвезите его домой, – сказала телохранителю Мария.

– Только не домой, – отозвался Самсон. – Не хочу никого видеть!

– Поедем, отвезу вас в гостиницу. – Телохранитель бережно поднял Самсона и повел его к выходу. – Там вам никто надоедать не будет.

17

Самсон проспал мертвым сном почти двенадцать часов.

Проснувшись, он обнаружил себя в роскошном номере гостиницы и не сразу вспомнил, как попал сюда. А когда и кто его раздел догола и уложил в постель, вообще вспомнить не смог. «Видно, к этому моменту я совсем отключился», – подумал Самсон и, подойдя к окну, поднял жалюзи.

Из окна открывался вид на реку. Светило солнце. По реке скользили яхты. Над синей водой пластались многоцветные паруса.

На столе лежало несколько пухлых пачек долларов и маленький клочок бумаги, на котором мелким почерком было написано: «Гонорар за концерт. До встречи. Ваш Кэбу».

Самсон взвесил на руке пачки и внезапно осознал, что теперь богат.

В дверь номера постучали.

– Минутку! – крикнул Самсон и оглянулся в поисках своих брюк. Брюк нигде не было. Не было так же и остальной одежды.

– Меня можете не стесняться, – послышался голос из-за двери, и телохранитель внес в номер большие запакованные коробки.

– Что это? – удивился Самсон, спешно заворачиваясь в простыню.

– Не можете же вы ходить по городу в концертной одежде, – ответил охранник и вышел на балкон.

В коробках лежали костюм, плащ-реглан и обувь. Самсон был потрясен, когда разглядел сумму на чеке. Он и представить себе не мог, что одежда может так дорого стоить.

Пока Самсон приводил себя в порядок, телохранитель курил на балконе.

– Поехали домой, – сказал он, вернувшись в номер.

– А можно мне немного пожить здесь? – жалобно спросил Самсон, вспомнив ненавистную коммуналку. – Ну, хотя бы еще три дня.

– Домой, – сказал телохранитель. – Но не в коммуналку. Вас уже два часа ждет пролетка.

– Но, залетные! – щелкнул бичом бородатый кучер, как только седоки устроились на скамье. – Шевелись, волчья сыть!..

Лошади рванули с места и сразу перешли на рысь. По булыжникам мостовой ритмично и громко застучали кованые копыта.

Всю дорогу Самсона сверлил один и тот же вопрос: «Куда они меня везут?» И хотя верх пролетки был поднят, а реглан был на теплой подкладке, Самсон из-за этих мыслей нещадно мерз.

Выехали за город.

Пролетка свернула с шоссе и покатила по сельской дороге. Проехав еще метров пятьсот по аллее, образованной двумя рядами тополей, седоки подкатили к желтому двухэтажному дому с балконом над входом. Балкон поддерживали два атланта. У дверей стоял Калигула в парадной форме. Эполеты с вензелем «Ф» (первая буква фамилии губернатора), орден на мундире и надраенные хромовые сапоги сверкали на солнце.

– Имение графов Вениковых, – сказал майор, распахнув перед Самсоном дверь. – Памятник архитектуры восемнадцатого века. Охраняется государством.

– Странная фамилия для графа, – заметил Самсон.

– Основатель рода, деревенский обалдуй Кузьма, изобрел машину для плетения веников для парной, – объяснил Калигула. – В восемнадцатом веке это было нечто вроде современных нанотехнологий. Россия испокон века славилась своими изобретателями. А их величества, супруги Петр и Екатерина Первые, были любителями попариться вдвоем, да с пивцом и водочкой. Отсюда и фамилия, и графское достоинство изобретателя. Петр всегда поощрял инициативных мужиков.

Внутри барский дом был обставлен музейной мебелью. Тяжелые бархатные шторы обрамляли окна. Гобелены, диваны, кресла с высокими спинками, секретеры и комоды, инкрустированные золотом, портреты каких-то придворных в тяжелых рамах – все это пахло пылью, занесенной из российского галантного века. Казалось, вот-вот зазвучит клавесин, и по мозаичному паркету заскользят в менуэте пары в напудренных париках.

У подножия лестницы, овалом спускающейся со второго этажа, стояли две небольшие мраморные статуи Венеры и Аполлона.

«Неплохо жили наши изобретатели, – подумал Самсон. – Не то что нынешние».

– Располагайтесь, – сказал Калигула. – Теперь это ваш дом.

– Мой? – изумился Самсон.

– Ваш, – подтвердил улыбчивый майор. – Подарок департамента по культуре выдающемуся поэту и музыканту. Не всегда же вы будете влачить холостяцкую жизнь. А женщин, чтобы крепче любили, нужно селить в хоромах. – И подождав, пока Самсон немного придет в себя, продолжил: – Мое имя Иван Калигула. Откомандирован к вам в качестве офицера по особым поручениям. Осмотрите дом сами или вас проводить?

– Нет-нет, спасибо, я сам.

Ну зачем, зачем майор сказал о женщинах?!..

Самсон бродил по верхним комнатам и представлял себе Ее. Вот Она сидит на софе в длинном темно-зеленом платье с глубоким декольте, царственно откинув голову и прикрывая веером полуобнаженную грудь. А вот Она просто идет по анфиладе комнат, и видно, как слегка колышется ее юбка на бедрах. О господи!..

Оказывается, дома на шестом этаже Самсону было спокойней: таких эротических мыслей при виде нежной Киры Арнольдовны и крутобедрой Нюры не возникало. Хотя… Если бы этих дам изъять из интерьера коммуналки и приодеть и поместить в такой дворец, кто знает, как бы реагировал на них Самсон. Вполне вероятно, что он тогда не обращал бы внимания на Диану, озабоченный воспитанием девочки от Киры Арнольдовны и мальчугана от Нюры.

Самсон внезапно вспомнил о своем аквариуме и быстро спустился вниз.

– Мне нужно съездить домой за рыбками.

– Лошадей уже распрягли. Я сейчас распоряжусь, чтобы запрягли обратно. – Калигула выбежал из комнаты, звеня шпорами.

Глядя ему вслед, Самсон вдруг подумал о том, что очень просто и легко освоился со свалившимися на него благами. Значит, так и должно быть.

Не каждому удается равнодушно отнестись к упавшей на голову славе. Но почти все уверены, что звездная болезнь их не заденет. И именно поэтому, вспоминая пророчество Маэстро, Самсон все больше и больше утверждался в мысли, что маг ошибся. «Пустой треп, – рассуждал он. – Психика у меня в норме, вот даже свалившиеся на меня перемены переношу достойно».

18

Кира Арнольдовна с волнением ждала возвращения Самсона домой после концерта. С одной стороны, ей хотелось его увидеть, с другой – не знала, как после отвращения, пережитого на концерте, сможет посмотреть ему в глаза. Стояла до глубокой ночи в своей комнате, приложив ухо к двери, ждала, когда зазвучат его шаги по коридору. Но Самсон домой не явился.

Кира Арнольдовна извелась вся – что-то случилось! О мерзком концерте сразу забылось. «Попал в автомобильную аварию, покалечили хулиганы, выкрали? – перебирала она в уме всевозможные варианты. – Да, именно выкрали! Сейчас это на каждом шагу – крадут детей и знаменитостей, чтобы потом затребовать выкуп!» Этим соображением она тут же поделилась с Юриком.

– Наверняка выкрали! – согласился Юрик. – Киднеппинг сейчас в моде. А наши власти не заботятся о безопасности граждан, в грош не ставят жизнь человека. Объединение «Скифы» уже готовит акцию. Мы выведем на улицу под вишневыми флагами тысячи тысяч и заплюем ОМОН вишневыми косточками. Пусть займутся поисками настоящих преступников!..

После слов Юрика Кира Арнольдовна утвердилась в своем предположении и с утра устроилась в коридоре возле их коммунального телефона – ждала звонка похитителей. Но похитители звонить не спешили, видимо, тянули время, чтобы нагнать страху и затребовать крупную сумму. Ноги Киры Арнольдовны от долгого стояния стали гудеть. Но что значат такие маленькие неприятности по сравнению с бедой, которая обрушилась на Самсона?!.. И Кира Арнольдовна упорно продолжала стоять рядом с телефоном.

– Звонка ждешь? Хахаля наконец завела? – насмешливо спросила Нюра и, не дожидаясь ответа, продефилировала в уборную.

Кире захотелось крикнуть «Сама проститутка!», но не смогла выговорить вслух такое бранное слово. Пришлось удовлетвориться тем, что произнесла его мысленно, и брезгливо отвернулась.

Скрипнул ключ в дверях, и перед Кирой Арнольдовной возник Самсон.

– Вы?.. Вы?.. – прошептала Кира Арнольдовна, не веря своим глазам.

На беду Киры Арнольдовны в этот момент из уборной вышла Нюра.

– А, артист!.. – радостно воскликнула она и ущипнула Самсона за ягодицу. – Молодец! Я вчера на твоем концерте зажигала по полной программе.

Тут обрушилось на бедную Киру все сразу – и ночные тревоги, и увиденный вчера разврат, и стыд, и хамство Нюры.

– Это гадко, низко, отвратительно! – вскричала Кира. – Вы порочный человек, Самсон! Да-да, до мозга костей – порочный!.. – Слезы хлынули из ее глаз, горькие слезы девичьего разочарования.

– Не обращай внимания, – сказала Нюра, когда Кира Арнольдовна умчалась. – У девочки климакс. Когда у тебя следующий концерт?

Самсон неопределенно пожал плечами.

Войдя к себе в комнату, Самсон некоторое время раздумывал, что еще можно отсюда взять в новую жизнь. Но брать, кроме аквариума и плаката с видом на гору Арарат, было нечего.

Самсон открепил от стены плакат, взял аквариум и, чтобы еще раз не встречаться с соседками, на цыпочках покинул коммунальную квартиру навсегда.

– Только не гони, а то аквариум расплескаешь, – велел он кучеру, садясь в пролетку и не замечая, что в его голосе появились барские нотки.

– Что я, рыб никогда не возил, что ли?! – отозвался кучер.

– Сначала к газетному киоску, потом домой, – сказал Самсон, когда пролетка шагом тронулась с места. – Где газетный киоск, знаешь?

– Что я, газет никогда не видал, что ли?! – обиделся кучер.

В киоске Самсон скупил сегодняшнюю прессу. На первых полосах всех газет без исключения был его портрет, а ниже восторженные отклики о вчерашнем концерте. Часто мелькали слова «большой талант» и «гениально».

– Ну, это, пожалуй, слишком, – пробормотал Самсон. – И все-таки… Ну, не могут же все ошибаться. А впрочем, не мне судить. Пусть зритель судит!

И успокоившись, принялся перечитывать статьи о себе.

19

Антон Антонович думал. Перед ним лежало письменное донесение телохранителя Самсона. Оно содержала новость, равнозначную девятибалльному землетрясению. Теперь генералу стало ясно, о ком грезит Самсон. Диана – имя, конечно, не редкое, но тут и ежу понятно, на кого запал кассир: таинственность и поведение Маэстро с цыганкой подсказывало разгадку.

«Что ж, пощекочем нервы губернатору», – решил генерал и, нажав кнопку звонка, вызвал в кабинет своего помощника, Ивана Калигулу.

– Тут вот какая незадача, Ваня. Губернатор заболел, устранился от руководства. Что-то с нервами. Не приведи бог это просочится в прессу. А тут еще эти слухи о пророчестве, будь оно неладно. Поднимется вой, дескать, у нас тут безвластие, неразбериха, бардак. Среди населения может возникнуть паника, последние деньги сбегут из губернии, а также исчезнут с прилавков спички и соль. Надо бы предотвратить.

«К чему он клонит? – думал майор, понимая, что ему предстоит найти ответ на этот вопрос за какие-то доли секунды. – Вряд ли его соль и спички тревожат. Что-то ему нужно. Но что? Что?..» И тут его осенило: болезнь губернатора, даже простой грипп, всегда держались в тайне, а сейчас генерал ему эту тайну выложил! Значит, тайна болезни должна стать секретом полишинеля.

– Слухи – слухами, а с паникой справимся, спички и соль на прилавках удержим, ваше превосходительство, – бодро сказал Калигула. – Не извольте беспокоиться.

– Далось тебе это превосходительство. Просто – Антон Антонович. А ты молодец, на тебя можно положиться. Ну, давай, принимайся за работу. Да, вот еще. Предупреди Самсона, что завтра вечером у него гости.

Обласканный начальством Калигула прямо из генеральской приемной позвонил в представительство крупной зарубежной радиокомпании с предложением немедленно встретиться. А генерал направился в бассейн в надежде отыскать там Диану. И не ошибся.

– Ну, как губернатор? – спросил он Диану, подавая ей халат.

– Плохо, – сказала Диана. – Он стал вообще на себя не похож. Я вчера с трудом уговорила его подстричь бакенбарды. Он ничем не желает заниматься, целый день сидит, уставясь в одну точку, и молчит.

– Худо, – согласился генерал. – А если еще учесть, что инфляция достигла ста сорока процентов и долг губернии составляет два годовых ВВП…

– Я не понимаю этой аббревиатуры, – улыбнулся Диана. – Говорите человеческим языком, что это значит.

– Это значит, что у населения появляется недовольство властью. Глядя в собственный холодильник, люди перестают верить в благополучное настоящее.

– Французова это не интересует. Вчера он вообще заявил, что ему все надоело, и он так измучен, что желал бы удавиться.

– У Самсона такое же настроение, – сказал генерал.

– А что еще не хватает этому червяку? – удивилась Диана.

– Любви.

– Господи, и этот туда же!.. Ну, подгоните ему десяток шлюх, пусть успокоит свои гормоны.

– Вы не поняли, он не хочет шлюху, он хочет любви и ласки. Запал на одну даму.

– И ее нельзя уговорить?

– Вот пытаюсь, – усмехнулся Антон Антонович.

– Что?! – вскричала Диана. И после недолгого молчания, спросила: – Это то, о чем я подумала?

– Да.

– Вы сошли с ума! Если я расскажу об этом Вольдемару…

– Не расскажешь, – жестко перебил ее Мостовой, переходя на ты.

– Почему?

– Потому что ты умная женщина. – Мостовой поцеловал руку Диане и ушел. А Диана задумалась. Нет, конечно, после этих слов она ничего не скажет Французову: кто знает, какие еще козни хранятся в сейфе этого галантного хама.

Информация к размышлению

В тот же вечер зарубежное радио в программе «Новости» сообщило слушателям, что в Александровске заболел губернатор. «Информация поступила от высокопоставленного чиновника, предпочитающего остаться неизвестным, – сказал в конце передачи диктор. – Возможны непредсказуемые последствия».

Надо признать, что населению губернии эти радиоголоса до балды, но интеллигенция по привычке слушает.

20

В имении Самсона царил переполох. Слуги бегали по дому сломя голову, из кухни доносились заманчивые и аппетитные запахи. И только Самсон не принимал участия в подготовке к приему гостей. Он сидел на веранде, прикрыв ноги пледом, и раскладывал в ноутбуке пасьянс.

«Подумаешь, гости? Ну и ладно, – весело думал он. – Как говорит кучер, что я гостей никогда не видел, что ли? В конце концов для этого есть Калигула. Вон как мечется, аж вспотел…»

Вечером по тополиной аллее проскакала кавалькада гусар. Дрессированные кони застыли перед домом как вкопанные. Полковые трубачи проиграли марш.

– Мы к вам на новоселье, Самсон! – сказал Мостовой, спрыгивая с лошади. – Не прогоните?

– Прошу. – Самсон проводил генерала и его свиту в столовую.

Калигула расстарался: стол ломился от разнообразных закусок, фруктов и винных бутылок. Здесь было все, что только можно найти в эксклюзивных магазинах: золотистая форель, жареные фазаны, трюфеля, копченные куриные язычки, сладкие финики и пахнувшие прериями ананасы. В ведерках со льдом охлаждалось настоящее французское шампанское.

– За хозяина, господа! – Генерал откупорил бутылку. Хлопнула пробка, гейзером вскипела пена, и полился в бокалы веселящий душу напиток. – За выдающегося поэта и музыканта, делающего честь нашему отечественному искусству!..

Новоселье удалось на славу, гуляли широко, по-гусарски. Ментики и доломаны были сброшены, рубахи расстегнуты. Звенел битый об пол хрусталь, звучали песни, стоя на подоконнике, пили на спор, перебросились в штос. И снова пили и пели.

– Дам не хватает! – вскликнул кто-то из генеральской свиты, когда разгул достиг своего апогея.

– Прошу! – Калигула распахнул дверь, и в столовую ворвался еще один отряд гусар.

– Мы же просили дам! – взвыли опьяневшие офицеры.

– А это кто? – спросил Калигула. И только тут заметили офицеры, что у новоявленных гусар из-под кружевных рубах рвутся наружу груди и соблазнительно вращаются обтянутые лосинами попки.

– Так это гусарки!.. – воскликнул юный поручик. – В атаку! Разрушим вражеские бастионы, господа!..

Бросились гурьбой, подхватили девушек. Все, как в пословице: кто кого сгреб, тот того и уе… Виноват, господа, – тот того и танцует.

– Танцы, – провозгласил Калигула, взявший на себя обязательства тамады, и сел к фисгармонии. – Мазурка!

Танцевали самозабвенно. Разгоряченные вином и танцами, попарно исчезали куда-то и возвращались довольные, на ходу приводя остатки одежды в порядок. И снова пили и плясали.

Самсон, пока еще не было женщин, улыбался и пил наравне со всеми. Но когда появились женщины, помрачнел, сделался неразговорчивым и сел в углу.

– Ты скверно выглядишь, старик, – подсел к нему генерал. – Очень скверно. Ты же не пятнадцатилетний юнец, чтобы из-за любви сохнуть. Не возражай, я все знаю.

– В омут бы с головой, – с пьяной угрюмостью сказал Самсон. – Или сдохнуть.

– Глупости. Из любого положения есть выход. Объяснись с Дианой.

– Откуда вы?..

– Птичка на хвосте принесла.

– К ней не подступиться.

– Для моих людей нет ничего невозможного, – улыбнулся Антон Антонович. – А ты мой человек?

– Ваш, – подтвердил Самсон. – Конечно, ваш.

– Так наберись терпения, я тебе помогу. Будет и на твой улице праздник.

21

Состояние губернской экономики и галопирующая инфляция требовали от губернатора немедленных спасительных решений, и Французов, преодолев апатию, назначил заседание губернского Правительства. В силу важности мероприятия на заседание были приглашены и пребывающие в опале руководители департаментов экономики и финансов, Загладьев и Замятьев соответственно.

Чиновники чинно сидели перед раскрытыми ноутбуками. Перед каждым стояла бутылка минеральной воды и стакан. Сидели молча, дружно повернув головы в сторону губернатора, стоявшего у окна и наблюдающего за голубями, отчаянно дравшимися на подоконнике.

– Кыш!.. Кыш, ненасытные!.. – внезапно закричал Ге первый, отгоняя чертей от стакана. – Чтоб вы подавились, сволочи! Ну что вам нужно в пустом стакане?!

– Да! – подхватил толстяк, с ненавистью глядя на бутылку минералки. – А при прежнем губернаторе тут бутерброды с ветчиной лежали!

Загладьев и Замятьев сидели, скромно опустив головы: понимали, бездельники, что это камушки в их огороды.

– Тут одни заговорщики, генерал! – Астриль заметил входящего Мостового. – Все о прошлом тоскуют! Даже когда молчат, об этом тоскуют, невооруженным глазом видно. Пора им в отставку.

– Сам вали в отставку! – вступился за брата Ге второй. – Мы на сельском воздухе выросли, у нас головы свежие, ум здоровый. – И тут же перешел в нападение. – Но тебе, голубок, не понять, какие живительные силы вливают родные поля и дубравы в мужчину.

– Не переходите на личности! – оскорбился Астриль.

– Дубравы создают помехи для перемещения боевой техники, – категорическим тоном заявил маршал. – Пора их всех спилить к едреной матери!

Сумерки упали на землю, и губернатор отошел от окна. Генерал поразился его видом, вместо подтянутого и спортивного мужчины перед ним стоял сутулый человек с посеревшим лицом и набрякшими мешками под глазами.

– Природа ложится спать, – сказал он. – Вот бы и нам с вами уснуть, чтобы не думать об этом проклятом кризисе.

«Это уже не камушки, булыжники», – сообразили Замятьев и Загладьев.

– Давай, предлагай свою программу, – сказал Замятьев Загладьеву.

Загладьев достал лист бумаги, развернул его и встал.

– Мой департамент проработал программу, которая даст нам возможность оттолкнуться от дна, – прочитал он по бумажке. – Но для ее реализации нужны деньги, а господин Замятьев финансировать эту программу отказывается.

– Потому как с деньгами каждый дурак от дна оттолкнется. – Ты без денег попробуй, – сказал Замятьев. – У нас нет денег, ваше превосходительство, – сообщил он к Французову. – Но мы держимся.

– Где же деньги?

– Исчезли. Деньги имеют свойство исчезать.

– Так найдите! – бакенбарды Французова начали краснеть.

Прокурор тяжело поднялся со стула.

– Уже ищем, ваше превосходительство.

Губернатор обвел глазами присутствующих.

– Почему я не вижу тут начальника Следственного комитета?

– Он сейчас на Багамах, – живо ответил прокурор.

– Что он там делает?!.. – взорвался Французов, и волосы на его бакенбардах встали дыбом.

– Деньги ищет. – Прокурор не сводил глаз с губернатора. – Я сегодня тоже туда вылечу. Думаю, мы вместе быстрей найдем.

– Я, конечно, не являюсь членом Правительства, я только советник губернатора в экономической сфере, но мне кажется, имеет смысл на тридцать процентов урезать чиновникам зарплаты и прекратить финансирование спецзаказов, – внезапно предложил Ухтомский.

Лица чиновников вытянулись и посерели. По их лицам можно было понять, что они лихорадочно считают, насколько придется увеличить суммы откатов, чтобы восстановить финансовый статус-кво. Один только маршал думал не о себе – о родине.

– Протестую! – вскричал он. – Вы что, хотите ослабить обороноспособность губернии?! По статистике у нас на сто пятьдесят жителей приходится всего по одному танку. То есть танков по сравнению с населением меньше одного процента. Черт с ними, с зарплатами, но отказ от госзаказов я расцениваю как государственную измену!

– А мы с братом по-простому, по-крестьянски! Долой! – вскричал Ге второй. – Перекуем танки на орала!

– Я сейчас твое орало перекую, падло! – Маршал вскочил и выхватил из ножен саблю. – Отрежу бейцелы на хрен!..

Братья Ге тут же нырнули под стол, от беды подальше.

– И под столом, суки, достану! – продолжать бушевать маршал.

– Думаю, предложение господина Ухтомского нужно принять, – сказал Мостовой. – Народ взволнован, господа, а впереди выборы губернатора.

– Народ взволнован? – раздался голос одного из братьев из-под стола Ге второй. – А Служба безопасности у нас на что? Они за это зарплату полу…

Мостовой нагнулся и заглянул под стол:

– Кто это сказал?

– Черти это, господин генерал, – выговорил, заикаясь от страха, Ге первый и указал на свое плечо. – Хамят из-за отсутствия нужных напитков. От жажды совсем озверели!

– Не тревожьтесь, ваше превосходительство, – подхватил Ге второй, – мы их сейчас накажем.

И оба брата начали усиленно сгонять чертей с плеч.

– Может, вернемся к повестке дня, господа? – с яростью в голосе спросил Французов.

Воцарилось молчание.

– Разрешите выйти, – поднял руку Пухов. – Не могу больше терпеть.

– Что за детский сад, Аскольд Феликсович?! – Бакенбарды Французова приобрели бордовый оттенок. – Тут решается жизненно важный вопрос, который, кстати, и вас касается.

– Брюки мокрые, – пожаловался Пухов. – Маршал подложил мне на стул помидор.

– Опять?! – Бакенбарды губернатора затряслись. – Когда это кончится, господин маршал?!..

– Но смешно же, – сказал маршал и подкрутил усы.

– Вон! – завопил Вольдемар Викторович, и с его бакенбард на пол посыпались волосы. – Все вон!..

Чиновники гуськом двинулись к выходу из кабинета. Братья Ге вылезли из-под стола и, взяв ноутбуки, направились к выходу.

– Ноутбуки оставьте, – велел Мостовой. – Это госимущество.

– Да? – наивно заголубели глаза братьев. – Мы не знали. – И живо выскочили за дверь.

Французов и Мостовой остались вдвоем.

– Ты только посмотри, что творится?! – продолжал бушевать Французов. – Денег нет, губернией управляют идиоты, а прокурор летит на Багамы. Зачем, спрашивается?! – Волосы из бакенбард полетели на пол кучно, как листья в листопопад.

– Он там виллу достаивает.

– И начальник СБ спокойно об этом говорит?!..

– Ничего нового тут нет. Честно говоря, меня больше тревожит состояние вашего здоровья. Ваши бачки лысеют прямо на глазах.

– Увы, – тяжело вздохнул губернатор. – Настроение – хоть в омут.

– Дальше может стать еще хуже, – сказал Мостовой.

– Не говори загадками, – попросил губернатор. – У меня и без того голова трещит.

– Самсон вам все сейчас объяснит. – Мостовой быстро вышел из кабинета.

Губернатор подошел к столу, достал из ящика пузырек с таблетками, кинул одну в рот и запил водой.

В кабинет Антон Антонович ввел Самсона.

– Говорите, Самсон, – сказал генерал. – Говорите так, как говорили бы со своими друзьями на вокзале.

– Такого со мной никогда не было, – запинаясь и уставясь в пол, начал Самсон. – Засыпая, я вижу ее лицо, просыпаясь – слышу ее голос. Наяву и во сне у меня болит сердце, я не нахожу себе места. Эта женщина убивает меня.

– При чем же тут я? – спросил Французов.

– Очень даже при чем. Правда, он не назвал предмет своей любви, но вы могли бы сразу догадаться, – сказал генерал.

– Догадаться? – повторил губернатор, и тут его осенило. – Диана? Он говорит о Диане?..

Второй раз за день ярость вспыхнула в груди губернатора. Красная ярость затуманила глаза и вырвалась наружу. Он бросился к Самсону и схватил его за грудки. Из горла с хрипом вылетали слова, тоже огненно-обжигающие.

– Ничтожество!.. – кричал Вольдемар Викторович, не помня себя. – Неблагодарное ничтожество! Я отправлю тебя на рудники, тварь!..

Самсон молчал, голова его безвольно болталась из стороны в сторону.

– Отпустите его, – Антон Антонович с трудом оттащил губернатора от Самсона. – Он не виноват.

Самсон сполз по стене на пол.

– Он не виноват, – уже спокойнее повторил генерал. – Это же естественно, что он влюбился в Диану, он – это в какой-то степени вы. И у него такие же чувства и реакции.

– Я не могу жить без нее, не могу жить без нее… – монотонно повторял Самсон, раскачиваясь, как раскачиваются повредившиеся в уме люди.

– Взгляните на него. Такая любовь может лишить рассудка, – сказал Антон Антонович. – И перед вами два пути, ваше превосходительство. С Дианой и перспективой оказаться вместе с ним в палате номер шесть, или без нее выиграть выборы на очередной срок.

Последние слова Мостовой произнес с сарказмом, но губернатор не обратил на них внимания. Он смотрел на Самсона, и его била мелкая дрожь.

– Нет, – жалобно проговорил губернатор и рванул ворот рубашки. – Душно… – Пуговицы с треском разлетелись по комнате. Рой странных видений пронесся у него в голове: дождь, заливающий землю, пустынный берег, волны, смывающие человеческие следы на желтом песке, лицо ясновидца в сером тумане. И навалилось, сдавило грудь чувство бесконечного бессилия.

Губернатор с трудом взял себя в руки.

– Он, возможно, сойдет с ума, но я останусь в трезвом рассудке. И я больше не желаю слышать ни о каких лечебницах, все это бред балаганного фокусника.

– Бред или правда, не имеет никакого значения. Важно, что в это верит население, – серьезно сказал Мостовой. – Вы не имеете права уподобляться кассиру, – все тверже и увереннее продолжал он, видя растерянность губернатора. – Ваше отстранение от дел уже стало предметом обсуждения в кулуарах. Расползаются две версии: утрата реальной власти и болезнь. Пока еще без диагноза. Но если Самсон попадет в лечебницу, станут говорить, что губернией правит сумасшедший. Догадываетесь, какова будет реакция населения и как это отразится в бюллетенях? Вы не должны, не имеете права отступать, в период настигшего нас кризиса ваш гражданский долг оставаться на своем посту. Вы – это губерния. Губерния – это вы. Без вас губерния погибнет.

– Кризис, народ, гражданский долг… – отчуждаясь, проговорил Вольдемар Викторович. – Ты обо всем подумал, только человека забыл. А я не робот, я человек.

– Вспомните историю. Мы чтим властителей до тех пор, пока их поступки непостижимы, – сказал генерал. – Таков менталитет нашего народа. Но стоит властителю проявить нормальные человеческие чувства, как его тут же выметают из политики.

Губернатору вдруг показалось, что он ждал этих слов, и не страх перед нелепым пророчеством, а именно эти слова служат достаточным оправданием того, на что он уже решился. Но как сказать об этом Диане?..

Мостовой внимательно следил за мимикой молчавшего губернатора.

– Сам я не смогу, – прошептал Французов.

– Я возьму эту миссию на себя, – пообещал Антон Антонович. – Пригласите сюда мадам Диану, – велел он дежурному офицеру, охранявшему вход в кабинет губернатора. – Живо!

Войдя в кабинет, Диана сразу почувствовала гнетущую атмосферу, висящую в кабинете.

– Что случилось? И почему Самсон по полу?

У Французова не было сил ответить, и он с мольбой посмотрел на Мостового.

– Судьба сыграла с вами злую шутку, – сказал генерал. – Вы вошли в его сны, Диана. И должны быть с ним.

– С кем – с ним? – Диана не забыла последний разговор с Мостовым, но сделала вид, что не понимает, о ком он говорит.

– С Самсоном.

– Что за ерунда? – Она повернулась к Французову. – Ты слышал?

– Да. – Губернатор с трудом разлепил пересохшие губы.

– Это в государственных интересах, Диана, – твердо сказал Антон Антонович. – Его превосходительство многим жертвует сам и просит жертвенности от вас. Вам нужно переехать на виллу Самсона. И быть к нему благосклонной.

Диана прикрылась руками, как от удара.

– Нет! – Ее негромкий вскрик грохотом отзывался в ушах губернатора. – Вы не смеете распоряжаться моей жизнью, моим сердцем, моим телом! Не имеете права!

– Самсон сейчас на грани душевного срыва, и если вы любите губернатора и Отечество… – Мостовой нагнулся к уху Дианы. – Ты зря надеялась, что Вольдемар из-за тебя откажется от власти.

– Подлец! – Диана отшатнулась от генерала.

– Диана, – жалобно проговорил Французов.

– Ты жалок! – Глаза Дианы горели яростью. – Он меня продал, а ты предал!

Собрав остатки сил, она взяла себя в руки.

– Хорошо, я уйду с ним. Идемте, Самсон. – Она помогла Самсону встать и, уже находясь в проеме дверей, повернулась к Французову. – Антон – сутенер, какой бы мундир он на себя ни напялил, а ты просто ничтожество!

– Ничего, ваше превосходительство, ничего, все образуется, – покровительственно заговорил Мостовой, когда Диана с Самсоном вышли. – Жертвенность – это крест, который несет любой властитель.

– Уйди, – тихо сказал губернатор. – Уйди по-хорошему!..

Мостовой поклонился и вышел. Он шел по анфиладе дворцовых комнат и улыбался. Победно стучали каблуки сапог, удовлетворенно звенели шпоры.

22

После описанных событий Вольдемар Викторович впал в полное расстройство, окончательно забросил все дела и перестал общаться с окружающими. Лица людей ближнего круга стали казаться ему животными мордами – козлиными, хорьковыми, волчьими. Спасаясь от галлюцинаций, он начал пить, выпивал с утра полный штоф водки и, допиваясь до беспамятства, гонялся за чиновниками с каминной кочергой.

По регламенту в период нездоровья губернатора губернией должен управлять временный управляющий. Антон Антонович заявил, что берет на себя эту тяжелую и неблагодарную роль.

Жене маршала такой вариант не понравился.

– Почему он, а не ты?

– Ну, так получилось.

– Вызови его на дуэль и убей.

Супруга маршала была женщиной неординарной. Гренадерского роста, с грудью, на которой медальон лежал горизонтально, Милена Пафнутьевна властвовала в семье безоговорочно. Поговаривали, что маршал ее побаивался даже больше, чем атак вражеских армий. Так это или нет, сказать трудно, но маршал почему-то постоянно вздрагивал при виде веника или сковородки.

Но на сей раз требованию супруги он попробовал не подчиниться.

– За что его убивать? Он же временно.

– Нет, вы только послушайте этого мямлю! – воскликнула женщина. – Ты же маршал, не будем вспоминать, кто помог тебе им стать. Ты, а не какой-то занюханный генерал, должен руководить губернией.

– Может, сначала обратиться в Комитет Конституционного контроля? – попытался уклониться от убийства маршал. – Пусть его вызовут на ковер и пропесочат.

– Все, разговор окончен! Сказала, иди и убей, так иди и убей!

Поняв, что дальнейшее сопротивление бесполезно, маршал надел парадный мундир с орденами и отправился к Мостовому с целью проткнуть этого самозванца шпагой, как бабочку для коллекции.

– Может, это вашей супруге послать? – ехидно спросил генерал, показав маршалу несколько фотографий, где маршал отдыхает в обществе двух обнаженных шлюх.

– Я что, я ничего. Это все моя благоверная, а я завсегда за вас, – в ужасе забормотал маршал и ретировался.

Больше никто не выразил неудовольствия решением Мостового возглавить губернию. Временно.

А губернатор все продолжал пить и буйствовать.

– Ничего, так бывает, – успокаивал коллег Ге первый. – Я тоже, когда в штопор вхожу, чертей обухом бью. Пройдет.

Но состояние губернатора не улучшалось, а время шло, приближалось празднование, посвященное дню Всеобщей Дружбы и Восторга (ВДВ), на демонстрации которого губернатор традиционно нес свой штандарт. А тут вдруг такой облом. И так уже слухи о его болезни курсировали в обществе. Этими слухами были полны зарубежные газеты. Правда, газет этих никто из жителей не читает и читать не может, ибо в губернию они не поступают, но вот радиопередачи, как мы уже выяснили, до нацпредателей доходят. А некоторые из нацпредателей, особенно активные, специально выезжают куда-нибудь в поле или в тайгу, чтобы там эти передачи слушать. Да и интернет – вещь паскудная, о чем там только не пишут…

Отсутствие губернатора на празднике ВДВ требовало каких-то публичных объяснений. Для решения такой важной и секретной проблемы было созвано внеочередное заседание правительства.

– Я возьму штандарт и встану с ним на танк, – услужливо предложил маршал.

– Могут расценить как военный переворот, – возразил Астриль.

– Примут за губернатора, – убежденно сказал маршал.

– Узнают! По усам, – сказал Ге второй. – Губернатор теперь бритый.

– Вообще-то, когда движется танк, людям уже все равно, кто на нем стоит. – Маршал продолжал настаивать на своем предложении. – Но ради вашего спокойствия, господа, я тоже готов побриться. Даже родная жена не узнает, – почему-то с надеждой добавил он.

– Тише, – попросил Ге первый, и нагнул голову к плечу. – Я не слышу, что они мне шепчут.

– А что полезного можно услышать от чертей? – удивился толстяк.

– Сейчас узнаем, – сказал Ге второй.

– Ждать помощи от чертей безнравственно, – заявил молодой человек, имени которого еще никто не запомнил, ибо он всего неделю назад был назначен Мостовым на должность секретаря губернатора вместо Дианы.

– Выскажетесь, когда вас спросят! – осадил его генерал.

– Они говорят, что тоже желают с вами на танке, маршал, – сказал Ге первый.

– Категорически возражаю! – заявил маршал. – Влезут на люк, начнут прыгать, еще чего доброго броню пробьют!

– Броню не броню, а торжество своим кривлянием испортить могут, – согласился Астриль.

Большинством голосов предложение чертей было отвергнуто. Не голосовали только братья Ге. Они ласково уговаривали чертей не бунтовать, быть демократами и согласиться с решением большинства. Черти повели себя благородно, и в благодарность Ге первый угощал их коньяком из солдатской фляги.

– Какие еще будут предложения? – спросил Мостовой. Все молчали, упорно вглядываясь в черные экраны своих выключенных ноутбуков.

Генерал повернулся к секретарю:

– Вот теперь вас спрашивают, парень.

– Парень, это ваша фамилия или имя? – Астриль с интересом смотрел на секретаря.

– Оперативная кличка, – сказал генерал.

– Он симпатичный, – Астриль куснул губу.

– Отставить! – приказал Мостовой, и повернулся к секретарю. – Говори.

– Я читал в интернете, что в джунглях живет пигмей, который умеет успокаивать нервную систему человека по фотографии, – осторожно начал молодой человек.

– Полезная информация, – сказал генерал окружающим. – А вы все интернет проклинаете. Продолжайте. – Это уже секретарю.

– Можно отправить туда меня с подарками и портретом его превосходительства, – уже более вдохновенно продолжил секретарь. – Аборигеново лечение должно подействовать.

– А подарки зачем? – поинтересовался Ухтомский. – У них там и так бананы бесплатно.

– Они бриллиантовые бусы любят. Очень на драгоценности падки.

– Далеко пойдете, молодой человек, – возмутился Пухов. – Мы как потом проверим, кому эти бриллианты достались?

