Алексей Тугутов

ПАТЕФОН ДЛЯ СТИХОВ

(Фантастический рассказ)

Рис. С. Ринчинс.

Сутки утекли туда, куда обычно уходит время. И эта ночь, наполненная тысячью слов, глубокими затяжками, одобрительными и ироническими похлопываниями в ладоши, унеслась в прошлое.

Эти парни были злы на нерасторопную природу. Она, по их мнению, слишком долго устраивает свои дела. Подумать только, ее эксперименты затягиваются на миллионы лет. И ребята решили бросить камень в огород природы — сконструировать робота не механического, на транзисторах, а на основе белковых соединений.

Она пришла, когда хозяин квартиры остался один. Квартирой это помещение могло быть названо весьма условно — с таким же успехом его можно было бы принять за музей или лабораторию. Хозяин стаскивал с себя свитер и говорил что-то насчет роста, цвета волос, тембра голоса будущего робота.

— Каким бы ты хотела его видеть? — спросил он.

— Пусть походит на тебя… С одной лишь разницей…

— Опять эти стихи… Он ими уже напичкан.

— Не только. Нельзя ли что-нибудь насчет индикатора эмоций? Сверхвысокой чувствительности…

«Патефон для стихов и эмоции, черт бы их побрал!» — подумал хозяин квартиры. Он был силен в истории техники и потому знал такое слово, как патефон.

Ничем не выдав своего раздражения, он подошел к ней сзади и погладил по волосам. На него пахнуло озерной свежестью и еще чем-то, что в его представлении было вообще природой. Берега русла усталой мысли стали оползать, и он почувствовал, как к нему приходит душевное спокойствие.

— Милый, я еще принесла. Посмотрим, как он их усвоит. Вот, послушай.

Ты в ветре веткой пробующем,

не время ль птицам петь,

намокшая воробушком

сиреневая ветвь…

— Ну ладно, давай тексты.

Прерванная на полуслове, она удивленно посмотрела на него и протянула ему несколько стерженьков. Он быстро один за другим вставил их в отверстие ящика с окошечками-глазками разных цветов.

— Индикатор эмоций ведь тот, зеленый? — спросила она.

— Да, пока зеленого цвета.

Глазок начал меняться в окраске. Изумрудный, он становился серее.

— Сереет он от скуки? Не так ли?

Девушка, задав этот вопрос, подошла к креслу и села на упругое, но податливое сидение.

Пока она садилась, он как можно равнодушнее ответил:

— Я сочувствую бедняге. Понимаю его.

— Ты что-то путаешь. Это я должна ему сочувствовать. Ему скучно, потому что конструировал его…

По поверхности индикатора забегали разноцветные полоски.

— Извини, я больше не буду смеяться, — сказала она, вставая с кресла и подходя к мужчине и модели мозга.

В индикаторе модели установилась торжественная радуга.

— Милый мой, чудесный, умный.

На глаза ее, вместо обычно ясного выражения, надвинулась какая-то матовая пелена. Он знал, что значит это, обнял ее и сказал:

— С прошедшей ночи я принадлежу истории.

— Нет, мне, — еле внятно сказала она, — а старушке истории достанется твоя тень…

Стены выплыли на него сразу. Самопрограммирующиеся, мобильные. Правильность своего поведения они возвещали звонком. В несколько секунд они рассчитали оптимальный технологический процесс производства себе подобных, потом миллион раз помножили какие-то числа. С каждой решаемой задачей наглость звонков становилась все нетерпимей. И вдруг стены пошли на него, как бы сжимая собственный звонок и грозя это сделать с ним…

— А что, идея, — сказал он тревожно ощупывая себя.

Он еще не совсем освободился от сна и потому, наверное, подергал себя за ухо. Затем он решил непременно встроить для пущего удобства счетную машину в стену. Но чтобы она крепко сидела в стене.

— Не разберу твоего бурчания, — раздался ее далекий, но четкий голос.

Оказывается она уже появилась на экране видеофона. Загорелая, свежая, она стояла под каким-то прозрачным куполом на фоне пальм. Вдали были видны гребни прибоя.

— Твой звонок вызвал у меня кошмарный сон. Темен человек в самом нутре. — И вдруг он расхохотался, представив сновидение первобытного человека — мамонты, стаей марширующие по телу впечатлительного неандертальца.

— Чего хохочешь? Вижу, без меня ты с ума сойдешь. Я сегодня вылетаю. У меня все отлично и я рада сообщить тебе это, пусть даже в такую рань. Не сердишься на меня, что разбудила?

— Вот, вот, самое время выслушивать твои деликатности. Ты спасла меня от позорной смерти. — Он помолчал, поежился. — Представляешь, кибернетизированные стены хотели раздавить меня.

