Бернард Корнуэлл

Властелин Севера.

Песнь меча

Bernard Cornwell

LORDS OF THE NORTH

Copyright © 2007 by Bernard Cornwell

SWORD SONG

Copyright © 2008 by Bernard Cornwell

Серия «The Big Book. Исторический роман»

Карты выполнены Юлией Каташинской

© А. Овчинникова, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Властелин Севера

Посвящается Эду Бреслину

…Com on wanre niht scriðan sceadugenga.

…Из серой ночи крадется живая тень.

«Беовульф»,

англосаксонская эпическая поэма

Географические названия

Написание географических наименований в англосаксонской Англии отличалось разночтениями, к тому же существовали разные варианты названий одних и тех же мест. Например, Лондон в различных источниках называется Лундонией, Лунденбергом, Лунденном, Лунденом, Лунденвиком, Лунденкестером и Лундресом.

Без сомнения, у читателей есть свои любимые варианты в том списке, который я привожу ниже. Но я, как правило, принимаю написание, предложенное «Оксфордским словарем английских географических названий» или «Кембриджским словарем английских географических названий». В упомянутых словарях приводятся написания, относящиеся приблизительно ко времени правления Альфреда Великого – 871–899 годам нашей эры, но даже это не решает проблемы. К примеру, название острова Хайлинга в 956 году писалось и как «Хейлинсиге», и как «Хаэглингейгге». Сам я тоже не был слишком последователен, прибегая к современному написанию «Англия» вместо «Инглаланд», используя «Нортумбрия» вместо «Нортхюмбралонд» и в то же время давая понять, что границы древнего королевства не совпадали с границами современного графства.

Итак, мой список, как и выбор написания мест, весьма нелогичен:

Алклит – епископство Окленд, графство Дарем

Батум (с ударением на первом слоге) – Бат, Эйвон

Беббанбург – замок Бамбург, Нортумберленд

Беррокскир – Беркшир

Виир – река Веар

Вилтун – Уилтон, Уилтшир

Вилтунскир – Уилтшир

Винтанкестер – Уинчестер, Хэмпшир

Гируум – Ярроу, графство Дарем

Глевекестр – Глостер, Глостершир

Дефнаскир – Девоншир

Дифлин – Дублин, Ирландия

Дорнваракестер – Дорчестер, Дорсетшир

Дунхолм – Дарем, графство Дарем

Кайр-Лигвалид – Карлайл, Камбрия

Камбреленд – Камбрия

Канкесестер – Честер-Ле-Стрит, графство Дарем

Кенет – река Кеннет

Кетрехт – Каттерик, Йоркшир

Контварабург – Кентербери, Кент

Линдисфарена – Линдисфарн (Холи-Айленд), Нортумберленд

Лунден – Лондон

Педредан – река Парретт

Редингум – Рединг, Беркшир

Синуит – форт Синуит близ Каннингтона, Сомерсет

Сиппанхамм – Чиппенем, Уилтшир

Скиребурнан – Шерборн, Дорсетшир

Снотенгахам – Ноттингем, Ноттингемшир

Страт-Клота – Стратклайд

Суз-Сеакса – Суссекс (южные саксы)

Суморсэт – Сомерсет

Сюннигтвайт – Суинитвейт, Йоркшир

Тайн – река Тайн

Темез – река Темза

Торнсэта – Дорсетшир

Треск – Тирск, Йоркшир

Туид – река Твид

Фифхэден – Файфилд, Уилтшир

Хайтабу – Хедебю, торговый город на юге Дании

Хамптонскир – Хэмпшир

Хегостелдес – Хексем, Нортумберленд

Хеден – река Эден, Камбрия

Хорн – Хофн, Исландия

Хоччхайл – Хогхэлл, графство Дарем

Хрепандун – Рептон, Дербишир

Эксанкестер – Эксетер, Девоншир

Эофервик – Йорк (датский Йорвик)

Этандун – Эдингтон, Уилтшир

Этелингаэг – Ателней, Сомерсет

Часть первая

Король-раб

Я с нетерпением ждал прихода темноты. Стояла летняя ночь, и свет яркого месяца, то и дело выскальзывавшего из-за облаков, заставлял меня нервничать. Ибо мне была нужна темнота.

Я принес два кожаных мешка к небольшому хребту, который отмечал северную границу моего поместья. Да, моего поместья. Фифхэден – вот как оно называлось. Этими землями король Альфред вознаградил меня за службу, которую я сослужил ему у Этандуна, где на длинном зеленом холме мы разбили армию датчан. То была славная схватка: «стена щитов» против «стены щитов», и тогда Альфред снова показал себя королем, и датчане были разбиты, а Уэссекс спасен. И, осмелюсь сказать, тогда я сражался лучше, чем большинство других воинов.

В той битве погибли моя возлюбленная и мой друг, а я сам получил удар копьем в правое бедро, и наградой за все это стал Фифхэден. «Пять Шкур» – вот что значило это название. Да уж, «Пять Шкур»! В моих новых владениях едва-едва могли сводить концы с концами четыре семьи рабов, которые пахали землю, пасли овец и ловили рыбу в реке Кенет.

Другие воины получили громадные поместья, а Церковь так и вовсе вознаградили богатыми лесными угодьями и пастбищами, полными сочной травы, мне же достались жалкие «Пять Шкур». Я ненавидел Альфреда, этого жалкого, набожного, скупого короля, который не доверял мне, потому что я не был христианином, потому что я был северянином, а заодно и потому, что я вернул ему его королевство в битве при Этандуне. И в награду за это он дал мне Фифхэден. Вот ублюдок!

Так вот, я принес два мешка к небольшому хребту, траву на котором ощипали овцы. Хребет усеивали огромные валуны; месяц, время от времени вырываясь из-за облаков, окрашивал их сияющим белым цветом. Я присел на корточки рядом с одним из этих громадных камней, и Хильда опустилась рядом со мной на колени.

В ту пору Хильда была моей женщиной. Раньше она была монахиней в Сиппанхамме, но датчане взяли этот город и надругались над ней. Теперь она жила со мной. Иногда ночью я слышал, как она молится, и ее молитвы были полны слез и отчаяния. Я считал, что в конце концов Хильда вернется к своему Богу, но пока что она находила убежище в моих объятиях.

– Чего мы ждем? – спросила она.

Я приложил палец к губам, призывая к молчанию.

Хильда была красива: удлиненное лицо, большие глаза и золотистые волосы, спрятанные сейчас под обрывком шарфа. По моему разумению, она лишь зря теряла время, живя в монастыре. Альфред, конечно, хотел, чтобы молодая женщина туда вернулась. Вот почему я позволил ей остаться со мной. Чтобы позлить короля. Этого ублюдка!

Я выжидал, желая убедиться, что за нами никто не наблюдает. Вообще-то, вряд ли за нами кто-нибудь следил, потому что людям не нравится покидать дома́ ночью, когда по земле бродят порождения ужаса.

Хильда вцепилась в свой крест, но мне в темноте было хорошо и уютно. Еще в детстве я приучил себя любить ночь. Я был скедугенганом, Движущейся Тенью, одной из тех тварей, которых боятся люди.

Я ждал долго, но наконец убедился, что на низком хребте никого больше нет. Тогда я вытащил Осиное Жало, свой короткий меч, вырезал им квадратный кусок дерна и отложил в сторону. Затем выкопал яму, ссыпав землю в свой плащ. Лезвие все время натыкалось на мел и кремни, и я знал, что на Осином Жале останутся зазубрины, но продолжал копать, пока не сделал в земле углубление, достаточное, чтобы похоронить младенца.

Мы с Хильдой положили в эту яму два мешка. В них лежали мои сбережения – серебро и золото, и у меня не было ни малейшего желания оказаться похороненным вместе с ними. Я также владел «Пятью Шкурами», двумя мечами, кольчугой, щитом, шлемом, лошадью и красивой худощавой монахиней, но, поскольку у меня не было воинов, способных защитить мое имущество, сокровища пришлось спрятать. Я оставил себе только несколько серебряных монет, а остальное доверил земле, и мы засыпали захоронку, хорошенько утоптали землю, а потом вернули на место вырезанный кусок дерна.

Я подождал, пока месяц не выплывет из-за облака, потом осмотрел дерн: прекрасно, никто и не заподозрит, что здесь недавно потревожили землю. Я запомнил место, мысленно привязав его к расположенным неподалеку валунам. Однажды, когда у меня будет возможность защитить свои сокровища, я обязательно вернусь за ними.

Хильда пристально смотрела на «могилу», скрывшую мои сбережения.

– Альфред говорит, что ты должен оставаться здесь, – сказала она.

– Альфред может помочиться себе в глотку, – ответил я. – И надеюсь, этот ублюдок подавится и сдохнет.

Вообще-то, ему вряд ли была суждена долгая жизнь, уж очень он был болезненный. Королю исполнилось всего двадцать девять, он был на восемь лет старше меня, но выглядел на все пятьдесят, и я сомневался, что этот человек протянет больше двух-трех лет. Альфред вечно жаловался на боли в животе, или бегал в сортир, или дрожал от лихорадки.

Хильда прикоснулась к дерну над закопанным сокровищем.

– Разве это не означает, что мы возвращаемся в Уэссекс? – спросила она.

– Это означает, что никто не путешествует среди врагов с полной мошной, – возразил я. – Здесь мои сокровища в безопасности, и если мы выживем, то рано или поздно выкопаем их. A если я погибну, ты сделаешь это одна.

Она ничего не ответила, и мы перенесли землю, насыпанную в мой плащ, к реке и бросили ее в воду.

Утром мы взяли лошадей и поехали на восток. Мы направлялись к Лундену, потому что именно там и начинались все дороги.

Меня вела моя судьба. То был год 878-й, мне сравнялся двадцать один год, и я верил, что меч поможет мне завоевать мир. Я был Утредом Беббанбургским, человеком, убившим Уббу Лотброксона в схватке у моря и выбившим из седла Свейна Белую Лошадь в битве при Этандуне. Я был человеком, вернувшим Альфреду королевство, и я ненавидел короля. Именно поэтому я его покидал. Мой путь будет путем меча, и он обязательно приведет меня домой.

Я отправлюсь на север.

* * *

Лунден – самый огромный город на всем острове Британия, и я всегда любил его старинные дома и оживленные переулки, но мы с Хильдой прожили там только два дня, поселившись в саксонской таверне, что находилась в новой части города, к востоку от разрушающихся римских стен. Это место входило в состав Мерсии, и там стоял гарнизон датчан. Питейные заведения были полны чужеземцев, торговцев и капитанов судов. Купец по имени Торкильд предложил подвезти нас до Нортумбрии. Я сказал ему, что меня зовут Рагнарсон, и он наверняка не поверил, но задавать вопросов не стал.

Торкильд запросил с нас две серебряные монеты с условием, что я буду помогать грести. Я был саксом, но меня воспитали датчане, поэтому я говорил на датском языке, и купец принял меня за датчанина. Мой прекрасный шлем, кольчуга и два меча красноречиво свидетельствовали о том, что я воин, и Торкильд, должно быть, заподозрил во мне дезертира, бывшего солдата разбитой армии, но какое ему было до этого дело? Ему нужен был гребец.

Некоторые торговцы сажали на весла рабов, но Торкильд считал, что от рабов одни неприятности, и нанимал свободных людей.

Мы вышли во время отлива. Наше судно было набито свертками полотна, маслом из Франкии, бобровыми шкурами, прекрасно выделанной седельной кожей и множеством мешков с драгоценными тмином и горчицей. Едва оставив позади город и дельту Темеза, мы очутились в Восточной Англии, но почти не видели этого королевства, потому что в первую же ночь с моря накатил густой туман и продержался несколько дней.

Иной раз по утрам мы вообще не могли двигаться и, даже когда погода бывала сносной, не отдалялись от берега.

Я решил отправиться домой по воде, поскольку так было быстрее, чем странствовать по суше, но вместо этого мы миля за милей ползли в тумане, пробираясь сквозь илистые наносные берега, ручьи и предательские течения, которые кого угодно запутают. Каждую ночь мы останавливались, находя место, где можно было бросить якорь или пришвартоваться. Мы провели целую неделю в богом забытых болотах Восточной Англии, потому что доска носовой обшивки покоробилась и не удавалось достаточно быстро вычерпывать просачивающуюся внутрь воду. Так что нам пришлось вытащить судно на грязный берег и заняться ремонтом.

К тому времени, как корпус проконопатили и просмолили, погода переменилась: солнечные блики засверкали на море, над которым больше не висел туман. Мы принялись грести на север, по-прежнему останавливаясь каждую ночь.

По дороге нам встретилась дюжина других судов, все они были длиннее и у́же судна Торкильда. То были датские военные корабли, следовавшие на север. Я решил, что это беглецы из побежденной армии Гутрума, которые направляются домой, в Данию, а может, во Фризию или еще куда-нибудь, где грабить легче, чем в Уэссексе, королевстве Альфреда.

Торкильд, высокий и мрачный человек, утверждал, что ему тридцать пять лет. Он заплетал свои седеющие волосы в длинные косы, которые свисали до пояса, и на руках его я не заметил браслетов – свидетельств воинской удали.

– Я сроду не воевал, – признался он мне. – Меня воспитали торговцем, я всегда был торговцем, и мой сын тоже будет торговцем, когда я умру.

– Ты живешь в Эофервике? – спросил я.

– В Лундене. Но у меня есть склад в Эофервике. В этом месте можно купить хорошую овечью шерсть.

– Там все еще правит Риксиг? – спросил я.

– Риксиг умер два года тому назад. Теперь на троне человек по имени Эгберт, – покачал головой Торкильд.

– Когда я был ребенком, Эофервиком управлял король по имени Эгберт.

– Это его сын. A может, двоюродный брат? Как бы то ни было, он сакс.

– Так кто же на самом деле правит в Нортумбрии?

– Конечно мы, – ответил Торкильд, имея в виду датчан.

Датчане часто сажали послушных им саксов на троны захваченных государств, и Эгберт, кем бы он ни был, без сомнения, являлся таким карманным правителем, монархом на поводке. Он придавал датской оккупации видимость законности, но настоящим правителем являлся ярл Ивар, датчанин, владевший большинством земель вокруг города.

– Он Ивар Иварсон, – с оттенком гордости в голосе произнес Торкильд, – сын Ивара Лотброксона.

– Я знал этого человека, – отозвался я.

И хотя Торкильд вряд ли мне поверил, я тем не менее говорил правду. Ивар Лотброксон был бесстрашным воином, худым, как скелет, жестоким и наводящим повсюду ужас, но он был другом ярла Рагнара, который меня воспитал. Брата Ивара, Уббу Лотброксона, я убил в схватке у моря.

– Ивар – вот кто истинный правитель Нортумбрии, – заявил Торкильд, – но только не в долине реки Виир. Там правит Кьяртан. – Произнеся это имя, торговец прикоснулся к амулету в виде молота, висевшему у него на шее. – Теперь его зовут Кьяртан Жестокий, – продолжал он, – а его сын – так тот еще хуже.

– Свен, – угрюмо произнес я.

Я знал Кьяртана и Свена. Они были моими врагами.

– Свен Одноглазый, – скорчив гримасу, подтвердил Торкильд и снова прикоснулся к амулету, ибо боялся накликать беду, произнося эти имена. – A к северу от них правит Эльфрик Беббанбургский.

Я знал и его. Этот самый Эльфрик Беббанбургский, приходившийся мне родным дядей, украл по праву принадлежащие мне земли, но я притворился, что последнее имя мне незнакомо.

– Эльфрик? – переспросил я. – Еще один сакс?

– Сакс, – кивнул Торкильд, – но его крепость слишком неприступна для нас. – И добавил, поясняя, почему правителю саксов разрешили остаться в Нортумбрии: – И он нам, признаться, нисколько не мешает.

– Друг датчан?

– Во всяком случае, не враг. Есть три великих владыки: Ивар, Кьяртан и Эльфрик. A вот за холмами, в Камбреленде? Никто не знает, что там творится.

Торквильд имел в виду западный берег Нортумбрии, выходивший к Ирландскому морю.

– Там, в Камбреленде, правил раньше великий датский вождь. Его звали Хардакнут, но я слышал, что его убили в какой-то сваре. A теперь? – Торговец пожал плечами. – Кто знает?

Итак, моей целью была Нортумбрия – королевство трех соперничающих правителей, ни один из которых меня не любил, мало того, двое из них желали моей смерти. Однако там был мой родной дом, и мне давно следовало взыскать долг, поэтому я следовал тропой меча.

То был долг кровной мести. Мести, планы которой я вынашивал вот уже пять лет, с того самого дня, как Кьяртан и его люди пришли ночью к дому ярла Рагнара. Они сожгли дом и убили всех, кто пытался спастись из пламени. Рагнар вырастил меня, я любил его, как родного отца, а его убийца до сих пор не отомщен. У Рагнара остался сын, тоже Рагнар. Мы с ним дружили, но Рагнар Младший никак не мог отомстить, ибо его сейчас держали в заложниках в Уэссексе. Поэтому я отправлюсь на север, найду Кьяртана и убью его. A заодно убью и его сына Свена Одноглазого, который взял в плен дочь Рагнара Старшего.

Жива ли Тайра? Я этого не знал. Но в любом случае я поклялся отомстить за смерть Рагнара Старшего. И вот сейчас, когда я плыл на корабле Торкильда, налегая на весла, мне иной раз казалось: я действую безрассудно, плывя домой, потому что Нортумбрия буквально кишит моими врагами. Но меня гнала сама судьба, и я испытал необычайное волнение, когда мы наконец вошли в широкое устье Хамбера.

Здесь ничего нельзя было разглядеть, кроме илистого берега, еле видного сквозь пелену дождя, кустов ивняка на отмелях, отмечающих спрятанные ручьи, да широких ковров водорослей и ряски на поверхности серой воды. Но то была река, которая вела в знакомую мне Нортумбрию, и я понял, что принял верное решение. Именно здесь был мой дом. Не в Уэссексе с его богатыми полями и спокойными холмами. Уэссекс был уже прирученным, запряженным в сбрую королем и Церковью, а тут в холодном северном воздухе носились вольные стаи птиц.

– Здесь ты и живешь? – спросила Хильда, когда мы подплыли поближе к берегу реки.

– Моя земля лежит дальше к северу. A это Мерсия, – показал я на южный берег. – A там – Нортумбрия, и тянется она вплоть до земель, где живут варвары.

– Варвары?

– Скотты, – ответил я и сплюнул через борт.

До нашествия датчан нашими главными врагами были скотты. Они даже совершали набеги на юг, через наши земли. Но затем на них, как и на нас, напали северяне, и теперь скотты уже не представляли собой прежней угрозы, хотя все еще были опасны.

Мы поднялись на веслах по реке Уз, и наши песни звучали в такт ударам весел, пока мы скользили под ивами и ольхами, мимо лугов и лесов. Теперь, когда мы оказались в Нортумбрии, Торкильд снял с носа своего корабля вырезанную из дерева песью голову, чтобы рычащая тварь не испугала духов этой земли.

Тем вечером, под чисто вымытым небом, мы приплыли в Эофервик – главный город Нортумбрии. Именно здесь некогда был убит мой отец и я осиротел, а затем встретил Рагнара Старшего, датчанина, который вырастил меня и любил как родного сына.

Я не греб, когда мы приблизились к городу, потому что весь день налегал на весла, и Торкильд меня сменил. Я стоял на носу, наблюдая, как туман ползет над городскими крышами.

A потом я посмотрел вниз, на реку, и увидел первый труп. Мальчик, лет десяти или одиннадцати от роду, голый, если не считать тряпки, повязанной вокруг бедер. У него было перерезано горло, но огромная рана не кровоточила, потому что ее начисто промыла вода реки Уз. Длинные волосы ребенка колыхались на воде, как водоросли.

Потом мы увидели еще два плывущих тела, после чего приблизились к Эофервику настолько, что разглядели городские укрепления. На них было слишком много людей – людей с копьями и щитами. Еще больше народу теснилось у речных причалов: мужчин в кольчугах, мужчин, осторожно наблюдающих за нами, мужчин с обнаженными мечами; и по приказу Торкильда мы подняли весла, и вода закапала с неподвижных лопастей.

Судно развернулось, подхваченное течением, и я услышал громкие вопли, раздававшиеся за городской стеной.

Ну что же, вот я и дома.

Глава первая

Торкильд позволил судну дрейфовать по течению сотню шагов, пока оно не уткнулось носом в берег рядом с ивой. Он выпрыгнул на сушу, привязал канат из кожи морского котика к ивовому стволу, а потом, бросив испуганный взгляд на вооруженных людей, наблюдающих за нами с высокого берега, торопливо взобрался обратно на борт.

– Ты, – указал он на меня, – выясни, что происходит.

– Да уж явно ничего хорошего, – ответил я. – Тебе нужны подробности?

– Мне нужно знать, что сталось с моим складом, – заявил Торкильд и кивнул в сторону вооруженных мужчин. – И я боюсь спрашивать об этом у них. Так что давай-ка выясни все это сам.

Он выбрал меня по двум причинам: во-первых, я был воином и, кроме того, если бы я погиб, он не стал бы горевать. Большинство его гребцов могли сражаться, но Торкильд всегда избегал драки по мере сил, потому что кровопролитие отнюдь не способствует торговле.

Теперь вооруженные люди шли вниз по берегу. Их было шестеро, но они приближались к нам как-то нерешительно, ведь у Торкильда на борту имелось вдвое больше людей, и все его гребцы были вооружены топорами и копьями.

Я натянул через голову кольчугу, достал сверкающий шлем с волчьей головой, который захватил на датском корабле близ берегов Уэльса, пристегнул Вздох Змея и Осиное Жало. Снарядившись таким образом для битвы, я неуклюже спрыгнул на берег.

И тут же поскользнулся на крутом берегу, схватился за крапиву, которая больно меня обожгла, и, ругаясь, взобрался вверх по тропе. Я бывал здесь раньше: именно на этом широком прибрежном пастбище когда-то сражался мой отец. Натянув шлем, я крикнул Торкильду, чтобы тот бросил мне щит. Он так и поступил, и я уже собирался направиться навстречу шестерым наблюдавшим за мной мужчинам с мечами, когда Хильда прыгнула следом за мной.

– Тебе следовало остаться на борту, – сказал я.

– Нет уж, я с тобой, – возразила она.

Хильда держала один из наших кожаных мешков, в котором едва ли было что-нибудь, кроме смены одежды, ножа да точильного камня.

– Кто это такие? – поинтересовалась она, кивнув в сторону шестерых вооруженных людей, которые стояли в пятидесяти шагах от нас и не спешили сократить это расстояние.

– Давай выясним, – ответил я и вытащил Вздох Змея.

Тени были длинными, дым городских печей казался пурпурным и золотым в тусклом свете сумерек. Грачи летели к гнездам, и вдалеке я видел коров, которых пастухи гнали домой.

Я направился к шестерым мужчинам. Я был в кольчуге, со щитом и двумя мечами, на руках браслеты, а на голове – дорогой шлем. Мой боевой вид подействовал угнетающе на незнакомцев, которые сбились в кучку и ждали, пока я подойду.

Все они обнажили мечи, но я заметил у двоих на шее кресты и заподозрил, что передо мной саксы.

– Когда человек приходит домой, – обратился я к ним по-английски, – он не ожидает, что его встретят с мечами в руках.

Двое из них были старше остальных, лет тридцати, оба в кольчугах, с густыми бородами. Остальные четверо, облаченные в кожаные доспехи, были помоложе, лет семнадцати-восемнадцати, не больше, и руки их явно не привыкли к оружию, как мои к рукояти плуга.

Должно быть, они решили, что я датчанин, потому что сошел с датского корабля. Наверное, они надеялись, что вшестером смогут убить одного датчанина, хотя и понимали, что датчанин этот – воин в полном боевом облачении и, скорее всего, убьет по меньшей мере двоих из них, прежде чем умрет сам. Поэтому незнакомцы явно испытали облегчение, когда я обратился к ним по-английски. Но моя речь озадачила их.

– Ты кто такой? – поинтересовался один из тех, что постарше.

Я не ответил, просто продолжал шагать к ним. Надумай они сейчас на меня напасть, мне бы пришлось или бесславно бежать, или погибнуть, но я шел уверенно, низко держа щит и метя кончиком Вздоха Змея по высокой траве. Незнакомцы приняли мое нежелание отвечать за высокомерие, хотя, по правде говоря, оно объяснялось замешательством. Я прикидывал, уж не назваться ли чужим именем, потому что не хотел, чтобы Кьяртан или мой дядя-предатель знали, что я вернулся в Нортумбрию. Но, с другой стороны, я уже успел прославиться как могущественный воин и теперь самонадеянно рассчитывал устрашить их, назвав себя. Как же быть? И тут меня осенило.

– Я Стеапа из Дефнаскира, – объявил я.

И на тот случай, если имя Стеапы не было известно в Нортумбрии, прибавил хвастливо:

– Я тот, кто уложил Свейна Белую Лошадь в длинный земляной дом.

Человек, спросивший, как меня зовут, сделал несколько шагов назад.

– Ты Стеапа? Тот самый, что служит Альфреду?

– Да. Это я.

– Мой господин, – почтительно произнес он и опустил меч.

Один из юношей прикоснулся к висевшему у него на шее распятию и опустился на колено. Третий незнакомец вложил меч в ножны, и остальные, решив, что он поступил благоразумно, последовали его примеру.

– A вы кто? – требовательно спросил я.

– Мы служим королю Эгберту, – ответил второй тридцатилетний мужчина.

– A мертвецы откуда? Чьи это трупы? – поинтересовался я, показав в сторону реки, где, подхваченное течением, медленно проплывало еще одно обнаженное тело.

– Это датчане, мой господин.

– Вы убиваете датчан?

– Такова воля Господа, – произнес мужчина.

Я показал на судно Торкильда:

– Этот человек датчанин, но он друг. Вы и его убьете?

– Мы знаем Торкильда, мой господин, и, если он пришел с миром, мы его не тронем.

– A как насчет меня? Что вы сделаете со мной?

– Ты предстанешь перед королем, мой господин. И он окажет тебе почтение как великому истребителю датчан.

– Истребителю датчан? – пренебрежительно переспросил я, показав Вздохом Змея на труп, плывущий по течению.

– Он воздаст тебе за победу над Гутрумом, мой господин. Правда ли, что Гутрум побежден?

– Да, это правда. Я был там.

Потом я повернулся, вложил Вздох Змея в ножны и сделал знак Торкильду, который отвязал судно и стал грести вниз по течению. Я прокричал ему, что Эгберт Саксонский поднялся против датчан, но что здешние люди пообещали оставить купца в покое, если он пришел с миром.

– A что бы ты сделал на моем месте? – крикнул Торкильд в ответ.

Его люди тем временем гребли помаленьку, чтобы удержать судно на месте и не позволить реке снести его вниз.

– Иди по течению! – прокричал я по-датски. – Найди воинов-датчан и жди до тех пор, пока толком не выяснишь, что происходит.

– A ты? – спросил он.

– Я остаюсь здесь, – ответил я.

Торкильд пошарил в кошельке и бросил что-то в мою сторону через разделявшую нас воду. Этот предмет блеснул в свете умирающего солнца, а потом исчез среди лютиков, которые расцвечивали желтым темный луг.

– Это тебе за совет! – крикнул Торкильд. – И долгих тебе лет жизни, кем бы ты ни был!

Он повернул судно, которое неуклюже маневрировало, так как длина его корпуса почти совпадала с шириной реки Уз. Но купец все-таки ухитрился достаточно умело справиться, и весла понесли корабль вниз по течению, прочь из моей жизни.

Позже я выяснил, что склад Торкильда был разграблен и что однорукого датчанина, охранявшего этот склад, убили, а дочь его изнасиловали. Поэтому мой добрый совет вполне стоил той серебряной монеты, которую Торкильд мне бросил.

– Ты отослал его прочь? – возмущенно спросил один из бородачей.

– Я же сказал тебе: он друг.

Я наклонился и нашел в высокой траве шиллинг. После чего продолжил расспросы:

– Откуда ты знаешь о победе Альфреда?

– Приехал священник, мой господин, и рассказал нам об этом.

– Какой священник?

– Из Уэссекса, мой господин. Он явился из самого Уэссекса. Привез послание от короля Альфреда.

Мне следовало догадаться, что Альфред разошлет сообщения о своей победе над Гутрумом по всей саксонской Англии. И, как выяснилось, он послал священников во все места, где жили саксы, и клирики эти разнесли весть, что Уэссекс победил, что Бог и Его святые даровали саксам победу. Один такой священник был послан к королю Эгберту в Эофервик. Гонец добрался до города на день раньше меня, и сразу после его появления тут и начало твориться настоящее безумие.

Священник путешествовал верхом, его церковное одеяние сбилось в ком позади седла. В управляемой датчанами Мерсии он ехал от одного дома саксов к другому, и все они помогали ему в пути, каждый день давали свежих лошадей и сопровождали, объясняя, как избежать крупнейших датских гарнизонов, – и так было до тех пор, пока он не добрался до столицы Нортумбрии. Там он передал вдохновляющие новости королю Эгберту: восточные саксы победили Великую Армию датчан. Однако больше всего нортумбрийским саксам понравилось возмутительное, на мой взгляд, заявление, что святой Кутберт якобы явился Альфреду во сне и объяснил королю, как одержать победу. Предполагалось, что Альфред увидел этот сон унылой зимой на Этелингаэге, где горстка беглецов-саксов пряталась от победителей-датчан.

История о вещем сне пронзила сердца саксов Эгберта, словно охотничья стрела, ибо ни одного святого на севере не почитали больше Кутберта. Он был настоящим идолом Нортумбрии, считался самым благочестивым христианином, когда-либо жившим на земле, и все набожные семейства саксов здесь каждый день молились именно ему.

Мысль о том, что самый прославленный святой Севера помог Уэссексу победить датчан, отшибла мозги королю Эгберту; и крупицы его здравого смысла разлетелись, словно куропатки, завидевшие жнецов.

Разумеется, король имел полное право радоваться победе Альфреда и, без сомнения, в душе негодовал, что ему приходится быть правителем, которого держат на поводке датчане. Но ему следовало бы просто поблагодарить доставившего добрые вести священника, а потом, чтобы тот держал язык за зубами, запереть его, как собаку в конуре. Вместо этого король приказал Вульферу, архиепископу Эофервикскому, отслужить благодарственный молебен в самой большой церкви города. Вульфер не был дураком. Он немедленно заболел лихорадкой и отбыл в деревню на лечение, однако нашелся глупец по имени отец Хротверд, который занял его место, и вскоре главная церковь Эофервика уже гудела от пламенной проповеди: священник вещал, что святой Кутберт сошел с небес, дабы привести восточных саксов к победе. Эта идиотская история убедила саксов Эофервика, что Бог и святой Кутберт собираются вернуть им их страну, отобрав ее у датчан.

И тогда начались убийства.

Все это я узнал, когда мы вошли в город. Еще я узнал, что в Эофервике было меньше сотни датских воинов, потому что остальные отправились под командованием ярла Ивара сразиться с армией скоттов, которые пересекли границу. На памяти живущих ныне людей такого вторжения еще не случалось, но у южных скоттов появился новый король, поклявшийся сделать Эофервик своей столицей. Словом, Ивар увел свою армию на север, чтобы преподать этому парню урок.

Ивар был истинным правителем Южной Нортумбрии. Если бы он захотел назваться королем, никто не смог бы помешать этому человеку, однако ему было удобнее иметь на троне уступчивого сакса, чтобы тот собирал налоги и держал в подчинении своих соплеменников. A сам Ивар тем временем занимался делом, которое его семье удавалось лучше всего: воевал. Он был из рода Лотброксонов, которые похвалялись тем, что еще никто из них не умирал в своей постели. Лотброксоны встречали свой последний час в сражениях, с мечами в руках. Отец Ивара и его родной дядя погибли в Ирландии, а Убба, третий из братьев Лотброксонов, пал от моего меча при Синуите.

Теперь же Ивар, последний воин-датчанин из этой одурманенной войной семьи, двинулся против скоттов. Он поклялся привести их короля в Эофервик в рабских цепях.

Лично я думал, что ни один сакс в здравом уме никогда не восстанет против Ивара, который считался таким же безжалостным, каким был в свое время его отец, но победа Альфреда и слащавые россказни о том, что ему якобы помогал сам святой Кутберт, распалили сердца жителей Эофервика, и ими овладело безумие.

A отец Хротверд вовсю подпитывал это пламя своими проповедями. Исступленно завывая, он уверял прихожан, что Бог, святой Кутберт и армия ангелов идут, чтобы выгнать датчан из Нортумбрии, и мое появление только подстегнуло всеобщее сумасшествие.

– Тебя послал сам Господь! – повторяли люди, провожавшие меня в город, и кричали всем встречным, что я убийца Свейна.

К тому времени, как мы добрались до дворца, меня и Хильду уже сопровождала небольшая толпа. Нас подталкивали вперед, ведя по узким улочкам, все еще запятнанным кровью датчан.

Я уже бывал во дворце Эофервика. То было здание, построенное еще римлянами из прекрасного светлого камня. Обширная колоннада поддерживала черепичную крышу, которую теперь залатали почерневшей соломой. Пол был выложен мозаичной плиткой, некогда изображавшей римских богов, но теперь многие плитки были выломаны, а оставшиеся засыпали тростником, заляпанным пролитой здесь вчера кровью. В большом зале воняло, как на скотобойне; там клубился дым от пылающих факелов, освещавших похожую на пещеру комнату.

Новый правитель Эгберт оказался племянником прежнего короля Эгберта. Лицом он смахивал на покойного дядю. Я обратил внимание, что у него такой же капризный рот. Когда король поднимался на помост, вид у него был испуганный, и неудивительно – безумный Хротверд вызвал своими проповедями настоящий ураган, и Эгберт, как пить дать, понимал, что датчане Ивара явятся сюда, чтобы отомстить.

Однако соратники Эгберта были охвачены волной эйфории и не сомневались, что победа Альфреда предрекает окончательное поражение северян. A мое появление они восприняли как еще один знак свыше.

Меня подтолкнули вперед и буквально прокричали весть о моем появлении королю, который выглядел сбитым с толку. Он еще больше смутился, когда знакомый мне голос воскликнул:

– Утред! Неужели это ты?

Я огляделся и увидел отца Виллибальда.

– Утред! – воскликнул он снова, с восторгом глядя на меня.

Эгберт нахмурился, тоже посмотрел на меня, а затем уставился на Виллибальда.

– Утред! – повторил священник, не обращая внимания на короля, и выступил вперед, чтобы меня обнять.

Отец Виллибальд был моим добрым другом и вообще хорошим человеком. Его, восточного сакса по происхождению, некогда назначили капелланом на флоте Альфреда, и теперь судьба распорядилась так, что именно отца Виллибальда послали на север, к саксам Нортумбрии, с добрыми вестями о победе при Этандуне.

Шум в зале утих. Эгберт решил властно заговорить со мной.

– Твое имя… – начал он. И замолчал, не зная, как меня зовут.

– Стеапа! – выкрикнул один из сопровождавших меня людей.

– Утред! – объявил Виллибальд, глаза которого горели от радостного возбуждения.

– Я Утред Беббанбургский, – сознался я, не в силах больше играть чужую роль.

– Тот самый, что убил Уббу Лотброксона! – заявил Виллибальд и попытался поднять мою правую руку, чтобы показать, какой я герой. – И тот самый, что свалил Свейна Белую Лошадь при Этандуне! – продолжил священник.

«Через два дня, – подумалось мне, – Кьяртан Жестокий будет знать, что я в Нортумбрии, а через три это известие дойдет и до моего дяди Эльфрика».

Имейся у меня хоть унция здравого смысла, я бы, проложив себе путь, мигом выбрался бы из этого зала, забрал Хильду и двинулся на юг так же быстро, как архиепископ Вульфер исчез из Эофервика.

– Ты сражался при Этандуне? – спросил меня Эгберт.

– Да, мой господин.

– Что там произошло?

Они уже слышали историю о битве от Виллибальда, но то была версия священника, разбухшая от молитв и чудес. Я же рассказал им то, что они хотели услышать: историю воина об убитых датчанах и о разящих мечах. И все время, пока я говорил, какой-то взъерошенный священник со свирепыми глазами и буйной бородой перебивал меня, выкрикивая: «Аллилуйя!»

Я понял, что это отец Хротверд, тот самый, что вдохновил Эофервик на кровавую резню. Он был молод, едва ли старше меня, но обладал могучим голосом и врожденной властностью, которая придавала его пылу еще больше убежденности. Каждое его «аллилуйя» сопровождалось брызгами слюны, а стоило мне рассказать, как побежденные датчане бежали вниз по огромному склону Этандуна, и Хротверд прыгнул вперед, обращаясь к толпе.

– Это Утред! – прокричал он, тыча в мои обтянутые кольчугой ребра. – Утред из Нортумбрии, Утред Беббанбургский, убийца датчан, воин Бога, меч Господа! И он пришел сюда, к нам, так же как благословенный святой Кутберт явился к Альфреду, чтобы поддержать короля! Это знаки свыше!

Толпа разразилась приветственными криками, король выглядел испуганным, а Хротверд, всегда готовый к очередной неистовой проповеди, начал разглагольствовать, красноречиво уверяя присутствующих в том, что в скором времени все датчане в Нортумбрии будут мертвы.

Я ухитрился ускользнуть от Хротверда и пробраться к помосту, где схватил Виллибальда за шкирку и потащил к личным покоям короля.

– Ты идиот! – прорычал я ему. – Ты эрслинг![1] Ты никчемное дерьмо, вот ты кто! Мне следовало бы вспороть твои бесполезные кишки прямо здесь, сейчас и скормить их свиньям!

Виллибальд изумленно разинул рот, потом беспомощно его закрыл.

– Датчане вскоре придут сюда, – пообещал я, – и начнется резня.

Он снова открыл и закрыл рот, но по-прежнему не издал ни звука.

– A теперь слушай меня внимательно, – велел я. – Ты немедленно пересечешь Уз и как можно быстрее отправишься на юг.

– Но я же говорил только правду, – умоляюще сказал священник. – Разве это неправда, что святой Кутберт даровал нам победу?

– Конечно неправда! – прорычал я. – Альфред все выдумал. Неужели ты думаешь, что Кутберт явился к нему на Этелингаэге? Тогда почему король сразу не поведал всем о своем сне? Почему он ждал окончания битвы, чтобы рассказать нам об этом?

Я сделал паузу, а Виллибальд издал сдавленный звук, как будто его душили.

– Ясное дело почему, – сам ответил я на свой вопрос. – Да просто потому, что ничего подобного не происходило.

– Но…

– Он все выдумал! – взревел я. – A знаешь, с какой целью? Альфред хочет, чтобы нортумбрийцы были уверены: именно Уэссекс возглавляет борьбу с датчанами. Он надеется стать королем Нортумбрии, разве ты не понимаешь? И не только Нортумбрии. Я не сомневаюсь, что он отправил еще одного дурака вроде тебя в Мерсию и тот сейчас рассказывает мерсийцам, что один из их чертовых святых явился ему во сне.

– Но ведь именно так все вправду и было, – перебил меня священник.

Я ошеломленно посмотрел на него, и Виллибальд объяснил:

– Ты прав! Святой Кутберт говорил с Альфредом на Этелингаэге. Он явился к нему во сне и сказал нашему королю, что тот победит.

– Разумеется, на самом деле никто ему не являлся, – как можно терпеливее пояснил я.

– Но это правда! – настаивал Виллибальд. – Альфред сам мне рассказал! Это Божье деяние, Утред, и сколь удивительно его созерцать.

Я взял священника за плечи и прижал к стене коридора.

– У тебя нет выбора, святой отец, – проговорил я. – Ты можешь убраться из Эофервика до того, как сюда явятся датчане, а можешь наклонить голову набок.

– Что сделать? – в замешательстве переспросил он.

– Наклонить голову. И я буду стучать тебе по одному уху до тех пор, пока вся эта чушь не выльется из другого.

Это его не убедило. Ибо слава Господня, воспламененная кровопролитием у Этандуна и раздутая ложью про святого Кутберта, по его мнению, озаряла Нортумбрию, и бедный Виллибальд искренне верил, что грядут великие события.

* * *

В ту ночь был задан пир – жалкая трапеза из сельди, сыра, черствого хлеба и выдохшегося эля. Отец Хротверд разразился очередной страстной речью, в которой заявил, что Альфред Уэссекский послал меня, величайшего воина, чтобы возглавить защиту города, и что небесный фирд спустится на защиту Эофервика. Виллибальд продолжал выкрикивать: «Аллилуйя!» – свято веря во всю эту чепуху, и только на следующий день, когда город накрыло пеленой серого дождя и зловещего тумана, мой друг начал сомневаться в скором появлении ангелов с мечами.

Люди покидали город. Ходили слухи, что к северу собираются военные отряды датчан. Хротверд все еще выкрикивал всякую чушь. Он даже возглавил процессию священников и монахов, которые шли по улицам города, воздев мощи и хоругви. Но всякий, у кого имелась хоть капля здравого смысла, понимал теперь, что Ивар, вероятно, вернется задолго до того, как святой Кутберт явится сюда с небесным сонмом.

Эгберт прислал ко мне гонца, который передал, что король хочет со мной говорить, но я решил не терять времени на беседу с обреченным правителем. Пусть король изворачивается сам.

Ну а мне предстояло подумать о собственной судьбе. Сейчас главное – это оказаться подальше от города, прежде чем на него обрушится ярость Ивара. И в таверне «Скрещенные мечи», недалеко от городских ворот, судьба послала мне спасение, которое я искал. Оно пришло ко мне в лице датчанина по имени Болти. Он выжил во время резни, потому что был женат на саксонке и родственники жены спрятали его. Увидев меня в таверне, он спросил, не Утред ли я Беббанбургский.

– Он самый, – кивнул я.

Болти сел напротив меня, уважительно склонил голову в сторону Хильды, потом щелкнул пальцами, подзывая служанку, чтобы та подала эля. Я рассмотрел Болти: тучный, лысый, рябое лицо, сломанный нос и испуганные глаза. Двое его сыновей, оба наполовину саксы, маячили у отца за спиной. Одному, по моим прикидкам, было около двадцати, другой лет на пять помладше, и оба они носили мечи, хотя совершенно не походили на воинов.

– Я знал ярла Рагнара Старшего, – произнес Болти.

– Я тоже его знал. Но что-то тебя не помню.

– В последний раз, когда он отплыл на «Летучем змее», – сказал датчанин, – я продал ему канаты и вальки для весел.

– И небось обжулил его? – саркастически осведомился я.

– Рагнар мне нравился, – вроде как обиделся Болти.

– A я его любил, – ответил я, – потому что он был мне вместо отца.

– Я это знаю и помню тебя. – Он замолчал и посмотрел на Хильду. После чего продолжил: – Ты был тогда совсем еще юным, и с тобой была маленькая темноволосая девчушка.

– Ты и вправду знал меня тогда, – ответил я и замолчал, потому что как раз принесли эль.

Я заметил, что Болти, даром что датчанин, носит на шее крест. Собеседник перехватил мой взгляд.

– В Эофервике, – сказал он, прикоснувшись к кресту, – человек должен как-то жить.

Он распахнул куртку, и я увидел молот Тора, который Болти прятал под одеждой.

– В основном они убивали язычников, – пояснил он.

Я вытащил свой амулет в виде молота, который носил под плащом.

– И многие датчане стали теперь христианами? – спросил я.

– Немногие, – ворчливо ответил Болти. – Хочешь перекусить или только эль будешь пить?

– Я хочу знать, почему ты завел со мной разговор, – отозвался я.

Болти объяснил, что намерен покинуть город. Он хотел забрать с собой жену-саксонку, двоих сыновей и двух дочерей и убраться подальше, ибо не сомневался, что вскоре тут начнется настоящая резня. И ему хотелось отправиться в сопровождении воина, который владеет мечом. Он смотрел на меня жалким, отчаянным взглядом и даже не подозревал, насколько его желание совпадает с моим.

– Ну и куда же ты направишься? – поинтересовался я.

– Только не на запад, – содрогнувшись, ответил он. – В Камбреленде сейчас убивают.

– Ну, там всегда убивают, – заметил я.

Камбреленд был частью Нортумбрии, лежавшей за холмами, рядом с Ирландским морем, и туда совершали набеги скотты из Страт-Клоты, норвежцы из Ирландии и бритты из Уэльса. Некоторые датчане осели в Камбреленде, но их было слишком мало, чтобы сдержать набеги, опустошавшие те земли.

– Я бы отправился в Данию, – сказал Болти, – но здесь нет военных кораблей.

Единственными кораблями, оставшимися у причалов Эофервика, были торговые суда саксов, и если бы хоть какой-нибудь из них осмелился отплыть, его бы мигом перехватили датские корабли.

– Так куда же ты все-таки направишься? – снова спросил я.

– На север, – сказал Болти, – и встречусь с Иваром. Не сомневайся, я могу тебе заплатить.

– И ты думаешь, что я смогу проводить тебя через земли Кьяртана?

– Я думаю, что мне будет лучше в компании сына Рагнара, чем одному, – признался он. – И наверняка, если другие люди узнают, что ты путешествуешь со мной, они тоже к нам присоединятся.

Ну что же, сделка состоялась. В качестве платы я потребовал от Болти шестнадцать шиллингов, двух кобыл и черного жеребца – цена последнего заставила бедного торговца побледнеть. Этого жеребца водил по улицам города один человек, предлагая на продажу, и Болти был вынужден купить животное за сорок шиллингов, ибо его страх остаться в Эофервике перевесил жадность. Этот черный конь был специально обучен для битвы: он не испугается громких звуков и будет повиноваться нажатию колен, чтобы его всадник мог держать щит и меч, одновременно управляя скакуном. Конь принадлежал одному из убитых недавно датчан, и никто не знал, как зовут этого красавца. Я назвал его Витнер, что означало «Мучитель». Кличка подходила скакуну, потому что он сразу невзлюбил обеих кобыл и все время огрызался на них.

Кобылы предназначались для Виллибальда и Хильды. Я велел отцу Виллибальду отправиться на юг, но теперь он был так напуган, что настоял на своем и остался со мной.

Словом, в тот же самый день, когда я познакомился с Болти, все мы выехали на север по римской дороге в компании еще дюжины мужчин. Среди них были трое датчан и двое норвежцев, сумевших спрятаться во время устроенной Хротвердом резни, а остальные были саксами, желавшими спастись от мести Ивара. У всех имелось оружие, и Болти дал мне деньги, чтобы им заплатить. Они получили совсем немного, ровно столько, чтобы хватило на еду и эль, но их присутствие удерживало на расстоянии любых разбойников, промышлявших на дороге, а путь нам предстоял долгий.

У меня возникло было искушение поскакать в Сюннигтвайт, где находились земли Рагнара и его людей, но я знал, что найду там очень мало народу, потому что большинство ушло на юг с Рагнаром. Некоторые из этих воинов погибли при Этандуне, а прочие все еще находились с Гутрумом, чья разбитая армия оставалась в Мерсии. Гутрум и Альфред заключили мир, и Гутрум принял крещение – Виллибальд назвал это чудом. Итак, в Сюннигтвайте осталось немного воинов. Не существовало такого места, где я мог бы укрыться от смертельно ненавидящих меня дяди и Кьяртана. Поэтому, не имея на будущее никаких определенных планов и предоставив все решать судьбе, я честно выполнял обязательства, данные Болти, и сопровождал его на север, к землям Кьяртана, что преграждали наш путь, как темная туча.

Чтобы пройти через эти земли, нужно было заплатить пошлину, и немалую. Лишь такой могущественный человек, как Ивар, чьи воины превосходили числом приверженцев Кьяртана, мог просто так пересечь реку Виир.

– Ты можешь позволить себе оплату, – поддразнил я Болти.

Двое его сыновей вели вьючных лошадей, и я подозревал, что животные нагружены монетами, завернутыми в ткань или овечью шерсть, чтобы звяканье не выдало стоимость груза.

– Я не могу позволить, чтобы он забрал моих дочерей, – ответил Болти.

Его дочери-близняшки, лет двенадцати или тринадцати, уже вполне созрели для замужества. Они были невысокие, пухленькие, светловолосые, курносые, и их невозможно было различить.

– A что, Кьяртан способен на такое? – спросил я.

– Он берет все, что захочет, – хмуро ответил Болти. – И ему нравятся молоденькие девочки, хотя я подозреваю, что он предпочел бы забрать тебя.

– Это еще почему? – с показным равнодушием поинтересовался я.

– Да ходят тут разные слухи… Дескать, его сын потерял из-за тебя глаз.

– Его сын потерял глаз потому, что наполовину раздел дочь ярла Рагнара, – сказал я.

– Но он-то винит во всем тебя.

– Это точно, – согласился я. – Тогда мы были детьми, но детские раны могут очень долго болеть и гноиться, и я не сомневаюсь, что Свену хотелось бы вырвать мне оба глаза, чтобы отомстить за один свой.

Постепенно мы приблизились к Дунхолму и повернули на запад, в холмы, чтобы не наткнуться на людей Кьяртана.

Стояло лето, но прохладный ветер приносил низкие облака и мелкий дождик, поэтому я был рад, что на мне подбитая кожей кольчуга. Хильда смазывала металлические кольца жиром, который выжимала из только что настриженной овечьей шерсти, что по большей части защищало металл от ржавчины. Она смазывала также мои шлем и меч.

Мы поднимались по хорошо утоптанной тропе, а в паре миль за нами следовала еще одна группа путников, и на влажной земле виднелись четкие отпечатки лошадиных копыт, говорящие о том, что кто-то проходил здесь совсем недавно.

То, что по этому пути следовало столько народу, заставило меня призадуматься. Кьяртан Жестокий и Свен Одноглазый жили за счет того, что платили им путники, а если те не хотели платить, их попросту грабили, обращали в рабство или убивали. Кьяртан и его сын наверняка понимали, что люди попытаются избежать их, пользуясь тропами, вьющимися по холмам. Поэтому мне следовало быть более осторожным.

Болти не боялся, ибо полностью доверял мне. Он рассказал, как Кьяртан и Свен разбогатели на работорговле.

– Они забирают всех, будь то датчанин или сакс, и продают за море. Если повезет, иногда такого раба удается выкупить, но по очень высокой цене.

Торговец посмотрел на отца Виллибальда.

– A еще Кьяртан убивает всех священников.

– Да неужели?

– Он ненавидит всех христианских жрецов. Считает их колдунами, поэтому закапывает несчастных в землю по пояс и позволяет своим псам их сожрать.

– Что он говорит? – спросил меня Виллибальд, отведя свою кобылу в сторону, прежде чем Витнер смог на нее напасть.

– Он сказал, что Кьяртан убьет тебя, если захватит в плен, святой отец.

– Убьет меня?

– Он скормит тебя своим гончим.

– О, всеблагой Боже, – только и произнес Виллибальд.

Он выглядел таким несчастным, потерянным, да еще вдобавок находился далеко от дома, а непривычные северные пейзажи лишали его душевного равновесия.

Зато Хильда казалась счастливее, чем раньше. Ей было всего девятнадцать лет, и она терпеливо относилась к жизненным трудностям. Хильда родилась в семье восточных саксов, не знатной, но довольно зажиточной. Бедняжка была последней из восьми детей, и отец пообещал отдать дочь Церкви: мать Хильды чуть не умерла в родах, и отец приписал чудесное спасение жены милости Божьей. Поэтому в возрасте семи лет Хильду, которую следовало бы называть сестра Хильдегит, отослали к монахиням в Сиппанхамм. Там она и жила, вдалеке от большого мира: молилась и пряла пряжу, пряла и молилась, пока не пришли датчане и не надругались над ней.

Бедняжка до сих пор все еще стонала во сне, и я знал, что она вспоминает пережитое унижение. Но сейчас она была счастлива, ибо находилась далеко от Уэссекса, далеко от людей, которые непрерывно твердили ей, что она должна вернуться к служению Господу. Правда, Виллибальд как-то пожурил девушку за то, что она бросила святую жизнь, но я предупредил его, что еще одно такое замечание – и у него появится новый пупок, побольше прежнего. С тех пор он держал рот на замке.

Теперь Хильда созерцала каждый новый открывающийся перед ней пейзаж глазами, полными детского изумления. Ее бледное лицо начинало светиться так же, как ее золотистые волосы. Хильда была умницей, не самой умной женщиной из всех, кого я знал, но полной какой-то проницательной мудрости.

К двадцати одному году я уже успел узнать, что некоторые женщины приносят сплошные неприятности, тогда как из других получаются замечательные товарищи, и последнее в полной мере относилось к Хильде. Мы с ней стали настоящими друзьями. Мы были еще и любовниками, но никогда по-настоящему не любили друг друга, и ее преследовало чувство вины. Поэтому вечерами Хильда молилась, но при свете дня снова начинала смеяться и радоваться простым вещам, однако порой ее словно окутывала тьма, и она начинала скулить. Тогда я видел, как ее длинные пальцы теребят распятие, и знал: она чувствует, как когти Бога скребут ее душу.

Так вот, в тот день мы въехали в холмы, и я вел себя довольно беспечно. Именно поэтому Хильда первой увидела всадников. Их было девятнадцать, большинство в кожаных доспехах, хотя трое были в кольчугах. Они ехали сзади полукругом, и я понял, что нас пытаются согнать в кучу, как овец. Тропа, по которой мы следовали, тянулась по склону холма, а справа от нас был крутой обрыв, выходивший к бурной речке. Мы могли бы попытаться укрыться в долине, но, конечно, люди, преградившие тропу позади нас, в любом случае двигались бы быстрее.

Всадники не пытались приблизиться. Они видели, что мы вооружены, и не хотели драться, а просто желали убедиться, что мы будем следовать на север, какая бы судьба нас там ни ждала.

– Ты не можешь их прогнать? – требовательно спросил Болти.

– Тринадцать против девятнадцати? Вообще-то, можно было бы попробовать, если бы наши тринадцать стали сражаться, но они не станут.

Я показал на вооруженных мечами людей, которым Болти заплатил, чтобы они нас сопровождали.

– Эти вполне годятся на то, чтобы отпугнуть бандитов, – продолжал я, – но они недостаточно глупы, чтобы сражаться с людьми Кьяртана. Если я попрошу их драться, они, скорее всего, присоединятся к врагам и поделят с ними твоих дочерей.

– Но… – начал было Болти. И замолчал, потому что мы наконец увидели, что́ нас ожидает.

Невольничий рынок находился там, где речка, петляя, спускалась в глубокую долину. И в этой большой долине возле моста (то был лишь громадный каменный брус, перекинутый через другую реку, пошире, видимо, через Виир) стояла приличных размеров деревня. Посреди деревни толпились какие-то люди, и я увидел, что их охраняют.

Всадники, следовавшие за нами, подтянулись ближе, но, когда я остановился, тоже остановились. Я бросил взгляд вниз с холма. Деревня находилась слишком далеко, чтобы можно было разглядеть, есть ли там Кьяртан или Свен, но казалось разумным предположить, что люди явились в это селение из Дунхолма и что их привел сюда тот или иной правитель Дунхолма.

Болти тревожно пискнул, но я не обратил на него внимания.

С юга в деревню вели еще две тропы, и я догадался, что всадники охраняют все тропы и весь день напролет перехватывают путников. Они гонят свою добычу к селению, и те путники, которые не могут заплатить, становятся пленниками.

– Что будем делать? – спросил Болти. Он был близок к панике.

– Я попытаюсь спасти нам жизнь, – ответил я и, повернувшись к одной из его дочерей-близняшек, потребовал у нее черный льняной шарф, который она носила вместо пояса.

Девочка развязала шарф и дрожащей рукой протянула его мне.

Обвязав его вокруг головы так, что ткань закрыла рот, нос и лоб, я попросил Хильду закрепить шарф.

– Что ты делаешь? – снова пискнул Болти.

Я не снизошел до ответа.

Вместо этого я нахлобучил поверх шарфа шлем. Нащечники встали на место, и мое лицо превратилось в маску из полированного металла поверх того, что казалось черным черепом. Видны были только глаза.

Я наполовину извлек из ножен Вздох Змея, чтобы убедиться, что он скользит легко, и заставил Витнера сделать несколько шагов вперед.

– Теперь я Торкильд Прокаженный, – сказал я Болти.

Сквозь шарф мой голос звучал хрипло и невнятно.

– Кто ты? – не понял купец, уставившись на меня с разинутым от изумления ртом.

– Я Торкильд Прокаженный, – повторил я. – И теперь мы с тобой с ними разберемся. Пошли!

– Я? – слабым голосом спросил Болти.

Я махнул рукой, веля всем двигаться вперед. Шайка, которая следовала за нами полукругом, снова отправилась на юг, вероятно, чтобы найти другую группу путников, пытавшуюся ускользнуть от военных отрядов Кьяртана.

– Я нанял тебя, чтобы ты меня защищал, – в отчаянии проговорил Болти.

– Как раз этим я и занимаюсь, – ответил я.

Саксонка, жена Болти, выла, как на похоронах, и я рявкнул на женщину, велев ей умолкнуть. Потом, в паре сотен шагов от деревни, я остановился и велел всем, кроме Болти, ждать здесь.

– Теперь вся надежда на нас с тобой, – сказал я ему.

– Я-то думал, ты справишься с ними один, – отозвался тот.

И вдруг взвизгнул.

Он взвизгнул потому, что я хлопнул его лошадь по крупу с такой силой, что та прыгнула вперед. Я догнал его и сказал:

– Помни, я Торкильд Прокаженный, и если ты выдашь, кто я такой на самом деле, я убью тебя, твою жену, твоих сыновей, а потом продам твоих дочерей в рабство. Так кто я?

– Торкильд, – запинаясь, ответил он.

– Торкильд Прокаженный, – поправил я.

Мы были уже в деревне, жалком местечке, где стояли низкие каменные домишки с крышами из дерна. По меньшей мере тридцать – сорок человек толпились под охраной посреди деревни, а в стороне, рядом с каменным мостом, на поросшей травой земле возвышались стол и скамьи. За столом сидели двое мужчин, перед ними стоял кувшин с элем. Я заметил все это краем глаза, но по-настоящему видел только одно.

Шлем моего отца.

Он лежал на столе. Шлем с глухой лицевой пластиной, которая, как корона, была инкрустирована серебром. На металле была выгравирована скалящаяся пасть, и я видел этот шлем столько раз! В детстве я даже играл с ним, хотя если бы отец застал меня за таким занятием, то влепил бы мне хорошую затрещину. В тот день, когда отец погиб при Эофервике, на нем был этот самый шлем, и Рагнар Старший потом выкупил его у человека, который зарубил моего отца… A теперь шлем принадлежал тому, кто убил Рагнара.

Свену Одноглазому.

Он встал, когда мы с Болти приблизились к столу, и в этот момент я почувствовал себя так, словно меня поразило молнией. Я знавал Свена еще ребенком, а теперь он стал мужчиной, но я немедленно узнал это плоское, широкое лицо с единственным свирепым глазом. Второй глаз превратился в сморщенную дыру. Свен был высоким и широкоплечим, с длинными волосами и бородой – чванливый молодой человек в роскошной кольчуге. У его пояса болтались два меча – длинный и короткий.

– Еще гости! – объявил он при нашем появлении и показал на скамью на дальней стороне стола. – Садитесь, – приказал Свен, – и обговорим наши дела.

– Сядь, – тихо прорычал я Болти.

Болти бросил на меня отчаянный взгляд, потом спешился и подошел к столу. Второй человек за столом был смуглым, черноволосым, гораздо старше Свена. Он был облачен в длинное черное одеяние, отчего сошел бы за монаха, если бы на шее его не болтался серебряный молот Тора. Перед ним, как и перед Свеном, стоял деревянный поднос, имевший отделения для разных монет, поблескивавших серебром в солнечном свете.

Свен, снова опустившись рядом с человеком в черном, налил в кубок эля и толкнул его в сторону Болти, который оглянулся на меня, а потом сел, как было велено.

– И кто же ты такой? – спросил его Свен.

– Болти Эриксон, – ответил Болти.

Ему пришлось повторить это дважды, потому что в первый раз он не смог произнести свое имя достаточно громко.

– Болти Эриксон, – протянул Свен. – A я Свен Кьяртансон, и мой отец – хозяин этих земель. Ты слышал о Кьяртане?

– Да, господин.

Свен улыбнулся.

– Думаю, ты пытался увильнуть от уплаты пошлины, Болти! Ну же, отвечай! Ты пытался увильнуть?

– Нет, господин.

– И откуда же вы явились?

– Из Эофервика.

– A! Еще один торговец из Эофервика, вот как? Третий за сегодняшний день! A что ты везешь в тех тюках?

– Ничего, господин.

Свен слегка подался вперед, а потом ухмыльнулся, при этом громко испортив воздух.

– Прости, Болти, я просто услышал гром. Так ты сказал, что ничего не везешь? Но я вижу четырех женщин, и три из них достаточно молоды. – Свен улыбнулся. – Это твои женщины?

– Моя жена и мои дочери, господин, – сказал Болти.

– Жены и дочери, как же мы их любим, – проговорил Свен, потом посмотрел на меня, и, хотя лицо мое было обмотано черной тканью, а глаза скрывались в тени шлема, я почувствовал, как под его взглядом по коже у меня забегали мурашки.

– Кто это такой? – поинтересовался Свен.

Наверняка ему было любопытно, потому что я выглядел как король. Мои кольчуга и оружие были из числа самых лучших, а браслеты на руках выдавали во мне воина высокого ранга.

Болти бросил на меня перепуганный взгляд, но ничего не ответил.

– Я спросил, кто он такой! – громче повторил Свен.

– Его зовут, – ответил Болти голосом, смахивавшим на мышиный писк, – Торкильд Прокаженный.

Свен невольно скорчил гримасу и вцепился в висящий у него на шее молот. Я не мог винить его в этом. Все люди боятся серой, лишенной чувствительности плоти прокаженных. Большинство больных этим недугом отсылают в глушь, чтобы несчастные жили там как сумеют и умерли, когда придет их час.

– И что ты делаешь в компании прокаженного? – с вызовом спросил Свен у Болти.

У бедняги не было ответа на этот вопрос.

– Я путешествую на север, – впервые заговорил я, и мой искаженный до неузнаваемости голос гулко прогремел внутри закрытого шлема.

– Зачем ты едешь на север? – полюбопытствовал Свен.

– Потому что устал от юга, – сказал я.

В моем невнятном голосе он уловил враждебность, но отмел ее, как не имеющую значения. Должно быть, он догадался, что Болти нанял меня в качестве сопровождающего, но я не представлял для него никакой угрозы. Всего в нескольких шагах отсюда стояли пять человек Свена, вооруженные копьями и мечами, а в деревне было по меньшей мере сорок других его людей.

Свен отхлебнул эля.

– Я слышал, в Эофервике были волнения? – спросил он Болти.

Тот кивнул.

Я видел, как его правая ладонь конвульсивно сжимается и разжимается под столом.

– Некоторые датчане были убиты, – сказал он.

Свен покачал головой, словно эти новости его опечалили.

– Ивар этому не обрадуется.

– A где Ивар? – спросил Болти.

– Когда я в последний раз слышал о нем, он был в долине Туид, – ответил Свен, – а вокруг него танцевал шотландец Аэд.

Свен, казалось, наслаждался обычным обменом новостями: ему нравилось разыгрывать из себя человека респектабельного, который придерживается традиций.

– Ну что ж, – сказал он и сделал паузу, чтобы снова испортить воздух. – И чем же ты торгуешь, Болти?

– Кожами, овечьей шерстью, тканью, гончарными изделиями… – Голос торговца замер, ибо он решил, что слишком много говорит.

– A я торгую рабами. A это Гелгилл. – Свен показал на сидевшего рядом человека. – Он покупает у нас рабов. Думаю, ты и три твои молодые женщины могут принести нам неплохой барыш. Так сколько ты мне за них заплатишь? Если заплатишь достаточно, сможешь оставить их себе. – И Свен улыбнулся, словно его предложение было совершенно в порядке вещей.

Болти как будто лишился языка, но ухитрился вытащить из-под куртки кошелек и выложить на стол немного серебра. Свен наблюдал, как одна за другой появляются монеты, и, когда Болти замешкался, Одноглазый просто улыбнулся. Торговец продолжил отсчитывать серебро, пока на столе не оказалось тридцать восемь шиллингов.