– А я вам расписочку, – ответил молодой человек и полез в карман. – Уже готова.

– Ну, если расписка… – задумчиво протянул толстяк, – тогда конечно, тогда подарочек можно организовать.

– Достаточно! – Антон Антонович снял со стены поясной портрет Французова с орденами и вручил его секретарю. – Отправляйтесь на военный аэродром немедленно. Маршал, свяжитесь с командующим авиацией, пусть выделит истребитель.

– Плевое дело, я мигом, – сказал маршал. Со дня их последней встречи маршал откровенно лебезил перед генералом.

– Нет, «МиГ» оставьте в ангаре, он у нас один, и тот пока без двигателей, – усмехнулся генерал. – Каламбур получился.

Все зааплодировали, а Ге второй вытащил блокнот и записал гениальный каламбур генерала на память потомкам.

Через двадцать минут с засекреченного аэродрома взлетел истребитель ЯК-107а с портретом губернатора на борту и несколькими напалмовыми бомбами – так, на всякий случай. А правительство губернии в полном составе спустилось в подземный бункер, где была расположена спецсвязь, и расселись вокруг мерцающих приборов в ожидании сообщений.

– Вы уверены, что пигмеи водятся в южной Америке? – спросил секретаря пилот, когда самолет набрал заданную высоту.

– Возможно, в Австралии, – ответил секретарь, одной рукой прижимая к себе драгоценный портрет, а другой перебирая не менее драгоценные камушки в кармане. – Или в Африке. Придется поискать.

– Нужно было сразу предупредить, – возмутился летчик. – На три объекта напалма может не хватить.

Но особо искать не пришлось, над Африкой поисковый лазерный луч проник сквозь сросшиеся кроны и лианы джунглей и обнаружил деревню пигмеев.

– Но у них нет посадочной полосы, – растерялся пилот. – Я не могу садиться на деревья.

– Дело государственной важности, – сказал секретарь. – Я прыгну с парашютом. Это не страшно?

– Я прыгал однажды, – успокоил его летчик. – Если парашют раскроется – страшно, но не очень. Ваш, думаю, раскроется, – поторопился он успокоить секретаря. – Сегодня снаряжение поверял техник Гиви. Злой был, как сучка в течку без кобеля, а значит, тверезый, значит, чачу в грелке из Тбилиси еще не привезли. Хорошая чача, я пробовал. Ему мать ее раз месяц присылает. А раз тверезый, значит, внимательный. – И задумался, вспоминая. – Не, точно тверезый, он песни уже пятый день не поет. – Но в голосе уверенности не было.

Парашют, к счастью для секретаря и удивлению пилота, раскрылся.

– Посол благополучно приземлился в заданном квадрате, – сообщил пилот на землю, и члены правительства, сидящие в бункере, радостно бросились обнимать друг друга.

Секретарь опустился прямо в центре деревни. Едва он выпростался из-под парашюта, как к нему кинулась орава голой черной детворы с копьями в руках и с криками: «Дядя, дай копеечку!..»

«На нашем языке говорят!» – с удовлетворением отметил молодой человек. – Вот что такое русский мир!» И выскочила откуда-то из глубины памяти песенка Высоцкого:

«Распространенье наше по планете

Особенно заметно вдалеке —

В общественном парижском туалете

Есть надписи на русском языке».

Тут дети внезапно расступились и пропустили в центр еще одного малыша с раскрашенным лицом и пучками цветных палочек, торчащими из щек.

– Меня зовут Гогенцоллерн, – гордо сказал малыш. – Древний род германских кайзеров. А это мои воины.

Секретарь присмотрелся, увидел морщины на лицах детей и вспомнил, что находится среди пигмеев. «Я читал, что они маленькие, но не до такой же степени, – подумал он. – И зачем им копеечки?»

Однако вслух этого не произнес, ибо в это же время мучительно думал, как следует, согласуясь с дипломатическим протоколом, обращаться к кайзеру. Ничего не придумав, сказал:

– У вас внушительное воинство, господин вождь. И они прекрасно владеют языком моей родины: копеечку просят почти без акцента.

– Я учился в рязанском военном училище, – скромно сказал Гогенцоллерн. – Вот и их обучил. Интеллигентный человек должен знать иностранные языки.

– Очень мудро, ваше высочество. – Парень наконец вспомнил, как обращаются к королям.

Титул «высочество» мог бы покоробить кайзера и как унижение достоинств, и как намек на малый рост, но Гогенцоллерн был человеком умным и понял состояние пришельца. Кроме того, от пришельца пахло давно забытыми запахами курсантской юности – кислой капустой и отварными сардельками.

– «Дядя, дай копеечку» – боевой клич эскимосов. Мы всем батальоном проходили у них военную стажировку, – объяснил Гогенцоллерн и прослезился. – До сих пор не могу забыть, как соседи по казарме посылали меня ночью к таксистам за водкой. Тундра, ночь, темень, вокруг ни души, и только вдали такой нужный зеленый огонек такси. Бутылка стоила два восемьдесят семь, а таксист, сволочь, брал по пятерке.

– Дядя, дай рубля!.. – вновь заорали воины Гогенцоллерна.

«Запросы растут, – подумал секретарь. Кто такие эскимосы, секретарь не знал, может, вроде воинствующих индейцев, и испугался, что за боевым кличем последуют боевые действия. – Придется дать».

Он полез в карман, но мелочи не оказалось. Пришлось вытащить целую десятку, не портить же из-за денег международные отношения. Да и времени не было – истребитель продолжал зловещей точкой кружить над деревней, напоминая о срочности задания.

– Спасибо, – сказал кайзер, проверяя подлинность бумажки на свет. – В будущем году повезу своих служивых в Диснейленд, там все прогуляем. Так что вас привело к нам, господин хороший?

– Говорят, у вас есть целитель, умеющий лечить нервы по фотографии, – сказал посланец.

– Есть такой, – усмехнулся Гогенцоллерн. – Знаменитый деревенский дурачок.

– Почему дурачок?

– Дурачок, потому что у нас нет фотоаппаратов, и он в жизни ни одной фотографии не видел. Плетет лапти и фантазирует. Правда, лапти хорошие, удобные, но дорого просит, скопидом. Идемте, провожу в его вигвам.

Низенький вигвам местной знаменитости находился на краю деревни. Гостю пришлось поступиться своим статусом посла и опуститься на колени, чтобы вползти внутрь. Целитель сидел в центре вигвама в трусах в цветочек, плел метровый лапоть, дымил глиняной трубкой и нещадно потел.

– Вот, вывеску плету. Над входом хочу повесить. Для рекламы, – сказал умелец, увидев незнакомца, и смахнул ладонью пот со лба. – Жарко, а трусы снять не могу, неудобно, пиписка ниже колен болтается. Вызывает у скво тоску, а у мужиков зависть. – В его голосе прозвучала нескрываемая гордость. – Вы по делу или так, на огонек?

– По делу, – ответил секретарь. – Нервы хорошего человека успокоить нужно.

– Я дорого беру. Может, вам будет дешевле его упокоить?

– Нет, пока успокоить, там видно будет. – Секретарь заговорщицки усмехнулся.

– Ну, хозяин – барин, – сказал мастер. – Лик его привезли?

– Привез. – Секретарь передал мастеру портрет Французова.

Старик протянул гостю трубку.

– Посмоли трубку мира покудова. Самосад хороший, сам травку растил. – И принялся что-то бормотать над портретом.

Молодой человек затянулся приятным сладковатым дымом, и тело его сделалось легким, воздушным.

Он взлетел над землей и парил, парил. Далеко внизу осталась деревня с пигмеями, зеленое море джунглей, и со страшной скоростью приближалась луна. Он уже видел кратеры остывших вулканов, зыбучие барханы, трехголовых песчаных крокодилов, каких-то крупных динозавров, наукой до сих пор не исследованных, и целое поле дикорастущих лаптей…

– Пилот вызывает землю! Пилот вызывает землю! – настойчиво запищала походная рация, отрывая секретаря от созерцания лунной поверхности.

– Ну? – Секретарь нехотя включился в разговор. – Земля на проводе. Чего от дел отрываете?

– У меня топливо на исходе, – сказал пилот, с тревогой посматривая на показания приборов. – Могу сбросить бомбовый груз для облегчения, но боюсь угодить в деревню. Жду дальнейших указаний.

– Возвращайтесь на базу, я сам долечу, – распорядился секретарь, вспомнив свой прерванный полет, и вновь присосался к трубке мира.

– Нравится? – оторвавшись от портрета, спросил пигмей. – Могу продать, у меня этой травы на продажу двенадцать с лишним тонн. Для одного, ясное дело, много, но, скажем, для университета или гимназии вполне подойдет. На тусовках и дискотеках дозы будут разлетаться, как горячие пирожки.

– Хорошая мысль, – сказал гость, выпуская густую струю дыма, пахнувшего перцем.

– Подготовь самолет, загрузим и отправим.

– Самолета у меня уже нет, только что отпустил. Но я попробую договориться с маршалом. Ему, думаю, лишний доллар не помешает. Так что жди, дату приема товара я тебе телефонирую.

– По рукам! – воскликнул мастер и продолжил бормотать над портретом губернатора.

То ли ворожба помогла, то ли еще что, но на другой день Французов проспал до обеда, отказался от водки и трезвым голосом распорядился созвать на вечер чиновников для обсуждения мер безопасности, необходимых для проведения шествия на предстоящем празднестве. Мостовой решил, что это целиком заслуга пигмея-целителя, и пилота наградили Орденом Мужества 3-й степени.

– Мы отправляли туда еще одного молодого человека, – вспомнил Астриль. – Обаятельный такой парень. Куда он делся?

– Пропал без вести. Операции с привлечением военно-космических сил без потерь не проходят, – объяснил маршал. – Другое дело – танки.

На самом деле маршал лгал: только вчера он встречался с молодым секретарем и передал ему крупную сумму для закупки той необычайной травы, которая отправляет людей в космические дали.

23

В сценарий праздничного шествия по инициативе Мостового были внесены поправки. Теперь шествие стало называться парадом. Губернатор должен был принимать парад, находясь на высоте, недосягаемой для возможных террористов. Для этого было решено установить на площади подъемный кран, в кабине которой будет сидеть Французов. Окна кабины оснастили пуленепробиваемыми стеклами.

Карачумов тут же потребовал для себя эксклюзивное право съемок губернатора в кабине подъемного крана для фильма «Губернатор у руля».

Праздничное шествие прошло без эксцессов. Портрет губернатора нес сам Мостовой. Эту честь он не доверил никому. Генерал ехал впереди шествия на открытой двуколке, подняв над собой портрет, и улыбался едва видимому с земли губернатору.

Сразу за генералом проскакали казаки, из-под фуражек которых выбивались вьющиеся чубы, и четким шагом промаршировала национальная гвардия в высоких барашковых папахах и красных штанах галифе. За гвардией следовали иерархи различных религий. Кардинал, митрополит, лама, имам и раввины (которых почему-то было двое), шли в одной шеренге, крепко взявшись за руки, что лишний раз доказывало единство религии и светской власти. Правда, раввины шли не рядом, а по разные края шеренги, и старались не смотреть друг на друга – их разделяли серьезные разногласия в толковании Талмуда. Но кого в наше время интересуют разногласия ученых раввинов?..

Затем проехали представители народов Севера на оленьих тачанках и стройные ряды колесниц с гербами губернии на бортах. Четким воинским маршем протанцевала рота музыкантов во главе с тамбурмажором. Из раструбов труб, басов и тромбонов вырывался на площадь бодрящий марш. Медные колеса колесниц, серебряные оленьи сбруи и начищенные до блеска музыкальные инструменты сверкали на солнце и слепили глаза зевак, толпящихся на тротуарах.

И наконец на улицу выползли танки – страсть и любовь маршала. Маршал стоял в люке головного танка с букетом цветов в руках. За танками образовалось пустое пространство.

Оркестр грянул гимн. Это был сигнал к движению празднующих масс.

На проспект выплеснулись толпы гражданских лиц в национальных костюмах. Шли баянисты, ветераны труда, спортсмены, девушки в кокошниках и со снопами пшеницы, сохранившейся с прошлых праздников, механизаторы, молотобойцы, циркачи на слонах.

Шли парикмахеры, портные, сапожники, кровельщики, инженеры, учителя, врачи.

Шли сексапильные секретарши в коротких служебных юбочках.

Шли бондари и кузнецы; шли белошвейки и цветочницы.

Шли охранники тюрем; шли судейские в мантиях и париках.

Шли бизнесмены и зеленщики, бармены, лавочники и фарцовщики; катили свои коляски рикши; дворники в белых фартуках несли на плечах метла. Короче, шел простой народ, на котором, как принято считать, земля держится. Хотя правильнее говорить, их земля держит. Не было только прозябавших на далеком острове промышленников и продавшихся им футболистов.

Губернатор приветственно махал всем рукой, но сквозь запылившиеся стекла кабины он виделся с земли каким-то смутным силуэтом.

Празднество продолжалось до позднего вечера, а вечером улицы осветил фейерверк. Люди пили, пели под караоке, танцевали. Губерния веселилась. И только одному Вольдемару Викторовичу, в праздничной суете забытому в кабине крана, было грустно и одиноко.

Часть вторая, политическая

1

Зима в этом году выдалась теплой. Самсон и Диана расположились в усадьбе графов Вениковых со всеми удобствами, комнаты верхнего этажа поделили на женскую и мужскую половины, завели штат дворовой прислуги и повели жизнь помещиков-домоседов. Ложились рано, вставали поздно, часам к десяти. Лениво спускались в столовую – Самсон в атласном халате с кистями, Диана в прозрачном пеньюаре, присланном из Парижа. Молча пили чай, непременно с вишневым вареньем, и расходились каждый по своим делам. Самсон отправлялся в кабинет – сочинять. Он теперь в концертах выступал редко – мелко для такого большого таланта – только сочинял песни, и их пели повсюду, даже в цыганских таборах и ресторанах, принося ему новую славу и неслыханные гонорары. А Диана с утра хлопотала по хозяйству и гоняла лентяйничающую дворню. Управлялась она, надо признать, ловко, особенно для женщины, ранее имевшей представление о сельской жизни только по фильмам: не иссякал запас наливок и солений в погребе, собаки и кони были всегда накормлены, столовое серебро вычищено, прислуга сновала по дому с дежурной улыбкой, а из кухни уже с утра тянуло аппетитным дымком.

Калигула находился теперь при ней неотлучно, сделался чем-то вроде управляющего имением, сменил мундир на кафтан и носил в руках хлыст, задирая им подолы пробегающих мимо горничных.

Ужинали часов в шесть, не позже. И опять молча. Самсон смотрел на Диану влюбленным взором, но произнести хоть слово не осмеливался. Только перед самым сном позволял себе пожелать ей спокойной ночи. От внимательных глаз дворовых это не ускользнуло и поначалу было предметом пересудов во время их игр в лото на кухне. Но хозяйка о пересудах дозналась и послала трех служанок на конюшню, чтоб поучить уму-разуму. Не жестоко, конечно, а так, для острастки, по десятку розг по голому заднему месту. Было не столько больно, сколько обидно, девки визжали на всю округу, и визг этот послужил предостережением для остальных – дворня о странных отношениях хозяина и хозяйки языки чесать перестала.

По субботам бывали гости – владельцы соседних имений. Устраивали танцевальные вечера, домашние концерты и небольшие пирушки. К большой радости Самсона, помещичий круг ни поэзией, ни музыкой не интересовался, а потому с расспросами, что и как, никто к нему не приставал.

Иногда их навещал Зильберлейб. Приезжал с утра, восторгался образцовым порядком, который навела Диана, стаканами пил наливку, предпочитая в основном смородиновую, забирал все новые работы Самсона и исчезал так же внезапно, как и появлялся. С тех пор как он стал продюсером Самсона, он немного изменил своим привязанностям к японской скромности и украсил пальцы множеством перстней с крупными бриллиантами. Пару раз приезжал и Гоша Курица, возвещая свой приезд оглушительным треском мотоцикла. Этот наливку не уважал, привозил с собой монопольку, пил ее из горла и громко хохотал, подшучивая над Самсоном.

За исключением этих событий, ничто не нарушало тихую сельскую жизнь наших героев. Но Диану сводила с ума эта затхлая провинциальная атмосфера. Терпела, виду не показывала, но росла в ней ненависть к этой жизни и к тому, кто ее предал и обрек на ссылку. Временами, не выдержав, она запиралась в своей спальне и, сославшись на мигрени, не выходила оттуда по нескольку дней. Калигула понимал, что происходит с женщиной, и регулярно докладывал обо всем Мостовому. А на днях во время их совместной прогулки на лошадях Диана не выдержала и проговорилась, что мечтает вернуться в губернаторский дворец.

– А как у них с Самсоном? – спросил генерал, выслушав очередное донесение.

– Все по-прежнему. Она его игнорирует, он страдает и надеется.

– На что?

– Вероятно, на провидение.

– Он верит в провидение?

Калигула смутился, потупился. Полковник рассмеялся.

– Понятно. Все эти потусторонние вещи и явления только в наших головах, майор.

– А пророчества ясновидца? – осмелился спросить Калигула.

– Себя можно убедить до такой степени, что любые пророчества сбудутся. Пришло время поговорить с Дианой. Если она согласится, устроим Самсону контакт с провидением.

После завтрака Калигула позвал Диану прогуляться в саду.

– Поговорить нужно, – сказал он, оглядываясь на портрет прабабушки Вениковых, висящий на стене в столовой.

– Предстоит серьезный разговор? – насмешливо спросила Диана. Она давно заметила в глазах прабабушки микрокамеры.

– Ничего серьезного, – с доступной ему искренностью, ответил Калигула. – Просто поболтаем. Да, чуть не забыл! Генерал передает вам привет.

«Значит, уже доложил шефу о моем желании», – поняла Диана, но без особой злобы.

– Боитесь, что тут можете сказать лишнее? – рассмеялась она. – Так в саду тоже камеры висят.

– Какие камеры? – округлил глаза Калигула. – Нет в имении никаких камер. Мы же, мадам, не в армии, крестьян на гауптвахтах не держим. Так вы идете со мной, мадам?

«Ладно, – подумала Диана. – Послушаем, что хочет Антон».

Они вышли в сад.

– Красиво, правда? – сказал Калигула.

– Не издевайтесь! – Диана сделала вид, что рассердилась. – Говорите, что хотели, не шифруйтесь попусту.

– От вас ничего не скроешь, – улыбнулся Калигула. – Ладно, будем говорить напрямую. Вы хотите вернуться в столицу, и Антон Антонович, ваш искренний друг, предлагает посильную помощь.

«Знаем, какой он друг, – подумала Диана. – Я же его как облупленного знаю. Вернусь в Александровск, буду на глазах вертеться. Ему я там нужна, как зайцу гонорея. Вот и решил, кажется, окончательно избавиться от лишнего свидетеля. Только интересно, каким способом? Ничего у тебя не выйдет, генерал! Ты, видно, забыл, что я росла в общежитии для лимитчиц из обедневших дворян захолустья, хоть и называлось оно для благозвучия институтом благородных девиц. Со мной так просто не справиться».

– Зря вы его обеспокоили, просто минутная слабость, простительная женщине, – сказала она вслух. – Я вполне довольна своей жизнью. Так ему и передайте.

– Ладно, передам. Но если желаете, я расскажу одну забавную историю. Я вчера вечер провел с дворней на кухне. Играли в подкидного. И одна горничная, ну та, круглолицая, с веснушками…

– Евдокия?

– Не важно, кто. Вдруг она говорит: «Я три года разжигала камин в доме губернатора, но он ни разу не сказал мне спасибо. А наш хозяин совсем другой. Великий поэт, а не гнушается беседовать с прислугой».

– Какая чушь!..

– Да, чушь. Но что спрашивать с простой селянки? Я стал ей объяснять, что у губернатора масса других, забот. А она гнет свое: «Если бы Самсон оказался на его месте, он бы все равно не чурался простых людей».

– Самсон на месте губернатора?! – расхохоталась Диана. – Немыслимо! Из него такой же губернатор, как из меня рудокоп!

– То же самое сказал я. А она в ответ хихикает: «Мужики, они на наш передок сильно падки. Мой Степан, чтоб я ему дала, что хошь для меня сделает».

– Ну и к чему вся эта пошлость? – Диана решила пойти ва-банк. – Выкладывайте, что нужно от меня генералу.

– Он хочет с вашей помощью сделать из Самсона харизматического лидера и сменить режим.

«О господи!.. Вот во что он желает меня втянуть! – пронеслось в голове у Дианы. – Если авантюра не удастся, и Самсон, и я отправимся на плаху! Я уже вижу перед собой человека в красном капюшоне с топором в руках…»

– А почему генерал сам не займет эту должность, – помолчав, просила она. – Когда он исполнял ее временно, у него все получалось.

– Он тогда был только местоблюстителем. Генерал – приверженец демократии, он отвергает насильственный захват власти.

«Значит, в случае провала, сам останется в стороне», – поняла Диана. А вслух, продолжая изображать наивность, сказала:

– Все равно не возьму в толк, при чем тут Самсон.

– Ну, чтобы в будущем у избирателей был выбор хотя бы из двух кандидатов.

– А кто второй?

– Не понял?

– Ну, один кандидат – Самсон. А кто второй?

– Сам Антон Антонович.

– А… Так Мостовому нужен слабый кандидат, – вздохнув с облечением, сообразила Диана.

Калигула кивнул, он уже не удивлялся уму женщины, так легко просчитавшей суть генеральской затеи.

– А вдруг Самсон выиграет выборы? Население не очень-то любит ГСБ.

– Любит не любит, а портреты носит. По данным опросов, население одобряет действия генерала.

– С нашими людьми, знаете ли… У них всегда семь пятниц на неделе.

– Не смешите меня, пипл проголосует, как велено.

– Буду за генерала держать кулаки. Но вряд ли смогу заставить Самсона заняться политикой. Он безволен и осторожен.

– Страсть, как считают французские просветители и ваша горничная Евдокия, похожа на стихию и может свергать королей. Самсон вас безумно любит, и вам достаточно только подсказать ему, как нужно себя вести.

– Самсон – плохая кандидатура, он не страстен. – Диана предприняла еще одну попытку отказаться от поручения генерала.

– Не хочу вторгаться в ваши личные отношения, но такие вещи, как страсть, проверяются только опытом. Впрочем, вы вольны поступать, как пожелаете. Сами сказали, что здесь в имении вам неплохо живется.

Диана поняла, что ее поставили перед выбором: либо сотрудничество и подчинение, либо она навсегда останется помещицей и будет воевать с кухарками, горничными и кастеляншей до конца своих дней. Она уже видела, в кого превращаются провинциальные барыни – толстые, ленивые и неопрятные, круг интересов которых замыкается на сплетнях о соседях. От одной только мысли, что она может стать такой же, ей стало тошно.

«С другой стороны, а почему, собственно, не использовать любовь Самсона к себе, если это поможет мне вернуться во дворец? – подумала она. – Совесть? Глупость это! У губернатора была совесть, когда он подарил меня другому мужчине? Была? Нет! А у тихони Самсона была совесть, когда он шантажом завладел не принадлежащей ему женщиной? Он интересовался моими чувствами, когда увез из столицы? Тоже нет! Так почему же я должна совеститься? Стоп!.. Тут что-то не вяжется!»

– Но ведь Самсон должен проиграть выборы. Каким же образом я вернусь в Александровск? И в каком качестве?

– Об этом Антон Антонович поговорит с вами лично.

– Значит, лично ему я и отвечу о своем участии в заговоре.

– Мы предпочитаем называть эту акцию проектом.

– Хорошо, в проекте.

2

Потрясения, полученные Кирой Арнольдовной от концерта, и последовавшие за ним события, уложили ее в постель с нервным расстройством. Проболела долго, почти месяц. Лежа в постели и глядя в потолок, снова и снова переживала последнюю встречу с Самсоном. Его поведение в ту встречу окончательно отвратило Киру Арнольдовну от какой-либо мысли о нем. Читатели маленькой районной библиотеки – пенсионеры, требующие детективы, и домохозяйки, взахлеб пересказывающие бразильские сериалы, ей тоже опостылели, и жизнь утратила всякий смысл. Спас ее от хандры и глупых мыслей Юрик. Он оказался не только вежливым, но и заботливым соседом, приносил молоко, хлеб и варил бульоны. А вечерами они подолгу беседовали. Обо всем: о новинках литературы, о философии Фейербаха, о падении цен на нефть и взлете цен на продукты, о политике. В основном о политике. Юрика особенно возмущали бесчестные выборы в городе Конотопе, где на выборах мэра единственный местный африканец, проголосовавший за себя, получил всего один голос.

– Это признак дискриминации.

– И женщины там не прошли в Городскую думу, – поддакивала Кира Арнольдовна.

– И женщин дискриминируют, – соглашался Юрик. – Нет, это совсем не то, о чем вы подумали! – воскликнул он, заметив, как покраснела Кира. – Это о другой дискриминации, о политической. Но мы, «скифы», боремся! И вы, женщины, тоже обязаны бороться за свои права!

Как только речь заходила о борьбе, Юрик загорался, превращался в пламенного трибуна и, забывая о том, что перед ним всего один слушатель, произносил длинные путаные речи. Кира Арнольдовна слушала внимательно, вникала и проникалась.

«А ведь это верно, – думала она. – В борьбе обретем мы право свое!» И в один из таких вечеров ей пришла в голову мысль о создании собственной партии. Этим соображением она немедленно поделилась с Юриком.

– У нас в губернии уже шестьдесят девять партий, – усомнился Юрик.

– Но нет партии девственниц! – воскликнула Кира Арнольдовна.

– Девственниц? – удивился Юрик. – А где вы сейчас видели… – Он прихлопнул ладонью рот. – Извините, вырвалось. Глупая шутка.

Кира Арнольдовна сделала вид, что не обратила внимания на реплику Юрика.

– Я говорю серьезно.

– Ну, если серьезно, то в этом есть резон. – Юрик всеми способами пытался исправить свою оплошность.

И жизнь Киры Арнольдовны приобрела новую, осознанную цель. Она встала с постели и первым делом обзвонила своих одноклассниц по пансиону благородных девиц. Откликнулась на ее призыв только одна, остальные, к сожалению, оказались замужем.

Нюра, подслушав ее телефонные разговоры, неожиданно предложила свою кандидатуру.

– Но ты же не девственница, – смущаясь, сказала Кира Арнольдовна.

– Об этом знает только пара десятков мужиков, – возразила Нюра. – Но им не известно мое имя.

– Нет, – категорически отказала Кира Арнольдовна. – Мы не можем начинать благородное дело с подлога.

– Ну, как знаешь! – гордо вскинула голову Нюра. – Я тогда сама партию продавщиц сделаю. Мы будем своим членам экологически чистые продукты доставать, и твои целки все ко мне переметнутся.

Но угроза столь мощной конкуренции только подхлестнула Киру Арнольдовну. Она развила бурную деятельность, разослала рекламу во все уголки губернии, и уже к концу месяца ее партия насчитывала двенадцать членов. Первое собрание было назначено на восьмое марта.

– Я уже и лозунг для партии придумала: «Дефлорация опасна для здоровья!»

– Сошлись еще на Минздрав, – рассмеялась Нюра.

Юрик тоже нашел лозунг сомнительным.

Уязвленная Кира согласилась, что над лозунгом нужно еще поработать коллективно, и разослала членам партии открытки:

«Не станем врагам на радость тосковать восьмого марта в одиночестве, а посвятим этот праздничный день организационным вопросам. Приезжайте седьмого, буду встречать вас на вокзале. Кира».

– «Скифы» помогут вам встретить и разместить женщин, – пообещал Юрик.

– Девушек, – поправила его Кира Арнольдовна.

– Ну, да, ну, да, и девушек тоже.

3

В обед к хозяйскому дому подкатила карета, на бортах которой красовался герб – щит и меч на лазоревом поле. Из кареты появился Мостовой в сопровождении странного человека в лохмотьях и обросшего бородой и длинными, напоминающими львиную гриву, волосами. В гриву было вплетено множество разноцветных лент и колокольчиков. При каждом движении этого человека колокольчики непрестанно звенели. В руках он держал бубен и огромный мешок.

На крыльце дома генерала встречали Диана, Самсон и Калигула.

– Это шаман, – представил им странного гостя генерал. – Можно ему расположиться в саду?

– Усадьба в вашем распоряжении, ваше превосходительство, – дружно сказали Диана и Самсон. – И просим отобедать, чем бог послал.

– Майор, найдите шаману место для камлания, – приказал Мостовой Калигуле, и направился вслед за хозяевами в дом.

Калигула фамильярно взял шамана под руку и повел вглубь сада.

После обеда генерал предложил хозяевам покататься на лошадях. Диана согласилась, Самсон отказался, ссылаясь на срочную работу для телевидения, – лошадей он побаивался.

Выехав за пределы имения, Мостовой и Диана пустили лошадей шагом.

– Я кое-что привез вам, – генерал достал из подсумка скрученный в трубочку лист, и протянул его Диане.

– Что это? – спросила Диана, принимая послание.

– Письменное соглашение о взаимных обязательствах. По нему вы обязаны выполнять любое мое задание.

– А что взамен?

– Взамен – возвращение в Александровск в качестве первой леди губернии.

– Вы хотели сказать фаворитки? – Губы Дианы скривила горькая ироническая усмешка. – Я всегда только фаворитка, генерал. И с Самсоном мы тоже не венчаны.

– Я сказал то, что хотел сказать. Можете поверить моему слову: вы вернетесь в город первой леди.

«Так я тебе и поверила!..» – подумала Диана.

– Мы с тобой давние партнеры, Диана, – улыбнулся генерал. – Что мешает нам превратить партнерство в супружество?

– Как же я теперь должна вести себя с Самсоном?

– Как верная и любящая жена.

– Сдаете будущую супругу в аренду?

– Краткосрочную.

Диана кивнула, пришпорила лошадь и пустила ее в галоп. Генерал принялся догонять женщину.

Вернувшись после прогулки в усадьбу, Мостовой увел Самсона в сад. Среди заснеженных веток деревьев виднелись объективы камер слежения. Генерал кивнул в камеру и повернулся к Самсону:

– По-прежнему страдаете?

Самсон промолчал.

– Это все ваша безответная любовь к Диане, нежные чувства и так далее, – продолжил генерал. – Пойдемте, найдем шамана. У него слава успешного колдуна, привораживающего любимую с помощью духов. Он вам непременно поможет.

Шаман возился возле огромной кучи хвороста, разжигал костер. Рядом стоял уже врытый в землю деревянный идол. Перед идолом лежал камень с выдолбленной в нем чашей. На камне и внутри чаши темнели пятна, напоминающие засохшую кровь.

Чуть поодаль от шамана, прислонившись к стволу дерева, стоял Калигула и с трудом сдерживал смех.

Заметив генерала и Самсона, шаман достал из мешка бутылочку с горящей жидкостью.

– Каросин. С трудом достал, – с деревенским произношением сказал он, плеснул жидкостью на ветви и чикнул спичкой. Вспыхнуло пламя.

– Значица, это ты мыкаешь горе из-за бабы? – Шаман ткнул Самсона грязным пальцем в грудь. – Щас будем привораживать. Как ейное имя?

– Диана, – сказал Самсон.

– Принеси мне черного петуха, мил человек, – велел шаман Калигуле. – Живого. Имеешь черного?

– Найду.

Калигула исчез. Шаман достал из мешка бубен, выбил медленный ритм и двинулся вокруг костра. Колокольчики, вплетенные в его космы, зазвенели.

Темп камлания нарастал, выкрики шамана становились истовей. Слова невозможно было разобрать. Он кружился вокруг костра и идола, выписывая в вихревом танце восьмерки.

Завороженный ритмом танца шамана и звуками колокольчиков, Самсон застыл, впал в ступор.

Прибежавший Калигула сунул в руки шамана петуха. Шаман резко вскинул птицу над головой. То ли от боли, то ли от страха петух издал дикий крик. Шаман шагнул к жертвенному камню и бросил в чашу щепоть какого-то порошка. Из чаши вырвалось пламя, затем дым, и запахло серой.

– Жертва! – взвыл шаман. – Духи требуют жертвы!.. – Он протянул нож Самсону. – Резай!

– Я не смогу, – взяв нож, прошептал Самсон. – Я от вида крови падаю в обморок.

– Резай, баба тебе покорится! Резай!.. – Шаман держал петуха над чашей. Петух закатил глаза, словно предчувствовал свой скорый конец. Самсона одолела слабость от дыма, запаха серы и предсмертных воплей петуха, и он, находясь почти в сомнамбулическом состоянии, покорно шагнул к жертвенному камню и полосонул ножом по горлу несчастной птицы. В чашу фонтаном брызнула кровь. Петух вырвался из рук шамана, безголовым помчался по саду и, разбрасывая веером капли крови, скрылся где-то в кустах.

– Бежит!.. Бежит!.. Без головы!.. – в ужасе закричал Самсон и потерял сознание.

– Настоящий ковбой, – усмехнулся генерал.

Шаман снял с себя бороду. И под этой маскировкой обнаружилось лицо лейтенанта Бычкова.

– Ступай в карету, там разгримируешься, артист, – сказал Мостовой.

– Простите, ваше превосходительство, но эти волосья в рот лезут, сил нет…

Калигула хохотал, уже не сдерживаясь.

4

Самсон открыл глаза. Где-то высоко белел потолок с лепниной по периметру. Он понял, что лежит на софе в зале.

– Вот и славно, – раздался голос Калигулы. Он сидел в кресле рядом с софой.

– Что это было? – хрипло спросил Самсон.

– Шаман связал ауру Дианы с вашей, – сказал Калигула. – Теперь она изменит свое отношение к вам.

– Вы думаете? – с сомнением спросил Самсон.

– Так сказал шаман.

– А где Антон Антонович? – спросил, помолчав, Самсон.

– Генерал уехал. Срочные дела призвали его в город. Вы проспали сорок восемь часов, Самсон.

– Никакого толку из этой затеи с аурами не выйдет, – задумчиво произнес Самсон. – Диана любит Французова, и я с этим уже смирился.

– Как поэт вы должны лучше разбираться в человеческих чувствах. Он предал ее, и она это понимает.

– Женщины умеет прощать, – вяло проговорил Самсон.

– Тут дело не в любви и прощении. Диана мечтает быть первой леди, блистать в обществе, никакие другие блага ей не нужны. Станьте, допустим, социально значимой личностью и увидите, как изменится ее отношение к вам.

– Мне кажется, что я и сейчас социально значим, – с обидой в голосе произнес Самсон.

– Да. Как развлекающий публику. Это не серьезно.

– А что серьезно?

– Политика, власть.

– Нет, политика не для меня.

– Почему? Вас народ знает. Да, поэт-песенник. И что? В Чехии драматург даже президентом был.

Наступил момент, ради которого Калигула был вынужден сменить офицерский мундир на кафтан: пружина интриги, затеянной генералом, начала раскручиваться.

– Технология прихода нового лица в политику уже давно отработана до мельчайших деталей, – сказал Калигула. – Нужны только группа единомышленников, человек, готовый взять на себя лидерство в этой группе, деньги и несколько простых, проникающих в сердца лозунгов. И чем проще – тем лучше, явный идиотизм всегда действует безотказно. Так что ступайте в лидеры, Самсон, и все получится.

– Но у меня нет единомышленников, – с сожалением сказал Самсон. Он был готов на все ради любви Дианы, и слова Калигулы падали в подготовленную почву.

– Во-первых, у вас есть единомышленник, – Калигула ткнул пальцем себя в грудь. – А во-вторых, сделайте таковыми своих знакомых. Вон хоть тех, вокзальных. Главное – сделать первый шаг.

В залу вошла Диана.

– Я не помешаю?

– Нет, мадам, – откликнулся Калигула. – Совсем наоборот. Мы тут говорили о природе власти и о том, что женщины предательства не прощают. Я прав?

– О предательстве говорить не хочется, противно. – Диана присела на софу рядом с Самсоном. – А что касается власти, то мужчина, обладающий властью, представляют большой интерес для любой женщины. Такой мужчина притягивает к себе наш слабый пол как магнит. – Она накрыла рукой руку Самсона, и его тело пронзил электрический ток. – Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – едва слышно произнес Самсон.

– Вы просто повторяете мои мысли, мадам, – поддержал Диану Калигула. – Уверен, что теперь Самсон с нами согласится.

– Я и не сомневалась, что согласится. – Диана еще сильнее сжала руку Самсона.

От этого движения Самсона бросило в жар. «Вот это шаман!» – промелькнула мысль. А Диана и Калигула продолжали опутывать его словами. Они понимали друг друга с полуслова.

В тот же вечер Диана впервые сама заговорила с Самсоном.

– Вам не надоело жить анахоретом, Самсон? – спросила она во время перемены блюд. – Сидите, мучаете бумагу. Скучно.

– Я работаю, – запинаясь, сказал Самсон. – Много заказов.

– Бросьте. Вы же прекрасно знаете, что человечество проживет без ваших песен. Помнить их будут только домохозяйки и пэтэушницы.

– Пусть так, – глухо пробормотал обиженный Самсон. – Но у меня больше ничего нет. Что мне останется, если я брошу сочинять?

– Все зависит от вас. Быть может, останусь я.

– Вы?!.. – У Самсона перехватило дыхание. – За время нашей совместной жизни вы впервые заговорили со мной. Почти полгода я дежурю у дверей вашей спальни, чтобы пожелать доброй ночи и получить в ответ надменный кивок.

– Что ж, сегодня можете поцеловать меня, – улыбнулась Диана. – Это вы уже заслужили.

– Прямо сейчас? – растерялся Самсон.