На экране тревожно округлились глаза. Она спросила:

— Какие стены?

— Во сне это было. Чем же я им не понравился? В конце концов сам же их сделал. Упаси, чтобы на самом деле твои вещи не слушались тебя.

— Напрасно стены не раздавили тебя. Не философствовал бы спросонья.

— Прости. Вместо того чтобы спросить, как твоя командировка, я о дурацких снах рассказываю. Приезжай скорее.

— Ого, да он у тебя чудненький! Симпатяга! Молодцы твои приятели.

— Приятели? — почти оскорбительно проговорил он.

— Да, да, идею, конечно, предложил ты. Но зачем же хвастаться?

Она весело смотрела на него.

— Как ты зазнался быстро, любимец истории. И обидчивым стал. Ну ладно, поцелуй свою египтянку. Хочешь, скажу тебе комплимент? На афро-нильские темы.

— В кой-то век дождался от тебя комплимента!

— Ты напоминаешь крокодила, медлительного на земле и быстрого в воде. Твоя земля — я, быт, а вода — драгоценные твои мыслительные устройства.

Он засмеялся.

— Ну и ну. Вредно тебе ездить по Африке.

Они поцеловались. Он оторвался от губ и стал быстро целовать ее лицо и шею. Происходящее прокомментировал чей-то мужской голос:

Грудь под поцелуи,

как под рукомойник.

Она испуганно вырвалась из его объятий.

— Кто это?

— Это неделикатное создание, — сказал он и кивнул в сторону робота.

— Он уже говорит? Надо же ему лезть с Пастернаком. Как гадко получилось.

— Но он же пока маленький. По развитию, имею в виду. Младенец. Пообживется на белом свете, наберется ума.

Она печально вздохнула и сказала:

— Все это так. Но неужели я ошиблась?

Потом она провела ладонью по своим волосам. Жест этот всегда применялся в затруднительном положении.

— Я надеялась, стихи сделают его душевно нежным. Только, пожалуйста, не обвиняй в неправильности термина. Душу ведь ему мы программировали? Как грубо, неточно я говорю!

— Стихи ему пока невпрок… Я с самого начала сомневался в пользе стихов. Напичкали его ими…

— Ну, конечно, ты это сделал для меня. Это останется свидетельством силы моих чар.

Он снова, видимо, поддался силе этих чар. Поцеловал протянутую руку и хрипнущим голосом сказал роботу:

— Ты поди.

Третий в комнате понуро побрел к двери.

— Уже неловко приказывать ему. — сказала она, садясь за завтрак. — Наверное, в старину ни у кого не было такого эрудированного слуги.

С этими словами она сняла с тарелки салфетку. Повертела ее в руках и сказала:

— Как здорово он управляется со стиральными порошками. Да и завтрак приготовлен отлично. А я так обленилась! Утром велела ему принести стихи Байрона. Робот принес и встал рядом с постелью. Потом как-то странно взглянул на меня, особенно на голые руки, да и одеяло еще соскользнуло с меня. — Что ты так странно смотришь? — спрашиваю его и вижу, что он покраснел. Потом попросил разрешения выйти. Я его удержала и спросила, знает ли он кто такой Дон-Жуан. Он стал распространяться о его доблестях и вовсе не говорил о том, что дало Дон-Жуану его имя…

— Ну и что дальше, продолжай, жена, — сказал он. Свадьба была недавно, и им еще казалось странным называть друг друга женой или мужем.

— Слушай, муж. Я указала роботу на упущение с Дон-Жуаном. А он вдруг сделал к постели несколько шагов и стал читать стихи. Мои любимые…

Муж выслушал ее до конца, хмыкнул, ничего не сказал. Она встала из-за стола и пошла к двери. Остановилась, взялась за ручку двери, потрогала ее и сказала:

— Ты не предусмотрел для него какой-нибудь привязанности, верности к тебе?

— Нет, ты знаешь, хотел этого добиться со временем. — Говоря это, он внимательно посмотрел на нее, а закончив фразу, снова неопределенно хмыкнул.

Она вышла.

— Игорь, тебе нравится твое имя? — спросила она робота.

— Я должен благодарить Вас за доброту. Одного моего знакомого робота зовут Эр-2. Это его как-то тяготит, у него возник, комплекс неполноценности. Правда, он на транзисторах…

— Ого, ты знаком с видовой психологией! — воскликнула она.

— У нас дома… Вы позволите мне так сказать?., богатая библиотека.

— Конечно, ты живешь дома. Кстати, я давно хотела сказать, можешь называть меня на ты.

— Нет, нет, я не могу позволить себе такой фамильярности.

— Ты меня обижаешь. Я прошу тебя, обращайся ко мне на ты.