– Это все, что у меня есть, господин, – смиренно проговорил Болти.

– Все, что у тебя есть? Я в этом сомневаюсь, Болти Эриксон, – сказал Свен, – но если это правда, я оставлю тебе ухо одной из твоих дочерей. Только одно ухо – на память. Что скажешь, Гелгилл?

Имя Гелгилл звучало странно, и я заподозрил, что товарищ Свена явился из-за моря, потому что большинство самых доходных невольничьих рынков находилось или в Дифлине, или во Франкии. Гелгилл что-то сказал, но слишком тихо, чтобы я мог его расслышать, и Свен кивнул.

– Приведите сюда девчонок, – велел он своим людям, и Болти содрогнулся.

Торговец снова посмотрел на меня, как будто ожидал, что я остановлю Свена, что бы тот ни задумал. Но я ничего не предпринял, когда двое стражников пошли к нашей застывшей в ожидании группе.

Свен непринужденно болтал о видах на урожай, а стражники тем временем приказали Хильде и дочерям Болти спешиться. Люди, нанятые торговцем, даже не попытались этому помешать. Жена Болти протестующе завопила, потом залилась истерическими слезами, глядя, как ее дочерей и Хильду ведут к столу. Свен приветствовал их с преувеличенной вежливостью, а Гелгилл встал и обследовал всех троих. Он тщательно их ощупал, как будто покупал лошадей. Я увидел, как Хильда задрожала, когда он стянул вниз платье, чтобы осмотреть ее груди, но работорговца больше интересовали девочки помоложе.

– Сотню шиллингов за каждую, – сказал он, закончив осмотр. – A за эту, – он показал на Хильду, – пятьдесят.

Гелгилл говорил со странным акцентом.

– Но она хорошенькая, – возразил Свен. – A две другие похожи на поросят.

– Они близняшки, – ответил Гелгилл. – Я смогу выручить за них много денег. A высокая девушка слишком стара. Ей, должно быть, уже девятнадцать или двадцать.

– Девственность ценится очень дорого, – обратился Свен к Болти. – Ты согласен?

Бедняга дрожал.

– Я заплачу тебе сотню шиллингов за каждую из моих дочерей, – отчаянно сказал он.

– О нет, – ответил Свен. – Их уже согласен забрать Гелгилл. И я тоже должен получить какую-то прибыль. Ты можешь оставить себе всех троих, Болти, если заплатишь мне шесть сотен шиллингов.

То была непомерная цена. Так и было задумано, но Болти не стал артачиться.

– Только две из них – мои, господин, – проскулил он. – Третья женщина – его! – Он указал на меня.

– Твоя?

Свен посмотрел на меня.

– У тебя есть женщина, прокаженный? Выходит, эта часть твоего тела еще не отвалилась?

Он счел это смешным, и двое его людей, которые привели женщин, рассмеялись вместе с ним.

– Ну же, прокаженный, – спросил Свен, – сколько ты заплатишь мне за свою женщину?

– Нисколько, – ответил я.

Свен почесал зад. Его люди ухмылялись. Они привыкли к вызывающему поведению пленников и знали, что все равно справятся с ними, а потому наслаждались, глядя, как Свен обирает путешественников.

Свен налил себе еще эля.

– У тебя есть несколько прекрасных браслетов, прокаженный, – сказал он, – и, думаю, если ты погибнешь, от этого шлема тебе будет мало пользы. Поэтому в обмен за женщину я возьму твои браслеты и шлем, а потом ты сможешь отправиться своей дорогой.

Я не шевельнулся, не заговорил, но осторожно сжал ногами бока Витнера и почувствовал, как конь задрожал. Он был боевым животным и хотел поучаствовать в битве. Возможно, Свен ощутил, как напрягся Витнер. Все, что он мог видеть, – это мой зловещий шлем с темными прорезями для глаз и гребнем в виде волчьей головы. И тут Свен начал беспокоиться. Он легкомысленно пошел на риск, но теперь не мог дать задний ход, не поступившись своим достоинством. Обратного пути не было.

– Ты что, внезапно лишился языка? – глумливо спросил он.

Потом сделал знак двум своим людям, что привели женщин.

– Эгил! Атсур! Заберите у прокаженного шлем!

Свен, должно быть, решил, что это ему ничем не грозит. В деревне у него было не меньше людей, чем матросов на корабле, а я был один. Так стоило ли опасаться сопротивления с моей стороны? У одного из его людей имелось копье, а второй как раз вытаскивал меч, но меч этот не успел и наполовину покинуть ножны, как у меня в руке уже очутился Вздох Змея, а Витнер пришел в движение. Конь отчаянно рвался в бой и теперь прыгнул с быстротой восьминогого Слейпнира – знаменитого скакуна Одина.

Сперва я свалил человека, стоявшего справа, он так и не успел достать меч из ножен: Вздох Змея обрушился на него с небес, как молния Тора. Конец клинка прошел сквозь шлем, будто тот был сделан из пергамента, а Витнер, повинуясь нажатию моих колен, уже поворачивался к Свену, в то время как копейщик сделал движение в мою сторону. Ему следовало бы вонзить копье в грудь или шею Витнера, но вместо этого он попытался ткнуть копьем мне под ребра. Витнер развернулся вправо и клацнул огромными зубами, метя в лицо незадачливого копейщика. Тот, спотыкаясь, попятился, – как раз вовремя, чтобы избежать укуса, но потерял равновесие и растянулся на траве.

Я повернул жеребца влево, уже вытащив правую ногу из стремени. A потом соскочил с седла и обрушился на Свена, который только-только начал подниматься со скамьи. Я опрокинул его на землю так, что он с трудом дышал.

Потом я встал, и Вздох Змея оказался у горла Свена.

– Эгил! – позвал Свен копейщика, которого отогнал Витнер.

Но Эгил не осмелился на меня напасть, ведь я держал меч у горла его хозяина.

Болти заскулил. И обмочился.

Я чуял запах мочи, слышал, как она капает. Гелгилл стоял очень тихо, не двигаясь, и наблюдал за мной; его узкое лицо ничего не выражало.

Хильда улыбалась.

Полдюжины людей Свена стояли ко мне лицом, но ни один из них не осмелился шевельнуться, потому что кончик Вздоха Змея, испачканный кровью, упирался в горло их хозяина.

Витнер стоял рядом со мной, ощерив зубы, роя землю передним копытом и размахивая им рядом с головой Свена.

Тот смотрел на меня снизу вверх одним глазом, полным ненависти и страха, и внезапно я сделал шаг назад.

– На колени, – велел я.

– Эгил! – снова умоляюще произнес Свен.

Чернобородый Эгил, которому только что отрубили нос, нацелил на меня копье.

– Он умрет, если ты нападешь, – сказал я Эгилу, коснувшись Свена кончиком меча.

Эгил благоразумно шагнул назад, и я полоснул Вздохом Змея по лицу Свена, пустив кровь.

– На колени! – снова приказал я.

И когда Свен встал на колени, я наклонился и вынул из ножен два его меча.

Положив их на стол рядом со шлемом моего отца, я окликнул Хильду:

– Хочешь убить этого работорговца? – Я показал ей на мечи.

– Нет, – ответила она.

– Исеулт убила бы его, – сказал я.

Покойная Исеулт была моей прежней любовницей и подругой Хильды.

– «Не убий», – возразила Хильда.

То была христианская заповедь, и я считал ее столь же бесполезной, как приказ солнцу двинуться вспять.

– Болти, – теперь я заговорил по-датски, – убей работорговца.

Я не хотел поворачиваться так, чтобы Гелгилл оказался за моей спиной.

Болти не двинулся. Он был слишком испуган, чтобы повиноваться, но, к моему удивлению, обе его дочери подошли и забрали мечи Свена. Гелгилл повернулся, чтобы броситься наутек, но путь ему преграждал стол, и одна из девочек как-то дико замахнулась и полоснула по его голове. Гелгилл упал на бок. Потом близняшки прирезали его. Я не смотрел на это, потому что сторожил Свена, но слышал крики рабовладельца и удивленный вздох Хильды и видел пораженные лица людей, стоявших передо мной.

Близняшки рубили с надсадными звуками, но Гелгилл умер не сразу, и ни один из людей Свена не попытался спасти его или своего хозяина. Все они были при оружии, и если бы хоть один из них обладал здравым смыслом и отвагой, то понял бы, что я не осмелюсь убить Свена, потому что моя собственная жизнь зависит от жизни Одноглазого.

Если бы я его прикончил, люди Свена разом обрушились бы на меня с мечами… Но они боялись того, что сотворит с ними Кьяртан, если его сын погибнет, а потому бездействовали. Я прижал клинок к горлу Свена еще крепче, и тот издал полузадушенный вопль страха.

За моей спиной Гелгилла наконец зарубили насмерть. Я рискнул бросить туда взгляд и увидел, как ухмыляются перепачканные в крови близняшки.

– Они дочери Хель, – сказал я воинам, наблюдавшим за происходящим.

Я гордился этой внезапной выдумкой, потому что Хель была богиней мертвых, разложившейся и ужасной, которая правила теми умершими, что погибли не в битве.

– A я Торкильд! – продолжал я. – И я наполнил царство Одина мертвецами!

Свен трясся рядом со мной. Его люди, казалось, затаили дыхание, и внезапно моя история обрела крылья, и я заговорил как можно более гулким голосом.

– Я Торкильд Прокаженный! – громко заявил я. – И я погиб уже давно, но Один прислал меня на землю, чтобы забрать нечестивые души Кьяртана и его сына!

И люди поверили мне. Я видел, как они прикасаются к своим амулетам. Один копейщик даже упал на колени.

Мне хотелось немедленно убить Свена. Возможно, мне и впрямь следовало бы так поступить, но я побоялся разорвать паутину волшебной чепухи, которую сплел для этих людей. И в тот миг мне требовалась вовсе не душа Свена, следовало обеспечить безопасность нашего отряда, поэтому я обменял одно на другое.

– Я позволю уползти этому червю, – сказал я, – дабы он мог сообщить страшную весть своему отцу, но вы должны уйти отсюда первыми. Вы все! Покиньте деревню, и я отпущу Свена. Но его пленников вы оставите здесь.

Они просто таращились на меня, и я крутанул клинком так, что Свен снова коротко вскрикнул.

– Ступайте! – велел я.

И они повиновались. Охваченные ужасом, они быстро пошли прочь. Болти с благоговейным страхом смотрел на своих любимых дочерей.

Я сказал обеим девочкам, что они хорошо справились и теперь могут взять по пригоршне монет со стола. A потом они вернулись к матери, сжимая серебро и окровавленные мечи.

– Твои дочери просто молодчины, – сказал я Болти.

Тот ничего не ответил, но поспешил следом за ними.

– Я, вообще-то, могла бы его убить, – заявила Хильда. Она как будто стыдилась своей щепетильности.

– Не важно, – ответил я.

Я продолжал держать меч у горла Свена до тех пор, пока не убедился, что все его люди удалились на порядочное расстояние, отправившись на восток. Несчастные, которых захватили в плен, по большей части совсем еще юные мальчики и девочки, остались в деревне, но никто из пленников не осмелился ко мне приблизиться.

У меня было искушение сказать Свену правду, дать ему знать, что его унизил старый враг, но история про Торкильда Прокаженного была слишком хороша, чтобы вот так от нее отказаться. Еще мне очень хотелось спросить про Тайру, сестру Рагнара, но я боялся, что, если она жива и я выдам свой интерес к этой девушке, жизнь ее не продлится долго. Поэтому я не упомянул о ней. Вместо этого я схватил Свена за волосы и оттянул его голову назад так, что тот уставился на меня снизу вверх.

– Я пришел из-под земли, из самых глубин ада, чтобы убить тебя и твоего отца, – сказал я. – Я найду тебя снова, Свен Кьяртансон, и в следующий раз убью. Я Торкильд, я хожу по ночам, и меня нельзя убить, потому что я уже труп. Поэтому передай мои приветствия своему отцу и расскажи ему, что за ним послали мертвого воина с мечом и что мы все трое скоро поплывем в «Скидбландире» обратно в Нифльхейм.

Нифльхейм был ужасной ямой, куда попадали погибшие бесславной смертью, а «Скидбландир» – кораблем богов, способным складываться так, что его можно было спрятать в маленький кошель.

Потом я отпустил Свена и напоследок крепко пнул его в спину, так что тот растянулся вниз лицом. Он мог бы отползти в сторону, но не осмеливался шевельнуться. Теперь Свен напоминал побитую собаку, и, хотя мне все еще хотелось его убить, я рассудил, что будет лучше позволить ему рассказать мою жуткую историю отцу. Кьяртан, без сомнения, узнает, что Утреда Беббанбургского видели в Эофервике, но он также услышит, что мертвый воин явился, чтобы его убить, и я хотел, чтобы сны его были полны кошмаров.

Свен все еще не двигался, когда я нагнулся и снял с его пояса тяжелый кошель. Потом я сорвал с него семь серебряных ручных браслетов. Хильда отрезала кусок одежды Гелгилла и использовала ткань как мешок, чтобы собрать монеты с подноса рабовладельца. Я отдал ей отцовский шлем, после чего снова сел в седло и похлопал Витнера по шее. Конь высоко вскинул голову, словно понимал, что сегодня показал себя великолепным боевым скакуном.

Я уже собирался ехать, когда в этот и без того странный день произошло нечто еще более странное. Некоторые из пленников, как будто поняв, что они свободны, двинулись к мосту. Но остальные оказались настолько сбиты с толку, напуганы или пали духом, что последовали за вооруженными людьми на восток.

И тут внезапно раздались монашеские песнопения, и из одной из низких хижин с крышей из дерна появилась кучка монахов и священников. Их было семеро, и сегодня им невероятно повезло, потому что, как выяснилось, Кьяртан Жестокий в самом деле ненавидел христиан и убивал всех церковников, которых брал в плен.

Теперь эти семеро были спасены. С ними шел молодой человек в тяжелых цепях раба. Высокий, хорошо сложенный, очень красивый, примерно моего возраста, он был одет в тряпье. Его длинные вьющиеся волосы были такими золотистыми, что выглядели почти белыми, а светлые ресницы, очень голубые глаза и загорелая кожа казались безупречными. Лицо юноши было словно вырезано из камня: удивительно четкие скулы, нос и челюсти, однако резкие черты лица смягчало его жизнерадостное выражение. Судя по всему, жизнь этого человека была полна невероятных сюрпризов и представлялась ему сплошным весельем. Увидев Свена, съежившегося под копытами моего коня, он оставил распевающих псалмы священников и побежал к нам, остановившись только для того, чтобы подобрать меч того человека, которого я убил.

Юноша держал меч неуклюже, потому что у него были скованы руки, но приставил оружие к горлу Свена.

– Нет, – сказал я. – Не надо.

– Но почему?

Молодой человек улыбнулся мне, и я невольно почувствовал к нему симпатию. Лицо незнакомца было открытым и бесхитростным.

– Я пообещал оставить Свену жизнь, – объяснил я.

Молодой человек одно биение сердца размышлял над этим.

– Так это ты пообещал, – сказал он. – A я – нет.

Он говорил по-датски.

– Но если ты заберешь его жизнь, – ответил я, – мне придется забрать твою.

Юноша обдумал эту возможность, продолжая улыбаться.

– Почему? – спросил он без малейшей тревоги, но так, как будто его очень интересовал ответ.

– Потому что таков закон, – пояснил я.

– Но Свен Кьяртансон не признает законов, – заметил юноша.

– Таков мой закон. И еще я хочу, чтобы он доставил послание своему отцу.

– Какое послание?

– Он должен передать Кьяртану, что мертвый воин пришел за ним.

Молодой человек задумчиво склонил голову набок, словно оценивая это послание, и в конце концов одобрил его, потому что сунул меч под мышку. Потом неуклюже развязал веревочный пояс своих штанов.

– От меня ты тоже можешь передать послание, – обратился он к Свену. – Вот оно.

И он помочился на Свена.

– Я крещу тебя, – сказал молодой человек, – во имя Тора, и Одина, и Локи.

Семеро церковников – три монаха и четыре священника – серьезно наблюдали за «обрядом крещения», но ни один не запротестовал против столь явного богохульства и не попытался остановить юношу.

Молодой человек мочился долго, целясь так, чтобы струя основательно промочила волосы Свена, а когда наконец закончил, снова завязал пояс и в очередной раз ослепительно улыбнулся мне.

– Ты и есть мертвый воин?

– Да.

– Перестань скулить, – обратился молодой человек к Свену, потом снова улыбнулся мне. – Тогда, может, окажешь честь и согласишься служить мне?

– Служить тебе? – переспросил я.

Пришел мой черед веселиться.

– Я Гутред, – сказал он, как будто это все объясняло.

– Я слышал только о Гутруме, – ответил я. – И я знаю также Гутверда, а еще встречал пару человек по имени Гутлак, но сроду не слышал ни про какого Гутреда.

– Я Гутред, сын Хардакнута, – пояснил юноша.

Это имя по-прежнему ничего мне не говорило.

– И почему, интересно, я должен служить Гутреду, сыну Хардакнута? – поинтересовался я.

– Да потому, что, пока ты не явился сюда, я был рабом, – ответил молодой человек, – но теперь благодаря тебе я король!

Он говорил с таким пылом, что не всегда легко было разобрать слова.

Я улыбнулся под льняным шарфом.

– Ты король? Но король чего?

– Нортумбрии, конечно, – жизнерадостно заявил он.

– Он король, господин, он и вправду король, – серьезно подтвердил один из священников.

Вот так мертвый воин встретил короля, а Свен Одноглазый в ужасе уполз к своему отцу, и в странной земле Нортумбрии все стало в тот день еще более странным.

Глава вторая

Порой в море, когда уводишь корабль слишком далеко от берега, и начинается ветер, и прилив поднимается со злобной силой, и волны разбиваются в белую пену над колышками, на которые в хорошую погоду вешают вдоль бортов щиты, тебе остается лишь плыть туда, куда влечет тебя воля богов. Парус приходится свернуть, пока он не порвался, а налегать на длинные весла бесполезно, поэтому ты привязываешь их и вычерпываешь воду из корабля, и молишься, и наблюдаешь за темнеющим небом, и слушаешь вой ветра, и терпишь обжигающие удары дождевых струй. И надеешься, что прилив, волны и ветер не пригонят твое судно на скалы.

Вот так я и чувствовал себя, оказавшись в Нортумбрии. Я спасся от безумия Хротверда и покинул Эофервик только для того, чтобы унизить Свена, который хотел теперь лишь одного: убить меня… Если только полагал, что мертвого воина можно убить.

Так или иначе, но мне не следовало оставаться в центральной части Нортумбрии, поскольку здесь мои враги были слишком многочисленны. Но я не мог отправиться и дальше на север, потому что тогда очутился бы на землях Беббанбурга, на своих собственных, по праву принадлежащих мне землях, где мой дядя ежедневно молился, чтобы я умер, оставив его законным владельцем того, что он так бессовестно украл. A я не желал, чтобы его молитвы с легкостью воплотились в жизнь. Поэтому ветра ненависти и мести Кьяртана, Свена и моего родного дяди погнали меня на запад, в глушь Камбреленда.

Мы следовали вдоль римской стены, тянувшейся через холмы. Это удивительное сооружение пересекало здесь всю сушу, от моря до моря. Стена была сделана из камня и поднималась и опадала вместе с изгибами холмов и долин, нигде не прерываясь, неизменно безжалостная и жестокая. Однажды мы встретили пастуха овец, который ничего не слышал о римлянах; он сказал, что стену эту якобы построили великаны в стародавние времена. Он заявил, что, когда настанет конец света, дикари с далекого севера хлынут через это укрепление, словно потоп, сея повсюду смерть и ужас.

Я вспомнил об этом пророчестве в полдень, когда наблюдал за волчицей, которая, высунув язык, бежала по верху стены. Она взглянула на нас, спрыгнула на землю позади наших лошадей и помчалась на юг.

Теперь кладка стены уже осы́палась, между камней распускались цветы, толстый дерн лежал на широком верху укреплений, но все равно стена казалась мне настоящим чудом. Саксы умели строить каменные церкви и монастыри, и мне довелось видеть несколько больших залов из камня, но вряд ли кто-нибудь из моих современников сумел бы возвести такое сооружение.

И ведь это была не просто стена. Вдоль нее тянулся широкий ров, а вдоль рва шла каменная дорога, и каждую милю или две попадалась сторожевая башня. Дважды в день мы проезжали мимо каменных крепостей, где некогда жили римские воины. Крыши давно исчезли, а сами здания превратились в логова лисиц и гнезда воронов, но в одном из таких фортов мы обнаружили голого человека с волосами до пояса. Очень старого. Он заявил, что ему семьдесят лет. Его седая борода была такой же длинной, как и спутанные белые волосы. Старик был, на мой взгляд, жалким созданием – сплошные кожа, кости да грязь, но Виллибальд и те семеро церковников, которых я освободил, опустились перед ним на колени, потому что, оказывается, это был знаменитый отшельник.

– Он бывший епископ, – благоговейно сказал мне Виллибальд после того, как мы получили благословение тощего старика. – Он был богатым и уважаемым человеком, имел жену и слуг, но оставил все это, чтобы в уединении поклоняться Богу. Это великий святой.

– Или просто безумец, – предположил я. – A может, его жена была злобной шлюхой и выгнала его из дома.

– Он дитя Бога, – с упреком возразил Виллибальд. – И со временем его объявят святым.

Хильда спешилась и вопросительно посмотрела на меня, словно спрашивая моего дозволения приблизиться к отшельнику. Она явно хотела, чтобы тот ее благословил, а потому безмолвно взывала ко мне. Но я считал, что это ее личное дело, поэтому только пожал плечами, и Хильда опустилась на колени перед чумазым вонючим стариком. Он злобно уставился на молодую женщину, почесал в промежности, а потом нарисовал знак креста на обеих ее грудях, крепко нажимая когтистыми пальцами, чтобы почувствовать ее соски, и все это время притворяясь, будто благословляет ее. Мне захотелось хорошенько пнуть старого ублюдка, чтобы он немедленно стал мучеником. Но Хильда плакала от избытка чувств, когда он скреб ее волосы, а затем, пуская слюни, проблеял какую-то молитву. Видно было, что она благодарна ему до глубины души.

Отшельник зло посмотрел на меня и протянул грязную лапу, словно ожидал, что я дам ему денег, но вместо этого я показал ему молот Тора, и он сквозь два желтых зуба прошипел в мою сторону проклятие.

A потом мы оставили старца торфяникам, небу и его молитвам.

Вскоре я распрощался с Болти. К северу от стены он был более или менее в безопасности, ибо то были земли Беббанбурга и их патрулировали всадники Эльфрика и датчан, живших в моих владениях.

Мы отправились вдоль стены на запад. Теперь я возглавлял отряд, состоящий из отца Виллибальда, Хильды, короля Гутреда и семи освобожденных священников. Я сумел разбить оковы Гутреда, и на запястьях короля-раба, ехавшего теперь на лошади Виллибальда, красовались два железных браслета, с которых свисало несколько заржавленных звеньев цепи. Он без умолку болтал со мной.

– Что мы сделаем, – сказал он на второй день нашего путешествия, – так это поднимем армию в Камбреленде, а потом перевалим через холмы и захватим Эофервик.

– A дальше что? – сухо спросил я.

– Пойдем на север! – воскликнул он с энтузиазмом. – На север! Сначала возьмем Дунхолм, а потом захватим Беббанбург. Как тебе такая перспектива, а?

Я сообщил Гутреду свое настоящее имя и признался, что я законный лорд Беббанбурга. Однако, на мой взгляд, взять Беббанбург было просто невозможно.

– Неприступная крепость, да? – отозвался Гутред. – Вроде Дунхолма? Ничего, мы что-нибудь придумаем. Но, конечно, сперва нам придется разделаться с Иваром.

Он сказал это таким тоном, словно Ивар вовсе не был самым могущественным датчанином в Нортумбрии и расправиться с ним было парой пустяков.

– Итак, мы покончим с Иваром, – продолжил Гутред, и тут лицо его внезапно просветлело. – Или, может, Ивар признает меня королем? У него есть сын, а у меня есть сестра, которая уже достигла брачного возраста. Они ведь смогут вступить в брак?

– Если только твоя сестра уже не вышла замуж, – вставил я.

– Не могу себе представить, чтобы хоть кто-нибудь захотел взять ее в жены, – отозвался Гутред. – У нее кобылья морда.

– Кобылья или нет, но не забывай: она дочь Хардакнута. И заключить брак с ней очень выгодно.

– Возможно, и было выгодно раньше, пока был жив мой отец, – с сомнением проговорил Гутред. – Но сейчас?

– Сейчас король – ты, – напомнил я ему.

Откровенно говоря, я сильно в этом сомневался, но Гутред верил в то, что он король, и я ему потакал.

– Это верно! – кивнул он. – Выходит, найдутся желающие жениться на Гизеле, так? Несмотря на ее внешность?

– Твоя сестра и вправду похожа на кобылу?

– У нее сильно вытянутое лицо, – ответил Гутред, скорчив гримасу, – но вообще-то, Гизела не такая уж уродина. И ей пора замуж! Моей сестре, должно быть, исполнилось пятнадцать или шестнадцать! Думаю, мы должны выдать ее за сына Ивара. Таким образом, с Иваром будет заключен союз, и он поможет нам справиться с Кьяртаном, ну а потом мы разберемся со скоттами. И еще, конечно, придется позаботиться о том, чтобы эти негодяи из Страт-Клоты не доставляли нам хлопот, так?

Я согласно кивнул.

– Они убили моего отца, понимаешь? – продолжал Гутред. – И сделали меня рабом! – Он ухмыльнулся.

Хардакнут, отец Гутреда, был датским ярлом, который обосновался в Кайр-Лигвалиде – главном городе Камбреленда. Хардакнут назвал себя королем Нортумбрии, что, на мой взгляд, свидетельствовало о его непомерных амбициях и было просто смешно, но к западу от холмов случаются странные вещи. Там человек, если захочет, вполне может заявить, что он король Луны, потому что никто за пределами Камбреленда даже не заметит этого. Хардакнут не представлял собой никакой угрозы более могущественным правителям, жившим вокруг Эофервика. Честно говоря, он вообще почти ни для кого не представлял угрозы, потому что Камбреленд был местом диким и печальным. На него вечно совершали набеги норвежцы из Ирландии и еще более дикие и ужасные воины из Страт-Клоты, чей повелитель, Эохайд, называл себя королем Шотландии. У Эохайда этот титул оспаривал Аэд, который сейчас сражался с Иваром.

Мой отец обычно говаривал: «Наглость скоттов безгранична». И у него были причины так говорить, потому что скотты заявляли права на бо́льшую часть беббанбургских земель, и, пока не пришли датчане, наша семья вечно сражалась против северян. Еще будучи ребенком, я узнал, что в Шотландии есть много племен, но два племени, обитавшие ближе всего к Нортумбрии, и были, собственно, скоттами, которыми правил Аэд. Дикари же из Страт-Клоты, жившие на западном берегу, никогда не приближались к Беббанбургу. Они совершали набеги на Камбреленд, и Хардакнут решил наказать их. Он повел свою маленькую армию в их холмы, где Эохайд из Страт-Клоты устроил ему засаду, а потом наголову разбил. Гутред участвовал в том походе вместе с отцом и попал в плен, после чего целых два года был рабом.

– Почему тебе сохранили жизнь? – заинтересовался я.

– Эохайд должен был меня убить, – ответил Гутред жизнерадостно, – но сперва он не знал, кто я такой, а к тому времени, как это выяснил, ему уже расхотелось убивать. Поэтому он просто пнул меня несколько раз и объявил, что я буду его рабом. Ему нравилось наблюдать, как я чищу нужники. Я был домашним рабом, понимаешь? И это – еще одно оскорбление.

– Быть домашним рабом – оскорбление?

– Это работа для женщин, – объяснил Гутред, – но зато я постоянно был в обществе девушек. A это, скажу тебе, очень даже неплохо.

– Но в конце концов ты все-таки сбежал от Эохайда?

– Ничего подобного. Меня купил Гелгилл. Он заплатил за меня много денег! – В голосе Гутреда прозвучала гордость.

– И Гелгилл собирался продать тебя Кьяртану? – спросил я.

– Да нет же! Он хотел продать меня священникам из Кайр-Лигвалида! – Гутред кивнул на семерых церковников, которых я спас вместе с ним. – Видишь ли, они столковались о цене, но потом Гелгилл потребовал еще больше денег, а когда он встретился со Свеном, тот, само собой, не позволил, чтобы сделка состоялась. Он захотел, чтобы я отправился вместе с ним в Дунхолм, а Гелгилл сделал бы все, что угодно, для Свена и его отца… Так что все мы были обречены, и тут появился ты.

Поначалу рассказ Гутреда меня озадачил. Однако, потолковав со священниками и расспросив их об отце Гутреда, я постепенно сложил воедино разрозненные куски истории. Гелгилл, известный по обе стороны границы работорговец, выкупил Гутреда у Эохайда, заплатив громадную сумму не потому, что юноша того стоил, но потому, что священники наняли Гелгилла для совершения этой сделки.

– Две сотни серебряных слитков, восемь волов, два мешка солода и серебряный горн – такова была моя цена, – радостно объявил мне Гутред.

– Неужели Гелгилл заплатил так много? – удивился я.

– Он не платил. Заплатили священники. A Гелгилл только устроил сделку.

– За тебя заплатили священники?

– Должно быть, они вытряхнули все серебро Камбреленда, – гордо заявил Гутред.

– И Эохайд согласился тебя продать?

– За такую-то цену? Конечно согласился! Почему бы и нет?

– Но он же убил твоего отца. И ты наверняка захочешь отомстить Эохайду. Он это знает.

– Эохайд испытывал ко мне расположение, – сказал Гутред.

Я счел это весьма вероятным, потому что Гутред был чертовски обаятелен. Этот юноша так радостно встречал каждый новый день, как будто не ждал от него ничего, кроме счастья, и в его компании жизнь каким-то чудесным образом казалась ярче и привлекательнее.

– И все равно Эохайд заставлял меня чистить нужники, – признался Гутред, продолжая свою историю. – Правда, он перестал пинать меня каждый раз, когда я это делал. И еще ему нравилось со мной разговаривать.

– О чем?

– Да обо всем! О богах, о погоде, о рыбной ловле, о том, как делать хороший сыр, о женщинах, – мало ли интересных тем. И еще он решил, что я не воин… Да я и вправду неважный воин. Но теперь, когда я вновь стал королем, волей-неволей придется быть воином, хотя мне это не очень по нраву. Эохайд заставил меня поклясться, что я никогда не стану воевать против него.

– И ты поклялся?

– Конечно! Он мне нравится. Само собой, я буду угонять его скот и убивать всех людей, которых он станет посылать в Камбреленд, но это же не война, верно?

Значит, вот как было дело. Эохайд взял собранное церковниками серебро, и Гелгилл купил у него Гутреда, чтобы увезти на юг, в Нортумбрию. Но вместо того чтобы отдать юношу священникам, Гелгилл забрал его на восток. Он нарушил условия сделки, рассудив, что сможет получить больше денег, если продаст Гутреда Кьяртану. Священники и монахи последовали за Гелгиллом, умоляя его отпустить Гутреда, и тут повстречались со Свеном, который тоже не захотел упустить свою выгоду. Освобожденный раб оказался сыном Хардакнута, а стало быть, законным наследником земли в Камбреленде, значит за него можно было потребовать выкуп – большой мешок серебра. Свен собирался забрать Гутреда в Дунхолм, где, без сомнения, убил бы всех священников.

И тут появился я, Торкильд Прокаженный, и теперь Гелгилл был мертв, Свен унижен и запуган, а Гутред обрел свободу.

Во всей этой истории я не понимал лишь одного: с какой стати семеро саксонских священников явились из Кайр-Лигвалида, чтобы заплатить целое состояние за выкуп Гутреда, который был не только датчанином, но и язычником. Я спросил об этом самого Гутреда.

– Да ведь я же их король, – ответил он, словно удивляясь, что я не понимаю таких простых вещей, – хотя я, честно говоря, даже и не мечтал стать королем после того, как Эохайд взял меня в плен. Но если этого хочет христианский бог, кто я такой, чтобы спорить?

– Выходит, ты нужен их богу? – недоверчиво спросил я, взглянув на семерых священников, которые явились в такую даль, чтобы освободить Гутреда.

– Я нужен их богу, – серьезно подтвердил юноша, – потому что я избранный. Как ты думаешь, я должен стать христианином?

– По-моему, нет.

– A я думаю, что должен, – проговорил он, не обратив внимания на мой ответ. – Просто чтобы выказать свою благодарность. Боги не любят неблагодарности, верно?

– Что они любят, так это хаос, – заметил я.

И похоже, сейчас боги были счастливы.

* * *

Кайр-Лигвалид был жалким местечком. Норвежцы разграбили и сожгли его два года тому назад, вскоре после того, как отец Гутреда был убит скоттами, и с тех пор город не отстроили даже наполовину. То, что от него осталось, располагалось на северном берегу реки Хеден и уцелело именно потому, что было построено у первой же переправы через реку, дававшей какую-никакую защиту от мародерствовавших скоттов. Однако от кораблей викингов река защитить не могла, и те свободно поднимались по Хедену: забирали все, что могли, насиловали всех, кого хотели, убивали тех, кого не хотели насиловать, и захватывали всех выживших, обращая их в рабов.

Эти викинги являлись из поселений в Ирландии. Они были врагами саксов, ирландцев, скоттов, а подчас и своих дальних сородичей датчан. И они никогда не соседствовали с датчанами в Кайр-Лигвалиде.

Миновав сломанные ворота, мы въехали в разрушенный город. Сгустились сумерки, шедший весь день дождь наконец-то утих, и на западе сквозь облака пробился красный солнечный луч. Мы направлялись прямо навстречу солнечному свету, который отражался от моего шлема, украшенного на гребне серебряным волком. Солнце сияло на моей кольчуге, блестело на моих браслетах и рукоятях обоих мечей. Кто-то из зевак вдруг выкрикнул, что я король. Да я и выглядел как король. Я ехал верхом на Витнере, тот мотал огромной головой и рыл копытами землю, а я был облачен в сияющие военные доспехи.

Кайр-Лигвалид был полон народа. Здесь и там встречались заново отстроенные дома, но большинство людей жили на обугленных руинах вместе со своим скотом. И их было слишком много, чтобы все они были выжившими во время прежних набегов норвежцев.

Оказалось, что это жители Камбреленда, которых привели в Кайр-Лигвалид их священники и господа, пообещав, что именно сюда явится новый король.

A теперь с востока в город въехал воин в блестящих доспехах и на огромном сером коне, и в кольчуге этого воина отражался блеск заходящего солнца.

– Король! – воскликнул кто-то, и другие голоса подхватили этот крик.

Из разрушенных домов и примитивных убежищ начали выбираться люди, чтобы посмотреть на меня. Виллибальд пытался их угомонить, но был не в силах перекричать толпу. Поднялся страшный шум. Я подумал, что Гутред сейчас начнет протестовать, но вместо этого он натянул на голову капюшон плаща, став похожим на одного из церковников, которые старались не отстать от нас среди напирающей со всех сторон толпы. Когда мы проезжали мимо, люди опускались на колени, потом вскакивали и следовали за нами.

Хильда смеялась, и я взял ее за руку, чтобы она ехала рядом со мной, как королева. Растущая толпа сопровождала нас до длинного, низкого холма, на вершине которого красовался недавно отстроенный большой дом.

Когда мы подъехали ближе, я увидел, что это церковь. Из ее дверей выходили священники и монахи, чтобы нас поприветствовать.

В Кайр-Лигвалиде царило настоящее безумие. Правда, не такое, что привело к кровопролитию в Эофервике, но все-таки безумие. Женщины плакали, мужчины что-то громко кричали, дети изумленно таращили глаза. Матери подносили ко мне малышей, как будто мое прикосновение могло их исцелить.

– Ты должен остановить их! – Виллибальд ухитрился добраться до меня и вцепился в мое правое стремя.

– Зачем?

– Но ведь эти люди ошибаются. Настоящий король – Гутред!

Я улыбнулся священнику.

– A вдруг, – медленно проговорил я, как будто эта мысль только что пришла мне в голову, – вдруг мне предназначено стать королем вместо него?

– Утред! – изумленно выдохнул Виллибальд.

– Почему бы и нет? – спросил я. – Мои предки были королями.

– Но король – Гутред! – запротестовал священник. – Его имя назвал аббат!

A теперь я должен вам кое-что объяснить.

Разрушенный Кайр-Лигвалид был прибежищем лисиц и воронов, когда аббат Эадред из Линдисфарены перевалил через здешние холмы. Линдисфарена – монастырь неподалеку от Беббанбурга, он находится на берегу в восточной части Нортумбрии, в то время как Кайр-Лигвалид лежит на ее западном краю. Так вот, аббат, которого выгнали из Линдисфарены набеги датчан, явился в Кайр-Лигвалид и построил тут новую церковь, ту самую, к которой мы сейчас и подъехали.

A потом аббат увидел вещий сон. Сейчас, конечно, каждый нортумбриец знает историю о том, как святой Кутберт рассказал о короле Гутреде аббату Эадреду, явившись тому во сне. Но в тот день, когда Гутред появился в Кайр-Лигвалиде, это все показалось мне лишь очередным безумием, словно бы весь мир вокруг сошел с ума.

Люди окликали меня, величали королем, и наконец Виллибальд, не выдержав, повернулся и прокричал Гутреду:

– Вели им немедленно прекратить!

– Но людям нужен король, – возразил Гутред, – а Утред похож на короля. Пусть у них хоть на недолгое время будет король.

Несколько молодых монахов, вооружившись посохами, отогнали возбужденных людей от дверей церкви. Эадред пообещал толпе чудо, и люди вот уже много дней ожидали появления короля. A потом вдруг с востока, в блеске и величии воинской славы, явился я. Что уж тут скромничать – таков я есть и таким был всегда. Всю жизнь я следовал тропой меча. При малейшей возможности – а таких возможностей мне выпало немало – я предпочту обнажить меч, а не пускать в ход слова, потому что именно так поступают настоящие воины.

Но большинство местных мужчин, не говоря уж про женщин, не были бойцами. Эти люди жаждали мира. Они хотели растить детей, пахать землю и собирать урожай, поклоняться богу, любить своих близких, а еще они хотели, чтобы их оставили в покое. Однако такова уж была наша общая судьба – родиться во времена, когда всем правит жестокость.

Пришли датчане, и на наших землях началась разруха. Повсюду на побережьях появлялись длинные корабли с выгнутыми носами, и чужестранцы спускались с них, чтобы грабить, воровать, убивать и захватывать людей в рабство. В Камбреленд, который был самой дикой частью саксонских земель, пришли и датчане, и норвежцы, и скотты, так что никто здесь не жил в мире.

Я понял, что породило безумие. A чего же ждать, когда ты вдребезги разбиваешь мечты людей, уничтожаешь их дома, вытаптываешь их посевы, насилуешь их дочерей и захватываешь в рабство их сыновей?!

Когда миру придет конец, когда боги будут сражаться друг с другом, все человечество впадет в великое исступление, и реки наполнятся кровью, и небо огласится страшными воплями, и огромное древо жизни Иггдрасиль рухнет с таким треском, что он будет слышен даже на самой далекой звезде, но этот час еще не настал. A тогда, в 878 году, я был молод, и безумие, что царило в Кайр-Лигвалиде, показалось мне не столь уж и страшным.

То было безумие надежды и веры, что король, явившийся во сне церковнику, наконец-то покончит со страданиями своих подданных.

Аббат Эадред ждал перед строем монахов и, когда мой конь подъехал ближе, воздел руки к небу. Это был высокий седой старик, осунувшийся и свирепый, с ястребиным взглядом. Как ни странно это выглядело для священника, у его пояса висел меч. Сначала он не видел моего лица, потому что его скрывали нащечники шлема, но, даже когда я снял шлем, аббат все еще думал, что я король.

Эадред уставился на меня снизу вверх, воздел руки к небесам, как бы благодаря их, а затем низко поклонился мне.

– Господин король, – произнес он гулким голосом.

Монахи попадали на колени и тоже уставились на меня снизу вверх.

– Господин король, – снова прогудел аббат Эадред, – добро пожаловать!

– Господин король, – эхом отозвались монахи, – добро пожаловать!

Мне стало интересно, что будет дальше. Эадред, помнится, выбрал в короли именно Гутреда, потому что святой Кутберт показал ему во сне сына Хардакнута. Однако теперь аббат думал, что король – я, и это означало, что никакой Кутберт ему никогда не являлся и что Эадред – лживый ублюдок. A может, святой Кутберт обманул аббата? Но в любом случае это чудо (а сон Эадреда всегда потом вспоминали как настоящее чудо) выглядело весьма и весьма подозрительно.

Помнится, как-то впоследствии я рассказал одному священнику всю эту историю, и тот наотрез отказался мне верить. Он зашипел на меня, перекрестился и ринулся прочь, чтобы прочесть молитвы. Вся дальнейшая жизнь Гутреда прошла под знаком того, что святой Кутберт явился во сне аббату, а ведь на самом-то деле Эадред не узнал короля. Однако нынче никто мне не верит.

Виллибальд, конечно, танцевал вокруг, как человек, в штаны которого залетели две осы, пытаясь исправить ошибку аббата. Поэтому мне пришлось хорошенько стукнуть священника по голове, чтобы заставить его утихнуть. Разобравшись с ним, я показал на Гутреда, который к тому времени снял капюшон.

– Вот ваш король, – сказал я Эадреду.

На одно биение сердца аббат не поверил мне, но потом понял, что я говорю правду, – и на его лице отразился безмерный гнев. Оно исказилось от безумной ярости, потому что он понял, даже если этого пока и не сообразил никто другой, что ему полагалось бы узнать Гутреда, которого он видел во сне. Однако Эадред сумел взять себя в руки, поклонился Гутреду и повторил приветствие, на которое мой спутник ответил со своей обычной жизнерадостностью. Двое монахов поспешили принять лошадь Гутреда, и тот спешился. Его повели в церковь.

Мы, остальные, последовали за ними, как только смогли. Я приказал нескольким монахам придержать Витнера и кобылу Хильды. Они заартачились было, поскольку им хотелось присутствовать в церкви, но я сказал, что раскрою их бритые головы, если лошади пропадут, и монахи волей-неволей подчинились.

В церкви было темно. На алтаре горели свечи, другие свечи стояли на полу нефа, где большая группа монахов кланялась и распевала псалмы, но маленькие дымные огоньки едва разгоняли густой мрак.

Церковь оказалась не очень-то роскошной. Она была большой, больше той, что Альфред возвел в Винтанкестере, но эту строили в спешке, складывая ее стены из необработанных бревен. Когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел, что крыша неровная, крытая грубой соломой.

Здесь собрались примерно пятьдесят или шестьдесят церковников и вдвое меньше танов… То были богатейшие люди округи, окруженные своими приближенными, и я с любопытством заметил, что одни из них носят на шее кресты, а другие – языческие молоты.

Хотя в церкви смешались датчане и саксы, но они не враждовали друг с другом. Они собрались вместе, чтобы поддержать Эадреда, который пообещал им дарованного богом короля.

И еще в церкви была Гизела.

Я почти сразу заметил ее, высокую темноволосую девушку с вытянутым и очень суровым лицом. На ней были серый плащ и длинная сорочка, поэтому сперва я принял ее за монахиню, но потом увидел серебряные браслеты и тяжелую брошь, скреплявшую плащ у шеи. Ее большие глаза сияли, но лишь потому, что девушка плакала.

То были слезы радости. Когда Гутред увидел сестру, то тут же подбежал к ней, и они обнялись. Он крепко сжал Гизелу, потом сделал шаг назад, держа ее за руки, и я увидел, что девушка плачет и смеется одновременно. Гутред порывисто подвел ее ко мне.

– Моя сестра, – представил он ее. – Гизела.

Они все еще держались за руки.

– Я свободен благодаря господину Утреду, – сказал король Гизеле.

– Спасибо тебе, – обратилась девушка ко мне, и я ничего не ответил.

Я прекрасно сознавал, что рядом со мной стоит Хильда, но просто не мог оторвать глаз от Гизелы. Сколько ей тогда было – пятнадцать? Шестнадцать? Но она точно была не замужем, потому что ее черные волосы все еще были распущены.

Что там рассказывал мне ее брат? Якобы у Гизелы кобылья морда? Вот ерунда! Я подумал, что у нее лицо из снов, лицо, способное воспламенить само небо, лицо, которое лишает покоя мужчин. Прошло столько лет, а я все еще мысленно вижу его. Вытянутое, с удлиненным носом и темными глазами, взгляд которых порой казался отсутствующим, а порой – сверкал озорством. В тот самый момент, когда Гизела впервые посмотрела на меня, я пропал. Три пряхи, что плетут нити нашей судьбы, послали ее мне, и я знал, что теперь моя жизнь переменится.

– Надеюсь, ты еще не вышла замуж? – тревожно спросил сестру Гутред.

Она прикоснулась к своим волосам, все еще распущенным: будь Гизела замужем, они были бы заплетены в косы.

– Конечно нет, – ответила она, по-прежнему глядя на меня. Потом повернулась к брату. – A ты женился?

– Нет, – сказал он.

Девушка посмотрела на Хильду, снова на меня, и тут аббат Эадред подошел, чтобы торопливо отвести Гутреда в сторону, а Гизела вернулась к женщине, которая за ней присматривала. Напоследок она бросила на меня взгляд через плечо… Я все еще вижу эту сцену, эти опущенные веки. Гизела слегка споткнулась, когда обернулась, чтобы напоследок улыбнуться мне.

– Хорошенькая девушка, – проговорила Хильда.

– Лично я предпочитаю хорошеньких женщин, – ответил я.

– Тебе нужно жениться, – заметила она.

– Вообще-то, я уже женат, – напомнил я, и это была правда.

У меня и впрямь была жена в Уэссексе, жена, которая меня ненавидела. Но Милдрит стала монахиней, поэтому я не знал, считает ли она своим мужем меня или Христа – да это меня и не заботило.

– Тебе понравилась эта девушка, – сказала Хильда.

– Мне нравятся все девушки, – уклончиво отозвался я.

Я потерял Гизелу из виду, когда толпа подалась вперед, чтобы наблюдать за церемонией.

Аббат Эадред снял со своего пояса меч и подвесил его к оборванному одеянию Гутреда. Потом он набросил на плечи юноше новый прекрасный королевский плащ зеленого цвета, подбитый мехом, и возложил на светлые волосы бронзовый обруч. Все это время монахи пели; они продолжали распевать и тогда, когда Эадред повел Гутреда вокруг церкви, чтобы короля могли увидеть все.

Аббат держал короля за правую руку, высоко ее подняв, и, без сомнения, многие недоумевали, почему это у нового правителя с запястий свисают рабские цепи.

Люди опускались перед королем на колени. Гутред знал многих датчан, которые были приверженцами его отца, и со счастливым видом приветствовал их. Он хорошо играл роль короля, потому что был умным и добродушным, но я видел на его лице удивление. Интересно, верил ли он сам в то, что он и вправду король? Думаю, Гутред смотрел на все это как на очередное приключение, да и наверняка это было лучше, чем чистить нужники у Эохайда.

Затем Эадред провел службу, которая оказалась благословенно короткой, несмотря на то что он говорил и на английском, и на датском. Его датский был плох, но его хватило, чтобы сообщить подданным Гутреда, что Бог и святой Кутберт выбрали нового короля, и вот он здесь, а за ним неизбежно должна воссиять слава. Потом аббат повел Гутреда к свечам, горевшим в центре церкви, и монахи, собравшиеся вокруг этих дымящихся огоньков, торопливо расступались, давая дорогу новому правителю. Я увидел, что они собрались вокруг трех сундуков, которые, в свою очередь, были окружены маленькими огоньками.

– A теперь новый король принесет клятву! – объявил Эадред собравшимся в церкви.

Христиане снова опустились на колени, и некоторые из язычников-датчан неуклюже последовали их примеру.

Однако Гутред ухитрился испортить торжественный момент. Он обернулся и поискал меня глазами.

– Утред! – позвал он. – Ты тоже должен быть здесь! Иди!

Эадред с трудом сдержался. Оказывается, Гутред захотел, чтобы я был рядом, потому что его беспокоили три сундука. Позолоченные, с крышками, которые закрывались на большие металлические застежки, они были окружены мерцающим светом свечей. Гутреду казалось, что тут затевается какое-то христианское колдовство, и он хотел, чтобы я в случае чего защитил его.

Аббат Эадред сердито посмотрел на меня.

– Король назвал тебя Утредом? – подозрительно спросил он.

– Господин Утред командует моей личной стражей, – царственно проговорил Гутред.

Это делало меня командиром несуществующих сил, но я и глазом не моргнул.

– И если мне следует принести клятву, – продолжал Гутред, – тогда этот человек должен принести ее вместе со мной.

– Значит, Утред, – ровным голосом произнес аббат Эадред.

Ему было знакомо это имя, конечно же знакомо. Он явился из Линдисфарены, где правила моя семья, поэтому произнес мое имя довольно кислым тоном.

– Я Утред Беббанбургский! – заявил я достаточно громко, чтобы услышали все в церкви, и монахи зашипели в ответ на эти мои слова.

Некоторые перекрестились, другие просто смотрели на меня с неприкрытой ненавистью.

– И давно он тебя сопровождает? – требовательно спросил Эадред у Гутреда.

– Утред меня спас, – ответил тот, – и он мой друг.

Эадред перекрестился. Он невзлюбил меня с того момента, как принял за короля, явившегося ему во сне, но теперь излучал откровенную злобу. Эадред ненавидел меня потому, что наша семья должна была охранять монастырь Линдисфарены, но монастырь этот лежал в руинах, и он, его аббат, вынужден был бежать.

– Тебя послал Эльфрик? – вопросил он.

– Эльфрик, – произнес я, словно выплюнул это имя, – узурпатор, вор и глупец! Однажды я вспорю его прогнившее брюхо и пошлю его к пожирателю трупов змею Нидхёггу.

Теперь уже Эадред точно знал, кто я такой.

– Ты сын господина Утреда, – сказал он.

Аббат посмотрел на браслеты на моих руках, на мою кольчугу, на мои искусно сработанные мечи и на амулет в виде молота, висевший у меня на шее.

– Ты тот самый мальчик, которого вырастили датчане.

– Я тот самый мальчик, который убил Уббу Лотброксона неподалеку от южного побережья моря, – саркастически произнес я.

– Утред – мой друг, – настойчиво повторил король.

Аббат Эадред вздрогнул, а потом слегка наклонил голову, как бы в знак того, что принимает меня в качестве товарища Гутреда.

– Ты дашь клятву верно служить королю Гутреду, – прорычал он мне.

Я сделал маленький шаг назад. Дать клятву – серьезное дело. Если я поклянусь служить королю, который был рабом, я перестану быть свободным человеком. Я стану человеком Гутреда, поклянусь умереть за него, повиноваться ему и служить ему до самой смерти, и мысль об этом уязвила меня.

Гутред заметил мои колебания и улыбнулся.

– Я дам тебе свободу, – прошептал он по-датски, и я понял, что он, как и я, видит во всей этой церемонии лишь игру.

– Ты клянешься в том? – спросил я его.

– Клянусь жизнью, – легко ответил он.

– Сейчас будут принесены клятвы! – объявил Эадред, желая вернуть атмосферу торжественности в церковь, которая теперь гудела от разговоров.

Он сердито взирал на собравшихся, пока они наконец не смолкли, потом открыл один из сундуков, тот, что поменьше. Внутри оказалась книга, обложка которой была инкрустирована драгоценными камнями.

– Это великое Евангелие Линдисфарены, – благоговейно сказал Эадред.

Он вынул книгу из сундука и поднял ее так, что драгоценности заблестели в скудном свете. Все монахи перекрестились, потом аббат протянул тяжелую книгу сопровождавшему его священнику, чьи руки тряслись, когда он принимал тяжелый том. Эадред наклонился ко второму из маленьких сундуков. Он перекрестился и только потом открыл крышку. В сундуке лежала отрубленная голова с закрытыми глазами.

Гутред не смог подавить вздох удивления и отвращения. Опасаясь колдовства, он взял меня за руку.

– Это сам святой Освальд, – заявил Эадред. – Некогда король Нортумбрии, а теперь – святой, больше всего любимый всемогущим Богом. – Голос аббата дрожал от охвативших его чувств.

Гутред отступил подальше от отрубленной головы, но я высвободил руку и шагнул вперед, чтобы посмотреть на голову Освальда. Когда-то он был повелителем Беббанбурга и королем Нортумбрии, но то было две сотни лет тому назад. Освальд погиб в битве с мерсийцами, которые изрубили его на куски, и я гадал, каким образом его голову спасли из склепа, куда свалили побежденных. Голова как будто была без шрамов, хотя щеки ее сморщились, а кожа потемнела. Волосы были длинными и спутанными, шея пряталась под клочком желтоватой льняной ткани. Бронзовый обруч служил Освальду короной.

– Возлюбленный наш святой Освальд, – сказал Эадред, крестясь, – защити нас, покажи нам истинный путь и молись за нас!

Губы древнего короля так сморщились, что виднелись зубы, похожие на желтые колышки. Монахи, стоявшие на коленях ближе всего к Освальду, раскачивались в молчаливой жаркой молитве.

– Святой Освальд, – объявил Эадред, – воин Господа, и раз он на нашей стороне, никто не сможет выстоять против нас.

Аббат шагнул мимо головы мертвого короля к последнему, самому большому из сундуков. В церкви воцарилась тишина.

Христиане, конечно, сознавали, что, предъявив реликвии, Эадред призвал небесные силы, чтобы те стали свидетелями клятвы. Ну а язычники-датчане, хотя и не понимали в точности, что происходит, испытывали благоговейный страх перед колдовством, которое, по их мнению, сейчас вершилось в большой церкви. И они чувствовали, что сейчас колдовства будет еще больше, потому что монахи распростерлись ниц на земляном полу, а Эадред молча возносил молитвы рядом с последним сундуком. Он молился долго, сцепив руки, его губы шевелились, а глаза были воздеты к стропилам, под которыми порхали воробьи. Но вот наконец аббат расстегнул тяжелые бронзовые застежки последнего сундука и поднял большую крышку.

В большом сундуке лежал труп. Труп, завернутый в льняную ткань. Но я достаточно ясно видел очертания тела. Гутред снова взял меня за руку, как будто я мог защитить его от колдовства Эадреда. Тем временем аббат осторожно развернул ткань, под которой оказался мертвый епископ в белом одеянии. Лицо его закрывал маленький белый квадратный лоскуток, вышитый золотой нитью. Вокруг шеи виднелся вышитый монашеский наплечник; помятая митра свалилась с головы. Золотой крест, украшенный гранатами, наполовину скрывали руки, молитвенно сложенные на груди. На одном из сморщенных пальцев сияло кольцо с рубином.

Некоторые монахи задохнулись, как будто не могли выдержать святой силы, исходящей от трупа, и даже Эадред притих. Он прикоснулся лбом к краю гроба, потом выпрямился и посмотрел на меня.

– Ты знаешь, кто это? – спросил он.

– Нет.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – проговорил аббат и снял клочок материи с головы покойника, обнажив пожелтевшее лицо, покрытое темными пятнами.

– Это святой Кутберт, – сказал Эадред с оттенком благоговейного страха в голосе. – Самый благословенный, самый любимый святой. О всеблагой Господь, – он качнулся вперед и упал на колени, – это сам святой Кутберт!

До десяти лет меня воспитывали на историях о святом Кутберте. Я узнал, как он учил морских котиков петь псалмы, как орлы приносили еду на маленький остров Беббанбург, где он жил в уединении. Святой Кутберт мог усмирять шторма своими молитвами и спас бесчисленное множество моряков. Ангелы приходили в его жилище, чтобы поговорить с ним. Однажды он спас целую семью, приказав пламени, пожиравшему их дом, вернуться в ад, и огонь чудесным образом погас. Обычно святой Кутберт заходил в зимнее море, пока вода не достигала его шеи, и проводил там всю ночь, молясь, а потом возвращался на берег на рассвете, и его монашеское одеяние оставалось сухим. Он извлекал воду из потрескавшейся земли во время засухи и, когда птицы таскали только что посеянные зерна ячменя, приказывал им вернуть украденное, и птицы повиновались.

Так мне говорили.

Этот самый Кутберт, без сомнения, был самым великим святым Нортумбрии, нашим небесным покровителем, тем, кому полагалось молиться, чтобы он прошептал наши молитвы в ухо Богу. И вот он лежит здесь в резном позолоченном еловом сундуке, растянувшись на спине, с зияющими ноздрями, слегка приоткрытым ртом, запавшими щеками и пятью желто-черными зубами, с которых отслоились десны, так что зубы смахивают на клыки, причем один клык сломан. Глаза его были закрыты.

Моя мачеха владела гребнем святого Кутберта и любила рассказывать мне, что нашла на зубцах реликвии несколько волос святого, помнится, те волосы были цвета чистейшего золота. Однако волосы этого человека были черными как деготь, длинными, прямыми, зачесанными назад с высокого лба, с монашеской тонзуры.

Эадред осторожно поправил митру, потом наклонился и поцеловал кольцо с рубином.

– Вы видите, – хриплым от избытка чувств голосом проговорил он, – что святая плоть не тронута тлением. – Он помедлил, чтобы погладить руки святого. – И это явное чудо и несомненный знак святости. – Аббат снова наклонился и поцеловал святого прямо в раскрытые, сморщенные губы. – О наисвятейший Кутберт, – стал он молиться вслух, – укажи нам истинный путь, приведи нас к твоей славе во имя Того, Кто умер за нас, по правую руку от Кого ты восседаешь теперь в сияющей вечности. Аминь.

– Аминь! – хором отозвались монахи.

Те, кто находился ближе, встали с пола, чтобы увидеть чудесным образом избежавшего тления святого, и большинство из них плакали, глядя на его желтоватое лицо.

Эадред снова посмотрел на меня.

– В этой церкви, молодой человек, – сказал он, – находится средоточие духовности Нортумбрии. Здесь, в этих сундуках, – наша слава, наши чудеса, наши сокровища, именем которых мы говорим с Богом, когда просим у него защиты. Пока эти драгоценные святые реликвии в безопасности, мы тоже в безопасности, и некогда… – Он встал, произнеся последнее слово, и голос его стал звучать все тверже. – Некогда все эти святые реликвии защищали повелители Беббанбурга, но они не смогли их защитить! Пришли язычники, монахи были зверски убиты, а мужчины Беббанбурга трусливо спрятались за стенами крепости, вместо того чтобы двинуться на убийц-язычников. Но наши святые предки спасли эти вещи, и с тех пор мы странствовали, скитались по диким землям, неся с собой эти реликвии. И однажды мы построим великую церковь, и реликвии сии будут сиять по всей святой земле! По земле, куда я привел этих людей!

Он махнул рукой, показывая на народ, ожидавший снаружи.

– Бог послал мне армию! – прокричал аббат. – И эта армия одержит славную победу, но поведу ее не я! Бог и святой Кутберт ниспослали мне сон, в котором показали короля, что заберет нас всех в обетованную землю. Мне показали короля Гутреда!

Он встал и поднял вверх руку Гутреда, что вызвало аплодисменты собравшихся.

Вид у Гутреда был скорее удивленный, чем царственный, а я просто рассматривал мертвого святого.

Кутберт был аббатом и епископом Линдисфарены, острова, расположенного к северу от Беббанбурга, и почти две сотни лет его тело пролежало в усыпальнице на этом острове, пока набеги викингов не стали слишком грозными. Тогда, чтобы спасти святой труп, монахи забрали мертвеца и с тех пор странствовали по Нортумбрии. Эадред не любил меня, потому что моя семья не смогла защитить святые реликвии, но сила Беббанбурга была в том, что он стоял на исхлестанной морем скале, и только глупец отдал бы гарнизону крепости приказ спуститься вниз, чтобы сражаться. И, доведись мне выбирать: удержать Беббанбург, бросив на произвол судьбы эти реликвии, или защищать их, я предпочел бы первое. Разве можно сравнивать трупы каких-то святых с неприступной крепостью вроде Беббанбурга.

– Узрите! – закричал Эадред, вновь поднимая руку Гутреда. – Вот король Халиверфолкланда!

Король чего? Я подумал, что ослышался, но нет. Эадред пояснил, что Халиверфолкланд означает «Земля Святых Людей». Так аббат назвал королевство Гутреда. Может, Кутберт и был великим святым, но кто бы ни стал королем этой земли, он окажется овцой среди волков. Под волками я подразумевал Ивара, Кьяртана и своего дядю. У этих троих имелись вполне реальные армии опытных воинов, в то время как Эадред надеялся создать королевство своих снов. Я не сомневался, что порожденные его снами овцы в конце концов будут задраны волками.

Однако в тот момент Кайр-Лигвалид был для меня самым подходящим убежищем в Нортумбрии, потому что моим врагам пришлось бы пересечь холмы, чтобы меня найти. И кроме того, меня захватило такого рода безумие. Ибо оно вело к изменениям, которые дают возможность, а возможность дарует богатство.

– A теперь, – произнес Эадред, отпустив руку Гутреда и повернувшись ко мне, – ты поклянешься в верности нашему королю и его королевству.

Гутред подмигнул мне, и я послушно опустился на колени и протянул правую руку, но Эадред раздраженно отбросил ее в сторону.

– Ты дашь клятву святому, – прошипел он.

– Это как?

– Положи свои руки на святейшие руки святого Кутберта, – приказал аббат, – и повторяй за мной.

Я положил руки на пальцы святого Кутберта и почувствовал под своими пальцами большой рубин. Я повернул драгоценность – просто чтобы увидеть, прочно ли вставлен камень и не выскочит ли он, но кольцо оказалось сработано на совесть.

– Я клянусь быть твоим человеком, – сказал я трупу, – и служить тебе верой и правдой.

Я снова попытался повернуть кольцо, но мертвые пальцы окоченели, и рубин не сдвинулся.

– Ты клянешься в этом своей жизнью? – сурово вопросил Эадред.

Я опять дернул кольцо, но оно не поддавалось.

– Клянусь своей жизнью, – уважительно сказал я.

Никогда еще я не давал клятву так легко. Спрашивается, чем может связать тебя клятва, данная мертвецу?

– И ты клянешься верой и правдой служить королю Гутреду?

– Клянусь, – ответил я.

– И быть врагом его врагов?

– Клянусь.

– И ты будешь служить святому Кутберту до конца своих дней?

– Буду.

– Тогда можешь поцеловать блаженнейшего Кутберта, – сказал Эадред.

Я наклонился над краем гроба, чтобы поцеловать сложенные на груди руки.

– Нет! – запротестовал аббат. – В губы!

Я зашаркал на коленях, нагнулся и поцеловал труп в сухие, колючие губы.

– Да славится Господь! – заключил Эадред.

Потом он заставил Гутреда поклясться служить святому Кутберту, и вся церковь наблюдала, как король-раб облобызал труп. Монахи запели, и после этого простым людям, собравшимся в церкви, тоже разрешили лицезреть Кутберта.

Хильда содрогнулась, подойдя к гробу, и упала на колени. По ее лицу струились слезы, и мне пришлось поднять ее и увести.

Виллибальд тоже был охвачен избытком чувств, и его лицо просто сияло от счастья.

Я заметил, что Гизела не поклонилась трупу. Девушка рассматривала его с любопытством, но было ясно, что он для нее ничего не значит. Я решил, что она язычница. Гизела некоторое время смотрела на мертвеца, потом взглянула на меня и улыбнулась. И я подумал, что глаза ее ярче рубина на пальце святого Кутберта.

Вот так Гутред пришел в Кайр-Лигвалид. Тогда я, признаться, подумал, да и впоследствии не изменил своего мнения, что все это самая настоящая чушь. Но то была чудесная чушь, и мертвый воин сделался вассалом мертвеца, а раб стал королем.

Боги смеялись в тот день, наблюдая за нами.

* * *

Позже, много позже я понял, что делал тогда именно то, чего хотел от меня Альфред. Я помогал христианам.