Диана подошла к Самсону и впилась в его губы. У Самсона закружилась голова.

– О господи… – едва выдохнул он.

– «Если он по-прежнему будет бездействовать, я навсегда останусь в этой глуши», – подумала Диана, и ужаснулась.

– Я хочу видеть рядом с собой мужчину, а не существо, вымаливающее на коленях ласку. Мужчину! Чтобы быть защищенной от всяких случайностей, – дернув плечами, сказала Диана и направилась к дверям. – Спокойной ночи.

Видимо, шаман не до конца завершил ворожбу, и Диана, хоть и смягчилась, по-прежнему сравнивает его с Французовым. Но вступать в борьбу с губернатором на его поле…

Самсон знал историю и помнил, что политика может привести не только к власти, но и к нарам на Колыме. Но хочешь Диану – вступай в борьбу.

Ох эта проблема выбора! Ну что может быть в жизни сложнее?!..

Самсон справился с одолевшей его бессонницей только к рассвету. Сон был тягостным, неожиданным и страшным.

Он шел ночью вдоль высокой крепостной стены. Было темно и жутко. В проеме открытых в стене ворот он увидел несколько серых силуэтов и побежал. Он бежал все быстрей и быстрей, безотчетный страх гнал его все дальше и дальше. А сзади его догоняла какая-то черная бесформенная сила. Догнала, окутала. Ноги Самсона стали ватными, он не смог продолжать бег и начал задыхаться…

Самсон в ужасе закричал и проснулся.

Его трясло, по телу стекал липкий холодный пот. Пижама и простыни были влажными от пота.

Разговор Автора с генералом Мостовым

В тот день, когда Автор собрался наконец с духом и решился побеседовать с генералом, выяснилось, что генерал не принимает, он работает над документами. Тем не менее автор рискнул оторвать генерала от документов и, обойдя заслон, поставленный ординарцем Бычковым, вошел в кабинет.

Мостовой сидел за столом, читал какие-то бумаги и пил коньяк.

Бычков влетел в кабинет вслед за автором.

Бычков (в ужасе). Он сам, ваше превосходительство!.. Я его не пускал, он силой!..

Мостовой (узнав автора). Пусть. В конце концов, мы обязаны ему своим существованием.

Бычков. Никак нет, господин генерал! Своим существованием я обязан отцу с мамой. (И тут же спохватился). И вам, ваше превосходительство.

Мостовой (бросив взгляд на Бычкова). Я бы удавился…

Автор понял смысл сказанного генералом и рассмеялся.

Мостовой (Бычкову). Ладно, ступай.

Бычков выскользнул за дверь.

Мостовой. Прошу простить, но у меня десять минут свободных. Так что…

Автор. Да-да, конечно. Всего пару вопросов, Антон Антонович.

Мостовой (приподнимаясь). Коньяк, виски, джин?

Автор. Стакан минеральной воды.

Мостовой. Прошу простить, воду не держим.

Автор. Значит, обойдемся.

Мостовой. Ну, а я промочу горло. (Указав на стол, весело.) Знаете, все эти входящие документы невероятно иссушают организм. (Мостовой выпил.) Я вас слушаю.

Автор. Скажите, зачем вам это?

Мостовой. Грешен, люблю выпить.

Автор. Я не о коньяке. Я о вашей борьбе за кресло губернатора. Он же ваш друг.

Мостовой. Все можно объяснить одним словом: власть.

Автор. Где власть, там и деньги? Но у вас, кажется, достаточно денег.

Мостовой (смеется). Денег никогда не бывает достаточно. Но вы правы, деньги меня не интересуют.

Автор. Тогда что заставляет вас устраивать козни другу, втягивать в опасные, а порой и смертельные авантюры слабовольных или зависимых от вас людей? Что?

Мостовой. А… Я, кажется, понял ваш вопрос. Сейчас постараюсь ответить.

Автор. Надеюсь, честно.

Мостовой. Конечно. Что-либо скрывать от вас считаю делом бессмысленным и непродуктивным. (Помолчав.) Для меня власть – это мое эго, мое я. Всю жизнь я возвожу пирамиду, на которой обоснуется мое я, чтобы наблюдать, как копошатся внизу людишки, сверху похожие на муравьев. Я мизантроп. Не желаю уподобляться муравью, строящему общий муравейник. Не хочу, чтобы кто-то диктовал мне условия жизни. Не хочу, наконец, держать над собой зонтик, думая, что идет дождь, в то время, когда тот, кто на пирамиде, просто мочится на меня. Потому и работа, которой я занимаюсь, доставляет мне удовольствие. Власть, полная, безграничная власть подпитывает мизантропию, как хмельной напиток, разгоняющий кровь и заставляющий сильней биться сердце. И, как хмельного, ее всегда мало тому, кто сделал первый глоток. Ради власти я поступаюсь законом, друзьями, их чувствами. (Помолчав.) Вы это хотели услышать?

Автор. Не знаю. Я услышал то, что услышал. Спасибо.

5

После того страшного сна Самсон сделался тих, молчалив и замкнут, к обеду не выходил, еду велел приносить в кабинет, запирался там до глубокой ночи и все время что-то читал и думал, думал, думал…

– Пусть думает, – сказал Калигула, сидя рядом с Дианой в комнате охраны и наблюдая на мониторах за Самсоном. – Мы запустили ему тараканов в подкорку, пусть с ними поживет немного. Ну а мы бездействовать не будем, я сейчас позвоню Зильберлейбу.

– Зачем?

– Он же импресарио Самсона. Вот пусть сообщит прессе, что у Самсона Далилова легкое недомогание. Надо напомнить людям о его существовании.

Гоша прочитал эту информацию в утреннем выпуске газеты «Песни о главном» и немедленно оседлал свой мотоцикл.

– На ловца и зверь прибежал, – сказал Калигула Диане, когда во дворе раздался треск мотоцикла, и связался с охраной. – Курицу ни никому не встречать, на глаза ему не показываться.

– Почему? – заинтересовалась Диана.

– Смотрите на монитор и все поймете, – ответил Калигула и вышел из смотровой.

Курица, вращая в руках шлем, вошел в дом и поискал глазами дворецкого, всегда услужливо принимавшего у него куртку и шлем. Но дворецкого на месте не оказалось. В холле вообще не было ни одной души, мертвую тишину нарушало только жужжание мух.

– Эй, кто-нибудь?! Куда вы все подевались, черт вас возьми?! – заорал он, но ответило ему только эхо, глухо оттолкнувшееся от мраморных стен холла. Он взбежал по лестнице, распахнул дверь кабинета, увидел Самсона и облегченно вздохнул.

– Слава богу, хоть ты на месте.

– Вон! Все – вон!.. – Самсон запустил в Курицу пепельницей, и тот едва успел увернуться.

– Ты чего, взбесился? – спросил Гоша. – Или теперь положено кланяться тебе при входе?

– Ладно, ладно, прости, сразу не узнал. Я велел никого ко мне не впускать. – Самсона понадобились все душевные силы, чтобы хоть немного успокоиться. – Все, иди, я занят. И скажи на кухне, чтобы покормили.

– Скажу, скажу, – пробормотал Курица, пятясь задом к дверям.

На лестнице Курицу ждал Калигула.

– Не обращай внимания, – сказал Калигула. – Он здоров, только немного взвинчен – ему предстоит тяжелая работа. И это не музыка.

– А что?

– Потом узнаешь. В этой работе вашей группе тоже найдется дело. – Калигула вручил Гоше несколько листов. – Это тексты новых песен Самсона. Готовь программу.

Курица пробежал тексты глазами.

– Политика? – растерянно проговорил он. – Я уже не в том возрасте, чтобы ссориться с властями.

– С властями согласовано, – успокоил его Калигула. – Даю вам неделю на подготовку. Как только будете готовы, Зильберлейб устроит твоей группе гастроли по всей губернии. Все ясно?

– Ну, раз согласованно, – неуверенно протянул Гоша.

– Вот и отлично! – деловито сказал Калигула. – А теперь прошу к столу.

Диана, прослушав разговор Калигулы с Курицей, задумалась: «Калигула времени не теряет, а ты все чего еще ждешь. Смотри, останешься за бортом. Дай прикоснуться Самсону к своему телу, возбуди в нем неодолимую страсть. Ах, тебе физически неприятно! А находиться в окружении блистательных гвардейцев и видеть восхищенные взгляды мужчин? А царствовать на балах? Это ведь приятно, да? В конце концов, за все нужно платить. И твои ляжки с намечающимися признаками целлюлита не слишком большая плата за яркую и веселую жизнь. Тем более что это совпадает с желаниями твоего жениха. Как там сказано в Библии? Да убоится жена своего мужа? Вот и делай, что велел будущий супруг». – И Диана невесело усмехнулась.

Ночью она пришла в спальню Самсона. Сквозь призрачную ночную сорочку просвечивали ее груди и бедра.

– Мне скучно, – улыбнулась она. – Развлеките меня.

– Конечно, конечно, – засуетился Самсон, вылезая в пижаме из-под одеяла и боясь поднять глаза. – Садитесь, я вам сейчас покажу свои новые песни.

– Нет-нет, не нужно песен, мы разбудим челядь.

– Тогда я принесу лото, – выдохнул Самсон, покрываясь от смущения и растерянности малиновыми пятнами. – Или лучше шахматы?

Ну, скажите, что должна подумать женщина, придя ночью к мужчине и услышав подобное? Совершенно верно – перед ней придурок! Так Диана и подумала. Но вслух, кусая губы, чтобы не расхохотаться, томно сказала:

– Вы такой милый, и я уже ругаю себя, что разбудила вас. Возвращайтесь в постель. Я прилягу рядом, и вы мне расскажете какую-нибудь историю.

– В постели? – забормотал Самсон. – Ну, как же?.. Что вы со мной делаете?! У меня же сейчас остановится сердце, и я умру!..

– Ну, ложитесь же! – не выдержала Диана и сбросила пеньюар. – Погасите свечу!

Самсон покорно выполнил требование Дианы, почувствовал рядом тепло ее тела и услышал жаркое прерывистое дыхание.

– Если вы меня любите, заберите меня в губернаторский дворец. Я верю, вы это сможете, – шептала Диана. – И все ночи будут вашими… Ну, обнимите же меня!..

Волшебная ночь, увы, была подарена Самсону только единожды. В последующие вечера Диана опять запирала дверь спальни перед его носом, чем доводила его до отчаяния. Познав однажды райское блаженство, Самсон окончательно превратился в послушную ее воле марионетку. Ради возможности вернуться в рай он был готов на все, что она от него требовала.

– Почки начали набухать, – сказал он Калигуле, взглянув в окно. – Пора начать действовать.

– Сеять, что ли? – Калигула сделал вид, что не понимает, о чем говорит Самсон.

– Нет, собирать единомышленников.

– А… – протянул Калигула. – Так давно пора.

– Зимой нельзя было, – попытался оправдаться Самсон. – Слишком холодно. Люди в стужу не желают заниматься политикой, в стужу хочется только горячего борща и водки с пельменями.

– Вы, как всегда, правы, – согласился Калигула. Они с Дианой уже давно применяли тактику беспрекословного согласия с любыми мыслями Самсона, пестовали в нем уверенность в покорности окружающих.

– Сегодня пятница, поедем на вокзал, побеседуем с моими однокамерниками.

– Отличная идея! – воскликнул Калигула. – Замечательно, что она пришла вам в голову, – похвалил он Самсона, хотя несколько дней назад сам напомнил ему о существовании вокзальных знакомых. – Но прислушиваться к откровениям мага не будем, правда? Мы ведь уже знаем, что он может ошибаться.

– Вы о сумасшедшем доме?

– Именно.

– Да, здесь он ошибся.

– Значит, может ошибиться и еще раз.

– Наверное.

– Когда прикажете запрягать?

– Часам к шести.

Этот разговор Самсона и Калигулы состоялся за завтраком, когда они вдвоем давились овсянкой. Овсянку ввела в обязательное меню Диана, заметив, что ее талия увеличилась на полтора сантиметра. Когда же стало понятно, что овсянка талию не уменьшает, Диана вовсе отказалась от завтраков, устроила себе фитнес студию, салон СПА, выписала из столицы модного тренера, но для мужчин геркулесовую кашу из вредности характера оставила.

– Поедем в пролетке или в закрытой карете? – спросил Калигула, встав из-за стола.

– В карете.

Диана, узнав о принятом Самсоном решении, сразу превратилась в любящую и ласковую женщину.

Ровно в шесть карета, запряженная четверкой вороных, стояла у парадного подъезда дома. Кони, застоявшиеся за зиму в конюшне, нетерпеливо били копытами.

– Берегите себя, – сказала Диана, провожая Самсона до дверей кареты и заботливо поправляя шарф на его шее. – Я велела приготовить вам в дорогу немного еды.

В этот момент подошли к карете два казачка, с трудом тащившие большой сундук.

– В этом сундучке вы найдете все, что необходимо для путешествия, – объяснила Диана.

Она стояла на крыльце, окруженная многочисленной дворней, и махала на прощание платочком. Слуги тоже махали: Самсон уезжал из усадьбы впервые, и суета, вызванная его отъездом, служила им развлечением.

– Удачи, милый! – крикнула Диана.

– Удачи, барин! – кричали слуги.

Карета тронулась с места и понеслась в город, к вокзалу.

Самсону очень захотелось поскорей увидеться со своими приятелями, и он всю дорогу подгонял кучера.

– Светофор на каждом углу, и все время красный, – оправдывался кучер и щелкал кнутом.

– Но, толстозадые!.. Но!..

6

Так уж получилось по календарю, что эта пятница выпала на седьмое марта, и потому, кроме постоянных пассажиров и любителей преферанса, на вокзале оказались Кира Арнольдовна и Юрик с пятью коротко стриженных, спортивного вида парнями – боевая бригада молодежного объединения «Скифы». Парни не верили, что в губернии можно отыскать двенадцать девственниц, и сами напросились на встречу. Чтобы прибывающие девицы сразу определили, кто есть кто, в руках у парней был транспарант с лозунгом: «Все мужики – козлы!» Этот текст в благородном порыве подсказала все та же Нюра.

– Грязно и отвратительно! – Кира заподозрила соседку в желании очернить имидж партии девственниц.

Нюра обиделась, но ее тогда поддержал Юрик.

– Политика вообще дело грязное, – сказал он. – Отличный лозунг.

– Но делать ее нужно чистыми руками и чистым телом! – не постеснявшись выражения «чистым телом», возразила Кира Арнольдовна.

– Только не при нынешнем режиме!

Чувствуя, что Юрика сейчас понесет и он начнет излагать программу «скифов», Кира Арнольдовна, скрепя сердце, согласилась на слово «козлы». Но здесь, на вокзале, грубости этого текста снова устыдилась и, сделав вид, что не имеет к нему никакого отношения, отошла в сторону, к игрокам в преферанс.

– Вы не знаете, почему плакат с таким текстом держат парни? – спросила Киру любознательная Милочка.

– Нет, – ответила Кира Арнольдовна и покраснела. Признаться, что имеет к этому лозунгу отношение, было выше ее сил. За нее ответил Рыжаков.

– Голубые своих встречают, – сказал он. – Ваше слово, Маэстро.

– Семь бубен, – заявил Маэстро.

– Кто играет семь бубен, тот бывает нае… – пробормотал ассистент.

– Не материтесь! – оскорбилась Милочка. – Я все-таки женщина.

– Бревно! – кратко охарактеризовал ее женские достоинства Бюргер, старательно целясь в мишень в тире.

– Ха-ха! Чья бы корова мычала! – не осталась в долгу Милочка. Их отношения до сих пор были натянутыми. – Ложится и сразу храпит! И зайчик у него только на раз пописать, не зайчик, а тряпочка, – объяснила она Марии. – Я уже и так старалась, и этак, а все без толку.

Кира Арнольдовна, услышав эти непристойности, немедленно ретировалась назад к «скифам», резонно посчитав, что их лозунг если не нравственней, то определенно намного приличней. Во всяком случае, не так в лоб.

– Наш бык тоже нынче ослаб. – Колунов встрепенулся при слове корова. – Весна, кормов не хватает, вот и ослаб.

– Кому что, а деревне – сено! – с осуждением воскликнул Живчиков, читая газету. – Господа, сегодня опять пишут о нашем Самсоне. Группа «Кайф» собирается в турне по стране с его новыми песнями.

– А куда именно? – спросила Мария.

– Не пишут. Но вы же знаете, у нас все тайна, все подвергается цензуре, даже маршруты музыкантов. – Он аккуратно сложил газету. – Хочется его повидать.

– Мне тоже, – сказала Мария.

7

Карета с Самсоном и Калигулой подкатила к вокзалу.

Прямо у входа сидели две грязных фигуры в козьих шкурах. Определить по внешнему виду пол бомжей было невозможно. Увидев выходящего из кареты Самсона, одна из фигур встала на колени и протянула руку:

– Помогите, барин.

«Да ведь это женщина, – подумал Самсон. – И, кажется, молодая. Как это грустно!..»

– Прости, милая, забыл кошелек дома, – сказал Самсон, роясь в карманах.

– Прощаю, – с безнадежной покорностью сказала нищенка.

«Я эту нищенку уже где-то видел», – подумал Самсон, испытывая неловкость, и вспомнил.

– Я вас узнал, вы как-то провожали здесь в армию одного парня. Но ведь он обещал помогать вам.

– Убили его. В горах убили. И никакой помощи от властей мне не положено, мы не зарегистрированы. – В глазах нищенки появились слезы.

– Вас как зовут?

– Долорес.

– Мне очень жаль, Долорес. – Самсон повернулся к Калигуле. – Дайте им обоим денег.

– Грошами откупаетесь, господа?! – с ненавистью воскликнул второй бомж, оказавшийся мужчиной. Но деньги взял и тут же ушел.

– Пойдемте с нами. – Калигула подхватил девушку под руки, поднял с колен.

– Наш священный долг помогать страждущим, – заявил он в ответ на удивленный взгляд Самсона.

Так втроем они и появились в зале ожидания.

Встреча бывших сокамерников была теплой, дружеской.

Милочка нашла Самсона очень похорошевшим и чувственно облизнула кончиком языка губки.

Мария и Маэстро улыбались.

Юрик, увидев бывшего соседа, бросился к нему обниматься.

Кира Арнольдовна, позабыв прошлое, по-товарищески пожала ему руку.

Даже Бюргер отложил в сторону ружье и дружески похлопал его по плечу.

– Каким ветром? – спросила Мария, когда восторги стихли.

– Соскучился, – ответил Самсон, лихорадочно соображая, как перевести разговор в необходимое ему русло, и оглянулся на Калигулу. Но тот молчал, предоставив Самсону возможность самому решать эту проблему.

Самсона, как это часто бывает, выручила случайность, обстоятельство, возникшее в нужный момент в нужном месте.

– К сведению пассажиров, – сквозь треск помех ворвался в зал хриплый голос диктора. – Из-за ремонта дороги рейс автобуса на «Веселую» задерживается на неопределенное время.

– Вот так всегда! – возмущенно воскликнул Колунов. – А у меня коровы не доены!

– Коровы потерпят! – подхватил Живчиков. – Тут дело похуже, тут полное пренебрежение интересами населения!

И пошло, и поехало. Перебивая друг друга, высказали свое возмущение все. Оказалось, что кроме отсутствия прав личности, о которых пекся Живчиков, в губернии кругом одни безобразия. Нет автотрещоток, отгоняющих ястребов, и автострад; нет навоза для удобрения и культуры чтения; нет канализации в сельских местностях и пчелиных ульев в городских скверах; нет закона, приравнивающего проституток к персоналу первой медицинской помощи, и т. д. и т. д…

В этот миг к вокзалу подкатил автобус, на котором приехали ожидаемые девственницы. Ворвавшись в зал с громким криком «Все мужики – козлы!», они, как и положено амазонкам, с боевым напором сходу приняли участие в прениях.

– Что, шлюхи?!.. – воскликнула одна из них, худощавая крашеная блондинка, явно претендующая на роль лидера. – В стране нет качественной донорской мужской спермы для обеспечения материнством одиноких девушек!

– Достаточного количества нужных патронов тоже нет, – добавил Бюргер.

При упоминании о патронах Долорес громко разрыдалась, и Калигула, подтолкнув ее вперед, наглядно доказал, что отсутствует также закон, защищающий фактические семьи военных, погибших в борьбе с врагами Отечества.

– Суммирую: за что ни возьмись, ничего нужного для человеческой жизни у нас нет. А ведь народ в массе своей у нас замечательный, – несколько витиевато сказал он.

– Народ замечательный, но люди – дерьмо! – заявила Мария. – Вчера клиент, с виду приличный человек, а ушел не расплатившись.

– Ну, это частности! – заявил Калигула. – Главное, нет во власти твердой руки, которая могла бы навести порядок. Предлагаю завтра провести праздничную маевку, где обсудим способы борьбы с дискредитировавшим себя режимом и выберем лидера.

– В марте не может быть маевки, – поправила его Кира Арнольдовна. – Это безграмотно.

– Значит, устроим мартовскую сходку, – не смущаясь, исправился Калигула.

– Типа как коты? – рассмеялась Мария.

«Скифы» дружно заржали.

– Не пошлите! – Кира Арнольдовна отважно прервала развеселившихся парней. – Сходка на лоне природы должна объединить наши души!.. – И расцвела, заметив заинтересованный взгляд Живчикова.

– Опять мы без букетов на восьмое марта, – вздохнули девственницы.

– Букеты девушкам будут, – заверил ее Самсон. – Я позабочусь.

– И шампанское, Самсон позаботится, – в отместку за то, что Самсон заставил его дать нищим денег, сказал Калигула.

– Годится! – радостно воскликнули «скифы». – Мы и своих телок приведем!

– Нет! – воскликнула крашеная блондинка. – Никаких посторонних женщин!..

– Я тоже приду, – сказала Долорес, и в глазах этой на первый взгляд покорившейся судьбе девушки неожиданно сверкнула ярость. – У нищих тоже есть, что предъявить властям!

«Ого! В тихом омуте… Если она сможет выступать на митингах с такой яростью, значит, подойдет на роль агитатора». – Самсон мысленно уже распределял роли в своей будущей команде.

– Все приходите. Мы вступаем в борьбу ради простых людей, то есть ради самих себя. И никто не должен оставаться в стороне! – Красноречие Самсона подогревалось надеждой, что Диана нынешней ночью будет к нему благосклонна.

8

Для сходки, чтобы избежать присутствия зевак, мгновенно возникающих там, где собирается несколько человек, выбрали место за городом, на живописном берегу реки. Для пущей конспирации к месту встречи съезжались и сходились небольшими группками. Самсон ехал в одной коляске с Калигулой, Кэбу и Долорес. По дороге им встретилась очередь пожилых людей. Очередь тянулась вдоль стены улицы, и уходила вглубь какого-то двора.

– Столовая для малоимущих, – объяснила Долорес. – Тут в основном пенсионеры.

– А по виду не скажешь, что пенсионеры, – заметил Калигула. – Молодцы, следят за собой, держатся на плаву.

– Ну да, – согласилась Долорес. – Они же еще не нищие.

Дальше до реки ехали молча. Возле реки объединились с другими группами и нашли подходящую поляну между двумя холмами. Но оказалось, что место уже облюбовано посторонними. Под одним из кустов с чуть пробившимися почками расположилась юная пара – длинноносый парень и круглолицая девушка. Они сидели возле небольшой разрыхленной площадки, поджав под себя ноги, и не отрывали от нее глаз. Рядом валялись спальные мешки. Изредка парень брал лейку и поливал землю перед собой.

– Вы бы, ребята, шли отсюда, – предложил им Калигула. – Тут сейчас взрослые дяди и тети пикничок устроят.

– Сами дуйте отсюда, – грубо ответил парень. – А у нас здесь дело: рассаду регулярно поливать надо.

– Будешь хамить – в реке утоплю! – пригрозил Калигула.

– Не утопите, он непотопляемый, – с гордостью за своего дружка сказала девушка и постучала парня по груди. Раздался глухой деревянный звук. – Вот! Мягкого ничего нет! Нигде! Понятно?

– Нигде, значит, – пошловато ухмыльнулся Калигула.

– Ты чего, дядя, никогда о генах не слышал? – глумясь, спросил парень. – У меня в роду по мужской линии все деревянные: и дед, и прадед, и батяня. Ты типа в детстве книг никаких не читал. Поленов наша фамилия.

– Не читал, – сказал Калигула.

– Так у тебя все файлы в мозгах чистые.

Слово за слово, и выяснилось, что подростки посадили в землю золотую монету, теперь поливают, ждут, когда прорастет.

– Не прорастет, – авторитетно заявил Колунов.

– Прорастет. Если у предка не прорастало, еще не значит, что нам не обломится, – сказал парень. – Любое научное исследование требует многократных опытов, а я удачливый.

«Ругаем молодежь, никчемными считаем, а среди них вон какие продвинутые есть», – подумал Колунов и взглянул на парня с уважением.

После недолгих пререканий и ради завершения опыта договорились, что молодежь остается и ждет результата, но тем, что будет происходить у взрослых, не интересуется.

– Так для нас и интереса нет, – хмыкнула девушка. – Ну, будете друг друга за разные места щупать. Так мы лучше вашего это делаем.

Придя к обоюдно приемлемому решению, Калигула увел своих спутников на другую сторону холма. Здесь наловили рыбы, развели костер, сварили уху, выпили под уху несколько ящиков пива. И только потом, отдохнув и насытившись, перешли к делу, ради которого, собственно, и собрались: избрали для борьбы с властью руководящие органы блока. В руководство вошли все сокамерники Самсона, девственницы Кира Арнольдовна и крашеная блондинка, двое от «Скифов» – Юрик и командир боевого отряда, а также Долорес и Зильберлейб, как попутчики. Пригласить на сходку Кэбу, как представителя творческой интеллигенции, Калигуле посоветовал генерал.

Потом распределили сферы влияния. Марии поручили организацию женщин легкого поведения, Милочке – домохозяек, Бюргеру – служащих, а Живчиков должен был возглавить редакцию подпольных изданий. Предложили и Маэстро войти в состав руководства, но он отказался.

– Те, кто живет на земле, вас тоже поддержат, – заявил Колунов. – Особливо если вы для нас льготы сообразите: налог отмените, безвозвратный кредит дадите, ну и все такое. Это я вам условия ставлю, как делегат от нашей сельской общины. – Видно было, что он свою речь заучил, ибо выговорил ее одним махом и облегченно вздохнул в конце.

– Потом, потом со своими требованиями и условиями, – осадил его Живчиков, в ком вновь, как когда-то в тюрьме, проснулась бойцовская жилка. – Наш блок состоит из патриотов, девственниц и разумных сельчан. Если создать аббревиатуру…

– То получится – ПиДеРаС! – мгновенно создала аббревиатуру Долорес.

«Скифы» дружно заржали. Кира Арнольдовна пришла в ужас. «Ну, зачем, зачем я ввязалась в политику, где все так отвратительно?! Читала же, что политика, порнография и наркотики – самый доходный бизнес в мире. А потому в нем подвизаются одни негодяи. Хочу, хочу назад в библиотеку!..»

– Ничего страшного, – подбодрил приунывшего Живчикова Самсон. – Просто переставьте буквы местами; создайте такое сочетание звуков, чтобы оно вело за собой массы. У вас получится, я в вас верю. – Самсон постепенно осваивался с ролью лидера.

Ободренный высоким доверием, Живчиков думал не долго.

– СДРП(б)! – воскликнул он. – Сельчане, девственницы и решительные патриоты, а в скобках «б».

– Блин! – тут же расшифровал букву «б» ассистент Маэстро.

– Блок! – с едва скрываемым презрением, поправил его Живчиков.

– И так и так хорошо, – высказал свое мнение Бюргер. – И блин, и блок звучит хлестко.

«Это же плагиат!» – Буква «б» в скобках напомнила начитанной Кире Арнольдовне, что когда-то в губернии уже была партия с похожим названием. Но вслух ничего не сказала, не хотелось портить Живчикову настроение, вон как человек радуется удачно найденному звукосочетанию – непосредственно, словно малый ребенок.

– Пусть СДРП с блином, но гимн наш! – потребовал Юрик. – Поскольку в этом сочетании монархисты не упоминаются.

– Главное, загадочно. – Мария тоже оценила новую аббревиатуру. – Людей всегда привлекает загадочность. К примеру, мелькнула полоска бедра над черным чулком, и клиент возбужден, а разденься полностью…

– И он храпит! – подхватила мстительная Милочка, глянув в сторону Бюргера.

– Потому что зрелище отвратительное, – не остался в долгу Бюргер. – Смотреть противно.

– Питекантроп!.. – Девственницы набросились на Бюргера с энергией, сохраненной из-за отсутствия постельных баталий.

– Простите за бранное слово, но вы, действительно, то, что написано на нашем лозунге, – смело добавила Кира Арнольдовна.

– Тихо, девушки! Женщин украшает скромность, – прервал ссору Калигула. – Нам еще нужно избрать Центральный комитет блока – ЦК – и его председателя. Председателем предлагаю избрать Самсона.

– Согласны на Самсона! – дружно вскричали «скифы». И, вскочив с мест, запели свой гимн. Оказалось, что их гимн у всех на слуху, ибо присутствующие громко подхватили его. «Боже, царя храни!..» неслось над речными просторами.

Колунов, как еще не определившийся, петь не стал и еще раз наведался к юной паре. Парень встретил его восторженным криком:

– Ну, что я вам говорил?!..

На разрыхленной площадке из земли выползал стреловидный зеленый отросток. Колунов узнал в нем побег обычного лука, но, поразмыслив, в своей оценке засомневался. «Кто знает, как выглядит росток золотого дерева? – подумал он. – Может, и так. Самому проверить надо».

– У нас тут земля такая! – продолжал парень. – Сухую ветку воткнешь – зазеленеет!

«У меня от деда червонцы царской чеканки остались, рискну одной. Привезу отсюда земли в огород, посажу и проверю», – решил Колунов и торжественно поздравил парня с положительным результатом опыта.

Тем временем сходка кончилась. Назначили дату заседания избранного ЦК, местом явки определили вокзал и разошлись. Только Маэстро остался сидеть на месте.

– Ну что, шеф, позабавились? – зло спросил Рыжаков, злясь, однако, не на Маэстро, а на Самсона, который не ввел его в состав руководства блока.

– Так, что впору каяться, – сказал маг, вставая, и поднял голову к небу. – О Господи! Право же, когда ты хочешь наказать человека, ты лишаешь его разума.

– Вы это о ком?

– О себе, – с горечью ответил маэстро. – Ибо, сказав людям правду, должен был научить их обращаться с ней осторожно. Прости меня, Господи!..

9

Узнав от соседей о прошедшей сходке, Нюра возмутилась:

– Я вам, значит, свежие овощи из-под прилавка, а вы мне фигу под самый нос?! Почему меня не пригласили, суки?!

Ни Юрик, ни Кира Арнольдовна не сумели так же прямо и честно ответить. Юрик развел руками, дескать, не знаю, я тут ни при чем, а Кира Арнольдовна, оскорбившись на слово «суки», брезгливо передернула плечиком и, сняв с конфорки кастрюльку с супом, удалилась.

– Ладно, – заявила Нюра, – вы об этом еще пожалеете! Я теперь точно свою партию сделаю, всем вам рыла утру. А что?! Кухарки ничем не лучше продавщиц!

– Не лучше, – охотно согласился Юрик.

Остаток выходного дня Нюра провела в раздумьях и, понимая, что ей одной с организацией новой партии не справиться, перебирала знакомых в поисках помощника. Остановилась наконец на кандидатуре Афанасия (в быту Фоня), который работал у них в магазине грузчиком. «Во-первых, мужик он крепкий, вон какие ящики таскает, – размышляла она, оценивая все его плюсы и минусы. – Во-вторых, ловкий – на той неделе вынес две банки черной икры, а когда остаток пересчитали, оказалось, что в ящике две лишние. Ну и, наконец, стойкий. К нему потом всем магазином приставали – расскажи и расскажи, как сделал, – а он в несознанку. Пытали даже: привязали к стулу, связали руки и ноги и поставили стакан водки перед носом. Все равно молчал. Только прорычал сквозь стиснутые зубы: «Садисты, мать вашу!..» Нюра потом сама сообразила: рассовал часть икры из новой партии в пустые старые банки, просто с пьяных глаз в счете ошибся, вместо двух в четыре рассовал, но мужеством его восхитилась.

К минусам Афанасия Нюра, естественно, отнесла его чрезмерную привязанность к крепким напиткам (не из ханжества, а исключительно как руководитель партии) и некоторое косноязычие, которое, впрочем, исчезало само собой после первого стакана.

Плюсы перевешивали. И в обед Нюра зазвала Афанасия в подсобку.

– Давай, только по-быстрому, – сказал Фоня, привыкший к тому, что продавщицы звали его в подсобку с конкретной целью, и снял халат. – А то меня там кореша ждут.

– Оденься, – осадила его Нюра. – Я не для отдыха, а по делу.

– Какие еще дела в обед? – удивился Афанасий, но присел на решетчатый ящик.

– Узнаешь – обалдеешь! – Нюра изложила ему свои соображения о создании новой политической силы. – Ну, что ты об этом думаешь?

– Разве такие вещи на сухую голову думают?

– Рэкетир хренов! – возмутилась Нюра. – С тобой о серьезном, а ты?!..

– Обед же, – почему-то обиделся Афанасий.

Нюра ждала такую реакцию Фони и достала со стеллажа бутылку водки, хлеб, соль и пучок зеленого лука, предусмотрительно заготовленные с утра.

– Держи!

– Другой закуси взять не могла? – возмутился Фоня. – Ладно, уже пошутить нельзя, – добавил он, заметив попытку Нюры вернуть бутылку на стеллаж. – Сама-то будешь?

– Чуть-чуть, я же на работе.

– А я где? – Афанасий достал из кармана граненый стакан, протер полой халата, плеснул немного водки и протянул его Нюре. – Ну, поехали!

И пока Нюра, оттопырив мизинец, пила зелье маленькими глоточками, Афанасий опорожнил весь остаток прямо из горла.

– Крепости маловато, – проговорил он, жуя лук. – Градусов пятнадцати не хватает. Это все Менделеев, мать его! Решил, что народу сорока градусов достаточно. Сам небось покрепче для себя гнал. – Голос Афанасия стал звонким, глаза заблестели, и он, вытряхивая в рот из бутылки последние капли, продолжил: – Умники, Нюрка, они только об себе заботятся.

– Я тебе, ирод, пятьдесят пять рублей споила не затем, чтобы разные философии слушать, – прервала его монолог Нюра. – Ты давай по существу!

– И по существу скажу. – Фоня утер рот той же полой халата. – Дело может оказаться стоящим, хотя затеяла ты его не по сердцу, а лишь в пику своей соседке. Нужно только прикинуть нос к носу, за кого мы будем, за власть или наоборот?

– А ты как считаешь?

– За власть. С властью всегда выгодней. Ты только глянь, как жируют, кто с властью ручкается.

– Я выгоды не ищу!

– Тады нам не по дороге, тады ищи себе другого подельника.

– Ну, ладно, пускай за власть, – согласилась Нюра, сообразив, что Афанасий насчет выгоды прав. – Как будем действовать?

– Это как два пальца об асфальт. Ты мне сейчас дашь на пару пузырей, а я тебе сразу шесть своих корешей в партию запишу, только к пивбару сбегаю.

– Два пузыря – это больше ста рублей! Где я тебе столько денег возьму, ирод?!

– В лифчике, – ухмыльнулся Фоня. – К концу дня с покупателей все вернешь, – деловито продолжил он. – Учить тебя, что ли!

– Может, все-таки на одну или на две красного? – Нюре до слез жалко было тратить на алкашей кровно заработанные деньги, и она попыталась поторговаться. – Им же хватит.

– Не жмись, – сурово сказал Фоня. – Большое дело завариваем.

– Отвернись, вымогатель! – скомандовала Нюра и полезла лифчик. Не потому, что стеснялась Афанасия, он ее и вовсе без всего видел, но чтобы не высмотрел, сколько там денег. Ведь вызнал же, паразит, где она их держит, а если и сумму поймет, то уж двумя бутылками ей точно не обойтись!

Нюра тщательно пересчитала рубли, затем добавила из кошелька мелкие и выдала ровно на две, тютелька в тютельку, ни копейкой больше.

– Жди, я скоро! – пообещал Афанасий и исчез.

Вернулся он через двое суток. Правда, не с пустыми руками: торжественно вручил Нюре клочок оберточной бумаги, на котором корявым почерком было выписано шесть фамилий и адреса. От бумаги несло чесноком и еще чем-то резким и незнакомым.

– Ты что в нее заворачивал? – поинтересовалась Нюра, принюхавшись.

– Чесночную колбасу с нашего комбината. Я виноват, что они ее из пальмового масла делают? Вот начнешь платить по-человечески, буду заморскими разносолами закусывать. Да, чуть не забыл, я еще трех членов тебе нарыл, к концу дня подгребут. Так что готовь, начальница, мани.

Тут Нюра поняла, что сама себя затащила в финансовую западню, но отступать не хотелось – в списке партии было уже восемь членов да к вечеру еще трое. Проведет Фоня еще несколько удачных вербовок, и по численности ее партия превзойдет Киркину на порядок.

– Завербую, не боись, – сказал Афанасий. – Нашего брата тут, что собак нерезаных, сама знаешь. Ты главное, отстегивай и ищи спонсера. На политику спонсер как пить дать клюнет.

Слова о спонсоре запали на ум Нюры, и она начала пристально присматриваться ко всем покупателям. А в покупателях, «кто есть кто», она разбиралась, профессия обязывала.