— Хорошо, но не унизите ли себя тем, что домашний робот будет говорить…

— Тогда я буду обращаться к вам…

— Что вы!

— Игорь, вам известно, что нельзя обижать женщин такой неуступчивостью?

— Извините, то есть, извини меня.

— Вот так хорошо. Почитай мне что-нибудь. Мне нравится, как ты читаешь.

Робот чуть наклонился вперед и. растягивая гласные и выделяя концы строк, начал читать:

Близко близко, с глазу на глаз,

Носом носа б не задеть…

Она слушала робота, сидя на низеньком диване.

— Подойди ближе, — она протянула правую руку и сказала: — Дай мне руку.

Он сделал, как она говорила.

— Какая у тебя горячая рука, — сказала она.

Робот что-то прошептал про себя.

— Скажи громче, — попросила она. Он молчал. Она снова обратилась к нему:

— Повтори, пожалуйста.

Он явственнее прошептал:

— В моей руке — какое чудо — твоя рука…

Она отдернула руку. Робот зарделся.

— Я перешел границы положенного. Прости меня.

Она слабо улыбнулась и сказала:

— Ты говорил о знакомом роботе с комплексом неполноценности. Уж не возникает ли он у тебя?

Она вздохнула и, очевидно, что- то преодолев в себе, сказала:

— Я выдернула руку не потому, что ты робот. Я жена человека, который сделал тебя. Ведь ты знаком с человеческой этикой?

Она снова чуть приметно улыбнулась. Но улыбка не скрыла ее волнения.

— Скоро будет готова подруга Игорю! — сказал он. — Он у нас взрослый юноша. Но, кажется, со стихами мы немного переборщили.

— Да. Он слишком чувствителен и становится чувственным.

— У меня все в порядке. Белковая ткань почти готова. Мозговая зреет дольше. Недели через две Игорь получит прелестную подружку.

— А Игорю будет интересно с ней?

Запас информации в нее вложим такой, как у Игоря. Ну и эмоции, разумеется. Мы учли кое-какие прежние ошибки, но в целом уже с первым белковым роботом мы были на верном пути. Когда я сказал Игорю, что его подруга будет походить на африканку, в честь твоей поездки в Африку, он смутился, но довольно настойчиво стал просить, чтобы у нее хотя бы голос походил на твой. Что это значит?

Она сузила глаза и сказала прерывающимся голосом:

— Мы делаем что-то нехорошее, некрасивое, когда роботы получаются такими. Игорь умнее и лучше некоторых наших знакомых, а всегда будет считаться существом низшего порядка. Робот!.. Мы где- то переступили границы дозволенного природой. Это нам даром не пройдет. Я боюсь. Боюсь, природа еще посмеется над нами.

— Ну чего ты все усложняешь? — с раздражением сказал он, — сама же затеяла эти стихи, индикаторы эмоций… А сейчас распинаешься из-за какого-то патефона для стихов…

— Патефона, говоришь? Если бы ты знал хоть часть стихов, которые в него заложены, если бы хоть немного чувствовал, понимал их…

— Может, мне не хватает индикатора эмоций?

Она ничего не ответила, встала и направилась к двери.

— Стой! Стой же, я говорю, — он догнал ее у выхода. — Зачем нам ссориться перед твоим отъездом. Кстати, может, не стоит ехать в эту Австралию. У меня какие-то недобрые предчувствия.

— Ну как это не ехать. Я ж не загорать там буду…

Он нервничал. Она уехала с роботом в Австралию. Сроки прошли, а она не прилетала. К нему снова вернулись в снах ходячие стены. Однажды его разбудил звонок, прервав сон, в котором роботы, раскроив ему голову, с любопытством изучали его еще живой мозг.

Нажав кнопку приема, он выключил звонок. Ощущение раскроенного черепа не проходило. Он знал, что звонит она, и лихорадочно настраивал яркость и звук. Она долго не появлялась на экране видефона. Потом что-то белое сверкнуло и укрепилось на экране. Он повернул верньер масштаба изображения, белое пятно увеличилось и стало бумажкой с нарисованным кенгуру и текстом. Он вспомнил, что на австралийских почтовых бумагах большей частью печатается кенгуру. Ему сразу же чем-то не понравился этот хвостатый зверь. Докручивая верньер, он наконец прочитал: «Извини, я не вернусь».

Он закричал:

— Покажись. Нечестно бумажкой!

Бумажка на экране дернулась. По экрану побежали сероватые тени.

Стерильно-холодный женский голос сообщил:

— Австралийский абонент отключился.

Content

Алексей Тугутов
ПАТЕФОН ДЛЯ СТИХОВ
(Фантастический рассказ)