В те далекие годы шли две войны. Открытая – между саксами и датчанами и тайная – между язычниками и христианами. Большинство датчан были язычниками, а большинство саксов – христианами, поэтому обе войны сливались в одну большую битву, но в Нортумбрии все это оказалось гораздо более странным и запутанным благодаря незаурядному уму аббата Эадреда.

Избрав в короли Гутреда, Эадред положил конец войне между саксами и датчанами в Камбреленде. Гутред, само собой, был датчанином, а потому камбрелендские датчане были готовы следовать за ним, но поскольку его объявил королем саксонский аббат, саксы тоже были настроены поддерживать его. Таким образом, два самых больших враждующих местных племени, саксы и датчане, объединились. В Камбреленде также все еще жили бритты, и немало бриттов; они тоже были христианами, и их священники велели им принять выбор Эадреда.

Понятно, что объявить кого-то королем – это только полдела, надо еще, чтобы этот король правил. Но Эадред сделал умный выбор. Гутред был не просто хорошим человеком, но вдобавок еще и сыном Хардакнута, который называл себя королем Нортумбрии. Поэтому Гутред потребовал корону, и ни один из танов Камбреленда не был достаточно могущественным, чтобы бросить ему вызов. Всем им нужен был король, потому что слишком долго они вели борьбу друг с другом и страдали от набегов норвежцев и ирландцев, от вторжений дикарей из Страт-Клоты.

Объединив датчан и саксов, Гутред теперь располагал достаточно сильным войском, чтобы противостоять этим врагам. Только один человек мог бы оспорить у Гутреда корону. Датчанин по имени Ульф, владевший землями к югу от Кайр-Лигвалида. Его богатства превосходили богатства любого другого тана Камбреленда, но Ульф был старым и хромым, и у него не было сыновей, поэтому он присягнул на верность Гутреду. Пример Ульфа склонил других датчан принять выбор Эадреда. Один за другим они преклонили перед Гутредом колени, а он приветствовал их, называя по именам, потом поднял и обнял каждого.

– Я и в самом деле должен стать христианином, – сказал он мне на следующее утро.

– Зачем?

– Я уже объяснял тебе зачем. Чтобы выразить свою благодарность. A разве тебе не полагается обращаться ко мне «мой господин»?

– Да, мой господин.

– Скажи, а это больно?

– Называть тебя «мой господин»? – изумился я.

– Нет! – засмеялся он. – Стать христианином!

– Почему это должно быть больно?

– Не знаю. Я думал, меня пригвоздят к кресту. Разве нет?

– Конечно нет, – пренебрежительно ответил я, – тебя просто искупают в воде.

– Да я в любом случае и сам моюсь, – нахмурился Гутред. – Интересно, а почему саксы не моются? Нет, тебя я не имею в виду, но большинство саксов не моются. Не то что датчане. Саксам что, нравится быть грязными?

– Во время мытья можно подхватить простуду.

– Я же не подхватил, – сказал он. – Так, говоришь, меня просто искупают в воде?

– Это называется обрядом крещения.

– И мне придется отступиться от старых богов?

– Да.

– И иметь только одну жену?

– Только одну. На этот счет есть строгое правило.

Гутред поразмыслил над этим.

– И все-таки я думаю, что должен стать христианином, – сказал он, – потому что бог Эадреда – могущественный бог. Посмотри на этого мертвеца! Это ведь чудо, что он не сгнил!

Датчане были заворожены реликвиями Эадреда. Может, поначалу большинство из них и не понимали, с какой стати монахи таскали труп старика, голову мертвого короля и изукрашенную драгоценностями книгу по всей Нортумбрии, но зато сейчас они уразумели, что эти предметы священны, и это произвело на них впечатление. Священные реликвии имеют власть. Они тропа, ведущая из нашего мира к другим, огромным мирам за его пределами, поэтому еще до того, как Гутред появился в Кайр-Лигвалиде, некоторые датчане приняли крещение, чтобы пользоваться силой этих реликвий.

Сам я не христианин. В наши дни опасно делать подобные признания, потому что епископы и аббаты имеют слишком большое влияние. Куда легче притвориться верующим, чем открыто выступать против. Я был воспитан христианином, но в десятилетнем возрасте, когда меня приняли в семью Рагнара, обрел старых саксонских богов, которые также были и богами датчан и норвежцев. Поклонение им всегда имело для меня больше смысла, чем поклонение христианскому богу, который обитал где-то далеко, так далеко, что я ни разу не встречал никого, кто побывал бы в тех местах.

Другое дело Тор и Один: они бродили по нашим холмам, ночевали в наших долинах, любили наших женщин и пили воду из наших источников, поэтому казались нашими соседями. Что еще мне нравилось в старых богах – это то, что они не были одержимы нами, простыми людьми. У них имелась собственная жизнь, свои битвы и любовные похождения, и, казалось, по большей части боги просто не обращают на нас внимания.

Зато христианский бог, похоже, только тем и занимался, что строго следил за нами. Он постоянно изобретал множество всевозможных правил, и вводил запреты, и издавал новые законы, и ему требовались сотни облаченных в черное священников и монахов, чтобы убедиться в том, как мы себя ведем.

Этот бог представлялся мне довольно сварливым, хотя христианские священники и уверяли, что он нас любит. Я никогда не был настолько глуп, чтобы думать, будто Один или Хёд любят меня, хотя иногда надеялся, что они считают меня достойным воином.

Но Гутред хотел заполучить силу христианских реликвий, поэтому, к восторгу Эадреда, попросил, чтобы его окрестили. Церемонию провели на открытом воздухе, возле большой церкви. Гутреда погрузили в огромную бочку с речной водой, и все монахи при этом размахивали руками, взывая к небесам и всячески славя Господа. Потом Гутреда завернули в плащ, и Эадред короновал его во второй раз, возложив на его мокрые волосы бронзовый обруч мертвого короля Освальда. Лоб Гутреда смазали тресковым маслом, ему вручили меч и щит и попросили поцеловать сначала Евангелие Линдисфарены, а затем, в губы, святого Кутберта. Труп вынесли на солнечный свет, чтобы вся собравшаяся толпа могла лицезреть святого. Судя по виду Гутреда, он наслаждался церемонией, и аббат Эадред был так тронут, что взял украшенный гранатами крест святого Кутберта из рук мертвеца и повесил его на шею нового короля.

Однако там крест провисел недолго. Аббат снова положил его на труп после того, как Гутреда представили его подданным – оборванцам, живущим на руинах Кайр-Лигвалида.

В ту ночь закатили пир. Правда, еды там было немного, только копченая рыба, тушеная баранина и черствый хлеб, но зато было вволю эля.

A на следующее утро я с гудящей головой отправился на первый витенагемот Гутреда. Само собой, будучи датчанином, он не привык к тому, чтобы на подобные собрания допускали всех танов и высших церковников и позволяли им высказать свое мнение. Но Эадред настоял на том, что витан[2] состоится и Гутред будет там заправлять.

Местом проведения витана была выбрана большая церковь. Всю ночь шел дождь, и вода просачивалась сквозь грубую солому крыши, поэтому присутствовавшим приходилось то и дело уклоняться от падающих сверху капель. В церкви не хватало кресел и стульев, поэтому мы большим полукругом уселись на застланном тростником полу вокруг Эадреда и Гутреда – те восседали на престоле рядом с открытым гробом святого Кутберта.

В витане участвовало сорок шесть человек, половина их была священниками, а вторая половина – крупнейшими землевладельцами Камбреленда, как датчанами, так и саксами. Но по сравнению с витенагемотом восточных саксов здешний казался жалким сборищем. Тут не щеголяли особым богатством. Некоторые датчане носили на руках браслеты, а несколько саксов имели изящные броши, но, по правде говоря, все это больше смахивало на сборище фермеров, чем на государственный совет.

Однако Эадреду мерещилось величие. Он начал пересказывать присутствующим новости из других частей Нортумбрии. Он знал, что там происходит, потому что получал от церковников донесения, в которых говорилось, что Ивар все еще находится в долине реки Туид, ведет ожесточенную войну с воинами короля Аэда Шотландского.

– Кьяртан Жестокий затаился в своей твердыне, – сказал Эадред, – и не выходит на бой. Значит, остается Эгберт из Эофервика, а он не отличается особой силой.

– A что насчет Эльфрика? – перебил я.

– Эльфрик Беббанбургский поклялся защищать святого Кутберта, – ответил Эадред. – И он не сделает ничего, что оскорбило бы этого святого.

Может, это и было правдой, но мой дядя наверняка потребует мою голову в награду за то, чтобы труп святого остался нетронутым.

Я больше ничего не говорил, а просто слушал Эадреда: тот предлагал создать армию и двинуться маршем через холмы, чтобы взять Эофервик.

Это предложение вызвало некоторое удивление. Присутствующие переглядывались, но Эадред ораторствовал с такой уверенностью и напором, что сначала никто не осмеливался задать ему вопрос. Все члены витана ожидали, что им велят приготовить отряды своих людей, чтобы биться с норвежскими викингами из Ирландии или чтобы отразить очередное нападение Эохайда из Страт-Клоты, но вместо этого им предлагали отправиться на далекую войну, чтобы низложить короля Эгберта.

Ульф, самый богатый датчанин Камбреленда, в конце концов не выдержал. Он был уже пожилым, лет сорока, и после частых стычек, происходивших в Камбреленде, был весь покрыт шрамами и хромал. Но он все еще мог привести Гутреду сорок или пятьдесят опытных воинов. По меркам большинства областей Британии, это было немного, но в Камбреленде представлялось внушительной силой. И теперь Ульф потребовал, чтобы ему объяснили, почему он должен вести своих людей через холмы.

– В Эофервике у нас нет врагов, – заявил он. – Однако стоит нам уйти, как на наших землях мигом появится множество врагов.

Большинство датчан согласно загудели. Но Эадред знал, чем убедить присутствующих.

– В Эофервике есть огромные богатства, – сказал он.

Ульфу это понравилось, но он все еще осторожничал и потому уточнил:

– Какие богатства?

– Серебро, – пояснил Эадред, – и золото, и драгоценности.

– A женщины? – спросил кто-то.

– Эофервик просто погряз в разврате, – объявил Эадред. – Это настоящий притон дьявола, место, где живет множество похотливых женщин. Это город зла, который должен быть очищен святой армией.

Большинство датчан приободрились при мысли о похотливых женщинах, и больше никто уже не возражал против того, чтобы напасть на Эофервик. Как только город будет взят, что Эадред считал само собой разумеющимся, мы должны будем отправиться на север, а люди Эофервика, заявил аббат, пополнят наши ряды.

– Кьяртан Жестокий не победит нас, – объявил Эадред, – потому что он трус. Он отступит обратно в крепость, как паук, удирающий в свою паутину, и останется там. Мы позволим ему гнить там, пока не настанет время его сразить. A Эльфрик Беббанбургский не станет с нами сражаться, потому что он христианин.

– Он ненадежный ублюдок, – прорычал я, но на меня не обратили внимания.

– И мы победим Ивара, – продолжал аббат.

Я удивился, каким это образом наш сброд сумеет одолеть «стену щитов» Ивара.

Но у Эадреда не было сомнений.

– Бог и святой Кутберт будут сражаться на нашей стороне! – объявил он. – A потом мы станем хозяевами Нортумбрии, и всемогущий Бог поможет нам основать Халиверфолкланд, и мы построим гробницу святого Кутберта, которой будет дивиться весь мир.

Ну вот, теперь наконец ясно, чего Эадред хотел на самом деле. Ради этого и затевалось все безумие – ради гробницы давно умершего святого. Ради этой цели Эадред сделал Гутреда королем и теперь собирался идти воевать со всей Нортумбрией.

A на следующий день явились восемь темных всадников.

* * *

У нас было триста сорок четыре человека того возраста, в котором мужчина может сражаться, и из них только у нескольких имелись кольчуги, и лишь примерно у сотни были приличные кожаные доспехи. Люди в кольчугах и кожаных доспехах по большей части имели также шлемы и нормальное оружие – копья или мечи, но остальные были вооружены топорами, теслами, серпами или заостренными мотыгами.

Эадред напыщенно именовал это Армией Святых Людей, но, будь я и вправду святым человеком, я не стал бы в этом участвовать, а рванул бы обратно на небеса и подождал бы, пока мне подвернется что-нибудь получше.

Треть нашей армии составляли датчане, остальные были по большей части саксами, хотя среди них имелось и несколько бриттов, вооруженных длинными охотничьими луками. Эти луки могли быть страшным оружием, поэтому я назвал бриттов Стражей Святых Людей и велел им оставаться рядом с трупом святого Кутберта, которому, очевидно, предстояло сопровождать нас во время предстоящих завоеваний.

Однако первым делом нам следовало добыть запасы продовольствия для людей и фуража для лошадей, которых у нас насчитывалось всего семьдесят семь.

Так что появление темных всадников оказалось весьма кстати. Их было восемь, все верхом на черных или гнедых лошадях. Всадники (четверо из них были облачены в кольчуги, а остальные – в добротные кожаные доспехи) вели четырех запасных верховых лошадей. Все всадники – в черных плащах, с выкрашенными в черный цвет щитами – приехали с востока, следуя вдоль римской стены, что вела на дальний берег реки. Поскольку старый мост разрушили норвежцы, им пришлось переправиться вброд.

Эти радушно встреченные восемь всадников были не единственным нашим подкреплением. Новые участники похода прибывали ежечасно. Многие из них были монахами, хотя встречались и воины, пришедшие с холмов. Обычно оружием им служили топоры или дубины. Некоторые являлись в доспехах, верхом, но только восемь вышеупомянутых темных всадников появились в полном военном снаряжении. Они оказались датчанами и сообщили Гутреду, что прибыли из усадьбы Хергиста, владевшего землями в месте под названием Хегостелдес.

Хергист стар, пояснили они королю, и не смог явиться сам, но он послал лучших своих людей. Предводителя всадников звали Текиль, и он казался хорошим воином, потому что мог похвалиться четырьмя браслетами и имел длинный меч. Этого человека отличали твердый взгляд и уверенное выражение лица. На вид ему было около тридцати, как и остальным шестерым, и только последний, восьмой всадник был намного младше остальных – совсем еще мальчик, и у него единственного на руках не было браслетов.

– Почему Хергист из Хегостелдеса прислал мне своих людей? – спросил Гутред у Текиля.

– Его земли находятся слишком близко к Дунхолму, мой господин, – ответил тот. – И Хергист хочет, чтобы ты уничтожил это осиное гнездо.

– Тогда добро пожаловать, – проговорил Гутред и позволил восьмерым мужчинам опуститься перед ним на колени и принести клятву верности.

– Я хочу, чтобы люди Текиля входили в состав моей личной стражи, – позже сказал мне Гутред.

Мы стояли в поле к югу от Кайр-Лигвалида, где я тренировал войска короля. Я выбрал тридцать молодых людей, почти наугад, позаботившись лишь о том, чтобы половина из них была датчанами, а половина – саксами. Я велел им построиться «стеной щитов», так чтобы рядом с каждым датчанином обязательно оказался бы сакс, и теперь учил их, как сражаться и как молиться моим богам, чего им никогда еще не приходилось делать: все воины были абсолютно неопытные. Хотя датчане и смотрелись лучше саксов, потому что датчанам с детства прививают умение владеть щитом и мечом, но они и понятия не имели о том, как вести себя в «стене щитов».

– Края ваших щитов должны соприкасаться! – кричал я им. – Иначе вы мертвецы! Хотите погибнуть? Хотите, чтобы ваши кишки выплеснулись к вашим ногам? Смыкайте щиты! Да не так, ты, эрслинг! Правый край твоего щита должен быть перед левым краем его щита. Понял?

Я повторил все это по-датски, потом посмотрел на Гутреда и сказал:

– Я против того, чтобы люди Текиля стали твоими телохранителями.

– Почему?

– Потому что я их не знаю.

– Этих людей ты тоже не знаешь, – ответил Гутред, показав на воинов, которых я тренировал.

– Я знаю, что они идиоты и что их матерям не следовало бы разводить колени, – в сердцах сказал я. – Ты что делаешь, Клапа? – закричал я молоденькому неуклюжему датчанину.

Его настоящее имя я забыл, но все звали парня Клапа, что означало «Неуклюжий». Этот прибывший из деревни верзила был редким силачом и, пожалуй, один стоил двоих, но вот с умом у него была беда. Он тупо уставился на меня, когда я пошел к строю.

– Что тебе полагается делать, Клапа?

– Держаться поближе к королю, мой господин, – ответил тот с озадаченным видом.

– Хорошо! – отозвался я, так как это был первый и самый важный урок, который следовало вколотить в головы тридцати новобранцев.

Поскольку эти молодцы составляли личную стражу короля, они и впрямь должны были всегда находиться рядом с ним, но сейчас я добивался от Клапы другого ответа.

– В «стене щитов», идиот, – сказал я, стуча по его мускулистой груди. – Что тебе следует делать в «стене щитов»?

Клапа немного подумал, потом просиял:

– Поднимать щит, мой господин.

– Правильно, – кивнул я, подняв вверх щит, который он держал у лодыжек. – Щит не должен болтаться над твоими сапогами! Ты чему ухмыляешься, Райпер?

Райпер был саксом, в отличие от Клапы, тощим и умным, как горностай. Прозвище Райпер означало «вор» и очень подходило парню. Попадись он в лапы правосудия, его мигом заклеймили бы и высекли, но мне нравилась смекалка, сквозившая в глазах этого юноши, и я решил, что из него выйдет настоящий убийца.

– Знаешь, кто ты такой, Райпер? – спросил я, стукнув его щитом в грудь. – Ты эрслинг. A что такое эрслинг, Клапа?

– Задница, мой господин.

– Правильно, задница! Щиты поднять! Поднять!

Последнее слово я прокричал во весь голос.

– Хочешь, чтобы все над вами смеялись? – Я показал на группу людей, разыгравших на большом лугу шуточную битву.

На лугу были и воины Текиля, но они просто сидели в тени и наблюдали, давая понять, что им не нужны тренировки. Я снова повернулся к Гутреду:

– Эти лучшие из наших людей никак не могут входить в число твоей личной стражи.

– Но почему?

– Потому что дело кончится тем, что ты окажешься в окружении, когда все остальные сбегут. И тогда ты умрешь.

– Так и случилось, когда мой отец сражался с Эохайдом, – признался Гутред.

– Теперь ты и сам видишь, что я прав, – сказал я. – Мы поставим Текиля на один фланг, а Ульфа и его людей – на другой.

Ульф, вдохновленный мечтами о бесчисленных грудах серебра и похотливых развратных женщинах, теперь рвался совершить бросок на Эофервик. Ульфа не было в Кайр-Лигвалиде, когда появились темные всадники: он повел своих людей добывать еду и фураж.

Я разделил личную стражу на две группы и заставил их драться друг с другом. Правда, на первое время я приказал ребятам обмотать клинки мечей тканью, чтобы они не перерезали друг друга. Они сражались с воодушевлением, но до чего же неумело! Я в мгновение ока прорвался сквозь обе «стены щитов». Ничего, все впереди: рано или поздно они научатся сражаться, если только сперва не повстречаются с войсками Ивара и не погибнут в неравном бою.

Спустя некоторое время, когда новобранцы устали и по их лицам покатился пот, я велел им отдыхать. Я заметил, что они разделились на две группы: датчане сели с датчанами, а саксы – с саксами, но этого следовало ожидать. Я подумал, что со временем наши воины научатся доверять друг другу. Они могли худо-бедно общаться: я заметил, что в Нортумбрии датский язык и язык саксов постепенно начали смешиваться. Эти два наречия в любом случае похожи, и большинство саксов могли понимать датчан, если те кричали достаточно громко, но теперь сходство обоих языков еще более усилилось. Нет, вы только подумайте, большинство саксонских эрслингов из личной стражи Гутреда хвастались своими «навыками» в битве на мечах (хотя ясно, что никакими навыками они не обладали). Но дело в другом: они говорили «навык» вместо «мастерство». И они ели теперь «яичницу», а не «болтунью». Датчане же стали называть лошадь лошадью, а не конягой, и иногда было трудно понять, датчанин перед тобой или сакс. Нередко попадались полукровки, у которых отцы были датчанами, а матери – саксонками, но никогда наоборот.

– Я должен жениться на саксонке, – сказал мне Гутред.

Мы добрели до края поля, где несколько женщин резали солому и смешивали ее с овсом. Когда войско двинется через холмы, этой смесью мы будем кормить лошадей.

– Это еще зачем? – удивился я.

– Чтобы показать, что Халиверфолкланд есть союз двух народов, – ответил Гутред.

– Нортумбрия, – раздраженно поправил я.

– Что? – не понял он.

– Эта земля называется Нортумбрией.

Гутред лишь пожал плечами, как будто название не имело значения.

– Я должен жениться на саксонке, – повторил он, – и мне бы хотелось, чтобы она была хорошенькой. Может, на красотке Хильде? Только она слишком стара.

– Но ей всего девятнадцать!

– A мне нужна девушка лет тринадцати-четырнадцати. Здоровая, чтобы могла родить нескольких наследников.

Он перелез через низкий забор и стал спускаться по крутому берегу к маленькому ручью, который тек на север, к Хедену.

– В Эофервике наверняка есть хорошенькие саксонки!

– Но тебе ведь нужна девственница, так?

– Пожалуй, – сказал Гутред. Потом кивнул: – Да, конечно.

– Может, в Эофервике еще остались одна или две.

– Все-таки с Хильдой не слишком удачно вышло, – туманно проговорил он.

– Что ты имеешь в виду?

– Не будь она твоей женщиной, – пояснил Гутред, – ты мог бы жениться на Гизеле.

– Мы с Хильдой друзья, – ответил я. – Всего лишь друзья.

И это была правда. Раньше мы были любовниками, но с тех пор, как Хильда прикоснулась к мощам святого Кутберта, она впала в задумчивость. Ее все больше и больше тянуло к ее богу, я видел это. Но когда я спросил, не хочет ли Хильда снова облачиться в одеяние монахини, она покачала головой и сказала, что еще не готова.

– С другой стороны, Гизелу лучше выдать замуж за короля, – сказал Гутред, не обратив внимания на мои слова. – Может, за Аэда Шотландского, чтобы тот наконец утихомирился? Или лучше за сына Ивара. Как ты думаешь, она достаточно красива?

– Еще бы!

– Кобылья Морда! – сказал Гутред и сам рассмеялся этому старому прозвищу. – Мы с сестрой в детстве обычно ловили тут колюшку, – продолжал он.

Король стащил с ног сапоги, оставил их на берегу и побрел по воде, вверх по течению.

Я последовал за ним по берегу: мне приходилось подныривать под ветви ольхи и идти по высокой траве. Вокруг меня гудели мухи. День был теплым.

– Хочешь колюшки? – спросил я, все еще думая о Гизеле.

– Я ищу остров, – отозвался Гутред.

– Вряд ли тут есть большие острова, – возразил я.

Ручей можно было пересечь в два шага, и вода доходила Гутреду только до икр.

– Он был достаточно большим, когда мне было тринадцать, – сказал Гутред.

– Достаточно большим для чего? – спросил я и прихлопнул слепня, размазав его по кольчуге.

Было так жарко, что мне захотелось снять тяжелую кольчугу. Но я давно уже понял: мужчина должен быть к ней привычен, иначе в битве она становится обременительной. Поэтому почти каждый день я носил кольчугу, чтобы она стала моей второй кожей. Зато когда я снимал ее, то чувствовал себя так, будто боги дали моим ногам крылья.

– Остров был достаточно большим для меня и для саксонки по имени Эдит, – ухмыльнулся Гутред. – Она была у меня первой. Эта Эдит была очень милым созданием.

– Вероятно, она такой и осталась.

– Она погибла: ее забодал бык, – покачал головой Гутред.

Король продолжал брести по воде, проходя мимо камней, на которых росли папоротники. Шагов через пятьдесят он издал счастливый крик, увидев свой остров, и я почувствовал жалость к бедняжке Эдит, потому что остров оказался всего лишь грудой камней. Должно быть, ее костлявой заднице камни казались острыми как бритвы.

Гутред сел и начал швырять в воду гальку.

– Как ты думаешь, мы сможем победить? – спросил он.

– Вероятно, мы сможем взять Эофервик, – ответил я, – если только Ивар не вернулся.

– A если он уже вернулся?

– Тогда ты мертвец, мой господин.

Он нахмурился, услышав это. И предложил:

– Мы можем вступить с Иваром в переговоры.

– Именно это и сделал бы Альфред, – сказал я.

– Вот и прекрасно! – приободрился Гутред. – И еще я смогу предложить Гизелу в жены его сыну!

На эти слова я не обратил внимания и ответил:

– Но Ивар не станет вести с тобой переговоры. Он будет сражаться. Не забывай, что он из Лотброков. Он не ведет переговоры, кроме тех случаев, когда ему нужно выиграть время. Ивар верит в меч, в копье, в щит, в военный топор и в смерть своих врагов. Какие там переговоры! Нам придется биться с Иваром, а у нас нет для этого армии.

– Но если мы возьмем Эофервик, – с энтузиазмом произнес Гутред, – люди присоединятся к нам. Наша армия будет расти.

– Ты называешь это армией? – спросил я, покачав головой. – Ивар возглавляет закаленных в боях датчан. Когда мы встретимся с ними, мой господин, большинство наших датчан мигом перейдут к нему.

Гутред поднял на меня глаза; на его честном лице читалось замешательство.

– Но они дали мне клятву! – воскликнул он.

– И все равно они присоединятся к Ивару, – мрачно произнес я.

– Так что же нам делать?

– Мы берем Эофервик, – сказал я, – грабим его и возвращаемся сюда. Ивар не будет нас преследовать. Ему плевать на Камбреленд. Поэтому мой тебе совет: правь здесь, и в конце концов Ивар про тебя забудет.

– Но Эадреду это не понравится.

– A чего он хочет?

– Соорудить гробницу.

– Он может построить ее здесь.

– Аббат хочет, чтобы она находилась на восточном берегу, потому что там живет больше всего людей, – покачал головой Гутред.

Полагаю, Эадред мечтал возвести гробницу, способную привлечь тысячи пилигримов, которые засыпали бы его церковь монетами. Он вполне мог бы построить гробницу здесь, в Кайр-Лигвалиде, но это было слишком удаленное место, и паломники не стали бы приходить туда тысячами.

– Но король – ты, а не Эадред, – возразил я, – и ты отдаешь приказы.

– Это верно, – горько усмехнулся Гутред и швырнул в воду еще один камень. Потом нахмурился, глядя на меня. – Скажи, что делает Альфреда хорошим королем?

– A с чего ты взял, что он хорош?

– Все так считают. Отец Виллибальд говорит, что он величайший король со времен Карла Великого.

– Потому что Виллибальд – взбалмошная задница.

– Тебе не нравится Альфред?

– Я ненавижу этого ублюдка.

– Но он воин, законодатель…

– Да никакой Альфред не воин! – перебил я пренебрежительно. – Он просто ненавидит сражаться! Альфред дерется, если нет другого выхода, но ему это не нравится, и у него слишком слабое здоровье, чтобы стоять в «стене щитов». Но он и вправду законодатель. Он любит издавать законы. Альфред полагает, что если он придумает достаточно законов, то сотворит рай на земле.

– Но почему люди говорят, что он хороший король? – озадаченно спросил Гутред.

Я уставился вверх, на орла, который скользил по голубому своду небес.

– Чего у Альфреда не отнять, – произнес я, пытаясь быть честным, – так это порядочности. Он достойно обращается с людьми… Во всяком случае, с большинством людей. Его слову можно верить.

– Это хорошо, – кивнул Гутред.

– Но он набожный, придирчивый, беспокойный ублюдок, – продолжил я. – Вот каков он на самом деле.

– Я постараюсь быть справедливым, потому что тогда люди будут меня любить, – заметил Гутред.

– Они уже тебя любят, – ответил я, – но они должны еще и бояться тебя.

– Бояться? – Мысль об этом явно ему не понравилась. – Но почему?

– Да потому, что ты король.

– Я буду добрым королем, – сказал он с жаром, и как раз в этот миг на нас напали Текиль и его люди.

Мне следовало бы это предвидеть. Восемь хорошо вооруженных всадников не отправятся в глушь, чтобы присоединиться к какому-то сброду. Их послали сюда, и послал не датчанин по имени Хергист из Хегостелдеса. Они явились от Кьяртана Жестокого. Тот, взбешенный унижением сына, отправил своих людей выследить мертвого воина. У них ушло немного времени, чтобы выяснить, что мы последовали вдоль римской стены. И вот теперь, когда мы с Гутредом воспользовались славным теплым деньком, чтобы прогуляться, и оказались на дне маленькой долины, эти восемь предателей ринулись к нам вниз по берегу с обнаженными мечами.

Я сумел выдернуть из ножен Вздох Змея, но Текиль отбил его в сторону своим мечом, а потом меня ударили сразу двое, швырнув спиной вперед в ручей. Я дрался с ними, но они пригвоздили мою руку, державшую меч, кто-то встал коленями мне на грудь, а еще один человек держал мою голову под водой, и я почувствовал настоящий ужас, когда вода заполнила мне глотку. Я задыхался.

В глазах у меня потемнело.

Мне хотелось кричать, но я не смог издать ни звука, а потом Вздох Змея вырвали у меня из руки, и я потерял сознание.

* * *

Я пришел в себя на голом островке, где восемь человек стояли вокруг меня и Гутреда, держа мечи у наших животов и глоток. Текиль, ухмыляясь, пинком отбросил клинок, который утыкался мне в живот, и опустился рядом со мной на колени.

– Утред Рагнарсон, – приветствовал он меня, – наверняка ты не так давно встречался со Свеном Одноглазым. Он шлет тебе поклон.

Я промолчал.

– Может, в твоем кошельке есть «Скидбладнир»? И ты уплывешь от нас обратно в Нифльхейм? – улыбнулся Текиль.

Я промолчал.

Дыхание клокотало в моем горле, и я продолжал кашлять, выплевывая воду. Я хотел сражаться, но кончик меча больно придавил мне живот. Текиль послал двух своих людей, чтобы те привели коней, но прочие остались нас сторожить.

– Жаль, – сказал Текиль, – что мы не поймали твою шлюху. Ее хочет Кьяртан.

Я попытался собраться с силами и сесть, но человек, державший меч у моего живота, надавил на клинок. Текиль весело рассмеялся, глядя на меня. Потом он расстегнул мой пояс с ножнами и вытащил его из-под меня. Нащупал на поясе кошель и ухмыльнулся, услышав звяканье монет.

– Мы проделали долгий путь, Утред Рагнарсон, и не хотим, чтобы ты от нас сбежал. Ситрик!

Мальчик, единственный из людей Текиля, не носивший браслетов, подошел ближе. Похоже, он нервничал.

– Господин? – спросил он Текиля.

– Кандалы, – велел тот, и Ситрик, покопавшись в кожаном мешке, вытащил две пары рабских кандалов.

– Может, его вы отпустите? – сказал я, мотнув головой в сторону Гутреда.

– Кьяртан хочет встретиться и с ним тоже, – ответил Текиль. – Хотя и не так сильно, как желает возобновить ваше давнее знакомство.

Он улыбнулся, словно отпустил остроумную шутку, после чего извлек из-за пояса нож с тонким лезвием и такой острый, что его края казались зазубренными.

– Он велел подрезать тебе поджилки, Утред Рагнарсон, чтобы ты не сумел сбежать. Ну что же, мы подрежем тебе поджилки, а потом выколем один глаз. Свен сказал, что я должен оставить тебе один глаз, чтобы он сам смог с ним поиграть, но вдруг мне захочется выколоть тебе и второй глаз, чтобы сделать тебя более сговорчивым? A я воистину хочу, чтобы ты стал сговорчивым. Итак, какого глаза ты предпочел бы сейчас лишиться, Утред Рагнарсон? Левого или правого?

Я снова промолчал. И, признаюсь честно, мне было страшно. Я снова попытался вырваться, но Текиль пригвоздил коленом мою правую руку, а другой человек держал меня за левую. Потом моей кожи коснулся нож, как раз под левым глазом, и Текиль опять улыбнулся.

– Попрощайся со своим глазом, Утред Рагнарсон, – сказал он.

Солнце ярко сияло, отражаясь в клинке, так что мой левый глаз наполнился этим блеском, и даже сейчас, много лет спустя, я все еще вижу это сияние.

И я все еще слышу тот вопль.

Глава третья

Это кричал Клапа. Он вопил высоким, пронзительным голосом, словно молодой хряк, когда его холостят. Вообще-то, это больше походило на вопль ужаса, чем на боевой клич, и неудивительно – Клапа ведь никогда еще не сражался. Уж не знаю, о чем он думал, пока бежал вниз по склону.

Остальные парни из личной стражи Гутреда следовали за ним, но возглавлял их Клапа – воплощенные неуклюжесть и дикость. Он забыл отвязать кусок одеяла, которым обмотал меч, но Клапа сам по себе был так огромен и силен, что мог орудовать замотанным в ткань мечом как дубинкой. С Текилем было только пять человек, а по берегу мчались тридцать новобранцев, и я почувствовал, что враг убрал нож с моей скулы.

Я попытался перехватить руку, сжимающую этот нож, но Текиль оказался слишком проворен, а потом Клапа ударил его по голове, и тот покачнулся. Я увидел, как Райпер собирается вонзить меч в горло Текиля, и закричал, что убивать его пока не надо.

– Живьем! Взять их живьем!

Но двое из людей Текиля все же погибли, несмотря на мой протест. Одного пырнули и разрубили дюжиной клинков, и он бился в конвульсиях в ручье, вода которого покраснела от крови. Клапа бросил меч и повалил Текиля на усыпанный галькой берег, где удерживал его исключительно благодаря своей невероятной силе.

– Ты хорошо справился, Клапа, – сказал я, одобрительно хлопая великана по плечу, и он ухмыльнулся, глядя на меня снизу вверх.

Я забрал нож Текиля и его меч.

Райпер прикончил человека, который извивался в воде. Один из новобранцев получил удар мечом в бедро, но остальные были целы и стояли, улыбаясь, в ручье, ожидая похвалы, как щенки, загнавшие свою первую лису.

– Вы сегодня просто молодцы! – сказал я им.

И это было правдой, потому что теперь у нас в плену оказались Текиль и трое его людей. В том числе и Ситрик, самый младший. Он все еще держал в руках рабские кандалы, и я вырвал их и со злостью огрел парня кандалами по голове.

– Мне нужны еще двое, – сказал я Райперу.

– Какие двое, мой господин?

– Он послал двоих человек привести лошадей, – объяснил я. – Найдите их!

Я снова хорошенько огрел Ситрика, ожидая, что тот закричит, но он молчал, хотя по его виску заструилась кровь.

Гутред все еще сидел на гальке; на его красивом лице застыло изумление.

– Я потерял сапоги, – сказал он.

Казалось, это беспокоит его гораздо больше, чем то, что он был на волосок от смерти.

– Ты оставил их выше по течению, – напомнил я.

– Где мои сапоги?

– Они выше по течению, – повторил я и пнул Текиля в обтянутый кольчугой бок, сильно ушибив ногу.

Это лишь прибавило мне злости.

Я чувствовал себя униженным. Опоясавшись мечами, я встал на колени и забрал все четыре браслета Текиля. Он посмотрел на меня снизу вверх и, должно быть, понял, какая судьба его ожидает, но на его лице ничего не отразилось.

Пленных забрали в город, а мы тем временем обнаружили тех двоих, кого Текиль послал за лошадьми. Должно быть, они услышали шум драки, потому что поскакали на восток. У нас ушло слишком много времени, чтобы оседлать своих коней и пуститься в погоню, и я бранился, потому что не хотел, чтобы эти двое принесли вести обо мне Кьяртану.

Если бы у беглецов имелись мозги, они бы пересекли реку и поскакали во весь опор вдоль стены, но они, похоже, вообразили, что скакать через Кайр-Лигвалид слишком рискованно и безопаснее будет отправиться на юго-восток. A еще им следовало бы бросить лошадей, оставшихся без седоков, но они оказались слишком жадными и забрали всех коней с собой – вот почему было легко увидеть их следы на сухой почве. Эти двое скакали по незнакомым землям, и они отклонились слишком далеко на юг, что позволило нам перекрыть все восточные тропы. К вечеру больше шестидесяти наших людей выслеживали беглецов, и уже в сумерках мы наконец нашли этих двоих, огибающих грабовую рощу.

Старший из беглецов погиб, сражаясь. Он знал, что ему недолго осталось жить, и был полон решимости отправиться в пиршественный зал Одина, а не к ужасам Нифльхейма. Поэтому он вырвался из-за деревьев на усталой лошади с воинственным криком, и я сжал пятками бока Витнера, но Гутред мне помешал.

– Он мой! – воскликнул король и вытащил меч.

Его скакун прыгнул вперед, главным образом потому, что Витнер, возмущенный тем, что ему помешали, больно укусил второго коня.

Гутред вел себя как настоящий король. Он никогда не наслаждался боем и был куда менее опытен в сражениях, чем я, но знал, что должен убить врага сам, иначе люди скажут, что он прятался за моим мечом.

И он ухитрился неплохо справиться. Его конь споткнулся как раз перед тем, как настиг человека Кьяртана, но это оказалось к лучшему, потому что помогло Гутреду избежать дикого замаха врага. Меч просвистел мимо пояса короля, не причинив ему вреда, а отчаянный рубящий удар Гутреда пришелся по запястью врага, сломав тому кость. После этого королю оставалось только свалить противника наземь и зарубить.

Как я уже говорил, Гутред не наслаждался битвой, но прекрасно понимал, что должен это сделать. И через некоторое время убийство это стало частью легенды о новом короле. Повсюду пели песни о том, как Гутред из Нортумбрии убил в битве шестерых негодяев, хотя на самом деле враг был всего один, да и то Гутреду повезло, что его конь споткнулся.

Но королям как раз и нужно быть удачливыми. Позже, когда мы вернулись в Кайр-Лигвалид, я отдал Гутреду старый шлем моего отца в награду за храбрость, и он был доволен.

Я приказал Райперу убить второго человека, и юноша проделал это с таким удовольствием, что я понял, что в нем не ошибся. Райперу не пришлось долго трудиться, потому что второй беглец оказался трусом и хотел одного – сдаться. Он отбросил в сторону меч и рухнул на колени, дрожа и крича, что сдается, но мне не нужны были пленники.

– Убей его! – велел я Райперу, который оскалился по-волчьи и рубанул изо всех сил.

Мы забрали двенадцать лошадей, сорвали с двух убитых доспехи и оружие и оставили трупы на растерзание диким зверям, но сперва я велел Клапе отрубить у убитых головы. Клапа уставился на меня непонимающими воловьими глазами.

– Головы, мой господин? – переспросил он.

– Отруби им головы, Клапа, – повторил я. – A это – тебе.

Я отдал ему два из четырех браслетов Текиля.

Он посмотрел на серебряные браслеты так, как будто никогда раньше не видел столь чудесных вещей.

– Это мне, мой господин?

– Ты спас нам жизнь, Клапа.

– Это Райпер всех привел, – признался он. – Он сказал, что нам не следует оставлять короля, что вы ушли слишком далеко, поэтому мы должны последовать за вами.

Тогда я отдал Райперу остальные два браслета, после чего Клапа отсек головы мертвецам, убедившись, как трудно перерубить шею. Но как только дело было сделано, мы отнесли окровавленные головы в Кайр-Лигвалид. Едва мы добрались до разрушенного города, я увидел, что первые два трупа уже вытащены из ручья и обезглавлены.

Аббат Эадред хотел повесить четырех оставшихся пленников, но я убедил его отдать мне Текиля, по крайней мере на одну ночь.

Я велел привести Текиля в руины старого здания, которое, как мне казалось, построили еще римляне. В высоких стенах, сделанных из хорошо обработанного камня, были прорублены три высоких окна. Крыши в здании не было. Пол устилали крошечные черные и белые плитки, некогда составлявшие давно уничтоженный орнамент.

Я зажег огонь на самом большом из оставшихся кусков плотно пригнанных плиток, и пламя расцветило старые стены огненным мерцанием. Бледный свет просочился и сквозь окна, когда из-за облаков показалась луна.

Райпер и Клапа привели ко мне Текиля. Они хотели остаться и посмотреть, что я с ним буду делать, но я отослал обоих прочь.

Теперь, когда Текиль лишился своих доспехов, на нем остался только короткий грязный плащ. Лицо его покрывали синяки; запястья и лодыжки были скованы рабскими кандалами, теми самыми, в которые он собирался заковать меня.

Пленник сел в дальнем конце комнаты, а я устроился у огня напротив него. Текиль уставился на меня. У него было славное мужественное лицо, и я подумал, что этот человек мог бы стать моим товарищем, если бы судьба не сделала нас врагами. Казалось, его забавляло то, как тщательно я его разглядываю.

– Ты и был тем самым мертвым воином, – сказал он, немного помолчав.

– Да ну? С чего это ты взял?

– Я знаю, что мертвый воин носил шлем с серебряным волком на гребне, и видел точно такой же шлем на тебе. – Текиль пожал плечами. – A может, он просто одолжил у тебя шлем?

– Может, и одолжил, – ответил я.

– Тот воин напугал Кьяртана и его сына до полусмерти, но именно этого ты и добивался, верно? – слегка улыбнулся Текиль.

– Это то, чего добиваются все воины, – ответил я.

– A теперь, – продолжал он, – ты отрезал головы четверым моим людям и собираешься послать эти головы Кьяртану, так?

– Да.

– Потому что ты хочешь напугать его еще больше?

– Именно так, – подтвердил я.

– Но всего должно быть восемь голов, – сказал Текиль. – Разве не так?

– Восемь, – снова кивнул я.

Он скорчил гримасу, услышав это, потом подался вперед и посмотрел на плывущие по небу облака. На руинах города выли собаки, и Текиль повернул голову, прислушиваясь.

– Кьяртан любит собак, – сказал он. – И постоянно держит свору псов. Свирепых тварей. Заставляет их драться друг с другом и оставляет только сильнейших. Он устроил псарню в зале Дунхолма и использует псов для двух вещей. – Текиль замолчал и насмешливо посмотрел на меня. – Именно этого ты и добиваешься, да? Чтобы я рассказал тебе о Дунхолме? Объяснил, в чем его сила и слабость, и сколько там человек, и как ты можешь его взять?

– Да, я хочу знать все это и даже больше, – ответил я.

– Потому что ты кровный враг Кьяртана? Жизнь Кьяртана в отместку за смерть ярла Рагнара? Да?

– Ярл Рагнар вырастил меня, и я любил его как отца.

– Вообще-то, у него есть родной сын.

– Да, но он не может отомстить. Альфред держит сына Рагнара в заложниках.

– Поэтому сыновний долг исполнишь ты? – спросил Текиль. Он пожал плечами, как будто и так знал, каким будет мой ответ. И продолжил: – Ты поймешь, что сделать это непросто. Хотя бы потому, что тебе придется драться с псами Кьяртана. Он держит их в зале собственного дома. Они там живут, как господа, а под полом зала Кьяртана спрятаны сокровища. Много серебра и золота. Правда, на эти драгоценности он никогда не смотрит. Но все-таки сокровище там, зарыто в земле, под тем залом, где живут собаки.

– Кто его охраняет? – спросил я.

– Это первая из обязанностей его свирепых псов, – пояснил Текиль, – но вторая – убивать людей. И он убьет тебя. Кьяртан сперва выколет тебе глаза, а потом тебя разорвут на куски его гончие. Или, может, он дюйм за дюймом будет сдирать с тебя кожу. Мне приходилось видеть такое.

– Да уж, не зря его зовут Кьяртан Жестокий, – сказал я.

– Он заслужил это прозвище, – отозвался мой пленник.

– Так почему же ты ему служишь?

– Он щедр, – ответил Текиль. – Кьяртан любит в этой жизни лишь собак, золото, женщин и своего сына. Мне тоже по душе сокровища и бабы, и Кьяртан щедро снабжает меня тем и другим.

– A как насчет собак и его сына? – поинтересовался я.

– Я ненавижу его псов, – признался Текиль, – а его сын, он жалкий трус.

– Свен? – удивился я. – Он не был трусом в детстве.

Текиль вытянул было ногу, но поморщился, поскольку рабские кандалы помешали ему.

– Когда Один потерял глаз, – сказал он, – то взамен получил мудрость. Но когда Свен потерял глаз, то стал трусом. Этот парень достаточно храбрый, когда сражается со слабаком, но ему не нравится встречаться лицом к лицу с сильным противником. Но его отца, однако, трусом не назовешь.

– Я помню, что Кьяртан всегда был храбрым, – произнес я.

– Он храбрый, жестокий, безжалостный, – сказал Текиль. – A теперь ты знаешь также, что у него полным-полно злобных гончих, которые разорвут тебя в кровавые клочки. И это, Утред Рагнарсон, все, что я тебе расскажу.

– Ты расскажешь мне кое-что еще, – покачал я головой.

Текиль наблюдал, как я подкладываю бревно в огонь.

– Интересно, с какой стати? – спросил он.

– Да потому, что я могу дать тебе кое-что взамен, – ответил я.

– Неужели оставишь мне жизнь?

– Нет, но зато позволю тебе самому выбрать, какой смертью умереть.

Он понял и слабо улыбнулся:

– Я слышал, что монахи хотят меня повесить?

– Да, – подтвердил я, – потому что у них нет воображения. Но я не позволю им повесить тебя.

– И что же, интересно, ты собираешься сделать вместо этого? Отдашь меня тем мальчикам, которых зовешь воинами? Разрешишь им потренироваться на мне?

– Если ты не заговоришь, – сказал я, – то именно так я и поступлю, потому что им и впрямь нужно практиковаться. Но я облегчу новобранцам задачу. Ты не получишь меча.

Если у него не будет меча, он не отправится в пиршественный чертог Одина: этой угрозы оказалось достаточно, чтобы Текиль заговорил.

Он рассказал, что у Кьяртана в Дунхолме три корабельные команды[3], что составляет примерно сто пятьдесят воинов. Но есть и другие люди на фермах недалеко от крепости, которые будут сражаться за него, если их призовут. Поэтому Кьяртан, если пожелает, может возглавить отряд из четырехсот опытных воинов.

– И все они ему верны, – предупредил меня Текиль.

– Потому что он щедр с ними?

– У Кьяртана всегда в избытке золота, серебра и женщин. A чего еще может желать воин?

– Отправиться в пиршественный зал мертвых, – ответил я, и Текиль кивнул, подтверждая, что это правда. – Но скажи, откуда Кьяртан берет рабынь и рабов?

– Покупает у торговцев вроде того, которого ты убил. Или мы находим их сами.

– Вы держите их в Дунхолме?

Текиль покачал головой.

– Только совсем юные девочки отправляются туда, остальные идут в Гируум. В Гирууме у нас две корабельные команды.

Это имело смысл. Я бывал в Гирууме. Некогда там стоял знаменитый монастырь, пока Рагнар Старший его не разрушил. Насколько я помню, Гируум – это маленький городок на южном берегу реки Тайн, расположенный очень близко к морю: удобное место для кораблей работорговцев.

A еще на мысу Гируума стоит старая римская крепость – правда, далеко не такая грозная твердыня, как в Дунхолме. Но это и не важно, потому что, если вдруг над Гируумом нависнет беда, тамошний гарнизон всегда успеет отправиться на юг, к крепости побольше, и укрыться там, забрав с собой рабов.

– A Дунхолм, – заявил Текиль, – взять невозможно.

– Так уж и невозможно? – скептически переспросил я.

– Я хочу пить, – вдруг сказал пленник.

– Райпер! – прокричал я. – Я знаю, что ты там! Принеси эля!

Я дал Текилю горшок эля, немного хлеба и холодной козлятины, и, поглощая все это, он рассказывал мне о Дунхолме. Он заверял, что крепость эта абсолютно неприступна.

– Однако достаточно большая армия смогла бы его взять, – предположил я.

Текиль издевательски осклабился в ответ.

– Приблизиться к Дунхолму возможно только с севера, – сказал он, – но подступ с севера узкий и крутой. Поэтому, даже если у тебя будет самая огромная армия в мире, ты сможешь повести против тамошних укреплений всего несколько человек зараз.

– A кто-нибудь уже пытался взять Дунхолм?

– Ивар как-то явился, чтобы посмотреть на нас, проторчал поблизости четыре дня – и ушел восвояси. До этого сын ярла Рагнара пришел и не остался даже четырех дней. Полагаю, крепость можно взять измором, но на это уйдет год, а попробуй-ка прокормить осаждающую армию целых двенадцать месяцев! – Текиль покачал головой. – Дунхолм, как и Беббанбург, неприступен.

Однако судьба упорно вела меня в оба этих места.

Я сидел молча и размышлял, пока Текиль вдруг не напрягся, словно проверяя, не может ли он разорвать рабские кандалы. Не смог.

– Ну а теперь скажи мне, как я умру, – попросил пленник.

– У меня есть еще один вопрос.

– Спрашивай, – пожал он плечами.

– Насчет Тайры Рагнарсон.

Это удивило Текиля, и он некоторое время молчал. Потом сообразил, что, конечно, я знал ее в детстве.

– Милейшая Тайра, – саркастически проговорил он.

– Она жива?

– Предполагалось, что она станет женой Свена.

– И она действительно стала его женой?

– Ясное дело, ее силком загнали к нему в постель, – засмеялся Текиль. – Но Свен к ней даже не прикоснулся. Он боится Тайры. Поэтому ее заперли подальше, и Кьяртан интересуется тем, что она увидела во сне.

– Это еще почему?

– Через нее говорят боги. Так считает Кьяртан.

– A ты что думаешь?

– Я думаю, что эта сучка безумна.

Я уставился на него сквозь огонь.

– Во всяком случае, Тайра жива?

– Если только это можно назвать жизнью, – сухо произнес он.

– Говоришь, она безумна?

– Она постоянно режет себя, – сказал Текиль, проведя ребром ладони по своей руке. – Она завывает, режет себя и сыплет проклятиями. Даже Кьяртан ее боится.

– A Свен?

– Он от нее просто в ужасе. Свен хочет, чтобы она умерла, – поморщился Текиль.

– Так почему же она до сих пор жива?

– Потому что собаки ее не трогают, – ответил Текиль, – и потому что Кьяртан верит, будто Тайра владеет даром прорицания. Она сказала, что мертвый воин его убьет, и он ей почти поверил.

– Мертвый воин и вправду однажды убьет Кьяртана, – заявил я. – A завтра он убьет тебя.

Текиль спокойно принял свою судьбу:

– Ветви орешника, я полагаю?

– Да.

– И в моей руке будет меч?

– Если хочешь, в обеих руках по мечу, потому что мертвый воин все равно убьет тебя.

Он кивнул, потом закрыл глаза и снова прислонился к стене.

– Ситрик, – сказал он, – родной сын Кьяртана.

Я вспомнил мальчика, взятого в плен вместе с Текилем.

– Он брат Свена? – спросил я.

– Сводный брат. Мать Ситрика была рабыней-саксонкой. Кьяртан отдал ее на растерзание псам, заподозрив в том, что она хочет его отравить. Может, она и вправду пыталась это сделать, а может, у него просто разболелся живот. Но, как бы то ни было, он скормил несчастную женщину псам. Он пощадил Ситрика только потому, что Ситрик – мой слуга, и я просил за него. Он славный мальчик. Ты бы сделал доброе дело, если бы оставил его в живых.

– Но мне нужно восемь голов, – напомнил я.

– Да, – устало ответил он. – Я понимаю.

От судьбы не уйдешь.

* * *

Аббат Эадред хотел повесить четверых пленников. Или утопить. Или задушить. Словом, он хотел для них бесславной смерти.

– Эти негодяи напали на нашего короля! – неистово воскликнул он. – И они должны умереть самой низкой и бесславной смертью!

Он продолжал повторять это с редким пылом, но я только пожал плечами и сказал, что пообещал Текилю достойную смерть, ту, что поможет ему отправиться в Валгаллу, а не в Нифльхейм. Эадред уставился на мой амулет-молот и завизжал, что в Халиверфолкланде не может быть милосердия к людям, напавшим на избранника самого Кутберта.

Мы спорили с ним, стоя на склоне холма, а четверо пленников, в цепях и веревках, сидели на земле под охраной личной стражи Гутреда. Там же собралось множество городского люда, ожидающего решения короля. Эадред вовсю разглагольствовал перед ним, говоря, что проявление слабости подорвет авторитет Гутреда. Церковники согласились с аббатом, что было неудивительно, и особенно горячо поддерживали Эадреда два недавно прибывших монаха, которые пришли сюда через холмы из Восточной Нортумбрии. Их звали Дженберт и Ида. Им обоим было лет по двадцать, и оба обязаны были повиноваться Эадреду. Очевидно, эти монахи ходили за холмы с каким-то поручением от аббата, а теперь, вернувшись в Кайр-Лигвалид, неистово доказывали, что пленники должны умереть мучительной и позорной смертью.

– Сжечь их! – настаивал Дженберт. – Так, как сами язычники сожгли множество святых! Поджарить их над адским пламенем!

– Повесить их! – настаивал Эадред.

Я чувствовал, хотя сам аббат этого и не замечал, что камбрелендские датчане, присоединившиеся к Гутреду, оскорблены горячностью священников, поэтому отвел короля в сторону и спросил:

– Как думаешь, ты сможешь остаться королем без поддержки датчан?

– Конечно нет.

– Но если ты предашь пленников-датчан мучительной смерти, их соплеменникам это не понравится. Они подумают, что ты предпочитаешь им саксов.

Гутред явно пребывал в замешательстве. Он был обязан своим троном Эадреду. И понимал, что не удержит корону, если аббат отступится от него, но он не удержит ее и в том случае, если лишится поддержки камбрелендских датчан.

– Как бы на моем месте поступил Альфред? – спросил у меня король.

– Он бы молился, – ответил я, – и заставил бы молиться всех этих священников и монахов, но в конце концов сделал бы все, что угодно, лишь бы сохранить свое королевство.

Гутред молча смотрел на меня.

– Все, что угодно, – медленно повторил я.

Гутред кивнул. Потом, нахмурившись, пошел обратно к Эадреду.

– Через день или два, – начал Гутред достаточно громко, чтобы его услышало большинство людей из толпы, – мы отправимся маршем на восток. Мы пересечем холмы и перенесем нашего благословенного святого в его новый дом в святой земле. Нам предстоит одолеть наших врагов, кем бы они ни были, и основать там новое королевство.

Он говорил на датском, но три или четыре человека переводили его слова на английский.

– Так будет, – сказал Гутред, и голос его окреп, – потому что мой друг аббат Эадред видел сон, посланный Богом и святым Кутбертом. И когда мы оставим этот город, чтобы пересечь холмы, мы отправимся в путь с благословения Господа нашего и при содействии святого Кутберта и обустроим лучшее на свете королевство, священное королевство, которое станет охранять магия христианства.

Эадред нахмурился, услышав слово «магия», но не стал протестовать.

– И мы создадим королевство правосудия! – очень громко произнес Гутред. – Королевство, в котором все люди будут верить в Бога и короля, однако при этом вовсе не обязательно будет поклоняться одному и тому же богу.

Теперь все слушали очень внимательно, а Дженберта с Идой, похоже, так и подмывало громко возразить против последнего заявления Гутреда. Но тот продолжал:

– Я вовсе не собираюсь заставлять одних людей принимать обычаи других. A в обычаях этих людей, – указал он на Текиля и его товарищей, – умирать с мечом в руках. Да будет так! И да смилостивится Господь над их душами.

Наступила тишина. Гутред повернулся к Эадреду и заговорил куда тише.

– Кое-кто, – произнес он по-английски, – сомневается, что мы можем победить датчан в бою. Так пусть же скептики увидят, как это сейчас произойдет.

Эадред напрягся, потом заставил себя кивнуть.

– Как прикажете, господин король, – сказал он.

И вот принесли ветви орешника и сложили из них круг. Датчане знали правила боя внутри такого круга: только один из противников мог остаться в живых, а если кто-то пытался бежать из отмеченного ветвями места, его убивали. Такой человек считался трусом и полным ничтожеством.

Гутред вызвался сам сражаться с Текилем, но я понял: король предлагает это потому, что от него ждут такого предложения, на самом же деле он вовсе не хочет очутиться лицом к лицу с бывалым воином. Кроме того, я был не в настроении пререкаться.

– Я сам справлюсь со всеми, – сказал я, и Гутред не стал спорить.

Теперь я стар. Очень стар. Иногда я теряю счет прожитым годам, но, должно быть, прошло лет восемьдесят с тех пор, как мать дала мне жизнь. Людей вроде меня очень мало, и лишь немногие из тех, что стояли в «стене щитов», прожили хотя бы половину такого срока. Я вижу, как люди наблюдают за мной, ожидая моей смерти, и, без сомнения, скоро я сделаю им такое одолжение. Они понижают голос, находясь рядом со мной, чтобы не потревожить старика, и это раздражает меня, потому что теперь я слышу не так хорошо, как прежде. Да и зрение у меня уже не то, что прежде, и я мочусь всю ночь напролет, и кости мои окоченели, и старые раны болят. Но каждый вечер, ложась в постель, я обязательно кладу рядом Вздох Змея или другой свой меч, чтобы суметь сжать рукоять, когда за мной придет смерть. И лежа в темноте, слушая, как море бьется о песок и ветер ерошит солому крыши, я вспоминаю, каково это – быть молодым, высоким, сильным и быстрым. И самоуверенным.

A именно таким я и был в те далекие времена. Я был Утредом, убийцей Уббы, и в 878 году, когда Альфред победил Гутрума, а Гутред взошел на трон Нортумбрии, мне исполнился двадцать один год, и мое имя знали везде, где люди точили мечи. Я был воином. Воином меча, и гордился этим.

Текиль это знал. Сам он был искусным воином, за плечами которого десятки битв, однако, перешагнув через ветви орешника, Текиль понял, что он мертвец.

Было бы неправдой сказать, что я совсем не нервничал. Люди, видевшие меня на полях сражений по всей Британии, гадали, испытывал ли я вообще хоть раз чувство страха. Разумеется, испытывал. Мы все чего-то боимся. Страх ползает внутри тебя, как дикий зверь, царапает когтями твои внутренности, делает слабыми твои мускулы, пытается сыграть дурную шутку с твоими кишками. Он хочет, чтобы ты корчился и плакал, но страх надо отбросить прочь и призвать все свое мастерство, и тогда тебе поможет свирепость. Многие люди пытались меня убить, желая похвастаться, что убили самого Утреда, но эта свирепость всякий раз помогала мне выжить.

A сейчас, полагаю, я слишком стар, чтобы умереть в битве, и поэтому жизнь бесцельно вытекает из меня капля за каплей. «Wyrd bið ful aræd», – говорим мы, и это правда. От судьбы не уйдешь.

И Текилю судьбой была предназначена смерть. Он сражался, вооруженный мечом и щитом, а еще я вернул ему кольчугу, поэтому никто не мог сказать, что бой был неравным. Сам я сражался вообще без доспехов. И без щита. Я был самоуверен и сознавал, что на меня смотрит Гизела, и мысленно посвящал этот бой ей.

Поединок едва ли продлился одну минуту, несмотря на то что я слегка прихрамывал с тех пор, как при Этандуне в мое правое бедро воткнулось копье, но хромота не делала меня медлительным.

Текиль стремительно ринулся на меня, надеясь сбить с ног щитом, а потом изрубить мечом, но я умело развернул его – и продолжил свое движение. Секрет победы в сражении на мечах как раз и заключается в том, чтобы продолжать двигаться. В том, чтобы танцевать. В «стене щитов» человек не может двигаться, только делать выпад вперед и бить, и рубить, и высоко держать щит, но внутри круга из орешниковых ветвей твоя жизнь зависит от подвижности и грациозности. Заставь противника отвечать на твои движения, не давай ему сохранить равновесие! И Текиль теперь двигался медленно, потому что был в кольчуге, а я – без доспехов. Но даже в доспехах я всегда оставался проворным, и у него не было шансов сравняться со мной в быстроте.

Он снова бросился на меня, и я пропустил его мимо, а потом сделал смертельный замах. Противник уже разворачивался ко мне лицом. Но я оказался быстрее, и Вздох Змея угодил ему в шею, как раз над краем кольчуги. Поскольку Текиль был без шлема, клинок сломал ему позвонки, и он рухнул в пыль.

Я убил его быстро, и он отправился в пиршественный зал мертвых, где когда-нибудь поприветствует меня.

Толпа зааплодировала. Я думаю, что зрители из числа саксов предпочли бы, чтобы пленников сожгли или истоптали лошадьми, но среди них было немало таких, которые ценили работу меча, – и они хлопали мне.

Гизела мне улыбалась.

Хильда не наблюдала за поединком. Она стояла с краю толпы с отцом Виллибальдом. Эти двое проводили долгие часы в разговорах, и я знал, что они беседуют о христианстве, но это меня не касалось.

Следующие два пленника были в ужасе. Текиль был их главарем, человеком, который ведет остальных, потому что он лучший боец, и в его внезапной смерти они увидели собственную участь. Ни один из них даже не дрался по-настоящему. Вместо того чтобы напасть на меня, оба лишь пытались защищаться, и второй пленник оказался достаточно умелым, чтобы парировать мои удары снова и снова, пока я не сделал широкий выпад. Он вскинул щит, и я пнул его в лодыжку, сбив с ног. Толпа разразилась приветственными криками, когда он умер.

Теперь в живых остался только мальчик Ситрик. Монахи, которые хотели повесить датчан, а теперь бесстыдно веселились при виде их бесславной смерти, втолкнули его в круг из ветвей орешника, и я увидел, что Ситрик даже не умеет держать меч, щит для него – всего лишь обуза. До его смерти оставалось одно биение сердца, убить мальчишку для меня было не труднее, чем прихлопнуть муху. Он тоже понял это и заплакал.

Мне требовалось восемь голов. У меня было только семь. Я уставился на мальчика, и тот не смог выдержать моего взгляда. Он отвел глаза в сторону и увидел кровавые полосы на земле – на том месте, где тела трех его убитых соплеменников оттащили прочь. Он упал на колени. Толпа начала глумиться. Монахи кричали, чтобы я его убил. Вместо этого я ждал, желая увидеть, что будет делать Ситрик, – и увидел, что он отчаянно превозмогает свой страх. Я видел, как мальчишка делает над собой усилие, чтобы прекратить реветь, справиться с дыханием, подчинить себе трясущиеся ноги и встать. Он поднял щит, шмыгнул носом и посмотрел мне в глаза.

Я показал на его меч, и он послушно поднял его, чтобы умереть, как подобает мужчине.

На его лбу, в том месте, где я ударил его рабскими кандалами, красовались багровые струпья.

– Как звали твою мать? – спросил я.

Он уставился на меня, словно лишившись дара речи. Монахи вопили, требуя его смерти.

– Как звали твою мать? – повторил я.

– Эльфлэд, – заикаясь, ответил он, но так тихо, что я не расслышал.

Я нахмурился, выжидательно глядя на него. Тогда он повторил, уже громче:

– Эльфлэд.

– Эльфлэд, мой господин, – поправил я.

– Ее звали Эльфлэд, мой господин, – послушно сказал он.

– Он была саксонкой?

– Да, мой господин.

– И что, она действительно пыталась отравить твоего отца?

Ситрик помолчал, потом понял, что, если скажет правду, это никому не принесет беды.

– Да, мой господин.

– И как именно? – Я возвысил голос, чтобы перекрыть шум толпы.

– Черными ягодами, мой господин.

– Пасленом?

– Да, мой господин.

– Сколько тебе лет?

– Не знаю, мой господин.

На вид ему было лет четырнадцать.

– Твой отец любит тебя? – спросил я.

Этот вопрос поставил его в тупик.

– Кто любит меня?

– Кьяртан. Он ведь твой отец, так?

– Точно не знаю, мой господин, – ответил Ситрик, и, вероятно, то была правда.

Кьяртан, должно быть, наплодил в Дунхолме сотню таких же щенков.

– A твоя мать? – спросил я.

– Я любил ее, мой господин, – сказал Ситрик, снова готовый заплакать.

Я сделал шаг навстречу, и меч в его руке дрогнул, но он попытался взять себя в руки.

– На колени, мальчишка, – велел я.