Информация к размышлению

Продавцы вообще отличные физиономисты. Подходит, допустим, к прилавку человек в добротном ратиновом пальто, ни дать ни взять – начальник, а продавец ему вареную колбасу по цене сырокопченой. И нагло так в глаза смотрит, не боится. А другой подойдет – пальто от старости цвета неопределенного, ну мелочь мелочью. И просит это чье-то женское горе сто грамм ливерной. А продавец ему по цене ливерной сырокопченую, да с походом, грамм на семьдесят больше. И все потому, что с одного взгляда разглядел торговый человек в первом обычного пижона, а во втором – ревизора, явившегося для контрольной закупки. А что заказал всего сто грамм ливерной, так это у контролирующей организации денег на дорогие закупки нет. Им, конечно, деньги отпускаются, и немалые, но их нет. Из одного банка уходят, а в другой почему-то не поступают. Проверяли, пытались по пути обнаружить – ничего не получалось. Даже батюшку приглашали, чтобы трафик святой водой опрыскал, а все без толку – деньги на глазах исчезают, и все. Только батюшка поправился на пять кило. Просто мистика какая-то…

Простите, отвлекся, уж очень тема волнующая. Вас ведь тоже разгадка такого НЛО интересует. Но продолжим.

Нюра была крупным специалистом в области физиогномики, все-таки в торговле с шестнадцати лет служит. И сейчас весь свой опыт направила на выявление среди покупателей потенциального спонсора. Ей даже во сне спонсоры начали сниться: рыцари, восточные шейхи и олигархи, увешанные золотыми цепями. Они выходили из темноты и клали на ее трюмо толстые пачки денег, в основном доллары и евро. Некоторые оставались ночевать, ложились рядом, и утром, проснувшись, Нюра с огорчением обнаруживала рядом несмятую подушку. От этих денежно-эротических видений измучилась вся. Но, как говорится, сон в руку. Зашел как-то в магазин Кривошей. Нет, он, конечно, на роль спонсора не тянул, это Нюра поняла сразу, но для снятия сексуальной недостаточности годился.

Доставая из бочки сельдь, Нюра наклонилась так, чтобы покупатель сумел обозреть ее бедра и грудь шестого размера. И угадала, Кривошей был поклонником пышных форм.

«Вот это бабец!..» – замер от восторга Кривошей и к концу рабочего дня уже ждал Нюру у выхода из магазина с букетом мимоз в руках. Ну, а дальше все происходило как заведено: выпили по рюмке в кафе, покормили крошками голубей на площади и покатались в парке на каруселях.

Ночью, отдышавшись, Нюра рассказала новому другу о своих политических амбициях и о том, что ищет спонсора.

– Деньги хочешь, значит? – Кривошей понял ее рассказ превратно и расстроился. – А я думал, мы с тобой по любви.

– Дурак! – возмутилась Нюра. – Ты бы понимал, что говорят! – И растолковала, зачем ей деньги.

Но в служебные обязанности Кривошея входило не понимать, а запоминать. Он запомнил все, что услышал от Нюры, и подробно изложил это в ежедневной докладной записке.

Мостовой, читавший в течение дня сотни подобных записок, тем не менее информацией Кривошея заинтересовался.

«Торговые работники всегда были оплотом власти, – подумал он. – Зачем же им новая партия?» И решил побеседовать с Нюрой.

– Свяжите меня с руководством продуктового магазина, что на улице Ришелье (бывшая Энгельса), – велел он капитану, временно замещающему Калигулу, командированного в имение Вениковых для выполнения спецзадания.

Капитан быстро отыскал нужный номер телефона.

– Директор магазина «Дары природы» слушает, – раздалось в трубке.

– С вами сейчас будет говорить начальник Службы безопасности его превосходительство генерал-майор Мостовой, – сказал капитан и услышал грохот. – Что там у вас упало?

Ответа не последовало.

– Поезжай и разберись, – распорядился генерал, когда капитан доложил ему о происшедшем.

Подъехав к магазину, капитан увидел машину «скорой помощи» и санитаров в белых халатах, выносящих из дверей носилки, на которых лежал тело, упакованное в черный пластиковый мешок.

– Это наш хозяин, Семен Семенович, – объяснили капитану потрясенные продавщицы. – Ему кто-то позвонил, и он свалился с инфарктом. Скоропостижная смерть, земля ему пухом.

– Я позвонил, – признался капитан. – Но я не виноват, мне просто одна из вас нужна была.

Девушки, окружившие было статного офицера, после этих слов обратили внимание на петлицы его мундира, на которых молния пронзала вензель из букв СБ, и начали расходиться.

– Эй, куда же вы? И кто из вас Нюра?

– Нам некогда лясы точить, нам работать надо, – сказала старший администратор. – А Нюрка в рыбном отделе стоит, туда идите.

– Следуйте за мной, – велел капитан Нюре, предъявив удостоверение, и направился к служебной машине. Побледнев, Нюра заторопилась следом, на ходу срывая с себя давно не стираный халат.

– Но почему? – зашептались девушки, незаметно провожая их взглядами. – Почему?

– Потому что надо честно делиться! Не слушаетесь, вот вам и результат! Семен Семенович еще легко отделался. А ведь я покойнику тоже говорила, что делиться с начальством надо, – громко объяснила старший администратор, когда машина скрылась из вида.

– Да делимся мы! Делимся! Себе вообще гроши оставляем! – загалдели продавщицы.

– Значит, не умеете толково работать, – сказала старший администратор и скрылась в комнате бухгалтерии.

– А Нюрку все-таки жалко, она не больше других обвешивала, – сказала одна из продавщиц, открывая входные двери. В магазин хлынули покупатели, изгнанные на время приезда «скорой помощи».

Нюра, пока ехали, тоже себя жалела и, войдя в кабинет к генералу, от жалости к себе разрыдалась. Антону Антоновичу пришлось встать и поднести ей стакан воды. Нюра, всегда отрицавшая воду как напиток, но из опыта знавшая, что отказы мужчин раздражают, сжав зубы, воду выпила, перестала рыдать и благодарно улыбнулась.

– Вот и хорошо. – Генерал тоже улыбнулся. – Теперь поговорим.

В дружеской беседе выяснилось, что партия, задуманная Нюрой, выступает в поддержку власти и создана в пику оппозиционной, которую организовала ее соседка по коммунальной квартире.

«Обе дуры, – подумал генерал. – Но при складывающихся обстоятельствах партия торговых работников может оказаться кстати. Наберет достаточно голосов – введу в Городскую думу. Заседает же там сейчас один бывший футболист и ничего, иногда даже что-то говорит с трибуны». И, пообещав всяческую поддержку и помощь в поисках спонсора, еще раз улыбнулся и распорядился вернуть Нюру за прилавок.

– Если что срочное, звоните, не стесняйтесь, – сказал он, прощаясь, и протянул ей листок, на котором черкнул свой рабочий телефон. – С девяти до шести я на службе.

Нюра вернулась на работу с триумфом и, рассказав девочкам, зачем вызывали, заполучила для своей партии сразу весь спаянный коллектив магазина.

10

На очередном заседании руководства СДРП(б) с подачи Калигулы было решено включить в оппозиционный блок объединение нищих. Предложение внесла Долорес:

– У нас есть свой профсоюз и лозунг: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!» – заявила она.

– Содрали у Французова, – сказал Калигула.

– Он-то встал, а вот мы до сих пор на карачках ползаем! – огрызнулась Долорес. – И я еще цензурно выразилась. В манеже вам это же другими словами скажут!

Профсоюз нищих размещался в манеже.

Самсон, Калигула и Долорес отправились на переговоры с руководством.

По дороге Долорес поведала спутникам историю манежа.

– Меня с ними тогда еще не было, но долгожители рассказывали. Долгожители врать не будут. Только не перебивайте, а то я могу сбиться.

Рассказ Долорес

Манеж был построен знаменитым итальянским архитектором, и первые триста лет использовался по назначению: в нем занимались выездкой гвардейские офицеры. После падения царской тирании манеж, естественно, взял в свои руки пролетариат. Что делать с таким просторным залом, пролетариат не знал, и потому экспериментировал, размещая в нем поочередно оружейный арсенал, научный институт прикладной механики, крытый овощной рынок и, наконец, музей детской игрушки. Затем диктатуру пролетариата сменила всеобщая капитализация, и музей игрушек оказался нерентабельным. Перед мэром встала неразрешимая проблема. С одной стороны, манеж снести нельзя – архитектурная достопримечательность, а с другой – экономической выгоды от него ноль. Сначала мэр (интеллигентный человек, умница, профессор и пр.) решил подарить манеж популярной певице на ее очередную свадьбу. Но умудренная годами женщина от такого сомнительного подарка отказалась, предпочитая сумму наличными, адекватную стоимости манежа.

«Черт! – расстроился мэр. – У меня тут канализацию прорывает, дерьмо из люков на улицы прет. Вон все тротуары в дерьме и колдобинах, прохожие падают, пачкаются… Столица губернии, мать ее!.. А тут еще ломай голову над тем, кому манеж втюхать, чтоб остался в сохранности!»

Но не зря все-таки мэр был профессором. Поразмыслив, он решил передать манеж нищим, рассудив, что этим поступком убивает сразу двух зайцев: получает поддержку беднейших слоев населения на следующих выборах и одобрение самого Президента, который постоянно твердит о необходимости больше заботиться о народе.

Получив манеж во владение, профсоюз нищих провел в нем свой первый съезд. На съезде, как ни странно, тоже возник вопрос о рациональном использовании здания.

– Как и во всяком другом историческом месте, здесь могут быть скрыты бесценные находки, – крепко прижимая к груди авоську с пустыми бутылками, сказал бывший кандидат наук, а ныне простой безработный Оськин. – Думаю, надо произвести изыскания.

Слово «бесценные» произвело впечатление, и присутствующие тут же принялись за раскопки.

Раскопали весь манеж, и под культурным слоем обнаружили несколько кованых сундуков со странной одеждой – короткие штаны из козьего меха, вывернутого наружу, такие же куртки и серебряные наконечники для стрел.

– Одежда воинов Аттилы, – объяснил археолог Оськин. – Такие же костюмы были найдены при раскопках курганов в дунайских степях. Видимо, здесь был расположен их бивуак во время великого переселения народов.

– Судя по малым размерам одежды, это одежда амазонок. И проживали они в Причерноморье, откуда и началась исконная наша история, – возразил ему кандидат исторических наук Хитрук.

– История с лесбиянок, что ли? – уточнил кто-то из зала. Вопрос вызвал бурю возмущения, нашлись и защитники лесбийской любви, и случилась всеобщая потасовка.

После потасовки все в конце концов решили, что амазонки лесбиянками не были, а просто служили отрадой воинству Аттилы и рожали от мужиков, как все бабы. И мы их потомки, поэтому сакральная история губернии действительно началась отсюда. Некоторые члены профсоюза тут же начали составлять свои родословные древа. Родоначальницей всех стволов почему-то оказалась поэтесса Сафо.

Руководство профсоюза, дабы избежать рукоприкладства в процессе дальнейших дискуссий, предложило штаны и куртки раздать всем членам поровну, а серебро припрятать на черный день. Это предложение поставили на голосование, и оно получило почти единогласную поддержку. Возражали трое – ученые и бывший плановик Овчинников, знания которого, равно как и знания историка и археолога, оказались бесполезными в условиях рыночной экономики.

– Костюмы представляет собой этнографическую ценность! – в один голос заявили оба ученых.

– А серебро – ценность материальную! – выкрикнул с места плановик. – Можно открыть антикварный магазин, сейчас антиквариат в цене, его банкиры на черный день скупают.

– Как только откроем такой магазин, нас посадят за сокрытие клада от государства и налоговых органов. Еще и манеж назад отберут, – остудил плановика председатель профсоюза, отец Арсений (в миру Панкрат). – Раздадим одежу людям, а серебро припрячу на черный день. Все.

Авторитет председателя был настолько велик, что никто не осмелился с ним спорить.

Впервые отец Арсений появился в манеже три года назад в монашеском одеянии и с лотком на плече, на котором лежали пачки сигарет и церковные свечи. Осмотревшись, он влез на пустую бочку и громко сообщил, что церковь – их родная сестра, ибо тоже живет подаянием прихожан, и что эти сигареты и свечи им посланы сестрой в подарок. Нищие тут же ломанулись к лотку, но оказалось, что это еще не все: отец Арсений, не сходя с бочки, потребовал от братьев подарок для сестры.

– Но у нас ничего нет! – Нищие почувствовали себя обманутыми.

– А церкви много и не надо, всего какую-то несчастную десятину от общих сборов.

– Десятину?! – взвыли нищие. – Это грабеж!..

– Можно не сейчас, можно в конце каждого месяца. И не скупитесь. Вы еще будете благодарить господа нашего, за то, что он направил мои стопы в ваше жилище, – сказал отец Арсений. – Я же вам бесплатно грехи отпускать буду.

– Нищему прожить жизнь безгрешным практически невозможно, хоть что хоть булку в булочной, но не сдержишься, уворуешь, – продолжала рассказ Долорес. – Да и молодых людей среди нас много, монахом не проживешь, природа требует, сами знаете…

Самсон и Калигула знали.

– Вот нищие и приняли предложение отца Арсения. А позже, когда узнали, что он умеет вести бизнес, сделали его своим бессменным председателем.

– Батюшка бизнесмен? – удивился Калигула.

– Еще какой! – восторженно ответила Долорес. – Он устроил для нас контракт на продажу свечей. А от них прибыль в полторы тысячи процентов с каждой! Половину через отца Арсения в приход отдаем, половина нам остается. Я вас сейчас с ним познакомлю.

– А с одеждой что? – спросил Самсон.

– Раздали. Теперь ее передают по наследству, и граждане, завидев человека в штанах и куртке из козьих шкур, открывают кошельки. Мы благодарны, дарители гордятся своей щедростью, и все довольны. – Долорес внезапно расхохоталась.

– Что? – в один голос воскликнули Самсон и Калигула.

– Сейчас. – Долорес отсмеялась. – С этой одеждой однажды политический казус вышел. Случайный прохожий подал монетку дипломату небольшого азиатского государства, когда он возвращался домой в национальном костюме с концерта народной песни. Ну не заметил добрый человек, что одежда на дипломате новая, а не истрепанная, как наша. От милостыни тот не отказался, но возмутился, что дали мало. Сильно возмутился, чуть было до международного скандала не дошло.

Весь остальной путь до манежа Калигула и Самсон смеялись.

Внутри манежа горели костры. Над кострами на составленных пирамидой пиках покачивались казаны. Вокруг костров сидели нищие, скрестив ноги, и с наслаждением вдыхали вьющийся над казанами пар.

– Суп варят, обед скоро. А вон и отец Арсений, – Долорес указала на полного краснолицего мужчину лет пятидесяти, сидящего в полном церковном облачении на большом кованом сундуке в углу манежа. На груди рядом с крестом висели бронзовый ключ и боцманский свисток.

– Ключ от сундука, где церковная десятина хранится, – объяснила Долорес. – Он с ним никогда не расстается.

– А свисток?

– Сейчас поймете.

– Благословлю паству на трапезу, потом побеседуем, – сказал батюшка, перекрестив представленных ему гостей, и дунул в свисток.

Заслышав свист, нищие поднялись с мест, выстроились в два ряда и опустились на колени. Батюшка встал перед ними с молитвенником в руках. Молитва тянулась минут десять. Затем отец Арсений прошел вдоль рядов, окропляя все святой водой из оцинкованного ведра.

После следующего свистка нищие вскочили и заторопились к своим котлам.

– Отец Арсений и о будущем заботится, лагеря окропляет, – сказала своим спутникам Долорес.

– Теперь лагерей нет, – заметил Калигула.

– Это пионерских лагерей нет. А детские, и те, что на консервации, есть, – со знанием дела поправил Калигулу отец Арсений. – Ну, сказывайте, зачем пожаловали?

– Позвать нищих в борьбу за правое дело, – сказал Калигула.

– Чего, чего?

– Долорес сделает важное сообщение, и вы поймете, – сказал Самсон.

– Церковь не оскорбишь, святую веру поносить не будешь, отроковица? – заволновался отец Арсений.

– Нет.

– Ну, говори.

Он свистнул в свисток, и нищие, прервав обед, вновь выстроились в два ряда.

Долорес взобралась на козлы, стоящие у стены, и рассказала о решение, принятом на совете СДРП(б).

– Коалиция!.. – начала она, и глаза ее загорелись страстью.

«Я не ошибся, она будет трибуном», – с удовлетворением подумал Самсон.

– Коалиция униженных и оскорбленных!.. Мы новый мир устроим! – Слова Долорес падали в зал, как горный обвал, рисовали радужные картины, где по улицам гуляют улыбчивые люди в чистых одеждах, давали надежду и вселяли веру.

– Даешь коалицию! – вскричал возбужденный зал. – Мы с тобой, Долорес!.. – И хором запели: – Врагу не сдается наш гордый «Варяг»…

– Оказывается, нищие верят в светлое будущее, – сказал Калигула Самсону. – Оптимисты. Роются в мусорных баках и – оптимисты. С таким народом можно горы свернуть.

– И мы свернем! – воскликнул Самсон.

11

Одну из комнат в имении Самсона оборудовали под штаб СДРП(б). Калигула, получив одобрение начальства, вытребовал в губернской канцелярии право пользовать правительственную связь, и гастролирующей группе «Кайф» было отправлено сверхсекретное послание. В нем Курице предлагалось безотлагательно заняться организацией отделений СДРП(б) на местах. В ответ Курица запросил тексты лозунгов, с помощью которых он смог бы вовлекать в партию новых членов.

– «Долой коррупцию!» – предложил Самсон.

– А что взамен? – поинтересовалась Диана. – Просто «долой» не может увлечь, взамен нужно предложить что-то конструктивное.

– А «прочь» подойдет? – спросил Самсон. – «Прочь коррупцию!» лучше?

– Не очень. – Диана оказалась критиком въедливым и бескомпромиссным, и спорить с ней Самсон не решился, все-таки она раньше была внутри высокой политики. – Нужно что-то яркое, зовущее. Что-то революционное, типа «Права – народу!»

– Отличный лозунг! – вскричали Калигула и Самсон.

Калигула тут же сел к аппарату связи и начал отстукивать Курице морзянку.

– Открытым текстом?! – ужаснулся Самсон.

– Я быстро, – успокоил его Калигула и выключил аппарат. – Засечь не успеют.

Курица оказался человеком не только талантливым, но и сообразительным: после концерта, составленного из политических песен, врученных ему Калигулой, он теперь устраивал беседы со зрителями. И в конце этой беседы зал, уже и так наэлектризованный протестными песнями, дружно скандировал предложенный лозунг.

Информация о деятельности группы «Кайф» через день была передана по радио в разделе «Новости музыкальной жизни». Нюра эту передачу не пропускала – в ней часто пели про любовь – и, услыхав это сообщение, пришла в ярость: против власти, значит и против ее партии! Недолго думая, она полезла в лифчик, где возле самого сердца бережно хранила листок генерала, завернутый в целлофан, и помчалась на улицу к телефонной будке, сообразив, что дома могут подслушать лазутчики из противоборствующего лагеря.

– Возмутительно, понимаю, – сказал Мостовой, внимательно выслушав Нюру. – Но запретить выступление артистов не могу, у нас свобода взглядов. Куда хочешь, туда и смотри. Зато могу помочь вам.

– Как? – затаив дыхание, спросила Нюра.

– В конце недели устроим выставку достижений работников торговли. Съедутся ваши коллеги со всей губернии.

– Поняла, поняла, – пролепетала обрадованная Нюра.

– Только обзовите как-нибудь достойно свою партию, – посоветовал генерал и отключился.

Название партии Афанасий придумал в одно мгновение.

– Чего тут думать, не в домино играем?! Назовем «Братья и сестры», сокращенно – БИС! И лозунг: «Ты мне, я – тебе!» А что, наша партия тоже должна иметь свой лозунг. И еще гимн.

– Какой?

– Заводной такой. Чтоб под него и рюмка веселей шла.

– Какой, спрашиваю.

– «Купите бублички, горячи бублички». Или эту: «У самовара я и моя Маша…»

Нюре все предложения Афанасия понравились. И «Бублички» тоже. Она эту песню уважала, хоть и не про любовь, но своя, корпоративная.

– Фоня, ты гений! – сказала она. – Я бы в сто лет сама не придумала. Спасибо.

– Спасибо не булькает, – обиженно пробурчал Фоня, и Нюре опять пришлось залезать в лифчик.

Выставка достижений работников торговли открылась в назначенный срок, собрав сотни представителей этой почетной и нужной профессии. Возможно, кто-то и уклонился бы от участия, но в приглашениях, разосланных в магазины губернии, стояла приписка: «Присутствие обязательно».

Нюра с Афанасием трудились на выставке с утра до поздней ночи, соблазняя иногородних благами, которые проносит партия, приближенная к власти.

– Афанасий, ты тоже агитируй, – потребовала Нюра.

– Не, лучше ты сама, я, знаешь, трезвым не разговорчивый, – сказал Фоня. – Я лучше взносы собирать буду. Не боись, не сопру.

Взносы для вступления в партию Нюра и Афанасий определили в размере месячного оклада вступающего. Казалось бы, много, но никто не отказался, никто не взроптал. Почти все участники выставки вступили в партию БИС. Таким образом, партия БИС стала крупней, чем даже весь блок СДРП, и только по возвращению группы «Кайф», которая привезла списки новых отделений из двадцати восьми районов губернии, численность обеих партий уравнялась. И все-таки было мало.

– Двадцать восемь районных отделений, это замечательно, – заявил Самсон на заседании ЦК. – Но это провинция. А провинция, как известно, всегда инертна, все серьезные социальные изменения происходят в центре.

И он потребовал от своих единомышленников предложений по увеличению численности блока за счет жителей города Александровска.

– Скоро выйдет первый номер газеты «Слово», люди прочтут, и приток желающих вступить в наш блок увеличится, – заявил редактор партийной газеты Живчиков.

– Не нужно ждать от газеты больших успехов. С тех пор как в продаже появилась туалетная бумага, далеко не все наши граждане читают газеты, – сказал Самсон. – Вот Кира Арнольдовна подтвердит.

Но стыдливая Кира Арнольдовна, услыхав про пипифакс, закрыла уши руками.

– Так что делать? – спросила Диана, присутствующая на заседании как хозяйка, предоставившая помещение, и как секретарь председателя блока. То есть – сочувствующая.

– Извечный русский вопрос, – сказала Кира Арнольдовна, довольная, что туалетная тема исчезла из разговора. – Многие выдающиеся умы России искали на него ответ.

В комнате повисла напряженная тишина.

– Есть ответ! – Самсон внезапно вскочил с места. – Есть!.. Я вспомнил! Из учебника истории за шестой класс. Ну, припоминайте! Господин Живчиков, ну что же вы?!

– Я не любил в школе историю, – признался Живчиков. – Все эти даты, имена…

– А зря! Там в главе «Начало ХХ века» сказано, что октябрьский переворот совершил пролетариат. Нам нужно активней вести агитацию среди рабочих непосредственно на заводах.

– Правильно! Станем одними из них, и люди к нам потянутся! – воскликнула Долорес.

– Вы предлагаете нам всем устроиться на завод? – спросила Диана.

– Да! Соглашаться на любую работу, пусть даже самую черную!

– Внедрение в среду под прикрытием! – возбудился Юрик. – А что, дельное предложение. Умница, Долорес. Умница!

– Мы будем работать, работать… Мы еще увидим зарю новой жизни, – мечтательно произнесла Кира Арнольдовна. – Мы еще увидим небо в алмазах.

– Но зачем же при этом работать? – усмехнулся Калигула. – Можно просто переодеться.

– Для рабочих рекомендую пиджак, косоворотку и брюки, заправленные в сапоги гармошкой, – сказала Диана.

Утром Самсон и Калигула переоделись, для пущей конспирации сдвинули на лоб кепки и велели запрячь коляску.

– Пешком, господа рабочие, пешком, – жестко сказала Диана. – На лошадях только баре ездят.

– Сегодня пятница, мы после завода на вокзал поедем, – попытался умилостивить Диану Самсон. – Путь не близкий.

– Все равно – нет! Распутица, лошадей жалко, – отрезала Диана.

Пришлось отправиться на завод металлоизделий пешком, благо до завода было всего верст пять.

– Куды претесь? Сапожищи сперва оботрите, – остановил их на проходной вахтер. – Это вы у себя в хате можете в грязных сапожищах болтаться. А у нас в заводе, как в аптеке, даже в гальюне чисто.

Сапоги наших героев действительно были облеплены весенней грязью. Старательно очистили обувь и направились к входу, но были вновь задержаны вахтером.

– Пропуска!

Пропусков у них не было.

– Сейчас я директору телефонирую! Он тебе жару задаст, что рабочих на завод не пускаешь! – пригрозил Калигула.

– Звони, дурашка, звони! – подмигнул старик. – В заводе не тока директора, собаки блудливой не сыщешь. Вчера зарплату народу выдали. Где ты видал, чтоб после зарплаты завод работал? Я тут один, охраняю, чтоб такие, как вы, станки не стащили.

– Мы рабочие, а не воры! – возмутился Калигула.

– То-то и оно, что рабочие, – проворчал старик. – Это ваш брат все из завода и тащит, честных воров тут не бывает.

– Зачем же ты заставил нас сапоги чистить? – спросил Самсон, чтобы как-то сменить неприятную тему.

– А для веселья, – объяснил старик и залился хриплым лающим смехом.

Самсону и Калигуле шутка вахтера смешной не показалась, но делать нечего, повернулись и направились на вокзал.

12

На автовокзал от завода тянулась проселочная дорога, вконец разбитая проезжающими по ней автобусами. Дожди, шедшие последние три для беспрерывно, размыли ее до состояния болота.

Они шли по этой дороге, и вновь налипшая на ноги грязь утяжеляла шаги. Самсон устал, отстал от Калигулы. Опустив голову, он, словно со стороны, смотрел на носки своих сапог. Носки утопали, с усилием выпрастывались из грязи и снова утопали. Правый – левый, правый – левый… А в голове вертелась когда-то слышанная песня:

«Мы идем по Африке,

По пыльной жаркой Африке.

И только пыль, пыль, пыль

Из-под бешеных сапог…»

Дальше он не помнил.

Самсон сел на обочину, закрыл глаза, но от видения грязи не избавился, она продолжала стоять у него перед глазами; грязь окутала его всего целиком и словно засосала в себя.

И не стало больше вокруг ничего, кроме этой бесконечной и мерзко хлюпающей в сапогах грязи. Исчезли все краски, и куда-то в вату канул голос Калигулы, бодро напевавшего солдатскую походную. Самсон вдруг очутился в городе, в котором жил с рождения. Город был каким-то бесцветным, серым. На улицах копошились люди. Они заходили в дома, делали покупки в магазинах, сидели в кафе, мужчины обхаживали девиц, дамы сплетничали, молодежь целовалась в подворотнях, бабушки и няни выгуливали детей и собак. Словом, все, как в любом нормальном городе. Только одежда на людях была бесцветной и серой. Да и сами они, казалось, были вылепленными из серой грязи…

– Самсон, что с вами? – раздался голос Калигулы. – Вам плохо?

– Сплошная серость вокруг, – сказал Самсон, открыв глаза. – Кричащая серость. Простите, просто утомился, – добавил он, окончательно придя в себя. – Присел на секунду передохнуть и, видимо, задремал. – Он встал. – Идемте, нас ждут.

На вокзале их действительно ждали.

– Идите в люди, а я быстренько осмотрюсь, – сказал Калигула Самсону, входя в здание вокзала.

– Я постою немного в сторонке, послушаю.

– Подслушивать нехорошо, – осудил его желание Калигула.

– Я не долго. – Самсон укрылся за вокзальным киоском.

– До отправления автобуса на «Веселую» остается пятнадцать минут… – хрипел голос диктора.

– Самсон опаздывает, – сказала Мария.

– И Живчикова тоже еще нет, – откликнулся из тира Бюргер, прижимаясь щекой к прикладу воздушной винтовки. – Придется этот рейс пропустить.

– Ненавижу ждать, – сказала Милочка. – Всегда так нервно, когда не знаешь, что требуется делать на следующей неделе.

– Пахать всегда требуется, – заявил Колунов.

В зале появился Живчиков с тележкой, нагруженной толстыми пачками бумаги.

– Листовки готовы! – Живчиков был возбужден. – Для служащих, для сельских жителей, для проституток и девственниц, для всех! Снял прямо с печатной машины. Вот сигнальные экземпляры! – Он достал из кармана несколько листков, раздал их присутствующим. – Вот, взгляните!

– Не смейте нас соединять с проститутками! – запротестовала Кира Арнольдовна. – Напоминаю, наша партия – это партия лихих девственниц. И прошу в прессе нас обозначать аббревиатурой ЛДПр. «П» заглавное, «р» – строчное. Вместе с «П» означает «Партия».

– Мне не надо. – Мария отвела от себя руку Живчикова с протянутой листовкой. – Читать нет времени, ни днем ни ночью нет отдыха. Даже пообедать некогда. – Причина ее возмущения вырвалась наружу. – Налог в партийную кассу девяносто процентов! Я сутенерам отдавала меньше!

– Терпите, Мария, – сказал Бюргер, чистя свое духовое ружье. – Продавая себя, вы служите общему делу. Протестное движение нуждается в средствах.

– Херня! – громко заявил Рыжаков, пробежав глазами текст листовки. – Слова-то какие! Ассимиляция, корреляция, дисбаланс! Вы же пишете для масс, Живчиков! Нечего им засорять мозги чужеродными словами. Необходимо вернуться к исконному русскому языку и исконным традициям! Только так можно сохранить устои в своей первородной чистоте.

– Перестаньте, – попросил Маэстро. – Вы сейчас говорите дикие вещи.

Но просьба Маэстро только подхлестнула Рыжакова.

– Знаю, знаю, вам это не нравится! Конечно! Сидите себе на стуле в центре сцены, закрыв глаза, и пророчите для избранных! А мне гораздо приятнее видеть в зале простые, доверчивые лица, понимающие народный юмор. Да, пошлый, да, площадной! Но люди смеются, когда я голым задом сажусь на утюг, им весело, им хорошо! И паром ссут, когда я рассказываю одесские анекдоты.

– Прекратите! – вскричала Кира Арнольдовна.

– Почему? – удивился ассистент. – Я же не сказал «еврейские».

– Вы сказали… – Кира Арнольдовна не смогла заставить себя повторить это неприятное слово. – Не нужно говорить о физиологии.

– Простите, что опоздали, – сказал Самсон, выходя из-за киоска и улыбаясь. – Задержались на заводе металлоизделий, – не вдаваясь в подробности, объяснил он.

– Чисто, – сказал Калигула, возникший рядом с Самсоном.

– Так о чем витийствовали, господа? – Самсон вышел в центр зала.

– Вот, слышите?! – обрадовано воскликнул Живчиков. – «Витийствовать» тоже сложное слово!

– Господи, как все это надоело, – проговорила Долорес. – Говорим, говорим…

– А ведь, правда! – вскинулся Бюргер. – Всю борьбу извели на словоблудие! Нас почти десять тысяч, Самсон. Десять тысяч человек томятся без настоящего дела. Мы устали ждать, пора переходить к настоящим действиям.

– Что вы имеете в виду? – спросил Самсон.

– В соседней губернии народ вышел на площадь, устроил палатки и выковырял булыжники, – сказала Долорес.

– Зачем?

– Булыжник – оружие пролетариата, – объяснила Долорес.

Калигула улыбнулся: наконец-то! Генерал давно требовал, чтобы блок перешел от слов к вооруженному протесту, и Калигула с нетерпением ждал, когда это желание вызреет в недрах организации. А вслух сказал:

– Зачем же булыжник? Двадцать первый век на дворе, можно и настоящее оружие достать. Чего-чего, а его за прошедшие сто лет наработали много.

– Я против насилия, – воспротивился Самсон. – Если уж на то пошло, выведем массы на улицу и возьмем власть мирным путем.

– Попробуем, конечно, мирным, – согласился Калигула. – Но подстраховаться не мешает.

– Кто еще считает, что нам нужно оружие? – Самсон обвел взглядом присутствующих. И ему показалось, что его единомышленники тоже состоят из грязи.

– Наши люди все так считают! – дружно заявили Юрик и Долорес.

– Мужчины, пахнущие оружием, сексуально очень привлекательны, – сказала крашеная блондинка из партии девственниц.

– И сельчанам сподручнее иметь дело с предметами, чем со словами, – заявил Колунов.

– У нас уже наработан немалый опыт, – заявил Юрик. – Дисциплина, четкость формирований десяток, учебные тренировки. И мы готовы поделиться опытом.

– Меня можете даже не спрашивать, мое отношение к оружию всем известно, – завершил опрос Бюргер.

– Люди вам верят, Самсон, – сказал Калигула. – Решайтесь. Достаточно одного клича, и они пойдут за вами в огонь и в воду.

«Не надо, Самсон», – одним взглядом сказал ясновидец.

Взгляд мага превратился в слова, ворвавшиеся в мозг Самсона. Отсветы пламени вокзальных факелов заплясали на стенах в виде огнедышащих драконов.

Самсон затряс головой, чтобы прервать это видение.

– Для закупки оружия нужны деньги, – слабо сопротивляясь всеобщему напору, проговорил он вслух.

Маэстро грустно улыбнулся.

– Деньги будут, – заявил Калигула. – Я знаю, где их можно взять. Но мне потребуется небольшая помощь.

– Всегда готов! – заявил Бюргер, вскинув вверх свое ружье. – И захвачу с собой эту штуку! На всякий случай!

– Мои ребята тоже готовы, – сказал Юрик.

– Сегодня же ночью проведем экспроприацию. Сбор участников на Площади Дружбы народов в полночь, – распорядился Калигула.

Ясновидец встал. Он смотрел в глаза Самсону и молчал.

Самсон тоже молчал, ожидая, что скажет маг.

«Не соглашайтесь, Самсон, – услышал он голос Маэстро. – Вы не вняли моему предостережению в тюрьме, так хоть послушайтесь друга сейчас: не соглашайтесь. Представьте себе застывшие шеренги людей, одетых в серо-зеленую форму – пятки вместе, носки врозь! – услышьте рев обезумевшей толпы, оглохшей от собственных патриотических криков. Толпа – это зверь, Самсон. Ее энтузиазм питается человеческой кровью. Вас толкают на преступный путь. Подумайте».

«Я думал, – взглядом ответил магу Самсон. – Я долго думал, Маэстро. Но вы же видите, они требуют».

«Так хотя бы не принимайте участие в затеваемом шабаше», – беззвучно попросил ясновидец.

«Не могу. Товарищи сочтут меня трусом и предателем».

Присутствующие с удивлением наблюдали за этим беззвучным диалогом.

– Чего вам неймется, шеф? – не выдержав паузы, спросил Рыжаков. – Что вы все поперек лезете?!

– Оставьте ясновидца в покое! – осадил ассистента Калигула. – А вы, Маэстро, не вмешивайтесь больше, пожалуйста. Вы же видите, люди целеустремленны, возбуждены и могут причинить вред здоровью всякому, кто станет на их пути.

– Кто не с нами, тот против нас, Маэстро, – не удержался Юрик. – Это же классика.

– Я сказал, хватит! – прикрикнул на него Калигула. – Маэстро все понял.

– Я давно все понял, – с горечью прошептал Маэстро и, понуро опустив голову, вышел из вокзала. Вслед ему несся презрительный свист его бывшего ассистента.

13

Ночью в дом директора Пенсионного фонда Пухова ворвался добрый десяток мужчин с натянутыми на лица женскими черными колготками.

– Бандиты!.. – возвестил тревогу сторож, отчаянно звоня в корабельную рынду. Но было поздно. Бандиты вбежали в спальню хозяина и вытащили его из постели.

Вначале толстяк попытался сопротивляться, но, заметив у одного из них воздушное ружье, понял, что сопротивление опасно.

– Из такого ружья можно глаз выбить? – спросил он.

– Можно, – ответил владелец ружья. – И не только глаз, дырку в башке можно сделать.

– Не волнуйтесь, мы против крови, – успокоил Пухова главарь банды. – Конечно, если вы нападете на нас, нам придется защищаться. Но будете хорошо себя вести, мы насилия не допустим.

– Буду хорошо себя вести, – плаксивым тоном пообещал Пухов и попросил разрешения одеться.

– Не стоит, – остановил его предводитель бандитов. – Потом раздеваться придется. Если вы проедетесь с нами в Фонд и откроете сейф, то вскоре вернетесь в постельку. Машина ждет.

– Нет! – заявил Пухов, внутренне содрогаясь от страха и одновременно гордясь своим мужеством. – Никогда! Деньги Фонда – деньги народа!

– Мы тоже народ, – продолжал уговаривать предводитель. – Реальные пацаны. И хотим получить свою долю, понятно? В машину его!

Толстяка потащили к машине. С этой непростой задачей с трудом справилось четверо дюжих парней. Сторож, прикрыв от ужаса ладонью рот, смотрел, как они тащат хозяина вниз по лестнице.

– Тяжелый, падло, – сказал один из них, помогая подельникам заталкивать толстяка в машину.

Поставьте себя на место человека, которого вытаскивают среди ночи из постели и в одних кальсонах увозят из дома. Нужно быть чрезвычайно хладнокровным и бесчувственным, чтобы не испугаться, а это под силу только героям. Директор Пенсионного фонда героем не был, не такова его должность, чтобы геройствовать. И потому, оказавшись в машине, толстяк окончательно лишился остатков мужества, покорился судьбе и только поминутно просил оставить его в живых.

– Я хороший семьянин, – бормотал он, всхлипывая. – В Бога верую, заповеди соблюдаю.

– Лучше бы ты пост соблюдал, – усмехнулся главарь. – А то из-за тебя пацаны себе грыжи нажили.

Пухова привезли к зданию Фонда и, приставив к виску ружье, велели открыть дверь и отключить сигнализацию. Дверь он открыл ключом, висевшим у него на шее, а вот сигнализацию… У несчастного толстяка от волнения отшибло память.

– Вспоминай, не то я рассержусь, – сказал предводитель. – Посчитаю до трех, затем рассержусь и сделаю тебе липосакцию. Это, кажется, так называется. Раз!..

Вспомнив, что липосакция – это операция по удалению лишнего жира, Пухов похолодел, и холод вернул ему исчезнувшие знания. Дрожащим пальцем он стал тыкать в кнопки. Из-за толщины пальца несколько раз цеплял не ту цифру, но в конце концов набрал правильный код.

– Теперь – к сейфу! – велел предводитель. – Живо!..

В сейфе, к великому удивлению главаря, денег было немного.

– Где деньги стариков и инвалидов? – возмутился главарь, и попытался содрать с пальца толстяка перстень с огромным бриллиантом. Но перстень так врос в жир, что снять его не было никакой возможности. Бандит обиделся.

– Палец отрежу, сволочь! Говори, где наши деньги?!

Толстяк молчал. Он скорее дал бы себе отрезать всю руку, чем ответить на этот щекотливый вопрос. Предводитель это понял, шлепнул пару раз толстяка по щекам, после чего тот повалился мешком на пол, и кивком велел подручным очистить сейф. Вся наличность уместилась в одной спортивной сумке. Затем толстяка возвратили домой, где наскоро вскрыли домашний сейф. В домашнем сейфе денег почему-то оказалось гораздо больше, чем в сейфе Фонда.

– Трудом заработанные, – со слезами на глазах объяснил Пухов. – За время долгой и беспорочной службы.

– Лжец и ворюга! – с презрением сказал Пухову главарь бандитов.

– Неправда, я честный человек! – вскричал Пухов.

– Ага, такой честный, хоть в школах показывай, – ухмыльнулся главарь. – Жди, я к тебе еще приду, только вот одно дельце закончу. Весь дом переворошу, посмотрим, какой ты честный.

Как только налетчики покинули дом Аскольда Феликсовича, он схватил в руки айфон. Но не с тем, чтобы вызвать полицию, а чтобы дозвониться до брата, проживающего с семьей в Америке.

– Что тебе? – лениво спросил брат.

– Хочу спрятать у тебя свою заначку.

– Объем большой? – уже более заинтересованно спросил брат. – Грузовика, думаю, хватит, – прикинув в уме объем заначки, ответил Пухов.

14

Той же ночью произошло еще одно событие, напрямую не связанное с действиями блока СДРП в настоящем, но повлиявшее на события в будущем: на запасную полосу засекреченного военного аэродрома приземлился транспортный самолет без опознавательных знаков.

Прибытие самолета ждал маршал с пятью доверенными офицерами.

Из кабины выпрыгнул тот самый молодой человек, который летал к пигмеям. Его палец украшало кольцо с бриллиантом в двадцать карат. Он шевельнул рукой, бриллиант сверкнул, и его лучики метнулись по окнам самолета. И тут же из кабины два солдата начали сбрасывать на землю плотно упакованные мешки, похожие на мешки с картофелем.

Парень четким строевым шагом подошел к группе встречающих и отдал честь.

– К пустой голове руку не прикладывают, – сделал ему замечание маршал. – Сколько?

– Двенадцать тонн, – четко отрапортовал молодой человек.

– Молодец, – похвалил маршал.

– Служу Отечеству!

– Служи. Отечество тебя не забудет. Товар хороший?

– Отличный. Сам пробовал, даже на луне побывал.

– Ну и как там? – заинтересовался маршал. – Холодно?

– Холодно и пустынно. Только одного лунатянина видел.

– Надо говорить селинянина. Луна по науке – Селина, – подсказал кто-то из генеральской свиты.

– Так точно, одного селянина, – исправился секретарь. – Маленький такой, а причандал до колена.

– Смотри-ка, а я был уверен, что селиняне размножаются почкованием. Ну да ладно, ступай теперь домой, отдыхай, – приказал маршал. – Дальше мы уж с божьей помощью управимся сами.

Молодой человек развернулся через левое плечо и покинул аэродром. Но домой не поехал. Выбрав из ряда стоящих возле аэродрома экипажей неприметную пролетку с крытым верхом, направился прямо в резиденцию генерала Мостового.

Мостовой, несмотря на поздний час, находился в кабинете и пристально изучал карту города. Особое внимание он уделил центральной площади, расположенной прямо у реки. К ней лучами тянулись четыре широких проспекта. Антон Антонович зачем-то прочертил вдоль этих проспектов красные стрелки, сходящиеся в центре площади к подножию памятника основателю губернии.

В дверь кабинета постучали. Генерал свернул карту и запер ее в сейф.

– Входите.

В кабинет вошел секретарь. Он четким строевым шагом подошел к генералу и отдал честь.

– К пустой голове руку не прикладывают, – сделал ему замечание генерал. – Ну, с прибытием, корнет. Сколько?

– Двенадцать тонн, – четко отрапортовал корнет.

– Я не о весе, я о сумме, – сказал Мостовой.

– Почти дюжина.

– Лимонов?

– Лимонов, ваше превосходительство.

– Хорошо, – похвалил генерал.

– Служу Отечеству!

– Служи, Отечество тебя не забудет, – с иронией сказал Антон Антонович.

– Мне это уже пообещал маршал, – доложил секретарь.

– Ну, раз сам маршал пообещал… – генерал рассмеялся. И тут же стал серьезным, заметив на руке корнета сверкающее кольцо. – А это пока сними. Спрячь. Это тебе пока не по чину.

– Так точно, – согласился корнет. – И я его не для себя. – Корнет поспешно снял с пальца кольцо и протянул его генералу. – Это вам, ваше превосходительство. Сувенир, так сказать.

– Ну, это лишнее, я такие штуки не пью, – пошутил Антон Антонович, разглядывая бриллиант на свет. – Оно больше подходят даме. Впрочем, так мы и сделаем. Благодарю вас, корнет. – Генерал спрятал кольцо в карман.

В дверь кабинета снова постучали.

– Входи, Иван, – разрешил генерал.

Калигула быстро вошел в кабинет, держа в руке сумку с деньгами.

– Чулок-то с морды сними, – рассмеялся Мостовой.

– Виноват, забыл! – Калигула сдернул с лица колготки, под которым он прятал лицо во время ограбления.

– Что, так по городу и ехал? – продолжал смеяться Антон Антонович.

– Я в закрытой карете. Торопился к докладу.

– Ладно, докладывай, – отсмеявшись, разрешил генерал. – Да, познакомься, корнет Печенкин. Спецагент, спец по финансовым операциям и секретарь губернатора. Только что из командировки.

Калигула с неприязнью взглянул на корнета, ему не понравилось, что, пока он томится в имении Самсона, в окружении генерала появляются новые лица.

Генерал, заметив взгляд Калигулы, усмехнулся. Он давно понял ценность формулы, изобретенной римским сенатом – «Разделяй и властвуй», и знал, как этим пользоваться.

– Не дуйся, Иван. Он еще только корнет, а ты уже без пяти минут подполковник.

– Корнет. – Калигула поместил на лице благожелательную улыбку. – Ну и как там?

– Где, господин подполковник? – с такой же деланной улыбкой спросил Печенкин.

– Майор, черт тебя возьми! – не выдержал Калигула. – Майор, понял?!

– А его превосходительство сказали, подполковник.

– Его на мякине не проведешь, парнишка ушлый, – Мостовой наслаждался, наблюдая за начавшейся войной двух офицеров. Но решил погасить страсти и взвесил на руках на сумку. – Сколько там, Ваня?

– Мало, – сказал Калигула. – Толстяк весь пенсионный фонд спер. И для дела не хватит, и стариков жаль.

– Не до пенсионеров сейчас, потом их пожалеем, – посерьезнел генерал. – Сколько человек нужно вооружить, Иван?

– Тысяч десять, – ответил Калигула.

– М-да… – задумался генерал. – Видимо, придется, корнет, реализовать твой товар срочно по бросовым ценам.

– Так он весь у маршала, ваше превосходительство.

Мостовой поднял трубку телефона правительственной связи.

– Маршал на месте?

В трубке доложили, что на месте.

– Пойдем навестим его, – сказал генерал своим подчиненным, надевая мундир.

– Что за товар? – поинтересовался Калигула у Печенкина.

– Не имею право разглашать, господин майор.

– Скоро сам поймешь, – сказал Мостовой, доставая из сейфа какой-то пакет, и махнул офицерам рукой, следуйте, мол, за мной.

В пустой по причине позднего времени приемной маршала Антон Антонович на мгновение задержался.

– Вы оба оставайтесь здесь. Наш маршал тщеславен и присутствие нижних чинов в момент унижения разозлит его.

Мостовой вошел в кабинет маршала, а оба офицера уселись на стулья, стоящие в приемной, взяли в руки по журналу «Плейбой», лежавшие стопкой на столе маршальского адъютанта, и приготовились ждать.

Маршал сидел за столом и складывал на калькуляторе какие-то цифры, морща лоб и беззвучно шевеля губами. Услышав шаги, он вскочил.

– Кто позво… – И осекся, поняв, кто перед ним. – Антон Антонович, дорогой. Простите, сразу не признал. Вы присаживайтесь, присаживайтесь… Коньячку не желаете?

– Ночами не пью, берегу печень. И вам советую. – Мостовой с удобством расположился в кресле и кивнул в сторону калькулятора. – Сколько насчитали?

– Так, мелочь, премиальные сержантскому составу.

– Тем, кто сопровождал груз?

– Откуда вы… – начал было маршал и вновь осекся.

– Должность такая, – ласково улыбнулся генерал. – Ну, а вы-то что ж? О друзьях помнить надо, ваше превосходительство.

– Сколько? – потухшим голосом спросил маршал.

– А сколько не жалко.

– Столько людей вокруг, всем надо, всех кормлю, – пожаловался маршал, начиная торговлю. Но с Антоном Антоновичем такие шутки не проходили.

– И жену не обидеть, да? Лондонская вилла, кажется, на нее записана? И домик на Кипре…

У маршала перехватило дыхание. Ох, не зря его дражайшая супруга, Милена Пафнутьевна, так ненавидела Мостового, совсем не зря! Великая вещь – женская интуиция.

– Не надо, – едва слышно проговорил он. – Я согласен. Скажите, сколько?

– Половину. И немедленно.

– Но столько у меня сейчас нет.

– А в сейфе за шкафом? – Генерал кивнул в сторону книжного шкафа, занимающего всю боковую стену кабинета. – Код в вашем сейфе по-прежнему 432754Х или успели заменить?

– Нет там никакого сейфа! – в отчаянии закричал маршал. – И без ордера обыскивать не позволю!..

– Об ордере вы правильно мне напомнили, – рассмеялся Мостовой и взял со стола маршала ручку. – Сейчас выпишу. Два офицера ждут в приемной. Между прочим, один из них – знакомый вам секретарь губернатора, которого вы объявили погибшим.

Маршал все понял и сдался.

– Дайте хоть неделю сроку, – умоляюще попросил он. – Мы же только начали реализацию.

– Не могу, ваше превосходительство. Хотел бы, да не могу, дела не терпят. Поверьте, ничего личного, только бизнес. – Генерал встал и подошел к книжному шкафу. – Идите сюда, пометем по сусекам вместе. Вдвоем быстрее.

Маршал шел к книжному шкафу походкой человека, идущего на эшафот.

Через пятнадцать минут Антон Антонович вышел из кабинета маршала с неполным солдатским вещевым мешком.

– Это все, что есть, – сказал Мостовой, заметив огорченный взгляд Калигулы. – Маршал только что вложился в товар. Не вешай нос и займись созданием фонда.

– Под каким соусом?

– Ты меня удивляешь, – усмехнулся генерал. – Под любым. Кризисный фонд, Фонд защиты прав потребителей, Фонд защиты гласности… Да мало ли под каким соусом можно собирать деньги. Регистрируй фонд, а с наполнением его счета я тебе помогу.

15

Пухов явился в полицию после того, как благополучно отправил брату грузовик.

– Вам чего? – спросил дежурный офицер.

– Заявление вот, – сказал Пухов и протянул дежурному лист. – Пенсионный фонд ограбили.

– Давно? – спросил дежурный.

– Вчерашней ночью.

– А заявили только сейчас? – с подозрением констатировал дежурный. – Странно. Очень странно.

– Ничего странного, – возмутился Пухов. – Меня избили, и я день валялся без сознания. Вот! – И он продемонстрировал дежурному полицейскому синяк на щеке, образовавшийся после пощечины главаря налетчиков.

Дежурный направил Пухова к следователю.

– Я, кажется, догадываясь, кто мог это сделать, – заявил Пухов.

– Держите свои догадки при себе, – сказал следователь. – Полиция с этим делом без вашей помощи справится. – Следователь с прищуром осмотрел Пухова. – Хотите своими догадками направить нас по ложному следу?

– Бог с вами! – вскричал Пухов. – Я же пострадавший. Не мог же я сам себя ограбить!..

– А кого смогли? Назовите фамилии.

– Никого я не грабил! – вскричал Пухов.

– Кто ваши подельники? – гнул свое следователь.

– Это меня ограбили! Меня! Понимаете?!..

– Мы все понимаем, – пристально глядя на Пухова, сказал следователь. – И поверьте, во всем разберемся. Предупреждаю, вы у нас главный подозреваемый. Оставьте свое заявление и не покидайте город без нашего разрешения. – Следователь протянул Пухову лист с отпечатанным на нем текстом. – Подпишите.

– Что это?

– Подписка о невыезде.

Отправив Пухова домой, полиция ввела план перехват, и выставили на дорогах новые блокпосты с вооруженными автоматами полицейскими.

Весь движущийся транспорт от гужевого до машин класса супер люкс и золоченых карет был тщательно досмотрен, но преступников так и не обнаружили. История с ограблением и беспомощностью полицейских проникла в сеть, и в вечерних газетах появились статьи, осуждающие работу полиции. Начальнику полиции пришлось дать интервью в вечернем выпуске телевизионных новостей.

– Это дело находится на контроле у губернатора. У оперативников уже есть подозреваемый. Но в интересах следствия, я не могу назвать вам его имя. Потерпите, и мы вернем деньги нашим уважаемым пенсионерам.

Узнав из теленовостей, что дело об ограблении Пенсионного фонда находится у него на контроле, Французов собрал депутатов законодательного собрания и членов своей администрации на срочное совещание.

– Кем же нужно быть, чтобы покуситься на пенсии? – сказал губернатор, открывая совещание.

– Монстром надо быть, ваше превосходительство! – заявил Пухов.

– Это верно, – сказал Мостовой.

– Как страшно жить, – произнес в тоске Астриль.

На совещании ограбление Фонда было признано преступлением против человечности и приравнено к измене родине.

– Преступление направлено против существующей власти, то есть против вас всех, – заявил Мостовой. – Мои сотрудники полагают, что дерзкий налет на фонд осуществили боевики оппозиционного блока СДРП.

– Кто там у них лидер?! – послышались голоса из зала.

– Службе безопасности многое известно, но еще не все. – Мостовой сознательно не назвал Самсона, берег нервы губернатора. Да и время еще не пришло, чтобы раскрывать все карты. – Пока нам известны несколько человек, которые подходят на роль лидера. Надеялись, что, задержав исполнителей налета на Фонд, мы сможем узнать все имена заговорщиков, но бандиты в женских чулках, увы, еще не пойманы.

– В женских чулках?! – встрепенулся Астриль.

– На лицах, на лицах, – разочаровал его Мостовой. – Вместо масок.

Толстяк Пухов сидел в углу и согласно кивал генералу.

– Страшно подумать, какой опасности подвергался наш уважаемый топ-менеджер, – сказал корнет Печенкин, уже явившийся на службу и приступивший к исполнению обязанностей секретаря Французова.

– Пожалуйста, расскажите все поподробнее, – попросил толстяка губернатор.

– Я уже все рассказал полиции, – застеснялся Пухов.

– Просим, просим! – заголосил зал. Кое-кто зааплодировал.

Пухов, немного смущаясь, рассказал, как его вытащили из постели и под дулом духового ружья отвезли к сейфам в одних подштанниках.

– Знаете, такие простые подштанники на пуговицах и с тесемочками внизу, – объяснил он, стараясь изложить всю историю предельно подробно.

– Боже, что выпускает наша промышленность!.. – воскликнул Астриль. – Не удивительно, что в стране наметился демографический спад. Кто же захочет партнера при таком белье?!..

– Зря волю всем дали, – сказал Ге первый. – Наш климат не располагает людей к воле, народ от воли на морозе дуреет.

– Вот до чего доводит страну коитус! – поддержал брата Ге второй. – Каждый каждому может прикладом в глаз двинуть.

– Не коитус, а консенсус! – поправил его Астриль. – Консенсус, достигнутый нами в процессе обсуждения прав и свобод личности.

– В моей докторской диссертации написано коитус, и никто из рецензентов замечаний не сделал. Вы что, умнее? – Ге первый отмахнулся от навязчивых чертей. – Подождите минутку, я занят!

– Такие огромные деньги, – сокрушался толстяк. – Весь пенсионный фонд!..

– Неужели весь? – щурясь, спросил Антон Антонович.

– Вы что, мне не верите? – возмущенно воскликнул Пухов. – Я, между прочим, пострадал в этом деле. – И вновь продемонстрировал свой синяк, наглядное доказательство страданий.

– Верю, верю, – успокоил его Мостовой. – Согласно сообщениям моих информаторов, на деньги фонда заговорщики хотят приобрести оружие.

– Так арестуйте их всех! – потребовал Пухов, любуясь своим перстнем, навечно впившимся в палец. – Это же так просто.

– Закон не позволяет судить людей за желания, – усмехнулся генерал, – Вот арестовать, скажем, за присвоение ценностей из Оружейной палаты, это за милую душу.

Пухов почему-то побледнел и повернул перстень камнем внутрь. Больше за время заседания он не проронил ни слова.

– По-моему, стоит подключить армию, – сказал Ухтомский. – Это остудит горячие головы боевиков и успокоит бизнесменов, временно проживающих на островах. Они взволнованы происходящим на родине.

Маршал, обычно горячо приветствующий участие армии в делах губернии, взглянул на Мостового и промолчал.

– Бизнесменов мы как-нибудь без армии успокоим, – тихо произнес Мостовой. – У Службы безопасности почти вековой опыт конструктивных соглашений с капиталистами.

В кабинете внезапно стемнело, и губернатор подошел к окну. Над городом нависли черные тучи. Внутри туч клубились и рвались наружу какие-то грозные силы, предвещающие стихийные потрясения.

Губернатор смотрел вглубь этой бездонной черноты, стараясь уловить мгновение, когда от столкновения стихийных сил высечется зигзагообразный разряд. Тут он и возник – ослепляющий, рассыпающийся отростками по всему небу и острым концом пронзающий землю. Французов начал про себя считать: «Один, два, три…» Он поступал так в детстве, когда с тревогой и страхом ждал грома. Досчитал до семи, и в уши ворвался раскатистый грохот. И вслед за громом раздался голос маршала:

– Мои танки стреляют громче. – И с некоторой неуверенностью добавил: – Кстати, пока, как говорится, все дома, прошу финансистов подкинуть армии немного денег. Очень нужно.

– Зачем? – в один голос воскликнули Замятьев и Загладьев.

– Пусть будут.

– Зачем? – продолжали терроризовать маршала Замятьев и Загладьев. Наглость гражданских чиновников зашкаливала, и рука маршала непроизвольно потянулась к сабле.

– Это военная тайна, – спокойно произнес Мостовой, остановив приближающееся смертоубийство. – Армия начинает осваивать космос.

Замятьев и Загладьев притихли – космос! Ну, какие тут могут быть возражения?!

Маршал благодарно взглянул на Мостового.

Поняв, что речь идет о раздаче денег, режиссер Карачумов, не выжидая паузы, встрепенулся и попросил безвозвратную ссуду на открытие сети автоматизированных рюмочных.

– Такие, как когда-то, помните? Бросил в щель целковый, и автомат тебе выдал сто грамм беленькой и бутерброд с селедочкой.

– Браво! – вскричал Ге первый. А черти зааплодировали.

Рюмочная – это вам не космические просторы, тут Замятьев и Загладьев увидели возможность вернуть себе утраченный контроль над финансами.

– На винарни денег нет, – сказал Замятьев.

– И не будет, – заявил Загладьев.

От всей нелепости происходящего губернатору в очередной раз стало тоскливо.

– Все свободны, – сказал он, повернувшись. – А вы, генерал, останьтесь.

– Сейчас пропустим по стаканчику, – сказал своим чертям Ге первый, выходя из кабинета. – Я знаю тут неподалеку тихую и уютную забегаловку.

Оставшись наедине с Мостовым, губернатор долго молчал, отрешенно глядя в окно.

Генерал спокойно ждал, когда губернатор заговорит.

– Скажи, Антон, – произнес наконец Вольдемар Викторович, – ты в детстве грозы боялся?

– Грозы? Не помню. Наверное, не боялся. Я был хулиганистым ребенком.

– А я боялся, – улыбнулся Французов. – Грозы, темноты и стай бездомных собак. Собаки вели себя спокойно, лениво валялись в пыли или, приближаясь, просительно виляли хвостами, но мне казалось, что они могут наброситься и обглодать меня до костей. Боялся, но, завидев стаю, останавливался рядом как завороженный и ждал, когда же они набросятся. Оказывается, страх имеет какую-то притягательную силу. Вот и сейчас… Знаешь, чего мне сейчас больше всего хочется? Еще раз повидаться с ясновидцем. – И сам удивился тому, что вдруг вспомнил о маге.

– Могу организовать.

– Нет, не стоит, – сказал губернатор, жалея о том, что позволил себе расслабиться. – Боюсь в нем разочароваться, как разочаровался в грозе, тьме и собаках. Ладно, хватит лирики, займемся проблемами. Насколько точна информация о закупках боевиками оружия?

– На все сто.

– Так что будем делать? – заволновался губернатор.

– Не ломайте себе голову лишними вопросами, это моя проблема. Но вам нужно будет выступить по телевидению и сказать все, что думаете о вооруженных протестах. Развяжете мне своим выступлением руки.

– Что это значит, развяжете руки? – встревожился Вольдемар Викторович.

– Дайте свое согласие, и как только оппозиция получит оружие, все участники бунта и им сочувствующие будут мною отправлены в лагеря старого режима. Тьфу, черт, оговорился. Хотел сказать строгого режима.

– Лагеря строгого режима, – с неприязнью проговорил губернатор. – Я видел такой лагерь и подобие людей в нем в прошлом году, когда совершал инспекционную поездку по губернии. Люди там находились в нечеловеческих условиях. – И замолчал, до боли сжимая челюсти и стараясь побороть охватившее его волнение. Но подобные вещи не могли укрыться от проницательных глаз Мостового.

– Ваше превосходительство, вы в порядке? – спросил он.

– Странный вопрос.

– Вы скривились, как от боли. Что произошло с вами в той инспекционной поездке?

– Люди там еле двигались, глядя себе под ноги, словно зомби.

– Забудьте об этом.

– Как тут забудешь… – пробормотал Вольдемар Викторович. На самом деле вид людей, возникший при воспоминании о лагере, вызывал нем другую ассоциацию и напомнил о пророчестве Маэстро.

Генерал все понял и легко связал желание губернатора повидать ясновидца с его нынешним состоянием.

– Не беспокойтесь, с головы Самсона не упадет ни один волос.

– Прекрати мне напоминать об этом нелепом пророчестве! – закричал губернатор.

«Ты сердишься, цезарь, а значит, я прав!» – подумал Мостовой.

– Хорошо, хорошо, не буду, – сказал он вслух. – Я пойду, не возражаете?

– Да-да, иди. – Губернатор явно обрадовался. – Прости, что задержал. Знаешь, бывают такие минуты, когда хочется просто поговорить с человеком. Спасибо, что вытерпел эту чушь о тьме и собаках.

– Ну почему же, мне было интересно.

– Пока. – Вольдемар Викторович протянул генералу руку. Ладонь была холодной и влажной.

Разговор Автора с губернатором

Автор проник к губернатору под видом независимого журналиста.

Губернатор удивился, ведь Мостовой утверждал, что независимых журналистов не существует. Они все трудоустроены и служат в государственных СМИ. Губернатору захотелось взглянуть на это ископаемое, и Автор получил желанную аудиенцию.

Автор. Я буду предельно краток, ваше превосходительство.

Французов. Да уж пожалуйста.

Автор. Мне стало известно, что вы готовитесь выступить на телевидении.

Французов. Это еще не решено окончательно.

Автор. На телевидении вы произнесете стандартные фразы, которые обязан произносить губернатор в силу занимаемой должности. Я прав?

Французов. Допустим.

Автор. А мне бы хотелось, чтобы вы отнеслись к моим вопросам не как губернатор, а как человек.

Французов. Смотря какие это будут вопросы.

Автор. Как вы относитесь к своей должности? Лично вы, Вольдемар Викторович, образование высшее, холост, детей нет.

Французов (помолчав). Когда-то я относился к ней как к инструменту, с помощью которого можно улучшить жизнь сограждан.

Автор. А сейчас?

Французов. Сейчас я понял, что это утопия. Ничего от губернатора не зависит. Скорее, он зависит от своего окружения.

Автор. По-моему, во власти губернатора сменить чиновников.

Французов. Я пробовал. Пришли другие, еще более пронырливые и алчные. Это система, режим, если хотите.

Автор. Тогда почему бы вам не подать в отставку?

Французов. Зачем?

Автор. Чтобы не иметь отношения к этой системе, к этому режиму.

Французов. А что от моей отставки выиграют сограждане? Ровным счетом – ничего. Придет другой и тоже окажется заложником окружения. А меня обвинят во всех бедах, во всех проблемах, которые случались в годы моего губернаторства: в кризисе, в демографическом спаде, в алкоголизации населения, в бедности масс и богатстве бюрократии – в общем, во всем.

Автор. Думаю, так и есть.

Французов. Нет, не так! Если я в чем и виноват, то только в том, что больше тратил времени на посещение филармонии, чем на решение проблем губернии. Скрипичная музыка – моя слабость. (Помолчав.) Поймите, одному человеку невозможно контролировать все, что происходит в многомиллионной губернии. Но на справедливость рассчитывать бессмысленно. Я просто все потеряю: все, что имею и имел до моего прихода во власть. Франзузова будут склонять даже те, кто сегодня поет мне осанну. Пожалуй, они даже в первую очередь. Так у нас принято, таковы традиции. Я стану изгоем. И что прикажете мне тогда делать? Хватать завсегдатаев трактиров и пивных за полы, пытаясь хотя бы перед ними оправдаться? Это унизительно. А унижение – та же смерть. А я, как всякий нормальный человек, хочу жить. Я ответил на ваш вопрос?

Автор. Да, спасибо.

Французов. Тогда позвольте мне задать вопрос.

Автор. Я слушаю.

Французов. Вы хотите опубликовать это интервью?

Автор. Конечно.

Французов. Сегодня ни один редактор этого не пропустит.

Автор. Знаю. Я подожду.

Французов (улыбаясь). Когда я потеряю власть?

Автор. Хотя бы.

Французов. Вот об этом я вам и говорил.

16

Подсказка Антона Антоновича о создании фонда упала на хорошо подготовленную почву. На очередном заседании руководства блока СДРП было решено поручить организацию фонда и сбор средств Зильберлейбу. Зильберлейб, знающий, что деньги, проходящие через руки сборщика, имеют свойства частично прилипать к ладоням, предложению обрадовался, но из скромности поначалу отказался. Однако дважды упрашивать себя не позволил. И уже на следующий день собрал у себя в офисе рестораторов, менеджеров шоу-бизнеса, издателей, хозяев стриптиз клубов, продюсеров кино – короче, тех, кого называют предпринимателями и средним классом. После того как собравшимся принесли чай, Зильберлейб произнес речь.

– Я собрал вас, господа, – сказал он, – чтобы поговорить о смысле жизни. Для чего мы живем? Для чего не спим ночами, вертимся, как рыбы на крючке, обманываем партнеров и близких друзей и, будем честны, идем даже на преступления. И не будем сейчас впаривать друг другу, что это мы заботимся о людях, кормя и развлекая их. А что мы имеем от этой жизни? Посмотрите на себя: седые, с залысинами на висках и натуральной тонзурой на макушке, серые от недосыпа и пьянок. Мы пухнем от обжорства и сохнем от непристойных болезней. Разве наши мамы мечтали о такой жизни для нас? Давайте ответим себе на этот вопрос честно. И знаете, какой будет ответ? Мы проигрываем свою жизнь, господа.

– А что делать? – вздохнул зал.

– Самим организовать свое нормальное и спокойное будущее. Где мы не будем зависеть от изменчивой конъюнктуры рынка, а сами определять эти изменения.

– Интересно, как? – раздались ироничные голоса.

– Вложить все, что сейчас имеем, в перспективное дело, – ответил Зильберлейб.

– В какое? – с еще большим подозрением спросили представители среднего класса, сообразив, что у них вымогают деньги.

– У меня свободных денег нет, – заявил Карачумов. – Я гол, как церковная мышь.

– Мы знаем. – Кинопродюсер Солодких в силу своей профессиональной деятельности ненавидел режиссеров. – И слуги у вас едва ноги тянут, и повар бедный, и садовник голодает.

– Если вы о моем имении, то оно у меня в наследство от деда, он был столбовым дворянином!

– И комиссаром НКВД, – добавил Солодких.

Карачумов хотел ответить, но из его рта вырвались только какие-то хрипы – от возмущения он потерял голос и вышел из комнаты.

– Продолжим, господа, – Зильберлейб невозмутимо закрыл за Карачумовым дверь. – Я предлагаю вам провести одну финансовую операцию, которая, гарантирую, принесет неслыханные дивиденды. Но суть дела изложить не могу, слишком большие люди принимают в нем участие. – Кэбу знал, что ссылка на больших людей и гарантия неслыханной прибыли разжигают в российском предпринимателе непомерную жадность. – Могу только заострить ваше внимание на том, как живут наши партнеры, вращающиеся подле власти.

– Партнеры? – послышались удивленные голоса.

– Так сейчас принято говорить о тех, кого мы готовы удушить в объятьях. Это политкорректно.

Напоминание о партнерах, близких к властям, ударили по больному. Со всех сторон посыпались возгласы:

– Суки, о чем речь!

– Казенные бабки пилят без зазрения совести!

– После предложенной мною операции мы тоже сможем попилить казну, – пообещал Зильберлейб.

– В чем суть гешефта? – понеслось из разных концов зала.

– Я же сказал, в получении огромной прибыли.

– Это цель, а не суть! Хватит шифроваться!

– Государственная тайна, господа. Если я скажу, мне придется приказать ниндзя вас убить. Но, кому не нравится, мое предложение, может уйти.

В зале повисла напряженная тишина, на лицах присутствующих отразился сложный мыслительный процесс: разводит их тут Зильберлейб или нет? Похоже, что разводит. А если нет? Упустить шанс больших прибылей, потом себе локти кусать? С другой стороны – ввязаться в бизнес, связанный с государственной тайной…

Кэбу внимательно следил за сменой мимики на лицах приглашенных. И понял, что нужно выдать хоть часть важной информации, чтобы окончательно устранить их сомнения.

– О своей безопасности можете не беспокоиться, операция проводится под эгидой ГСБ.

Зал обреченно вздохнул. Раз в деле участвует ГСБ, то какие могут быть сомнения? Даже если это разводка, то разводка по полной программе. Лучше не дергаться, не вникать, расслабиться, отдать, что просят, и надеяться на удачу.

– Куда вносить деньги? – послышались унылые голоса.

– Минутку!.. – Кэбу громко хлопнул в ладоши. В зале тут же появились гейши, в руках которых были подписные листы.

– Пишите в листах имя и фамилию полностью и разборчиво, – попросил присутствующих Зильберлейб. – Надеюсь, что суммы, вами вносимые, будут исчисляться пятизначной цифрой, не меньше. Тот, кто подписал лист, может нас покинуть. О дальнейшем я буду вас извещать письменно.

Теперь денег для закупки оружия оказалось достаточно. Но ведь это всего полдела. Для того чтобы бумажки превратились в винтовки и калаши, нужно было произвести еще целый ряд действий. А именно: найти продавцов, войти к ним в доверие и, наконец, наладить тайную доставку оружия в город. Этим и занялся Калигула. К его огорчению, тут Мостовой от прямой помощи устранился.

– Оружейные склады в ведомстве маршала. Сам знаешь, как он меня любит. И не приведи бог, если мое имя в этом деле всплывет, сразу продаст информацию газетам, себя ради такого скандала не пожалеет. Действуй пока самостоятельно, Ваня. Но наводку дам. Пошуруй в Карпатах. В тамошних лесах несколько арсеналов при бывшем режиме было под землю спрятано. Правда, Карпаты сейчас – чужая страна, но люди там – наши братья и одноверцы.

Калигула засобирался в дорогу. Первым делом помчался в ОВИР выправлять себе заграничный паспорт. И тут же наткнулся на неодолимое препятствие. Заполняя анкету и выписывая подорожную, он выяснил, что для проезда в Карпаты иностранным офицерам нужно получать особое разрешение: местные власти Карпат испытывают к военным из Александровска необоснованное недоверие.

– Какой же я иностранный? – Калигула попытался уговорить чиновника, выдающего визы. – Я даже родился в Прикарпатье, в Долине. Мой отец там проходил срочную службу.

– Значит, твий батько там оккупантом був?

– Какой, к черту, он оккупант?! – возмутился Калигула. – Он в стройбате служил простым сантехником! Унитазы вам ставил!

– Ну, а як ты е закарпатьський сынку, то, будь ласка, розмовляй на наший мове.

Калигула выскочил из здания консульства чужой державы, в сердцах хлопнув дверью так, что вылетело дверное стекло.

– Ты мне за это ответишь, хулиган! – заорал ему вслед чиновник.

За обедом Калигула рассказал о своей неудаче.

– Это не препятствие, а так, глупости, мелкое недоразумение. Не пытались бы сделать Карпаты цветущим краем, ничего такого не было бы, – хмыкнул Зильберлейб. – Ладно, чиновный люд везде одинаков. И доллары везде одинаковы. Вот отсюда и потанцуем. Виза будет.

И Зильберлейб, захватив стопку двадцатидолларовых купюр, отправился на встречу с чиновниками консульства. Вернулся он через час и положил паспорт Калигулы с открытой визой на стол.

– Вот, прошу. Я обменял его на банковскую упаковку стодолларовых бумажек. Сто по сто. Запиши, майор, в мои непредвиденные расходы.

Вторая неприятность возникла, когда Калигула, набив рюкзак деньгами, вскинул его на плечи. Стало тяжело. Не без тайной мысли, Калигула спросил Самсона:

– Вы со мной?

– Нет, – ответил Самсон. – Наших сподвижников нельзя оставлять без надзора.

– Пусть Диана присмотрит, – предложил Калигула, все еще надеясь переложить рюкзак на плечи спутника. Но Самсон, взглянув на рюкзак, понял, куда ветер дует, и категорически отказался. Пришлось Калигуле отправиться в путь самому.

17

Пожелав Калигуле удачи и пообещав по возвращению вручить ему погоны полковника, Антон Антонович заперся у себя в кабинете, пил маленькими глотками коньяк и размышлял. И было над чем. Когда Калигула добудет оружие и десять тысяч вооруженных людей выйдет на площадь, толпа может стать неуправляемой. И тогда весь замысел генерала лопнет, как мыльный пузырь. Этого допустить никак нельзя. И, чтобы удержать толпу в повиновении, нужно силе противопоставить еще большую силу. Но крупного воинского подразделения в распоряжение ГСБ нет, только ОМОН, и техники особой тоже нет. И маршал после недавних событий вряд ли окажет помощь. Значит, нужно все необходимое, вплоть до танков и водометов, приобрести на стороне. А за какие, извините, шиши, когда всю имеющуюся наличность увез с собой Калигула, а в казне из-за кризиса хоть шаром покати?

Но не так прост был Антон Антонович, как считали его недоброжелатели. И отсутствием памяти не страдал. Он помнил, что шесть олигархов удрали за границу, якобы на отдых и проведение футбольного турнира. Просто в суете до них пока не доходили руки. А сейчас пришло время разобраться с ними: отсутствие патриотизма в столь сложной международной обстановке недопустимо. Придется вернуть олигархов и футболистов на родную землю и примерно наказать. Нет-нет, не поймите Антона Антоновича неправильно, он понимал, что футболисты ни в чем не виноваты, им платят – они бегают, мало платят – не бегают. Но все-таки насчет патриотизма дают слабину, к нуждам Отечества относятся прохладно.

Мостовой нажал кнопку селекторной связи.

– Ухтомского ко мне! Живо!..

Ухтомский появился в кабинете через четверть часа, взмыленный, как загнанная лошадь.

– Вы вспотели. Волнуетесь? – спросил Мостовой, приподнимаясь и указывая посетителю на стул.

– Просто бежал, ваше превосходительство, – ответил Ухтомский, задыхаясь. – Кругом пробки, карета застряла, решил, что бегом будет быстрее.

– Вы здоровье-то поберегите, – посоветовал генерал. – Оно еще может вам пригодиться в тяжелых погодных условиях лесоповала.

После этого совета генерал без труда узнал, где именно проходят Игры доброй воли – так назвали отщепенцы свой футбольный турнир.