Теперь у него был непокорный вид.

– Я хочу умереть, как подобает, – ответил Ситрик, и голос его сорвался от страха.

– На колени! – прорычал я.

Испугавшись, он упал на колени и, когда я двинулся к нему, казалось, был не в силах шевельнуться. Я перевернул Вздох Змея, и Ситрик вздрогнул, ожидая, что я ударю его тяжелой рукояткой. Но вместо этого я протянул ему свой меч рукоятью вперед, и в глазах его появилось удивление.

– Возьми меч, – велел я, – и повторяй за мной.

Мальчишка все еще молча таращился на меня, потом ухитрился уронить щит и меч и положить ладони на рукоять Вздоха Змея. Я накрыл его руки своими ладонями.

– Повторяй за мной, – снова приказал я.

– Клянусь отныне быть твоим человеком, мой господин, – послушно повторил он, глядя на меня снизу вверх, – верно служить тебе до самой смерти.

– И после нее, – сказал я.

– И после нее, мой господин. Клянусь.

Дженберта и Иду эта сцена страшно возмутила. Оба монаха перешагнули через орешниковые прутья и закричали, что мальчик должен немедленно умереть, что такова Божья воля. Ситрик вздрогнул, когда я вырвал Вздох Змея из его рук и сделал круговой замах. Зазубренный клинок, покрытый свежей кровью, устремился к монахам, а потом застыл, его кончик был у самого горла Дженберта.

И тут ко мне пришла ярость – ярость битвы, жажда крови, веселье убийства. Я едва удерживался, чтобы не позволить Вздоху Змея забрать еще одну жизнь. Меч жаждал этого, я чувствовал, как он дрожит в моей руке.

– Ситрик – мой человек, – заявил я монахам. – И отныне каждый, кто его тронет, станет моим врагом. И я убью тебя, монах, если ты его тронешь, убью не задумываясь! – Я уже кричал. Наконец, с трудом сумев отвести острие Вздоха Змея от горла Дженберта, я описал мечом круг, охватывающий всю толпу. – Еще кто-нибудь из вас возражает против того, что Ситрик – мой человек? Хоть кто-нибудь? Ну же?

Никто не подал голоса. В порывах ветра, проносившегося через Кайр-Лигвалид, все почуяли запах смерти, поэтому никто не решился заговорить, но их молчание не утолило моего гнева.

– Ну же? – прокричал я, отчаянно желая, чтобы кто-нибудь принял мой вызов. – Потому что, если найдется такой человек, он сможет убить мальчишку! Он сможет убить его, стоящего на коленях, но сперва этому человеку придется убить меня!

Дженберт молча наблюдал за мной. У него были узкое смуглое лицо и умные глаза. Рот его был слегка кривым, возможно, из-за какого-то несчастного случая, приключившегося с ним в детстве, и поэтому казалось, будто монах недобро усмехается. Я хотел вырвать его гнилую душонку из тощего тела. Он тоже не отказался бы прикончить меня, но не осмеливался даже шевельнуться. Никто не двигался, пока наконец Гутред не перешагнул через ветки орешника и не протянул руку Ситрику.

– Добро пожаловать, – сказал он мальчику.

Отец Виллибальд, который побежал ко мне, услышав мои свирепые вызывающие крики, также переступил через ветки.

– Ты можешь вложить меч в ножны, мой господин, – сказал он ласково.

Священник был слишком испуган, чтобы приблизиться вплотную, но все-таки достаточно храбр, чтобы встать передо мной и осторожно отвести в сторону Вздох Змея.

– Ты можешь вложить меч в ножны, – повторил он.

– Мальчик будет жить! – прорычал я ему.

– Да, мой господин, – мягко произнес Виллибальд, – мальчик будет жить.

Гизела наблюдала за мной, и глаза ее ярко блестели, как в тот день, когда она обнимала своего брата, вернувшегося из рабства.

Хильда же наблюдала за Гизелой.

A что касается меня, то у меня все еще недоставало одной отрубленной головы.

* * *

Мы выступили на рассвете – армия, отправляющаяся на войну.

Люди Ульфа двигались в авангарде, потом шла толпа священников, несущих три драгоценных сундука аббата Эадреда, а за ними ехал Гутред на белой кобыле. Гизела шла рядом с братом, а я пешком двигался за ней, в то время как Хильда вела в поводу Витнера. Потом, заметив, что моя подруга устала, я настоял, чтобы она села в седло.

Хильда выглядела как монахиня. Она заплела в косы свои длинные золотистые волосы и обернула их вокруг головы, а поверх накинула светло-серый капюшон плаща. На шее у нее висел простой деревянный крест, и она все теребила его, пока ехала верхом.

– Они не дают тебе покоя? – спросил я.

– Кто?

– Священники. Отец Виллибальд и другие. Небось уговаривают тебя вернуться в монастырь?

– Мне не дает покоя Бог, – ответила Хильда.

Я поднял на нее глаза, и она улыбнулась, словно заверяя, что, несмотря на душевные терзания, не будет для меня обузой.

– Я молилась святому Кутберту, – сказала она.

– И он тебе ответил?

Хильда потеребила крест.

– Я просто молилась, – спокойно произнесла она, – и это еще только начало.

– Тебе не нравится быть свободной? – спросил я без обиняков.

– Я женщина. Как я могу быть свободной? – засмеялась Хильда.

Я ничего не ответил, и она улыбнулась мне.

– Мы, женщины, всегда подчиняемся, – сказала Хильда. – Богу, отцу, мужу. Так уж заведено на свете.

Она говорила без горечи, словно просто утверждала очевидное. И это было правдой. Она происходила из хорошей семьи, и если бы в детстве ее не отдали Церкви, то наверняка отдали бы мужчине. Такова уж женская доля. Правда, со временем я познакомился с женщиной, которая бросила вызов такой судьбе, но Хильда напоминала вола, который в праздничный день скучает по своему ярму.

– Теперь ты свободна, – сказал я.

– Нет, – ответила она. – Я завишу от тебя. – Она посмотрела на Гизелу, которая смеялась каким-то словам своего брата. – И ты хорошо заботишься обо мне, Утред, и не позоришь меня.

Хильда имела в виду, что я не унижаю ее, хотя вполне мог бы бросить и начать ухаживать за Гизелой. Заметив выражение моего лица, Хильда засмеялась.

– Во многих отношениях ты хороший христианин.

– Я?!

– Ты пытаешься поступать правильно, ведь так?

Хильда снова рассмеялась: наверняка вид у меня был ошарашенный.

– Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал, – сказала она.

– Если только это в моих силах, – осторожно ответил я.

– Поклянись, что не украдешь голову святого Освальда, чтобы у тебя стало восемь отрубленных голов.

Я засмеялся, почувствовав облегчение: обещание, которого Хильда от меня ждала, не имело отношения к Гизеле.

– Вообще-то, я подумывал об этом, – признался я.

– Знаю, что подумывал, но из этого ничего не выйдет. Освальд слишком стар. И Эадред будет убит горем.

– A что в этом плохого?

Хильда не обратила внимания на мои последние слова.

– Семи голов вполне достаточно, – настаивала она.

– Восемь было бы лучше.

– Нельзя же быть таким жадным, – заметила Хильда.

Семь голов были зашиты в мешок. Ситрик погрузил его на ослика, которого вел на веревке. Вокруг мешка жужжали мухи, и из него страшно воняло, поэтому Ситрик шел в одиночестве.

Мы были странной армией. Не считая священников, нас насчитывалось триста восемнадцать человек, причем с нами шли по крайней мере столько же женщин и детей и, как обычно, несколько десятков собак. Шестьдесят или семьдесят священников и монахов я охотно обменял бы на дополнительных лошадей и воинов. Откровенно говоря, я сомневался, что из трехсот восемнадцати человек хотя бы сотня стоила того, чтобы поставить ее в «стену щитов». Положа руку на сердце, мы были не армией, а настоящим сбродом.

Монахи распевали на ходу. Я полагал, что они поют на латыни, но не понимал ни единого слова. Они набросили на гроб святого Кутберта прекрасную зеленую ткань, вышитую крестами, и тем утром вороны обделали ткань. Сперва я принял это за дурное предзнаменование, но потом решил, что раз ворон – птица Одина, он просто выказывает свое неудовольствие мертвому христианину. Поэтому я поаплодировал шутке бога, заслужив тем самым злобные взгляды братьев Иды и Дженберта.

– A что мы будем делать, если, добравшись до Эофервика, обнаружим, что Ивар уже вернулся туда? – спросила Хильда.

– Убежим, конечно.

Она засмеялась.

– Ты счастлив, правда? – спросила она.

– Да.

– Почему?

– Потому что я далеко от Альфреда.

И я понял, что ответил чистую правду.

– Альфред – хороший человек, – укоризненно заметила Хильда.

– Хороший, – согласился я, – но, признайся, тебе хоть раз хотелось оказаться в его компании? Ты когда-нибудь запоминала шутку, чтобы поделиться ею с Альфредом? Кто-нибудь хоть раз сидел вместе с ним у огня, загадывая королю загадки? Мы когда-нибудь пели с ним вместе? Альфред только и знает, что беспокоиться о том, чего хочет бог, и составлять правила, чтобы ублажить своего бога, и если человек что-нибудь для него сделает, Альфреду всегда этого мало, потому что его несчастный бог всегда хочет большего.

Хильда улыбнулась своей обычной терпеливой улыбкой, как и всегда, когда я оскорблял ее Бога.

– Альфред хочет, чтобы ты вернулся, – сказала она.

– Ему нужен мой меч, а не я.

– Ты вернешься?

– Ни за что, – твердо ответил я.

Но кто из нас в силах увидеть свое будущее? Вот и я не знал, что уготовили мне пряхи, прядущие нити наших судеб. Я надеялся каким-то образом вместе со всем этим сбродом уничтожить Кьяртана и взять Беббанбург, однако суровый здравый смысл говорил мне, что это невозможно. С другой стороны, кто бы мог вообразить, что освобожденный раб будет принят в качестве короля как датчанами, так и саксами?!

– Неужели ты никогда не вернешься к Альфреду? – спросила Хильда с сомнением.

– Никогда, – сказал я.

И услышал, как пряхи смеются надо мной, и испугался, что судьба свяжет меня с Альфредом. Неужели я больше не буду сам себе господином? Ну уж нет, я не собираюсь, подобно Хильде, слепо подчиняться судьбе. Я должен свершить кровную месть.

Мы следовали через холмы по римской дороге. Очень медленно (у нас ушло на дорогу целых пять дней), но быстрее двигаться мы не могли, потому что монахи несли на плечах труп святого. Каждую ночь они читали молитвы, и каждый день к нам присоединялись все новые люди, поэтому в последний день нашего марша к Эофервику, когда мы пересекали плоскую равнину, нас было уже почти пятьсот человек.

Ульф, который гордо именовал себя ярлом Ульфом, возглавлял наше шествие под знаменем с орлиной головой. Он проникся расположением к Гутреду, и теперь мы с Ульфом были ближайшими советниками короля. Эадред, конечно, тоже был приближенным Гутреда, но аббат плохо разбирался в войне. Как и большинство церковников, он утверждал, что Бог дарует нам победу, этим весь его вклад в общее дело и ограничивался. Мы же с Ульфом, напротив, могли многое сказать о войне и армии. Суть наших высказываний сводилась к тому, что пятисот наполовину обученных людей далеко недостаточно, чтобы взять Эофервик, если Эгберт решит его защищать.

Но Эгберт был в отчаянии. В священной книге христиан есть история о короле, который увидел на стене некую надпись. Я слышал эту историю несколько раз, но не запомнил подробностей, кроме того, что слова, которые он прочитал на стене, страшно напугали короля. Думаю, их написал христианский бог, хотя и не уверен. Я мог бы при желании выяснить все детали у духовника своей жены, которая была очень набожной женщиной. Но всегда боялся, что священник начнет пресмыкаться и умолять, чтобы я увеличил паек рыбы, эля и дров, которые получает его семья. A мне совершенно не хотелось этого делать, поэтому я так и не узнал детали. Ну и не важно. Жил-был король, однажды он прочитал на стене какие-то слова, которые его напугали. Вот и все.

A сейчас Виллибальд тоже вспомнил историю о том короле. Он плакал, когда мы вошли в город, плакал от счастья, а когда выяснилось, что Эгберт не сопротивляется нам, Виллибальд начал кричать про короля, который увидел на стене надпись. Он выкрикивал это снова и снова, и тогда его слова не имели для меня смысла, но теперь я знаю, что он имел в виду. Виллибальд хотел этим сказать, что Эгберт знал: он проиграл, еще не начав сражения.

В Эофервике ожидали возвращения короля Ивара, и многие жители, боясь мести датчан, покинули город. У Эгберта, конечно, имелась личная стража, но большинство телохранителей бросили его, так что теперь стражников насчитывалось всего двадцать восемь человек. И ни один из них не захотел умирать за короля, который видит надписи на стенах, а оставшиеся жители даже не потрудились покрепче закрыть городские ворота или попробовать защитить палисад. Поэтому армия Гутреда вошла в город, не встретив никакого сопротивления. Мало того, нас приветствовали как желанных гостей.

Думаю, жители Эофервика считали, что мы явились защищать их от Ивара, а не отбирать корону у Эгберта, но даже когда они узнали правду, то все равно выглядели вполне довольными.

Разумеется, их особенно воодушевило присутствие святого Кутберта. Эадред водрузил гроб святого в церкви архиепископа, открыл крышку, и народ столпился, чтобы посмотреть на мертвеца и помолиться ему.

Вульфера, архиепископа, не было в городе, но отец Хротверд все еще был там и до сих пор читал свои безумные проповеди. Он немедленно прилип к Эадреду. Полагаю, Хротверд тоже видел надпись на стене. Что же касается меня, то я видел лишь кресты, нацарапанные на дверях домов. Это был знак, что здесь живут христиане, но большинство выживших датчан тоже на всякий случай выставили кресты. A люди Гутреда были настроены грабить. Эадред пообещал им распутных женщин и горы серебра, но теперь аббат прилагал все усилия, чтобы защитить христианский город от датчан Гутреда.

Беспорядки все-таки были, но небольшие. У горожан хватило ума самим предложить нашей армии монеты, еду и эль, чтобы не допустить грабежей, а Гутред обнаружил ящики с серебром во дворце и раздал деньги своим воинам. Ну а если учесть, что в тавернах имелось много эля, пришельцы из Камбреленда были вполне довольны и даже счастливы.

– Что бы сделал на моем месте Альфред? – спросил меня Гутред в первый же вечер, проведенный в Эофервике.

Я уже начал привыкать к этому вопросу, потому что Гутред каким-то образом убедил себя, что Альфред – король, которому стоит подражать. На сей раз Гутреда интересовало, как поступить с Эгбертом, которого нашли в королевской спальне. Его притащили в большой зал, где он упал перед Гутредом на колени и поклялся ему в верности. То было странное зрелище: один король, стоящий на коленях перед другим в старом римском зале, освещенном жаровнями, которые наполняли дымом верхнюю часть помещения. За спиной у Эгберта на коленях стояли его придворные и слуги, и все они, шаркая, ползли вперед, чтобы тоже присягнуть на верность Гутреду.

Эгберт казался старым, больным и несчастным, в то время как Гутред весь светился молодостью, здоровьем и силой. Я нашел кольчугу Эгберта и отдал ее Гутреду. Он надел ее, потому что это придавало ему царственный вид. Гутред был приветлив и великодушен со свергнутым королем: поднял его с колен и расцеловал в обе щеки, а потом вежливо пригласил сесть рядом с собой.

– Убей старого ублюдка, – посоветовал Ульф.

– Я желаю проявить милосердие, – царственно проговорил Гутред.

– Идиотское желание, – резко ответил Ульф.

Он был в дурном настроении, потому что не обнаружил в Эофервике и четверти того, что собирался награбить. С другой стороны, Ульф нашел здесь двух близняшек, которые ублажили его, поэтому не слишком жаловался.

После того как церемония подошла к концу и Эадред проревел благодарственную молитву, Гутред отправился вместе со мной прогуляться по городу.

Думаю, он хотел показать свою новую кольчугу, а может, просто проветриться, ибо дворец был наполнен дымом. Он пил эль в каждой таверне, шутил с людьми на датском и на английском, поцеловал не меньше пятидесяти девушек, а потом вдруг повел меня на укрепления, и некоторое время мы шагали молча, пока не дошли до восточной окраины города. Там я остановился и бросил взгляд через поля туда, где река блестела в лунном свете, словно лист серебра.

– Вот здесь погиб мой отец, – сказал я.

– С мечом в руке?

– Да.

– Это хорошо, – кивнул Гутред, забыв на миг, что он христианин. – Но для тебя то был печальный день.

– Не такой уж и печальный, – возразил я, – потому что я встретил ярла Рагнара. И мне никогда особо не нравился мой отец.

– Не нравился? – удивленно спросил Гутред. – Почему?

– Он был слишком угрюмым, – ответил я. – Люди жаждали его одобрения, а получали недоброжелательность.

– Значит, ты похож на него.

Пришел мой черед удивиться.

– Я?

– Мой угрюмый Утред, – сказал Гутред. – Весь – сплошной гнев и угроза. Так посоветуй, что мне делать с Эгбертом?

– Лично мне по душе предложение Ульфа.

– Ульф убил бы кого угодно, потому что это избавило бы его от всех проблем. A что бы сделал на моем месте Альфред?

– Думаю, это не важно.

– Нет, важно, – настаивал Гутред, – поэтому ответь мне.

Было в Гутреде что-то такое, что всегда заставляло меня говорить ему правду, ну или почти всегда. У меня возникло искушение ответить, что Альфред вытащил бы старого короля на рыночную площадь и отрубил бы ему голову, но я знал, что он сроду такого не сделал бы. Пощадил же Альфред своего предателя-кузена после Этандуна, оставил в живых своего племянника Этельвольда, хотя этот племянник имел больше прав на трон, чем он сам.

– Он бы не стал убивать Эгберта, – вздохнул я, – но Альфред – набожный дурак.

– Он не дурак, – возразил Гутред.

– Его приводит в ужас неодобрение Бога, – объяснил я.

– Ну что же, этого, пожалуй, стоит бояться.

– Убей Эгберта, мой господин! – воскликнул я. – Если ты оставишь его в живых, он попытается вернуть свое королевство. К югу отсюда у Эгберта есть поместья. Он может поднять тамошних людей, отведет их к Ивару, а Ивар захочет снова видеть Эгберта на троне. Эгберт – враг!

– Он старик, больной и испуганный, – терпеливо отвечал Гутред.

– Вот и избавь престарелого ублюдка от страданий, – гнул свое я. – Если пожелаешь, я сделаю это для тебя. Я еще никогда не убивал королей.

– A тебе бы хотелось?

– Я убью его для тебя, – повторил я. – Эгберт позволил своим саксам резать датчан! Он не так жалок, как ты думаешь.

Гутред неодобрительно посмотрел на меня.

– Я знаю тебя, Утред, – ласково произнес он. – Ты хочешь иметь полное право хвастаться, что не только убил Уббу на морском побережье и сбросил с коня Свейна Белую Лошадь, но и отправил короля Эофервика Эгберта в холодную могилу.

– И убил Кьяртана Жестокого, – отозвался я. – И зарезал Эльфрика, который незаконно захватил Беббанбург.

– Я рад, что не вхожу в число твоих врагов, – беспечно проговорил Гутред, потом поморщился. – Какой здесь кислый эль.

– В этих краях его делают по-другому, – объяснил я. – A что посоветовал тебе сделать аббат Эадред?

– Разумеется, то же самое, что ты и Ульф. Убить Эгберта.

– В кои-то веки я согласен с Эадредом.

– Но Альфред не убил бы его, – твердо заявил Гутред.

– Альфред – король Уэссекса, – ответил я. – Ему не угрожает Ивар, и у него нет соперника вроде Эгберта.

– Но Альфред – хороший король, – настаивал Гутред.

Я в отчаянии пнул частокол и поинтересовался:

– Почему ты хочешь оставить Эгберту жизнь? Чтобы понравиться здешнему народу?

– Да, я хочу нравиться людям.

– Они должны тебя бояться, – возмутился я. – Ты король! Ты должен быть безжалостным. Ты должен внушать страх!

– A разве Альфред внушает страх?

– Да, – ответил я и сам удивился, поняв, что сказал правду.

– Потому что он безжалостный?

– Нет, просто люди боятся вызвать его неудовольствие, – покачал я головой.

Я никогда не сознавал этого раньше, но теперь мне внезапно стало ясно: хотя Альфред вовсе не был безжалостным и был склонен проявлять милосердие, однако все равно внушал страх.

Думаю, люди подчинялись Альфреду, понимая, что он и сам живет под кнутом. Кнутом Альфреда был страх вызвать неудовольствие Бога. Он никогда не мог избавиться от этого страха. Ему никогда не удавалось быть настолько хорошим, как хотелось бы, но он никогда не переставал пытаться. Что касается меня, я уже давно принял то, что я несовершенен, но Альфред никогда не мог смириться с этим по отношению к себе.

– Мне бы хотелось, чтобы люди боялись вызвать мое неудовольствие, – мягко проговорил Гутред.

– Тогда позволь мне убить Эгберта, – ответил я.

Но я напрасно тратил время, убеждая его. Гутред, вдохновленный своим кумиром Альфредом, пощадил Эгберта, и в конце концов выяснилось, что он поступил правильно. Он вынудил старого короля удалиться в монастырь к югу от реки и приставил к нему монахов, которые следили за тем, чтобы Эгберт не покидал монастырских стен. Монахи выполнили приказ, и не прошло и года, как Эгберт умер от какой-то болезни, которая превратила его в истерзанный болью мешок костей и сухожилий. Его похоронили в большой церкви у Эофервика, хотя ничего из этого я не видел.

Лето было уже в разгаре, и каждый день я опасался увидеть людей Ивара, следующих на юг, но вместо этого до нас дошли слухи о великой битве между Иваром и скоттами. Поскольку вечно циркулировали подобные слухи, которые в основном оказывались ложными, я не обратил на них особого внимания, но Гутред решил поверить в эту историю и разрешил большей части своей армии вернуться в Камбреленд, чтобы собрать урожай.

Таким образом, в Эофервике остался лишь маленький гарнизон. В том числе и личная стража Гутреда, и каждое утро я заставлял их упражняться в сражении на мечах, со щитами, с копьями, и каждый день заставлял их чинить стену Эофервика, обвалившуюся в слишком многих местах.

Решение Гутреда позволить людям уйти показалось мне неразумным, но он заявил, что следует собрать урожай, дабы потом не голодать. И он был совершенно уверен, что все вернутся. И снова оказался прав. Люди действительно вернулись. Ульф привел их назад из Камбреленда и потребовал, чтобы ему рассказали, чем будет заниматься вновь собирающаяся армия.

– Мы отправимся на север, к поселению Кьяртана, – ответил Гутред.

– И Эльфрика, – настойчиво добавил я.

– Конечно, – отозвался Гутред.

– Сколько добычи можно взять у Кьяртана? – заинтересовался Ульф.

– Безмерно много, – ответил я, вспомнив рассказ Текиля. Я предусмотрительно умолчал о свирепых псах, охраняющих серебро и золото. – Такое богатство, как у Кьяртана, вам и не снилось.

– Ну, тогда пора точить мечи, – отозвался Ульф.

– A у Эльфрика припрятано еще больше богатств, – добавил я, хотя понятия не имел, правду ли говорю.

Так или иначе, я искренне верил, что мы сможем взять Беббанбург. Ну и что с того, что эту крепость еще никогда не брали враги? В жизни нет ничего невозможного. Все зависело от Ивара. Если удалось бы его победить, Гутред стал бы самым могущественным человеком в Нортумбрии. A поскольку Гутред был моим другом, я верил, что он не только поможет мне убить Кьяртана и таким образом отомстить за Рагнара Старшего, но и вернет мне мои законные земли и крепость у моря.

Таковы были мои мечты тем летом. Я думал, что меня ждет золотая судьба, если только я смогу укрепить королевство Гутреда, но я опрометчиво позабыл о трех коварных пряхах, что сидят у корней древа жизни и плетут нити наших судеб.

Отец Виллибальд хотел вернуться в Уэссекс, и я не мог его за это винить. Он был восточным саксом, и ему не нравилась Нортумбрия. Я помню, как однажды ночью, когда мы ужинали елдером – это спрессованное и запеченное коровье вымя, – я жадно поглощал это блюдо, говоря, что так вкусно не ел с тех пор, как был ребенком. Бедный Виллибальд не смог проглотить даже одного куска и выглядел так, как будто его вот-вот стошнит. Я насмехался над священником, называя его слабаком-южанином. Ситрик, который теперь был моим слугой, принес ему вместо вымени хлеб с сыром, а мы с Хильдой вдвоем доели елдер.

Хильда тоже была южанкой, но не такой привередливой, как Виллибальд. Именно той ночью, весь скривившись при виде елдера, он сообщил нам, что хочет вернуться к Альфреду.

До нас доходило мало новостей из Уэссекса, мы лишь знали, что там царит мир. Гутрум, конечно, был побежден и принял крещение как одно из условий мирного договора, который он заключил с Альфредом. При крещении он взял имя Этельстан, что означало «благородный камень», и Альфред стал его крестным отцом. В донесениях с юга говорилось, что Гутрум – или как там теперь его звали – хранит мир. Альфред жив, в Уэссексе все спокойно, – вот, пожалуй, и все, что нам было известно.

Гутред решил отправить к Альфреду послов. Он отобрал четверых датчан и четверых саксов, рассудив, что такой отряд сможет невредимым проехать на юг по территории обоих народов. Отца Виллибальда он назначил своим посланником. Священник записал письмо короля, скрипя пером по куску свежевыделанного пергамента.

– С помощью Божьей, – диктовал Гутред, – я взял королевство Нортумбрия…

– Которое зовется теперь Халиверфолкланд, – вставил Эадред.

Гутред вежливо махнул рукой, давая понять, что Виллибальд может сам решить, добавлять ли эту фразу.

– И с благословения Божьего я правлю этой землей мирно и справедливо…

– Не так быстро, мой господин, – попросил священник.

– И должен же кто-то научить здешних жителей правильно варить эль, – продолжал Гутред.

– И должен же кто-то научить… – повторил себе под нос Виллибальд.

– Нет-нет, святой отец! Этого писать не надо! – рассмеялся Гутред.

Бедный Виллибальд. Письмо оказалось таким длинным, что пришлось растянуть, выскоблить и обрезать шкуру еще одного ягненка. Послание все тянулось и тянулось – в нем говорилось о святом Кутберте и о том, как он привел Армию Святых Людей в Эофервик, а также сообщалось о намерениях Гутреда сделать для святого гробницу. В письме упоминалось, что у короля до сих пор еще есть враги, способные помешать всем этим благим намерениям, но они описывались, на мой взгляд, как-то очень уж легкомысленно, как будто Ивар, Кьяртан и Эльфрик были лишь мелкими, незначительными помехами. В послании короля Уэссекса просили молиться за Гутреда и его подданных и заверяли, что такие молитвы каждый день возносятся за него самого христианами Халиверфолкланда.

– Я должен послать Альфреду подарок, – сказал Гутред. – Как ты думаешь, что бы ему понравилось?

– Святые мощи, – угрюмо сказал я.

Это оказалось удачным предложением, потому что Альфред ничего не любил так, как святые реликвии, но их в Эофервике было немного. Правда, в церкви архиепископа раньше имелись сокровища вроде губки, с которой дали напиться вина Иисусу, когда тот умирал, или уздечки Валаамовой ослицы (лично я понятия не имел, кто такой Валаам, а уж почему его зад считался святым, оказалось для меня и вовсе неразрешимой загадкой)[4]. Всего таких реликвий было около дюжины, но архиепископ предусмотрительно забрал их с собой, и никто не знал наверняка, где сейчас Вульфер. Я полагал, что он присоединился к Ивару. Хротверд сказал, что у него якобы есть семена сикаморы, которая упоминается в Евангелии, но, когда он открыл серебряную шкатулку, в ней не оказалось ничего, кроме пыли.

В конце концов я предложил выдернуть зубы у святого Освальда. Эадред поначалу вознегодовал, услышав это, но потом решил, что идея не столь уж плоха. Принесли клещи, открыли маленький сундучок, и один из монахов выдернул два желтых, похожих на колышки зуба у мертвого короля. Мы положили их в красивый серебряный горшок, в котором Эадред обычно держал копченых устриц.

Посольство отбыло утром в конце августа. Гутред отвел Виллибальда в сторону и передал ему на словах последнее сообщение для короля Уэссекса. Гутред заверял его, что хотя он сам и датчанин, однако тоже христианин, и умолял Альфреда отрядить своих воинов, дабы сражаться за Господню землю, если Нортумбрии будут угрожать враги.

Я подумал, что это все равно что мочиться на ветер: у Уэссекса имелось достаточно своих собственных врагов, чтобы его короля заботила судьба Нортумбрии.

Я тоже отвел Виллибальда в сторону. Мне было жаль, что он уезжает: священник всегда нравился мне. Виллибальд был хорошим человеком, но я видел, что ему не терпится снова увидеть Уэссекс.

– Сделай для меня кое-что, святой отец, – попросил я.

– Если это в моих силах, – осторожно ответил он.

– Передай мои приветствия королю.

Виллибальд явно почувствовал облегчение, как будто ожидал, что я попрошу о куда более обременительном одолжении. Ну что ж, так оно и было, и минуту спустя ему предстояло в этом убедиться.

– Король захочет узнать, когда ты вернешься, Утред, – сказал священник.

– Когда придет время, – ответил я, хотя, честно говоря, мог навестить Уэссекс лишь по одной-единственной причине – чтобы забрать клад, спрятанный мной в Фифхэдене.

Теперь я жалел, что закопал сокровища именно в Уэссексе.

– A еще я хочу, чтобы ты отыскал ярла Рагнара, – сказал я Виллибальду.

Он широко распахнул глаза и уточнил:

– Заложника?

– Найди его, – повторил я, – и передай ему от меня весточку.

– Если смогу, – сказал Виллибальд, по-прежнему очень осторожно.

Я с такой силой сжал плечи священника, желая убедиться, что он внимательно слушает, что бедняга поморщился.

– Ты найдешь Рагнара, – угрожающе произнес я, – и передашь ему послание! Скажи, что я собираюсь на север, чтобы убить Кьяртана. И еще передай, что его сестра жива и я сделаю все, что в моих силах, чтобы найти ее и уберечь. Скажи ему, что я клянусь в том своей жизнью. И еще передай, чтобы Рагнар явился сюда, как только его освободят.

Я заставил Виллибальда повторить все это и поклясться на распятии, что он доставит Рагнару мое сообщение. Священнику явно не хотелось произносить клятву, но он боялся моего гнева, поэтому сжал в руке маленький крест и дал торжественное обещание.

A потом он уехал.

* * *

И у нас снова появилась армия, потому что урожай был собран, и пора было двигаться на север.

Гутред отправлялся на север по трем причинам. Во-первых, чтобы победить Ивара; во-вторых, присутствие Кьяртана в Нортумбрии беспокоило его, словно гноящаяся рана; и в-третьих, Эльфрик должен был подчиниться власти Гутреда. Ивар был опаснее всех, и он наверняка разбил бы нас, если бы повел свою армию на юг. Кьяртан был менее опасен, но его следовало уничтожить, потому что в Нортумбрии не будет мира, покуда он жив. Эльфрик представлял собой еще меньшую угрозу, чем Кьяртан.

– Твой дядя – король Беббанбурга, – сказал мне Гутред, когда мы маршировали на север.

– Он сам себя так назвал? – сердито спросил я.

– Нет-нет! Для этого у него слишком много здравого смысла. Но в действительности он и есть король. Земли Кьяртана – своего рода барьер, так ведь? Поэтому правление Эльфрика не простирается дальше Дунхолма.

– Раньше мы были королями Беббанбурга, – сказал я.

– Да? – удивленно спросил Гутред. – Королями Нортумбрии?

– Берниции, – ответил я.

Гутред никогда не слышал этого названия.

– Она занимала весь север Нортумбрии, – объяснил я, – а все земли вокруг Эофервика были королевством Дейра.

– Потом они объединились? – заинтересовался Гутред.

– Потом мы убили их последнего короля. Но это было много лет тому назад. Задолго до появления христианства.

– Итак, ты заявляешь, что имеешь право быть королем этих земель? – спросил Гутред.

К моему удивлению, в голосе его слышалось подозрение.

Я пристально уставился на своего спутника, и он покраснел.

– Признайся, Утред, ты все-таки хочешь быть тамошним королем? – настаивал он, пытаясь сделать вид, что ему безразличен мой ответ.

Я засмеялся.

– Господин король, если ты вернешь мне Беббанбург, я встану перед тобой на колени и поклянусь в вечной верности тебе и твоим потомкам!

– Потомкам, говоришь? – весело отозвался он. – Ты видел Осбурх?

– Видел.

Осбурх была племянницей Эгберта, саксонкой и жила во дворце, когда мы взяли Эофервик. Ей исполнилось четырнадцать, она была пухленькой, темноволосой и довольно хорошенькой.

– Как думаешь, если я на ней женюсь, – спросил меня Гутред, – Хильда согласится стать ее компаньонкой?

– Спроси у нее сам, – ответил я, мотнув головой назад, в сторону следовавшей за нами Хильды.

Накануне я предложил ей вернуться в Уэссекс с отцом Виллибальдом, но Хильда заявила, что еще не готова встретиться с Альфредом. Я прекрасно понимал ее, а потому не настаивал.

– Думаю, она сочтет за честь стать компаньонкой твоей жены, – сказал я Гутреду.

* * *

В первую ночь похода мы встали лагерем в Онхрипуме, где маленький монастырь дал приют Гутреду, Эадреду и множеству церковников. Теперь в нашей армии насчитывалось около шестисот человек, почти половина из них – конные, поэтому огни нашего лагеря осветили все поля вокруг монастыря. Как командир личной стражи короля, я разбил свой лагерь поближе к зданиям монастыря, а мои подчиненные (теперь их насчитывалось сорок человек, почти все в кольчугах, награбленных в Эофервике) расположились неподалеку от монастырских ворот.

Первую часть ночи я стоял на часах вместе с Клапой и двумя саксами. Со мной был и Ситрик. Хотя я называл его своим слугой, но вовсю учил владеть мечом и щитом. Мне казалось, что через год-другой из мальчишки получится неплохой воин.

– Ты хорошо присматриваешь за головами? – спросил я его.

– Ох, и воняет же от них! – скривился Клапа.

– Не больше, чем от тебя самого, Клапа, – осадил я верзилу.

– Они в безопасности, мой господин, – заверил Ситрик.

– Вообще-то, у меня должно было быть восемь голов, – заметил я и шутливо обхватил пальцами шею парнишки. – У тебя костлявая шейка, Ситрик.

– Но крепкая, мой господин, – ответил он.

Как раз в этот миг дверь монастыря открылась, и из нее выскользнула Гизела в черном плаще.

– Тебе следовало бы спать, моя госпожа, – пожурил ее я.

– Я не могу уснуть. Хочу прогуляться.

Гизела с вызовом уставилась на меня. Ее губы были чуть приоткрыты, и пламя костра поблескивало на ее крупных красивых зубах и отражалось в бездонных глазах.

– Куда ты хочешь пойти? – спросил я.

Она пожала плечами, все еще глядя на меня, и я подумал, что Хильда спит в монастыре.

– Оставляю тебя за главного, Клапа, – сказал я, – и, если вдруг явится Ивар, убей ублюдка.

– Да, мой господин.

Я слышал, как стражники захихикали, когда мы с Гизелой пошли прочь. Пришлось хорошенько на них рявкнуть, чтобы они замолчали. Я повел Гизелу к деревьям, что росли к востоку от монастыря, потому что там было темно. Она взяла меня за руку.

Гизела молчала, довольствуясь тем, что идет рядом со мной.

– Ты не боишься ночи? – спросил я ее.

– С тобой – нет.

– Когда я был ребенком, – произнес я, – то превратился в скедугенгана.

– A что такое скедугенган?

Слово было саксонским, незнакомым для нее.

– Движущаяся Тень, – пояснил я. – Создание, которое крадется во мраке ночи.

Неподалеку заухала сова, и пальцы Гизелы невольно сжали мою руку.

Мы остановились под деревьями, кроны которых ерошил ветер. Сквозь листья пробивался скудный свет лагерных костров, и я приподнял лицо Гизелы и посмотрел на нее сверху вниз. Она была высокой, но все же на голову ниже меня. Она позволила себя рассматривать, потом закрыла глаза, и я осторожно провел пальцем вниз по ее длинному носу.

– Послушай… – начал было я, но потом замолчал.

– Да, – отозвалась она, как будто знала, что я собирался сказать.

Я заставил себя отвернуться от Гизелы.

– Я не могу сделать Хильду несчастной.

– Она сказала мне, что вернулась бы в Уэссекс с отцом Виллибальдом, но хочет посмотреть, возьмешь ли ты Дунхолм, – ответила моя спутница. – Она говорит, что молится, чтобы тебе это удалось, и что Бог подаст ей знак, будет ли сопутствовать тебе удача.

– Она так сказала?

– Хильда полагает, что это будет одновременно и зна́ком, говорящим, что она может вернуться в монастырь. Так она сказала мне этой ночью.

Похоже, Гизела говорила правду. Я погладил ее лицо.

– Тогда мы должны подождать, пока Дунхолм не будет взят, – ответил я, хотя собирался сказать совсем другое.

– Мой брат считает, что я должна стать коровой мира, – горько проговорила Гизела.

Корова мира – это женщина, которую отдают замуж в семью соперника в попытке завязать с ним дружбу. И, без сомнения, Гутред хотел выдать сестру за сына Ивара или найти ей супруга в Шотландии.

– Но я не буду коровой мира, – решительно заявила Гизела. – Я бросила палочки с рунами и узнала свою судьбу.

– И что ты узнала?

– У меня будут два сына и дочь.

– Вот и хорошо.

– Это будут твои сыновья, – с вызовом проговорила она, – и твоя дочь!

Мгновение я молчал. Мне внезапно стало очень жарко.

– Так сказали тебе палочки с рунами? – спустя несколько биений сердца ухитрился выговорить я.

– Они никогда не лгут, – ответила Гизела спокойно. – Когда Гутред был взят в плен, палочки сказали мне, что он вернется и что вместе с ним приедет мой будущий муж. Так и вышло.

– Но твой брат хочет, чтобы ты стала коровой мира, – напомнил я.

– Тогда ты должен увезти меня, – сказала Гизела, – так, как делали в старину.

Действительно, существовал древний датский обычай похищать невесту: жениху следовало ворваться в ее поместье и умыкнуть возлюбленную у родных. И сейчас невест время от времени еще похищали, но с обоюдного согласия: обычно предварительно велись переговоры с родителями, у девушки было время собрать свои пожитки, прежде чем явятся всадники.

– Я тебя увезу, – пообещал я, понимая, что завариваю кашу. Как переживет мою измену Хильда? Да и Гутред посчитает, что я его предал.

И все равно я запрокинул лицо Гизелы и поцеловал ее.

Она повисла у меня на шее, и как раз в этот момент раздались крики. Крепко прижимая к себе Гизелу, я внимательно прислушался. Крики доносились со стороны лагеря, и сквозь деревья я видел, как мимо костров люди бегут к дороге.

– Там что-то случилось, – сказал я, схватил девушку за руку, и мы вместе побежали к монастырю, где Клапа и другие стражники уже обнажили мечи.

Я втолкнул Гизелу в дверь и вытащил из ножен Вздох Змея.

Но, к счастью, ничего страшного не случилось. Во всяком случае, для нас. Свет лагерных костров привлек троих чужаков, один из которых был тяжело ранен. Вновь прибывшие принесли новости.

Не прошло и часа, как маленькая церковь монастыря была ярко освещена и все священники и монахи пели хвалы Господу. Послание, которое трое чужаков принесли с Севера, обошло весь наш лагерь, и те, кто только что проснулся, тоже пришли к монастырю, чтобы выслушать новости и убедиться, что это правда.

– Господь творит чудеса! – кричал Хротверд толпе.

Он вскарабкался по лестнице на монастырскую крышу. Несколько человек принесли пылающие факелы, и при их свете Хротверд казался огромным. Он поднял руки, и толпа замолчала. Он выждал некоторое время, глядя сверху вниз на запрокинутые лица, а позади него звучало торжественное пение монахов, и где-то в ночи кричала сова. Хротверд сжал кулаки и воздел руки еще выше, как будто мог коснуться небес в свете луны.

– Ивар побежден! – в конце концов прокричал он. – Славьте Господа и святых, тиран Ивар Иварсон побежден! Он потерял всю свою армию!

И жители Халиверфолкланда, которые боялись сражаться с могучим Иваром, радостно кричали, пока не охрипли, потому что самое серьезное препятствие для правления Гутреда в Нортумбрии было устранено. Он воистину мог называть себя королем. И теперь он им был. Королем Гутредом.

Глава четвертая

Мы услышали, что произошла битва, великая и страшная, битва, после которой вся долина наполнилась кровью, и Ивар Иварсон, самый могущественный датчанин Нортумбрии, был побежден Аэдом Шотландским. Потери с обеих сторон были просто ужасающими.

На следующее утро прибыло еще почти шестьдесят выживших, и мы узнали подробности недавнего сражения. Эти люди странствовали достаточно крупным отрядом, чтобы их не попытался схватить Кьяртан, и до сих пор еще не пришли в себя после страшной кровавой бойни, в которой им чудом удалось уцелеть. Как оказалось, Ивара заманили через реку в долину, где, как он считал, укрылся Аэд, но то была ловушка. Холмы с обеих сторон долины оказались полны вражеских воинов. С дикими криками ринулись шотландцы сквозь туман и вереск, чтобы врезаться в датскую «стену щитов».

– Их были тысячи, – поведал нам один из выживших, все еще трясясь от ужаса.

«Стена щитов» Ивара поначалу держалась, но я мог вообразить себе, сколь неистовой была та битва. Мой отец сражался со скоттами много раз, и он всегда называл их дьяволами. «Безумные дьяволы, – говорил он, – дьяволы с мечами, завывающие дьяволы». И датчане Ивара рассказали нам, как, придя в себя после первой атаки, они пустили в ход мечи и копья, чтобы сразить этих дьяволов. Однако шотландцы, издавая воинственные вопли, продолжали нападать, перебираясь через собственных мертвецов, волосы этих дикарей покраснели от крови, мечи шипели, и Ивар попытался выбраться из долины на север, чтобы оказаться на возвышенности.

Для этого ему требовалось рубить направо и налево, буквально прокладывая себе дорогу через плоть, – и он проиграл. Тогда Аэд повел свои отборные войска против лучших людей Ивара, и щиты сталкивались со щитами, и клинки звенели, и люди умирали один за другим.

Уцелевшие сказали, что Ивар сражался как демон, но получил удар мечом в грудь, а в ногу его вонзилось копье. Личная стража оттащила его назад из «стены щитов». Он бесновался, требуя, чтобы ему позволили умереть лицом к лицу с врагом, но люди Ивара сдержали его и отогнали дьяволов – к тому времени на поле сечи уже пала ночь.

Задняя часть колонны датчан все еще держалась, и выжившие, большинство из которых истекали кровью, притащили своего вождя к реке. Сын короля, тоже Ивар, всего шестнадцати лет от роду, собрал тех, кто был ранен не так тяжело, – и они пошли в атаку и прорвались сквозь окруживших их скоттов. Но много датчан погибло, когда они пытались в темноте переправиться через реку. Некоторые утонули, уйдя на дно под тяжестью своих кольчуг. Других враги прирезали на мелководье, но примерно шестая часть армии Ивара все-таки преодолела водную преграду. Мокрые, уставшие, они сидели на южном берегу, слушая крики умирающих и боевые кличи скоттов.

На рассвете выжившие вновь построились «стеной щитов», ожидая, что скотты переправятся через реку и довершат истребление их армии, но люди Аэда почти так же истекали кровью и почти так же устали, как побежденные датчане.

– Мы убили сотни врагов, – безрадостно завершил рассказчик.

Позже мы узнали, что это правда и что Аэд похромал обратно на Север, чтобы зализать раны.

Сам ярл Ивар был ранен, но выжил. Говорили, что он прячется в холмах, боясь попасть в плен к Кьяртану, и Гутред послал на север сотню всадников, чтобы его найти. Вскоре те обнаружили, что отряды Кьяртана тоже прочесывают холмы. Ивар, должно быть, понимал, что его все равно найдут, и предпочел стать пленником Гутреда, чем узником Кьяртана, поэтому он сдался отряду людей Ульфа, которые привезли раненого ярла в наш лагерь сразу после полудня.

Ивар не мог ехать верхом, поэтому его несли на щите. Его сопровождали сын Ивар и еще около тридцати уцелевших воинов. Некоторые из них были ранены так же тяжело, как их вождь. Но когда Ивар понял, что должен встретиться с человеком, который самовольно захватил трон Нортумбрии, он настоял на том, чтобы идти самому. И он встал и пошел.

Представляю, с каким трудом это ему далось, потому что боль его, должно быть, была невыносима, но Ивар все-таки заставил себя идти: он шел, хромая, и через каждые несколько шагов опирался на копье, словно на костыль. Я видел, насколько плохо было этому человеку, но он был слишком горд и не мог позволить, чтобы его несли в присутствии Гутреда.

Словом, Ивар, хоть и с большим трудом, но все-таки подошел к нам. Делая очередной шаг, он вздрагивал от боли, но при этом был полон гнева и не собирался сдаваться.

Я никогда не встречался с этим человеком раньше, потому что его воспитывали в Ирландии, но он выглядел в точности как его покойный отец, Ивар Бескостный. То же смахивающее на череп лицо с запавшими глазами, те же желтые волосы, стянутые в хвост, та же угрюмая злоба. Да, в нем чувствовалась сила.

Гутред ждал у входа в монастырь, и его личная стража построилась двумя шеренгами, между которыми Ивару пришлось пройти.

Слева и справа от Гутреда стояли его главные помощники: я, аббат Эадред, отец Хротверд и остальные церковники.

Не дойдя до Гутреда нескольких шагов, Ивар остановился, оперся на копье и окинул всех нас испепеляющим взглядом. Он сперва принял меня за короля, потому что мои кольчуга и шлем были гораздо лучше, чем у Гутреда.

– Это ты тот самый мальчишка, который называет себя королем? – вопросил он.

– Я тот самый мальчишка, который убил Уббу Лотброксона, – ответил я.

Убба был родным дядей Ивара, поэтому лицо его невольно перекосилось, и я увидел в его глазах странный зеленый блеск. То были глаза настоящей ядовитой змеи. Ивар, может, и был тяжело ранен, его мощь была сломлена, но в тот миг он хотел одного – убить меня.

– Кто ты такой? – вопросил он.

– Ты прекрасно знаешь, кто я, – пренебрежительно ответил я.

Высокомерие – это все для молодого воина.

Гутред сжал мою руку, словно веля мне замолчать, потом шагнул вперед.

– Господин Ивар, – сказал он, – мне жаль видеть, что ты ранен.

Ивар презрительно ухмыльнулся, услышав это.

– Тебе полагалось бы радоваться и сожалеть лишь о том, что я не мертв. Так, значит, ты Гутред?

– Я скорблю, что ты ранен, мой господин, – ответил Гутред, – и скорблю о людях, которых ты потерял. Но я возликовал, узнав, что ты убил столько врагов. Мы у тебя в долгу.

Он сделал шаг назад и посмотрел мимо Ивара на нашу армию, что собралась вокруг дороги.

– Мы должны поблагодарить Ивара Иварсона! – воскликнул Гутред. – Он уничтожил угрозу, что подстерегала нас к северу! Король Аэд похромал домой, зализывать раны, оплакивать павших и утешать вдов Шотландии!

На самом деле, конечно, это Ивар сейчас хромал, а Аэд был победителем, но слова Гутреда вызвали приветственные крики, и это удивило Ивара. Он, должно быть, ожидал, что Гутред его убьет, и это было бы вполне логично. Однако вместо этого с Иваром обращались с почетом.

– Лучше убей этого ублюдка, – пробормотал я Гутреду.

Тот удивленно взглянул на меня, как будто такая мысль никогда не приходила ему в голову.

– Зачем? – тихо спросил он.

– Просто убей его, и побыстрее, – настаивал я. – A заодно и этого крысеныша, его сына.

– Ты одержим убийствами, – ответил Гутред так, словно это его развлекало.

Тут я увидел, что Ивар наблюдает за нами. Должно быть, он догадывался, что я говорю.

– Воистину – добро пожаловать, господин Ивар! – Гутред отвернулся от меня и улыбнулся Ивару. – Нортумбрии нужны великие воины, – продолжал он, – а тебе, мой господин, обязательно нужно хорошенько отдохнуть.

Я заметил в змеиных глазах Ивара удивление. Нетрудно было догадаться, о чем он думает: «Ох и глупец же этот Гутред». Но именно в тот момент я понял, что Гутреда ждет золотая судьба. Wyrd bið ful aræd.

Когда я спас его от Свена и Гутред заявил, что он король, я воспринял это как шутку. Когда он стал королем Кайр-Лигвалида, я все еще думал, что да, шутка хороша. И даже в Эофервике я еще сомневался, что мы сможем смеяться над этой шуткой дольше нескольких недель, потому что Ивар был сюзереном Нортумбрии, великим и жестоким. Но теперь Аэд сделал за нас всю работу. Ивар потерял большинство своих людей, он был тяжело ранен, и в Нортумбрии остались только три великих владыки. Эльфрик, цепляющийся за украденные у меня земли в Беббанбурге, Кьяртан, черный паук в своей крепости у реки, и король Гутред, властитель Севера и единственный датчанин в Британии, возглавляющий как датчан, так и добровольно идущих за ним саксов.

Мы остались в Онхрипуме. Вообще-то, раньше это не входило в наши планы, но Гутред настоял на том, чтобы мы подождали, пока Ивар не оправится от ран. Монахи усиленно лечили его, и Гутред навещал раненого ярла, принося ему еду и эль. Большинство выживших людей Ивара тоже были ранены, и Хильда промывала им раны и приносила чистую ткань для перевязок.

– Им нужна еда, – сказала она мне.

Но еды у нас осталось мало, и каждый день мне приходилось отправлять отряды фуражиров искать зерно или скот все дальше и дальше. Я убеждал Гутреда поскорее двинуться в путь, чтобы добраться до мест, где будет больше припасов, но он был просто очарован Иваром.

– Этот человек мне нравится! – говорил мне Гутред. – И мы не можем его здесь оставить!

– A почему бы нам не похоронить его здесь? – предложил я.

– Он же наш союзник! – возмутился Гутред.

Похоже, он и впрямь так считал. Ивар осыпа́л его похвалами, а Гутред верил каждому слову этого предателя.

Поскольку монахи хорошо делали свою работу, Ивар быстро поправлялся. Я надеялся, что он умрет от ран, но через три дня он уже ездил верхом. Он все еще испытывал боль, это было ясно. Должно быть, ужасную боль, но он заставлял себя ходить и взбираться на лошадь, точно так же как заставил себя присягнуть на верность Гутреду.

По правде говоря, у него не было особого выбора. У Ивара теперь осталось меньше сотни человек, многие из которых были ранены, и он больше не был великим владыкой, поэтому он и его сын были вынуждены опуститься на колени перед Гутредом и поклясться в верности королю. Сын Ивара, шестнадцатилетний парнишка, был похож на отца и деда – такой же тощий и коварный. Лично я не доверял им обоим, но Гутред меня не слушал.

– Король должен быть великодушным, – сказал он.

И он искренне верил, что, проявив к Ивару милосердие, навеки привяжет к себе этого человека.

– Так поступил бы Альфред, – объяснил мне король.

– Альфред взял бы в заложники сына и отослал бы отца прочь, – возразил я.

– Но Ивар дал клятву, – настаивал Гутред.

– Вот увидишь: он соберет новых людей, – предупредил я.

– И замечательно! – заразительно улыбнулся Гутред. – Нам нужны воины, способные сражаться.

– Ивар захочет, чтобы его сын стал королем.

– Если он сам не хочет быть королем, то с какой стати ему желать такой судьбы для своего сына? Тебе повсюду мерещатся враги, Утред. Юный Ивар красивый парень, как ты думаешь?

– Он похож на полумертвую от голода крысу.

– Он как раз такого возраста, как Гизела! Кобылья Морда и Голодная Крыса – славная выйдет парочка, а?

Гутред ухмыльнулся, и мне захотелось стереть ухмылку с его лица кулаком.

– A что, неплохая идея? – продолжал он. – Ей пора замуж, и такой брак привяжет ко мне Ивара.

– A не лучше ли тебе будет привязать к себе меня? – прямо спросил я.

– Мы с тобой и так уже друзья, – ответил он, все еще ухмыляясь. – И я благодарю за это Бога.

* * *

Мы двинулись на север, когда Ивар достаточно оправился. Он был уверен, что многие его воины пережили устроенную шотландцами резню, поэтому брат Дженберт и брат Ида поехали впереди в сопровождении пятидесяти человек. Эти два монаха, как заверил меня Гутред, хорошо знали местность у реки Туид и могли возглавить спасательные отряды, которые искали пропавших людей Ивара.

Бо́льшую часть пути Гутред ехал рядом с Иваром. Его честолюбию польстило, что такой человек принес ему клятву верности. Король приписал этот успех христианской магии, и, когда Ивар отстал, чтобы ехать вместе со своими людьми, Гутред призвал отца Хротверда и стал расспрашивать бородатого священника о Кутберте, Освальде и Святой Троице. Гутред хотел уразуметь, как работает магия, и был сбит с толку объяснениями Хротверда.

– Сын – это не Отец, – попытался внушить ему священник. – A Отец – не Дух Святой, а Дух Святой – не Сын, но Отец. Сын и Дух Святой едины, неделимы и вечны.

– Выходит, всего богов три? – спросил Гутред.

– Бог один! – сердито сказал Хротверд.

– Ты это понимаешь, Утред? – окликнул меня Гутред.

– Никогда не понимал, мой господин, – отозвался я. – Для меня это полная чушь.

– Никакая это не чушь! – зашипел на меня Хротверд. – Представь себе листок клевера, мой господин, – обратился он к Гутреду. – Три отдельных лепестка, но при этом одно растение.

– Сие великое таинство, мой господин, – вставила Хильда.

– Ты о чем?

– Бог есть великое таинство, мой господин, – пояснила она, не обращая внимания на злобный взгляд Хротверда. – И великое чудо. Тебе и не надо понимать, просто дивись этому.

Гутред повернулся в седле, чтобы взглянуть на Хильду.

– Надеюсь, ты все-таки станешь компаньонкой моей жены? – жизнерадостно спросил он.

– Сперва женитесь, мой господин, – ответила Хильда, – тогда и поговорим об этом.

Он ухмыльнулся и отвернулся от нее.

– Я думал, ты решила вернуться в монастырь, – потихоньку обратился я к Хильде.

– Это Гизела тебе сказала?

– Да.

– Я жду знак, ниспосланный Богом, – пояснила Хильда.

– Падение Дунхолма?

– Может быть, – нахмурилась она. – Дунхолм – средоточие зла. Если Гутред возьмет город и тот окажется под знаменами святого Кутберта, это покажет волю Господа. Может, именно такой знак мне и нужен.

– Мне сдается, ты уже получила свой знак.

Она направила кобылу в сторону от Витнера, который косил на ее лошадь злым глазом.

– Отец Виллибальд хотел, чтобы я вернулась с ним в Уэссекс, – сказала Хильда, – но я отказалась. Я ответила, что, прежде чем удалиться от мира, я хочу узнать этот мир.

Несколько шагов она проехала в молчании, а потом заговорила очень тихо:

– Я всегда любила детей.

– Ты можешь родить детей, – сказал я.

– Нет, у меня другая судьба, – отрицательно покачала она головой. Взглянув на меня, Хильда спросила: – Ты знаешь, что Гутред хочет выдать Гизелу замуж за сына Ивара?

Этот неожиданный вопрос заставил меня вздрогнуть.

– Я слышал, что он подумывает об этом, – осторожно ответил я.

– Ивар согласился. Прошлой ночью.

У меня упало сердце, но я попытался не показать виду. И поинтересовался:

– Откуда ты знаешь?

– Мне сказала Гизела. Но возникла загвоздка с приданым.

– Извечный камень преткновения, – грубо отозвался я.

– Ивар хочет получить Дунхолм.

До меня не сразу дошло, что именно сказала Хильда, но потом я осознал всю чудовищность этой сделки. Ивар потерял большинство своих воинов, когда его армию вырезал Аэд, но если ему отдадут Дунхолм и окрестные земли, он снова станет силен. Люди, которые теперь следуют за Кьяртаном, станут людьми Ивара, и в мгновение ока он обретет былую мощь.

– Надеюсь, Гутред не согласился? – спросил я.

– Пока еще нет.

– Он не может быть настолько глуп!

– Глупости мужчин, похоже, нет предела, – ядовито заметила Хильда. – Утред, ты помнишь, как перед отъездом из Уэссекса сказал мне, что в Нортумбрии полным-полно твоих врагов?

– Помню.

– По-моему, врагов тут еще больше, чем ты думаешь, – сказала Хильда, – поэтому я пока на всякий случай останусь с тобой. – Она прикоснулась к моей руке. – Иногда я думаю, что я здесь твой единственный друг, – продолжала Хильда, – поэтому позволь мне остаться до тех пор, пока я не буду знать наверняка, что ты в безопасности.

Я улыбнулся ей и, прикоснувшись к рукояти Вздоха Змея, твердо заявил:

– Я в безопасности.

– Ты самонадеян, – вздохнула Хильда, – и порой бываешь слеп. – Она произнесла это с упреком, потом посмотрела на дорогу и поинтересовалась: – Ну и что ты собираешься делать?

– Осуществить кровную месть, – ответил я. – Именно поэтому мы здесь.

Это была правда. Как раз за этим я и ехал на север – чтобы убить Кьяртана и освободить Тайру. Но к тому времени, когда я сделаю все это, Дунхолм будет принадлежать Ивару, а Гизела будет принадлежать его сыну. Я чувствовал себя так, словно меня предали, хотя о каком предательстве могла идти речь: Гизелу никогда не обещали отдать мне в жены. Гутред был волен выдать ее замуж за того, за кого пожелает.

– Хотя не лучше ли нам с тобой просто уехать прочь? – горько спросил я свою подругу.

– Уехать куда?

– Да куда угодно.

– Обратно в Уэссекс? – улыбнулась Хильда.

– Нет!

– Тогда куда?

Да никуда. Если я и вернусь однажды в Уэссекс, то лишь для того, чтобы вырыть свой клад, когда у меня появится надежное место, в которое можно будет его перенести. Судьба держала меня крепкой хваткой, судьба послала мне множество врагов. И враги эти были повсюду.

* * *

Мы пересекли вброд реку Виир далеко к западу от Дунхолма, а потом двинулись к поселению, которое местные звали Канкесестером. Оно лежало поперек римской дороги в пяти милях севернее Дунхолма. В свое время римляне построили в Канкесестере крепость, и стены ее до сих пор сохранились, хотя теперь превратились всего лишь в невысокие насыпи на зеленом поле.

Гутред велел устроить привал у стен обветшавшей крепости, а я возразил, что армия должна продолжить марш до тех пор, пока не доберется до Дунхолма. Мы впервые поспорили, потому что Гутред не желал менять своего решения.

– Какой смысл, мой господин, – спросил я, – задерживать армию в двух часах марша от врага?

– Эадред говорит, что мы должны остановиться здесь.

– Аббат Эадред? Он что, знает, как брать крепости?

– Ему приснился вещий сон.

– Опять?

– Святой Кутберт хочет, чтобы его гробница находилась здесь, – ответил Гутред. – Прямо вот здесь! – Он показал на маленький холм, где гроб со святым окружали молящиеся монахи.

Лично мне все это показалось полнейшей бессмыслицей.

Место как место, ничем не примечательное, если не считать руин крепости. Тут были холмы, поля, пара ферм и маленькая речка. Все вместе выглядело довольно симпатично, но почему именно это место идеально подходило для гробницы святого, оставалось выше моего понимания.

– Наша задача, мой господин, – сказал я, – заключается в том, чтобы взять Дунхолм. Если мы построим здесь церковь, это делу не поможет.

– Но сны Эадреда всегда сбывались, – настойчиво проговорил Гутред, – и святой Кутберт еще ни разу меня не подводил.

Я стал спорить – и проиграл. Хотя меня и поддержал Ивар, утверждавший, что мы должны подвести армию ближе к Дунхолму. Однако вещий сон аббата предписывал разбить лагерь у Канкесестера.

Монахи немедленно начали возводить церковь. Разровняли холм, срубили деревья, и теперь Эадред втыкал в землю колышки, чтобы показать, где должны быть стены. Поскольку для фундамента требовались камни, следовало найти карьер, а еще лучше – старое римское здание, которое можно разобрать. Но только это должно было быть большое здание, потому что аббат задумал построить грандиозную церковь, превышающую размером тронные залы некоторых королей.

Лето заканчивалось. На следующий день под высоким небом, на котором изредка попадались облака, мы двинулись на юг, к Дунхолму. Мы ехали туда, чтобы бросить вызов Кьяртану и испытать силу его крепости. Путь предстоял недолгий.

Нас было сто пятьдесят человек. Ивар и его сын ехали справа и слева от Гутреда, Ульф и я следовали за ними, ну а церковники остались в Канкесестере. Среди нас были датчане и саксы, воины с мечами и копьями, и мы ехали под новым знаменем Гутреда с изображением святого Кутберта – одну руку тот поднял в благословляющем жесте, в другой держал изукрашенное драгоценностями Евангелие с острова Линдисфарена. Не слишком-то вдохновляющее знамение – во всяком случае, на мой взгляд, и я жалел, что не догадался попросить Хильду сшить мне личное знамя с изображением волчьей головы, то был символ Беббанбурга. Вот у ярла Ульфа имелось собственное знамя с орлиной головой, да и Ивар ехал под потрепанным полотнищем с двумя во́ронами, которое он спас во время поражения датчан в Шотландии. И только я ехал без своего штандарта.

Ярл Ульф выругался, когда впереди показался Дунхолм. Он впервые понял, сколь неприступна эта высокая скала, стоящая в излучине реки Виир. Скала не была отвесной, ее крутые склоны густо поросли сикоморами и грабами. Но вершина была ясно видна, и мы могли разглядеть крепкий деревянный палисад. Входом в крепость служили высокие ворота, увенчанные валом. На нем трепетало треугольное знамя, украшенное изображением корабля со змеиной головой, – своего рода напоминание о том, что Кьяртан некогда был капитаном судна. Под знаменем стояли люди с копьями, на палисаде висели ряды щитов.

Ульф, Гутред и Ивар внимательно разглядывали Дунхолм. Все молчали, потому что сказать тут было нечего. Крепость выглядела неприступной. Правда, к ней вела тропа, но такая крутая и узкая, что требовалось совсем немного человек, чтобы ее оборонять. Тропа петляла вокруг деревьев, мимо валунов, поднимаясь к высоким воротам.

Не было никакого смысла бросать нашу армию вверх по этой тропе: в некоторых местах она так сужалась, что даже двадцать человек могли бы сдержать там целое войско, причем все это время на наши головы дождем сыпались бы копья и камни.

Гутред, который явно решил, что Дунхолм взять невозможно, молча бросил на меня умоляющий взгляд.

– Ситрик! – позвал я, и мальчик поспешил ко мне. – Скажи, эта стена – она что, идет вокруг всей вершины?

– Да, мой господин, – ответил он. Потом поколебался и добавил – Вот только…

– Только что?

– На южной стороне, мой господин, есть небольшой промежуток, там находится скала, оттуда сбрасывают дерьмо.

– Скала? – переспросил я.

– Совсем маленькая. – Ситрик взмахнул рукой, показывая, что это просто обломок камня.

– На эту скалу можно взобраться? – спросил я.

– Нет, мой господин.

– A как насчет воды? Там есть колодец?

– Целых два, мой господин, оба снаружи палисада. Тем, который на западе, пользуются нечасто. Другой – на восточной стороне. Он расположен высоко на склоне, где растут деревья.

– Снаружи стены?

– Да, мой господин, но этот колодец обнесен собственной стеной.

Я бросил Ситрику в награду монету, хотя его ответы меня не подбодрили. Я думал, что, если люди Кьяртана берут воду из реки, мы сможем выставить лучников и остановить их, однако, увы, невозможно пустить стрелу сквозь дерево и стену, чтобы помешать брать воду из колодца.

– Так что же нам делать? – спросил меня Гутред.

Я был так зол, что меня просто подмывало в ответ ядовито поинтересоваться: почему бы королю не узнать это у священников, авось аббату приснится очередной вещий сон? Однако я все-таки сдержался и сказал следующее:

– Ты можешь предложить Кьяртану вступить с тобой в переговоры, мой господин, а когда он откажется, просто заморить его голодом.

– Урожай только что убрали, – возразил Гутред.

– Значит, на осаду уйдет год, – резко ответил я. – Поставь стену поперек горловины Дунхолма. Запри Кьяртана здесь. Дай ему знать, что мы не уйдем. Пусть он увидит, что на него надвигается голод. Если ты построишь стену, – продолжал я, мне и самому начинала нравиться эта идея, – тебе не придется оставлять здесь армию. Достаточно будет шестидесяти человек.

– Шестидесяти? – спросил Гутред.

– Да, они вполне смогут справиться.

Огромная масса камней, на которой стоял Дунхолм, имела форму груши, с ее нижнего узкого конца, горловины, мы сейчас и смотрели на высокие стены.

Река бежала справа от нас, омывая огромную скалу, потом исчезала слева, и здесь расстояние от одного ее берега до другого составляло чуть меньше трехсот шагов. Ушла бы неделя на то, чтобы расчистить эти три сотни шагов от деревьев, и еще неделя потребовалась бы, чтобы выкопать ров и возвести палисад. Ну и приблизительно столько же времени мы бы укрепляли палисад, чтобы шестьдесят человек могли его успешно защищать.

Горловина была не плоской полосой земли, а неровным нагромождением камней, поэтому палисад должен был бы тянуться через этот холм. Шестьдесят человек никогда бы здесь не справились, не будь бо́льшая часть горловины непроходимой из-за каменных утесов – оттуда уж точно никто не сможет напасть. Таким образом, получалось, что я прав: и в самом деле требовалось всего шестьдесят человек, чтобы защитить палисад в трех или четырех местах.

– Шестьдесят, говоришь? – злобно переспросил до сих пор молчавший Ивар: он выплюнул эти слова, как проклятие. – Тебе понадобится гораздо больше. Ночью воинам надо будет сменяться. A еще кому-то придется ходить за водой, пасти скот и патрулировать берег реки. Может, шестьдесят человек и сумеют удержать стену, но тебе понадобится еще две сотни, чтобы эти шестьдесят смогли здесь продержаться.

Он бросил на меня испепеляющий взгляд. Конечно, Ивар был прав. Но если осадой Дунхолма будут заняты две или три сотни людей, то эти люди не смогут охранять Эофервик, патрулировать наши границы и выращивать урожай.

– Однако это единственный способ взять Дунхолм, – сказал Гутред.

– Пожалуй, – согласился Ивар, хотя в голосе его звучало сомнение.

– Итак, мне просто нужны люди, – заключил король. – Мне нужно больше людей.

Я повел Витнера на восток, прикидывая, где можно будет построить стену. Люди наверху у ворот Дунхолма наблюдали за нами.

– Может, на это и не уйдет целый год! – обернувшись, крикнул я Гутреду. – Езжай сюда и посмотри на это!

Он направил лошадь ко мне, и я подумал, что никогда еще не видел короля таким удрученным. До сих пор все давалось Гутреду легко – трон, Эофервик, клятва в верности Ивара, но Дунхолм, эта огромная саднящая язва, воплощение грубой силы, поневоле поколебала его жизнелюбие.

– Что ты хочешь мне показать? – спросил он, озадаченный тем, что я увел его с тропы.

Я оглянулся, убедившись, что Ивар и его сын не могут меня услышать, и показал на реку. Со стороны все выглядело так, как будто мы обсуждали ландшафт.

– Мы можем взять Дунхолм, – тихо сказал я Гутреду, – но я не стану помогать тебе в этом, если ты отдашь Дунхолм Ивару в награду.

Он хотел было возмутиться, но поневоле смутился, наверняка гадая, откуда мне известна правда. И король не стал отрицать, что собирался отдать Дунхолм Ивару.

– Сейчас Ивар слаб, – сказал я. – И пока он слаб, он будет тебе другом. Но, позволив ему стать сильным, ты сделаешь его врагом.

– A что толку от слабого друга? – спросил король.

– Он полезнее сильного врага, мой господин.

– Но Ивар не хочет быть королем, – возразил Гутред. – Так зачем ему быть моим врагом?

– Ивар хочет управлять королем, дергая его за ниточки, словно марионетку. Неужели тебя привлекает такая роль?

Гутред уставился на ворота крепости.

– Кто-то должен взять Дунхолм, – слабо проговорил он.

– Так позволь сделать это мне, – сказал я, – потому что я твой друг. Или ты сомневаешься?

– Нет, Утред, в этом я не сомневаюсь.

Он прикоснулся к моему локтю. Ивар наблюдал за нами своими змеиными глазами.

– Я пока еще не давал Ивару никаких обещаний, – продолжал Гутред, но когда он это говорил, вид у него был тревожный. Потом он заставил себя улыбнуться. – Ты сумеешь взять эту крепость?

– Я думаю, мы сможем выманить Кьяртана оттуда, мой господин.

– Каким образом?

– Сегодня ночью я сотворю волшебство, мой господин. A завтра ты сможешь с ним поговорить. Скажи Кьяртану, что, если он здесь останется, ты его уничтожишь. Скажи, что начнешь с того, что подожжешь его поместья и спалишь его загоны для рабов в Гирууме. Пообещай, что разоришь его. Дай Кьяртану понять, что его не ждет ничего, кроме огня, смерти и всяческих бедствий, если он останется здесь. Потом предложи ему способ уйти. Позволь ему покинуть это место, отплыв за море.

Откровенно говоря, я хотел вовсе не этого. Я мечтал, чтобы Кьяртан Жестокий корчился под Вздохом Змея, но готов был поступиться своей местью, лишь бы выманить его из Дунхолма.

– Ну так твори же свое волшебство, – сказал Гутред.

– A если оно сработает, мой господин, ты обещаешь не отдавать это место Ивару?

Он заколебался, потом протянул мне руку.

– Если оно сработает, мой друг, тогда я обещаю отдать Дунхолм тебе.

– Спасибо, мой господин, – поклонился я, и король одарил меня такой широкой улыбкой, что я просто не мог не улыбнуться в ответ.

* * *

Наблюдавшие за нами люди Кьяртана наверняка были порядком озадачены, когда в тот же день, чуть позднее, мы отправились прочь. Мы не уехали далеко, а разбили лагерь на склоне холма к северу от крепости и разожгли костры, чтобы Кьяртан знал: мы все еще близко.

Потом, в темноте, я вместе с Ситриком поскакал обратно к Дунхолму. Я отправлялся творить свое волшебство: следовало испугать Кьяртана, а для этого мне требовалось стать скедугенганом, Движущейся Тенью. Скедугенган бродит по ночам, когда честные люди боятся оставить свои дома. Именно ночью по земле ходят странные твари: все эти потусторонние создания, привидения, безумцы, эльфы и дикие звери скитаются во тьме ночной.

Однако я всегда чувствовал себя ночью уютно. С детства я учился быть Движущейся Тенью, пока не стал одним из тех созданий, которых боятся люди. И той ночью мы с Ситриком отправились вверх по тропе, к высоким воротам Дунхолма. Мальчишка вел наших лошадей, и они, похоже, боялись не меньше его самого.

Мне было нелегко держаться тропы: луна спряталась за недавно появившимися облаками, и я находил путь на ощупь, с помощью Вздоха Змея и палки нашаривая кусты и камни. Мы продвигались вперед медленно; Ситрик держался за мой плащ, чтобы не потеряться. Когда мы поднялись выше, идти стало легче, потому что в крепости горели огни и отсвет их пламени над палисадом служил нам маяком.

Я различал темные силуэты часовых над высокими воротами, но, когда мы добрались до выступа, где тропа устремлялась вниз на несколько футов, прежде чем начать последний длинный подъем к воротам, сами караульные видеть нас не могли. Весь склон между выступом и палисадом был очищен от деревьев, чтобы никакой враг не смог подобраться незамеченным к защитникам крепости и попытаться внезапно напасть.

– Оставайся здесь, – велел я Ситрику.

Я взял с собой мальчишку, чтобы он охранял лошадей и нес мой щит, шлем и мешок с отрубленными головами, который я теперь у него забрал. Я велел Ситрику спрятаться за деревьями и ждать.

Я положил головы на тропу: первую – меньше чем в пятидесяти футах от ворот, последнюю – у самых деревьев, что росли у выступа. Вынимая головы из мешка, я чувствовал, как под моими пальцами извиваются черви. Я на ощупь положил головы так, чтобы мертвые глаза были обращены в сторону крепости. К тому времени, когда я наконец закончил свою работу, мои руки стали скользкими от гниющей плоти.

Часовые ничего не услышали и не увидели. Темнота окутала меня плащом; и ветер дул через холмы, и река шумно бежала по камням внизу.

Я нашел дрожащего Ситрика, и тот отдал мне черный шарф, которым я обмотал лицо, завязав узел сзади, у основания шеи. Потом я с силой нахлобучил поверх ткани шлем и взял щит.

И стал ждать.

Медленно разгорелся свет туманной зари. Сперва то была просто серая дрожь, тронувшая восточный край неба. Некоторое время в наполнившей мир холодной серости, которая не была ни светом, ни тьмой, лишь летучие мыши бесшумно скользили обратно в свои пещеры. Деревья делались черными по мере того, как бледнел горизонт, а потом первый солнечный луч слегка расцветил мир.

Запели птицы. Их было не так много, как весной или ранним летом, но я слышал голоса крапивников, пеночек и малиновок, приветствовавших наступление нового дня, а где-то внизу застучал по стволу дерева дятел.

Черные силуэты деревьев теперь стали темно-зелеными, я увидел неподалеку ярко-красные ягоды рябины…

И тут стражи у ворот заметили головы.

Я услышал их громкие крики и увидел, что на укреплениях появились еще люди. И ждал, что будет дальше.

Над высокими воротами подняли знамя, на стену взошло еще больше народу, а потом ворота открылись, и двое крадучись вышли наружу. Вид у них был нерешительный. Я прятался среди деревьев, обнажив меч, нащечники моего шлема были открыты, так что в пространстве виднелась черная ткань. Поверх кольчуги, которую Хильда до блеска натерла речным песком, я надел черный плащ. И еще на мне были черные сапоги. Я снова стал мертвым воином и наблюдал, как двое наших врагов осторожно спускались по тропе к цепочке голов.

Когда они добрались до первой заляпанной кровью головы, один из них крикнул в сторону крепости, что это голова воина из отряда Текиля. A потом спросил, что с ней делать.

Ответил ему Кьяртан. Я был уверен, что это он: хотя не мог видеть лица, но узнал его громкий, как рык, голос.

– Пни их хорошенько, чтобы улетели! – прокричал он.

И воины послушались, пинками посылая головы прочь с тропы, так что те покатились вниз, в высокую траву, где раньше стояли деревья, которые потом срубили.

Затем двое подошли еще ближе – осталась последняя из семи голов, – и, как только они шагнули к ней, я выступил из-за деревьев.

Они увидели воина с темным лицом и в блестящих доспехах, высокого, с мечом и щитом в руках. Легендарный мертвый воин просто стоял в десяти шагах перед ними, не двигаясь, ничего не говоря. Люди Кьяртана в ужасе уставились на меня, а потом один из них издал звук, похожий на мяуканье котенка, и оба без единого слова пустились наутек.

Я, по-прежнему неподвижный, стоял на месте. Всходило солнце. Кьяртан и его люди все таращились на меня, и в этом рассветном сиянии я был темнолицей смертью в сияющих доспехах, смертью в ярком шлеме… A потом, не дожидаясь, когда они догадаются спустить собак и обнаружат, что я вовсе не призрак, а человек из плоти и костей, я вернулся в тень и присоединился к Ситрику.

Я сделал все, что мог, чтобы нагнать на Кьяртана настоящий ужас. Теперь Гутред должен уговорить его сдаться, а потом, как я осмелился надеяться, великая крепость на этой скале станет моей, а вместе с ней и Гизела. Я дерзнул лелеять подобную надежду, потому что считал Гутреда своим другом. И собственное будущее представлялось мне таким же золотым, как и судьба Гутреда. Я уже видел, как успешно свершил кровную месть, видел, как мои люди осуществляют набеги на земли Беббанбурга, видел, что мой злодей-дядя посрамлен, а Рагнар возвращается в Нортумбрию, чтобы биться бок о бок со мной. Короче, я совсем забыл про богов и сам сплел себе судьбу из сияющих нитей, а три коварные пряхи тем временем вовсю смеялись надо мной, сидя у подножия древа жизни Иггдрасиля.

* * *

Тридцать всадников вернулись в Дунхолм к середине утра. Клапа ехал впереди, держа в руках зеленую ветку, чтобы показать, что мы явились с миром. Мы все были в кольчугах, хотя я оставил свой добрый шлем, поручив его Ситрику. Я подумывал было переодеться в мертвого воина, но потом рассудил, что тот уже свершил свое волшебство, и теперь нам надлежит проверить, сработало ли оно.

Мы приехали к тому месту, где я стоял на рассвете и наблюдал, как двое людей Кьяртана пинали отрубленные головы, сбрасывая их с тропы. Там мы и остановились в ожидании. Клапа энергично размахивал веткой, а Гутред ерзал в седле, наблюдая за воротами.

Я же смотрел на запад, где собирались зловещие темные облака.

– Надвигается непогода, – сказал я.

Ивар прихлопнул слепня на шее своего коня, потом нахмурился, глядя на высокие ворота.

– Похоже, этот ублюдок не желает с нами говорить.

– Мне бы хотелось выступить завтра, – мягко произнес Гутред.

– Там ничего нет, – сказал я.

– Там загоны, которые соорудил для рабов Кьяртан, – ответил Гутред. – И ты сказал мне, что мы должны их разрушить. Кроме того, мне бы хотелось увидеть старый монастырь. Я слышал, что это величественное здание.

– Тогда отправляйся туда, когда закончится ненастье, – предложил я.

Гутред ничего не сказал, потому что со стороны высоких ворот внезапно прозвучал горн. Мы все замолчали, когда ворота распахнулись и навстречу нам выехал десяток людей.

Их возглавлял Кьяртан верхом на высокой пегой лошади. Этот широколицый здоровяк с окладистой бородой и маленькими подозрительными глазками держал огромный боевой топор так, словно оружие ничего не весило. На голове у Кьяртана был шлем с парой вороньих крыльев; с широких плеч свисал грязно-белый плащ. Он остановил коня, не доезжая нескольких шагов, и некоторое время просто молча смотрел на нас. Я пытался разглядеть страх в его глазах, но вид у него был воинственный, хотя, когда Кьяртан заговорил, голос его звучал подавленно.

– Господин Ивар, – сказал он, – мне жаль, что ты не убил Аэда.

– Но и он тоже меня не убил, – сухо произнес Ивар.

– Я рад этому, – ответил Кьяртан.

Потом посмотрел на меня долгим взглядом. Я находился чуть в стороне от остальных, по другую сторону тропы и немного выше того места, где тропа эта поднималась к поросшему деревьями холмику, прежде чем круто устремиться к горловине Дунхолма. Кьяртан, должно быть, узнал меня, сообразив, что я приемыш Рагнара, тот самый, из-за которого его сын лишился глаза, но решил не обращать на меня внимания. Он снова посмотрел на Ивара.

– Чтобы победить Аэда, тебе нужен был колдун, – сказал Кьяртан.

– Колдун? – Похоже, Ивара позабавило это заявление.

– Вождь скоттов боится старой магии, – пояснил Кьяртан. – Он никогда не стал бы сражаться с человеком, который с помощью колдовства может отрубать головы.

Ивар ничего не ответил, а вместо этого повернулся и выразительно уставился на меня, выдав таким образом, кто исполнял роль мертвого воина, и объяснив Кьяртану, что тот стал жертвой не колдовства, но происков старого врага. На лице Кьяртана отразилось облегчение. Он внезапно засмеялся коротким, лающим, презрительным смехом, но все еще демонстративно не обращал на меня внимания. Он повернулся к Гутреду и вопросил:

– Ты кто?

– Я твой король, – ответил Гутред.

Кьяртан снова засмеялся. Теперь он окончательно успокоился, уверившись, что ему не угрожает темная магия.

– Это Дунхолм, щенок, – сказал он, – и у нас нет короля.

– Ошибаешься, король у вас есть, и он здесь, – ответил Гутред, выказав полнейшее равнодушие к попытке его оскорбить. – И я останусь здесь до тех пор, пока твои кости не побелеют под солнцем Дунхолма.

Кьяртана это развеселило.

– Надеешься взять меня измором? С помощью своих священников? Думаешь, я умру от голода, потому что ты здесь? Так слушай, щенок. В реке есть рыба, в небе есть птицы, и Дунхолм не будет голодать. Ты можешь торчать здесь до тех пор, пока хаос не разорвет мир на клочки, но все это время я буду есть лучше, чем ты. Почему бы тебе не объяснить ему это, господин Ивар?

Ивар лишь пожал плечами, как будто честолюбивые замыслы Гутреда его не касались.

– Ну ладно, – Кьяртан положил топор на плечо, словно придя к выводу, что оружие ему не понадобится, – и что же ты хочешь предложить мне, щенок?

– Ты можешь забрать своих воинов в Гируум, – сказал Гутред, – и мы дадим вам корабли, чтобы было на чем уплыть. Твои люди могут отправиться с тобой, кроме тех, что пожелают остаться в Нортумбрии.

– Ты играешь в короля, мальчишка! – Кьяртан снова посмотрел на Ивара. – Неужели ты его союзник?

– Я его союзник, – без выражения ответил Ивар.

Кьяртан снова взглянул на Гутреда:

– С какой стати мне покидать Дунхолм, щенок? Мне здесь нравится. Я прошу одного – чтобы меня оставили в покое. Мне не нужен твой трон, мне не нужна твоя земля, хотя я мог бы заинтересоваться твоей женщиной, если бы она у тебя была и оказалась достаточно хорошенькой. Поэтому я сделаю тебе встречное предложение. Ты оставишь меня с миром, и я забуду о твоем существовании.

– Ты мешаешь мне жить в мире, – ответил Гутред.

– Да насрать мне на тебя, щенок! Берегись, если отсюда не уйдешь! – прорычал Кьяртан, и в его голосе чувствовалась сила, которая напугала юного короля.

– Так, значит, ты отказываешься от моего предложения? – спросил Гутред.

Он утратил преимущество в переговорах и знал это.

Кьяртан покачал головой с видом крайнего разочарования.

– И ты называешь это королем? – обратился он к Ивару. – Если тебе нужен король, найди мужчину.

Затем Кьяртан указал на меня боевым топором.

– A с тобой у меня старые счеты, – проговорил он, – но еще не пришел день, когда я заставлю тебя вопить, как трусливую бабу. Однако этот день обязательно придет.

Он плюнул в мою сторону, потом круто повернул лошадь и поскакал обратно к высоким воротам, не промолвив больше ни слова. Его люди последовали за ним.

Гутред глядел ему вслед, а я пристально смотрел на Ивара, который намеренно разоблачил мое «колдовство». Думаю, ему сказали, что король обещал мне Дунхолм в случае успеха, а потому Ивар позаботился о том, чтобы крепость не пала. Он посмотрел на меня, сказал что-то своему сыну, и оба засмеялись.

– Через два дня, – обратился ко мне Гутред, – ты начнешь строить стену. Я дам тебе две сотни человек, чтобы возвести ее.

– Почему бы не начать завтра? – спросил я.

– Потому что мы собираемся в Гируум, вот почему. Мы отправляемся на охоту.

Я пожал плечами. Короли имеют право на капризы, вот и Гутреду захотелось поохотиться.

* * *

Мы поскакали обратно в Канкесестер, где выяснилось, что Дженберт и Ида, монахи, посланные на поиски выживших людей Ивара, уже вернулись.

– Нашли кого-нибудь? – спросил я, когда мы спешились.

Дженберт лишь уставился на меня с таким видом, как будто вопрос его озадачил, а Ида торопливо покачал головой.

– Никого не нашли, – ответил он.

– Выходит, вы зря потратили время, – заключил я.

Дженберт ухмыльнулся, услышав это, а может, из-за его искривленного рта мне просто так показалось. Потом обоих монахов призвали к Гутреду, который хотел узнать подробности, а я отправился к Хильде и спросил ее, произносят ли христиане проклятия. Если да, то пусть она пошлет на голову Ивара десяток отборных проклятий.

– Натрави на него дьявола! – попросил я.

* * *

В ту ночь Гутред попытался возродить в нас былое воодушевление, задав пир. Он выбрал для этого ферму в долине под холмом, где аббат Эадред возводил свою церковь, и пригласил всех людей, которые утром вместе с ним бросили вызов Кьяртану. Нас потчевали бараниной и свежей форелью, да и эль был хорош. Присутствующих развлекал арфист, и я рассказал историю о том, как Альфред пошел в Сиппанхамм, переодевшись арфистом. Моя история заставила всех смеяться: я красочно описал, как обозленный датчанин стукнул короля, потому что тот оказался никудышным музыкантом.

Эадред тоже был в числе гостей, и, когда Ивар вышел, аббат предложил прочесть молитву. Христиане собрались по одну сторону очага, и в результате мы с Гизелой остались вдвоем неподалеку от двери. На поясе у девушки висел кошель из овчины, и, пока Эадред нараспев произносил слова молитвы, она открыла кошель и вынула связку перетянутых шерстяной нитью палочек с рунами. Гизела подняла их, закрыла глаза – и разжала пальцы.

Палочки, как всегда, упали в беспорядке. Гизела опустилась рядом с ними на колени, ее лицо освещали отблески умирающего огня. Она долго и внимательно рассматривала перепутавшиеся палочки, затем пару раз взглянула на меня и вдруг ни с того ни с сего начала плакать.

Я прикоснулся к ее плечу и спросил:

– Что случилось?

И тут Гизела громко завопила. Она воздела руки к закопченным стропилам и принялась причитать.

– Нет! – выкрикнула она так, что аббат Эадред испуганно замолчал. – Нет!

Хильда поспешно обошла очаг и обняла за плечи плачущую девушку, но Гизела вырвалась и снова склонилась над палочками с рунами.

– Нет! – в третий раз воскликнула она.

– Гизела! – Ее брат присел рядом с ней. – Что с тобой, Гизела?

Она повернулась к Гутреду и вдруг со всей силы отвесила ему пощечину, а потом начала задыхаться, словно ей не хватало воздуха. Гутред, чья щека моментально покраснела, поднял палочки.

– Это языческое колдовство, мой господин, – сказал Эадред. – Ну и мерзость!

– Уведи ее, – велел Гутред Хильде, – уведи Гизелу в ее хижину.

И Хильда увлекла Гизелу прочь; ей помогали две служанки, заинтригованные странным поведением своей госпожи.

– Дьявол наказывает ее за колдовство, – настаивал Эадред.

– Что Гизела видела? – спросил меня Гутред.

– Она не сказала.

Король продолжал смотреть на меня, и на одно биение сердца мне показалось, что я вижу слезы в его глазах, но потом он резко отвернулся и бросил палочки в огонь. Раздался громкий треск, жгучее пламя взметнулось к крыше, а потом они превратились в черные головешки.

– Кого ты предпочитаешь: сокола или ястреба? – поинтересовался король.

Я озадаченно уставился на него.

– Когда завтра мы отправимся на охоту, – пояснил Гутред, – кого ты предпочитаешь взять?

– Сокола, – ответил я.

– Тогда ты сможешь поохотиться с Быстрым, – решил Гутред.

Это была одна из его птиц.

– Гизела больна, – сказала мне Хильда той же ночью. – У бедняжки лихорадка. Ей не стоило есть мясо.

* * *

На следующее утро я купил связку палочек с рунами у одного из людей Утреда. Они были черного цвета, длиннее сгоревших накануне и обошлись мне недешево. Я отнес подарок в хижину Гизелы, но одна из служанок сказала мне, что ее госпожа больна женским недугом и не может меня видеть. Я оставил ей палочки. Теперь-то я понимаю, насколько было бы лучше, если бы я метнул их сам, желая выяснить собственное будущее.

Вместо этого я отправился на охоту.

День выдался жарким. На западе громоздились темные облака, но они, казалось, не приближались, и солнце пекло так отчаянно, что лишь десять стражников надели кольчуги. Мы не ожидали, что встретим врага.

Гутред вел наш отряд, и Ивар с сыном тоже ехали с нами, и Ульф был там, и оба монаха, Дженберт и Ида, которые отправились в путь, чтобы молиться за монахов, злодейски убитых в Гирууме. Я не сказал им, что присутствовал при этих убийствах, учиненных Рагнаром Старшим. У него была причина так поступить. Монахи эти убили датчан, и Рагнар наказал их, хотя в наши дни все почему-то утверждают, будто те монахи были безгрешны: дескать, они лишь молились и погибли, как настоящие мученики. На самом деле они были безжалостными убийцами женщин и детей, но разве смогу я поведать людям правду и уличить во лжи священников?

Гутред в тот день был радостно возбужден и счастлив. Он без умолку болтал, смеялся собственным шуткам и даже пытался вызвать улыбку на похожем на череп лице Ивара. Тот говорил мало, если не считать советов, которые давал своему сыну насчет соколиной охоты.

Гутред одолжил мне своего сокола, но поначалу мы ехали по лесистой местности, где сокол не мог охотиться, в отличие от его ястреба-тетеревятника, который сбил двух грачей, настигнув их среди веток. Гутред приветствовал каждое убийство радостным воплем. Только когда мы достигли открытой местности у реки, мой сокол смог высоко взлететь и нырнуть вниз, чтобы ударить утку. Но он промахнулся, и утка улетела в безопасное укрытие среди зарослей ольхи.

– Сегодня у тебя неудачный день, – сказал мне Гутред.

– Скоро у всех нас может испортиться настроение, – ответил я и указал на запад, где собирались тучи. – Надвигается гроза.

– Надеюсь, она будет сегодня ночью, – отмахнулся Гутред. – И мы успеем вернуться до наступления темноты.

Мы отдали своих птиц слугам. Теперь река была слева от нас, а развалины монастыря Гируума виднелись впереди – на речном берегу, на возвышенности над солончаками. Сейчас был отлив, и плетеные верши тянулись в реку, впадавшую в море неподалеку отсюда.

– У Гизелы лихорадка, – сказал Гутред.

– Я слышал.

– Эадред обещал дотронуться до нее тканью, покрывавшей лицо святого Кутберта. Он говорит, что это вылечит ее.

– Надеюсь, что так и будет, – ответил я, не желая спорить.

Впереди нас ехали Ивар и его сын с дюжиной своих людей, облаченных в кольчуги.

Помню, я еще подумал, что если они сейчас вдруг повернутся, то смогут легко прирезать и Гутреда, и меня. Поэтому я подался вперед и проверил, в порядке ли королевский конь, чтобы в случае чего Ульф и его люди могли к нам присоединиться.

Гутреда позабавила моя бдительность.

– Ивар не враг, Утред.

– Однажды, – сказал я, – тебе все-таки придется его убить. И с того дня, мой господин, ты будешь в безопасности.

– A разве сейчас я не в безопасности?

– У тебя есть лишь малочисленная и необученная армия, а Ивар снова соберет людей. Он будет нанимать датчан с мечами, датчан со щитами, датчан с копьями до тех пор, пока опять не станет повелителем Нортумбрии. Теперь он слаб, но он не всегда будет слабым. Вот почему ему нужен Дунхолм. Это снова сделает его сильным.

– Знаю, – терпеливо проговорил Гутред. – Я все это знаю.

– Тогда скажи, если ты выдашь Гизелу за сына Ивара, сколько новых воинов это тебе даст?

Он недовольно посмотрел на меня и спросил:

– A сколько человек можешь привести мне ты?

Но не стал ждать ответа, а пришпорил коня и поспешил вверх по склону к разрушенному монастырю, который Кьяртан и его люди использовали в качестве жилища. Они соорудили меж каменных стен соломенную крышу, а под крышей имелись очаг и дюжина настилов, на которых можно было спать. Люди, жившие тут, вернулись в Дунхолм, прежде чем мы пересекли реку, двигаясь на север, и длинный зал был теперь пуст. Очаг остыл.

За холмом, в широкой долине между монастырем и старой римской крепостью, на мысу, находились загоны для рабов, огороженные только плетнями. Сейчас все загоны были пусты.

Несколько человек жили наверху, в старой крепости, и они обычно зажигали на маяке огонь, которому полагалось освещать всадникам путь к реке. Я думал, что это делалось исключительно для удобства датчан, разъезжавших по землям Кьяртана, однако сейчас под холмом, на котором находился маяк, там, где река Тайн делает поворот к морю, одиноко стоял на якоре какой-то корабль.

– Посмотрим, что за дела его сюда привели, – угрюмо проговорил Гутред, как будто появление корабля было ему очень и очень не по душе.

Король приказал своей страже повалить плетеные изгороди и сжечь их вместе с соломенной крышей.

Глядя, как люди начинают работать, Гутред ухмыльнулся мне:

– Посмотрим, что там за корабль?

– Наверняка торговый, – ответил я.

То был датский корабль, потому что никакой другой не приплыл бы к этому берегу, но явно не военный – его корпус был короче и шире, чем у любого военного судна.

– Тогда давай скажем капитану, что отныне здесь больше не будет никакой торговли, – проговорил Гутред. – Во всяком случае, торговли рабами.

Мы с ним поскакали на восток. С нами отправилась дюжина людей, в том числе Ульф и Ивар с сыном. Позади тащился Дженберт, который все время убеждал Гутреда начать отстраивать монастырь.

– Мы должны сначала закончить церковь Святого Кутберта, – ответил ему король.

– Но здешнее здание можно восстановить, – настаивал монах, – и это священное место. Сам Беда Достопочтенный жил здесь.

– Со временем монастырь будет отстроен, – пообещал Гутред.

Потом он остановил свою лошадь у каменного креста, который был сброшен с постамента и лежал, наполовину похороненный в земле, поросший травой и сорняками. То был прекрасный образец резьбы по камню – в узоре переплелись изображения зверей, растений и святых.

– И этот крест тоже будет снова стоять, – сказал Гутред, после чего кинул взгляд за излучину широкой реки. – Славное место.

– Да, – согласился я.

– Если монахи вернутся, мы сможем снова сделать его процветающим: рыба, соль, зерно, скот. Как Альфред получает деньги?

– С помощью налогов, – ответил я.

– Он облагает налогами и Церковь?

– Да, хотя Альфреду подобное и не по душе. Но он делает это, потому что жизнь сурова. В конце концов, церковники должны платить, чтобы их защищали.

– Альфред чеканит собственные деньги?

– Да, мой господин.

– До чего же все-таки непросто быть королем, – засмеялся Гутред. – Может, мне стоит как-нибудь навестить Альфреда? Попросить у него совета?

– Ему бы это понравилось, – ответил я.

– Думаешь, он радушно примет меня? – осторожно поинтересовался Гутред.

– Да.

– Несмотря на то, что я датчанин?

– Благодаря тому, что ты христианин, – пояснил я.

Король обдумал мои слова, а потом поехал туда, где тропа петляла через топь и пересекала маленький мелкий ручей, – там два простолюдина ставили ловушки на угрей. Они опустились на колени, когда мы проезжали мимо, и Гутред приветствовал их улыбкой. Ни один из них не увидел этой улыбки, потому что оба низко склонили головы.

Четыре человека вброд сошли с корабля на берег. Ни один из них не носил оружия, и я предположил, что они хотят просто поприветствовать нас и сообщить, что пришли с миром.

– Скажи, – внезапно заговорил Гутред, – Альфред особенный, потому что он христианин?

– Да, – ответил я.

– Чем именно он отличается от других?

– Он полон решимости быть хорошим человеком, мой господин.

– A наша религия, – сказал Гутред, на мгновение забыв, что он и сам принял христианство, – совсем не такая, да?

– Разве?

– Один и Тор хотят, чтобы мы были храбрыми, хотят, чтобы мы уважали их, но они вовсе не требуют от нас быть хорошими.

– Не требуют, – согласился я.

– Поэтому христиане отличаются от нас, – настаивал король.

Гутред придержал лошадь в том месте, где на низком холмике из песка и гальки тропа заканчивалась.

Те четверо, что сошли с корабля, ждали в сотне шагов отсюда, на дальнем конце берега.

– Отдай мне свой меч, – внезапно произнес Гутред.

– Зачем?

Он терпеливо улыбнулся.

– Эти моряки не вооружены, Утред, а я хочу, чтобы ты пошел и поговорил с ними, поэтому дай мне меч.

При мне был только Вздох Змея.

– Я терпеть не могу оставаться без оружия, мой господин, – мягко запротестовал я.

– Это правило вежливости, Утред, – настаивал Гутред.

Он протянул руку.

Я не шевельнулся. Что-то я никогда не слышал о таком кодексе вежливости, согласно которому полагалось бы отдавать господину свой меч, отправляясь поговорить с обычными мореходами. Я уставился на Гутреда и услышал, как за моей спиной шипят, покидая ножны, клинки.

– Отдай мне меч, – сказал Гутред, – а потом ступай к тем людям. Я подержу твою лошадь.

Помню, как я оглянулся и увидел болото позади и единственный холмик впереди – и подумал, что мне нужно всего лишь пришпорить коня, и я смогу галопом умчаться прочь. Но Гутред протянул руку и схватил поводья моего скакуна.

– Поприветствуй же этих людей от моего имени, – натянуто проговорил он.

Я все еще мог бы ускакать, вырвав поводья из его руки, но тут Ивар и его сын подались ко мне. Оба были с мечами наголо, и скакун Ивара преградил путь Витнеру, который недовольно огрызнулся.

Я успокоил своего коня.

– Что происходит, мой господин? – спросил я Гутреда.

Он молчал одно биение сердца. A потом, отведя глаза, с трудом выдавил из себя ответ:

– Ты как-то сказал мне, что Альфред сделал бы все необходимое, чтобы сохранить свое королевство. Именно это я сейчас и делаю.

– И что же именно ты делаешь?

У него хватило совести выглядеть пристыженным.

– Эльфрик Беббанбургский ведет сюда войска, чтобы помочь мне взять Дунхолм, – сказал он.

Я молча смотрел на него.

– Он идет сюда, – продолжал Гутред, – чтобы принести мне клятву верности.

– Я уже дал тебе такую клятву, – горько проговорил я.

– И я пообещал освободить тебя от нее, – сказал Гутред. – Сейчас как раз настало время.

– Ты собираешься отдать меня моему дяде?

Он покачал головой:

– Сначала Эльфрик Беббанбургский просил у меня в обмен на помощь твою жизнь, но я отказался. Тебя просто увезут подальше, Утред. Вот и все. Ты должен быть далеко отсюда. A в обмен на твою ссылку я получаю союзника, у которого много воинов. Ты был прав. Мне нужны воины. Эльфрик Беббанбургский сможет дать мне их.

– С какой стати я должен отправляться в ссылку безоружным? – возмутился я, тронув рукоять Вздоха Змея.

– Отдай мне меч, – сказал Гутред.

За моей спиной стояли два человека Ивара, оба с мечами наголо.

– С какой стати я должен отправляться туда безоружным? – повторил я.

Гутред взглянул на корабль, потом снова на меня. И все-таки заставил себя сказать:

– Ты пойдешь без оружия потому, что должен стать тем, кем прежде был я. Такова цена Дунхолма.

Одно биение сердца я не мог дышать и говорить, не в силах поверить тому, что Гутред имеет в виду именно то, о чем я подумал.

– Неужели ты продаешь меня в рабство? – наконец спросил я.

– Наоборот. Я заплатил за то, чтобы тебя забрали в рабство. Итак, ступай с Богом, Утред.

Как же я ненавидел тогда Гутреда, хотя краем сознания и понимал, что король должен быть безжалостным. Я мог предложить ему только Вздох Змея и Осиное Жало, тогда как мой дядя Эльфрик пообещал привести целых триста мечей и копий, и Гутред сделал свой выбор. Полагаю, то был правильный выбор. Но каким же я сам оказался доверчивым глупцом!

– Ступай же, – более резко проговорил Гутред.

И в этот момент, поклявшись отомстить, я изо всей силы пришпорил Витнера.

Но конь Ивара мгновенно сбил моего скакуна с ног: Витнер рухнул на колени, а я повалился на его шею.

– Не убивать его! – прокричал Гутред.

Тогда сын Ивара плашмя ударил меня по голове клинком меча – так, что я упал с седла. К тому времени, как я начал подниматься, Витнера уже схватил под уздцы Ивар, а люди Ивара стояли надо мной, приставив мечи к моему горлу.

Гутред не двигался. Он просто наблюдал за мной, но позади него, усмехаясь искривленным ртом, стоял Дженберт – и тогда я понял все.

– Этот ублюдок устроил сделку? – спросил я Гутреда.

– Брат Дженберт и брат Ида – они оба из поместья твоего дяди, – признался тот.

Ну разве можно быть таким безнадежным слепцом? Два монаха давным-давно пришли в Кайр-Лигвалид и с тех пор торговали моей судьбой, а я ничего этого даже не замечал.

Я отряхнул свой короткий кожаный плащ.

– У меня к тебе просьба, мой господин.

– Выполню, если смогу.

– Отдай мой меч и моего коня Хильде. Отдай ей все, что принадлежит мне, и вели сохранить все это для меня.

Гутред помолчал.

– Ты не вернешься, Утред, – ласково проговорил он.

– Пожалуйста, выполни эту просьбу, мой господин, – настаивал я.

– Хорошо, – пообещал Гутред, – но сперва отдай мне меч.

Я отстегнул ножны. Меня так и подмывало обнажить Вздох Змея и начать наносить удары направо и налево его добрым клинком. Однако здравый смысл удержал меня, ибо я погиб бы в мгновение ока. Поэтому я просто поцеловал рукоять и протянул меч Гутреду.

Затем я снял браслеты – знаки отличия воина – и тоже вручил их Гутреду.

– Отдай их Хильде, – попросил я.

– Отдам, – сказал он, беря браслеты.

Потом посмотрел на четверых ожидавших меня работорговцев.

– Ярл Ульф нашел этих людей, – сказал Гутред, кивнув в их сторону, – и они не знают, кто ты такой. Им известно только то, что тебя следует увезти прочь.

Ну что ж, и на том спасибо. Если бы работорговцы знали, как сильно я нужен Эльфрику и какую сумму Кьяртан Жестокий согласен заплатить за мои глаза, я не прожил бы и недели.

– Теперь иди, – приказал мне Гутред.

– Ты мог бы просто отослать меня прочь, – горько сказал я.

– Твой дядя назначил цену, – ответил король. – И цена его именно такова. Он поначалу и вовсе желал твоей смерти, но взамен все-таки согласился на это.

Я посмотрел мимо Гутреда, туда, где черные тучи громоздились на западе, как горы. Они стали ближе и темнее, и свежеющий ветер холодил воздух.

– Поторопись домой, мой господин, – сказал я, – потому что надвигается шторм.

Король ничего не ответил, и я пошел прочь.

Судьба неумолима. Сидящие у корней древа жизни три пряхи решили, что золотая нить, делавшая мою судьбу удачливой, должна подойти к концу.

Я помню, как мои сапоги скрипели по гальке, помню, как летали надо мной белые свободные чайки.

Как выяснилось, на самом деле четверо незнакомцев все-таки были вооружены, но не мечами или копьями, а короткими дубинками. Они наблюдали за моим приближением, а Гутред и Ивар смотрели, как я иду прочь, ну а я… Я знал, что сейчас произойдет, и не пытался сопротивляться.

Я подошел к работорговцам, и один из них шагнул вперед и изо всех сил ударил меня в живот, чтобы у меня отшибло дыхание. Второй врезал мне сбоку по голове, и я рухнул на гальку. A затем последовал еще один удар, и дальше я ничего не помню.

В тот страшный день я, законный владелец Беббанбурга, прославленный воин, тот самый человек, который убил Уббу Лотброксона и одолел Свейна Белую Лошадь, стал рабом.

Часть вторая

Красный корабль

Глава пятая

Капитана судна, моего хозяина, звали Сверри Равнсон. Он был в числе тех четверых работорговцев, что жестоко избили меня.

Вот как он выглядел: ростом ниже меня, на десять лет старше и вдвое шире; лицо плоское, как лопасть весла, основательно сломанный нос и короткая черная бородка, в которой виднелись седые пряди. A еще у него имелось лишь три зуба и совсем не было шеи. Я никогда еще не встречал настолько сильного человека. Сверри не отличался разговорчивостью. Корабль свой он назвал без затей «Торговец». Это было крепкое судно, добротно построенное и хорошо оснащенное, со скамьями для шестидесяти гребцов. Хотя, когда я присоединился к команде Сверри, у него их имелось только одиннадцать, поэтому он рад был заполучить меня, в том числе и потому, что гребцов получилось четное число.

Пятеро свободных членов команды никогда не выступали в роли гребцов, хотя и подменяли Сверри у рулевого весла. Еще они следили, чтобы рабы хорошенько работали и не сбежали, а когда мы умирали, швыряли наши тела за борт. Двое из них, как и сам Сверри, были норвежцами, еще двое – датчанами, а пятый – фризом по имени Хакка. Именно он надел мне на ноги рабские кандалы.

Когда я оказался на корабле, первым делом с меня сорвали одежду, оставив только рубашку, и швырнули мне пару просторных штанов. Закрепив кандалы, Хакка разорвал рубашку на моем левом плече и коротким ножом вырезал выше локтя громадную S – первую букву слова «slave» – раб. Кровь полилась к локтю, смешавшись с первыми каплями дождя, который ветер принес с запада.

– Мне полагалось бы тебя заклеймить, – сказал Хакка, – но у нас на судне негде развести огонь.

Он зачерпнул с днища грязь и втер ее в свежий порез. Рана нагноилась, отчего у меня начался жар, но, когда все зажило, на руке моей осталась метка Сверри. Я ношу ее и по сей день.

Кстати, в ту самую первую ночь мы едва не погибли. Ветер внезапно начал дуть очень сильно, вся река наполнилась маленькими быстрыми волнами – барашками, и канат, удерживавший якорь, задергался. Ветер все крепчал, косой дождь хлестал вовсю. Судно подпрыгивало и содрогалось, да еще вдобавок начался отлив: ветер и течение пытались вынести корабль на берег, а якорь – скорее всего, большой камень, удерживавший судно лишь силой своего веса, – медленно пополз по дну.

– На весла! – закричал Сверри и рассек дрожащий канат, к которому был привязан якорь.

«Торговец» резко дернулся и метнулся прочь.

– Гребите, вы, ублюдки! – закричал Сверри. – Быстрее!

– Гребите! – эхом отозвался Хакка и начал хлестать нас бичом. – Ну же, гребите!

– Хотите жить? – взревел Сверри, перекрывая вой ветра. – Тогда гребите!

Он вывел нас в море. Хотя на реке нас выкинуло бы на берег, но зато мы были бы в безопасности во время отлива, а следующий прилив снял бы корабль с суши. Но Сверри вез много груза и боялся, что, если мы окажемся на берегу, его ограбят угрюмые местные жители, обитающие в лачугах Гируума. Он рассудил, что уж лучше пойти на риск погибнуть в море, чем быть убитым на берегу, поэтому и повел нас навстречу серому хаосу из ветра, тьмы и воды.

Он хотел повернуть на север возле устья реки и укрыться у берега. Вообще-то, задумано было неплохо: мы могли бы остаться под защитой земли и переждать шторм, но Сверри не рассчитал силы отлива, и хотя мы гребли вовсю, да и бич постоянно опускался на наши плечи, однако мы не сумели пригнать судно обратно к устью. Вместо этого нас вынесло в море, и спустя несколько биений сердца нам уже пришлось прекратить грести, закрыть весельные порты и начать вычерпывать из судна воду.

Всю ночь мы выливали воду за борт, и я помню ту страшную усталость – проникавшую до костей усталость и еще страх перед безбрежным невидимым морем, которое высоко вздымало нас на своих волнах и ревело где-то внизу.

Иногда мы разворачивали судно перпендикулярно волнам, и тогда мне казалось, что мы сейчас опрокинемся. Помню, как я цеплялся за скамью, а весла стучали по корпусу корабля и вода перехлестывала через мои бедра. Но каким-то образом «Торговец» выправлялся, и мы вновь выплескивали воду через борт. До сих пор удивляюсь, почему судно не потонуло в ту страшную ночь.

Сверри хорошо умел управляться с рабами. В первые дни мне очень хотелось ввязаться в драку, но подходящей возможности так и не подвернулось. Кандалы с нас никогда не снимали. Когда мы заходили в порт, нас загоняли в помещение под рулевой площадкой и заколачивали выход досками. Там мы могли, по крайней мере, разговаривать, и именно тогда я узнал кое-что о других рабах.

Четырех саксов, бывших фермеров, продал в рабство Кьяртан. Они вовсю проклинали своего христианского бога за беды, которые он им послал. Норвежцы и датчане оказались ворами, приговоренными к рабству своими же соотечественниками, – все они выглядели угрюмыми животными. Я почти ничего не узнал об ирландце Финане, потому что тот держал рот на замке и вообще оказался человеком молчаливым и осторожным. Финан был самым низкорослым из нас, но сильным, с острыми чертами лица, наполовину скрытого черной бородой. Как и саксы, он был христианином, по крайней мере, на шее у него на длинном кожаном ремешке болтались расщепленные остатки деревянного креста. Иногда он целовал эти деревяшки и прикладывал их к губам, молча молясь. Хотя сам Финан и говорил мало, однако он внимательно слушал, когда другие рабы болтали о женщинах, еде и той жизни, которую оставили позади. Осмелюсь предположить, что при этом они лгали самым бессовестным образом. Я предпочитал помалкивать, как и Финан, правда, иногда, если другие спали, он пел печальные песни на своем языке.

Затем нас выпускали из темной тюрьмы, заставляя грузить товары в глубокую клеть, что находилась в центре корабля прямо перед мачтой. Случалось, что команда напивалась в порту, но двое из членов экипажа всегда оставались трезвыми и бдительно сторожили нас.

Иногда, если мы вставали на якорь у берега, Сверри позволял нам остаться на палубе, но при этом сковывал вместе наши цепи, чтобы никто не попытался сбежать.

Свое первое путешествие на «Торговце» я проделал от сотрясаемого штормом берега Нортумбрии до Фризии, где увидел весьма странный пейзаж: низкие острова, песчаные отмели и поблескивающие во время отливов берега, которые скрывались под водой, когда начинался прилив.

«Торговец» зашел в какую-то захудалую гавань, где еще четыре корабля загружали товары; кстати, на всех этих судах гребцами были тоже рабы.

Набив судно кожей угрей, копченой рыбой и шкурками выдры, мы двинулись из Фризии на юг, в один из франкийских портов. Я понял, что это именно Франкия, потому что Сверри сошел на берег и вернулся в плохом настроении.

– Если франк – ваш друг, – прорычал он команде, – можете не сомневаться: он не ваш сосед!

Заметив, что я смотрю на него, он ударил меня серебряным кольцом с янтарем, до крови разбив мне лоб.

– Ублюдки франки! – проговорил Сверри. – Вот уж ублюдки так ублюдки! Скупцы, ничтожества и негодяи!

Тем вечером, стоя на рулевой площадке, он решил погадать. Как и все моряки, Сверри был суеверен и хранил в кожаном мешке связку черных палочек с рунами. Запертый внизу, под площадкой, я слышал, как они застучали по настилу над моей головой. Сверри, должно быть, всмотрелся в узор, образованный упавшими палочками, и это его обнадежило, ибо наш хозяин решил: нам следует остаться у скупых, презренных франков. К концу третьего дня он заключил удачную сделку, и мы погрузили на корабль клинки мечей, наконечники копий, косы, кольчуги, тисовые бревна и тюки овечьей шерсти.

Мы взяли курс далеко на север, направляясь к землям датчан и свеев, где Сверри выгодно продал товар.

Франкские клинки ценились очень высоко, а из тисового дерева вырезали лемехи плугов. На вырученные деньги Сверри закупил железной руды, и, нагрузив судно, мы снова отправились на юг.

Сверри не только ловко управлялся с рабами, но и еще превосходно умел делать деньги. Монеты просто рекой текли на корабль, и наш хозяин хранил их в просторном деревянном сундуке, который стоял в клети для груза.

– Вам бы небось хотелось прибрать мое богатство к рукам? – глумливо ухмыляясь, спросил нас однажды Сверри, когда мы шли под парусом вдоль какого-то безымянного берега. – Вы, морское дерьмо!

Мысль о том, что мы можем его ограбить, сделала Сверри красноречивым.

– Думаете, вам удастся меня одурачить? Как бы не так! Сперва я вас убью. Я утоплю вас. Я буду заталкивать тюленье дерьмо вам в глотки, пока вы не задохнетесь.

Мы слушали молча. A что еще нам оставалось делать?

Постепенно наступила зима.

Я не знал, где мы находимся, знал только, что мы где-то на севере, в море, омывающем Данию. Доставив очередной груз, мы вновь сели на весла, ведя порожний корабль вдоль безлюдного песчаного берега. Мы шли вдоль него до тех пор, пока Сверри наконец не направил судно, воспользовавшись приливом, вверх по речушке, окаймленной тростником, и не повел «Торговца» к грязевому берегу.

Ну а когда начался отлив, корабль очутился на суше.

Возле речушки мы не увидели деревни. Там стоял только одинокий дом: длинный и низкий, крытый поросшим мхом тростником. Из дыры в крыше поднимался дымок. Кричали чайки.

Из дома вышла женщина и, едва завидев спрыгнувшего с корабля Сверри, бросилась ему навстречу с радостным криком, а он обхватил ее, приподнял и покружил в воздухе. Потом выбежали трое детишек, и он вручил каждому пригоршню серебра, и любовно пощекотал их, и подбросил каждого в воздух, и обнял их.

Было ясно, где Сверри собирается оставить «Торговца» на зимовку. Он заставил нас разгрузить судно, снять балласт из камней, парус, мачту и такелаж, а потом вытащить корабль на катки из бревен, чтобы вода не касалась корпуса даже в самый высокий прилив.

Судно было тяжелым, и Сверри позвал соседей, живших по другую сторону болота, чтобы те помогли вытащить корабль при помощи пары волов. Помню, как его старший сын, мальчик лет десяти, тыкал в нас воловьим стрекалом.

За домом стояла хижина для рабов, сделанная из тяжелых бревен (даже крыша ее была бревенчатой), и мы спали там прямо в кандалах.

Днем мы работали, очищая корпус «Торговца», соскабливая грязь, водоросли и ракушки. Мы счистили грязь с днища, расстелили парус, чтобы его вымыло дождем, и теперь голодными глазами наблюдали за женщиной Сверри, чинившей ткань с помощью костяной иглы и жилы. Она была приземистой, коротконогой, со слишком толстыми бедрами, круглым, испещренным оспинками лицом и красными, обветренными руками и ногами. Словом, ее никак нельзя было назвать красивой, но мы изголодались по женщинам, поэтому исступленно пялились на нее.

Это забавляло Сверри. Один раз он приспустил с плеч ее платье, чтобы показать пухлые белые груди, а потом рассмеялся, увидев, как округлились у нас глаза.

Мне снилась Гизела. Однако я почему-то никак не мог увидеть ее лицо, и потому сны не служили мне утешением.

Люди Сверри кормили нас кашей и супом из угрей, давали лепешки и уху, а когда выпал снег, нам в качестве подстилок бросили грязные овчины. Сгрудившись в хижине для рабов, мы слушали, как завывает ветер, и смотрели на снег сквозь щели между бревнами.

Было холодно, так холодно, что один из саксов не смог пережить зиму. У него началась лихорадка, и спустя пять дней он просто умер, и два человека Сверри, отнеся тело к ручью, швырнули его на лед, чтобы труп смыло следующим приливом.

Недалеко от дома находились леса, и каждые несколько дней нас отводили туда, чтобы заготавливать дрова. Цепи кандалов нарочно делали слишком короткими, чтобы нельзя было шагнуть широко, и, пока у нас в руках были топоры, нас постоянно охраняли люди с копьями и луками. Я знал, что моментально распрощаюсь с жизнью, если только попробую достать одного из охранников топором, но все равно испытывал сильное искушение попытаться это сделать.

Один из датчан предпринял такую попытку раньше меня. Он повернулся и с воплем неуклюже побежал, и стрела попала ему в живот. Он согнулся, и люди Сверри медленно прикончили его. Несчастный громко вопил, умирая. Смерть его была мучительной, а кровь запятнала снег на несколько ярдов вокруг. Датчанина специально убили так медленно, чтобы это послужило уроком для остальных. Поэтому я просто рубил деревья, отсекал ветви, расщеплял стволы с помощью кувалды и клиньев, затем снова рубил и вечером возвращался в хижину для рабов.

– Если бы только эти маленькие ублюдки, дети Сверри, подошли поближе, – на следующий день сказал Финан, – с каким удовольствием я бы задушил этих вонючих недомерков.

Я удивился, потому что это была самая длинная фраза, которую я когда-либо от него слышал.

– Лучше взять ребятишек в заложники, – предложил я.

– Но они слишком умны, чтобы подойти ближе, – проговорил Финан, оставив мои слова без внимания.

Он говорил на датском со странным акцентом.

– Ты был воином, – сказал вдруг Финан.

– Я и сейчас воин, – возразил я.

Мы сидели вдвоем у хижины на клочке травы, где растаял снег, и потрошили сельдь тупыми ножами. Вокруг кричали чайки. Один из людей Сверри, сидевший у длинного дома, наблюдал за нами. Он держал на коленях лук, а на поясе у него висел меч.

Интересно, как Финан догадался, что я был воином. Я ведь никогда не рассказывал о своей жизни. И никогда не называл своего настоящего имени: пусть все думают, будто я Осберт. Когда-то меня и вправду звали Осбертом, это имя мне дали при рождении, но затем, когда мой старший брат погиб, переименовали в Утреда: по традиции самого старшего сына в нашей семье должны были звать Утредом. Но я предпочитал помалкивать, оказавшись на борту «Торговца». Утред – это гордое имя воина, и я собирался держать его в секрете до тех пор, пока не спасусь из рабства.

– Как ты догадался, что я воин? – спросил я Финана.

– Дело в том, что ты никогда не перестаешь наблюдать за этими ублюдками, – пояснил он. – И никогда не перестаешь думать о том, как бы их убить.

– Ты и сам такой же, – заметил я.

– Финан Быстрый, так меня зовут, – представился он. – Потому что я обычно танцую танцы с врагами. Смертельные танцы. Танцую и убиваю их. Танцую и убиваю.

Он вспорол живот еще одной рыбе и смахнул требуху в снег, где из-за нее подрались две чайки.

– Было время, – продолжал Финан сердито, – когда у меня имелись пять копий, два меча, блестящая кольчуга, щит и шлем, сияющий как огонь. У меня была женщина с волосами до пояса и с улыбкой, перед которой меркло полуденное солнце. A теперь я потрошу селедку. – Он вновь полоснул ножом. – Но, клянусь, когда-нибудь я вернусь сюда и убью Сверри, умыкну его женщину, задушу его ублюдков и украду его деньги. – Он хрипло засмеялся. – Этот негодяй хранит здесь свое богатство. Закопал тут все свои деньги.

– Ты это знаешь наверняка?

– A что еще он мог с ними сделать? Не мог же Сверри их сожрать, потому что он не срет серебром, верно? Нет, богатство закопано здесь.

– A кстати, где мы сейчас находимся?

– В Ютландии, – ответил он. – Эта женщина – датчанка. Мы приходим сюда каждую зиму.

– И сколько же зим подряд?

– Это моя третья зима, – сказал Финан.

– Как он тебя схватил?

Мой товарищ швырнул еще одну рыбину в тростниковую корзину.

– Был бой. Мы против норвежцев, и эти ублюдки победили нас. Взяли меня в плен и затем продали Сверри. A ты как попал в рабство?

– Меня предал мой господин.

– Еще один ублюдок, которого надо убить, а? Вообще-то, мой господин тоже меня предал.

– Каким образом?

– Отказался заплатить за меня выкуп. Он хотел мою женщину, понимаешь? Поэтому позволил меня забрать. Вот ублюдок! С тех пор я молюсь, чтобы он поскорее подох, и чтобы его жены подхватили столбняк, и чтобы его скот заболел вертячкой, и чтобы его дети сгнили в собственном дерьме, и чтобы его посевы пожухли, и чтобы его гончие подавились и околели!

Финан содрогнулся: похоже, праведный гнев так и распирал его изнутри.

* * *

Постепенно метели сменились снегом с дождем; на реке медленно таял лед. Мы сделали новые весла из выдержанной еловой древесины, заготовленной еще прошлой зимой, и к тому времени, как весла были выструганы, ледоход уже закончился.

Серые туманы плащом окутывали землю, на краю тростниковых зарослей появились первые цветы. Цапли вышагивали на мелководье, когда солнце растапливало утренний иней.

Наступала весна, поэтому мы конопатили «Торговца» шерстью коров, мхом и дегтем. Мы вычистили судно и спустили его на воду, вернули в днище балласт, водрузили мачту и свернули на рее выстиранный и залатанный парус.

Сверри обнял на прощание свою женщину, поцеловал детей и вброд перешел к нам на судно. Двое из команды втащили его на борт, и мы вновь взялись за весла.

– Гребите, вы, ублюдки! – прокричал он. – Ну же, гребите!

И мы повиновались.

* * *

Гнев способен помочь тебе выжить, но при этом отбирает много жизненных сил.

Временами, чувствуя себя больным и слишком слабым, чтобы держать весло, я все равно налегал на него, потому что, если бы только я дрогнул, меня мигом вышвырнули бы за борт. Я налегал на весло, когда меня рвало, налегал, когда потел или дрожал от лихорадки, и тогда, когда у меня болел каждый мускул. Я налегал на весло в дождь и в солнце, когда дул ветер и шел мокрый снег. Помню, когда у меня началась сильная лихорадка, я решил, что сейчас умру. Я даже хотел умереть, но Финан потихоньку выругал меня.

– Ты ничтожный сакс, – выговаривал он мне, – ты слабак. Ты жалкий отброс племени саксов.

Я что-то крякнул в ответ, и он снова на меня зарычал, на этот раз громче, так что Хакка услышал его с носа судна.

– Твои враги ведь только того и хотят, чтобы ты сдох, – увещевал меня Финан. – Так покажи им, что они просчитались и никогда этого не дождутся. Налегай на весло, ты, жалкий саксонский ублюдок, налегай!

Тут Хакка ударил его: нам запрещалось разговаривать.

В другой раз я сделал то же самое для Финана. Помню, как одной рукой обнимал его за плечи, а другой насильно кормил кашей.

– Ты должен выжить, ублюдок, – втолковывал я ему. – Нельзя позволить этим эрслингам тебя победить. Надо обязательно выжить!

И он выжил.

Тем летом мы отправились на север, пройдя по реке, которая петляла по поросшим мхом и березами берегам. Мы забрались далеко на север, где в тени все еще виднелись островки нерастаявшего снега, и купили шкуры северных оленей в деревне, стоявшей среди берез. Потом мы вернулись в море. Шкуры мы обменяли на моржовые клыки и китовый ус, которые, в свою очередь, выменяли на янтарь и гагачий пух.

Мы везли солод и котиковые шкуры, меха и солонину, железную руду и овечью шерсть. В одной окруженной камнями бухточке мы провели два дня, загружая сланец, который после превратился в точильные камни, и Сверри обменял точильные камни на гребни, сделанные из оленьего рога, и на большие мотки канатов из шкуры тюленя, а еще на дюжину тяжелых слитков бронзы.

Все это мы отвезли обратно в Ютландию и отправились в Хайтабу, огромный торговый порт, такой большой, что там имелся поселок рабов. Нас загнали в этот поселок. Его окружали высокие стены, которые охраняли люди с копьями.

Финан встретил там какого-то соплеменника-ирландца, а я разыскал сакса, которого взяли в плен датчане у побережья Южной Англии. Король Гутрум, сказал этот сакс, вернулся в Восточную Англию, где стал называть себя Этельстаном и строить церкви. Насколько знал мой новый знакомый, Альфред все еще был жив. Датчане, обосновавшиеся в Восточной Англии, не совершали набегов на Уэссекс, но он слышал, что Альфред все равно строит на границе крепости. Сакс ничего не знал о судьбе датских заложников, а потому не мог рассказать, выпустили ли Рагнара. Этот человек также не сообщил мне никаких новостей о Гутреде из Нортумбрии, поэтому, встав посредине поселка, я принялся выкрикивать:

– Эй, есть здесь кто-нибудь из Нортумбрии?

Люди тупо смотрели на меня.

– Кто-нибудь из Нортумбрии? – прокричал я снова, и на этот раз по другую сторону палисада, отделявшего женскую часть поселка от мужской, отозвалась какая-то девушка.

Мужчины толпились у палисада, разглядывая сквозь щели женщин, но я оттолкнул двоих в сторону и прокричал девушке:

– Ты из Нортумбрии?

– Из Онхрипума, – последовал ответ.

Она оказалась саксонкой, пятнадцати лет от роду, дочерью дубильщика из Онхрипума. Ее отец задолжал деньги ярлу Ивару, и тот, в уплату долга, забрал его дочь и продал Кьяртану.

Сперва я подумал, что ослышался, и переспросил:

– Кьяртану?

– Кьяртану, – вяло подтвердила она. – Он сперва изнасиловал меня, а потом продал этим ублюдкам.

– Неужели Кьяртан жив? – изумился я.

– Жив, – вновь подтвердила она.

– Но ведь его крепость подвергли осаде, – запротестовал я.

– Лично я там ничего подобного не видела, – ответила девушка.

– A Свен? Его сын?

– Этот тоже изнасиловал меня, – вздохнула бедняжка.

Позже, много позже, я сумел из отдельных фрагментов сложить всю историю. Гутред и Ивар, объединившись с моим дядюшкой Эльфриком, попытались взять Кьяртана измором и вынудить его сдаться, но та зима выдалась суровой, в их армиях начались болезни. Поэтому, когда Кьяртан предложил заплатить дань всем троим, они приняли серебро. Гутред также получил обещание, что Кьяртан перестанет нападать на церковников, и некоторое время тот держал свое слово. Но церкви были слишком богатыми, а Кьяртан – слишком жадным, поэтому не прошло и года, как обещание оказалось нарушено, нескольких монахов убили или продали в рабство.

A ежегодная дань серебром, которую Кьяртан обязался платить Гутреду, Эльфрику и Ивару, была выплачена всего лишь один раз.

Словом, ничего не изменилось. Кьяртан на несколько месяцев притих, но потом решил, что его враги не такие уж и могущественные. Дочь дубильщика из Онхрипума ничего не знала о Гизеле, она никогда даже не слышала о ней, и я подумал, что моя возлюбленная, возможно, умерла.

В ту ночь я познал, что такое отчаяние. Я плакал. Я вспоминал Хильду и гадал, что с ней сталось. Мне было очень страшно за нее. Я вспоминал ту ночь, когда поцеловал Гизелу под буком, и думал, что все мои мечты теперь пропали, разбились вдребезги, – поэтому я плакал.

У меня осталась жена в Уэссексе, о которой я ничего не знал и, по правде говоря, не хотел знать. Мой маленький сын умер. Исеулт, которую я когда-то очень любил, тоже умерла. Я потерял Хильду, да и Гизела теперь тоже была для меня потеряна. В ту страшную ночь я буквально почувствовал, как меня захлестывает жалость к себе. Я сидел в хижине, и слезы катились по моим щекам.

Увидев мое отчаяние, Финан тоже заплакал – я знал, что он вспоминает свой дом. Я пытался вновь разжечь в себе гнев, потому что только гнев мог помочь мне выжить, но он упорно не желал просыпаться. И поэтому, вместо того чтобы злиться, я плакал и никак не мог остановиться.