Ухтомский был ласково угощен рюмкой коньяка и отпущен, а Антон Антонович провел подробный инструктаж группы офицеров, подготовленных к отправке на один из затерянных островов Тихого океана. Что касается футболистов, то генерал приказал спортсменов особо не прессовать, пусть домой возвращаются за свой счет и своим ходом.

Как и предполагал Мостовой, сбежавшие предприниматели добровольно вернуться на родину не захотели. Пришлось непокорных вывозить с острова ночью под видом скульптур, предварительно обмазав их с ног до головы гипсом. Они пытались сопротивляться, но им популярно объяснили, что гипс можно заменить бетоном. А бетон, знаете ли, не всплывает.

По прибытию в Александровск гипс отбили, сковали изменников одной цепью и в таком виде доставили в кабинет генерала.

– Ждите! Генерал скоро к вам выйдет. А пока вас развлечет детектив Кривошей.

Должность детектива и чин капрала Кривошей получил за удачное внедрение в самое логово оппозиции – в квартиру, где проживают лидеры партии «Скифы» и ЛДПр.

Сейчас Кривошей в точности выполнил поручение. Заклеив задержанным рты скотчем, он стал показывать им фокус, постоянно перемещая три наперстка и предлагая желающим угадать, где спрятан шарик. Ставка в игре, предложенная новоиспеченным детективом, была божеской. Но олигархи на его предложение не повелись, они умели вертеть наперстки не хуже Кривошея.

Спустя час в кабинет из комнаты отдыха, находящейся позади кабинета, вышел генерал. В халате, с сеточкой на голове, ну ни дать ни взять – барин.

– Для начала поговорим о вашем безобразном поведении, господа, – сказал генерал, заталкивая щепотку табака в нос и многократно чихая.

В ответ Лацис промычал что-то невразумительное.

– Ах да! – спохватился Антон Антонович. – У вас же рты заклеены! – Он собственноручно и как можно бережнее, содрал скотч с губ бизнесменов и сел верхом на стул. – Ну-с, друзья мои, будем офшорные счета скрывать или вернем краденое государству? Только честно, пожалуйста.

– Мы всегда с вами честны, – сказал Ухтомский. – Друзьям не лгут.

Генерал метнул в сторону Ухтомского иронический взгляд. Он был не настолько наивен, чтобы рассчитывать, что олигархи немедленно назовут номера счетов в офшорных банках или выпишут чеки. Нет, конечно. Но не желал повторять собственные ошибки молодости, когда его чрезмерно торопливые действия приводили подследственных к полной амнезии и длительному лечению в травматологическом отделении тюремной больницы, и потому старался быть вежливым.

– Прошу, пожалуйста, не тяните.

Предприниматели молчали.

– Что ж, хорошо, – проговорил генерал. – Дам вам время подумать. А пока капрал Кривошей проведет вас на экскурсию по нашему музею истории криминалистики.

– Пройдемте, господа, – вежливо попросил Кривошей. – Музей в этом же здании, лифтом четыре этажа вниз.

– Идите, идите. Я скоро вас догоню, только переоденусь, – сказал Мостовой.

Бедолаги гуськом побрели вслед за Кривошеем. Они шли по темному коридору, ориентируясь на форму сержанта, светящуюся во тьме зеленоватым светом.

Спустившись в подвал, они оказались в мрачном помещении, где на длинном столе, сколоченном из голых досок, аккуратно лежали утюг, паяльная лампа, каминные щипцы и кнуты, часто используемые извозчиками. А в дальнем углу стояла жаровня с раскаленными углями. Кроме этих предметов, в помещении не было никакой мебели.

– Это бывшая камера пыток, – объяснил Кривошей. – Вы видите перед собой обычные предметы домашнего обихода, с применением которых в средние века у граждан вырывали признания. А на той жаровне раскаляли щипцы для лишения тех, кто шел в отказ, мужского достоинства. А теперь пройдемте в соседнюю камеру, где осмотрим дыбу.

– Не нужно дыбу, – отказались господа.

– Тогда побудем здесь, – безропотно согласился Кривошей. – Я принесу вам скамейку и покажу документальную фильму о способах пыток, которыми пользовались в разные времена в разных странах: в Испании времен инквизиции, в Древнем Египте, в Китае и в НКВД-ГПУ при прошлом режиме. Невероятно отвратительное и антигуманное зрелище. – Кривошей говорил бойко, не запинаясь, но монотонно, как говорят гиды, многократно повторяющие один и тот же заученный текст.

– Не надо фильмы, – вновь отказались господа. – И скамейки не надо, мы лучше так посидим, нам так привычнее. – Закурили и присели у стены на корточки.

– Ну, как хотите, – обиделся Кривошей и, насупившись, стал раздувать на жаровне угли.

В таком положении и застал всех Мостовой, войдя в подвал.

Увидев генерала, предприниматели встали.

– Сидите, сидите, – манул рукой Мостовой. – Не будем чиниться. Вы хотели мне что-то рассказать?

– Раньше у вас не было этого музея, – сказал Ухтомский.

– Верно. Мы создали его недавно, в назидание потомкам. Историю забывать нельзя, забывчивость приводит к ее повторению. С вами, господа, надеюсь, обращались вежливо?

– Вежливо. – Господа правильно поняли генерала.

– Вежливость и терпение – принцип работы СБ. Я задал вам в кабинете один вопрос и до сих пор терпеливо жду ответа. И там за дверью несколько моих сотрудников тоже ждут вашего ответа. Пожалуйста, не тяните.

Волшебное слово «пожалуйста» в сочетании с лежащими на столе предметами домашнего обихода произвело свое неотразимое действие, и бизнесмены начали говорить. В результате этой дружеской беседы стороны пришли к соглашению, по которому генерал получает вывезенные за рубеж деньги в виде благотворительных взносов на техническое переоснащение Службы безопасности, а бизнесмены – свободу передвижения и право продолжать свою деятельность в банковской и иной предпринимательской сферах.

– Как ее продолжать, когда вы обобрали нас до нитки?! – возмутился Ухтомский, считавший себя неприкасаемым в силу занимаемой должности советника губернатора. – Хоть на начальный капитал что-нибудь оставьте.

– Во-первых, я оставляю вам свободу, – усмехнулся Антон Антонович, – что само по себе немало. А во-вторых, не верю, что вы все отдали. Но могу проверить. Я, знаете ли, не так доверчив, как вам бы хотелось, а любопытство, вообще-то, мой порок.

Характеристика, данная генералом самому себе, отрезвила зарвавшегося бизнесмена.

С беглецов сняли цепи, и соглашение было зафиксировано пожатием рук. После чего они были отпущены на все четыре стороны.

– А вы, пожалуйста, задержитесь, – попросил Ухтомского генерал. И, когда они остались вдвоем, перешел на официальный тон. – Значит, так, Ухтомский, вы задержаны по обвинению в сокрытии доходов и неуплаты налогов. Вы имеете право молчать, любое сказанное вами будет использовано против вас.

– За что?! – воскликнул Ухтомский.

– Дерзить не надо, – Генерал нежно улыбался. – Получишь пятерик условно, но отсидишь полтора в КПЗ пока суд да следствие. Все как для своих.

– А если внесу залог?

– Суд разберется. Полагаю, возможен домашний арест. Все, разговор окончен. Руки за спину!

Ухтомский покорно повернулся, и Кривошей с наслаждением заковал их в наручники.

18

До подножия Карпат Калигула добирался на перекладных. На станциях, в ожидании свежих лошадей, отдыхал в трактирах, пил медовуху и поедал пироги с многослойной начинкой. Дорогой слушал протяжные песни ямщиков и любовался природой. На последнем отрезке почтовых лошадей не нашлось, пришлось ангажировать крестьянина с телегой. В долинах предгорья стали попадаться стада свиней. При виде людей в свиньих глазках появлялся панический ужас. Калигулу это странное явление заинтересовало.

– Время сало на зиму заготавливать, – объяснил крестьянин. – А свинья, она хотя и скотина, а порядок жизни знает.

Так, познавая местные обычаи и фольклор, докатил Калигула до Карпат. Солнце уже начало спускаться.

– Дале коню не пройти, – сказал крестьянин. – Дале пешком. Сами видите.

И верно, дорога кончилась. Калигула слез с телеги, сбросил на землю рюкзак и протянул крестьянину монету.

– А за обратный путь? Мы, кажись, за оба конца поручкались.

Пришлось дать вторую монету. Мужик поплевал на деньги, перекрестился ими, сказал «благодарствую» и укатил, оставив Калигулу одного.

Калигула осмотрелся. Перед ним возвышался густой, непролазный лес. Он покрывал склоны гор и тянулся куда-то далеко вверх.

«Ни хрена себе лабиринт! – подумал Калигула. – Да здесь не то что арсенал, здесь вообще живой души не найдешь! И назад не выберешься!» И хоть был он человеком военным, а значит, к лишениям подготовленный еще в училище, такая тоска вдруг навалилась, что ноги держать перестали. Калигула сел на придорожный валун и пригорюнился, ну равно богатырь на распутье. И привиделись ему упругие ляжки барышень-крестьянок в имении и цыпленок табака в ресторане «Арарат». Реальный такой цыпленок, запах прямо в нос шибанул. В общем, было о чем заскучать.

«И на кой хрен меня в армию потянуло?! – думал Калигула. – Советовал же отец по торговой части идти, так нет, вдумалось своим путем. Давно уже был бы замдиректора комиссионного магазина: и почет – в смысле трудовой династии – и зарплата приличная, и навар, и никакой материальной ответственности. А главное – не надо по чащобам рыскать, народ сам все в комиссионку несет».

От этих мыслей Калигула совсем ослаб телом, но тут разнесся над Карпатами чей-то визг и гуд множества трембит. Калигула вскочил и прислушался. Трембиты гудели где-то вдали, а визг звучал поблизости, почти рядом. А затем эхо донесло крик мужчины: «Стой, скаженный!..»

«Нет, не зря мама говорила, что в рубашке родился!» – промелькнуло в голове у Калигулы. Он достал карманный пеленгатор – опытный образец, изготовленный в секретной лаборатории СБ, улавливающий одновременно звук и изображение мин под землей, – и, направив его в сторону мужского голоса, тронулся вперед, следуя указанию стрелки.

Он шел по лесу. Ветки деревьев хлестали по лицу, тяжелый рюкзак гнул к земле. Но он продолжал пробиваться сквозь бурелом, не обращая внимания на неудобства.

Такое мужество было достойно вознаграждено. Миновав лесные преграды, Калигула оказался на большой поляне. На ней, обливаясь потом, какой-то мужик гонялся за огромным боровом. Боров был невероятно толст, но проворен, и легко ускользал от ловца, визжа при этом громче сирен боевой тревоги.

– Гей, казак, допоможи! – заметив Калигулу, крикнул мужик.

От усталости Калигула буквально валился с ног, но честь офицера не уронил, сбросил рюкзак и присоединился к ловцу. Боров, видимо, умел считать, ибо понял, что ловцов стало чересчур много, и решил не за зря отдать свободу. Он остановился, глаза его налились кровью, изо рта повалил пар, и он с громким победным кличем бросился на преследователей.

– Чего это он злится? – устроившись в развилке веток, спросил Калигула мужика, укрепившегося на соседнем дереве.

– С хаты убег, – ответил мужик и с опаской глянул вниз, где боров в ярости подрывал корни. – Не хоче помираты, сучий сыну.

Только сейчас Калигула толком разглядел этого мужика. На нем были плисовые красные шаровары, заправленные в сапоги, и расшитая цветочками жилетка. Но больше всего Калигулу поразили его усы – длинные, свисающие много ниже подбородка – и пучок волос, растущий на темени обритой головы.

– Ты панк, что ли? – спросил Калигула.

– Ага, пан, – ответил мужик. – Самый что ни на е пан, сам бачишь.

– Грицко! – послышался из зарослей женский голос. – Ты дэ ховаешься?..

– То моя жинка, Ганка, – сказал мужик. – Зараз освободымось.

Услышав крик Ганки, боров как-то скукожился, сник и начал по-собачьи отползать от дерева. На поляне появилась дородная женщина в длинной юбке, из-под которой виднелись кокетливые резиновые полусапожки.

– Ты шо там робышь? – заметила мужа женщина.

– Кабан загнав, – пролепетал мужик.

Услышав эти слова, боров издал протестующий крик, что в переводе на человеческий язык могло означать «Он первый начал!».

– Злазь! – Женщина затрясла ствол. Вековое дерево закачалось так, будто на него обрушился ураганный ветер. – Злазь, кому кажу!

Грицко свалился с ветки жене под ноги. Калигула, панически боявшийся качки – его укачивало даже в трамвае – решил судьбу не испытывать и спуститься с дерева без женской помощи.

– А це що за бэлочка? – спросила Ганка, заметив сползающего по стволу Калигулу.

– Мабудь, турист, – ответил Грицко. – Туристы завжды до нас у ци дни на праздник зъявляються.

– Пишлы, турист! – сказала Ганка и повернулась к борову. – И ты, Федько, ступай до хаты.

В маленьких глазках борова ясно прочитался вопрос: «А не зарежете?»

– Не зарежемо, – пообещала хозяйка. – Бо ты герой, с двома мужиками управився. Иншу свинюку визьмем.

Село, где жили Грицко и Ганка, находилось поблизости. И всю дорогу, пока шли, боров благодарно терся о ноги хозяйки и умильно похрюкивал. А Калигула все пытался понять, на каком языке разговаривают его новые знакомые: вроде все понятно и все-таки странно. И он отважился спросить об этом у Ганки.

– То настояща карпатьская мова. Вона ще с Кыивськой Руси пишла. Это вже потим ту мову россияне узялы, та споганили. А тэбэ як клычуть, турист? – поинтересовалась Ганка, с подозрением глядя на Калигулу.

– Иван. А что?

– Вот думку гадаю, можэ, ты не турист зовсим, можэ, ты шпиен. Таки вопросы задаешь…

– Какой же я шпион, – рассмеялся Калигула. – Что настоящим шпионам в ваших краях делать?

– Не кажи, тут е шо шпиенам робыть, тут, считай, на кажному километри арсенал захован. Ще с того часу, як лысый велив у леси кукурудзу сиять.

Но Калигула уже не вслушивался в объяснение Ганки, он ликовал – значит, арсеналы есть, значит, прибыл по адресу!..

Они подошли к селу.

С пригорка были видны дома, крытые соломой. Дома утопали в садах. Над трубами вился дымок.

– Самогон гонят? – поинтересовался Калигула.

– А як же без самогону, – откликнулся Грицков. – Праздник сала ввечеру.

Боров при слове сало подпрыгнул и лизнул руку хозяйки.

– Благодарная скотина, – потрепала его по загривку Ганка. – Не то що инша людына. – И она с презрением взглянула на мужа. – Я тоби дам самогон! Якщо знову упьешься, всего чуба выдерну!

К празднику готовились всем селом. На пятачке возле сельсовета установили длинные столы и скамьи, перекинули времянку к электролинии и подключили телевизор с CD-плеером. За сельсоветом уже пеклась на большом вертеле свиная туша. Гармонист принес гармонь, бережно завернутую в холст. Затем мужики выставили на стол бутыли с самогоном, а бабы закуску – каждая свою фирменную.

– Уся закусь из сала, – сказала Калигуле Ганка. – Сто тридцать рецептив. Одну закусь с огирком треба исты, другу с капусткой, третю з хреном. Цэ тоби не бактерии пид лупою изучаты, тут цела наука.

Ровно в восемь из сельсовета вышел мужчина во френче. На френче сиял орден «Знак почета». В воздухе витал соблазнительный запах жареной свинины и свежей зелени, на столе алели пирамиды помидор, плавали в маринаде грибочки… Ох…

– Сидай вже, агроном! А то жидкость скисае! – зашумели мужики и начали торопливо и шумно разливать самогон в стаканы.

– Та сидаю, сидаю, – сказал агроном.

Но его ответ утонул в звоне сдвинутых разом стаканов, сил ждать больше не было.

Пили много и часто. Пили за женщин, за детей, за скотину – нехай плодится и размножается! Пили за местную власть, за агронома, за будущий урожай. Через полчаса тосты иссякли, за столами воцарилась тишина, и народ начал закусывать.

– Ты це спробуй. – Ганка подвинула к Калигуле блюдо, на котором лежали тарталетки из сладкого песочного теста, изображающие цветы тюльпанов. Лепестки цветов были вырезаны из тонких пластин сала. В глубине, в месте, где должны находиться пестики и тычинки, лежали горки горчицы, острый запах которой врывался в ноздри, перехватывал дыхание и исторгал из глаз слезы. – Цэ мое фирменное.

Праздник был в самом разгаре, когда на чистом, безоблачном небе высветились полная луна и россыпь звезд.

– Тацуемо! – объявил гармонист, распаковав гармонь.

Повскакивали с мест, пошли танцевать. В лунном свете развевались разноцветные плисовые шаровары мужчин, мелькали отороченные вышивкой нижние юбки женщин. Тут, как водится, кто-то к кому-то приревновал, завязалась драка. К ней немедленно подключились все мужики. Дрались от души (в мельтешении тел разобрать, кто с кем, было невозможно), но исключительно кулаками, запрещенные приемы не применяли. Гармонист, чтобы поддержать боевой пыл мужиков, наяривал гопак с переборами. Кто в драке не участвовал – продолжал плясать.

В разгар веселья к сельсовету подкатил военный газик, закамуфлированный под трактор. Из газика, кряхтя, выбрался тучный прапорщик. Гармонист оборвал музыку, и драка прекратилась. Видимо, прапорщик пользовался среди народа большим авторитетом.

– Петрович! – радостно приветствовали его сельчане. – Чому запизднывся?

– Военна тайна, – сказал Петрович, направляясь к столу и с тоской разглядывая почти опустевшие бутылки. – Ну что за люди, вже всэ выпили!

– Не всэ! – дружно вскричали мужики, поправляя растрепавшуюся одежду. – Е в нас ще порох у пороховныцях! – И на столе, словно по волшебству, возникли литровые бутылки с мутной белесой жидкостью.

– Твоя штрафна! – провозгласил агроном, вручая одну из бутылок прапорщику.

Петрович взял бутыль, призвал мужиков не обращать на него внимания, продолжать веселье, и сел рядом с Калигулой.

«Простой народ, добрый, бесхитростный, – думал Калигула, глядя, как прапорщик льет из бутылки жидкость прямо в горло, не глотая. – И неформальной лексики не стесняются. Попробовал бы я при наших дамах сказать «запизднывся!»

– Я Петрович, – сказал прапорщик, осушив полбутылки. – А ты кто?

– А я Иван, – изображая своего парня, ответил Калигула. – Хорошо, что вы появились, я в военных нужду имею.

Прапорщик осмотрел Калигулу с головы до ног и, не обнаружив в нем ничего подозрительного, спросил:

– Арсенал шукаешь? Да ты не тушуйся, я купцов за версту чую, не ты первый по этому делу тут. Погоди, щас штрафную закушу, побалакаемо.

Закусив хрустящим соленым огурцом, прапорщик встал, похлопал Калигулу по плечу, призывая этим жестом к терпению, и прокричал:

– Спиваемо, хлопцы!

– Караоки! – завизжали женщины. – Про любовь, чтобы!..

Гармонист отложил гармонь, зарядил СД в плеер, и по экрану телевизора побежал текст. Через мгновение к небу понесся многоголосый хор. «В Кептаунском порту, с пробоиной в борту, «Жанетта» поправляла такелаж… – страстно выводили женские голоса. – Где можно без труда, достать дешевых женщин и вино!» – с тоской по недостижимому вторили женщинам мужики. Прапорщик стоял в первых рядах и самозабвенно басил. Его живот волнообразно колыхался.

Спели несколько песен и бросились к столу – как известно, пение сушит горло.

– Я тут для тебя главный начальник по арсеналу, – сказал прапорщик, возвращаясь на место. – Скока тебе надо?

– А что есть?

– Ну, ты, Ванька, даешь! – развеселился Петрович. – Мы ж, считай, настояща армия. Нехай даже бывша, а всэ ж армия, у нас усэ есть. Мушкеты есть, алебарды есть, пластиковые мины есть, новы ракеты «Булава» тоже есть. Но те, правда, китайски, пидпольны цеха робыли, воны без гарантии. Кажи, что треба?

– Автоматы Калашникова и пистолеты ТТ.

– Ну… – протянул Петрович. – Замного хотишь. Це ж дефицит, за ними очередь лет на пьять с гаком. Тильки по личному распорядженю начальника арсеналу дают. Да и остатку их всего штук тридцать, не боле, усэ ще в лихих годах бандиты скупили. Ты лучше винтовки образца четырнадцатого года визьми, воны сподручнее. Пять патронив у патроннике, штык трехгранный. Для ближнего бою ничего лучше нету, не изобрели пока. И не дорого, – расхваливал прапорщик товар, имеющийся в наличии. – Если оптом визьмеш, дам десять процентив скидки. Бери, не пожалеешь.

– Ладно, уговорил, – согласился Калигула, представив себе бойцов, вооруженных большими винтовками и опоясанных патронташами. Они выглядели внушительней автоматчиков. Почти как революционные матросы сто лет назад. – Возьму восемь подвод.

– Тильки самовывозом, – сказал Петрович.

– Можно. Но со скидкой и с откатом, – высказал свои условия Калигула.

– Шо то е – з откатом?

– Новое слово. По старому – с моими комиссионными.

– А, комиссионные, це я поняв. Три процента твоих – як положено.

– Не только слово, ставки теперь тоже новые. Не три, тридцать процентов. И это еще по-божески.

«Лады, – подумал Петрович. – Но цену на ружье я тебе теж пиднему. Та не на тридцать, на пьятьдесят процентив».

– Я согласный. Тильки помятай, солдаты хозвзвода тебе за так ружья к дороге носить не будут.

– Ясное дело. Заплачу.

– Плати, но без разврату. Они и так туточки як сыр у масле катаються. Вжэ шесть лет вид дембэлю ховаются. А шо! Шо их ждет там, у городе? А туточки и дивчата, и горилка, и кабанчики, и дары природы – усэ свое.

Потом все-таки еще поторговались о сумме отката и ударили по рукам.

Ночь катилась к рассвету. В сереющем небе гасли звезды. Праздник кончился. Уставшие от веселья, люди спали, уронив головы на столы. Кабан Федько вынырнул из-под юбки хозяйки, где предусмотрительно просидел весь праздник. Чавкая от удовольствия и ничуть не сожалея о своих погибших соплеменниках, он принялся пожирать валяющиеся на земле остатки пищи. Откуда-то из-за отрогов Карпатских гор всплывало зарево нового дня.

А через неделю на алее, ведущей к усадьбе, появился караван возов, нагруженных копнами сена. Возы тащили истощавшие за дорогу волы. Калигула сидел на головном возу, на самом верху копны, и, лучезарно улыбаясь встречающимся крестьянам, прижимал к груди рюкзак. Он был доволен: рюкзак опустел всего наполовину, а под сеном, надежно укрытые от посторонних глаз, лежали ящики с новенькими винтовками и патронами.

Немного передохнув после столь утомительной и ответственной командировки, Калигула написал генералу отчет о проделанной работе и финансовых затратах, и с нескрываемым удовольствием надел на мундир полковничьи погоны.

– Надо обмыть, – напомнил Самсон.

– Непременно! – воскликнул Калигула. – Сейчас смотаюсь за спиртом.

– Зачем? В доме есть рябиновка.

– Рябиновка тут не походит, погоны полковника положено обмывать в спирте.

А за ужином, выпив стакан спирта и выловив губами лежащие на дне стакана полковничьи звезды, не удержался и похвастался:

– Я самый молодой полковник в губернии.

– Поздравляю! – улыбнулась Диана.

В это же время под покровом темноты к Александровску двигалась колонна бронетранспортеров и водометов, закупленных Мостовым в соседней губернии на деньги предпринимателей.

19

В коммунальной квартире, где прежде проживал Самсон, наступил период всеобщей подозрительности и неприязни, подпитываемые наставлениями Кривошея, основательно обосновавшимся в койке у Нюры. То, что холодная война велась между Кирой Арнольдовной и Нюрой, понятно, – проправительственная партия не может находиться в добром согласии с оппозицией. Но разногласия возникли также между Кирой и Юриком. Союзники разошлись в методах ведения борьбы. Кира Арнольдовна настаивала на мирных действиях, а Юрик – на вооруженном восстании. Оба готовились к своим баталиям основательно; просиживали часами за книгами, выписывали и заучивали подходящие к случаю цитаты.

Споры происходили вечерами в комнате Киры, когда стоны, доносящиеся из комнаты Нюры, затихали, и Нюра, по их мнению, засыпала. Это было большой ошибкой, Кривошей не давал Нюре спокойно спать. Да и Нюра сама не была столь беспечной, как представлялась Кире и Юрику. После завершения вечернего любовного ритуала, она вставала с постели и, приложив граненый стакан к стенке, отделявшей ее комнату от Кириной, внимала происходящему за стеной, вызнавая планы соперников, как говорится, из первых рук.

– Калигула привез оружие не для того, чтобы оно ржавело в подвалах! Если в первом действии висит на стене ружье, оно в конце обязано выстрелить! – утверждал, горячась Юрик.

Кира в долгу не оставалась и парировала эмоциональными цитатами из другого классика, заявившего, что мир не стоит одной слезы ребенка и спасет его исключительно красота.

– Зачем же спасать мир, который не стоит даже слезинки ребенка? – удивлялся Юрик.

Вопрос был скорее философским, нежели практическим, а Кира Арнольдовна, при всей своей образованности, философию не жаловала, и потому переходила на личности.

– Вы неофит! – кричала она, и ее глаза наполнялись слезами. – Это же мысли гения!

Юрик, задавленный слезами оппонента, тушевался, бормотал что-то невнятное, переводил разговор на пустяки и вскоре возвращался в свою комнату, чтобы вновь сесть за книги и провести ночь в поисках более убедительных цитат.

Нюру подобные результаты споров не удовлетворяли, ибо новой информации они не несли.

– Треплются, заумь свою показывают! – доложила она Кривошею. – А все без толку!

– А ты им возбудительного в суп кинь: шпанской мушки или виагры. Чтоб бдительность потеряли, – шепотом посоветовал Кривошей. – Я достану. По себе знаю, я, когда возбужденный, все, что даже в мыслях не держал, сказать могу. Своей бывшей жене раз всю зарплату домой принести обещался. Правда, вовремя очухался, не принес. Потому и развелись.

– Скажешь тоже – виагры! Она ж девица, после виагры подушку сгрызет.

– А тебе что, чужой подушки жалко?

Чужой подушки Нюре жалко не было, но честное признание друга о сказанной бывшей жене глупости, впечатление оставили сильное.

«Все люди такие, – думала Нюра. – Что мужики, что бабы, все одно. Возбудятся, так себя не контролируют. Я только раз ту мушку попробовала, так неделю только об мужике и думала, даже от душа стонала. Может, правда, они под мухой чего нового выболтают».

– Ладно, ты эту шпанскую отраву принеси, попробуем.

– Чего нести, вот она. – Кривошей достал из наружного кармана гимнастерки пакетик и протянул Нюре.

– Ты что, сам принимаешь?! – обозлилась Нюра. – Я тебя без нее уже не возбуждаю?!

– Возбуждаешь, – усмехнулся Кривошей. – Подь сюды, докажу. Это мне специально для твоих соседей из нашей лаборатории выдали, – объяснил он, заваливая хихикающую Нюру на диван.

С этого времени Нюра искала случая, когда можно было бы воплотить задуманное в жизнь, и постоянно носила возбудительный порошок в кармане халата. Но как назло, случая не выпадало, Кира и Юрик готовили себе еду, не отходя от плиты и, торопясь вернуться к спору, съедали ее тут же на кухне. Так, наверное, и испортился бы от жара Нюриного бедра порошок, и потерял бы свою живительную силу, если бы не занесло в гости к Кире Арнольдовне Живчикова.

Живчиков пришел по делу – согласовать текст очередной прокламации, но, как и должно интеллигенту, с цветами и коробкой конфет. Кира Арнольдовна, будучи человеком гостеприимным, бегом отправилась на кухню, чтобы заварить для гостя свежего чаю. Но оставлять гостя одного неприлично, Кира, переборов идейные разногласия, попросила Нюру кликнуть ее, когда вскипит, и заторопилась назад в свою комнату.

«Наконец-то!» – подумала Нюра, высыпая порошок в воду. Затем сняла чайник с плиты, взяла свою пачку чайного сбора, составленного из черного чая и травы, привезенной корнетом, и постучала в дверь Киры.

– Вот, завари мой, он вкусный, со специями, – сказала она и, увидев изумление Киры, добавила: – Мы же не только политики, мы же еще и соседи, а у тебя гости.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Кира. – Может, и вы с нами? Устроим сегодня перемирие.

– Мы не только соседи, но и политики, – отказалась Нюра, и отправилась в свою комнату, где немедленно приставила стакан к стене.

Кира и Живчиков беседовали, а Нюра слушала и запоминала.

– Ваша листовка зовет народ к топору, – возмущалась Кира.

– Вы неправильно поняли, – говорил Живчиков. – Это просто руководство к проведению мирной манифестацию в день юбилейного празднования победы в Полтавской битве.

– Мирная демонстрация, это правильно, – соглашалась Кира. – Она привлечет на нашу сторону колеблющихся. Но ружья с собой брать зачем?

– Так решил Калигула. Чтоб показать врагу наши возможности.

В этот момент в комнату, постучав, вошел Юрик.

– Ладно, давайте чай пить, а то остынет, – сказала Кира, вспомнив об обязанностях хозяйки. – Потом доспорим.

Кира Арнольдовна разлила чай в стаканы.

«Ну, щас начнется!» – возликовала Нюра.

– Калигула!.. – не сумела удержаться Кира. – Я тоже член руководства, и поставлю вопрос об оружии на заседании ЦК. Я его хитрости сквозь стены вижу!

«Сквозь стены? – удивилась Нюра. – Ах, да, чай же с травкой. Знаем, как она действует». Ее мысли вдруг приобрели сексуальный окрас, и перед глазами нарисовался образ обнаженного Кривошея. «Что-то этот козел давно не приходил», – с нежностью подумала она и отправилась к телефону.

– Давай, приходи, – с придыханием прошептала она, когда Кривошей отозвался на вызов. – Есть новости, и выпить хочется.

– Где ж я выпить в это время тебе возьму? На заправке дорого, – сказал Кривошей.

– У меня виски есть, – успокоила его Нюра. – Приходи, приличной женщине неприлично пить в одиночестве.

– Виски – буржуйская отрава, – буркнул кавалер. – Ладно, сейчас приду.

Придя, он выпил виски с большим удовольствием и прислушался к возгласам, раздающимся за стеной. Различив один женский и два мужских, спросил:

– У них там что, групповуха?

– Там пока партийное заседание и чай со шпанской мушкой, – ответила Нюра, ластясь к любовнику. – Я им в чай подсыпала. Но, думаю, будет и групповуха.

– Молодец, – похвалил ее Кривошей. – Шпанская мушка страшная сила. – Но дальше простой похвалы дело не тронулось.

– У меня еще травка есть, – с тайной надеждой расшевелить любовника, сказала Нюра. – Не с чаем, чистая. Хочешь?

– Сейчас не хочу. – Кривошей заметил вставшие дыбом волоски на руке Нюры. – Я устал, как собака, а тебе б только полетать да перепихнуться.

– Не сердись, я всегда мечтала на луне это сделать. С тобой, – влюблено сказала Нюра и протянула Кривошею набитую травой папиросу. – Всего пару затяжек, ладно?

– Так и быть, уважим женщину, – расслабленно сказал Кривошей и затянулся во всю мощь своих легких.

– Взлетаем! – вскричала Нюра, и потащила Кривошея в койку.

Атмосфера квартиры наполнилась эротическими флюидами.

В том, что Кривошей остался ночевать у Нюры, ничего удивительного не было. Но в том, что Живчиков…

Впрочем, чтобы понять, что произошло, нужно вернуться в комнату Киры Арнольдовны. Юрик вскоре ушел, почувствовав, что его душа просится вон из закрытого помещения, а Живчиков и Кира Арнольдовна с удвоенной энергией продолжили обсуждать текст новой листовки. (Вот зачем пользуют траву творческие люди, увлеченным своим делом!)

Споры и правка текста затянулась до позднего вечера. Живчиков машинально взглянул на часы и ужаснулся:

– Ого, уже час ночи! Черт возьми, метро уже закрылось! И мосты развели! Придется домой добираться пешком да вплавь! – Он увидел себя ныряющим в темную воду, вынырнул и отряхнулся. – Ничего, все нормально. Мне даже нравится.

Кире Арнольдовне тоже представилось, как он в темноте переплывает реку, разделявшую город на две части, и она заволновалась – он же может утонуть!.. Сердце сердобольной женщины защемило от жалости. – «Если такое случиться, я себе этого никогда не прощу!»

– Оставайтесь, – смущаясь, предложила она. – Я вам на диванчике постелю.

– Нет – нет, я вас буду стеснять, – запротестовал Живчиков. – Я все-таки лучше поплыву.

– Никуда я вас не пущу! – решительно заявила Кира. – Мы сейчас шкаф поставим на середину, а диван затащим за шкаф. Там вы меня нисколько не стесните!

Живчиков еще немного помялся и согласился. Вдвоем они произвели задуманную перестановку и улеглись. И уже лежа в постели, Кира Арнольдовна сообразила, до какой крайности довела ее сердобольность, – в девичьей комнате впервые спал мужчина! Да и не спал даже, ворочался. До слуха Киры доносился скрип дивана и вздохи. И ей почему-то вдруг вспомнилось искусство эллинов. «По-моему, он похож на мужчин, изображаемых древними греками на амфорах. И бородка, и большие глаза», – подумала она, не приняв во внимание, что большими глаза кажутся из-за увеличивающих стекол очков, и с трудом удержала дыхание, чтобы тоже не вздохнуть громко.

Ночь убаюкала город, но из соседней комнаты доносились страстные стоны Нюры, и сон ни к Живчикову, ни к Кире Арнольдовне не шел.

– Не спится? – спросила она, услышав очередной скрип.

– Думаю, чего еще не хватает в воззвании, – громко отозвался Живчиков.

– Я хочу вам сказать одну ужасную вещь, – проговорила Кира Арнольдовна. – Я вас уважаю и считаю, что не вправе держать камень за пазухой. Пускай это станет нашей маленькой тайной. Мы не имеем права называться СДРП(б), в скобках строчное «б». Когда-то, когда еще город назывался Глупово, здесь существовала партия с похожей аббревиатурой. Сейчас мало кто о ней помнит, но, поверьте, существовала.

– Что?! – опешил Живчиков. – Что вы такое говорите?!

– Тише, соседи услышат, – попросила Кира. – Идите сюда, я вам расскажу. – И не узнала своего голоса, словно это опасное предложение сделал Живчикову кто-то другой, кто помимо ее воли поселился в теле.

Живчиков буквально вывинтился из-под одеяла.

Напрасно некоторые особи не верят в силу шпанской мушки. Синтез мушки, травы, ночи, общих интересов, любовных стонов за стеной и этих чертовых эротических флюидов, насытивших атмосферу квартиры, дают непредсказуемую биофизическую реакцию, с которой не в силах справиться даже мораль принципиальной девственницы. И Нюра, проснувшись среди ночи и пробегая по коридору в уборную, с удивлением услышала подозрительный вскрик, несущийся из Кириной комнаты.

Эти события, относящиеся, на первый взгляд, исключительно к частной жизни двух женщин, имели серьезные и далеко идущие последствия.

Во-первых, ослабла и значительно уменьшилась численность партии ЛДПр, – Кира Арнольдовна, краснея, передала руководство крашеной блондинке.

– Изменщица! – сказала блондинка с нескрываемой завистью. – Твоему предательству нет названия!

Во-вторых, генерал узнал из донесения Кривошея о двух, очень важных, но неизвестных ему вещах: о дате проведения манифестации и о странных возможностях травы, как оказалось, позволяющей видеть в полете людей сквозь стены.

Из-за даты лишился сроком на три месяца полковничьего чина (и, соответственно, полковничьего довольствия) Калигула, ибо не успел доложить о ней сам.

– Закрутился, – попытался оправдаться он. – Но все под контролем, мой генерал.

– Все должно быть под моим контролем, лейтенант, – сказал Антон Антонович. – Еще один такой прокол, и отправишься ты, Ваня… – Генерал задумался, подыскивая адекватное проступку наказание.

– Знаю, в Якутск, – уныло подсказал Калигула.

– Нет, на дрейфующую полярную станцию спасать айсберги от климатического потепления.

Калигуле осталось только сказать «Слушаюсь!», и отправиться в ближайший бар, чтобы успокоиться и придумать, что сделать, чтобы вернуть себе утраченное доверие Мостового и погоны полковника.

Но гораздо больше взволновали генерала неизведанные доселе свойства травы. Дело в том, что в космосе вертелось множество секретных спутников, выполняющих для СБ контроль за вражескими военными базами. Вполне допустимо, что с помощью травы можно будет сосчитать количество войск, находящихся на этих базах.

Нюра, срочно вызванная к генералу, реальность таких возможностей травы подтвердила.

– Мы с Кривошеем обое всю ночь над луной летали. Как бабочки, – сказала она.

– И военных внизу видели?

– Вот как вас, – ответила Нюра. – Можно было рукой дотронуться.

«А ведь у наших партнеров тоже есть спутники и трава. Что если они уже знают о ее свойствах и давно пользуются ими? Ведь они уже лет сто торгуют с пигмеями. Черт возьми, значит, мы отстали от них на сто лет!.. И Печенкин мне об этих возможностях травы не доложил?! Прямое вредительство!» – подумал Мостовой.