То была тьма отчаяния: я внезапно осознал, что моя судьба – налегать на весло до тех пор, пока я не сломаюсь и мой труп не вышвырнут за борт.

Я исступленно рыдал.

– Ты и я, мы будем вместе, – сказал вдруг Финан.

Было темно. Хотя дело и происходило летом, ночь выдалась холодная.

– Что? – переспросил я, закрыв глаза в попытке остановить слезы.

– Мы будем вместе. С мечами в руках, мой друг, – пояснил он. – Ты и я. Так обязательно будет.

Сообразив, что ирландец имел в виду: мы освободимся и отомстим, – я безнадежно сказал:

– Пустые мечты.

– Нет! – сердито отозвался Финан.

Он подсел поближе и взял мои ладони в свои.

– Не сдавайся! – прорычал он мне. – Не забывай, что мы воины, ты и я, мы с тобой воины!

«Вернее, я когда-то был воином», – подумал я.

Было время, когда я и впрямь гордо носил сияющую кольчугу и шлем, но теперь я был всего лишь вшивым, грязным, слабым и слезливым рабом.

– Держи! – Финан вложил что-то в мою ладонь.

Это оказался гребень из оленьей кости, тогда мы везли эти гребни в качестве груза. Мой друг ухитрился украсть один и спрятать в своих лохмотьях.

– Никогда не сдавайся, – сказал Финан.

И я расчесал гребнем волосы, которые к тому времени уже отросли почти до пояса. Я расчесал их, распутав колтуны, вытащил из зубцов вошь, а на следующее утро Финан заплел в косы мои прямые волосы, а я сделал то же самое для него.

– Так заплетают волосы воины моего племени, – объяснил он, – а мы с тобой – воины. Мы не рабы, мы воины!

И хотя мы с ним по-прежнему были все такие же худые, грязные и оборванные, но отчаяние прошло, как морской шквал, уступив место гневу, который придал мне решимости.

* * *

На следующий день мы погрузили на корабль слитки меди, бронзы и железа. Мы вкатили на корму «Торговца» бочки с элем и наполнили оставшееся пространство грузовой клети солониной, ковригами черствого хлеба и кадками соленой трески.

Сверри развеселился, увидев, что мы заплели в косы свои волосы.

– Небось вы двое решили, что найдете женщин, да? – насмехался он над нами. – Или сами притворяетесь женщинами?

Не дождавшись ответа, Сверри молча ухмыльнулся. Он был в тот день в хорошем настроении и весь лучился от энтузиазма, что случалось нечасто. Он любил море, и по тому, как много провизии мы на этот раз загрузили, я догадывался, что наш хозяин собирается отправиться в долгое плавание. Так и оказалось.

Время от времени он бросал свои палочки с рунами, и палочки, должно быть, сулили ему процветание, потому что Сверри купил трех новых рабов. Все они были фризами. Сверри решил как следует подготовиться к предстоящему путешествию.

* * *

Однако началось то плавание не слишком удачно: едва мы покинули Хайтабу, за нами погнался другой корабль. Пиратский корабль, как угрюмо объявил Хакка, и мы устремились под парусом на север. Но преследователи медленно догоняли нас, потому что их судно было длиннее, стройнее и быстрее, и только опустившаяся темнота позволила нам спастись. Ох и беспокойная тогда выдалась ночь!

Мы сложили весла и опустили парус, чтобы «Торговец» ни единым звуком не выдал себя. В темноте я слышал плеск от весел наших преследователей. Сверри и его люди присели на корточки рядом с нами, с мечами в руках, готовые убить любого, кто пикнет.

Честно говоря, у меня возникло искушение подать голос, а Финан хотел стукнуть по борту, чтобы привлечь внимание пиратов, но Сверри немедленно убил бы нас, поэтому мы вели себя тихо, и незнакомый корабль прошел мимо в темноте. Когда же забрезжил рассвет, чужого судна уже не было видно.

Вообще-то, такое на море бывает редко. Как правило, волки не едят волков, а соколы не нападают на других соколов, поэтому северяне редко охотятся друг за другом. Хотя случается, что кое-кто, отчаявшись, и рискует нападать на своих соплеменников – датчан или норвежцев. Таких пиратов все презирают: обзывают отверженными, ничтожествами, но боятся. Обычно их суда выслеживают и либо убивают, либо продают в рабство всю команду. Но все равно некоторые рискуют стать отверженными, зная, что если сумеют захватить богатый корабль вроде «Торговца», то разом получат целое состояние, которое даст им положение в обществе, власть и всеобщее уважение.

Но в ту ночь мы спаслись, а на следующий день поплыли под парусом дальше на север. A потом – еще дальше на север и не ступали на землю много, много ночей подряд.

Потом, однажды утром, я увидел вдали черный берег с ужасными утесами. Море разбивалось об эти угрюмые скалы в белую пену, и я еще, помню, подумал, что тут-то и придет конец нашему пути. Однако мы вовсе не устремились к земле, а вместо этого поплыли дальше, направляясь теперь на запад, а потом недолго шли на юг, пока наконец не встали на якорь в бухте возле острова.

Сначала Финан решил было, что это Ирландия, но люди, которые приплыли к «Торговцу» в маленькой лодке из шкур, не говорили на его языке. У северного побережья Британии было полно островков, и я решил, что это один из них. Там жили дикари, и Сверри не сошел на берег, а обменял несколько мелких монет на яйца чаек, сушеную рыбу и козлятину.

На следующее утро мы стали грести при попутном ветре и гребли весь день. Я знал, что мы движемся к западным просторам какого-то дикого моря. Рагнар Старший предупреждал меня об этих морях, говоря, что за ними лежит земля, но что большинство людей, которые искали ту далекую землю, никогда не возвращались. В тех западных землях, рассказывал он, обитают души мертвых моряков. Это серые и унылые, исхлестанные штормами места, вечно затянутые туманом, но именно туда мы сейчас и направлялись, и Сверри стоял у рулевого весла с таким довольным видом, что я невольно вспомнил, как и сам испытывал некогда точно такое же счастье. Я вспомнил, как это весело – вести по морской глади хороший корабль и чувствовать его пульс, положив руку на рулевое весло.

Путешествие продолжалось две недели. Мы следовали по пути китов, и эти морские чудовища время от времени показывались из воды, чтобы посмотреть на нас или выбросить фонтан воды. Воздух становился холоднее, небо было вечно затянуто облаками, и я знал, что команда Сверри беспокоится. Они думали, что мы заблудились. Я думал точно так же и подозревал, что жизнь моя закончится на краю моря, где огромный водоворот втягивает корабли в свои смертельные глубины.

Повсюду кружили морские птицы, их крики жалко звучали в ледяном тумане, и огромные киты ныряли позади нас, а мы все гребли и гребли, пока не начинала ныть спина.

Море было серым и громадным, бесконечным и холодным, полным белой пены, и лишь однажды судьба даровала нам попутный ветер: мы смогли идти под парусом, а большие серые завитки шипели вдоль всего корпуса судна.

Вот так мы и пришли наконец в Хорн, что находится в земле огня, которую некоторые люди называют Туле.

Горы здесь дымились, и мы слышали рассказы о волшебных прудах с горячей водой, хотя лично я так и не видел ни одного. То была не просто земля огня, но одновременно и прибежище льда. Там находились ледяные горы и ледяные реки, а уступы льда возвышались до неба. Там водилась треска длиннее человеческого роста, и мы славно поели рыбы. Ну а Сверри был просто счастлив.

Люди боялись путешествовать тем маршрутом, который мы только что осилили, а он рискнул и выиграл: в Туле его груз стоил втрое дороже, чем в Дании или Франкии. Хотя, конечно, Сверри пришлось отдать часть драгоценного товара в качестве подношения здешнему владыке. Но зато он выгодно продал остальные слитки и взял на борт китовый ус, моржовые клыки и шкуры, а также шкуры котиков. Наш хозяин знал, что заработает на них большие деньги, если сможет довезти все это домой.

Сверри был в хорошем настроении и даже разрешил нам сойти на берег. Мы пили кислое березовое вино в длинном доме, насквозь провонявшем китовым мясом. На этот раз мы все были скованы не только обычными кандалами, но и цепями вокруг шеи, и Сверри нанял местных, чтобы те сторожили нас. Трое из этих стражей были вооружены длинными тяжелыми копьями, которыми жители Туле убивают китов, а еще у четверых имелись длинные ножи для свежевания туш.

Сверри прекрасно понимал, что с такой охраной ему ничто не грозило, и потому впервые за все те долгие месяцы, которые я провел в рабстве, соизволил заговорить с нами. Он был так доволен своим путешествием, что даже похвалил нас, сказав, что мы хорошо умеем обращаться с веслами.

– Но вы двое меня ненавидите, – добавил наш хозяин, взглянув на нас с Финаном.

Я ничего не ответил. A ирландец сказал:

– Березовое вино хорошее. Спасибо, что нас угостил.

– Это вино – настоящая моржовая моча, – заявил Сверри и рыгнул. Он был пьян. – Вы меня ненавидите, – повторил он.

Наша ненависть его забавляла.

– Я наблюдаю за вами двумя и вижу, как вы меня ненавидите. Остальные тоже, ведь их хлещут бичом, но вы двое, подвернись только такая возможность, убили бы меня, прежде чем я успел бы чихнуть. Мне следовало бы прикончить вас, верно? Ну, скажем, принести в жертву морю.

Мы молчали.

Большое полено треснуло в огне, выбросив сноп искр.

– Но вы оба хорошие гребцы, – сказал Сверри. – Однажды я освободил раба, – продолжал он. – Я отпустил парня, потому что он мне нравился. Я ему доверял. Я даже позволил ему управлять «Торговцем», но этот негодяй попытался меня убить. Знаете, что я с ним сделал? Я прибил его грязный труп к носу судна и оставил там гнить. И я хорошо усвоил полученный урок. Запомните: вы здесь, чтобы грести. Только для этого. Как только вы не сможете работать, вы умрете.

Вскоре после этого он уснул, и мы тоже уснули, а на следующее утро вернулись на борт «Торговца» и под моросящим дождем вновь вышли в море, оставив позади этот удивительный остров огня и льда.

* * *

Обратный путь на восток занял у нас меньше времени, потому что ветер был попутным, и мы снова остановились на зимовку в Ютландии.

Мы дрожали от холода в хижине для рабов и по ночам слушали, как Сверри довольно хрюкает в постели своей женщины.

Выпал снег, речушку сковало льдом.

То был год 880-й. Я прожил на свете двадцать три года и знал, что мне предстоит умереть в кандалах, потому что мой хозяин Сверри был человеком бдительным, умным и безжалостным.

A потом появился красный корабль.

* * *

Ну, вообще-то, он был не совсем красным. Большинство судов делали из дуба, который со временем темнел, но этот корабль был построен из сосны, и при свете утренней или вечерней зари казалось, что он цвета засохшей крови.

Когда мы впервые увидели этот корабль, он показался нам багрово-красным. То было вечером того дня, когда мы спустили «Торговца» на воду.

Красный корабль был длинным, низким и стройным. Он шел от восточного горизонта наискосок, явно направляясь к нам. Его грязно-серый парус крест-накрест пересекали веревки, делавшие ткань более прочной, и Сверри, увидев звериную голову на носу судна, решил, что оно пиратское. Поэтому мы удрали поближе к берегу, в хорошо знакомые воды.

Там было мелко, и красный корабль, похоже, решил не преследовать нас. Мы гребли, пробираясь по узким речушкам, вспугивая дичь, и все это время красный корабль оставался в поле нашего зрения, но за дюнами.

A потом опустилась ночь, и мы изменили курс, позволив отливу вынести нас в море. Люди Сверри хлестали нас бичами, чтобы заставить грести как можно быстрее и избежать опасности налететь на берег.

Забрезжил рассвет – холодный и туманный, а когда туман рассеялся, мы увидели, что красный корабль исчез.

Мы собирались идти в Хайтабу за грузом, но, приблизившись к порту, Сверри снова увидел красный корабль. Тот повернул к нам, и Сверри разразился проклятиями. Мы двигались с подветренной стороны от красного судна, там более безопасно, но оно все равно пыталось нас догнать. Чужой корабль шел на веслах и, поскольку у них было по меньшей мере двадцать гребцов, двигался быстрее «Торговца», но из-за ветра расстояние между нами никак не сокращалось. Поэтому следующим утром мы снова оказались в море одни.

Но Сверри все равно слал незнакомцам проклятия. Он бросил свои палочки с рунами, и они убедили его отказаться от мысли идти в Хайтабу. Тогда мы отправились в землю свеев, где погрузили на борт бобровые шкуры и овечью шерсть с налипшим на нее дерьмом.

Этот груз мы обменяли на пять свертков свечного воска. A потом снова погрузили на судно железную руду…

Весна сменилась летом, а мы так и не видели больше красный корабль. И постепенно забыли про него.

Сверри решил, что теперь можно без опаски посетить Хайтабу, он хотел отвезти в этот порт груз оленьих шкур. Однако в Хайтабу выяснилось, что красный корабль про нас не забыл. Сверри вернулся на борт в спешке, даже не позаботившись о погрузке нового товара, и я слышал, как он разговаривает со своей командой. Красный корабль, сказал он, рыщет вдоль берегов в поисках «Торговца». Корабль был датским, считал наш хозяин, и его команда состояла из воинов.

– A кто они? – спросил Хакка.

– Это никому не известно.

– Зачем мы им?

– Откуда мне знать? – прорычал Сверри.

Страшно обеспокоенный, он бросил палочки с рунами прямо на палубе, и палочки велели ему немедленно покинуть Хайтабу.

У Сверри появился какой-то загадочный враг, а Сверри даже не знал, кто он такой. Поэтому наш хозяин отвел «Торговца» в бухту неподалеку от своего зимнего дома, а сам сошел на берег, прихватив подарки.

Дело в том, что у Сверри имелся господин. Почти у каждого человека есть господин, который его защищает. Господина Сверри звали Хиринг. Он владел обширными землями, и наш хозяин каждую зиму платил ему серебром, поскольку сам торговец и его семья находились под покровительством Хиринга. Но как, спрашивается, он мог защитить Сверри в море?! Правда, Хиринг пообещал выяснить, кому принадлежит красный корабль и почему этот человек упорно преследует Сверри.

Ну а пока наш хозяин решил уплыть подальше. Поэтому мы отправились в Северное море и двинулись вдоль берега, заработав там кое-какие деньги на продаже сельди. Переплыв море, мы впервые за то время, что я был рабом, вернулись в Британию.

Мы высадились на берег какой-то реки в Восточной Англии, я так никогда и не узнал, как она называлась. Там мы загрузили на борт толстые овчины, которые отвезли во Франкию, где купили множество железных слитков. То была выгодная покупка, потому что франкское железо считалось лучшим в мире. A еще мы приобрели сотню тамошних клинков для мечей, тоже стоивших очень дорого.

Сверри, как всегда, проклинал франков: те были расчетливыми, прожженными торговцами, но, по правде говоря, он и сам им нисколько не уступал. И хотя за железо и клинки мы заплатили немалые деньги, наш хозяин знал, что получит в северных землях огромную прибыль.

Итак, мы двинулись на север. Лето подходило к концу, огромные стаи гусей летели на юг, и через два дня после того, как товар в очередной раз был разгружен, мы увидели красный корабль, ожидающий нас у фризского побережья.

С тех пор как мы в последний раз видели это судно, прошли недели, и Сверри, должно быть, надеялся, что Хиринг разобрался с его владельцем и нам больше ничего не угрожает. Но корабль стоял у самого берега, и на сей раз ветер был на его стороне. Поэтому мы повернули к берегу, и люди Сверри отчаянно хлестали нас бичами.

Я крякал под каждым ударом, изображая, будто изо всех сил налегаю на весло, но, по правде говоря, сам делал все, чтобы красный корабль мог нас догнать.

Я ясно его видел. Я видел, как поднимаются и опускаются его весла, видел белую пену, бурлящую у его носа. Корабль этот значительно превосходил по размерам «Торговца» и был намного быстрее, но ему приходилось преодолевать большее сопротивление воды, вот почему Сверри удалось-таки привести нас к берегу Фризии, которого боялись все капитаны.

В отличие от многих других северных берегов, этот берег не окаймляли скалы. Вместо скал там были заросли камыша, множество ручьев и островков, а берега скрывались под водой во время прилива. На много миль вокруг тут было одно сплошное коварное мелководье.

Фарватер отмечали ивовые прутья, воткнутые в грязь, эти хрупкие вехи, позволявшие отыскать безопасный путь через здешний лабиринт… Но среди фризов тоже есть пираты. Они нарочно отмечают прутьями такие каналы, которые ведут только к иловым берегам, где отлив может посадить корабль на мель. И тогда люди, что обитают в слепленных из ила хижинах на своих грязевых островках, затопляют корабль и убивают, и грабят.

Но Сверри давно торговал здесь и, подобно всем хорошим капитанам, помнил, где находятся настоящие каналы.

И хотя красный корабль гнался за нами, Сверри не запаниковал. Я наблюдал за ним, пока греб, и видел, как глаза нашего хозяина бегают туда-сюда: он решал, какой проход предпочесть. Потом быстро налег на рулевое весло, и мы повернули в выбранный им канал. Он искал самые мелкие места, самые извилистые ручьи, и боги были на его стороне, потому что, хотя наши весла иногда ударялись об илистую банку, «Торговец» ни разу не сел на мель.

Как я уже говорил, красный корабль был больше нашего, и, вероятно, его капитан знал берег не так хорошо, как Сверри, поэтому он двигался очень осторожно, и вскоре мы оставили его позади.

Потом красное судно снова начало нас догонять, когда мы пересекли широкий отрезок открытой воды, но Сверри нашел на дальней стороне другой канал и там впервые за весь день позволил нам грести медленнее. Он отправил Хакку на нос, и тот стал бросать в воду веревку со свинцовым грузом, выкрикивая, какая тут глубина.

Мы ползли через лабиринт грязи и воды, медленно пробираясь на северо-восток. A я посмотрел на восток и увидел, что Сверри наконец совершил ошибку.

Линия ивовых прутьев отмечала канал, по которому мы тащились, но за этими прутьями, за низким грязевым островком, полным птиц, прутья побольше отмечали более глубокий канал, что вел в глубь острова. Двигаясь по этому каналу, красный корабль вполне мог нас обогнать, и его капитан использовал эту возможность. Гребцы вовсю били веслами по воде, судно шло на полной скорости, но потом вдруг налетело на мель.

Сверри засмеялся. Он-то знал, что ивовые прутья подлиннее отмечали фальшивый канал. И преследователи попали в ловушку.

Теперь я ясно видел его – красный корабль, полный вооруженных людей в кольчугах, датчан с мечами, воинов с копьями… Но, увы, судно сидело на мели.

– Ваши матери – вонючие козы! – прокричал Сверри через разделявшую нас грязь, хотя я сомневался, чтобы его голос донесся до чужаков. – A сами вы дерьмо! Научитесь сперва управлять кораблем, вы, никчемные ублюдки!

Мы вошли в другой канал, оставив красный корабль позади. Хакка все еще стоял на носу «Торговца», непрерывно бросая в воду линь со свинцовым грузом и выкрикивая, какая где глубина.

Этот канал ничем не был отмечен, и хотя это было опасно, нам пришлось идти медленно, потому что Сверри не осмеливался развернуться. Я видел, как далеко позади нас команда красного корабля старается столкнуть его с мели. Воины скинули кольчуги и вошли в воду. Они вовсю налегали на длинный корпус, и, прежде чем на землю спустилась ночь, я заметил, что чужой корабль сошел с мели и возобновил преследование, но мы уже были далеко впереди, и нас укрыла тьма.

* * *

Мы провели ночь в бухточке, окаймленной тростником.

Сверри не стал сходить на берег. На соседнем островке жили люди, их костры искрились в ночи. Больше мы не видели никаких огней, что наверняка означало: поселение на том островке единственное на много миль вокруг. Наш хозяин беспокоился, как бы огни не привлекли внимание команды красного корабля. Поэтому Сверри пинками разбудил нас при первых же проблесках зари; мы подняли якорь, и торговец повел нас на север, в проход, обозначенный лозами.

Похоже, этот проход огибал берег острова и вел в открытое море, где волны пенились и разбивались о камни; то был путь, который вел прочь от коварного берега.

Хакка продолжал регулярно замерять глубину, и мы шли мимо зарослей тростника и илистых отмелей. Ручей был мелким, таким мелким, что лопасти наших весел непрерывно ударяли о дно, поднимая вихри грязи, однако шаг за шагом мы следовали меткам канала, а потом вдруг Хакка прокричал, что красный корабль вновь появился сзади.

Он был далеко позади нас. Как и боялся Сверри, судно привлекли огни селения, но оно двинулось к югу острова, и нас разделяла сеть отмелей и ручьев. Чужой корабль не мог отправиться на запад в открытые воды, потому что там волны непрерывно бились о полузатопленный берег. Поэтому одно из двух: он или последует по нашему пути, или попытается сделать вокруг нас широкую дугу на восток и найти другой выход в море.

Капитан выбрал первый вариант, и теперь мы наблюдали, как он нащупывает путь вдоль южного берега острова, выискивая канал, ведущий в гавань, где мы недавно стояли на якоре.

Мы продолжали ползти на север, но потом внезапно под килем раздался тихий скребущий звук, и «Торговец» слегка содрогнулся, а потом зловеще затих.

– Табань! – взревел Сверри.

Мы стали грести в обратную сторону, но судно уже село на мель. Красный корабль потерялся в полумраке, в туманной дымке, плывшей над островами. Прилив достиг самой низкой точки. Это было время между приливом и отливом, когда вода неподвижна, и Сверри пристально смотрел на ручей, молясь, чтобы показалась приливная волна, идущая к нам, дабы снять нас с мели… Но вода была неподвижной и равнодушной.

– Всем за борт! – прокричал он. – Толкайте корабль!

Мы попытались. Или, во всяком случае, другие пытались, в то время как мы с Финаном только притворялись, что толкаем, но «Торговец» застрял основательно.

Вроде бы он сел на мель так мягко, так тихо, и все же не двигался, и теперь Сверри, все еще стоявший на рулевой площадке, видел, как островитяне направляются к нам по поросшим тростником руслам рек. И, что беспокоило его еще больше, красный корабль пересекал широкий залив, где мы раньше стояли на якоре. Сверри ясно видел, как к нему приближается смерть.

– Груз за борт! – скомандовал он.

Для Сверри то было нелегким решением, но лишиться груза уж всяко лучше, чем погибнуть. Поэтому мы выбросили все слитки за борт.

Мы с Финаном больше не могли отлынивать, потому что Сверри теперь наблюдал за рабами и лупил нас палкой. В считаные минуты мы уничтожили всю прибыль, которую наш хозяин получил за целый год торговли. За борт отправились даже клинки мечей, а красный корабль тем временем подходил все ближе, поднимаясь по каналу. Он был уже всего в четверти мили от нас, когда последний слиток с громким всплеском упал за борт и «Торговец» слегка качнулся.

Теперь начинался прилив, водовороты вихрились вокруг выброшенных слитков.

– Гребите! – закричал Сверри.

Островитяне наблюдали за нами.

Они не осмеливались приблизиться, поскольку боялись вооруженных людей на красном корабле; они просто смотрели, как мы скользим прочь, на север.

A мы боролись с прибывающим приливом, и наши весла били по грязи так же часто, как по воде, но Сверри без умолку орал, чтобы мы гребли сильнее. Он рисковал снова сесть на мель, но хотел любой ценой выбраться на открытую воду, и боги были на его стороне, потому что мы буквально вылетели из устья канала. «Торговца» подняли волны прибывающего прилива, и внезапно мы очутились в море, и белая пена вздымалась возле нашего носа.

Сверри поднял парус, и мы устремились на север, а красный корабль, похоже, сел на мель там же, где до этого и мы. Он врезался в груду выброшенных слитков, и поскольку его осадка была глубже, чем у «Торговца», у него ушло больше времени, чтобы освободиться. К тому времени, как чужой корабль вышел из канала, нас уже скрыли дождевые шквалы, налетавшие с запада и барабанившие по судну.

Сверри поцеловал свой амулет-молот.

Наш хозяин потерял целое состояние, но это его не слишком беспокоило, поскольку он был все еще богат.

Но вот что действительно тревожило Сверри, так это красный корабль: он знал, что судно преследует его и останется у берега, пока нас не найдет. Поэтому, как только сгустилась темнота, Сверри опустил парус и приказал всем сесть на весла.

Мы пошли на север. Красный корабль все еще держался за нами, но далеко позади, и дождь время от времени полностью скрывал его. A когда налетел шквал посильнее, Сверри опустил парус, развернул судно на запад, навстречу ветру, и его люди бичами заставили нас работать. Двое из его команды даже сами сели на весла, чтобы нам помочь: надо было любой ценой спастись, скрывшись за темнеющим горизонтом, прежде чем красный корабль увидит, что мы сменили курс.

То была зверски трудная работа. Дул сильный ветер, по нашему судну вовсю колотили морские волны, и каждый удар весел обжигал мышцы. Временами мне казалось, что я сейчас от изнеможения лишусь чувств. И только глубокой ночью нам позволили прекратить работу.

Поскольку Сверри больше не видел за бортом больших волн, с шипением приходивших с запада, он велел нам втянуть весла и закрыть весельные порты. Мы лежали неподвижно, как мертвые, пока корабль в темноте поднимался и опускался на волнах в бурлящем море.

Когда забрезжил рассвет, мы увидели, что других судов поблизости нет. Ветер и дождь вовсю хлестали нас, прилетая с юга, а стало быть, нам не придется грести: мы можем поднять парус и позволить ветру нести «Торговца» по седым водам.

Я посмотрел в сторону кормы, ища взглядом красный корабль, но его нигде не было видно.

Вокруг только волны и облака, да еще в порывах шквального ветра с косым дождем мелькают, словно белые клочки, птицы, летящие над морем. «Торговец» подчинялся ветру, так что вода летела мимо нас, и Сверри, облокотившись на рулевое весло, пел от радости, что сумел спастись от загадочного врага.

В этот момент мне снова захотелось заплакать. Я не знал, кому принадлежал красный корабль и кто на нем плыл, но не сомневался: там были враги Сверри, а любой враг Сверри – мой друг. Но корабль исчез. Мы скрылись от загадочного преследователя.

* * *

Итак, мы вернулись в Британию. Вообще-то, Сверри не собирался туда идти: у него больше не было груза на продажу, и хотя имелись припрятанные монеты, на которые можно купить товар, он не спешил их тратить – ведь еще надо было на что-то жить. Наш хозяин избежал встречи с красным кораблем, но знал, что, если вернется домой, этот корабль наверняка будет поджидать его у берегов Ютландии. И я не сомневался, что Сверри перебирает в уме другие места, где сможет в безопасности перезимовать.

Первым делом ему следовало найти своего господина, который дал бы ему убежище, пока вытащенный на берег «Торговец» будут чистить, чинить и заново конопатить. A господин потребует серебро. Мы, гребцы, слышали обрывки разговоров и поняли, что Сверри решил напоследок все-таки взять груз, отвезти его в Данию, продать, после чего найти какой-нибудь порт, где он сможет укрыться. A уж оттуда двинуться по суше к своему дому и взять побольше серебра, чтобы было на что торговать в следующем году.

Мы стояли у берегов Британии. Я никак не мог сообразить, что это за место. Знал только, что не Восточная Англия, потому что здесь не было утесов и холмов.

– Тут совершенно нечего купить, – пожаловался Сверри.

– Может, овчины? – предложил Хакка.

– Какую прибыль они принесут в такое время года? – сердито вопросил Сверри. – И наверняка сейчас осталось лишь то, что не смогли продать весной. Какое-нибудь барахло, заляпанное овечьим дерьмом. Я бы предпочел везти уголь.

Однажды ночью мы укрылись в устье реки, а на берег прискакали вооруженные всадники. Они пристально рассматривали нас, но не воспользовались ни одним из маленьких рыбачьих суденышек, вытащенных на берег, чтобы до нас добраться. Вероятно, решили оставить нас в покое, если мы оставим в покое их.

Как раз когда стемнело, в реку вошло еще одно рыбачье судно и встало на якорь неподалеку от нас. Его капитан, датчанин, на небольшой лодке приблизился к нам, и они со Сверри, укрывшись в помещении под рулевой площадкой, обменивались новостями.

Мы не слышали ни одной из новостей. Мы только видели, как эти двое пили эль и разговаривали. Незнакомец покинул наше судно незадолго до того, как его корабль скрыла тьма, а Сверри казался довольным беседой: утром, прокричав благодарности в сторону датского судна, он приказал нам поднять якорь и взяться за весла.

Стоял безветренный день, море было спокойным, и мы стали грести к северу, идя вдоль берега. Я глядел на сушу, видел, как дым поднимается над деревенскими домами, и думал: «Там – свобода!»

Хотя я мечтал о свободе, но теперь уже потерял надежду когда-нибудь ее обрести. Я думал, что умру с веслом в руке, как умерли многие другие под кнутом Сверри. Из тех одиннадцати гребцов, что находились на борту, когда я попал в рабство, теперь в живых остались только четверо; одним из них был Финан. Всего на «Торговце» имелось четырнадцать гребцов, потому что Сверри сразу заменял умерших, а когда его стал преследовать красный корабль, купил еще новых рабов, чтобы посадить их на весла.

Некоторые капитаны предпочитали нанимать гребцов из числа свободных людей, справедливо считая, что те работают с большей охотой, но Сверри был скупым и ни с кем не желал делиться серебром.

Позже тем же утром мы вошли в устье реки, и я уставился на мыс на южном берегу. Я увидел маяк, который обычно зажигали, предупреждая здешних обитателей о набеге врага. Этот маяк я уже видел раньше. Он был похож на сотни других, но я его узнал – и понял, что он стоит на руинах римской крепости, как раз в том месте, где меня отдали в рабство. Мы вернулись к реке Тайн.

– Мы будем покупать здесь рабов! – объявил нам Сверри. – Таких же ублюдков, как и вы. Вернее, не совсем таких, потому что я собираюсь приобрести женщин и детей. Да еще они вдобавок скотты. Кто-нибудь из вас говорит на языке этих мерзавцев?

Ответа не последовало. Да переводчик Сверри и не требовался, потому что его бич был достаточно красноречив.

Вообще-то, наш хозяин не любил возить живой товар: за рабами нужно было непрестанно наблюдать, их требовалось кормить, но другие торговцы сказали ему, что этих женщин и детей только что схватили во время одного из бесчисленных набегов через границу между Нортумбрией и Шотландией. И эти рабы сулили очень высокую прибыль. Красивые женщины и дети дорого стоили на рынке рабов в Ютландии, и Сверри надеялся заключить выгодную сделку. Поэтому, едва начался прилив, мы вошли на веслах в Тайн.

Мы направлялись в Гируум, и Сверри ждал до тех пор, пока вода не поднялась почти до высшей точки, отмеченной остатками былых кораблекрушений и всплывающими на поверхность обломками, а потом посадил «Торговца» на сушу. Он нечасто так поступал, но сейчас хотел, чтобы мы очистили корпус судна до возвращения в Данию. Да и живой товар легче погрузить на корабль, находящийся на берегу. Итак, судно вывели на сушу, и я увидел, что загоны для рабов отстроены заново, а разрушенный монастырь опять покрыт соломенной крышей. Все здесь было как раньше.

Чтобы мы не сбежали, Сверри заставил нас надеть рабские ошейники, соединенные вместе цепями. Затем он пересек солончаки и начал взбираться к монастырю, а мы тем временем отчищали камнями обнажившийся корпус судна.

Работая, Финан напевал что-то на своем родном ирландском, иногда улыбаясь мне кривой ухмылкой.

– Давай, вместо того чтобы конопатить, Осберт, наоборот вытащим все из щелей, – предложил он.

– Чтобы мы потонули?

– Ага, но и Сверри потонет вместе с нами.

– Пусть уж лучше живет, чтобы мы могли его убить, – возразил я.

– И мы его убьем, – заверил Финан.

– Никогда не оставляй надежды, а?

– Я вижу это во сне, – сказал Финан. – С тех пор как появился красный корабль, мне трижды снилось, что мы убиваем этого ублюдка.

– Но красный корабль исчез, – ответил я.

– Мы обязательно убьем Сверри. Я тебе обещаю. И я станцую на его требухе, вот увидишь.

К полудню прилив достиг высшей точки, поэтому всю вторую половину дня «Торговец» как будто возвышался над беспокойными волнами. Теперь его можно будет вновь спустить на воду после наступления темноты, но далеко не сразу.

Сверри всегда чувствовал себя неспокойно, когда «Торговец» находился на берегу, и я знал, что он хочет погрузить товар сегодня же, а потом спустить судно на воду во время ночного прилива. Он держал наготове якорь, чтобы в темноте мы могли столкнуть корабль с берега и встать на якорь посреди реки. И он был готов покинуть Тайн при первом же проблеске зари.

Всего Сверри купил тридцать три человека. Самым маленьким из детей было пять-шесть лет от роду, а самым старшим из рабов – лет семнадцать-восемнадцать. И все сплошь женщины и дети, ни одного взрослого мужчины.

Мы закончили очищать корпус и сидели на берегу, когда они появились. Мы уставились на девушек голодными глазами мужчин, которым отказано в совокуплении. Рабыни плакали, поэтому трудно было сказать, хорошенькие ли они. Бедняжки рыдали, потому что их отдали в рабство, и потому что их увезли из родной земли, и потому что они боялись моря, и потому что боялись нас.

За ними ехала дюжина вооруженных охранников. Я не узнал ни одного из них. Сверри пошел вдоль цепочки скованных невольников, разглядывая зубы детей и стягивая вниз платья женщин, чтобы осмотреть их груди.

– За рыжеволосую дадут хорошую цену! – крикнул Сверри один из вооруженных мужчин.

– Как и за остальных.

– Я трахнул ее прошлой ночью, – продолжал стражник. – И кто знает, вдруг она носит моего ребенка, а? И тогда ты получишь двух рабов по цене одного, ты, удачливый ублюдок!

Рабы уже были скованы, и Сверри заставили заплатить за кандалы и цепи, так же как за еду и эль, которые потребуются, чтобы тридцать три уроженца Шотландии пережили путешествие в Ютландию.

Нам пришлось тащить эту провизию из монастыря, и вот Сверри привел нас назад через солончаки, через ручей и вверх по поваленному каменному кресту туда, где ждали повозка и шесть всадников. В повозке оказались бочки эля, кадушки с сельдью и копчеными угрями и мешок яблок. Сверри попробовал яблоко, скорчил гримасу и выплюнул откушенный кусок.

– Червивое, – пожаловался он и швырнул нам остаток яблока.

Я ухитрился подхватить его в воздухе, хотя множество рук потянулось за ним. Разломив яблоко пополам, я поделился с Финаном.

– Эти ублюдки готовы передраться из-за червивого яблока, – глумливо усмехнулся Сверри. Потом высыпал мешок монет в повозку. – На колени, вы, ублюдки, – прорычал он нам, когда к повозке подскакал седьмой всадник.

Мы встали на колени перед вновь прибывшим.

– Мы должны проверить монеты, – сказал он.

Голос показался мне знакомым. Я взглянул вверх и увидел Свена Одноглазого. И он тоже смотрел на меня. Я опустил взгляд и принялся есть яблоко.

– Франкские денье, – гордо объявил Сверри, протягивая Свену несколько серебряных монет.

Но Свен не взял их. Он смотрел на меня.

– Кто это? – вопросил он.

Сверри тоже взглянул на меня.

– Осберт, – ответил он и выбрал еще несколько монет. – A это пенни Альфреда, – сказал он, протягивая деньги Свену.

– Осберт? – переспросил тот, все еще не сводя с меня единственного глаза.

Сейчас я не был похож на Утреда Беббанбургского. На моем лице появились новые шрамы, нос был сломан, нечесаные волосы превратились в громадную спутанную гриву, борода стала клочковатой, а кожа сделалась темной, как мореное дерево. И все-таки Свен пристально глядел на меня.

– Поди сюда, Осберт, – сказал он.

Я не мог уйти далеко, потому что цепь на шее удерживала меня рядом с остальными гребцами. Но я встал, зашаркал к нему и снова опустился на колени, потому что был рабом, а он – господином.

– Посмотри на меня, – приказал Свен.

Я повиновался, уставившись в его единственный глаз, и увидел, что Свен облачен в кольчугу и прекрасный плащ и сидит на великолепном скакуне.

Я заставил свою правую щеку подергиваться и трястись, а потом ухмыльнулся, словно рад был видеть его, и судорожно замотал головой. Свен, должно быть, подумал, что я всего лишь один из полубезумных рабов, потому что взмахом руки отослал меня прочь и взял монеты у Сверри.

Они долго торговались. Наконец Свен решил, что получил достаточно монет из хорошего серебра, и нам, гребцам, было приказано отнести бочки и кадушки вниз, на корабль.

Сверри врезал мне по плечу, когда мы двинулись в путь.

– Ты что это вытворял?

– Ты о чем, хозяин?

– Ну, трясся, как идиот. Дергался.

– Боюсь, у меня начинается лихорадка, хозяин.

– Ты знал раньше этого человека?

– Нет, господин.

Похоже, Сверри не поверил, но не стал допытываться и оставил меня в покое. Мы погрузили бочки на «Торговца», который все еще был наполовину вытащен на берег. Поскольку я больше не трясся и не дергался, пока мы грузили провиант, Сверри понял, что лихорадка тут ни при чем, и снова призадумался над моим странным поведением. A потом он опять ударил меня, поскольку его вдруг осенило:

– Ты ведь из этих мест, так?

– A где мы сейчас находимся, господин?

Он снова ударил меня, сильнее, а другие рабы злорадно наблюдали эту сцену. Один только Финан сочувствовал мне, но ничего не мог поделать.

– Точно, ты ведь отсюда, – сказал Сверри. – Как я мог забыть? Именно здесь я тебя и заполучил.

Он показал в сторону Свена, который сейчас находился по ту сторону солончаков, на увенчанном руинами холме.

– Что тебя связывает со Свеном Одноглазым?

– Ничего, – ответил я. – Я никогда его раньше не видел.

– Ты лживый кусок дерьма! – воскликнул Сверри.

Он почуял возможную выгоду и приказал, чтобы меня отсоединили от остальных гребцов, оставив скованными лодыжки и цепь у меня на шее. Сверри взялся за конец цепи, собираясь повести меня обратно к монастырю, но мы добрались не дальше галечного берега, потому что Свен внезапно понял, кто я такой.

Мое лицо преследовало его в кошмарах, и теперь, узнав свой кошмар в дергающемся идиоте Осберте, Свен галопом скакал нам навстречу, а за ним мчались шестеро всадников.

– На колени, – приказал мне Сверри.

Я опустился на колени.

Конь Свена остановился, едва не поскользнувшись на покрытом галькой берегу.

– Посмотри на меня! – во второй раз приказал мне Свен, и я поднял глаза, поспешно пустив слюни в надежде сойти за идиота.

Я дернулся, и Сверри как следует меня ударил.

– Кто ты? – вопросил Свен.

– Я всегда думал, что его зовут Осберт, – заметил Сверри.

– Это он тебе так сказал?

– Мне отдали его, господин, на этом самом месте, и он сказал, что его зовут Осберт.

Услышав это, Свен улыбнулся. Он спешился, подошел поближе и наклонился, чтобы заглянуть мне в лицо.

– Так, значит, ты получил его здесь? – спросил он Сверри. – И от кого же?

– Король Гутред отдал мне его, господин.

В этот момент Свен меня узнал, и его одноглазое лицо исказило странное выражение, в котором смешались триумф и ненависть. Он ударил меня по лицу, ударил так сильно, что у меня мгновенно помутилось в голове, и я упал на бок.

– Это Утред! – торжествующе заявил он. – Его зовут Утред!

– Господин! – Сверри встал надо мной, чтобы защитить. Но сделал он это вовсе не из человеколюбия, а потому, что почуял внезапную прибыль.

– Он мой, – сказал Свен, и его длинный меч с шуршанием покинул выстланные овчиной ножны.

– Этот человек мой, господин, но станет твоим, если ты пожелаешь его купить, – ответил Сверри почтительно, но твердо.

– Чтобы его заполучить, я убью тебя, Сверри, и всех твоих людей, – отозвался Свен. – Поэтому ценой Утреда будет твоя жизнь.

Поняв, что спорить бесполезно, Сверри поклонился, выпустил из руки конец цепи, прикрепленной к моему ошейнику, и шагнул назад.

Я подхватил эту цепь и попытался хлестнуть Свена ее свободным концом. Она просвистела рядом с моим врагом, заставив его податься назад, и тогда я побежал.

Из-за скованных ног я отчаянно хромал, и у меня была единственная возможность – бежать к реке. Я, спотыкаясь, проковылял вперед, сквозь небольшие волны, и повернулся, готовый пустить в ход цепь – другого оружия у меня не было. И тут понял, что я покойник, потому что всадники Свена скакали следом. Я попятился, заходя глубже в воду.

«Уж лучше утонуть, – подумал я, – чем страдать под пытками Свена».

И тут всадники остановились. Свен протиснулся мимо них, а потом и он замер. Я стоял по грудь в воде, неуклюже держа в руке цепь и приготовившись опрокинуться спиной вперед в реку, чтобы принять смерть, когда Свен внезапно шагнул назад.

Потом он сделал еще один шаг, повернулся и побежал к своему коню. На его лице был написан страх, и я рискнул обернуться, чтобы посмотреть, что же его так напугало.

Из моря, подгоняемый множеством гребцов (они сидели в два ряда) и быстро нарастающим приливом, двигался к берегу красный корабль.

Глава шестая

Красный корабль был уже совсем близко. Нос его венчала чернозубая драконья голова. На палубе было полно вооруженных людей в кольчугах и шлемах. Судно все приближалось, окруженное бурей звуков: плеском весел, криками воинов, шипением белой пены, бурлящей у высокого носа корабля.

Мне пришлось качнуться в сторону, чтобы уклониться: красный корабль не сбавил ход даже у берега. Весла взметнулись последний раз, нос судна заскрипел по песку; голова дракона высоко вскинулась, когда громадный киль корабля врезался в берег под гром разлетающейся во все стороны гальки.

Надо мной навис темный корпус, потом весло ударило меня в спину и швырнуло в волны… A когда я ухитрился, шатаясь, привстать, то увидел, что корабль, содрогнувшись, остановился, и с его носа спрыгнула дюжина облаченных в кольчуги людей со щитами, вооруженных копьями, мечами и топорами.

Те, кто первыми оказались на берегу, издали громкий вызывающий рев, а гребцы тем временем бросали весла, хватали оружие и следовали за товарищами.

Это был не торговый корабль, это были викинги, явившиеся убивать.

Свен бросился наутек. Он взобрался в седло и помчался через солончаки, в то время как шестеро его людей, оказавшиеся куда храбрее своего господина, поскакали навстречу викингам. Но те быстро уложили коней топорами, а спешившихся воинов прирезали на берегу. Их кровь хлынула в реку, туда, где я застыл с разинутым от изумления ртом, с трудом веря своим глазам.

Сверри стоял на коленях, широко раскинув в стороны руки, чтобы показать, что он безоружен.

Хозяин красного корабля, воин в великолепном шлеме, увенчанном орлиными крыльями, повел своих людей на тропу, ведущую через солончаки к зданию монастыря. Он оставил полдюжины воинов на берегу; один из них был настоящим гигантом, высоким, как дерево, и широким, как бочка, с громадным боевым топором, запятнанным кровью.

Гигант стащил с головы шлем и ухмыльнулся мне. Он что-то сказал, но я не расслышал. Я просто недоверчиво таращился на него, и он ухмыльнулся еще шире.

Это был Стеапа.

Стеапа Снотор, что означало «Стеапа Мудрый». Его прозвали так в шутку, потому что интеллектом этот великан не отличался. Но он был выдающимся воином и в прошлом сначала моим врагом, а впоследствии – другом. И вот теперь он ухмылялся мне, стоя у края воды, а я не понимал, почему вдруг этот воин, восточный сакс, путешествует на корабле викингов.

A потом я вдруг заплакал. Я плакал, потому что вновь стал свободным, а еще потому что, казалось, никогда в жизни не видел ничего прекраснее этого сурового, грубого, покрытого шрамами лица Стеапы.

Я вышел из воды и обнял его, а он неуклюже похлопал меня по спине. Он все ухмылялся и ухмылялся, потому что был счастлив.

– Какой мерзавец сделал это с тобой? – спросил он, показав на кандалы на моих ногах.

– Я ношу их больше двух лет, – ответил я.

– Расставь ноги пошире, мой господин, – сказал Стеапа.

– Господин? – Сверри услышал и понял это саксонское слово.

Он поднялся с колен, сделал к нам неверный шаг и спросил меня:

– Он назвал тебя господином?

Я молча взглянул на Сверри, не удостоив его ответом, и он снова опустился на колени.

– Кто ты? – испуганно спросил мой бывший хозяин.

– Хочешь, я его убью? – прорычал Стеапа.

– Пока не надо, – ответил я.

– Не забудь: я оставил тебя в живых, – взывал ко мне Сверри, – я тебя кормил!

– Умолкни! – велел я ему.

И он подчинился.

– Расставь ноги, мой господин, – повторил Стеапа. – И хорошенько натяни цепь.

Я сделал, как он велел, попросив:

– Ты уж поосторожнее.

– Поосторожнее! – передразнил меня великан.

Потом размахнулся топором, и большое лезвие, просвистев возле моего паха, врезалось в цепь. Удар оказался таким сильным, что я покачнулся.

– Стой неподвижно, – велел Стеапа.

Он размахнулся снова, и на сей раз цепь лопнула.

– Теперь ты можешь ходить, мой господин, – сказал Стеапа.

Я и вправду мог ходить, хотя за мной волочились звенья перерубленной цепи.

Подойдя к убитым, я выбрал себе два меча.

– Освободи этого человека, – велел я Стеапе, показав на Финана.

Великан перерубил его цепи, и Финан с улыбкой побежал ко мне.

Мы уставились друг на друга – в глазах у нас блестели слезы радости, – а потом я протянул ему меч. Мгновение ирландец смотрел на клинок, будто не веря своим глазам, а затем вцепился в рукоять и завыл, как волк, глядя в темнеющее небо. Потом обнял меня за шею и заплакал.

– Ты свободен, – сказал я ему.

– И я снова воин, – ответил он. – Я Финан Быстрый!

– A я Утред.

Я впервые назвался этим именем с тех пор, как в последний раз был на этом берегу.

– Меня зовут Утред, – повторил я, на сей раз громче, – и я лорд Беббанбурга.

Я повернулся к Сверри, чувствуя, как во мне поднимается волна гнева.

– Я господин Утред, – сказал я ему, – тот самый человек, который убил Уббу Лотброксона в битве у моря и отправил Свейна Белую Лошадь в пиршественный зал мертвых. Я Утред!

Теперь ярость уже буквально захлестнула меня.

Подойдя к Сверри, я клинком меча запрокинул его голову назад.

– Я Утред, и отныне ты будешь называть меня господином!

– Да, мой господин, – проговорил он.

– A он Финан Быстрый из Ирландии, – сказал я, – и его ты тоже будешь называть господином!

Сверри посмотрел на Финана, но не смог выдержать его взгляда и опустил глаза.

– Мой господин, – обратился он к ирландцу.

Мне хотелось убить работорговца, но я полагал, что его никчемное существование на этой земле еще не подошло к концу, поэтому удовольствовался тем, что взял у Стеапы нож и распорол рубашку Сверри, обнажив ему руку. Он дрожал от страха, ожидая, что ему сейчас перережут горло, но вместо этого я лишь вырезал на плече у Сверри букву S, а потом втер в рану песок.

– A теперь скажи мне, раб, – проговорил я, – как расковать эти заклепки? – И постучал ножом по цепям на своих лодыжках.

– Мне нужны инструменты, такие как у кузнеца, мой господин, – сказал Сверри.

– Если хочешь жить, Сверри, молись, чтобы мы их нашли.

Стеапа послал воинов в разрушенный монастырь, где наверняка имелись подходящие инструменты, потому что люди Кьяртана заковывали там в цепи своих рабов. Финан же тем временем развлекался, убивая Хакку, потому что я не позволил ему прикончить Сверри. Рабы-скотты в благоговейном ужасе наблюдали, как кровь Хакки стекает в море рядом с вытащенным на берег «Торговцем». Затем Финан исполнил танец победителя и спел одну из своих диких песен, после чего убил остальных членов команды Сверри.

– Как ты здесь очутился? – спросил я Стеапу.

– Меня послали на твои поиски, мой господин, – гордо проговорил он.

– Послали? Кто тебя послал?

– Король, конечно, – ответил он.

– Тебя послал Гутред?

– Какой еще Гутред? – озадаченно переспросил Стеапа. Похоже, он впервые слышал это имя. – Нет, господин. Король Альфред, конечно.

– Тебя послал Альфред? – Я уставился на него, открыв от изумления рот. – Неужели Альфред?!

– Да, Альфред послал нас, – подтвердил великан.

– Но это же датчане! – Я показал на команду, которая высадилась на берег вместе со Стеапой.

– Некоторые из них – датчане, – кивнул Стеапа, – но большинство – восточные саксы. Нас послал Альфред.

– Вас послал Альфред? – вновь повторил я, зная, что говорю бессвязно, как дурак. Но это просто не укладывалось у меня в голове. – Альфред послал датчан?

– Дюжину датчан, мой господин, – сказал Стеапа. – И они здесь только потому, что последовали за ним.

Он показал на капитана в крылатом шлеме, который теперь шагал обратно к берегу.

– Он заложник, – проговорил Стеапа так, как будто это все объясняло, – и Альфред послал меня с ним, потому что за этим человеком нужен глаз да глаз. Я его страж.

Заложник? Какой еще заложник?

И тут я вспомнил, чьей эмблемой было орлиное крыло, и, спотыкаясь, ринулся навстречу капитану красного корабля. Мне мешали цепи, волочащиеся следом. A приближающийся воин снял крылатый шлем, и я едва видел его лицо, потому что в глазах моих стояли слезы. Но я все-таки прокричал его имя:

– Рагнар! Рагнар!

Он засмеялся, когда мы сошлись, обнял меня, крутанул, снова обнял, а потом оттолкнул.

– Ну и воняет же от тебя, – сказал он. – И вообще, ты самый уродливый, самый волосатый и самый вонючий ублюдок, которого я когда-либо видел. Мне бы следовало бросить тебя крабам, но какой приличный краб не почувствует к тебе отвращения?

Я смеялся и плакал одновременно.

– Тебя послал Альфред?

– Да, но я бы ни за что не согласился тебя искать, если бы знал, в какое грязное дерьмо ты превратился, – ответил Рагнар.

Он широко улыбнулся, и эта улыбка напомнила мне его отца, силача и весельчака.

Рагнар снова обнял меня и от души сказал:

– Рад видеть тебя, Утред Рагнарсон.

* * *

Люди Рагнара прогнали прочь оставшихся воинов из отряда Свена. Сам Свен спасся, ускакав в сторону Дунхолма. Мы освободили рабов и сожгли загоны; помню, как той ночью в свете пылающих плетней с меня сняли кандалы. Следующие несколько дней ноги при ходьбе казались мне странно легкими, потому что я привык к тяжести железных оков.

Я хорошенько вымылся. Рыжеволосая рабыня-скоттка подстригла мне волосы. Финан буквально не сводил с девушки глаз.

– Ее зовут Этне, – сказал он.

Финан немного говорил на ее языке; по крайней мере, они понимали друг друга. Хотя, судя по взглядам, которые они бросали друг на друга, можно было догадаться, что незнание языков не будет для них преградой.

Этне узнала среди убитых воинов Свена двух мужчин, которые ее изнасиловали, и попросила у Финана меч, чтобы изувечить их трупы. Ирландец гордо наблюдал за своей возлюбленной.

Теперь Этне ножницами подстригла мне волосы и бороду, после чего я облачился в короткий кожаный плащ, чистые обтягивающие штаны и обулся в нормальные сапоги.

A потом мы ужинали в церкви разрушенного монастыря, и я сидел рядом со своим другом Рагнаром и слушал историю моего спасения.

– Мы преследовали Сверри все лето, – сказал он.

– Мы вас видели.

– Да уж, такой цвет поневоле бросается в глаза! Ну согласись, это сущий ужас? И кто только додумался сделать корпус судна из древесины ели?! Корабль называется «Пламя дракона», но я зову его «Дыхание червя». У меня ушел месяц, чтобы подготовить его к спуску на воду. Судно принадлежало человеку, который погиб при Этандуне, и гнило в водах Темеза, пока Альфред не отдал его нам.

– Интересно, почему Альфред вдруг решил мне помочь?

– Он сказал, что в битве при Этандуне ты отвоевал его трон, – ухмыльнулся Рагнар. – Король преувеличивает, я уверен, – продолжал он. – Сдается мне, ты просто удачно споткнулся в нужном месте и тихо крякнул, но этого хватило, чтобы одурачить Альфреда.

– Я совершил достаточно, – негромко проговорил я, вспомнив ту битву на зеленом холме. – Но я думал, Альфред не оценил моих заслуг.

– Еще как оценил. Но он решил спасти тебя потому, что таким образом заполучил монахиню.

– Кого-кого?

– Монахиню. Бог знает, на что она ему сдалась. Что касается меня, я предпочел бы шлюху, но Альфред заполучил монахиню и, похоже, был весьма доволен сделкой.

Вот тут и всплыла подоплека всей истории. Той ночью я не услышал ее целиком, но позже сложил отдельные фрагменты и сейчас расскажу вам, как было дело. Все началось с Хильды.

Гутред сдержал свое последнее обещание и обошелся с Хильдой благородно. Он отдал ей мои меч и шлем, позволил сохранить мою кольчугу и браслеты и попросил стать компаньонкой своей супруги, королевы Осбурх – племянницы низложенного короля Эофервика.

Но Хильда винила себя в том, что со мной случилось. Она решила, что оскорбила Бога, сопротивляясь его призывам стать монахиней. Поэтому она умоляла Гутреда позволить ей вернуться в Уэссекс и вновь вступить в монастырь. Король хотел, чтобы она осталась в Нортумбрии, но Хильда сказала, что Бог и святой Кутберт требуют от нее совсем иного, а Гутред всегда подчинялся требованиям Кутберта.

Поэтому он разрешил моей подруге сопровождать посланников, которых отправил к Альфреду. Таким образом, Хильда вернулась в Уэссекс и, едва добравшись туда, разыскала Стеапу, который всегда был сильно к ней привязан.

– Мы с ней отправились в Фифхэден, – сказал мне Стеапа в ту памятную ночь, когда зарево пожара освещало разрушенные стены монастыря в Гирууме.

– В Фифхэден? – удивился я.

– И мы выкопали там твой клад, – продолжал Стеапа. – Хильда показала мне место, и я его выкопал. Потом мы принесли все Альфреду. Высыпали на пол, а он просто молча смотрел на сокровища.

Клад был оружием, с помощью которого Хильда решила меня освободить. Она рассказала Альфреду о том, как Гутред меня предал, и пообещала, что, если король пошлет людей на мои поиски, она построит Божий храм, потратив все серебро и золото, что лежит на полу его зала. Она также дала обет раскаяться в своих прегрешениях и провести остаток жизни Христовой невестой. Она сказала, что будет добровольно носить оковы церкви ради того, чтобы с меня сняли железные оковы.

– Так Хильда снова стала монахиней? – спросил я.

– Она сказала, что таково ее собственное желание, – ответил Стеапа. – Сказала, что этого хочет Бог. И король Альфред согласился с ее решением.

– И отпустил тебя? – спросил я Рагнара.

– Надеюсь, что отпустит, – ответил Рагнар, – когда я привезу тебя домой. Пока что я все еще заложник, но Альфред сказал, что я могу отправиться тебя искать, если пообещаю вернуться. И нас всех скоро освободят. Гутрум ведет себя хорошо, не доставляет никаких хлопот. Король Этельстан – так его теперь зовут.

– Он в Восточной Англии?

– В Восточной Англии, – подтвердил Рагнар, – и строит там церкви и монастыри.

– Неужели он действительно стал христианином?

– Бедный ублюдок так же набожен, как и сам Альфред, – мрачно проговорил Рагнар. – Гутрум всегда был легковерным дураком. Но Альфред послал за мной и сказал, что я могу отправиться на твои поиски. Он позволил взять людей, которые служили мне в ссылке, а остальную команду набрал Стеапа. Они саксы, конечно, но зато достаточно хорошо умеют грести.

– Стеапа сказал, что он здесь для того, чтобы тебя сторожить, – сообщил я.

– Стеапа! – Рагнар посмотрел поверх костра, который мы разожгли в разрушенной церкви монастыря. – Ты, грязный кусок вонючего козьего дерьма! Ты сказал, что находишься здесь для того, чтобы меня сторожить?

– Но я и вправду здесь для этого, мой господин, – ответил великан.

– Ты кусок дерьма! Но ты славно дерешься, – ухмыльнулся Рагнар и снова посмотрел на меня. – A тебя я должен отвезти обратно к Альфреду.

Я уставился в огонь, где обломки горящих плетней сияли ослепительным красным цветом.

– Тайра в Дунхолме, – сказал я. – И Кьяртан все еще жив.

– Я обязательно отправлюсь в Дунхолм, когда Альфред меня освободит, – заверил меня Рагнар. – Но сперва я должен отвезти тебя в Уэссекс. Я поклялся, что сделаю это. Я поклялся, что не нарушу мира в Нортумбрии, а только привезу тебя к Альфреду. И Альфред, само собой, держит у себя Бриду.

Брида была женщиной Рагнара.

– Зачем?

– В качестве заложницы. A вдруг я надумаю сбежать? Но теперь он ее выпустит, и я раздобуду денег, соберу людей, а потом сотру Дунхолм с лица земли.

– У тебя небось нет денег?

– Есть, но слишком мало.

И тогда я рассказал Рагнару о доме Сверри в Ютландии и о том, что он прячет там свое богатство. По крайней мере, мы так считали.

Пока Рагнар обдумывал это, я размышлял об Альфреде.

Мы с ним никогда не любили друг друга. Временами Альфред меня ненавидел, но я ему служил. И служил превосходно, а он проявил невероятную скупость: подарил мне всего лишь поместье «Пять Шкур», в то время как я дал ему целое королевство. Однако теперь я был обязан ему свободой, хотя и не очень понимал, почему он решил меня спасти. Неужели в обмен на монастырь, который пообещала выстроить Хильда?! A что, вполне возможно: монастырь был ему нужен, и его к тому же порадовало раскаяние Хильды… Все это не укладывалось у меня в голове. Нет, нам с Альфредом никогда не понять друг друга.

Но, как бы то ни было, он меня спас. Он протянул руку помощи и освободил меня из рабства. Поэтому я решил, что Альфред в конце концов все-таки решил меня вознаградить. Но я подозревал, что мне еще придется заплатить за свое освобождение. Наверняка я нужен Альфреду больше, чем душа Хильды и новый монастырь. Я ему еще понадоблюсь.

Я вздохнул и сказал:

– A я-то надеялся, что никогда больше не увижу Уэссекс.

– Другого выхода нет, – ответил Рагнар, – потому что я поклялся привезти тебя туда. Кроме того, мы не можем здесь оставаться.

– Не можем, – согласился я.

– К утру здесь появится сотня людей Кьяртана.

– Две сотни, – отозвался я.

– Поэтому мы должны уйти, – сказал Рагнар, вздохнув. – Так, говоришь, в Ютландии спрятан клад?

– И еще какой, – вставил Финан.

– Мы думаем, он зарыт в тростниковой хижине, – добавил я, – и за ним присматривают женщина и трое детей.

Рагнар уставился в дверной проем, за которым светились несколько огоньков меж хибарами, построенными неподалеку от старой римской крепости.

– Я не могу сейчас отправиться в Ютландию, – негромко проговорил он. – Я дал клятву, что привезу тебя, как только отыщу.

– Тогда пошли туда кого-нибудь другого, – предложил я. – У тебя теперь два корабля. И Сверри скажет, где зарыл сокровище, если его как следует припугнуть.

На следующее утро Рагнар приказал двенадцати датчанам погрузиться на «Торговца» и отплыть за море. Командовать кораблем он поручил Ролло, своему лучшему рулевому, и Финан упросил, чтобы и его взяли тоже. Шотландская девушка Этне отправилась вместе с Финаном, который теперь выглядел как заправский воин: кольчуга, шлем и длинный меч у пояса.

Сверри приковали к одной из скамей для гребцов, и когда корабль отчалил, я увидел, как Финан хлестнул этого негодяя тем самым бичом, который столько месяцев оставлял шрамы на наших спинах.

После отплытия «Торговца» мы переправили шотландских рабов через реку на красном корабле и выпустили на северном берегу. Бедняги были испуганы и не знали, что делать, поэтому мы дали им пригоршню монет, взятых из хранилища Сверри, и велели идти так, чтобы море всегда оставалось по правую руку. Если повезет, они смогут добраться до дома. Хотя весьма велика вероятность того, что их схватят в Беббанбурге и снова продадут в рабство, но тут уж мы ничего не могли поделать.

Мы оттолкнули красный корабль от берега и вновь вышли в море.

И в этот момент у нас за спиной, там, где на вершине холма Гируума дымились гаснущие костры, появились всадники в кольчугах и шлемах. Они растянулись по гребню холма, а потом цепочкой поскакали галопом через солончаки, чтобы рассыпаться по галечному берегу. Но они сильно опоздали. Отлив гнал нас в открытое море. Я оглянулся и посмотрел на людей Кьяртана, зная, что непременно увижу их снова. A потом «Пламя дракона» обогнуло изгиб реки, и весла ударили по воде, и лучи солнца заблестели на небольших волнах, словно остро отточенные наконечники копий. Какая-то птица пролетела у меня над головой, я поднял глаза, подставив лицо ветру, – и заплакал.

Чистыми слезами радости.

* * *

На то, чтобы добраться до Лундена, где мы заплатили серебро датчанам, взыскивавшим пошлину с каждого судна, которое шло вверх по реке, у нас ушло три недели, а потом еще два дня, чтобы попасть в Редингум. Там мы вывели «Пламя дракона» на берег и наняли лошадей на деньги Сверри.

В Уэссексе стояла осень: время туманов и желтеющих полей. Соколы-сапсаны вернулись из тех стран, куда они улетали летом; дрожащие под ветром дубовые листья стали цвета бронзы.

Мы поскакали в Винтанкестер, потому что нам сказали, что именно там находится двор Альфреда. Но как раз в день нашего появления король уехал в одно из своих поместий, и до ночи его возвращения не ожидали.

Поэтому, когда солнце снизилось над лесами большой церкви, которую строил Альфред, я оставил Рагнара в таверне «Два журавля» и отправился пешком на северную окраину города. Я спросил дорогу, и мне указали на проулок, кишащий грязными крысами, ограниченный с одной стороны высоким городским палисадом, а с другой – деревянной стеной дома, чья низкая дверь была отмечена крестом. Две свиньи рыли в проулке землю, десяток нищих в лохмотьях сидели в грязи и навозе рядом с дверью. У некоторых нищих недоставало руки или ноги, большинство были покрыты язвами, слепая женщина держала покрытого шрамами ребенка. При моем появлении все они нервно заерзали и подались прочь.

Я постучал, некоторое время подождал и уже собрался было постучать снова, но тут маленькая заслонка на двери скользнула в сторону. Когда я объяснил, по какому делу пришел, заслонка вновь закрылась, и снова потянулось ожидание.

Ребенок со шрамами заплакал, и женщина протянула мне чашу для сбора милостыни. По стене кралась кошка, стайка скворцов пролетела на запад. Мимо прошли две женщины с огромными вязанками хвороста за спиной, а за ними мужчина, погонявший корову. Он уважительно наклонил голову, потому что я снова выглядел как настоящий господин. В кожаном плаще, на боку висел меч, хотя и не Вздох Змея; а брошь из серебра и янтаря, которую я забрал у одного из убитых людей Сверри, скрепляла у горла черный плащ. Брошь являлась моим единственным украшением, потому что браслетов на мне не было.

Низкую дверь на кожаных петлях отперли, она распахнулась внутрь, и невысокая женщина поманила меня, приглашая войти. Я нагнулся, шагнул через порог, и женщина, затворив за мной дверь, провела меня через крохотную лужайку. Она помедлила некоторое время, чтобы я смог оттереть навоз с сапог, прежде чем ввести меня в церковь.

Там она снова остановилась и преклонила колени пред алтарем. Женщина пробормотала молитву, потом жестом показала, что я должен пройти в другую дверь, которая вела в комнату со стенами из обмазанных илом переплетенных прутьев. В этой комнате не было ничего, кроме двух стульев, и женщина сказала, что я могу присесть на один из них. Потом открыла ставни, чтобы комнату осветило позднее солнце. По усыпавшему пол тростнику пробежала мышь, и моя провожатая поцокала языком, а потом оставила меня одного.

Я снова стал ждать.

На крыше закричал грач. Где-то неподалеку доили корову, и струя молока монотонно лилась в ведро. Другая корова с полным выменем терпеливо ожидала своей очереди прямо под открытым окном.

Грач закричал снова, а потом дверь отворилась, и в комнату вошли три монахини. Две из них встали у дальней стены, а третья, едва взглянув на меня, беззвучно заплакала.

– Хильда, – сказал я и поднялся, чтобы обнять свою верную подругу, но она вытянула руку, не позволяя к себе прикоснуться.

Хильда продолжала плакать, но теперь она одновременно и улыбалась, а потом закрыла лицо руками и долго не опускала их.

– Бог меня простил, – в конце концов сказала она сквозь пальцы.

– Я очень рад, – ответил я.

Хильда шмыгнула носом, отняла руки от лица и жестом велела мне снова сесть. Она уселась напротив меня, и некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Я понял, что очень соскучился по ней – не как по любовнице, но как по другу. Мне захотелось ее обнять, и, должно быть, Хильда почувствовала это, потому что выпрямилась и заговорила более официальным тоном.

– Теперь я аббатиса Хильдегит, – сказала она.

– Я и забыл, как звучит твое полное имя, – ответил я.

– И мое сердце воистину радуется, что я тебя вновь вижу, – чопорно произнесла она.

Она была облачена в грубое серое одеяние, как и две другие монахини – обе старше Хильды. Поясами им служили конопляные веревки; волосы женщин скрывали тяжелые капюшоны. На шее Хильды висел простой деревянный крест, и она все время его теребила.

– Я молилась за тебя, Утред, – продолжала она.

– Похоже, твои молитвы помогли, – неловко проговорил я.

– A еще я украла все твои деньги, – вдруг заявила моя собеседница с оттенком прежнего озорства.

– Я охотно дарю их тебе.

Хильда рассказала мне про монастырь, который построила на деньги из зарытого в Фифхэдене клада. Теперь здесь жили шестнадцать сестер и восемь женщин-мирянок.

– Наши жизни, – сказала Хильда, – посвящены Христу и Хедде. Ты знаешь Хедду?

– Никогда о ней не слышал.

Две монахини постарше, до этого смотревшие на меня с суровым неодобрением, внезапно захихикали.

Хильда тоже улыбнулась.

– Хедда был мужчиной, – ласково проговорила она. – Он родился в Нортумбрии и был первым епископом Винтанкестера. Его помнят как святого, очень хорошего человека. Я выбрала Хедду потому, что ты родом из Нортумбрии, а ведь именно твоя невольная щедрость позволила нам построить этот Божий дом в городе, где проповедовал этот святой. Мы поклялись молиться ему каждый день до тех пор, пока ты благополучно не вернешься. A теперь мы будем молиться ему каждый день в благодарность за то, что он внял нашим молитвам.

Я ничего не ответил: просто не знал, что сказать. Помню, мне показалось, будто голос Хильды звучит натянуто, словно она убеждала и себя, и меня в том, что счастлива. Но я ошибался. Голос ее звучал натянуто совсем по иной причине: мое присутствие пробудило в ней неприятные воспоминания, и некоторое время спустя я выяснил, что Хильда и впрямь счастлива. В любом случае, эта удивительная женщина прожила жизнь не зря. Она заключила мир со своим Богом, и после смерти ее вспоминали как святую. Не так давно епископ в подробностях поведал мне о пресвятой блаженной Хильдегит, которая якобы всегда была сияющим примером девственности и христианского милосердия. A я испытывал жестокое искушение рассказать ему, как однажды распластал эту святую на поросшем лютиками лугу… Но сумел сдержаться и промолчал.

Однако, что касается ее милосердия, тут епископ, несомненно, был прав. Хильда сообщила мне в тот день, что в монастыре Святого Хедды не только молятся за меня, его бенефактора, но и лечат больных.

– Мы трудимся дни и ночи напролет, – сказала она. – Мы берем в монастырь бедных и лечим их. Без сомнения, у наших ворот и сейчас сидят нищие и недужные.

– Так и есть, – подтвердил я.

– Эти бедняки и есть цель нашего существования, – пояснила Хильда, – а мы их смиренные слуги. – Она одарила меня мимолетной улыбкой и попросила: – A теперь расскажи о том, что я молилась услышать. Поведай мне свою историю.

И я исполнил ее просьбу. Я не стал рассказывать обо всем, что со мной случилось, почти не затронул в рассказе ужасы рабства, сказал только, что меня приковали, чтобы я не смог сбежать. Я поведал Хильде о своих плаваниях, о странных местах, где я побывал, о людях, которых видел. Я говорил о земле огня и льда, о том, как наблюдал за огромными китами в бескрайнем море. И еще я рассказал о длинной извилистой реке, что бежит по земле берез и медленно тающего снега. Свой рассказ я закончил словами, что рад снова быть свободным человеком и благодарен Хильде за то, что она меня освободила.

Аббатиса молча слушала. Снаружи молоко все еще лилось в ведро. Воробей примостился на подоконнике, почистил перышки и улетел.

Затем Хильда пристально посмотрела на меня, словно сомневаясь в правдивости моих слов.

– Тебе было очень плохо? – наконец спросила она.

Я поколебался, испытывая искушение солгать, потом пожал плечами и коротко ответил:

– Да.

– Но теперь ты снова господин Утред, – сказала Хильда. – И у меня хранится то, что по праву принадлежит тебе.

Она сделала знак одной из монахинь, и та покинула комнату.

– Мы сохранили для тебя все, – с сияющим видом произнесла Хильда.

– Неужели все?

– Кроме твоего коня, – печально отозвалась она. – Я не смогла привести сюда коня. Как его звали? Витнер?

– Витнер.

– Боюсь, что его украли.

– Кто?

– Его забрал себе господин Ивар.

Я ничего не ответил, потому что в комнату вернулась монахиня с громоздкой ношей. Она несла мой шлем, тяжелый кожаный плащ и кольчугу, а еще мои браслеты, Вздох Змея и Осиное Жало. Все это она буквально уронила к моим ногам.

Когда я наклонился и прикоснулся к рукояти меча, в глазах моих стояли слезы.

– Кольчуга была повреждена, – пояснила Хильда, – поэтому нам пришлось позвать одного из королевских оружейников, чтобы ее починить.

– Спасибо тебе, – растроганно произнес я.

– Я молилась, – ответила Хильда, – чтобы ты не стал мстить королю Гутреду.

– Он сделал меня рабом, – резко сказал я.

Я не мог оторваться от рукояти меча. За последние два года я столько раз испытывал отчаяние, пережил столько моментов, когда малодушно думал, что никогда уже больше не прикоснусь к мечу, а уж о Вздохе Змея даже не мечтал, и – вот он! Я медленно сжал его рукоять.

– Гутред поступил так, потому что считал, что так будет лучше для его королевства, – твердо проговорила Хильда. – Этот человек – достойный христианин.

– Он сделал меня рабом, – повторил я.

– Но ты должен простить его! – убежденно воскликнула Хильда. – Как я простила тех людей, которые причинили мне зло, как Бог простил меня. Я была грешницей, великой грешницей, но Бог коснулся меня, оросил своей благодатью и, таким образом, простил меня. Поэтому поклянись, что пощадишь Гутреда.

– Я не буду давать никаких клятв, – грубо ответил я, все еще держа Вздох Змея.

– Ты добрый человек, – сказала Хильда. – Я это знаю. Ты был ко мне гораздо добрее, чем я того заслуживала. Так прояви же милосердие и к Гутреду. Он хороший человек.

– Я буду помнить об этом, когда с ним встречусь, – уклончиво отозвался я.

– И не забудь, что он сожалел о своем поступке, – заявила Хильда. – Помни, Гутред поступил так, потому что верил: это спасет его королевство. Помни также, что он посылает нашему монастырю деньги в качестве епитимьи. Нам нужно много серебра. В бедных и недужных у нас нет недостатка, но зато всегда есть недостаток в подаяниях.

Я улыбнулся ей. Потом встал и отцепил ножны с мечом, который забрал у одного из людей Свена близ Гируума. Затем отстегнул брошь у горла и бросил плащ, брошь и меч на тростники, сказав Хильде:

– Ты можешь все это продать.

После чего, крякнув от натуги, натянул свою старую кольчугу, пристегнул мечи и поднял шлем, увенчанный волчьей мордой. Кольчуга легла на мои плечи чудовищной тяжестью – столько времени прошло с тех пор, как я ее носил. И она была мне велика, потому что за те годы, что я налегал на весло на корабле у Сверри, я сильно похудел. Я надел на руки браслеты и посмотрел на Хильду.

– Но одну клятву я тебе все-таки дам, аббатиса Хильдегит, – произнес я.

Она подняла на меня глаза – и увидела прежнего Утреда, блистательного господина, воина с мечом.

– Я буду поддерживать твой монастырь, – пообещал я, – и присылать тебе деньги. Ты будешь процветать и навсегда останешься под моей защитой.

Хильда улыбнулась, потянулась к кошелю, что висел у нее на поясе, и вынула оттуда маленький серебряный крест.

– A это мой подарок тебе, – сказала она. – Я молюсь, чтобы ты чтил его, как я, и усвоил великий урок: Господь умер на таком кресте, чтобы искупить все содеянное нами зло. И я не сомневаюсь, господин Утред, что часть предсмертных мук Иисус претерпел, дабы искупить твои грехи.

Когда Хильда давала мне крест, наши пальцы соприкоснулись. Я посмотрел ей в глаза, и она отдернула руку. Затем аббатиса покраснела и снова взглянула на меня из-под полуопущенных век. На одно биение сердца я увидел прежнюю Хильду, красавицу Хильду, но потом она взяла себя в руки и попыталась принять суровый вид.

– Теперь ты можешь отправиться к Гизеле, – сказала она.

Сам я ни разу за все время беседы не упомянул о Гизеле и теперь притворился, что это имя мало для меня значит.

– Она, должно быть, уже замужем, – небрежно бросил я. – Если только вообще жива.

– Гизела была жива, когда я покидала Нортумбрию, – ответила Хильда. – Правда, это было восемнадцать месяцев тому назад. Тогда она не разговаривала с братом, узнав, что он с тобой сотворил. Я провела много часов, утешая бедняжку. Она плакала, но при этом была полна гнева. Гизела – сильная девушка.

– И красивая. Такие быстро выходят замуж, – вставил я хрипло.

– Она поклялась тебя дождаться, – нежно улыбнулась Хильда.

Я прикоснулся к рукояти Вздоха Змея. В сердце моем смешались безумная надежда и отчаяние. Гизела. Все это время умом я понимал, что рабу негоже мечтать о сестре короля, но не мог выкинуть ее из головы.

– Может, она и вправду тебя ждет, – тепло сказала Хильда. Потом сделала шаг назад, и тон ее внезапно стал резким: – A теперь мы должны молиться, кормить нищих и лечить больных.

Таким образом, мне дали понять, что пора уходить, и, пригнувшись, я шагнул из монастыря в грязный проулок.

Нищим разрешили войти в монастырь, а я остался стоять, прислонившись к деревянной стене, со слезами на глазах. Люди держались дальней стороны проулка: они боялись меня, потому что я был одет как на войну и при мне было два меча.

«Гизела, – думал я. – Гизела!»

Может, она и вправду меня ждала, хотя я в этом сомневался: слишком велика была ее цена в качестве коровы мира. И все-таки я знал, что вернусь на север при первой же возможности. Я отправлюсь туда за Гизелой.

Я сжимал в руке серебряный крест до тех пор, пока не почувствовал, что его края больно впились в мою ладонь, огрубевшую от постоянной гребли на корабле Сверри. Потом я вытащил из ножен Вздох Змея и увидел, что Хильда хорошо ухаживала за клинком. Он так и сиял: наверняка его регулярно смазывали салом или каким-нибудь другим жиром, не позволяя ржавчине запятнать железо. Я поднес длинный клинок к губам и поцеловал.

– Тебе предстоит кое-кого убить, – сказал я мечу. – Нам нужно отомстить.

И верный меч меня не подвел.

* * *

На следующий день я нашел оружейного мастера. Тот сказал, что сейчас слишком занят и сможет выполнить мой заказ только через несколько дней. Я ответил, что он сделает это сегодня или вообще распрощается с жизнью. Разумеется, он согласился сделать то, что мне надо, немедленно.

Вздох Змея был превосходным оружием. Его смастерил еще в Нортумбрии кузнец по имени Элдвульф. Помню, увидев тогда замечательный клинок, я попросил сделать мне рукоять из чистого железа, украшенную серебром или бронзой. Но Элдвульф отказался.

– Это оружие, – сказал он мне, – должно просто-напросто облегчить твою работу. И гнаться за красотой ни к чему.

Рукоять меча сработали из ясеня, она состояла из двух половинок – по одной с каждой стороны, – и с годами я так отполировал обе половинки, что они сделались гладкими. A это очень опасно. В битве такая изношенная рукоять может выскользнуть из руки, особенно если на нее попадет кровь. Поэтому я велел кузнецу приклепать новую рукоять, такую, чтобы можно было надежно зажать ее в ладони, и приказал врезать в эфес серебряный крест, который дала мне Хильда.

– Я это сделаю, мой господин, – почтительно поклонился оружейник.

– Причем закончишь все сегодня же.

– Я попытаюсь, мой господин, – слабым голосом произнес он.

– Уверен, что это у тебя получится, – заявил я. – И работа будет выполнена отлично.

Я обнажил Вздох Змея – его клинок блестел в полумраке мастерской – и поднес к кузнечной печи. В красном свете огня я разглядел узор. Клинок изготовили из трех прямых и четырех скрученных железных прутьев, спаянных вместе. Его нагревали и били по нему молотом, затем снова нагревали и били, и так до тех пор, пока семь железных прутьев не стали единым целым, одной жесткой полосой сияющего металла; однако изгибы четырех скрученных прутьев оставили на клинке призрачный узор. Именно поэтому меч и получил свое имя: узор напоминал завитки, какие образуются при дыхании дракона.

– Какой прекрасный клинок, мой господин, – заметил оружейник.

– Этот клинок убил Уббу в битве на морском берегу, – ответил я, гладя металл.

– Понятно, мой господин, – отозвался насмерть перепуганный мастер.

– Поторопись! Ты должен закончить работу сегодня, – напомнил я и положил меч на скамью, испещренную шрамами, что оставил огонь.

Затем опустил на рукоять крест Хильды и добавил серебряную монету. Увы, от прежнего богатства ничего не осталось, но я не был беден и к тому же был уверен: с помощью Вздоха Змея и Осиного Жала я снова разбогатею.

Стояла золотая осень. И построенная из свежей древесины церковь Альфреда тоже сияла в лучах яркого солнца, словно была сделана из золота.

Мы с Рагнаром в ожидании короля сидели во дворе на куче свежескошенной травы. Заметив, что монах несет в королевский скрипторий груду пергаментов, Рагнар сказал:

– Здесь все записывают. Буквально все! Ты умеешь читать?

– Умею, и читать, и писать.

На Рагнара это произвело впечатление, и он заинтересовался:

– A сколько раз в жизни тебе это пригодилось?

– Ни разу, – честно признался я.

– Тогда зачем монахи постоянно что-то пишут? – задумчиво спросил мой друг.

– Просто вся их религия записана, – пояснил я. – A на-ша – нет.

– Записанная религия? Это как? – не понял Рагнар.

– Ну, у христиан есть специальная книга, в которой записана вся их религия.

– A зачем это нужно?

– Не знаю. Просто христиане записывают ее, и все. Ну и еще, конечно, они записывают законы. Альфред любит составлять новые законы, и их надлежит обязательно заносить в книги.

– Если люди не могут запомнить законы, – заметил Рагнар, – значит законов этих слишком много.

Наш разговор прервали крики детей, вернее, обиженный вопль маленького мальчика и издевательский смех девочки. Биение сердца спустя эта девочка выбежала из-за угла. На вид ей было лет девять-десять, ее золотистые волосы сверкали ярко, как солнце. Она держала в руках вырезанную из дерева лошадку, явно принадлежавшую малышу, который за ней следовал. Размахивая деревянной лошадкой, словно трофеем, девчушка побежала по траве. Она была длинноногой, худенькой и радостно смеялась, в то время как у крепыша, бывшего года на три-четыре младше ее, вид был совершенно несчастный. Где уж ему догнать девочку – та была слишком быстроногой. Но вот она увидела меня и, изумленно распахнув глаза, остановилась рядом с нами. Мальчик догнал свою обидчицу, но мы с Рагнаром нагнали на него такой благоговейный страх, что малыш даже не попытался отнять обратно свою деревянную лошадку.

Из-за угла появилась краснолицая задыхающаяся нянька.

– Эдуард! Этельфлэд! – звала она.

– Это ты! – сказала девчушка, восхищенно уставившись на меня.

– Это я, – подтвердил я и встал, потому что Этельфлэд была дочерью короля, а Эдуард – этелингом, наследным принцем, который, скорее всего, будет править Уэссексом после смерти своего отца Альфреда.

– Где ты был? – спросила Этельфлэд так, будто мы не виделись всего пару недель.

– Я был в стране великанов, – ответил я, – в местах, где огонь течет, как вода, горы сделаны изо льда, а сестры никогда-никогда не обижают младших братьев.

– Неужели никогда? – спросила она, ухмыляясь.

– Отдай мою лошадку! – потребовал Эдуард и попытался выхватить ее, но Этельфлэд держала игрушку так, чтобы он не смог до нее дотянуться.

– Никогда не прибегай к силе, дабы отнять у женщины то, что можно заполучить с помощью коварства, – сказал Рагнар Эдуарду.

– Какого еще коварства? – насупил брови малыш. Очевидно, слово это было ему незнакомо.

Рагнар хмуро посмотрел на Этельфлэд:

– Наверное, лошадка хочет кушать?

– Не-а. Она деревянная.

Девочка понимала, что затевается игра с целью выманить у нее игрушку, и твердо вознамерилась выйти из нее победительницей.

– A если я пущу в ход волшебство и заставлю ее есть траву? – предложил Рагнар.

– У тебя ничего не выйдет.

– Откуда ты знаешь? Я бывал в местах, где деревянные лошадки каждое утро отправляются пастись, и каждую ночь трава там вырастает до небес, и каждый день деревянные лошадки снова съедают ее подчистую.

– Такого не бывает, – ухмыляясь, заявила Этельфлэд.

– Еще как бывает. Вот если я сейчас произнесу заклинание, твоя лошадка станет есть траву, – сказал Рагнар.

– Это моя лошадка! – настаивал Эдуард.

– Заклинание? – Теперь Этельфлэд заинтересовалась.

– Но только ты должна поставить лошадку на траву, – велел Рагнар.

Девочка вопросительно посмотрела на меня, но я лишь пожал плечами, поэтому она снова взглянула на Рагнара, который был сама серьезность. Малышке очень хотелось увидеть волшебство, и она осторожно поставила деревянную лошадку на сено, поинтересовавшись:

– A что дальше?

– Теперь ты должна закрыть глаза, трижды очень быстро повернуться, а потом очень громко крикнуть: «Хавакар!» – сказал Рагнар.

– Хавакар?

– Осторожней! – изобразив испуг, предупредил он. – Волшебные слова нельзя произносить когда попало.

Девочка послушно закрыла глаза, три раза повернулась, а Рагнар тем временем показал на лошадку и кивнул Эдуарду, который подхватил игрушку и убежал к няньке. И когда Этельфлэд, слегка покачиваясь, потому что у нее закружилась голова, прокричала волшебное слово, лошадка уже исчезла.

– Ты сжульничал! – обвиняющим тоном сказала она Рагнару.

– Зато ты получила хороший урок, – произнес я, присев рядом с малышкой на корточки, как будто собирался поведать ей секрет. Подавшись вперед, я прошептал Этельфлэд на ухо: – Никогда не доверяй датчанам.

Она улыбнулась. В ту долгую дождливую зиму, когда Альфред с семьей укрывался на болотах Суморсэта, мы с Этельфлэд подружились. Эта славная малышка очень нравилась мне, да и девочка испытывала ко мне расположение.

Этельфлэд осторожно прикоснулась к моему носу и поинтересовалась:

– Как это произошло?

– Один плохой человек сломал мне нос, – ответил я.

Это Хакка однажды ударил меня на «Торговце», когда ему показалось, будто я гребу не в полную силу.

– И теперь твой нос кривой, – заключила девочка.

– Зато теперь я могу унюхать, чем пахнет за углом.

– A что случилось с тем плохим человеком, который сломал тебе нос?

– Он умер, – ответил я.

– Это хорошо, – кивнула Этельфлэд. И похвасталась: – A у меня есть жених!

– Да ну? – удивился я.

– Этельред из Мерсии, – гордо объявила она, но тут же нахмурилась, увидев промелькнувшее на моем лице отвращение.

– Да это же мой двоюродный брат, – сказал я, пытаясь скрыть свои чувства.

– Этельред – твой двоюродный брат? – спросила малышка.

– Да.

– Я должна стать его женой и жить в Мерсии. Ты бывал в Мерсии?

– Да.

– Там хорошо?

– Тебе там понравится, – ответил я, хотя сильно в этом сомневался.

Вряд ли ей понравится в Мерсии, если она выйдет замуж за этого напыщенного сопляка – моего кузена. Но не говорить же девочке правду.

– Этельред ковыряет в носу? – нахмурилась Этельфлэд.

– Вряд ли.

– A Эдуард ковыряет, – сказала она, – и потом ест козявки! Фу!

Она подалась вперед, порывисто поцеловала меня в сломанный нос и побежала к няньке.

– Хорошенькая девочка, – заметил Рагнар.

– Бедняжка загубит понапрасну свою жизнь, если станет женой моего двоюродного брата, – ответил я.

– Если этот твой братец так плох, неужели Альфред отдаст за него дочку?

Еще как отдаст. Этельред в свое время привел людей в Этандун, всего несколько человек, но этого оказалось достаточно, чтобы Альфред благоволил к нему.

– Дело в том, что Этельред станет олдерменом Мерсии после смерти своего отца, и если дочь Альфреда сделается его женой, это свяжет Мерсию и Уэссекс, – объяснил я.

– В Мерсии слишком много датчан, – покачал головой Рагнар. – Саксы никогда не будут снова там править.

– Альфред не отдал бы свою дочь за олдермена Мерсии, если бы не хотел что-нибудь заполучить взамен.

– Чтобы что-нибудь заполучить, надо быть храбрым, – возразил Рагнар. – A не просто сидеть и все подряд записывать. Но Альфред слишком осторожен, чтобы идти на риск.

– Ты и вправду считаешь, что он слишком осторожен? – слегка улыбнулся я.

– Ясное дело, – пренебрежительно бросил Рагнар. – Этот человек совершенно не способен рисковать.

– Не совсем, – сказал я и замолчал, прикидывая, стоит ли открыть другу секрет.

Заметив мои колебания, Рагнар понял, что я что-то скрываю, и требовательно воззрился на меня:

– Ну?

Я все еще колебался, но потом решил, что, если расскажу ту старую историю, вреда не будет.

– Помнишь ту зимнюю ночь, когда мы с тобой встретились в Сиппанхамме? – спросил я. – Город тогда занял Гутрум, и все вы верили, что Уэссекс падет, а мы с тобой еще пили в церкви?

– Конечно, я помню. Ну так что?

Той зимой Гутрум вторгся в Уэссекс, и казалось, что он вот-вот выиграет войну, потому что армия восточных саксов рассеялась. Некоторые таны бежали за море, многие заключили с Гутрумом мир, а Альфреду тогда пришлось прятаться на болотах Суморсэта. Однако Альфред не собирался сдаваться. Он решил переодеться в арфиста и прокрасться в Сиппанхамм – шпионить за датчанами, и настоял-таки на своем. Я тогда спас его, в ту самую ночь, когда встретил Рагнара в королевской церкви.

– A помнишь, – продолжал я, – со мной тогда был слуга, который скромно сидел в сторонке, накинув на голову капюшон? Я еще приказал этому слуге молчать?

Рагнар нахмурился, пытаясь припомнить ту зимнюю ночь, потом кивнул:

– Ну да, точно.

– Так вот, это был не слуга, – сказал я, – а Альфред.

Рагнар изумленно уставился на меня. Неужели я обманул его той далекой ночью? Разумеется, узнай он тогда правду, датчане смогли бы в ту же ночь завоевать Уэссекс.

На мгновение я пожалел, что рассказал ему обо всем. Я боялся, что Рагнар обидится на меня, но он вдруг засмеялся:

– Это был Альфред? В самом деле?

– Да, он пришел, чтобы шпионить за вами, а я пришел, чтобы его спасти.

– Неужели Альфред отважился проникнуть в лагерь Гутрума?

– Так что этот человек умеет рисковать, – заключил я, возвращаясь к нашему разговору о Мерсии.

Но Рагнар все еще думал о той далекой холодной ночи.

– Почему ты мне ничего не сказал? – поинтересовался он.

– Потому что я принес королю клятву верности.

– Мы бы сделали тебя богаче любого короля, – произнес Рагнар. – Мы бы дали тебе корабли, людей, лошадей, серебро, женщин – да все, что угодно! Ты должен был сказать мне, своему другу, правду!

– Я принес ему клятву, – повторил я – и вспомнил, как близко был в ту ночь к тому, чтобы предать Альфреда.

До чего же велико было тогда искушение! Той ночью мне было достаточно произнести всего несколько слов, чтобы навеки прекратить правление саксов в Англии. Я мог бы превратить Уэссекс в датское королевство. Я мог бы все это сделать, предав человека, который мне не слишком нравился, ради человека, которого любил, как родного брата, – и все-таки я тогда промолчал. Я дал клятву, и оковы чести сковали нас, лишив возможности выбирать.

– Wyrd bið ful aræd, – сказал я.

От судьбы не уйдешь. Она держит нас, подобно упряжи. Я считал, что навсегда покинул Уэссекс и сумел улизнуть от Альфреда, – и вот пожалуйста, я снова в его дворце.

Он вернулся в полдень, окруженный перестуком копыт и шумной суматохой, которую поднимали вокруг него слуги, монахи и священники. Два человека понесли королевскую постель обратно в его спальню, в то время как монах катил бочку, набитую документами, которые, очевидно, нужны были Альфреду во время его однодневного отсутствия. Какой-то священник торопливо нес покров от алтаря и распятие, а двое других – реликвии, сопровождавшие Альфреда во всех его путешествиях.

Потом появились королевские телохранители – во дворце и его окрестностях только они одни носили оружие. И наконец мы увидели самого Альфреда, окруженного группой что-то говоривших ему священников.

За то время, что мы не виделись, он не изменился: все такой же тощий, бледный, ученый. Ему что-то горячо втолковывал какой-то священник, и Альфред согласно кивал, слушая его. Король был одет просто, черный плащ делал его похожим на клирика. Вместо королевского обруча на голове лишь шерстяная шапка. Он вел за руки Эдуарда и Этельфлэд, которая, как я заметил, снова держала деревянную лошадку брата. Малышка больше скакала на одной ножке, чем шла, поэтому то и дело оттаскивала отца от священника, но Альфред не возражал, ибо страстно любил своих детей.

Потом Этельфлэд потянула его в сторону уже нарочно, пытаясь затащить на траву, туда, где мы с Рагнаром встали, чтобы приветствовать короля. Альфред поддался дочери, позволив ей подвести себя к нам.

Мы с Рагнаром опустились на колени. Я молчал и не поднимал головы.

– Утреду сломали нос, – сообщила Этельфлэд отцу, – и плохой человек, который это сделал, теперь мертв.

Рука короля запрокинула мою голову, и я уставился в бледное узкое лицо с умными глазами. Король заметно осунулся, небось страдал от очередного приступа острых болей в животе, которые превращали его жизнь в вечную муку. Альфред разглядывал меня со своим обычным суровым видом, но потом ухитрился выжать из себя подобие улыбки.

– Не думал, что когда-нибудь снова увижу тебя, господин Утред.

– Я перед тобой в долгу, мой господин, – смиренно произнес я. – И благодарю тебя.

– Встаньте, – велел Альфред, и мы с Рагнаром встали.

– Я скоро освобожу тебя, господин Рагнар, – сказал король, взглянув на датчанина.

– Спасибо, мой господин.

– Но через неделю здесь будет праздник. Мы возблагодарим Господа за то, что закончили строительство нашей новой церкви, а также официально отпразднуем обручение этой юной леди с господином Этельредом. Я соберу витан и попрошу вас обоих остаться до тех пор, пока прения не подойдут к концу.

– Да, мой господин, – сказал я.

По правде говоря, я хотел лишь одного: поскорее отправиться в Нортумбрию, но я был обязан Альфреду своим освобождением и вполне мог подождать неделю-другую.

– A теперь, – продолжал король, – мне нужно сделать кое-какие дела… – Он замолчал, словно испугавшись, что сболтнул лишнее. – Дела, – туманно продолжил он, – в которых вы двое можете оказаться мне полезными.

– Да, мой господин, – повторил я.

Альфред кивнул и пошел прочь.

Ну, теперь нам оставалось только ждать. Город в преддверии праздника был полон народа. То было время встреч. Все те, кто возглавлял армию Альфреда при Этандуне, были сейчас здесь, и эти люди с радостью меня приветствовали. Виглаф из Суморсэта, Харальд из Дефнаскира, Осрик из Вилтунскира и Арнульф из Суз-Сеакса – все они явились в Винтанкестер. Теперь они стали могущественными людьми, великими владыками – те, кто стоял рядом с королем в ту пору, когда он, казалось, был обречен.

С другой стороны, Альфред не наказал тех, кто бежал из Уэссекса. Вилфрит все еще был олдерменом Хамптонскира, хотя в свое время и уплыл во Франкию, чтобы спастись от нападения Гутрума. Альфред обращался с Вилфритом с преувеличенной вежливостью, однако между теми, кто остался, чтобы сражаться, и теми, кто трусливо бежал, все еще пролегал невидимый рубеж.

Город заполонили и артисты. Тут были, как всегда, жонглеры и мастера ходить на ходулях, рассказчики историй и музыканты, но самым большим успехом пользовался мрачный мерсиец по имени Оффа, который странствовал со стаей дрессированных собак. Это были всего лишь терьеры, которых обычно используют для истребления крыс, но Оффа обучил их танцевать, ходить на задних лапах и прыгать через кольцо. Одна из собак даже каталась верхом на пони, держа поводья в зубах, а остальные псы обходили толпу с маленькими кожаными ведерками, собирая со зрителей деньги.

Оффу даже пригласили во дворец. Меня это удивило, потому что Альфред не любил легкомысленных развлечений. Вообще-то, король предпочитал богословские диспуты, но сейчас велел, чтобы псов привели во дворец. Я решил, что таким образом он хочет развлечь своих детей.

Мы с Рагнаром тоже явились на это представление, и там я встретил отца Беокку.

Бедный Беокка. Он прослезился от радости, увидев, что я жив. Его волосы, некогда рыжие, теперь сильно поседели. Священнику перевалило за сорок, он был уже стариком; на его косящем глазу появилось бельмо. Бедняга с детства хромал, а его левая рука болталась как плеть. Окружающие вечно насмехались над его увечьями, хотя никогда не рисковали издеваться в моем присутствии. Беокка знал меня всю жизнь, потому что в свое время был священником моего отца и моим первым учителем. Он искренне любил меня, хотя частенько и не понимал, но при этом неизменно оставался моим другом. Беокка был хорошим священником и умным человеком. Альфред сделал его одним из своих капелланов, и он был счастлив оказаться на королевской службе.

Теперь Беокка, словно в бреду, глядел на меня сияющими глазами сквозь пелену слез.

– Ты жив, Утред! – сказал он, неуклюже обнимая меня.

– Меня трудно доконать, святой отец.

– Да, так и есть, так и есть, – повторял он, – хотя в детстве ты был чрезвычайно слабым ребенком.

– Я?!

– «Из заморышей заморыш» – так всегда говорил твой отец. И только потом ты начал расти.

– И уже не остановился, так?

– Ну до чего же умно придумано! – сказал Беокка, глядя, как два пса ходят на задних ногах. – Мне очень нравятся собаки, – продолжал он. – A ты должен обязательно поговорить с Оффой.

– Зачем?

Я посмотрел на мерсийца, который, щелкая пальцами и свистя, подавал команды собакам.

– Этим летом он был в Беббанбурге, – пояснил Беокка. – И сказал, что твой дядя перестроил главный зал. Теперь он стал больше. A Гита умерла. Бедняжка Гита! – Беокка перекрестился. – Она была хорошей женщиной.

Гита была моей мачехой. После того как отец погиб при Эофервике, она вышла замуж за моего дядю, став, таким образом, соучастницей узурпации Беббанбурга. Я никак не отреагировал на известие о ее смерти, но после представления, когда Оффа и две его помощницы уложили кольца и взяли собак на поводки, нашел мерсийца и заявил, что должен с ним поговорить.

Оффа был странным человеком. Высоким, как я, мрачным, проницательным, и что самое удивительное – христианским священником. Так что на самом деле к нему следовало бы обращаться «отец Оффа».

– Но мне наскучила церковь, – сказал он, когда мы сидели в «Двух журавлях» и я угощал его элем, – и наскучила моя жена. Ох, до чего же она мне надоела!

– Поэтому ты ушел?

– Я ушел танцуя, – ответил Оффа. – Ушел вприпрыжку. Я бы улетел, если бы Господь дал мне крылья.

С тех пор он вот уже двенадцать лет путешествовал, странствуя по британским землям саксов и датчан. И везде его встречали приветливо, потому что он приносил с собой смех, хотя сейчас, честно говоря, произвел на меня впечатление довольно мрачного человека.

Беокка оказался прав. Оффа и впрямь побывал в Нортумбрии, да и глаза имел чрезвычайно зоркие. Теперь я понял, что Альфред пригласил его во дворец вовсе не затем, чтобы посмотреть на собак. Оффа явно был одним из его шпионов, приносившим ко двору короля восточных саксов новости, собранные по всей Британии.

– A теперь расскажи, что происходит в Нортумбрии, – попросил я.

Оффа скорчил гримасу и уставился на потолочные балки.

Посетители «Двух журавлей» развлекались тем, что ставили на балке зарубку всякий раз, как снимали одну из шлюх таверны, и, похоже, сейчас Оффа вознамерился сосчитать эти зарубки. На такие подсчеты могла уйти целая вечность. Потом он хмуро посмотрел на меня и сказал:

– Новости, мой господин, – это товар вроде эля, шкур или услуг шлюх. Они покупаются и продаются.

Он подождал, пока я выложу на стол монету. A потом долго смотрел на эту монету и отчаянно зевал. Пришлось достать еще один шиллинг.

– С чего ты хочешь, чтобы я начал свой рассказ? – спросил он.

– Расскажи, что творится на севере.

В Шотландии все тихо, поведал мне Оффа. У короля Аэда образовался свищ, и это поубавило ему воинственности. Хотя, конечно, скотты продолжают вовсю угонять скот из Нортумбрии, где мой дядя, узурпатор Эльфрик, теперь называет себя не иначе как повелителем Берниции.

– Он хочет быть королем Берниции? – спросил я.

– Он хочет, чтобы его оставили в покое, – ответил Оффа. – Сам Эльфрик никого не трогает, копит деньги, признал Гутреда королем и все время держит наготове свои мечи. Твой дядя не дурак. Он приветствовал датских переселенцев, потому что те предложили ему защиту против скоттов, но при этом Эльфрик не разрешает войти в Беббанбург ни одному датчанину, которому он не доверяет. Он все время печется о безопасности крепости.

– Но он хочет быть королем? – настойчиво продолжал расспрашивать я.

– Если даже и хочет, – ядовито отозвался Оффа, – то предпочитает благоразумно помалкивать, чтобы не гневить Бога.

– A его сын жив?

– Теперь у него два сына, оба юные, а вот жена умерла.

– Я слышал об этом.

– Его старшему сыну понравились мои собаки, и он просил, чтобы отец их купил. Но я отказался продать.

Помимо этого я немного узнал от Оффы о Беббанбурге – только то, что там расширили главный зал и – еще более зловещая новость – перестроили также внешнюю стену и нижние ворота, сделав их выше и сильнее.

Я спросил, бывал ли он со своими собаками в Дунхолме. Оффа удивленно посмотрел на меня и перекрестился.

– Ни один человек не входит в Дунхолм по доброй воле, – ответил он. – Твой дядя дал мне эскорт, чтобы проводить меня через земли Кьяртана, чему я весьма рад.

– Похоже, Кьяртан процветает? – горько вопросил я.

– Он разрастается, как вечнозеленый лавр, – сказал Оффа и, видя мое недоумение, пояснил: – Он процветает, вовсю грабит, насилует и убивает, а Дунхолм служит ему надежным укрытием. Но влияние Кьяртана шире, много шире. У него есть деньги, и на них он покупает себе друзей. Если какой-то датчанин жалуется на Гутреда, можешь быть уверен: этот датчанин берет деньги у Кьяртана.

– Я думал, Кьяртан обязался выплачивать Гутреду дань?

– Он платил ее всего один год. A потом доброму королю Гутреду пришлось обходиться без нее.

– Доброму королю Гутреду?

– Так его называют в Эофервике, – сказал Оффа, – но называют только христиане. Датчане же считают его легковерным дураком.

– Из-за того, что он христианин?

– A христианин ли он? – спросил самого себя Оффа. – Да, Гутред во всеуслышание заявляет, что христианин, и ходит в церковь, но я подозреваю, что он все еще наполовину верит в старых богов. Но он не нравится датчанам не только поэтому. Он пытается взимать с датчан налог на церковь. Эту затею не назовешь умной.

– И сколько же еще осталось править доброму королю Гутреду? – заинтересовался я.

– За пророчества я беру дороже, – ответил Оффа. – Так уж повелось, что все бесполезное стоит дороже.

Я не спешил открывать кошелек.

– A как насчет Ивара? – спросил я.

– В смысле?

– Он все еще признает Гутреда королем?

– Пока что – да, – осторожно произнес Оффа, – но ярл Ивар снова стал самым могущественным человеком в Нортумбрии. Он взял деньги у Кьяртана и, как я слышал, набрал на них себе воинов.

– Зачем?

– A ты сам как думаешь? – саркастически спросил Оффа.

– Чтобы посадить на трон своего человека?

– Вполне возможно, хотя у Гутреда тоже есть своя армия.

– Армия саксов?

– Армия христиан. По большей части – саксов.

– Похоже, надвигается гражданская война?

– В Нортумбрии, – отозвался Оффа, – всегда надвигается гражданская война.

– И Ивар победит, – сказал я, – потому что он безжалостен.

– Он стал более осторожным, – заметил Оффа. – Аэд преподал ему хороший урок три года тому назад. Но через некоторое время Ивар обязательно нападет. Когда будет уверен, что сможет победить.

– Ну, в таком случае Гутред должен убить Ивара и Кьяртана.

– Что должны делать короли, это превыше моего скромного разумения. Я учу собак танцевать, а не людей – править. Ты желаешь знать новости о Мерсии, мой господин?

– Я желаю знать новости о сестре Гутреда.

Оффа слегка улыбнулся.

– О Гизеле? Она теперь монахиня.

Я был потрясен.

– Как монахиня? Неужели Гизела стала христианкой?

– Сомневаюсь, что она христианка, – ответил Оффа, – но, по крайней мере, отправившись в монастырь, она обрела защиту.

– Защиту от кого?

– От Кьяртана. Он хотел выдать Гизелу замуж за своего сына.

Эта новость донельзя меня удивила.

– Но ведь Кьяртан ненавидит Гутреда, – сказал я.

– И тем не менее решил, что сестра Гутреда будет подходящей партией для его одноглазого сына. Подозреваю, что он спит и видит Свена королем Эофервика, а женитьба на сестре Гутреда помогла бы осуществлению этих честолюбивых мечтаний. Как бы то ни было, Кьяртан послал людей в Эофервик и предложил Гутреду деньги и мир. Он вдобавок пообещал, что перестанет калечить христиан, если получит согласие на брак. Думаю, для Гутреда то было немалым искушением.

– Как он мог?!

– Отчаявшимся людям нужны союзники. Кто знает, может, день-другой Гутред мечтал вбить клин между Иваром и Кьяртаном. Так или иначе, он очень нуждался в деньгах. Да и к тому же у Гутреда есть один существенный недостаток: он всегда верит в лучшее в других людях. Его сестра, не столь обремененная филантропическими идеями, отнюдь не была в восторге от такого жениха. И сбежала в монастырь.

– Когда это произошло?

– В прошлом году. Кьяртан посчитал ее отказ выйти за его сына очередным оскорблением и угрожал отдать Гизелу своим людям, чтобы те ею вволю попользовались.

– Она все еще в монастыре?

– Была, когда я покинул Эофервик. Там ей брак не угрожает, верно? Может, Гизела вообще не любит мужчин. Множество монахинь их терпеть не могут. Но я сомневаюсь, что Гутред оставит там сестру надолго. Ее цена в качестве коровы мира слишком велика.

– Он все-таки хочет выдать Гизелу за сына Кьяртана? – спросил я как можно небрежнее.

– Этого не будет, – ответил Оффа и налил себе еще эля. – Отец Хротверд – знаешь такого?

– Отвратительный человек, – поморщился я, вспомнив, как Хротверд поднял в Эофервике толпу на убийство датчан.

– Да уж, чрезвычайно мерзкий тип, – согласился Оффа с редким энтузиазмом. – Именно он придумал обложить датчан церковным налогом. Он предложил также, чтобы сестра Гутреда стала женой твоего дяди, после того как тот овдовел, и это предложение, видимо, понравилось королю. Эльфрику так и так нужна жена, а если он пожелает послать своих копейщиков на север, это необычайно укрепит власть Гутреда.

– И оставит Беббанбург без защиты, – сказал я.

– Шестьдесят человек смогут удерживать Беббанбург до Судного дня, – отмахнулся Оффа. – Гутреду же нужна армия побольше, и две сотни человек из Беббанбурга станут для него божьим даром. Уж определенно они будут стоить его сестры. Но в то же время не забывай: Ивар сделает все, чтобы помешать этому браку. Он не хочет, чтобы саксы Северной Нортумбрии объединились с христианами Эофервика. Поэтому, мой господин, – Оффа отодвинул свою скамью от стола, словно предлагая завершить на том пространный рассказ, – в Британии царит мир, повсюду, кроме Нортумбрии, где у Гутреда возникли неприятности.

– A в Мерсии нет неприятностей? – спросил я.

– Ничего из ряда вон выходящего, – покачал головой Оффа.

– A в Восточной Англии?

Оффа помолчал; потом, поколебавшись, сказал:

– Там тоже все спокойно.

Но я знал: он молчал неспроста – хитрец бросил мне наживку и теперь выжидал, невинно глядя на собеседника.

Я со вздохом вынул из кошелька еще один шиллинг и положил на стол. Он позвенел монетой, чтобы убедиться, что серебро хорошее.

– Король Этельстан, – сказал Оффа, – бывший Гутрум, ведет переговоры с Альфредом. Альфред и не подозревает, что мне об этом известно. Они собираются поделить Англию.

– Поделить Англию? – переспросил я. – Но как можно делить то, что тебе не принадлежит!

– Датчанам отдадут Нортумбрию, Восточную Англию и северо-восток Мерсии. Уэссексу же отойдет юго-западная часть Мерсии.

Я изумленно уставился на Оффу:

– Но Альфред никогда не согласится на такое!

– Еще как согласится.

– Ему нужна вся Англия, – запротестовал я.

– Он хочет, чтобы Уэссексу ничто не угрожало, – ответил Оффа, крутанув монету на столе.

– И поэтому согласится пожертвовать половиной Англии? – недоверчиво спросил я.

– Попробуй взглянуть на это иначе, мой господин: в Уэссексе не будет датчан, а в тех землях, где будут править датчане, живет много саксов. Если датчане согласятся не нападать на Альфреда, тот будет чувствовать себя в безопасности. Но вот смогут ли чувствовать себя в безопасности датчане? Даже если Альфред поклянется их не трогать, на их землях все равно будут жить тысячи саксов, и эти саксы могут подняться против датчан в любую минуту… Особенно если их будут поощрять из Уэссекса. Король Этельстан заключит с Альфредом договор, который не будет стоить и пергамента, на котором его нацарапают, – улыбнулся Оффа.

– Ты имеешь в виду, что Альфред нарушит перемирие?

– Открыто – нет. Но он начнет подбивать саксов на мятеж, станет поддерживать христиан и раздувать беспорядки, и все это время будет читать молитвы и клясться своему врагу в вечной дружбе. Вы все считаете Альфреда набожным книгочеем, но этот человек очень честолюбив. И его амбиции простираются на все земли, лежащие между этим местом и Шотландией. Ты видишь, как он молится, а я вижу, как он мечтает. Он пошлет к датчанам миссионеров, и все будут считать, что он интересуется только религией. Но знай: где бы саксы ни убили датчан, их клинки направит Альфред.

– Нет, – сказал я, – только не Альфред. Его Бог не дозволяет предательства.

– Что ты знаешь о Боге Альфреда? – пренебрежительно спросил Оффа и прикрыл глаза. – «И предал его Господь, Бог наш, в руки наши, и мы поразили его и сынов его и весь народ его, и взяли в то время все города его, и предали заклятию все города, мужчин и женщин и детей, не оставили никого в живых»[5]. – Оффа открыл глаза. – Таковы деяния Бога, которому поклоняется Альфред, господин Утред. Хочешь услышать еще что-нибудь из Библии? «И предаст их тебе Господь, Бог твой, и поразишь их»[6]. – Оффа скорчил гримасу. – Альфред мечтает о земле, свободной от язычников, о земле, где враг полностью истреблен и живут одни только набожные христиане. Если на острове Британия и есть человек, которого следует бояться, господин Утред, то этот человек – король Альфред. – Он встал. – A теперь я должен убедиться, что эти глупые женщины накормили моих собак.

Я смотрел, как Оффа уходит, и думал, что хотя он и очень умный человек, но в отношении Альфреда фатально ошибается. И разумеется, Альфред хотел, чтобы я именно так и думал.

Глава седьмая

Витан был королевским советом, состоящим из наиболее влиятельных людей королевства. Он собрался по двум поводам: в честь освящения новой церкви Альфреда и обручения Этельфлэд с моим двоюродным братом.

Мы с Рагнаром не имели отношения к прениям витана и поэтому вовсю пьянствовали в городских тавернах, пока велись все эти разговоры. К нам разрешили присоединиться Бриде, что очень обрадовало моего друга. Брида была саксонкой из Восточной Англии и в прошлом моей любовницей. Но то было очень давно, когда мы оба были еще совсем юными. Теперь же Брида стала красивой женщиной и настоящей датчанкой, еще более датчанкой, чем сами датчане. Правда, Рагнар так и не женился на ней, но она долгие годы была его подругой и любовницей, давала моему другу советы и немножко колдовала. Хотя волосы у Рагнара были светлыми, а у Бриды – темными; хотя он ел, как кабан, в то время как она лишь слегка прикасалась к пище; хотя Рагнар был шумным, а Брида – спокойной и мудрой, но они прекрасно ладили и были счастливы вместе.

Я несколько часов рассказывал Бриде о Гизеле, и Брида внимательно слушала.

– Ты и в самом деле думаешь, что Гизела тебя ждет? – наконец спросила она.

– Надеюсь, – ответил я, прикоснувшись к молоту Тора.

– Бедная девушка, – с улыбкой произнесла Брида. – Итак, Утред, ты снова влюблен?

– Да.

– В какой уже раз, – заметила она.

В тот день, накануне церемонии официального обручения Этельфлэд, мы сидели в «Двух журавлях». Там нас и нашел отец Беокка. Руки его были перепачканы чернилами, и я обвиняющим тоном произнес:

– Ну сколько же можно писать!

– Мы составляли списки фирдов графств, – объяснил он. – Теперь каждый мужчина в возрасте от двенадцати до шестидесяти должен дать клятву служить королю. Я составлял списки, но у нас кончились чернила.

– Неудивительно, – заметил я. – Похоже, ты вылил их на себя.

– Сейчас смешивают новый горшок чернил, – сказал Беокка, не обратив внимания на мои слова, – и на это требуется время, поэтому я хотел пока показать тебе новую церковь. Хочешь посмотреть?

– Да уж, просто предел моих мечтаний, – буркнул я.

Но от Беокки так просто не отделаешься.

A церковь и в самом деле оказалась великолепной. Такого большого сооружения я еще никогда не видел. Она взмывала на огромную высоту, крышу ее поддерживали массивные дубовые балки с вырезанными на них изображениями святых и королей. Резьба была раскрашена, а короны королей, нимбы и крылья святых поблескивали золотыми листами. Беокка сказал, что их привезли мастера, выписанные из Франкии. Полностью выложенный каменными плитками пол не требовалось посыпать тростником, и собаки пребывали в недоумении – где же им помочиться.

Альфред издал указ, запрещающий собакам входить в храм Божий, но они все равно туда проникали, поэтому он назначил специального смотрителя с бичом, в чьи обязанности входило выгонять животных из большого нефа. Но, поскольку в свое время ногу смотрителя отрубил датский боевой топор, этот человек ходил медленно, так что собаки без труда ускользали от него.

Нижняя часть церковных стен была из отесанного камня, а верх и крыша – из дерева. Под самой крышей находились высокие окна, затянутые выскобленными роговыми пластинами, чтобы внутрь не проникал дождь.

Все стены покрывали панели из натянутой кожи, на которых были нарисованы картины, изображавшие рай и ад. Небеса населяли саксы, в то время как ад выглядел обиталищем датчан. Хотя, к своему изумлению, я заметил, что вниз, в дьявольское пламя, также угодила пара священников.

– Встречаются плохие священнослужители, – серьезно заверил меня Беокка. – Но таких, конечно, немного.

– Но встречаются и хорошие, – сказал я, чтобы порадовать Беокку. – Кстати, о хороших священниках – ты слышал что-нибудь об отце Пирлиге?

Пирлиг был бриттом, с которым мы сражались бок о бок при Этандуне, и я считал этого человека своим другом. Поскольку Пирлиг говорил на датском, он оказался в числе священников Гутреда, которых послали в Восточную Англию.

– О да, он совершает дело, угодное Господу, – с энтузиазмом ответил Беокка. – Говорят, что уже множество датчан приняли крещение! Я воистину верю, что мы видим преображение язычников.

– Только не меня, – вставил Рагнар.

– Христос явится к тебе однажды, господин Рагнар, и ты будешь удивлен Его милосердием, – покачал головой Беокка.

Датчанин Рагнар промолчал.

Однако я видел, что его, как и меня, впечатлила новая церковь Альфреда.

Гробница святого Свитуна, обнесенная серебряной оградой, находилась перед высоким алтарем, покрытым красной тканью. На этом огромном, словно парус драккара, алтаре стояла дюжина прекрасных восковых свечей в серебряных подсвечниках. Они окружали большой серебряный крест, инкрустированный золотом.

Рагнар пробормотал, что стоит целый месяц плыть по морю, чтобы разграбить все это великолепие.

По обеим сторонам от креста красовались вместилища реликвий: ящички и фляжки из серебра и золота, сплошь усыпанные драгоценностями. В некоторых из них имелись маленькие хрустальные окошечки, через которые можно было увидеть реликвии. Там хранились: кольцо с пальца ноги Марии Магдалины; остатки перьев голубя, выпущенного Ноем из ковчега; роговая ложка святого Кенелма; фляжка с пылью с гробницы святого Хедды и копыто ослика, на котором Иисус явился в Иерусалим. Ткань, в которую Мария Магдалина завернула тело Христа, лежала отдельно, в огромном золотом ларце, а неподалеку, казавшийся совсем крошечным рядом с этим золотым великолепием, стоял горшочек с зубами святого Освальда – подарок Гутреда. Два зуба этого великомученика так и хранились в серебряном горшочке из-под устриц, который выглядел очень убого рядом с остальными сосудами.

Беокка показал нам и другие сокровища, но больше всего он гордился куском кости, который можно было увидеть через окошечко из кристалла молочного цвета.

– Это я нашел! – объявил он. – Правда, изумительно?

Он понял крышку ларца и вынул кость, которая выглядела так, словно попала сюда с тарелки с засохшими остатками рагу.

– Это эстел святого Седды! – благоговейно произнес Беокка.

Он перекрестился и уставился здоровым глазом в осколок желтоватой кости с таким видом, будто реликвия, имеющая форму наконечника стрелы, только что свалилась с небес.

– Как ты это назвал? – переспросил я.

– Эстел святого Седды!

– A что значит эстел? – заинтересовался Рагнар.

Пробыв целый год в заложниках, он хорошо говорил по-английски, но некоторые слова сбивали его с толку.

– Эстел – это такое приспособление, помогающее читать, – пояснил Беокка. – С помощью него ты следишь за строками. Это указка.

– A почему нельзя водить пальцем? – недоумевал Рагнар.

– Пальцем можно смазать чернила. A эстел – чистый.

– Неужели он в самом деле принадлежал святому Седде? – спросил я, притворяясь пораженным.

– В самом деле, в самом деле! – в благоговейном изумлении ответил Беокка – он был близок к экстазу. – Это собственный эстел святого Седды. И нашел его я! Он хранился в маленькой церкви в Дорнваракестере, а тамошний священник оказался на редкость невежественным: он и понятия не имел, что это такое. Эстел лежал в роговом ящичке, на котором было нацарапано имя святого Седды, а тамошний священник даже не умел читать! Только подумайте – неграмотный священник! Поэтому я конфисковал реликвию.

– То есть украл ее?

– Взял на хранение! – оскорбился Беокка.

– Хорошо быть святым, – заметил я. – Люди положат один из твоих вонючих башмаков в золотой ларец и станут поклоняться ему. Может, и ты со временем удостоишься такой чести.

– Ну же, Утред, право, не стоит насмехаться надо мной, – покраснел Беокка.

Однако по румянцу, проступившему на его лице, я понял, что затронул тайные чаяния Беокки. Он хотел, чтобы его тоже объявили святым. A почему бы и нет? Он был хорошим человеком, куда лучше, чем многие известные мне люди, почитаемые ныне как святые.

В тот день мы с Бридой навестили Хильду, и я пожертвовал ее монастырю тридцать шиллингов: почти все деньги, которые у меня были. Но Рагнар пребывал в беспечной уверенности, что ему непременно вскоре привезут из Ютландии состояние Сверри, и тогда он поделится со мной. Я тоже верил в это и потому спокойно вручил свои монеты Хильде, которую привел в восхищение серебряный крест на рукояти Вздоха Змея.

– Отныне ты должен мудро пользоваться этим мечом, – серьезно проговорила она.

– Я всегда пользуюсь им мудро.

– Ты использовал силу Господа, направив ее в клинок, – пояснила Хильда. – И эта сила не должна иметь ничего общего со злом.

Я сомневался, что послушаюсь ее наказа, но все равно был очень рад повидаться с Хильдой. Альфред подарил ей пыль с гробницы святого Хедды, и аббатиса сказала, что, смешав ее с творогом, приготовила чудесное снадобье, немедленно исцелившее в монастыре дюжину больных.

– Если ты когда-нибудь заболеешь, – заметила она, – обязательно приходи к нам. Мы смешаем пыль со свежим творогом и помажем тебя этой мазью.

Я увидел Хильду снова на следующий день, когда нас всех пригласили на освящение церкви и церемонию обручения Этельфлэд. Аббатиса, вместе со всеми остальными монахинями Винтанкестера, стояла в боковом нефе, в то время как Рагнар, Брида и я были вынуждены остаться в самой дальней части церкви, поскольку появились поздно. Я был выше большинства мужчин, но все равно разглядел только малую часть церемонии, которая, казалось, длилась целую вечность.

Два епископа читали молитвы, священники разбрызгивали святую воду, а хор монахов что-то распевал. Потом архиепископ Контварабургский прочел длинную проповедь, в которой (и это меня очень порадовало) ничего не говорилось ни о новой церкви, ни об обручении. Он лишь поносил церковников Уэссекса за то, что они носят короткие одежды, а не длинные.

– Сие есть бесовское одеяние! – гремел епископ. – Короткие одежды оскорбляют его святейшество папу в Риме, и, под страхом отлучения от церкви, их ношение следует немедленно прекратить!

Священники, стоявшие рядом с нами, все как один были как раз в коротком. Они попытались съежиться, чтобы походить на карликов в длинных одеждах. Монахи снова запели, а потом мой двоюродный брат, рыжеволосый и самоуверенный, с важным видом подошел к алтарю, и отец подвел к нему малышку Этельфлэд и поставил рядом. Архиепископ что-то побормотал над ними, их побрызгали святой водой, а потом только что обрученная пара была представлена собравшимся, и все мы послушно разразились приветственными криками.

Затем невесту поспешили увести, а все мужчины в церкви начали поздравлять Этельреда. Ему исполнилось двадцать лет. Он был на одиннадцать лет старше Этельфлэд. Этот низкорослый, рыжеволосый, надменный юноша не сомневался в собственной значимости. Ну как же: он был сыном своего отца, а тот считался главным олдерменом Южной Мерсии – области, меньше всего населенной датчанами. И поскольку однажды Этельред станет предводителем свободных мерсийских саксов, он сможет привести бо́льшую часть Мерсии под правление Уэссекса. Именно поэтому ему и обещали в жены дочь Альфреда.

Этельред пошел по нефу, приветствуя присутствующих, а потом увидел меня – и страшно удивился.

– A я слышал, что тебя взяли в плен на севере, – сказал он.

– Так оно и было.

– Однако ты здесь! A знаешь, Утред, ты именно тот человек, который мне нужен.

Он улыбнулся, убежденный, что я испытываю к нему глубокую симпатию, даже и не подозревая, насколько ошибается. Самоуверенный Этельред считал, что все в целом мире восхищаются им, а потому только и мечтают стать его друзьями.

– Король оказал мне честь, назначив командиром своей личной стражи, – сказал он.

– Да ну? – удивился я.

– По крайней мере, до тех пор, пока я не унаследую обязанности своего отца.

– Полагаю, твой отец хорошо себя чувствует? – сухо спросил я.

– Он болен, – с довольным видом ответил Этельред. – Поэтому кто знает, как долго я буду командовать стражей Альфреда! Но ты мне очень пригодишься, если станешь служить в этой страже.

– Я бы предпочел разгребать дерьмо, – откровенно сказал я и протянул руку к Бриде, поинтересовавшись: – Помнишь Бриду? Ты пытался изнасиловать ее лет десять тому назад.

Этельред густо покраснел, ничего не ответил и поспешил прочь. Брида засмеялась ему вслед, потом чуть заметно поклонилась, потому что Эльсвит, жена Альфреда, как раз проходила мимо.

Эльсвит сделала вид, что не заметила нас: она никогда не любила ни меня, ни Бриду. Зато Энфлэд, ближайшая компаньонка Эльсвит, нам улыбнулась, и я поцеловал ей руку.

– Эта женщина была шлюхой в таверне, – сказал я, – а теперь управляет домашним хозяйством короля.

– Ей повезло, – ответила Брида.

– A Альфред знает, что она была шлюхой? – осведомился Рагнар.

– Притворяется, что не знает, – сказал я.

Альфред шел последним. Он выглядел больным, но в этом не было ничего необычного. Король слегка наклонил голову, проходя мимо меня, но ничего не сказал, зато Беокка засеменил ко мне. Мы беседовали у дверей, пережидая, когда схлынет толпа.

– Ты должен повидаться с королем сегодня же после полуденных молитв, – сказал мне Беокка. – И ты тоже, господин Рагнар. Я вас позову.

– Мы будем в «Двух журавлях», – ответил я.

– Интересно, почему вам так полюбилась эта таверна?

– Ясно почему: ведь это не только таверна, но и бордель. И если ты туда пойдешь, святой отец, позаботься о том, чтобы сделать зарубку на балке, дабы показать, что ты завалил одну из тамошних красоток. От души рекомендую тебе Этель. У нее только одна рука, но она ею такое вытворяет!

– Боже всемилостивый, Утред! – пришел в ужас Беокка. – Как ты можешь говорить такие вещи? Если я когда-нибудь женюсь, а я молюсь, чтобы Христос даровал мне такое счастье, я отправлюсь к своей невесте незапятнанным.

– Дай Бог, чтобы именно так все и случилось, святой отец, – ответил я, на сей раз вполне серьезно.

Бедный Беокка. Он был удивительно некрасив – и все-таки мечтал о семейном счастье. Покамест он не нашел себе супруги, и я сомневался, что когда-нибудь найдет. Наверняка немало женщин не отказались бы выйти за него замуж, несмотря на его косоглазие и прочие уродства – ведь этого священника высоко ценил сам Альфред, – но Беокка ждал, когда его, подобно молнии, поразит любовь. Он с благоговением взирал на красивых женщин, предавался безнадежным мечтам и читал молитвы.

«Может быть, – подумал я, – однажды Небеса и впрямь вознаградят его восхитительной невестой».

Хотя, по правде говоря, ничего из того, что я слышал о христианских Небесах, не говорило, что в их распоряжении имеются такие радости.

Беокка вытащил нас в тот день из «Двух журавлей». Я заметил, что он тайком взглянул на потолочные балки и, казалось, был потрясен количеством зарубок на них. Но он ничего об этом не сказал, а просто повел нас во дворец, где мы отдали привратнику свои мечи. Рагнару велели подождать во дворе, а меня Беокка провел прямо в рабочий кабинет Альфреда.

Эта маленькая комнатушка представляла собой часть римского здания, являвшегося сердцем винтанкестерского дворца. Я и раньше бывал здесь, поэтому меня не удивили ни скудная меблировка, ни кучи пергамента, свалившиеся с широкого подоконника. Каменные стены были выбелены, что делало комнату светлой, хотя Альфред почему-то держал в углу дюжину зажженных свечей. На каждой свече виднелись глубокие линии, на расстоянии примерно большого пальца друг от друга. Свечи явно служили не для освещения, потому что лучи осеннего солнца просачивались сквозь большое окно. Мне не хотелось спрашивать, для какой цели они тут нужны – может, Альфред сам расскажет об этом. Я просто предположил, что каждая свеча поставлена в честь одного святого, которому он молился за последние несколько дней, а каждая линия означает грех, который следует сжечь. Альфред очень хорошо запоминал все грехи… Особенно мои.

Король был одет в коричневый балахон, делавший его похожим на монаха. Его руки, как и руки Беокки, были перепачканы чернилами. Он выглядел бледным и больным. Я слышал, что его снова жестоко донимают боли в животе, и время от времени он вздрагивал, словно кто-то колол его в брюхо. Однако Альфред приветствовал меня достаточно тепло:

– Господин Утред. Полагаю, ты в добром здравии?

– Так и есть, мой господин, – ответил я, стоя на коленях. – Надеюсь, и ты тоже?

– Бог посылает мне страдания. В них есть некая цель, поэтому я должен радоваться этому. Ярл Рагнар с тобой?

– Он ждет снаружи, мой господин.

– Хорошо, – кивнул Альфред. – Встань, пожалуйста.

Я стоял в единственном свободном уголке, остававшемся в этой маленькой комнатушке. Загадочные свечи занимали много места, да еще Беокка устроился у стены рядом с великаном Стеапой. Я удивился, увидев этого человека. Альфред благоволил к умным людям, а Стеапу едва ли можно было назвать таковым. Он родился рабом, потом стал воином и, по правде говоря, мало на что годился, кроме поглощения эля и истребления врагов короля. Однако, следует признать, там и там ему просто не было равных.