Чтобы не возбуждать в Нюре повышенный интерес к этой, совершенно секретной теме, генерал заговорил о ее земных делах.

– Вы обещали дефицитом подрывать устои членов СДРП(б), а тратите выделяемые вам средства на дорогостоящие виски для своих хахалей. Накажу!

– Так нет же сейчас ничего дефицитного, – пролепетала Нюра. – В магазинах всего полно.

– Деньги всегда дефицит. Значит, и дешевый товар – дефицит! – прикрикнул на нее генерал. – Соображать должна!

– Буду соображать, – пообещала Нюра.

«Все, что не делается, делается к лучшему. Наше отставание в области военной разведки дает повод потрепать нервы маршалу и подвигнуть Французова к принятию суровых решений в отношении либеральной оппозиции, – думал генерал, выпроваживая Нюру. – Жалко парня, конечно, но в данной ситуации корнетом придется пожертвовать».

– Немедленно вызвать ко мне Печенкина, – велел генерал Бычкову, выйдя вместе с Нюрой в приемную.

Бычков по обыкновению вскочил и надел фуражку.

– Можно по телефону, – сказал Мостовой.

– С нашей связью сразу не докричишься, ваше превосходительство. Бегом быстрее, – ответил Бычков и сорвался с места.

Через пятнадцать минут Бычков возвратился. Запыхавшийся, красный от напряжения.

– Печенкина нигде нет, ваше превосходительство.

– Как это?

– Он подал губернатору заявление по собственному желанию, и исчез. Я был уже у него на квартире, на квартире у его любовницы, – он как в воду канул.

– Найти! – коротко бросил генерал.

Поверьте, только безответственные пасквилянты смеют утверждать, что внутренние органы существуют напрасно; органы работают, и довольно успешно.

Сотрудники СБ, разбив город на квадраты и получив на складе необходимый для наружной слежки пластилин, отправились на поиски корнета. И, уже к полудню выяснилось, что травой торгуют все, кому не лень, – большие супермаркеты, мелкие лавочки, частные лица. Проследив всю цепь – розница – дилер – оптовик – сотрудники СБ узнали имя хозяина оптовой базы. Им и оказался секретарь губернатора.

Секретаря взяли в тот же день, в момент, когда он лично руководил разгрузкой прибывшего на военный аэродром аэростата, доставившего новую партию мешков с травой.

– У нас рыночная экономика, – самоуверенно заявил он при аресте. – Разрешено все, что не запрещено. Сельхозпродукция пигмеев в список товаров, попадающих под эмбарго, не внесена, и она, между прочим, приносит людям счастье полета в заоблачных высях. Позвоните его превосходительству Мостовому, он о моем бизнесе знает.

– Сейчас сам с ним поговоришь, – усмехнулся оперативник, защелкивая наручники на запястьях корнета. – Поехали, генерал тебя давно ждет.

Корнету Печенкину натянули на голову черный мешок (так положено возить задержанных), и отвезли к генералу.

– Подвел ты меня, парнишка – сказал Мостовой, оставшись с корнетом наедине. – Почему не доложил о возможности применения травы в сверхсекретных операциях военной разведке?

– Виноват, ваше превосходительство, – пробормотал Печенкин. – Я же не знал, что трава – стратегический материал.

– Незнание от ответственности не освобождает, – сказал Антон Антонович. – Согласно закону о распространении наркотиков, светит тебе, корнет, лет восемь проживания в чудном историческом крае Турухань. Там высь заоблачная бесконечна и театра имеется. Летай себе на здоровье и наслаждайся. Пять лет там летать сможешь, а потом освободим по УДО.

– Как же так? Вы же сами обещали, что отечество меня не забудет!

– Сам видишь, не забывает же, – усмехнулся Антон Антонович. – Следит за твоими успехами. И учти, всякий раз, ссылаясь на меня вслух, ты добавляешь к сроку еще три года, как за клевету на органы безопасности. Может, кого-нибудь другого вспомнишь?

– А можно? – осторожно спросил Печенкин, пытаясь понять, к чему клонит генерал.

– Даже нужно. Добровольное сотрудничество со следствием может сократить твой срок вплоть до условного.

– Так ведь маршал… – Корнет умолк, ожидая реакции генерала.

– Молодец. Продолжай.

Тут Печенкин сообразил, чего добивается от него Антон Антонович, и быстро завершил фразу.

– Так ведь маршал – настоящий хозяин товара. Он и деньги на его покупку выдал, и восемьдесят процентов травы реализует в армии через службу тыла. Тыловики проводят ее по смете, как энергетическую добавку к оскудевшему из-за кризиса солдатскому рациону.

– Простым солдатам такой ценный продукт?! – вскричал Мостовой.

– Так точно, простым солдатам.

– Если что, вот такой линии и держись со следователем. И не боись, мы суда не допустим, развалим дело на этапе расследования. Ты пока ступай, отдохни пару дней на нарах, я тут кое-что обмозгую. Ступай, ступай, телевизор тебе в камеру поставят, будешь в курсе всех новостей.

– А кофе?

– Кофе обязательно. И пончики к завтраку. В тюрьме СБ все как в лучших тюрьмах Европы.

Отправив корнета в камеру, Антон Антонович позвонил по прямому проводу губернатору.

– Вольдемар Викторович, нужно переговорить. Срочно. И пригласите на беседу маршала.

– И маршала? – недовольно спросил Вольдемар Викторович. – Я и тебя-то не особенно хочу сейчас видеть.

– Нужно, ваше превосходительство. Это связано с национальной безопасностью страны, – объяснил Мостовой.

Французов огорченно вздохнул, – опять проблемы. Да еще и связанные с национальной безопасностью. Совсем некстати в преддверии выборов.

Маршалу, услыхавшему, что его срочно вызывает Французов по настоянию начальника СБ, и узнавшему, что корнет Печенкин арестован с поличным, не трудно было сообразить, что его приглашают не для вручения очередной награды. Поэтому, прежде чем отправиться во дворец губернатора, он позвонил супруге и распорядился немедленно собирать вещи и готовить карету для длительно путешествия.

– Почему?

– Трава, – кратко ответил маршал. – Это тебе не хухры-мухры!

– Какая еще трава?!.. – вскричала маршальша. Но из трубки уже неслись короткие гудки.

Никогда раньше маршал не позволял себе прервать разговор с женой на полуслове. Сегодняшнее поведение мужа показалось Милене Пафнутьевне подозрительным. Маршал, конечно, уже не молод, но седина в бороду, а бес в ребро, как говорится. И Милена бросилась из дома с криком «Запрягать немедленно!..»

Двуколка маршала с выключенной мигалкой спокойно ехала по проспекту в сторону губернаторского дворца. Маршал сознательно не торопил кучера, тянул время, кто же торопится на ковер к начальству, где непременно поставят на четвереньки.

«Живем, как в гареме: знаем, что отимеют, но не знаем когда», – думал маршал.

Двуколка маршала уже подъезжала к резиденции губернатора, когда ее догнала бричка Милены Пафнутьевны.

– Гони! – вскричал маршал, заметив рядом супругу. Но было поздно.

– Только посмей! – пригрозила маршальскому кучеру Милена Пафнутьевна. – Пятьдесят палок тебе гарантированно!

Кучер притормозил лошадей, и обе брички пошли рядом. А генеральша все не могла успокоиться – очень растравила свое воображение, догоняя мужа.

– К бабам намылился, старый козел?!..

– К каким бабам? – лепетал маршал. – К его превосходительству Вольдемару Викторовичу еду.

– Другим будешь лапшу вешать! – Ответ не успокоил разъяренную женщину.

– Ну не веришь, ехай со мной, – сказал маршал и тут же пожалел, что ляпнул подобную глупость. Но супруга предложение маршала приняла.

«Я обречен», – мелькнула в голове маршала безысходная мысль. И остаток пути маршал молча сочинял себе некролог, который завещает опубликовать в прессе.

Французов и Мостовой удивились, увидев маршала в сопровождении супруги, но, будучи людьми галантными, вида не показали. Губернатор даже велел напоить даму чаем.

И пока маршальша пила чай безо всякого удовольствия, Мостовой предъявил маршалу обвинение в превращении солдат в наркоманов.

– Как, по-вашему, это отразиться на нашей обороноспособности? – поинтересовался Мостовой.

Маршал держался до последнего, отбиваясь от обвинений генерала.

– Хотите пари? – спросила маршальша губернатора. – Ставлю три сотни долларов, что мой болван не виновен. Он же без меня шагу не делает.

– Согласен. – Губернатор уже знал все детали дела, но был не прочь выиграть триста долларов; в хозяйстве не помешают.

Услышав о пари, Мостовой предъявил маршалу полную запись беседы с корнетом.

– Ну, что скажете на это?

– Это ложь! Подлог! Пленка смонтирована! – возмутился маршал. – Я требую экспертизы!

Мостовому эти препирательства надоели.

– Я хотел бы поговорить с вами тет-а-тет, мадам, – повернулся он к супруге маршала. – Не возражаете? – И Мостовой взял свой кейс, до этой минуты стоявший у его ног.

– Я возражаю! – вскричал мгновенно осипший маршал.

– Почему? – улыбнулся Антон Антонович. – Я просто Милене Пафнутьевне кое-что покажу.

– Нет!..

– А что в кошельке? – заинтересовалась маршальша, указав на кейс. – У моего мужа такой же есть.

– Это не кошелек, – улыбнулся Мостовой. – Это кейс.

– И что там у вас?

– Ничего особенного, – лукаво подмигнув маршалу, сказал Мостовой. – Просто фотографии.

– А мой муж там деньги держит.

– Это не честно, генерал! – от волнения маршал сразу осип. – Мы же с вами договорились.

– Не честно, – согласился генерал. – Но необходимо.

– Вольдемар Викторович! – маршал находился на грани истерики. – Я не желаю, чтобы генерал впутывал в дела мою дорогую супругу.

– Может быть, еще что-нибудь пожелаете? – спросил Мостовой. – Говорите, и я не стану уединяться с вашей супругой.

– Я действительно дал приказ корнету закупить у пигмеев траву, – сказал Маршалл. – Считал, что она поднимет боевой дух армии. И даже выделил на это свои личные средства. Признаю свою ошибку.

– Что?! – взвилась Милена Пафнутьевна. – Ты истратил деньги без моего разрешения?!.. Накажите его, ваши превосходительства!

– Мне дорога офицерская честь, я сам себя накажу, – с суровым видом заявил маршал, и повернулся лицом к губернатору. – Ваше превосходительство, прошу принять мое прошение об отставке.

Губернатор кивнул. Мостовой улыбнулся.

А маршальша, вскочив с кресла, дала мужу чувствительный подзатыльник.

– За что? – жалобно спросил маршал.

– Мало того, что ты потратил деньги не спросившись, так я сейчас по твоей милости пари проиграла! За мной, трус! Дома поговорим!

И решительно шурша юбками, маршальша направилась к дверям.

– Теперь она меня убьет, – прошептал униженный маршал, и засеменил вслед за женой.

– А мне его жалко, – сказал, глядя маршалу вслед, губернатор. – Все-таки столько лет беспорочной службы.

– Наградите его каким-нибудь орденом первой степени, – посоветовал Мостовой. – Сохраним миф о бескорыстной честности маршала.

На прощальном вечере, принимая из рук губернатора орден, маршал прослезился.

– Я всю свою жизнь мечтал выращивать белокочанную капусту, – сказал он, вытирая скупые мужские следы. – Но раньше, из-за напряженной международной обстановки не мог себе позволить отвлечься от армейских проблем. Но вот я, к счастью, дожил до той минуты, когда могу быть уверенным в мирном покое наших граждан. И у меня появилась наконец возможность отдаться любимому делу, воплотить свою детскую мечту в реальность. Даю слово, что обеспечу моих сограждан полезными витаминами.

После этих слов маршал откланялся, сел в карету и отбыл в неизвестном направлении. Тут же встал вопрос о новой кандидатуре командующего. Мостовой предложил губернатору взять командование округом на себя. Французов, немного подумав, согласился.

На другой день губернская Дума подавляющим большинством голосов приняло поправку к закону о статусе губернатора. Теперь эта должность стала называться генерал – губернаторской.

Затем, удалив из зала представителей прессы, депутаты одобрили действия руководителя службы СБ, разоблачившего криминальные преступления маршала, нанесшего непоправимый урон престижу всей армии. А генерал-губернатор предложил Мостовому занять должность вице-губернатора, не покидая пост начальника СБ.

Но как не скрывали власти причину отставки маршала, истина все же проникла на страницы газет. И в некоторых газетах появились статьи, восхваляющие честность и ум вице-губернатора. Опрос показал, что семьдесят два процента населения одобряют действия начальника ГСБ. А в некоторых статьях его даже назвали спасителем армии и совестью народа.

20

Живчиков передал Самсону требование Киры Арнольдовны о внеочередном созыве руководства блока. Узнав, в чем проблема, Калигула выразил категорический протест.

– А как же демократия? – спросил Самсон, убежденный, что на расширенном заседании сумеет сориентировать соратников на полный запрет оружия. – Мы избраны единодушно, обличены доверием и представляем интересы не только блока, но и всего народа.

– Не надо прикрываться именем народа, вы о нем ничего не знаете и не могли знать, протирая штаны в своей кассе! – Утрата полковничьего чина, за которым может последовать более суровое наказание, заставляла Калигулу действовать решительно и нахраписто, отбросив сторону излишнюю вежливость. – А я только что проехал две страны, видел, как страдает народ, и чем люди вынуждены питаться даже в праздники! Попробовали бы хоть раз тарталетки с салом!..

Самсон принадлежал к числу людей, ощущающих собственную значимость, когда получают поддержку и одобрение окружающих. При малейшем осуждении такие люди теряются, становятся нерешительными и легко управляемыми. Была б рядом Диана, она бы, возможно, поддержала его, вернула бы утраченную уверенность. Но Диана, готовясь вернуться в губернаторский дворец, хоть и сомневалась, что генерал выполнит свое обещание, проводила теперь все свободное время в косметических салонах. И Самсон, повинуясь дерзкому напору Калигулы, стушевался.

– Хорошо, – промямлил он. – Но давайте соберем не руководство, а съезд.

Здесь Калигула спорить перестал, он был уверен, что на съезде получит большинство голосов.

Съезд решили провести у нищих в манеже. Тут же оповестили лидеров всех партий, входящих в блок, Курицу и Зильберлейба. На присутствии Зильберлейба Самсон особо настаивал, надеясь на поддержку интеллигенции, традиционно избегающей силовых методов борьбы. Персональное приглашение послали и ясновидцу, он обещал подумать. В последнее время маг отдалился от бывших приятелей, даже на вокзал, чтобы расписать пулю, являлся теперь не регулярно.

Нюра, узнавшая о съезде с помощью стакана и помнившая приказ генерала соображать, вновь обратилась за советом Афанасию.

– Я тебе такую загадку дам, – сказал Фоня. – Представь, что вечером в магазине погас свет. Что услышишь?

– Кричать будут, – ответила Нюра.

– Нет, молчать будут. Услышишь только, как народ чавкает и упаковки рвутся. Магазину убыток, а людям случайная радость. Поняла?

Нюра вникла и поняла, что съезд – это отличная возможность провести диверсию, подрывающую имидж соперниц. И в назначенный день выставила у манежа столы с дефицитными (читай – дешевыми!) товарами. Торговали готовыми наборами в бумажных пакетах, на которых был отпечатан текст, очерняющий ЛДПр. На тростниковых шестах развевались голубые вымпелы с буквами БИС; из десятка магнитофонов неслась песня «Купите бублички, горячи бублички…» Было весело и празднично. Возле столов тотчас же образовались длинные очереди. В придачу к пакетам, взрослые получали в подарок пластилиновую зверюшку, а дети леденец в виде петушка на палочке. Зверюшек этих тут же, у всех на глазах, лепили дюжие мужчины в рабочих комбинезонах, а леденцы варили плотные тетки с зычными голосами.

К семи часам у Нюркиных столов выстроились огромные очереди.

Устроители съезда волновались, но повлиять на возникшую ситуацию никак не могли. Нюра от самодовольства цвела.

Кира Арнольдовна тоже явилась на съезд. Правда, уже не в качестве лидера партии девственниц, а как подруга одного из руководителей блока. «Шалава!» – подумала она, увидев радостное лицо соседки, снующей между столами. После дефлорации, случившейся в известную ночь, Кира Арнольдовна стала раскованней, рискнула почитать современных писателей, и к своему удивлению обнаружила, что слова, казавшиеся ей ранее матерными и грубыми, сейчас в обиходе среди продвинутой части интеллигенции, и без них не обходится ни одно модное литературное произведение. И стала употреблять эти слова. Сначала про себя, привыкая к их звучанию, а потому и вслух, не стесняясь.

Столы с товарами опустели далеко за полночь, и только тогда устроители смогли открыть работу съезда.

– Начнем, господа! – призвал к тишине Калигула. – На повестке съезда один вопрос: что мы проводим – мирную манифестацию или вооруженный протест? Кто желает высказаться?

Если до этой фразы в зале еще стоял гул, то сразу после вопроса, поставленного, что называется, ребром, возникла тишина.

– Опасно, можно в тюрьму угодить. А время сеять, земля хозяина ждать не может, – нарушил молчание Колунов. – Хотя, с другой стороны, с ружьями, конечно, лучше, спокойнее.

– Лучше без ружей, – запротестовала Мария. – Могут погибнуть мои клиенты!

– Туда им и дорога! – дружно крикнули девственницы. Они считали Машкиных клиентов сволочами, подло предающими своих жен и семейные ценности.

Спор разгорался.

– Если мы будем слушать девственниц, – прокричал Бюргер, – мы никогда не придем к соглашению! Они даже в личной жизни не смогли определиться!

– Девственность – состояние преходящее! – осадила его Кира Арнольдовна, на собственном опыте познавший эту мысль. – Знать надо!

– Или постоянное, если все мужики будут такими, как он! – заявила злопамятная Милочка.

– Без оружия, – сказал отец Арсений. – Заповедь гласит «Не убий!».

– И не блуди! – хором вскричали девственницы, глядя на Киру.

– С оружием! – воскликнула Долорес. – Мы должны отомстить за свое поруганное прошлое!

– Вот когда нам не помешало бы узнать мнение Маэстро на этот счет, – сказал Самсон.

– Скажу, если вы к нему прислушаетесь, – донесся откуда-то сверху голос ясновидца. Присутствующие вздернули головы. Под куполом манежа парил ясновидец.

«Освоил-таки трюк Коперфильда! – завистливо подумал Рыжаков. – Два летающих еврея-фокусника – это даже для всего мира много! А, не приведи бог, еще и соплеменников своему трюку обучат?!.. Мало, что их племя из всех жилы тянет, так они еще и гадить сверху начнут!»

Маэстро медленно спланировал на землю. Самсон обратил внимания, что маг постарел, в волосах появились седые пряди.

– Мы живем с раздвоившимся сознанием, – сказал Маэстро. – Говорим о радости жизни и при этом потрясаем оружием, несущим смерть; выращиваем виноград для веселья, а, выпив вина, превращаемся в сбесившихся зверей; легко разбираемся в интернетной паутине и путаемся в паутине лжи политиков. Задумайтесь, прошу вас.

– Чересчур сложно, Маэстро, – усмехнулся Калигула. – Не могли бы вы высказать свое мнение яснее.

– И так все проще пареной репы! – прокричал ассистент. – Он вообще за то, чтобы мы разошлись по домам и улеглись на диванах, как ожиревшие коты! А иноверцы будут себе летать и дышать нашим отечественным озоном! Хватит прений, спать пора! Ставьте на голосование!

– Хорошо, – согласился Калигула. – Кто за вооруженное восстание?

– Мы! – воскликнул Юрик, и «скифы» дружно вскинули руки. Вместе с ними проголосовали Бюргер, Долорес, мечтающая о мщении за своего погибшего друга, и сам Калигула.

– Пятнадцать, – пересчитал Калигула. – Кто против?

Руки подняли одиннадцать девственниц, Живчиков, отец Арсений и Самсон.

– Мы все-таки скорее «против», чем «за», – заявила крашеная блондинка. – Винтовка сама по себе притягивающий фаллический символ, а запах металла и оружейной смазки вообще афродизиак. Мы, конечно, ценим самое дорогое, что есть у девушек, но с природными инстинктами очень трудно справляться. И существует опасность, что сочетание двух таких сильных факторов отвлечет нас от выполнения основных задач.

– Мы будем носить винтовки за спинами, чтобы вам их видно не было, – успокоил ее Бюргер.

– Голоса разделились поровну. Остальные, надо понимать, воздержались, – подвел итог голосования Калигула. – Что ж, будем искать компромисс.

И компромисс был найден. Решили провести мирную манифестацию, все-таки выдав оружие желающим, но, под страхом исключения из партии, запретив его применять.

– Теперь осталось утвердить дату проведения демонстрации, – сказал Калигула. – Предлагаю первое мая. Устроим настоящий праздник трудовому народу.

21

На следующий день вице-губернатор и начальник ГСБ Мостовой собрал срочное заседание Думы. На повестке дня стоял один вопрос: противостояние оппозиционерам, затеявшим массовую демонстрацию с оружием. Повестка вызвала бурное негодование присутствующих, ибо в памяти депутатов и чиновников губернского аппарата сразу всплыли телевизионные репортажи из стран, где подобные манифестации заканчивались битыми стеклами витрин. А когда Астриль напомнил, что бьют не только витрины и людей, но и жгут личный автотранспорт, в зале повисла тревожная атмосфера.

– Нужно срочно закрыть наши автомобили в бронированных гаражах! – воскликнул Пухов.

– Лучше бы вы Пенсионный фонд забронировали, – сказал прокурор.

– На что вы намекаете?! – взвился толстяк.

– Не намекаю, а говорю прямо: в вашем деле много неясностей. И мы еще вернемся к этой истории.

– После того, как вы закончите строительство своей виллы на побережье? – ехидно спросил Пухов.

– Вилла не моя, а сына, – сказал прокурор.

Беспокойство передалось и чертям Ге первого, они занервничали, заметались по одежде хозяина. Ге первый пытался их успокоить ласковым словом, задобрить карамелью, которую специально для них носил в баночке, но это не помогало. Привел чертей в чувство Ге второй, который, бросившись помогать близнецу, не рассчитал силы удара и прихлопнул милующуюся парочку, сидящую у брата на правом плече. Черти разрыдались и занялись приготовлениями к похоронам погибших товарищей.

– Вот и с манифестантами надо так, – заявил Ге первый. – Хватит с ними либеральничать!

– Губерния в опасности! – подхватили Астриль и прокурор.

– Применить силу и разогнать их к чертовой бабушке! – неслось из зала.

– Не трогайте нашу бабулю! – завопили черти.

– Поднять народ и крестный ход провести. С хоругвями. Супротив хоругвей наши враги не устоят, – предложил Карачумов.

– Полагаю, мы еще в силах защитить губернию от посягательств без пролития крови и без излишней ажитации, – заявил Французов, глядя на Мостового. – Антон Антонович, я прав?

– Безусловно. Мы установим комендантский час, усилим охрану почты, вокзала и других правительственных зданий и введем цензуру в средствах массовой информации. И вот еще что, Вольдемар Викторович. Мы с вами уже говорили, что губернатору целесообразно выступить на телевидении и призвать население к спокойствию, – напомнил Французову старый разговор Мостовой. – Сейчас самое время.

Предложение Мостового поддержали единодушно и, не медля, созвонились с телевидением, заказали нужного политического обозревателя с командой, а режиссировать предложили Карачумову. И обозреватель, и Карачумов стоили дорого, но кто же экономит на интервью губернского властителя?

Первый канал отозвался на зов генерал-губернатора немедленно. И спустя двадцать минут в кабинет Французова явилось человек сорок телевизионщиков – редакторов, операторов, техников и помощников.

Первым делом телевизионщики под руководством Карачумова переставили в зале заседаний всю мебель, затоптали палас и намусорили, разбросав по полу грязные кабели прожекторов и черновые листы сценария, а также разбили операторским краном хрустальную люстру. За этими важными делами провозились до обеда, затем устроили короткий перерыв. Чтобы особенно не расслабляться, послали помощника режиссера только за пивом и гамбургерами. Французов хотел предложить им пройти в столовую, обслуживающую депутатов, и по-человечески пообедать, но Пухов успел шепнуть ему на ухо, что телевизионщики обедают исключительно с горячительными напитками, и потому обед может перерасти в ужин, а ужин – в завтрак.

Пока телевизионщики поедали гамбургеры, редакторша каллиграфическим почерком писала для генерал-губернатора тезисы обращения к населению. Вначале Французов сказал, что обойдется без тезисов, но от суеты, созданной телевизионной бригадой, у него разболелась голова, и он согласился прочитать обращение, подглядывая в бумажку.

– Формат обращения – десять минут. Постарайтесь уложиться в восемь, чтобы осталось время для рекламы пасты, – попросила губернатора редакторша. И, видя удивление Французова, объяснила: – Реклама итальянских макаронных изделий нас кормит, ваше превосходительство. Без нее все губернское телевидение по миру пошло бы.

Французов за время подготовки к съемкам так утомился, что смирился и с соседством макарон, и с толстым слоем грима, нанесенным на его лицо гримером, и бумажкой, по которой должен читать свое обращение. Впрочем, грим пригодился, губернатор выглядел в кадре молодым и бодрым.

За время своего восьмиминутного выступления он успел коснуться многих вопросов. Начал, как принято, с международной политики, затем перешел к экономическому состоянию губернии, пообещав, что в ближайшее время кризис кончится, дал положительную оценку преобразованиям в сфере озеленения деревень и призвал очистить от мусора прибрежную полосу тундры, сделав ее пригодным для гнездования пингвинов.

– Даже в кризис нельзя забывать об окружающей среде, – горячо убеждал он зрителей первого канала.

И только в конце речи Французов обратился к теме, которая собственно и послужила причиной его срочного появления в эфире.

– Готовится провокация, спровоцированная спецслужбами партнеров, – сказал он. – Но вы должны понимать, что только душевнобольные люди могут стремиться сместить режим, при котором наше доброе и талантливое население распрямилось и обрело уверенность в завтрашнем дне. И я прошу всех добропорядочных граждан первого мая соблюдать спокойствие. Отдыхайте и не поддавайтесь на провокации, мы сумеем дать отпор кучке сумасшедших отщепенцев.

Антон Антонович, как только выключили камеру, одобрительно зааплодировал. Черти, успевшие к этому времени похоронить и помянуть трагически погибших молодоженов, устроились на плечах кормильца и восторженно запели хором. Ге первый выступил солистом.

Ге второй быстро зажал брату ладонью рот.

– Молчать, недоумки! – приказал он чертям. – Не до вас сейчас, Отечество в опасности!

– Отечество опасности! – заорали черти и затянули: – Солдаты в путь, в путь, в путь, а для тебя родная…

Ге второй с трудом вытащил брата вместе с его чертями из зала.

22

План манифестации готовился в имении Самсона в атмосфере строжайшей секретности.

– Предлагаю утвердить флаг, с которым выйдем на улицы. Он должен быть оранжевого цвета, – предложил Калигула.

В дискуссию вмешались Бюргер, Долорес и блондинка из ЛДПр. И их вмешательство чуть не привело к расколу блока СДРП.

Блондинка заявила, что цвет флага должен быть алым.

Долорес предложила флаг камуфляжного цвета, в память о воинах, погибших в боях за Отечество.

– Все это чушь, – заявил Бюргер. – Флаг должен быть двухцветным, черным с золотом, каким был флаг империи.

– Но в нем, кажется, было три цвета, – сыронизировал Живчиков.

– Да, три, – согласился Бюргер. – Но мы ратуем за усеченную монархию.

– Разве мы ратуем за монархию? – удивился Самсон.

Теперь пришла очередь заявить о себе Юрику:

– Конечно! А за что еще?!

Возникла пауза, однозначного ответа на такой, казалось бы, простой вопрос у членов объединенного ЦК не было. Вернее был, но у каждого – свой.

Девственницы объяснили, что борются за запрет сексуальных связей в критические дни.

Отец Арсений заявил, что церковь борется за возврат народа к национальным традициям домостроя, и т. д. и т. д.

Дискуссия быстро утратила парламентскую вежливость и приобрела формы базарной разборки. Девственницы, готовясь к контактным боям с единомышленниками, достали маникюрные приборы и принялись точить ногти. Сохранила целостность СДРП(б) Диана, случайно зашедшая на обсуждение.

– Кто за что хочет, тот пусть за то и борется. Победим, тогда и поймем, за что боролись. А знамя должно быть многоцветным и неопределенным, как картины кубистов, – сказала она. – Главное, чтобы все в нужный час оказались в нужном месте. – И, позвонив в колокольчик, велела горничной принести графинчик с настойкой.

Настойка заставила спорщиков быстро прийти к консенсусу и согласиться на многоцветное знамя. Конфликт зачах.

– Ленч готов, господа, – сообщила горничная.

За ленчем, состоящим из девяти перемен, вели себя спокойно: за каждым стулом стояли слуги, и их присутствие заставляло сдерживаться. Затем перебрались в кабинет и за кофе уже совсем без эмоций обсудили маршруты различных групп по улицам к площади Дружбы. При обсуждении маршрутов конфликт дальше мелких не пошел, превосходный бразильский кофе действуют, как известно, благотворно не только на желудок, но и на нервную систему.

Калигула сидел в кресле, к разговору особенно не прислушивался, блаженно дымил сигарой. Думал о возвращенном ему чине полковника и о новом мундире, о маслобойке, недавно установленной в имении, о будущей охоте на вальдшнепов, которой увлекся в последнее время, о выгодах разведения кроликов в домашних условиях. Мысли в голову лезли пустяшные, наползали одна на другую, путались, но, в общем-то, были приятными.

Из наплывающей дремы Калигулу выдернул Самсон.

– Последний вопрос, полковник. Как будем поступать, если торговцы вновь устроят провокацию, подобную той, что устроили перед съездом?

– А вы как думаете? – спросил Калигула.

– Я человек гражданский, и целиком полагаюсь на ваш опыт борьбы с врагами, приобретенный в славных рядах СБ.

Калигула иронии услышать не пожелал и принял подлинно наполеоновское решение.

– Главное, вмешаться в драку, а там посмотрим. – И предложил разойтись, чтобы хорошенько отдохнуть перед будущей акцией.

23

За день до демонстрации Антон Антонович играл в своем кабинете в шахматы. Вернее, не играл, а на шестидесяти четырех клетках он разыгрывал предстоящие события, как шахматную задачу, им самим же составленную, где все фигуры носили имена противников генерала. Он очень любил эту игру, вырабатывающую способности к анализу ситуации и требующую относиться к противнику как к равному. Его противником был белый король – Самсон. Ему генерал отдал первый ход.

Калигула, находящийся в этот время в кабинете патрона, с неподдельным восхищением наблюдал за игрой генерала СБ Мостового с вице-губернатором Антоном Антоновичем.

Казалось бы, в чем сложность партии, когда все ходы противника заранее тебе известны. Но генерал знал из практики, что в вариантах решения шахматной партии, даже спланированных заранее, возможен непредусмотренный ход противника. Особенно он побаивался ходов чужого ферзя (в просторечии – королевы), фигуры, которая способна ходить по всему полю без всяких ограничений.

«Кто знает, какие еще интриги, стремясь вернуться во дворец, планирует белая королева в своей милой головке? – думал генерал. – Видимо, все-таки придется на ней жениться…»

Он достал из кармана бриллиантовое кольцо, подаренное корнетом.

– Вчера она хотела быть первой леди, – произнес он вслух. – А сегодня может захотеть стать первым лицом.

– Вполне возможно, ваше превосходительство, – Калигула понял, о ком говорит генерал. – Она хитра, как все умные женщины.

– Дело идет к концу, Ваня. Любая мелочь помешать может. Заводи-ка машину, поедем к тебе в имение.

– Вы имеете в виду в имение Далилова? – переспросил Калигула.

– Я не оговариваюсь, полковник.

Новоиспеченный помещик быстро вышел из кабинета, не скрывая радостной улыбки.

– Проведешь Диану в оранжерею. Но так, чтобы Самсон вас не видел, – велел генерал Калигуле, когда машина уже подъезжала к имению.

– Самсона нет, он в городе, проверят маршруты колонн.

– Тем лучше. Поторопись, у нас мало времени и много дел.

Услышав от Калигулы, что Антон Антонович ждет ее, Диана махнула пуховкой по лицу, подкрасила губы и, набросив на плечи оренбургский платок, направилась через двор в оранжерею.

В оранжерее Антон Антонович срезал цветы и составлял букет, как учили когда-то гейши. Заметив Диану, генерал вручил ей букет, опустился на колено и достал из кармана коробочку.

Диана поняла, что происходит, и ее пробила дрожь. Она открыла коробочку.

– О боже, какое красивое!..

– Двадцать карат, – улыбнулся генерал. – Оно ваше. Как знак того, что я помню о своем обещании.

– Вы делаете мне предложение?

– Да. При свидетеле.

Диана с сомнением взглянула на Калигулу: «Ну, какой он свидетель?! Завтра, если Антон захочет, скажет, что ничего не видел и не слышал!»

– Я хочу венчаться. В церкви, с гостями.

– Обвенчаемся. Священник Арсений нас обвенчает, – согласился генерал.

– Хорошо.

– Запомни, полковник, – сказал Мостовой Калигуле, поняв, что Диана все еще не доверят ему. – Диана – моя невеста и будущая супруга генерал-губернатора.

– Очень приятно. – Калигула поцеловал руку Диане. – Рад служить вам, ваша милость.

– Поцелуйте своего жениха, мадам, мы сейчас уезжаем. А вы соберите вещи и будьте готовы к переезду во дворец, – сказал генерал. – У вас белое платье есть?

– Да.

– Не забудьте его уложить сверху, чтобы потом долго не искать.

И, не дожидаясь поцелуя, генерал стремительно вышел из оранжереи. Калигула последовал за ним, и Диана осталась одна. Она прислонилась к дверному наличнику, и из ее глаз потекли непрошеные слезы. Когда-то она представляла себе это событие, его волнующую торжественность, нежную музыку и ласковые слова мичмана, которые должны звучать в эту минуту. А все произошло так прозаично и скоропалительно, действительно – за минуту. Мог бы хоть сам надеть кольцо ей на палец…

Она вновь открыла коробочку, достала кольцо и надела его. Кольцо оказалось впору.

«Льешь слезы по глупостям, которыми напичканы мечты юных девочек, а это жизнь, – подумала Диана. – На прощание с романтическими бреднями тебе подарили бриллиант в двадцать карат, целое состоянии. Будь довольна, мало кому выпадает такая удача».

Диана смахнула слезы и этим движением стерла из памяти облик юного моряка.

Разговор Автора с Самсоном и ясновидцем

Самсон ходил по аллее взад-вперед, сочинял. Он всегда сочинял, вышагивая: так возникал и сохранялся нужный ритм. Автор двинулся ему навстречу.

Автор. Позвольте, я отвлеку вас.

Самсон. Вы автор, не смею отказать. Но вы выбрали неудачное время, я сочиняю гимн.

Автор. Я говорил со всеми героями этой истории, вы последний. Как вы думаете, чем она кончится?

Самсон. Конечно, автор может сочинить любой конец. Но если вы будете придерживаться правды, конец будет положительным и оптимистичным.

Автор. Гимн получается?

Самсон. Пока не очень. Давно не сочинял, утратил навык.

Автор. Скорее талант.

Самсон (самоуверенно). Ну, уж нет! Мой талант, как говорится, не пропьешь. Прочтите, что пишут обо мне критики.

В этот момент рядом с ними появился ясновидец.

Автор. Вы кого хотите сейчас обмануть, меня или себя?

Маэстро. Самсон никого не обманывает. Увы, он так думает. Грустно.

Самсон. А вы думаете иначе?

Автор. Есть обстоятельства, через которые невозможно переступить.

Самсон (смеется). Оправдания неудачников. А я удачлив. Меня воспринимают как победителя. И плевать на обстоятельства.

Маэстро. На мое пророчество вам тоже плевать?

Самсон (беспечно). Пока что ваше пророчество не исполняется. Я изменил свою жизнь, но от этого она стала только лучше. Простите…

Самсон, посмеиваясь, ушел.

Автор (ясновидцу). Мне кажется, что я сейчас разговаривал с другим человеком. Совсем не с тем, кого я себе представлял.

Маэстро. А он и был другим, когда вы нас познакомили. Но люди меняются. Мы должны с этим мириться.

Автор. Значит, все, что я тут насочинял, можно отправить в печку.

Маэстро. Ну, зачем же так кардинально. Роман идет к концу, пишите дальше, там посмотрим, что из этого выйдет.

24

Оставив Калигулу в имении, генерал оправился проверять готовность своих людей к ожидаемым первомайским событиям.

Первым делом он посетил в магазине Нюру. Зашел словно рядовой покупатель, только прикрыл лицо шляпой, ну, вроде как обмахивался. Нюра сразу генерала не признала, и в человеке, прикрывающем лицо шляпой, заподозрила представителя общества защиты потребителей, явившегося для выявления нарушений.

Нюра терпеть не могла всяких проверяющих, но относилась к ним как к неизбежному злу, как, скажем, к цунами или землетрясению, при которых можно только молиться, чтоб пронесло.

– Раздвиньтесь, граждане! – прикрикнула она на покупателей, толпящихся возле прилавка. – Пропустите вон того, в шляпе. Он с утра очередь занимал.

В любой очереди непременно есть какой-нибудь правдоискатель. Оказался таковой и здесь.

– Он что, приходил? – выкрикнул он из толпы.

– СМС прислал, – ответила Нюра.

– А вы откуда знаете, что это именно он прислал? – продолжал допытываться дотошный очередник. – Откуда?

– От верблюда! – нашлась Нюра.

Больше правдолюбцу крыть было нечем, очередь пошумела и расступилась.

– Генерал! – воскликнула Нюра, когда Антон Антонович протиснулся к прилавку, и немедленно водрузила на стойку табличку «Перерыв». – Все, господа, расходитесь! Я за товаром в подсобку, вернусь не скоро.

Но очереди уже и так не стало. Услышав слово «генерал» она как-то сама собой быстренько рассосалась.

– Зря ты так, Нюся, – пожурил женщину Антон Антонович. – О покупателях нужно заботиться. Ну, пошли пошепчемся.

В подсобке Нюра смахнула с ящиков пыль, цыкнула на заглянувшую туда товарку, предложила генералу располагаться поудобнее и, вспомнив, как разговаривает с генералом по телефону Кривошей, стала по-солдатски четко перечислять ассортимент продуктов, подготовленных для уличной торговли на первомайских праздниках. Но когда перешла к ценам, генерал ее прервал.

– Никаких цен – все бесплатно, – сказал он. – И добавь еще бутерброды с красной икрой.

– Ой! – разволновалась Нюра. – Как же такую красоту – бесплатно?!..

– Будь выше этого, Нюся, – отеческим тоном сказал генерал. – Можем же мы порадовать соотечественников в праздник. Они же эту икру только в рекламе видели. Ты учти, радовать людей должны мы, а не Самсон с его сворой.

Генерал уехал, а Нюра тут же помчалась на задний двор к Афанасию.

– Глупая ты баба, Нюрка, даром что партийный лидер, – сказал Афанасий. – Че тебя так напугало? Ну и что, что бесплатно. Радоваться надо, бесплатно, значит, для всех бесплатно. И для нас с тобой тоже. Поди потом посчитай, сколько там той икры на лотках было. Будь ты моей женой, я б тебя за глупость как сидорову козу порол бы. Учись!.. – Он взвалил на плечи трехкилограммовый бочонок с икрой и исчез.

«Верно, дура, могла бы сама сообразить, – думала Нюра, заталкивая в большую спортивную сумку второй бочонок. – Совсем из-за этой политики соображалка пропала».

А генерал в это время уже находился на базе ОМОНа, наблюдал за работой водометов, лично испытал качество пуленепробиваемых жилетов и щитов и изучил на полигоне убойность резиновых пуль. Затем отправился на вещевой склад, где подсчитал ящики с пластилином и наличие костюмов, в которых должны быть одеты тайные агенты СБ на манифестации.

Убедившись, что все для защиты от бунтовщиков готово, генерал отъехал домой. Нужно было привести себя в надлежащий праздничный вид перед завтрашним днем.

25

Утром 1 мая Самсон поднялся до зари, сам приготовил себе кофе и тихо, стараясь никого не разбудить, оседлал коня и покинул пределы имения.

Конь шел шагом мимо полей. Над взошедшими злаками висела сизая полоска тумана. Из-за дальнего леса вставало солнце. Но на душе у Самсона было сумрачно и тревожно. Он ехал, опустив голову, вспоминал события прошедших двух лет. В памяти то и дело почему-то всплывал Маэстро…

Размеренное покачивание в седле убаюкало Самсона.

Он увидел себя в сквере, среди странных людей, что-то бормочущих, непрерывно раскачивающихся или тупо смотрящих в одну точку. В мозг проник голоса мага: «Тихо помешанным позволяют гулять во дворе и заниматься несложными хозяйственными делами».

Внезапно поднялся сильный ветер. Самсон очнулся.

Ветер разогнал туман и задул в спину. Точно так же гнал его ветер когда-то к вокзалу, и Самсоном вдруг овладел безотчетный ужас. «Месть Маэстро за то, что я солгал при нем автору, сказал, что не верю его пророчеству. Но не мог же я обнаружить перед ними обоими свой страх перед будущим!» – подумал Самсон. Захотелось немедленно исчезнуть, удрать к черту на кулички, хоть в Сахару, хоть к китайцам. «Их там полтора миллиарда, кто найдет?! Сейчас вернусь в имение, прихвачу зубную щетку, и в путь!» Он дернул повод, чтобы повернуть коня назад, но упрямое животное не пожелало поворачиваться мордой к ветру.

Самсон смирился, понял, что никуда отсюда уедет и, отпустив поводья, отдался на волю лошади.

К восьми утра конь привез Самсона на западную окраину города, где его уже ждала колонна демонстрантов. Другая колонна должна была идти под водительством Бюргера и Живчикова с восточной части города.

«Все уже на месте», – подумал Самсон, разглядывая толпу, среди которой выделялись вооруженные «скифы» и ассистент Маэстро.

Вид колонны подействовал на Самсона благотворно, ибо решимость собравшихся единомышленников давала надежду на благополучный исход предприятия. Самсон приободрился, страх, настигший его в пути, поблек среди ярких красок колонны. Он торжественно принял из рук Юрика многоцветное знамя, и с возгласом «От судьбы не уйдешь! Вперед, друзья!..» возглавил колонну.

План проведения манифестации был расписан подробно. Демонстранты движутся к центру двумя колоннами – одна от западной, другая от восточной окраин города. Ровно в девять утра колонны стыкуются на площади Дружбы. Нищие прибывают к площади прямо от манежа в сопровождении группы «Кайф». Последняя должна играть с раннего утра, привлекая внимание людей, в манифестации не участвующих. После сбора всех колонн на площади проводится краткий митинг, а затем манифестанты направляются к губернаторскому дворцу. Флаги, флажки, разноцветные воздушные шарики и букеты тюльпанов должны быть в руках манифестантов, речевка «Вся власть Самсону!» отрепетирована. Руководителем всей манифестации был выбран Калигула, в целях конспирации названный Стратегом.

Журналисты, получившие от помощника Мостового копию этого плана, окрестили его в своих кругах революцией воздушных шаров и с ночи, вооружившись фотоаппаратами и кинокамерами, засели на крышах домов, окружающих площадь. Генерал, заинтересованный в огласке надвигающихся событий и привлечении большего числа зрителей, спорить за места с журналистами не стал и разместил отряды ОМОНа, водометы и бронетранспортеры в подворотнях.

Площадь Дружбы, едва ли не самая живописная площадь в городе, была выбрана манифестантами не случайно. Здесь, стоя на берегу реки Отрада, на тогда еще пустом и заболоченном месте, воткнул в землю свой шток основатель города. «Тут будет державная столица, – заявил он. – Отсюда начнет прирастать земля русская!» И отсюда, следуя высочайшему указанию, начала расти будущая столица губернии. Впоследствии, когда город переименовывали, горожане заметили, что река Отрада выросла вместе с городом, оделась в гранит, стала широкой и полноводной. С тех пор она считалась могучей рекой, природоведы сравнивали ее с Волгой и Миссисипи. Композиторы и поэты посвящали ей свои творения. Особенно популярной и любимой горожанами стала песня «Живет моя Отрада…»

Колонна Самсона подошла к площади одновременно с двумя другими. Нищие во главе с батюшкой Арсением уже обустраивались. Группа «Кайф» играла. Рядом с благословляющим всех желающих батюшкой гарцевала на великолепном арабском скакуне красавица Диана в облегающем костюме наездницы. При виде ее зеваки, уже занявшие зрительские места, подняли восторженный крик, а на крышах домов засверкали вспышки фотоаппаратов и зажужжали моторы кинокамер. Зная силу своей женской привлекательности, Диана кокетливо улыбалась и, поворачиваясь направо и налево, создавала для папарацци выгодный ракурс.

Нюра тоже подсуетилась к манифестации основательно, и среди зевак сновала добрая дюжина мальчишек с лотками на ремнях. Мальчишки предлагали горожанам нехитрый, но нужный при долгом стоянии набор продуктов и горланили песни «Купите бублички» и «Цыпленок жареный».

Развевались флаги, рвались в небо разноцветные воздушные шары, в руках демонстрантов цвели букеты.

Генерал заметил, что бутербродов с икрой на лотках чрезвычайно мало, но обращать на это внимания не стал, не до того сейчас: митинг, приобретающий признаки всенародного гуляния, почему-то задерживался.

– Узнайте, в чем там дело, – велел Антон Антонович капитану.

– Трибуны нет, – доложил капитан, возвратившись. – Обо всем вроде подумали, а вот о трибуне забыли.

– Так дайте им броневик, – благосклонно распорядился генерал.

Капитан собственноручно выкатил броневик на площадь. Батюшка окропил броневик святой водой, и участники митинга начали перестраиваться в каре. Строились долго, ибо многие уже успели позабыть свое детство, проведенное на линейках в пионерлагерях.

Солнце уже стояло в зените, когда построение было закончено. И тут возникла новая заминка: Самсон, по сценарию открывающий митинг, боясь высоты, лезть на броневик отказался. Вторым должен был выступать Калигула, но Стратег куда-то исчез.

Пока разбирались, из толпы вынырнула Кира Арнольдовна с листом бумаги в руках. Самсон заметил, что лист был исписан почерком Живчикова. Кира Арнольдовна с помощью «скифов» взобралась на броню.

– Вот стою я перед вами, – прокричала она, подглядывая в бумажку – простая русская женщина! Мужем обиженная, детьми издерганная, стиркой и готовкой замученная, холодавшая, голодавшая…

Живчиков стоял у борта броневика и раздувался от гордости за собственный текст и смелость подруги.

«Боже, что делает с женщинами любовь в пожилом возрасте, – подумал Самсон. – Врет по писанному и не краснеет. – Тут мысли его приняли другое направление, и он перестал слушать Киру. – А я сам? Кто я? Лжец, циник, романтик? Или все вместе? Быть может, это свойство людей – пыжиться, лгать, выдавать себя совсем не за того, кто ты есть на самом деле. Ведь даже наедине с собой мы не произносим «свет мой, зеркальце, скажи» – боимся ответа».

Течение его мыслей прервала оружейная пальба – Бюргер, Живчиков и Колунов восторженными выстрелами приветствовали окончание речи Киры Арнольдовны. «Скифы» свистели. Кира Арнольдовна спустилась на землю и тут же попала в кольцо зевак, примчавшихся за автографами.

«Самсон молчит, Калигулы нет! Пришло время молодых!» – решил Юрик и взлетел на броневик.

– Господа! – воззвал он. – К тому, что сказал предыдущий оратор, добавить нечего! Ни убавить, ни прибавить! А потому – митинг закончился! Теперь вперед, к дворцу губернатора! Возведем в губернаторы достойнейшего, из двух зол меньшего!..

– Боже, царя храни!.. – запели «скифы».

Самсон почувствовал, как чьи-то сильные руки подхватили его и вознесли вверх. Перед ним качалось море решительных лиц.

– Вперед, друзья! – вновь призвал Юрик и вытянутой рукой указал направление. – Решается наше будущее! Вперед!..

Каре митингующих колыхнулась, но тут выдвинулись из подворотен водометы и выбежали омоновцы. Манифестанты оказались блокированными со всех сторон. Каре против каре.

В центре образовалось пустое пространство, а позади митингующих текла широкая и полноводная Отрада.

«Редкая птица долетит до середины ее», – вспомнилось Самсону. Впрочем, он не был уверен, что в этом стихотворении речь шла именно об Отраде, но к происходящему оно подходило, однозначно.

Так и застыли – каре против каре. Майская неустойчивая погода изменилась, хлынул сильный ливень и разогнал зевак, а единственный полковник, который мог бы подсказать, как действовать дальше, Стратег, – отсутствовал. Среди манифестантов прошел слух, что его видели выглядывающим из-за штор в одном из окон, выходящих на площадь, но что толку в слухах?!..

– Мы уходим, – сказал Самсону Курица. – Дождь, инструменты могут испортиться.

– Передай привет изменнику Зильберлейбу, – бросил Самсон.

– Не могу, он в Японии. Медитирует в саду камней.

– Нашел время! – зло, сквозь зубы воскликнул Самсон. – Вон что творится!

– Хобби у него. Против страсти не попрешь.

Противостояние продолжалось, а дождь все усиливался. Небо заволокло черными тучами, с одежды манифестантов струями стекала вода.

Антон Антонович, жалея людей и своих, и чужих (так потом писали газеты), решил направиться к манифестантам, чтобы уговорить их разойтись. Он вскочил на коня, подъехал поближе.

– Господа, – сказал он. – Пожалейте себя, детей своих малых пожалейте. Ступайте по домам, вас там преданные жены ждут.

И, может, уговорил бы, в толпе какое-то шевеление произошло, но выскочил из каре Живчиков, гордый удачной речью подруги и сочиненным им текстом.

– Нас с пути не собьешь! – крикнул Живчиков, выхватил из рук Бюргера ружье и выстрелил. Пуля просвистела над головой генерала.

Бедный, бедный Живчиков, он забыл, что носит на носу очки с огромными линзами и что оружием пользуется первый раз в жизни. Хотел как лучше, а получилось…

Генерал всерьез огорчился: «Ну что за народ?! С ними по-хорошему, а они вон как!» – и махнул платком. Омоновцы вскинули автоматы. Стреляли поверх голов, но ведь пуля – дура. И когда смерть черным вороном вьется и жужжит над головой, только безумец не испугается.

– На вокзал! – закричал Самсон. – Все на автовокзал! Вплавь, через реку! Там толстые стены, укроемся там, как в крепости, оттуда продолжим нашу борьбу!..

Диана пришпорила лошадь и умчалась.

Строй каре рассыпался, манифестанты бросились к реке, на бегу сбрасывая с себя намокшую и мешающую бежать одежду. Однако не зря же столько часов простояли без дела водометы.

– Первый залп поверх голов! – отдал приказ начальник водометного взвода. Мощные струи воды вылетели из пушек.

Тонны воды рухнули поверх голов манифестантов в Отраду и вызвали большую обратную волну. Отрада вышла из берегов. Волна перевалила через гранитный парапет и выплеснулась на площадь. Затем она отступила и утащила за собой в воду беспомощно барахтающихся людей. Через минуту на площади остались только ОМОН, водометы и несколько нищих, которые, пользуясь обстоятельствами, собирали брошенные в панике вещи. На реке, словно поплавки, качались головы. Все было кончено.

Бригады спасения, прибывшие на место трагедии, до позднего вечера вылавливали рыболовными сетями барахтающихся членов СДРП(б). Спасатели работали четко и слаженно, никому утонуть не позволили. Генерал распорядился выдать потерпевшим по сто грамм согревающего и отпустил на все четыре стороны с условием больше никогда не встревать в политику.

– Конечно, если кто желает на вокзал к Самсону – пожалуйста, – сказал он им на прощание. – Не препятствую, но и ничего хорошего не обещаю.

26

Из массы демонстрантов на автовокзал пробилась только небольшая группа людей: Самсон, его сокамерники, Диана, несколько «скифов» и несколько девственниц.

– А ведь сегодня пятница, – сказал Рыжаков, выжимая свой парик. – Но Маэстро и Марии нет. И не будет. Сидят в своих норах, сухие, сытые. Устранились, трусы несчастные!

– Скорее бы автобус! – воскликнула Милочка. По ее щекам расползлись черные и розовые разводы от макияжа и туши. – Домой хочу! К маме!..

Ассистент не угадал, Маэстро и Мария появились, но были, действительно, сухими. А вот желающим добраться в поселок Веселый покинуть вокзал не удалось: диктор сообщил, что в связи с волнениями в городе движение автобусов временно отменяется.

– У нас единственно постоянная величина – это временно, – застонал от злости Колунов.

– Какая проблема, переночуем здесь. Тир работает, что еще надо?!.. – приободрил приунывших приятелей Бюргер.

Смотритель, явившийся гасить факелы, увидев группу мокрых и измученных людей, смилостивился и факелы не потушил. Сидели под факелами, грелись, сушились. Перебивая друг друга, сбивчиво рассказали Марии и Маэстро о происшедшем. Мария сочувственно охала и качала головой. Потом прикорнули.

Самсон не спал. Молчал. Сжимал кулаки. Играл скулами. Гневался. Ходил из угла в угол. Хмурил лоб. Застывал. И думал, думал… И вспоминалась ему бабушка. «Никогда ни с кем не ссорься, – учила она внука. – Даже муха может нагадить». Мудрая была старуха, что говорить…

Маэстро, не скрывая тревоги, наблюдал за Самсоном.

Ранним утром проснулись от какого-то громкого стрекота. Измятые и измученные спаньем на скамейках, доковыляли к окнам. На площадь перед вокзалом опускались два военных вертолета. Из первого высыпали омоновцы, а из второго выпрыгнул Калигула.

Бойцы цепью окружили вокзал. Калигула изучал местность, сверяясь по карте, вынутой из планшета.

– Стратег с ними! Калигула переметнулся к врагам! – вскричал Юрик.

– Обложили, сволочи!.. Обложили… – заскулил ассистент. – Сейчас нас всех перестреляют!

– Бороться, бороться и еще раз бороться!.. – призвал своих соратников Самсон.

– Главное, у нас есть чем! – поддержал Самсона Бюргер и вскинул вверх ружье. – Наконец-то я его испытаю.

– Можно скрыться, – сказала Мария. – Я знаю, где люк в подземную канализацию.

– Нет! – вскричала Милочка. – Только не через канализацию! Лучше умереть от пуль, чем от запаха!

– Действительно, канализация – это слишком. Я потом не смогу появиться перед любимой женщиной. А она ведь ждет, тоскует у окна, все глаза уже, бедная, проглядела, – поддержал Милочку Живчиков. – Если, конечно, не утонула.

– А вы представляйте себе, что живете в семнадцатом веке, – посоветовал Бюргер. – В те годы дерьмо из окон на головы людям падало, и ничего, жили.

– К запаху можно привыкнуть, – подтвердил Колунов. – Мы, деревенские, это знаем, каждую весну навоз нюхаем.

Самсон присел рядом с Дианой.

– Я делал все, что вы хотели, – сказал он тихо. – Простите, что не получилось.

– К нам Калигула! – закричал Бюргер, наблюдающий в окно площадью. – С белым платком!

– Переговоры!.. Переговоры!.. – встрепенулся Рыжаков.

Калигула вошел в зал и осмотрелся.

– Предатель! – жестко сказал Самсон.

– Ничего личного, – улыбнулся Калигула. – Такая у меня работа. Господа! – обратился он к окружающим, настороженно отступившим подальше. – Позвольте сказать несколько слов. Вы живете при демократии и имеете право на собственное мнение. Но согласитесь, что уважающая себя власть должна уметь защищаться.

– Логично, – отозвался Живчиков.

– Ваша борьба окончена. Вице-губернатор и начальник СБ генерал-лейтенант Мостовой подписал указ о роспуске СДРП(б). При условии, что сдадите оружие и никогда больше не примете участия в заговорах, вы свободны.

– Спасибо их превосходительству! – радостно вскричал ассистент и повернулся к окружающим: – Сдавайте оружие, господа! Штыки в землю!.. Штыки в землю!..

Он начал отнимать винтовки у Бюргера, Колунова и «скифов» и швырять их под скамейки.

– А как насчет автобусов? – задал вопрос Калигуле Колунов.

– Не знаю, – ответил Калигула. – Автотранспорт в ведомстве департамента грузовых перевозок. – И подошел к Самсону. – Вы тоже свободны. Можете возвращаться на свою бывшую работу, хотя вряд ли дирекция банка сочтет возможным принять вас обратно. Я бы на вашем месте обратился за помощью к губернатору. Все-таки ваша мистическая связь чего-то стоит. Думаю, он вам поможет. А вас Диана, генерал велел спросить: вы готовы немедленно отправиться в церковь?

– Да, – сказала Диана.

– Тогда идемте, Антон Антонович ждет вас в вертолете.

Диана встала и взглянула на Самсона.

– Уходите, – сказал Диане Самсон. – И будьте счастливы.

Он сидел бледный, опустошенный, и ей впервые за много месяцев, проведенных рядом, стало его жаль. И она поцеловала его. Нежно и ласково. Калигула понял состояние женщины.

– Попрощайтесь по-человечески, не спеша. Его превосходительство подождет. – Калигула направился к выходу.

Диана стояла рядом с Самсона и молча держала его руку.

– Вы все еще любите меня?

– Больше жизни.

– После всего, что я с вами делала?

– Вы ни в чем не виноваты. Я должен был скрывать свои чувства.

Только сейчас Диана поняла, что это единственный человек на свете, который действительно ее любит. И, может быть, ради любви, ради человека, готового пожертвовать для нее всем, даже жизнью, стоило отказаться от благ, предложенных Мостовым.

Ох как трудно выбирать между тем, чего хотят чувства, и к чему призывает рассудок…

– Любовь – это только любовь, – проговорила она. – А мне хочется жить, Самсон. Простите меня.

– Я понимаю, такова жизнь.

Дина еще раз поцеловала Самсона и ушла.

– Ну, ушла и ушла, – попыталась успокоить Самсона Мария. – Жизнь на этом не кончается, вы еще встретите своего человека. Тысячи женщин на белом свете мечтают о чем-то, хоть отдаленно похожем на любовь.

– Нужно отдать должное генералу, он поступает с нами гуманно, – проговорил Живчиков.

– Даже оружие не отобрал! Куда же он его дел, это рыжий двурушник?! – раздался голос Бюргера. Он и «скифы» ползали под скамейками, отыскивая свои винтовки.

– Сам дурак! – немедленно откликнулся Рыжаков.

«Впереди тоска, – думал Самсон. – Меня опять ждет неприветливая стылая комната, ужин в одиночестве, пьяное веселье Нюркиных собутыльников за стеной и полчища тараканов на кухне. Кто я теперь? Унижен, оскорблен, обманут… И сам пострадал, и на людей навлек беду. Прямо к губернатору, сказал Калигула. Прямо к губернатору. А зачем?» И тут его осенила блестящая, как ему показалось, мысль.

– Стойте! – вскричал Самсон.

Все замерли, пораженные его видом. Перед людьми стоял властный и уверенный в себе человек, всем своим существом выказывающий отвагу.

– Я нашел способ заставить губернатора удовлетворить наши требования. Это еще не конец! Не конец! Не уезжайте, ждите меня, я скоро вернусь!

– Уедешь тут, как же! – пробурчал Колунов. – Автобусы все равно не ходят!

Но Самсон уже не слышал его слов, он помчался к выходу и выскочил на привокзальную площадь.

Генерал и Диана уже улетели, бойцы ОМОНа под руководством Калигулы грузились во второй вертолет.

– Возьмите меня! – перекрывая шум мотора, прокричал Самсон, подбежав. – Мне к губернатору!..

– Правильно, – улыбнулся Калигула. – К умным советам нужно прислушиваться. Я свяжусь по рации с генералом, попрошу, чтобы он организовал вам аудиенцию.

– У меня осталось еще небольшое дельце, займет полчаса, – сказал Мостовой Диане, выслушав сообщение Калигулы. – Сейчас мы высадим вас в имении, подготовьтесь к свадебной церемонии.

– Мне получаса не хватит, – улыбнулся Диана. – Платье слишком сложной конструкции.

– Через два часа за вами придет карета.

27

Губернатор сидел в кабинете в полном одиночестве, ждал известий от Мостового и, убивая мучительно тянущееся время, рисовал на бумаге кубики. Все шторы на окнах были плотно задернуты. Вчера Вольдемар Викторович лично распорядился задернуть их, когда ему доложили о волнениях в городе и наводнении на площади Дружбы. Нет, страха он не испытывал, волновался исключительно за население.

– Ведь не приведи бог случись со мной какая беда, и вся губерния пострадает. Где вы еще найдете честного губернатора? – объяснил он чиновникам приказ задернуть шторы. – А так не известно, дома я или в отъезде, и на дворец не нападут.

Ситуация была настолько тревожной, что чиновники, не всегда и не во всем солидарные с губернатором, сейчас немедленно разбежались по комнатам задергивать шторы. Задача оказалась совсем не простой, высота потолков во дворце губернатора достигала шести метров. Потребовались стремянки, а их на всех не хватало. Особенно если учесть, что одна из стремянок рухнула под толстяком Пуховым.

За окном раздался шум подъехавшего автомобиля. Губернатор смял свои рисунки и быстро сунул их в ящик стола.

В кабинет вошел Мостовой.

– Все в порядке? – с тревогой спросил Французов.

– Почти. Самсон в приемной, он требует встречи с вами.

– А его партия?

– Если поразмыслить, то партия – это просто клуб, общность людей, собравшихся по интересам. Интерес членов его клуба противоречил интересам губернии, и я закрыл его. Никто не пострадал.

– Хорошо, – успокоился Французов. – Что ж, впусти Самсона, и покончим с этим.

Генерал широко распахнул двери кабинета. У дверей стоял Самсон. Он сделал шаг вперед и вошел в кабинет.

– Вы оба сломали меня, – заговорил Самсон, не трогаясь с места. – Я жил спокойно и мирно, жил, как трава, – гнулся перед начальством, но не ломался. Вы же породили во мне несбыточные надежды, одурманили роскошью, развратили иллюзией вседозволенности, а потом сломали. Так поступает ребенок с надоевшей игрушкой. И теперь мне терять нечего. – Он закатал рукав и достал из кармана опасную парикмахерскую бритву. – Сейчас я вскрою себе вены. Отберете нож, я найду веревку, закуете в кандалы – уморю себя голодом. Единственное, что мне осталось, это право распоряжаться своей жизнью. И вашей, господин Французов, тоже, ведь я ваше зеркальное отражение, если еще не забыли.

– Чего вы хотите? – судорожно сглотнул Вольдемар Викторович.

– Поменяться местами. Вы уже попользовались властью, а я еще нет. Несправедливо, у нас ведь одна судьба. И моя смерть – не пустая угроза. Решайте, я подожду в приемной. – Самсон вышел и закрыл за собой дверь.

– Он никуда не денется, – улыбнулся генерал. – Его уже держат под локотки двое моих людей.

– Разве они могут помешать ему умереть?! – Лицо Французова было искажено от волнения. – А я не хочу! Что же делать?.. Что мне делать, Антон? – Вольдемар Викторович нервно зашагал из угла в угол. Мостовой стоял неподвижно, сопровождал губернатора лишь легким поворотом головы и молчал. – Если отдать ему власть, что тогда?! Власть и я, мы давно сроднились. Понимаешь?!

Генерал достал из кармана тяжелый золотой портсигар. Французов, помнивший историю гибели императора Павла, отшатнулся.

Мостовой протянул портсигар Французову.

– Закурите и успокойтесь, вам ничего не грозит, – сказал генерал и взглянул на часы. – Самсон уже в психлечебнице. Там он ничего не сможет с собой сотворить, у наших врачей есть средства, лишающие человека личностных отличий и воли.

Французов замер.

– Но Самсон здоров!

– Вы же в интервью телевидению сами сказали, что в нашей губернии только душевнобольной может стремиться к смене власти.

– Но я-то нормален! – в ужасе, поняв, к чему клонит Мостовой, закричал Вольдемар Викторович.

– Вряд ли, узнав о судьбе Самсона, этому кто-то поверит.

Антон Антонович подошел к двери и распахнул ее. В кабинет вошло несколько крепких мужчин во главе с Кривошеем. Они были в белых халатах. Кривошей держал в руках шприц.

– К вам приставят целый взвод нянечек и сиделок, вас будут осматривать лучшие врачи континента. А спустя пару лет, когда все забудется, вас отпустят, выделят достойную пенсию и подарят виллу на Ямайке. Даю честное слово, я лично прослежу за этим.

– Это заговор!.. – Вольдемар Викторович заметался по кабинету от дверей к окну. – Помогите! Кто-нибудь – помогите, губернатора убивают! Помогите!.. – Но дверь была перекрыта, а окна зашторены.

– Вы эксперт, – обратился генерал к одному из вошедших. – Можете поставить диагноз, глядя на поведении этого человека?

– Мания преследования с явными признаками помешательства, – по-военному четко доложил эксперт.

– Слышите, что говорит специалист? – спросил генерал Французова. – А вы утверждаете, что нормальны.

– Вас вылечат, ваше превосходительство, – ласково сказал эксперт. – Вас непременно вылечат. – И повернувшись к Кривошею, распорядился: – Укол и в шестую палату. По соседству с той, куда помещен Самсон.

Мужчины упаковали брыкающегося и кусающегося губернатора в смирительную рубашку, заткнули рот кляпом, завернули в ковер и унесли.

28

На вокзале с нетерпением ждали возвращения Самсона. Когда он, влезая в кабину вертолета, показал два пальца, обозначающие V – победу, к ним вернулась надежда на благополучный исход.

Но время шло, солнце клонилось к западу, а он все не появлялся.

– Терпеть не могу ждать! – заявила Милочка. – Ждешь, ждешь, а жизнь проходит мимо!

В борьбе, как в бою: отсутствует командир – на его место заступает другой. Юрик, уверовав в свою харизму, принял руководство на себя.

– Жизнь не проходит, она впереди! – возразил он. – Нас ждет светлое будущее. Конечно, придется приложить немало сил, чтобы возродить СДРП(б) и его идеи. Но мы уйдем в подполье и продолжим борьбу! – Его распирало от открывающейся перспективы. – Мы устроим революцию и станем фактом истории, господа! О нас с вами напишут тома исследований, наши портреты отпечатают в энциклопедиях, и мы с гордостью скажем себе: «Мы сделали это!..»

Речь Юрика возбудила «скифов» и Рыжакова. «Скифы» отыскали и разобрали свое оружие, а ассистент пустился в пляс.

– И эх!.. – Он пошел по кругу вприсядку. – Хорошо на свете жить, будем, братцы, не тужить!..

Танец – вещь заразительная. И не важно, от чего он возник – от веселья или от отчаяния. Сначала непосредственная и бесхитростная Мария рассмеялась и начала прихлопывать в такт, затем к танцу подключилась Милочка, и через мгновение заплясали все. Поскольку музыки не было, плясали и пели популярную в народе шуточную песенку Самсона:

– Одну чувиху встретил я.

Привел домой на всякий случай.

У той чувихи два бедра,

Одно бедро другого круче!..

Песня была в ритме буги-вуги, так что танцевать было легко и приятно. Особенно изобретательно плясали «скифы», вертя в воздухе девственниц.

– Удивительно, как от всяких жизненных сложностей пустеет в желудке, – отдуваясь, сказал Колунов. – Я сейчас прямо целого теленка готов схарчить.

– Я тоже была бы не прочь поужинать, – заявила Мария.

– Мать вашу!.. – Бюргер тоже был возбужден. – Солдаты революции не должны голодать! – Он бросился к вокзальному киоску, рванул дверь, запертую на висячий замок. Дверь не поддалась. – Ну-ка, мужики, подсобите! Тут добра на целый полк!..

Революционный азарт – вещь заразительная. «Скифы» кинулись на помощь Бюргеру. За ними последовали Колунов и Живчиков. Живчиков, правда, немного смущался. Бюргер прикладом сбил замок.

В разграблении киоска принимали участие и женщины. В зале звучали восторженные крики.

– Толково сообразил!

– Осторожно, не разбей шампанское!..

– Мне шоколад! Шоколад! – звенел голос Милочки.

Происходящее приобретало какой-то ирреальный характер. Киоск, не выдержав напора, перевернулся и упал на бок. Кто сообразил превратить его в стол, сказать трудно – в суете было не разобрать – но на торцевой стороне киоска сразу установили бутылки шампанского, пирамиду бумажных стаканчиков и пакеты с различной снедью.

В самый разгар веселья в зале появился Мостовой в сопровождении Калигулы и Кривошея. Их появление осталось присутствующими незамеченным.

– Разливайте, мальчики! – призвал «скифов» Бюргер.

Рыжаков вскрыл бутылку и поливал шампанским окружающих, как это делают победители гонок Тур де Франс. «Подставляй тару!» – кричал он при этом.

– У меня есть тост! Тост!.. – Живчиков, волнуясь, поднял руку. – Выпьем за нас, друзья!

– О боже, боже, – проговорил Маэстро, никакого участия в этом шабаше, естественно, не принимавший. – Слепые ведут слепых. Остановитесь! – вскричал он, вскочив. – Это же безумие! Эпидемия безумия!

– Поздно, Маэстро, – громко сказал генерал.

Услышав властный генеральский баритон, все замерли.

– Вы правы, уважаемый, – продолжал Антон Антонович. – Это эпидемия. Но вспомните, кто выпустил на свободу вирус, кто своим пророчеством толкнул Самсона на скорбный путь?! Так что помалкивайте, не мешайте людям наслаждаться жизнью. Каждый вправе выбирать ту жизнь, которая ему нравится.

– Да, я виноват! – В голосе Маэстро звучали боль и отчаяние. – Но сейчас молчать не буду! Политические интриги, жажда власти и оружие в руках превратили вас в обыкновенных мародеров!

– Свяжите его! – распорядился генерал. – И заткните чем-нибудь рот!

– Слушаюсь! – ответили «скифы» и окружили мага. А когда расступились, Маэстро лежал на полу, связанный по рукам и ногам и с кляпом во рту.

– Что же это вы, ясновидящий, свою беду проглядели? – оскалился Рыжаков. – Своя-то рубаха дороже на собственном теле!

– Молчать! – скомандовал Калигула, прерывая скоморошничанье Рыжакова. – В одну шеренгу становись!

Тренированные «скифы» четко выполнили приказ. Взяв с них пример, пристроились к шеренге и остальные.

Кривошей прошелся вдоль шеренги, выравнивая строй.

– Подтянуть брюхо! – Он ткнул пальцем в живот Бюргеру. – Грудь вперед, голову прямо!

– Господа! – сказал Антон Антонович. – У нас общее горе: губернатора и Самсона настиг предсказанный ясновидцем недуг, и они помещены в лечебницу. Но жизнь не останавливается, на смену одним руководителям приходят другие. Предлагаю почтить память двух заложников судьбы – Французова и Далилова – оружейным залпом и разойтись.

«Скифы» и Бюргер вскинули винтовки, раздался залп. Гнездившиеся на колоннах голуби в страхе сорвались с мест.

– Отличный бой, – поглаживая ствол, воскликнул Бюргер. – Теперь бы испытать его по движущейся цели.

Связанный маг напрягся и начал медленно подниматься в воздух.

– Глядите-ка, опять летает! – закричал Рыжаков. – Сейчас вместе с голубями начнет на нас…

– Не позволим! – перебил Бюргер, пришедший от стрельбы в экстаз. Возбужденный и решительный, он, не раздумывая и почти не целясь, вскинул ружье и выстрелил.

Маэстро рухнул на землю.

– Хорошо стреляет, – сказал Колунов Живчикову. – Его бы к нам в деревню на неделю. Коршуны всю домашнюю птицу перевели.

Мостовой подошел к Ясновидцу, присел, проверил пальцами пульс на шее.

– Мертв. Мы потеряли нужного человека. Он так много знал и предвидел… Очень жаль. Бюргер!

– Я! – вытянувшись в струнку, по-военному отозвался Бюргер.

– Два наряда вне очереди за стрельбу без приказа!

– Есть два наряда!

– Пойдешь на кухню картошку чистить, – сказал Бюргеру Кривошей.

– Всех остальных прошу завтра в полдень добровольно явиться к губернаторскому дворцу, чтобы приветствовать нового губернатора.

– Есть! – дружно и слаженно рявкнула шеренга.

Вокзальный зал опустел. Только встревоженные голуби перелетали с места на место, а возле неподвижного тела ясновидца горько рыдала Мария.

Через два часа после описанных событий отец Арсений властью, данной ему Его Святейшеством Патриархом, обвенчал господина Мостового и госпожу Диану.

Послесловие

На следующий день в утренних теленовостях сообщили:

«Сегодня утром исполняющий обязанности генерал-губернатора господин Мостовой дал пресс-конференцию для представителей СМИ, руководителей предприятий и общественных организаций. Его высокопревосходительство сопровождали первая леди, красавица Диана, и адъютант, полковник Калигула.

Больше всего присутствующих интересовало, почему перед новой должностью Антона Антоновича стоят совершенно не нужных два слова – «исполняющий обязанности». На этот вопрос ответила госпожа Диана. Она сказала: «Антон Антонович – настоящий демократ. Он согласится исключить эти слова, если на то будет волеизъявление большинства населения губернии, то есть только после честных и свободных выборов. (Аплодисменты в зале). Выборы решено провести в выходной день, завтра, – продолжила госпожа Диана, когда овации стихли. – Председателем избирательной комиссии утвержден полковник Калигула».

Заполнившая зал элита и журналисты поняли, при каком архиважном историческом событии присутствуют, встали и приветствовали решение господина. Мостового бурной и продолжительной овацией.

Сообщение в дневных телевизионных новостях было с видеосюжетом:

«К двенадцати часам на площади перед резиденцией генерал-губернатора собралась многотысячная толпа. Горожане явились сюда по велению сердца и с надеждой увидеть нового генерал губернатора. И его превосходительство Антон Антонович Мостовой оправдал ожидания сограждан. Он появился на балконе резиденции вместе с первой леди Дианой. На ней было платье от Диора и диадема работы Фаберже.

Горожане встретили их появление всеобщим ликованием».

В вечернем выпуске новостей появилось новое сообщение:

«Вечером ИО генерал-губернатора господин Мостовой, не откладывая дела в долгий ящик, занимался решением самой насущной для губернии проблемой – выходом из кризиса. Его превосходительство принял короля пигмеев Гогенцоллерна, прибывшего в Александровск для реставрации торговых связей, прерванных при душевнобольном Французове. Отныне экономический взлет губернии нам обеспечен».

Конец

Content

Борис Хмельницкий
Интриганы
Роман-пародия

Часть первая, лирическая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Часть вторая, политическая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Послесловие