A теперь Стеапа стоял за высоким письменным столом короля, донельзя смущенный, будто сомневался, уж не по ошибке ли его сюда позвали.

Я думал, что Альфред спросит о моих злоключениях, потому что король любил слушать истории о далеких местах и незнакомых людях, но он даже не коснулся этой темы. Вместо этого Альфред спросил, какого я мнения о Гутреде. Я ответил, что он мне нравится. Это, похоже, удивило короля.

– Гутред тебе нравится, несмотря на то что он с тобой сделал?

– У него не было особого выбора, мой господин, – возразил я. – Я сказал ему, что король должен быть безжалостным, чтобы защитить свое королевство.

– Вот как? – Альфред с сомнением смотрел на меня.

– Если бы мы, простые люди, ожидали благодарности от королей, мой господин, – проговорил я с самым серьезным выражением лица, – то пребывали бы в вечном разочаровании.

Он сурово посмотрел на меня, а потом разразился смехом, что с ним случалось чрезвычайно редко.

– Я скучал по тебе, Утред, – сказал Альфред. – Ты единственный человек, который осмеливается быть дерзким со мной.

– Он не хотел дерзить, мой господин, – обеспокоенно произнес Беокка.

– Разумеется, хотел, – возразил Альфред. Он подвинул несколько пергаментов на подоконнике и сел. – Что ты думаешь о моих свечах? – спросил меня король.

– Я считаю, мой господин, что от свечей больше толку ночью.

– Я пытаюсь создать часы.

– Часы? Зачем?

– Чтобы отмечать ход времени.

– Смотри на солнце, мой господин, – посоветовал я, – а ночью – на звезды.

– Не все умеют видеть сквозь облака, – ядовито заметил Альфред. – Каждая отметка на свече должна означать один час. Если я смогу найти свечу, которая сгорает ровно за двадцать четыре часа, что проходят между полуднем и полуночью, тогда я всегда буду знать, который сейчас час, верно?

– Да, мой господин, – ответил я.

– Следует тратить свое время с толком, – продолжал король, – а для этого сперва нужно выяснить, сколько именно его у нас в запасе. Так?

– Да, мой господин, – ответил я с нескрываемой скукой.

Альфред вздохнул, просмотрел пергаменты и нашел среди них один с огромной печатью из тошнотворно-зеленого воска.

– Это послание от короля Гутреда, – сказал он. – Он просит моего совета, и я не против дать ему совет. Для чего и отправляю в Эофервик посольство. Отец Беокка согласился стать моим голосом.

– Это честь для меня, мой господин, – со счастливым видом проговорил Беокка. – Огромная честь.

– И отец Беокка доставит королю Гутреду драгоценные дары, – продолжал Альфред, – дары, которые следует защищать. A стало быть, необходим эскорт из воинов. Я подумал, что, может быть, ты позаботишься о такой защите, господин Утред? Вместе со Стеапой?

– Да, мой господин, – ответил я, на сей раз с энтузиазмом, потому что только и грезил, что о Гизеле, а она находилась в Эофервике.

– Но ты понимаешь, – сказал Альфред, – что главным будет отец Беокка. Он мой посол, и тебе придется во всем подчиняться его приказам. Это понятно?

– Еще как, мой господин, – ответил я.

По правде говоря, я теперь вовсе не был обязан исполнять поручения Альфреда. Я больше не был связан с ним клятвой, я не был восточным саксом, но он посылал меня туда, куда я и сам хотел отправиться, поэтому не стал ничего говорить королю про обет верности.

Однако он и сам об этом вспомнил.

– Вы – все трое – вернетесь до Рождества, чтобы доложить о результатах вашего посольства, – сказал король. – И если вы не поклянетесь в этом, – теперь он смотрел на меня, – не поклянетесь быть моими людьми, я не позволю вам туда отправиться.

– Тебе нужна моя клятва? – спросил я.

– Я настаиваю на этом, господин Утред, – ответил он.

Я заколебался, очень уж мне не хотелось снова становиться человеком Альфреда. Однако я чувствовал, что за этим так называемым посольством стоит нечто большее, вряд ли дело ограничится одним только советом. Если Альфред хочет дать Гутреду совет, почему он не напишет письмо? Или не пошлет полдюжины священников, от болтовни которых у Гутреда устанут уши? Однако Альфред отправлял Стеапу и меня, а мы с ним, по правде говоря, годились для единственной цели – драки. Да и Беокка, хотя он, без сомнения, и был хорошим человеком, едва ли подходил на роль посла.

Невольно напрашивался вывод: раз Альфред хочет отправить меня и Стеапу на север, значит, он задумал насилие. Так как же все-таки поступить? Мои колебания привели короля в раздражение.

– Должен ли я напомнить тебе, Утред, – резковато спросил Альфред, – что я пошел на некоторые жертвы, чтобы освободить тебя из рабства?

– A почему ты это сделал, мой господин? – ответил я вопросом на вопрос.

Беокка зашипел: его возмущало, что я не уступил немедленно желанию короля. Альфред казался обиженным, но потом, видимо, все-таки рассудил, что мой вопрос заслуживает ответа. Он зна́ком велел Беокке замолчать, потом потеребил печать на письме к Гутреду, рассы́пав кусочки зеленого воска.

– Аббатиса Хильдегит убедила меня это сделать, – наконец сказал он.

Я ждал. Альфред взглянул на меня, и я понял, что дело тут не только в отчаянных мольбах Хильды.

– И еще мне казалось, – неловко добавил он, пожав плечами, – что за службу, которую ты сослужил мне при Этандуне, я отблагодарил тебя недостаточно.

Это едва ли могло послужить извинением, но было признанием того, что поместье «Пять Шкур» и впрямь не являлось достойной наградой за отвоеванное назад королевство.

– Благодарю, мой господин, – сказал я. – Я принесу тебе клятву верности.

Как я уже говорил, мне страшно не хотелось давать такую клятву – но был ли у меня выбор?

Да уж, от судьбы не уйдешь. Пять лет продолжались мои колебания между любовью к датчанам и верностью саксам, и вот теперь, в этой комнатушке с оплывающими свечами-часами, я поклялся служить королю, которого не любил.

– Но могу я спросить, мой господин, в связи с чем Гутреду понадобился совет?

– Дело в том, что Ивар Иварсон устал от Гутреда, – ответил Альфред, – и хочет видеть на троне Нортумбрии другого, более уступчивого человека.

– Или хочет сам сесть на этот трон? – предположил я.

– Ивар, думаю, не желает нести тяжелые королевские обязанности, – сказал Альфред. – Ему нужны власть, деньги, воины, а еще ему нужен другой человек, который будет проделывать за него тяжелую работу: проводить в жизнь касающиеся саксов законы и повышать взимаемые с них налоги. И он наверняка выберет сакса.

Это имело смысл. Именно так датчане обычно управляли побежденными саксами.

– И Ивару, – продолжал Альфред, – больше не нужен Гутред.

– Почему, мой господин?

– Потому что король Гутред пытается сделать равными перед законом и датчан, и саксов.

Я вспомнил, что Гутред и впрямь этого хотел, и спросил:

– A разве это плохо?

– Это глупо, – ответил Альфред, – издавать указ, что каждый человек, будь он христианин или язычник, должен отдавать десятину Церкви.

Оффа упоминал об этом церковном налоге – да уж, и впрямь глупо. Десятина представляла собой десятую часть всего, что человек выращивал, сооружал или мастерил, и язычники-датчане никогда не примут такого закона.

– A я думал, что ты одобришь такой закон, мой господин, – лукаво проговорил я.

– Разумеется, я одобряю десятину, – устало отозвался Альфред, – но десятина должна даваться от чистого сердца, добровольно.

– «Hilarem datorem diligit Deus», – вставил Беокка бесполезное замечание. – Так говорится в Евангелии.

– «Доброхотно дающего любит Бог»[7], – перевел Альфред. – Но когда среди твоих подданных половина язычников и половина христиан, нельзя добиться их единства, оскорбляя более могущественную половину. Гутред должен быть датчанином с датчанами и христианином с христианами. Таков мой совет ему.

– Если датчане восстанут, хватит ли у Гутреда сил, чтобы их разбить? – спросил я.

– У него есть фирд саксов – то, что осталось от этого фирда, – и кое-какие датские христиане, но последних, увы, слишком мало. По моим подсчетам, он может собрать шестьсот копейщиков, но меньше половины из них заслуживают доверия, если дело дойдет до битвы.

– A сколько воинов соберет Ивар? – спросил я.

– Около тысячи. И если к нему присоединится Кьяртан, у него будет куда больше людей. A Кьяртан поддерживает Ивара.

– Кьяртан ни за что не покинет Дунхолм.

– Ему и не нужно покидать Дунхолм, – ответил Альфред. – Вполне достаточно только послать двести человек на помощь Ивару. И Кьяртан, как мне сказали, питает особую ненависть к Гутреду. Уж не знаю почему.

– Это потому, что Гутред основательно помочился на его сына, – пояснил я.

– Что он сделал? – изумленно уставился на меня король.

– Вымыл ему голову своей мочой, – ответил я. – Я сам это видел.

– Великий Боже! – воскликнул Альфред, явно думая, что к северу от Хамбера живут одни сплошные варвары.

– Итак, теперь Гутред должен уничтожить Ивара и Кьяртана? – спросил я.

– Это не мои дела, а Гутреда, – сдержанно ответил Альфред.

– Он должен заключить с ними мир, – сказал Беокка и, нахмурившись, посмотрел на меня.

– Мир всегда желателен, – отозвался Альфред, но без особого энтузиазма.

– Если мы пошлем миссионеров к нортумберлендским датчанам, мой господин, – настойчиво проговорил Беокка, – то обязательно добьемся мира.

– Как я уже сказал, мир всегда желателен, – повторил Альфред.

Похоже, на самом деле он так не думал. Как человек умный, Альфред знал, что в данном случае мира быть не может. Я вспомнил, как Оффа, человек с танцующими псами, рассказал мне, что затевается брак Гизелы с моим дядей.

– Гутред мог бы уговорить моего дядю, чтобы тот его поддержал, – заявил я.

Альфред задумчиво посмотрел на меня.

– И ты бы это одобрил, господин Утред?

– Эльфрик – узурпатор, – ответил я. – Он торжественно поклялся признать меня наследником Беббанбурга и нарушил свою клятву. Нет, мой господин, я бы этого не одобрил.

Альфред вгляделся в свои свечи, которые таяли, пятная дымом побеленные стены.

– Эта горит слишком быстро, – заметил он.

И, облизав пальцы, загасил пламя и положил погасшую свечу в корзину, где лежала дюжина других забракованных свечей.

– Очень желательно, – проговорил Альфред, все еще рассматривая свечи, – чтобы в Нортумбрии правил христианский король. И еще более желательно, чтобы этим королем был Гутред. Он датчанин, а если мы хотим победить датчан с помощью силы знания и любви к Христу, нам понадобятся датские короли-христиане. Кто нам совершенно не нужен – так это Кьяртан и Ивар, затевающие войну против христиан. Они уничтожат Церковь, если только смогут.

– Кьяртан наверняка уничтожит, – согласился я.

– И я сомневаюсь, что твой дядя достаточно силен, чтобы победить Кьяртана и Ивара, – продолжил Альфред, – даже если пожелает заключить союз с Гутредом. Нет… – Король помолчал, раздумывая, потом добавил: – Единственное спасение заключается в том, чтобы Гутред заключил мир с язычниками. Таков мой совет Гутреду. – Последние слова Альфред произнес, обращаясь к Беокке.

У Беокки был довольный вид.

– Это мудрый совет, мой господин, – сказал он. – Да славится Иисус Христос!

– Кстати, о язычниках. – Теперь Альфред посмотрел на меня. – Что станет делать ярл Рагнар, если я его освобожу?

– Во всяком случае, он не будет сражаться на стороне Ивара, – твердо ответил я.

– Ты в этом уверен?

– Рагнар ненавидит Кьяртана. И если Кьяртан заключит союз с Иваром, Рагнар возненавидит и его тоже. Да, мой господин, я в этом уверен.

– Итак, если я освобожу Рагнара и позволю ему отправиться с тобой на север, он не обратит свой меч против Гутреда? – спросил Альфред.

– Он будет драться с Кьяртаном, – ответил я. – Но вот что он думает о Гутреде, этого я не знаю.

– Если Рагнар будет сражаться против Кьяртана, этого вполне достаточно, – кивнул Альфред, поразмыслив над моими словами. Король улыбнулся Беокке. – Цель вашего посольства, святой отец, заключается в том, чтобы проповедовать перед Гутредом мир. Вы посоветуете ему быть датчанином с датчанами и христианином среди саксов. Понятно?

– Да, мой господин, – ответил Беокка, но было ясно, что он совершенно сбит с толку.

Альфред говорил о мире, но посылал воинов, потому что знал: пока Ивар и Кьяртан живы, мира быть не может. Он не осмеливался объявить об этом публично, иначе северные датчане обвинили бы Уэссекс во вмешательстве в дела Нортумбрии. Датчане этого терпеть не могли, и их негодование прибавило бы сил Ивару. Альфред хотел, чтобы на троне Нортумбрии оставался Гутред, ведь он был христианином, а христианская Нортумбрия, скорее всего, будет приветствовать армию саксов, когда та явится – если вообще явится. Ивар же и Кьяртан превратят Нортумбрию в оплот язычников, если смогут, и Альфред хотел этому помешать.

Таким образом, Беокка должен будет проповедовать мир и всеобщее примирение, но Стеапа, Рагнар и я принесем с собой мечи. Мы были злобными псами войны, и король прекрасно знал, что Беокка не сможет нас удержать.

Альфред мечтал, и мечты его охватывали весь остров Британия.

A мне снова предстояло стать его человеком. В душе я противился этому, но король посылал меня на север, к Гизеле, что совпадало с моими желаниями. Поэтому я опустился перед Альфредом на колени, вложил свои ладони в его и дал клятву, утратив таким образом свободу.

Потом позвали Рагнара, он тоже опустился на колени, и ему даровали свободу.

A на следующий день мы все выехали на север.

* * *

Я опоздал: Гизела уже была замужем.

Я услышал об этом от Вульфера, архиепископа Эофервикского, а уж он-то знал, о чем говорит, потому что сам провел церемонию венчания в большой церкви Эофервика. Похоже, я опоздал всего на пять дней. Услышав новости, я испытал такое же страшное отчаяние, как и в тот раз, когда малодушно проливал слезы на Хайтабу.

Гизела стала замужней женщиной.

Когда мы добрались до Нортумбрии, стояла осень. Соколы-сапсаны вовсю охотились на недавно прилетевших вальдшнепов и чаек, которые собирались на полях в залитых дождями бороздах. Вплоть до недавнего времени стояла золотая осень, но теперь, когда мы путешествовали по Мерсии, с запада начали накатывать дожди.

В нашем отряде было десять человек: Рагнар, Брида, Стеапа, я, отец Беокка, надзиравший за тремя слугами, которые вели вьючных лошадей, нагруженных щитами, доспехами, сменной одеждой и дарами, что Альфред посылал Гутреду. У Рагнара в подчинении находились двое, бывших вместе с ним в ссылке. Все мы ехали на прекрасных лошадях, которых дал нам Альфред.

Мы продвигались вперед довольно быстро, но нас задерживал Беокка. Он ненавидел ездить верхом и, хотя мы положили на седло его кобылы две толстые овчины, все равно стер себе кожу и страшно мучился. На протяжении всего путешествия он репетировал речь, которой собирался приветствовать Гутреда, повторяя снова и снова одни и те же слова, чем страшно всем нам надоел.

В Мерсии мы не столкнулись ни с какими неприятностями: присутствие Рагнара обеспечило нам радушный прием во всех датских домах. В Северной Мерсии все еще правил король-сакс по имени Кеолвульф, но с ним мы не встретились, и было ясно, что настоящая власть находится здесь в руках великих датских владык.

Под проливным дождем, который сопровождался порывами сильного ветра, мы пересекли границу с Нортумбрией. Да и когда мы въехали в Эофервик, дождь все еще лил.

Там, в Эофервике, я и узнал, что Гизела вышла замуж. И не просто вышла замуж, но уехала из Эофервика вместе с братом.

– Я сам провел обряд венчания, – сказал нам архиепископ Вульфер.

Он ел ложкой ячменный суп, к завиткам его белой бороды прилипли клейкие капли.

– Глупая девчонка проплакала всю церемонию и отказалась от мессы, но какая разница? Она теперь все равно замужем.

Я был в ужасе. Опоздать всего лишь на каких-то пять дней! Воистину, судьба неумолима.

– A мне говорили, что Гизела отправилась в монастырь, – сказал я, будто мог этим что-то изменить.

– Она и впрямь жила в монастыре, – подтвердил Вульфер. – Но если ты посадишь кошку на конюшню, она все равно не превратится в лошадь, верно? Девчонка просто пряталась в монастыре! Вместо того чтобы рожать детей в законном браке. Плохо, что ей потакали. Разрешили жить в монастыре и при этом никогда не читать молитв. Да этой Гизеле нужно было всыпать как следует! В чем она нуждалась, так это в хорошей порке, и уж я не стал с ней миндальничать. Что ж, так или иначе, Гутред вытащил свою сестру из монастыря и выдал замуж.

– За кого? – спросил Беокка.

– За господина Эльфрика, конечно.

– Неужели Эльфрик явился в Эофервик? – удивился я, ибо знал, что мой дядя так же не любил покидать Беббанбург, как и Кьяртан оставлять свое безопасное убежище в Дунхолме.

– Нет, сам господин Эльфрик сюда не явился, – ответил Вульфер. – Но прислал с десяток людей, один из которых заменил его на церемонии. То была свадьба через уполномоченное лицо. Совершенно законная, между прочим, процедура.

– Так и есть, – подтвердил Беокка.

– И где же теперь Гизела? – спросил я.

– Отправилась на север. – Вульфер махнул роговой ложкой. – Они все уехали. Брат забрал ее в Беббанбург. С ними отправился аббат Эадред, который, разумеется, прихватил с собой труп святого Кутберта. И этот ужасный человек, Хротверд, тоже уехал. Не выношу Хротверда! Именно он, идиот, уговорил короля обложить датчан десятиной. Я предупреждал Гутреда, что это не слишком разумно, но Хротверд заявил, что якобы получил указания прямо от святого Кутберта, поэтому, что бы я ни говорил, все было впустую. A теперь датчане, вероятно, собирают войска; так что быть войне.

– Войне? – переспросил я. – Гутред объявил войну датчанам? – Это казалось мне маловероятным.

– Нет, конечно! Но они должны его остановить.

Вульфер вытер бороду рукавом.

– Как именно остановить? – поинтересовался Рагнар.

– Не позволить им добраться до Беббанбурга, а как же еще? В тот день, когда Гутред доставит сестру и тело святого Кутберта в Беббанбург, Эльфрик даст ему две сотни копейщиков. Но датчанам это не по нраву! Они худо-бедно мирились с Гутредом, но только потому, что тот был слишком слаб, чтобы ими командовать. Но если он получит от Эльфрика пару сотен превосходных копейщиков, датчане раздавят его, как вошь. Полагаю, Ивар уже собирает войска, чтобы помешать этому.

– Значит, они взяли с собой тело благословенного святого Кутберта? – спросил Беокка.

Архиепископ нахмурился, глядя на него, и заметил:

– Ты довольно странный посол.

– Чем же, мой господин?

– У тебя плохо с глазами, верно? Альфред, должно быть, очень нуждается в людях, если посылает уродов вроде тебя. В Беббанбурге раньше был косоглазый священник. Но это было очень давно, еще во времена старого господина Утреда.

– Это был я, – охотно ответил Беокка.

– Не болтай глупости, при чем тут ты? Тот парень, о котором я говорю, был молодым и рыжеволосым. Да принеси же всем стулья, ты, безмозглый идиот! – повернулся Вульфер к слуге. – Всем шестерым! И подай мне еще хлеба.

Вульфер собирался бежать, спасаясь от войны, назревавшей между Гутредом и датчанами, и весь двор архиепископа был забит повозками, быками и вьючными лошадьми. Сокровища его большой церкви сейчас укладывали и упаковывали, чтобы переправить в какое-нибудь надежное место.

– Король Гутред забрал с собой святого Кутберта, – сказал архиепископ, – потому что такова была назначенная Эльфриком цена. Ему нужен труп святого не меньше, чем молодая жена. Надеюсь, старикан еще не выжил из ума окончательно и вспомнит, в кого именно ему следует втыкать свой член.

Я понял, что мой дядя стремится обрести могущество. Гутред был слаб, но обладал великим сокровищем – трупом святого Кутберта, и если Эльфрик сумеет заполучить его, то станет защитником всех нортумбрийских христиан. Ну а заодно сможет заработать небольшое состояние на пожертвованиях пилигримов.

– Выходит, Эльфрик возрождает Берницию, – проговорил я. – Пройдет немного времени, и он станет величать себя королем.

Вульфер посмотрел на меня с удивлением: похоже, он считал меня законченным дураком.

– Ты прав, – сказал он, – и две сотни копейщиков, которых пришлет господин Эльфрик, пробудут с Гутредом всего лишь месяц. Потом они вернутся домой, а датчане поджарят Гутреда на огне. A ведь я его предупреждал! Я говорил, что мертвый святой стоит больше двух сотен копейщиков, но король пребывал в таком отчаянии, что согласился. Словом, если вы хотите его увидеть, лучше езжайте на север.

Вульфер принял нас, потому что мы были посланниками Альфреда, но не предложил нам ни еды, ни крова и явно хотел поскорее избавиться от непрошеных гостей.

– Езжайте на север, – повторил он. – Может, вы еще найдете этого глупца живым.

Мы отправились обратно в таверну, где нас дожидались Стеапа и Брида, и я проклял трех прях, которые плетут нити наших судеб: они позволили мне приблизиться к заветной цели, а потом оставили с носом. Гизела уехала четыре дня назад, этого времени с лихвой хватало, чтобы добраться до Беббанбурга, а когда ее брат получит поддержку Эльфрика, датчане, скорее всего, устроят мятеж. Хотя последнее меня не особенно волновало. Я думал только о Гизеле.

– Мы должны отправиться на север, – сказал Беокка, – и найти короля.

– Как только ты появишься в Беббанбурге, мой дядя мигом тебя убьет, – ответил я.

Когда Беокка бежал из Беббанбурга, то прихватил все пергаменты, доказывавшие, что я истинный хозяин этих земель, и Эльфрик, зная, что́ сделал священник, вознегодовал и поклялся ему отомстить.

– Если Эльфрик беспокоится о спасении своей души, он не убьет священника, – возразил мне Беокка. – И вдобавок я посол! Он не посмеет тронуть королевского посла!

– Пока он в безопасности в Беббанбурге, – вставил Рагнар, – он может делать все, что пожелает.

– Возможно, Гутред и не добрался до Беббанбурга, – заметил Стеапа.

Я так удивился, что этот великан вообще заговорил, что как-то не обратил внимания на его реплику. И все остальные, похоже, тоже не обратили на нее внимания, потому что никто не ответил.

– Если они не хотят брака этой девушки с Эльфриком, – продолжал Стеапа, – то постараются всячески помешать этому.

– Кто «они»? – не понял Рагнар.

– Датчане, мой господин, – пояснил Стеапа.

– A Гутред вынужден путешествовать медленно, – добавила Брида.

– Почему? – спросил я.

– Ты же сам сказал, что он везет с собой труп Кутберта.

В душе моей проснулась надежда. A ведь Стеапа и Брида правы! Гутред, может, и намеревался добраться до Беббанбурга, но с трупом святого быстро не поскачешь, а датчане наверняка захотят его остановить.

– Однако вполне возможно, что Гутред уже мертв, – сказал я.

– Есть только один способ это выяснить, – заключил Рагнар.

* * *

Мы выехали на рассвете следующего дня и изо всех сил скакали по римской дороге. До сих пор мы старались беречь лошадей Альфреда, но теперь нещадно гнали их, хотя нас по-прежнему задерживал Беокка.

Потом, на исходе утра, снова начался дождь. Сперва мелкий, вскоре он сделался достаточно сильным, чтобы земля стала предательски скользкой. Поднялся сильный ветер, причем дул он в лицо. Вдалеке прогремел гром, и дождь припустил еще пуще. Мы все были забрызганы грязью, насквозь промокли и замерзли до мозга костей.

Деревья раскачивались, роняя последнюю листву под порывами ветра. В такой день хорошо сидеть дома, греясь у очага.

A потом мы увидели у дороги первые трупы. Раны двух обнаженных мужчин омывал дождь, так что кровь уже не текла. Рядом с одним из убитых валялся сломанный серп.

Еще три трупа обнаружились в полумиле к северу, у двоих убитых на шее висели деревянные кресты – значит они были саксами. Беокка перекрестил погибших.

В свете молнии, полоснувшей над холмами на западе, Рагнар указал вперед, и я увидел сквозь пелену дождя придорожное селение. Несколько низких домишек, какое-то строение, похожее на церковь, и господский дом с высоким коньком крыши, обнесенный деревянным палисадом.

У палисада было привязано с десяток коней, а когда мы появились из пелены дождя и ветра, из ворот выбежала дюжина мужчин с копьями и мечами. Они вскочили на коней и галопом поскакали по дороге нам навстречу, но замедлили ход, увидев у Рагнара и у меня на руках браслеты.

– Вы датчане? – прокричал Рагнар.

– Датчане!

Они опустили мечи и повернули коней, чтобы поехать рядом с нами.

– Вы видели поблизости каких-нибудь саксов? – спросил один из них Рагнара.

– Только мертвых.

Мы разместили лошадей в одном из домов: чтобы расширить вход и ввести животных внутрь, пришлось стащить вниз часть крыши. В доме обнаружилась семья саксов: хозяева в ужасе отпрянули от нас. Женщина заскулила и протянула к нам руки в безмолвной мольбе.

– Моя дочь больна, – сказала она.

Девочка, дрожа, лежала в темном углу. Она выглядела не столько больной, сколько перепуганной.

– Сколько ей лет? – поинтересовался я.

– Думаю, одиннадцать, мой господин, – ответила мать.

– Над ней надругались? – спросил я.

– Целых четверо мужчин, мой господин, – вздохнула женщина.

– Теперь девочка в безопасности, – сказал я и дал хозяевам монеты, чтобы оплатить починку крыши.

Мы оставили слуг Альфреда и двух человек Рагнара охранять лошадей, а сами присоединились к датчанам в большом зале дома. Посреди помещения в очаге неистово пылал огонь.

Люди, собравшиеся у очага, подвинулись, давая нам место, хотя их и удивило, что мы путешествуем в компании христианского священника.

Присутствующие подозрительно разглядывали перепачканного и взлохмаченного Беокку, но Рагнар выглядел настолько явным датчанином, что они ничего не сказали. Браслеты на руках моего друга (такие же носил и я сам) указывали на то, что он датский воин, причем самого высокого ранга.

Рагнар произвел такое сильное впечатление на предводителя собравшихся здесь людей, что тот даже слегка поклонился ему.

– Я Хакон из Онхрипума, – представился он.

– Рагнар Рагнарсон, – назвал свое имя мой друг.

Он не представил ни Стеапу, ни меня, но кивнул в сторону Бриды:

– A это моя женщина.

Хакон слышал про Рагнара, и неудивительно: это имя было хорошо известно в холмах к западу от Онхрипума.

– A мы думали, что тебя держат в заложниках в Уэссексе, мой господин! – заметил Хакон.

– Уже отпустили, – коротко ответил Рагнар.

– Тогда добро пожаловать домой, мой господин!

Нам принесли эль, хлеб, сыр и яблоки.

– Скажи, а мертвые саксы, которых мы видели у дороги, – ваша работа? – спросил Рагнар.

– Да, мой господин. Мы должны помешать саксам собраться вместе.

– Тем людям вы уж точно помешали собраться вместе, – кивнул Рагнар.

Хакон самодовольно улыбнулся.

– И чей же приказ вы выполняете? – продолжил расспросы Рагнар.

– Ярла Ивара, мой господин. Он велел нам убивать всех вооруженных саксов.

Рагнар с лукавым видом указал подбородком на Стеапу:

– Он сакс и вооружен.

Хакон и его люди посмотрели на зловещего великана.

– Он с тобой, мой господин.

– A почему Ивар отдал такой приказ? – осведомился Рагнар.

И тогда Хакон поведал нам всю историю – во всяком случае, то, что было известно ему самому.

Гутред ехал на север той же дорогой, что и мы, но Кьяртан послал людей, чтобы преградить ему путь.

– У Гутреда не больше полутора сотен копейщиков, – сказал Хакон, – а Кьяртан выставил против него двести или даже больше. Гутред и не пытался сражаться.

– И где же теперь Гутред?

– Сбежал, мой господин.

– Куда? – резко спросил Рагнар.

– Мы думаем, что на запад, мой господин, в сторону Камбреленда.

– И Кьяртан не преследовал его?

– Кьяртан, мой господин, никогда не удаляется от Дунхолма. Он боится, что Эльфрик Беббанбургский нападет на Дунхолм, стоит ему только уехать.

– A что еще приказали вам? – поинтересовался Рагнар.

– Мы должны встретиться с господином Иваром в Тре́ске, – ответил Хакон.

– В Треске?

Мой друг явно был озадачен. Это селение лежало на берегу озера в нескольких милях к востоку отсюда. И если Гутред, как считают, отправился на запад, то с какой стати Ивар собирал людей под своим знаменем на востоке? Потом Рагнар понял, в чем дело.

– Ивар хочет напасть на Эофервик?

Хакон кивнул.

– Он возьмет город Гутреда, мой господин, и тому некуда будет деваться.

– Он может поехать в Беббанбург, – предположил я.

– По пятам за Гутредом следуют всадники, – возразил Хакон, – и если он попытается отправиться на север, Кьяртан выступит снова. – Он прикоснулся к рукояти меча. – Мы навсегда покончим с саксами, мой господин. Господин Ивар будет рад твоему возвращению.

– Я никогда не стану сражаться вместе с Кьяртаном, – резко ответил Рагнар.

– Даже ради богатой добычи? – спросил Хакон. – Я слышал, в Эофервике всего полным-полно.

– Его уже грабили раньше, – заметил я. – Вряд ли там еще хоть что-то есть.

– Осталось вполне достаточно, – категорично заявил Хакон.

«Ивар действует очень умно, – подумал я. – Пока Гутред, сопровождаемый лишь небольшим отрядом копейщиков и при этом отягощенный священниками, монахами и трупом святого, скитается по Нортумбрии в страшную непогоду, его враги захватят дворец и город, включая и городской гарнизон, представляющий собой сердце королевского войска. A Кьяртан всячески мешает Гутреду добраться до Беббанбурга, где тот был бы в безопасности».

– Чей это дом? – спросил Рагнар.

– Он принадлежал саксу, мой господин, – ответил Хакон.

– Принадлежал?

– Этот сакс дерзнул обнажить меч, – объяснил командир датчан, – поэтому он и его люди теперь мертвы. В живых остались лишь две его дочери.

Он мотнул головой в противоположную сторону:

– Они в коровнике, если ты их хочешь.

Когда сгустился вечер, появились новые датчане. Все они направлялись в Треск, а этот дом был подходящим местом, чтобы укрыться от непогоды: теперь поднялся настоящий ураган. Ну а поскольку тут имелся эль, то, само собой, все воины напились. Настроение у них было превосходное: еще бы, ведь Гутред совершил ужасную ошибку. Он отправился на север с горсткой людей в уверенности, что датчане не тронут его, а теперь этим датчанам пообещали легкую добычу.

Наша компания полностью заняла одну из спальных платформ, тянувшихся вдоль стен зала.

– Вот что мы должны сделать, – сказал Рагнар, – отправиться в Сюннигтвайт.

– Причем на рассвете, – согласился я.

– Почему именно в Сюннигтвайт? – захотел узнать Беокка.

– Потому что там мои люди, – ответил Рагнар. – A именно в этом мы сейчас и нуждаемся. В надежных людях.

– Нам первым делом следует найти Гутреда, – настаивал Беокка.

– Чтобы его найти, нужны люди, – сказал я. – И мечи.

В Нортумбрии начиналась заварушка, и тот, кто хотел выжить, должен был окружить себя мечами и копьями.

Трое пьяных датчан наблюдали за тем, как мы совещаемся. Их удивляло, а возможно, и оскорбляло то обстоятельство, что в нашей беседе участвует христианский священник. Подойдя к платформе, они потребовали объяснить, кто такой Беокка и почему мы держим его при себе.

– Мы держим этого человека, – ответил я, – на тот случай, если вдруг проголодаемся.

Они вполне удовольствовались таким объяснением, и шутка обошла весь зал, порядком повеселив присутствующих.

Буря утихла ночью. Гром гремел все тише и тише, и дождь, хлеставший по соломенной кровле, потихоньку слабел и к рассвету уже едва-едва моросил. Вода капала с поросшей мхом крыши.

Мы надели кольчуги и шлемы и, когда Хакон и остальные датчане отправились на восток, в Треск, наш отряд поскакал на запад, к холмам.

Я думал о Гизеле, затерявшейся где-то в этих холмах, – жертве своего отчаявшегося брата.

– Если мы найдем Гутреда, – спросил меня на скаку Беокка, – мы сможем забрать его на юг, к Альфреду?

– Забрать на юг, к Альфреду? – удивился я. – A зачем нам это надо?

– Чтобы Гутред остался в живых. Раз он христианин, его радушно встретят в Уэссексе.

– Но Альфред хочет, чтобы он был королем здесь, – ответил я.

– Уже слишком поздно, – мрачно проговорил Беокка.

– Нет, – заявил я. – Вовсе даже не поздно.

Беокка уставился на меня так, словно заподозрил в безумии. Может, я и впрямь выглядел безумным среди всего этого хаоса, охватившего Нортумбрию, однако было одно обстоятельство, о котором Ивар не подумал. Он, должно быть, уже не сомневался, что победил. Он собирал под свои знамена воинов, а Кьяртан тем временем гнал Гутреда в самый центр страны, где ни одна армия не смогла бы долго протянуть в такой холод, под ветром и проливным дождем. Но Ивар забыл о Рагнаре. Мой друг слишком долго находился далеко отсюда, однако удержал свои земли в холмах, и на этих землях кормились люди, которые поклялись служить Рагнару.

Поэтому мы сейчас и скакали в Сюннигтвайт. К горлу моему подступил комок, когда мы галопом спустились в долину, потому что Сюннигтвайт был уже совсем рядом. A ведь именно там я провел свое детство, там меня вырастил отец Рагнара, там я научился сражаться, любил и был счастлив и там же я пережил ту страшную ночь, когда Кьяртан сжег дом Рагнара и убил всех его обитателей. Впервые с тех давних пор я вернулся сюда.

Люди Рагнара жили в селении Сюннигтвайт или рядом с холмами, но первым человеком, которого я здесь увидел, была Этне, та самая рабыня из племени скоттов, которую мы освободили у Гируума. Она несла два ведра воды и не узнала меня, пока я ее не окликнул. И тут девушка выронила ведра и с криком побежала к домам. Из низкого дверного проема появился Финан. Увидев нас, он издал восхищенный возглас, затем вышли еще несколько человек, и вот уже образовалась целая толпа, радостно выкрикивающая приветствия, потому что Рагнар вернулся наконец к своим людям.

Финан не мог дождаться, пока я спешусь; радостно ухмыляясь, он шел рядом с моей лошадью.

– Хочешь узнать, как умер Сверри? – спросил ирландец.

– Медленной смертью? – предположил я.

– Да уж, и мучительной. – Финан снова ухмыльнулся. – И мы забрали себе его деньги.

– Много денег?

– Больше, чем тебе могло бы присниться! – воскликнул он с торжеством. – И еще мы сожгли дом Сверри, оставив плакать его женщину и детей.

– Вы пощадили их?

Финан явно смутился.

– Это Этне их пожалела. Но я был доволен уже тем, что убил Сверри. – Он опять ухмыльнулся, глядя на меня сверху вниз. – Похоже, нам опять придется повоевать, да?

– Ты угадал.

– Мы должны сразиться с этим ублюдком Гутредом? – спросил Финан.

– A тебе этого хочется?

– Только представь: он прислал священника, заявив, что отныне мы должны платить деньги церкви! Мы прогнали священника.

– A я думал, ты христианин.

– Я христианин, – начал оправдываться Финан, – но будь я проклят, если отдам священнику десятую часть своих денег!

Жители Сюннигтвайта ожидали, что им придется сражаться за Ивара. Они были датчанами и в надвигающейся войне видели соперничество между датчанами и выскочками-саксами, но ни один из них не рвался в бой, потому что им не нравился Ивар. Приказ Ивара достиг Сюннигтвайта пять дней тому назад, и Ролло, который был тут главным в отсутствие Рагнара, намеренно тянул с отбытием. Теперь же решать предстояло Рагнару, и той ночью перед своим домом, у горящего под облаками огромного костра, он предложил людям высказать все, что у них на уме.

Рагнар мог бы отдать им любой приказ, но он не виделся с большинством из этих людей целых три года и теперь хотел знать, каковы их настроения.

– Я позволю им говорить откровенно, – сообщил он мне, – а потом объявлю своим людям, что мы будем делать.

– И что мы будем делать? – спросил я.

– Пока и сам не знаю, – ухмыльнулся Рагнар.

Первым говорил Ролло. Не то чтобы ему не нравится Гутред, сказал он, но он сомневается: будет ли Гутред самым подходящим королем для Нортумбрии.

– Ибо король, – высказал свое мнение Ролло, – должен быть честным, справедливым, щедрым и сильным. Гутреда же нельзя назвать ни справедливым, ни сильным. A еще он покровительствует христианам.

В толпе послышались одобрительные возгласы.

Беокка, сидевший рядом со мной и понимавший достаточно из того, что здесь говорилось, расстроился.

– Альфред поддерживает Гутреда! – прошипел он мне.

– Тише, – предупредил я.

– Гутред, – продолжал Ролло, – потребовал, чтобы мы платили дань христианским священникам.

– И вы заплатили? – спросил Рагнар.

– Нет.

– Но если не Гутред, – требовательно спросил Рагнар, – то кто тогда, по-вашему, должен стать королем?

Все молчали.

– Ивар? – предположил Рагнар, и по толпе пробежал возмущенный ропот.

Никому не нравился Ивар, но все предпочитали помалкивать, все, кроме Беокки, который открыл было рот, но замолчал, как только я ткнул его локтем в костлявые ребра.

– A как насчет ярла Ульфа? – поинтересовался мой друг.

– Он уже слишком стар, – ответил Ролло. – Кроме того, Ульф вернулся в Кайр-Лигвалид и хочет там остаться.

– Может, все-таки есть сакс, который оставил бы нас, датчан, в покое? – спросил Рагнар.

И снова никто не ответил.

– Или же найдется датчанин, достойный стать королем? – продолжал Рагнар.

– Только Гутред! – тявкнул, как пес, Беокка.

Ролло сделал шаг вперед, словно намереваясь сказать нечто важное.

– Мы повсюду последуем за тобой, господин, – обратился он к Рагнару, – потому что ты честный и справедливый, щедрый и сильный.

Это вызвало аплодисменты в толпе, собравшейся у огня.

– Это предательство! – прошипел Беокка.

– Умолкни, – велел я.

– Но Альфред велел нам…

– Альфреда здесь нет, а потому лучше замолчи по-хорошему!

Рагнар смотрел на огонь. Он был таким красивым и жизнерадостным, с таким волевым и в то же время открытым лицом, однако сейчас, казалось, пребывал в замешательстве.

Потом он взглянул на меня.

– A знаешь, Утред, ты вполне мог бы стать королем, – сказал Рагнар.

– Мог бы, – согласился я.

– Наш долг – поддержать Гутреда! – вновь тявкнул Беокка.

– Финан, – окликнул я, – рядом со мной сидит косоглазый, косолапый священник, одна рука у которого висит, словно плеть. Он страшно раздражает меня своими замечаниями. Если он вякнет еще хоть слово, перережь ему глотку.

– Но, Утред! – пискнул Беокка.

– Я дозволяю ему это единственное высказывание, – сказал я Финану, – но в следующий раз ты отправишь его прямо к праотцам.

Ирландец ухмыльнулся и вытащил меч. Священник умолк.

– Ты вполне мог бы стать королем, – снова обратился ко мне Рагнар.

Я ощущал на себе взгляд темных глаз Бриды.

– Мои предки были королями, – проговорил я, – и во мне течет их кровь. Это кровь Одина.

Мой отец, хотя и был христианином, всегда гордился тем, что его родословная восходит прямиком к богу Одину.

– И из тебя получился бы хороший король, – продолжал Рагнар. – Ибо хоть ты и сакс, но любишь датчан. Ты мог бы стать королем Нортумбрии Утредом. Почему бы и нет?

Брида все еще наблюдала за мной. Я знал, что она вспоминает ту ночь, когда погиб отец Рагнара, когда Кьяртан и его люди, издавая дикие воинственные вопли, перере́зали мужчин и женщин, которые, спотыкаясь, выскакивали из горящего дома.

– Ну? – поторопил меня Рагнар. – Ты согласен?

Не скрою, искушение было очень велико. В свое время мои предки правили Берницией, а теперь мне предлагали трон Нортумбрии. Если рядом будет Рагнар, то поддержка датчан мне обеспечена, ну а саксы станут делать то, что им скажут. Конечно, Ивар будет сопротивляться, как и Кьяртан, и мой дядя, но что с того? A воин из меня гораздо лучше, чем из Гутреда.

Однако я понимал, что быть королем – не моя судьба. Я знавал множество королей, и их жизнь была вовсе не такой уж завидной. Альфред казался буквально измотанным своими обязанностями, хотя, пожалуй, тут немалую роль сыграли его непрекращающаяся болезнь и то, что он не способен был легко относиться к делам. Однако Альфред был прав в своем самоотверженном служении долгу. Король должен править разумно, он обязан поддерживать равновесие между великими танами своего королевства, ему следует отражать натиск врагов и заботиться о том, чтобы сокровищница оставалась полна, он должен присматривать за дорогами, крепостями, армиями.

Пока я обдумывал все это, Рагнар и Брида пристально смотрели на меня, а Беокка, сидевший рядом со мной, буквально затаил дыхание. В конце концов я рассудил, что вовсе ни к чему брать на себя такую ответственность. Ну а серебро, роскошные пиры и красивые женщины – все это я вполне могу получить и так.

– Нет, моя судьба совсем иная, – сказал я.

– A вдруг ты и сам не знаешь своей судьбы? – предположил Рагнар.

Дым завитками поднимался в холодное небо, яркое от искр костра.

– Моя судьба, – сказал я, – быть правителем Беббанбурга. Я это знаю. A, сам понимаешь, Нортумбрией нельзя управлять из Беббанбурга. Но может, быть королем – твоя судьба? – обратился я к Рагнару.

Тот покачал головой:

– Мой отец, и отец моего отца, и все мои предки испокон веку были викингами. Мы плыли по морю туда, где могли разбогатеть. И действительно становились богатыми. Мы жили весело, не испытывая недостатка в эле, серебре и битвах. И если я стану королем, мне придется защищать то, что я имею, от людей, которые попытаются у меня это отобрать. В результате из викинга я превращусь в пастуха. A я хочу быть свободным. Я слишком долго пробыл заложником, и теперь мне нужна свобода. Я хочу видеть, как ветер надувает паруса, а мой меч блестит на солнце. Я не желаю обременять себя обязанностями.

Рагнар думал точно так же, как я, хотя выразил это куда более красноречиво. Внезапно он радостно ухмыльнулся, словно сбросив с плеч тяжелую ношу.

– Я желаю быть богаче любого короля, – объявил он своим людям, – и обещаю, что вы все разбогатеете вместе со мной!

– Тогда кто же должен быть королем? – спросил Ролло.

– Гутред, – ответил Рагнар.

– Хвала Господу! – воскликнул Беокка.

– Замолчи, – прошипел я.

Но людям Рагнара не слишком понравилось его решение. И верный Ролло – осунувшийся, бородатый – заговорил от имени остальных:

– Гутред покровительствует христианам. Он скорее сакс, чем датчанин. Он заставит всех нас поклоняться их прибитому гвоздями богу.

– Гутред сделает то, что ему скажут, – твердо заявил я. – A мы в первую очередь скажем ему, что ни один датчанин не станет платить десятину их церкви. Он будет таким же королем, каким был Эгберт, послушным желаниям датчан.

Беокка негодующе забрызгал слюной, но я не обратил на него внимания.

– Важно другое, – продолжал я, – кто именно из датчан будет отдавать ему приказы? Ивар? Кьяртан? Или Рагнар?

– Рагнар! – закричали все.

– И я хочу, – начал Рагнар, придвинувшись ближе к огню, так что пламя осветило его, заставив казаться больше и сильнее, – я всем сердцем желаю, – продолжил он, – увидеть Кьяртана побежденным. Если Ивар победит Гутреда, Кьяртан станет могущественнее, а Кьяртан – мой враг. Он наш общий враг. Между его семьей и моей существует кровная вражда, и я должен ему хорошенько отмстить. Мы отправимся на помощь Гутреду, но если Гутред не поможет нам взять Дунхолм, то клянусь вам: я убью его самого и всех его людей и захвачу его трон. Но я бы предпочел стоять по колено в крови Кьяртана, нежели быть королем всех датчан. Я бы предпочел стать убийцей Кьяртана, чем королем всей Земли. Я не считаю своим врагом Гутреда. Мои враги – вовсе не саксы. И не христиане. Мой заклятый враг – это Кьяртан Жестокий!

– И к тому же в Дунхолме, – сказал я, – спрятано серебро, достойное богов.

– Итак, мы найдем Гутреда, – объявил Рагнар, – и будем сражаться вместе с ним!

Мгновение назад толпа хотела, чтобы Рагнар повел их против Гутреда, но теперь все радостно приветствовали известие о том, что станут сражаться за этого короля. Тут было семьдесят человек: не слишком много, но эти люди по праву входили в число лучших воинов Нортумбрии. И сейчас они колотили мечами по щитам и выкрикивали имя Рагнара.

– Вот теперь я разрешаю тебе говорить, – обратился я к Беокке.

Но ему нечего было сказать.

И на рассвете следующего дня, под ясным небом, мы выехали на поиски Гутреда.

И Гизелы.

Часть третья

Движущаяся Тень

Глава восьмая

В нашем отряде, включая Стеапу и меня, насчитывалось семьдесят шесть воинов. Все мы были верхом и при оружии, в шлемах и кольчугах или в хороших кожаных доспехах. Два десятка слуг на лошадках поменьше везли щиты и вели в поводу запасных скакунов, но эти слуги вряд ли умели воевать, так что их я не считаю. Было время, когда Рагнар мог собрать больше двух сотен воинов, но многие погибли при Этандуне, а кое-кто за те долгие месяцы, что Рагнар был заложником, нашел себе нового господина. Но и семьдесят шесть воинов – это тоже было очень даже неплохо.

– Они у меня настоящие головорезы, – гордо сказал мне Рагнар.

Он ехал под своим знаменем. То было настоящее орлиное крыло, прибитое к верхушке высокого шеста. Шлем Рагнара украшали два таких же крыла.

– Я давно мечтал об этом, – сказал он, когда мы двинулись на восток. – Все то время, пока был заложником, я мечтал отправиться на войну. Ничто не сравнится с этим, Утред, ничто!

– A женщины? – спросил я.

– Ну, пожалуй! – согласился Рагнар. – Женщины и война!

Он весело гикнул, и его конь прижал уши и сделал несколько коротких шажков, высоко поднимая ноги, как будто разделял веселье своего хозяина.

Мы возглавляли колонну, но около дюжины людей Рагнара на легконогих лошадках рыскали где-то далеко впереди. Эти дозорные, подавая друг другу знаки, сообщали вести назад, Рагнару. Они расспрашивали пастухов, собирали слухи, узнавали, какие где витают настроения. Словно гончие, вынюхивающие след, искали они Гутреда. Мы ожидали, что след его будет вести на запад, к Камбреленду, но утро близилось к концу, а наши разведчики все продолжали забирать на восток.

Мы двигались медленно, что расстраивало Беокку, но как, скажите, можно ехать быстро, толком не узнав сперва, куда следует направляться.

И вот наконец разведчики удостоверились, что след ведет на восток, и погнали своих лошадок через холмы. Мы последовали за ними.

– Гутред пытается вернуться в Эофервик, – высказал догадку Рагнар.

– Тогда он опоздал, – откликнулся я.

– A может, он в такой панике, – жизнерадостно предположил Рагнар, – что вообще не понимает, что делает.

– Очень может быть.

С нами ехали Брида и еще двадцать женщин. Брида была в кожаных доспехах, ее черный плащ скрепляла у горла брошь из серебра и черного янтаря. Из волос она соорудила высокую прическу и перевязала ее черной лентой; на боку у Бриды висел длинный меч. За то время, что мы не виделись, она выросла и превратилась в красивую стройную женщину, которую окружала аура властности и силы. Я подумал, что это оскорбляет отца Беокку, который знал Бриду еще ребенком. В детстве ее воспитывали как христианку, но она вырвалась из лап этой веры, что очень расстраивало доброго пастыря. Правда, иногда мне казалось, что гораздо больше священника смущает ее красота.

– Брида – колдунья, – прошипел мне Беокка.

– Если она колдунья, – ответил я, – то очень хорошо, что она на нашей стороне.

– Бог нас накажет, – предупредил он.

– Эта земля не принадлежит твоему богу. Это земля Тора!

Беокка перекрестился, чтобы защитить себя от зла, которое могли причинить мои слова.

– A что ты вытворял накануне, Утред? – негодующе спросил он. – Как ты вообще мог помыслить о том, чтобы стать королем?

– A почему бы и нет? – парировал я. – Среди моих предков были короли. В отличие от тебя, святой отец. Если не ошибаюсь, ты сам происходишь от свинопасов, так ведь?

Беокка не обратил на мои слова внимания.

– Король – помазанник Божий, – настаивал он. – Это избранник Господа и всего сонма святых. Святой Кутберт препоручил Нортумбрию Гутреду, это предопределено свыше. Как тебе вообще могло прийти в голову, что ты способен заменить короля?

– Пожалуй, лучше всего нам сейчас повернуться и отправиться домой, – заявил я.

– Повернуться и отправиться домой?! – пришел в ужас Беокка. – Но почему?!

– Потому что если Гутреда избрал твой Кутберт, – ответил я, – тогда святой сам сумеет его защитить. Мы не нужны Гутреду. Он может отправиться в битву в компании своего мертвого святого. Кстати, возможно, он уже так и поступил. Тебе это не приходило в голову?

– Что именно?

– Ну, вдруг Гутреда уже победили. Возможно, он уже мертв. Или носит рабские цепи Кьяртана.

– Сохрани нас, Господи, – снова крестясь, произнес Беокка.

– Но этого не произошло, – заверил я.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что в таком случае мы уже повстречались бы с беглецами из отряда Гутреда, – ответил я, хотя вовсе не был в этом уверен.

Может, как раз сейчас, пока мы с Беоккой ведем разговор, Гутред отчаянно сражается. Но я чувствовал, что Гутред жив и находится где-то не так далеко от нас. Трудно объяснить, откуда возникло это предчувствие, так же трудно, как и увидеть послание богов в упавшем пере крапивника, но я научился доверять своим ощущениям.

И не ошибся, потому что тем же утром один из разведчиков прискакал к нам по вересковой пустоши; грива его коня развевалась на ветру. Он быстро развернул лошадь, так что дерн и папоротник полетели во все стороны, и сообщил Рагнару, что в долине реки Свале видели большой отряд всадников.

– Они у Кетрехта, мой господин, – сказал разведчик.

– На нашем берегу реки? – уточнил Рагнар.

– Да, мой господин, в старой крепости. Они заперты там.

– Заперты?

– У крепости стоит второй военный отряд, мой господин, – объяснил дозорный.

Как оказалось, он сам не подъехал настолько близко, чтобы разглядеть знамена, но двое его товарищей спустились в долину, а тем временем этот первый разведчик галопом вернулся назад, чтобы принести нам весть о том, что Гутред, вероятно, где-то совсем неподалеку.

Мы поскакали быстрее. Облака мчались по небу, подгоняемые ветром, и к полудню прошел короткий дождь. Сразу после того как он прекратился, мы встретили обоих разведчиков, которые спустились в поля, лежащие у крепости, и побеседовали с воинами из второго отряда.

– Гутред в крепости, – доложил один из разведчиков.

– Тогда кто снаружи?

– Люди Кьяртана, мой господин.

Разведчик довольно ухмыльнулся, зная, что, если неподалеку обретается хоть один из людей Кьяртана, наверняка быть сражению.

– Их там шестьдесят человек, мой господин. Всего-навсего шестьдесят.

– A Кьяртан или Свен там?

– Нет, мой господин. Воинов возглавляет человек по имени Рольф.

– Ты говорил с ним?

– Говорил с ним и пил его эль, мой господин. Они наблюдают за Гутредом. Хотят убедиться, что он не сбежит. И наверняка будут удерживать его в крепости, пока Ивар не придет на север.

– Пока не придет Ивар? – переспросил Рагнар. – A не Кьяртан?

– Кьяртан останется в Дунхолме, мой господин. Так они объяснили. A еще сказали, что Ивар отправится на север, как только разместит свой гарнизон в Эофервике.

– В долине шестьдесят воинов Кьяртана! – обернувшись, прокричал Рагнар своим людям, и его рука невольно потянулась к рукояти Сокрушителя Сердец.

Так он назвал свой меч (точно так же назывался и меч его отца): мой друг желал этим показать, что на нем лежит долг отомстить за смерть Рагнара Старшего.

– Там шестьдесят человек, которых нужно убить! – добавил он, а потом крикнул слуге, чтобы тот принес его щит.

Рагнар посмотрел на разведчиков и спросил:

– За кого они вас приняли?

– Мы заявили, что служим Хакону, мой господин. Мы сказали, что ищем его.

Рагнар оделил их серебряными монетами.

– Вы хорошо справились. Итак, сколько же людей у Гутреда в крепости?

– Рольф говорит, по меньшей мере сотня, мой господин.

– Сотня? И он не попытался прогнать прочь шестьдесят человек?

– Нет, мой господин.

– Хорош король, – пренебрежительно бросил Рагнар.

– Если бы Гутред стал с ними сражаться, – сказал я, – к исходу дня у него осталось бы меньше пятидесяти человек.

– Но что же в таком случае он делает вместо того, чтобы сражаться? – заинтересовался Рагнар.

– Вероятно, молится.

Как мы выяснили позже, Гутред действительно поддался панике. Когда ему помешали добраться до Беббанбурга, он повернул на запад, к Камбреленду, рассчитывая в этой знакомой стране найти друзей. Однако непогода не позволяла ему двигаться быстро, и в поле зрения короля постоянно оставались несколько враждебных всадников. Впереди высились крутые холмы, и Гутред, опасаясь попасть в засаду, изменил свое решение и задумал вернуться в Эофервик. К тому времени он уже впал в отчаяние.

Некоторые из его копейщиков позорно бежали, рассудив, что, если они останутся с королем, их ждет верная смерть. Гутред отправил посланцев в Нортумбрию, чтобы попросить поддержки у местных танов-христиан, но оттуда помощи ждать было нечего: вспомните трупы, что мы видели у дороги.

A теперь Гутред оказался заперт в крепости. Шестьдесят человек должны были удерживать короля в Кетрехте, пока не явится Ивар, чтобы его убить.

– Если Гутред молится, – серьезно проговорил Беокка, – он непременно получит на свои молитвы ответ.

– Ты имеешь в виду, что нас послал христианский бог? – спросил я.

– A кто же еще? – возмущенно ответствовал священник, одергивая длинное черное одеяние. – Обещай, что, когда мы встретимся с Гутредом, ты позволишь мне заговорить первым.

– Думаешь, сейчас подходящее время для церемоний?

– Я посол! – запротестовал Беокка. – Не забывай об этом!

Как вздувшаяся от дождей река внезапно затопляет берега, так и Беокку вдруг захлестнуло негодование.

– Ты понятия не имеешь об иерархии! Я посол! Скажи, Утред, о чем ты вообще думал, когда прошлой ночью велел тому ирландскому дикарю перерезать мне глотку?!

– Я думал, что хоть таким образом сумею заставить тебя хранить молчание, святой отец.

– Я расскажу Альфреду о твоей жестокости. Можешь не сомневаться! Я все ему расскажу!

Священник продолжал возмущаться, но я больше не слушал, потому что мы уже миновали перевал и увидели внизу Кетрехт и изгиб реки Свале, неподалеку от южного берега которой стояла римская крепость. Ее старые земляные стены образовывали довольно широкий квадрат, внутри которого находилась деревня с расположенной в центре церковью. За крепостью виднелся каменный мост, тоже возведенный еще римлянами и являвшийся частью их огромной дороги, ведущей от Эофервика на дикий север; половина его старинного пролета уцелела до сих пор.

Когда мы подскакали ближе, я увидел, что в крепости полно людей и лошадей. На коньке церковной крыши развевался флаг, и я предположил, что это флаг Гутреда с изображением святого Кутберта. Несколько конников несли караул к северу от реки, преграждая Гутреду путь на тот случай, если он вдруг решит бежать, переправившись через брод, а шестьдесят всадников Рольфа находились в полях к югу от крепости. Они смахивали на гончих, обложивших лису в норе.

Рагнар проверил упряжь коня. Его люди готовились к бою, проверяя оружие и ожидая приказов господина.

Я бросил взгляд в долину.

Крепость была крайне ненадежным укрытием. Ее разрушенные непогодой стены полого спускались в канаву, палисада не было, поэтому можно было без труда, даже не замедлив шага, перебраться через вал. Если бы шестьдесят вражеских всадников того пожелали, они легко могли бы попасть в деревню, но они предпочитали скакать неподалеку от древних стен, выкрикивая оскорбления.

Люди Гутреда наблюдали за ними с дальнего конца деревни, некоторые сгрудились возле церкви. Они заметили наше появление на холме, но, должно быть, приняли нас за новый отряд врагов, а потому поспешили к остаткам южных укреплений.

Я пристально вглядывался в деревню. Была ли там Гизела? Я вспомнил, как она вскидывала голову, когда густые черные волосы падали ей на глаза, и невольно погнал свою лошадь еще быстрей.

Я провел больше двух лет в рабстве на корабле Сверри, но все это время мечтал о нашей встрече, поэтому сейчас не стал ждать Рагнара. Я снова пришпорил лошадь и поскакал один в долину реки Свале.

Беокка, конечно, попытался последовать за мной, писклявым голосом выкрикивая, что он, дескать, посол Альфреда, а потому должен сам вести переговоры с Гутредом, но я не обращал на него внимания, и на полпути с холма он свалился с лошади. Священник издал отчаянный вопль, и я оставил его хромать по траве в попытках изловить свою кобылу.

Позднее осеннее солнце ярко освещало землю, все еще мокрую от дождя. Облаченный в кольчугу и шлем, с сияющими браслетами и щитом из полированной бронзы, я походил на блистательного бога войны. Повернувшись в седле, я увидел, что Рагнар тоже скачет вниз по склону холма, но отклоняется к востоку, явно намереваясь отрезать путь к отступлению людям Кьяртана – те наверняка попробуют сбежать в этом направлении.

Я добрался до подножия холма и стремглав поскакал по плоской речной равнине, чтобы выбраться на римскую дорогу. Я миновал христианское кладбище, где земля была неровной, усеянной маленькими деревянными крестами, обращенными в сторону одного креста побольше, который покажет направление к Иерусалиму в тот день, когда (как верят христиане) мертвые воскреснут и восстанут из земли. Дорога вела мимо могил прямо к южному входу в крепость – туда, откуда за мной наблюдала толпа людей Гутреда.

Воины Кьяртана помчались мне наперерез, чтобы преградить путь, однако, похоже, мое появление нимало их не обеспокоило. A чего они должны были опасаться? Я выглядел датчанином, я был один, а их много, и мой меч все еще покоился в ножнах.

– Кто из вас Рольф? – крикнул я, подъехав ближе.

– Я! – Чернобородый человек направил коня ко мне. – A ты кто?

– Твоя смерть, Рольф, – ответил я, вытащил из ножен Вздох Змея и тронул пятками бока скакуна.

Конь помчался галопом, и Рольф все еще вытаскивал меч, когда я проскакал мимо и взмахнул Вздохом Змея. Клинок полоснул датчанина по шее так, что голова в шлеме отлетела назад, запрыгала по дороге и покатилась под копыта моего жеребца. Я засмеялся, потому что почувствовал радость битвы.

Впереди меня были трое, однако пока еще ни один из них не обнажил меч. Они просто в ужасе таращились на меня и на обезглавленное туловище Рольфа, покачивавшееся в седле.

Я ринулся на того, который был посередине, позволил своему коню врезаться в него и со всей силы ударил Вздохом Змея. A потом всадники Кьяртана остались позади, а передо мной оказалась крепость.

Человек пятьдесят или шестьдесят маячили у входа в нее. Только несколько из них были верхом, но почти все имели мечи или копья. И я увидел среди них Гутреда: его светлые кудри ярко сияли в лучах солнца, а рядом с ним стояла Гизела.

Я так часто пытался вызвать в памяти ее лицо за долгие месяцы разлуки, но это мне никогда не удавалось. Однако внезапно ее большой рот и дерзкие глаза показались мне такими знакомыми. Гизела была одета в белое льняное платье, перепоясанное серебряной цепочкой, льняной чепчик прикрывал ее волосы – волосы, завязанные узлом, поскольку она была замужем. Она держалась за руку брата, который наблюдал за теми странными событиями, что разворачивались перед крепостью.

Двое из людей Кьяртана последовали за мной, в то время как остальные кружили поодаль, потрясенные гибелью Рольфа и внезапным появлением военного отряда Рагнара. Я повернулся к тем двоим, что скакали за мной. Я так резко развернул коня, что его копыта заскользили по влажной грязи, но преследователи испугались и поскакали прочь.

Я ринулся за ними. Один был слишком быстрым, но лошадь второго оказалась неповоротливой, и седок, услышав стук копыт моего коня, махнул мечом назад в отчаянной попытке меня отогнать. Я принял клинок на щит, а потом вогнал Вздох Змея в спину этого человека так, что бедняга выгнулся дугой и завопил. С силой выдернув Вздох Змея, я нечаянно попал противнику в лицо. Тот рухнул с седла, и я обогнул его, держа в руке окровавленный меч, сорвал с себя шлем и устремился к крепости.

Не скрою, я поддался искушению покрасоваться. Еще бы: один человек против шестидесяти! Да еще вдобавок за мной наблюдала Гизела. По правде говоря, особая опасность мне не грозила. Эти шестьдесят человек не были готовы к бою, я застал их врасплох, а если бы они даже за мной и погнались, я смог бы укрыться среди людей Гутреда. Но всадники Кьяртана не преследовали меня. Они были слишком обеспокоены появлением Рагнара, поэтому я перестал обращать на них внимание и подъехал к Гутреду и его отряду.

– Вы что, забыли, как драться? – закричал я на них.

На Гутреда я не смотрел. Я не взглянул даже на Гизелу, хотя снял шлем, желая, чтобы она узнала меня. Я знал, что она за мной наблюдает, я чувствовал на себе взгляд ее темных глаз, чувствовал ее изумление и надеялся, что оно было радостным.

– Они все должны умереть! – воскликнул я, указывая мечом на людей Кьяртана. – Все эти ублюдки до последнего должны умереть, так ступайте же и убейте их!

И тут Рагнар нанес удар, и раздался стук щитов, ударяющихся о щиты, звон мечей, послышались вопли людей и ржание лошадей. Люди Кьяртана в ужасе рассы́пались; некоторые из них, отчаявшись найти спасение на востоке, галопом поскакали на запад.

Я посмотрел на людей Гутреда, стоявших у ворот крепости.

– Райпер! Клапа! Я хочу, чтобы вы их остановили!

Клапа и Райпер таращились на меня так, словно я был призраком, и в общем-то их можно было понять. Меня обрадовало, что Клапа до сих пор оставался с Гутредом, ведь этот человек был датчанином, а стало быть, Гутред все еще отчасти мог рассчитывать на преданность датчан.

– Клапа! Ты, эрслинг! – заорал я. – Пошевеливайся! Ты что, заснул? Садись на коня и в бой!

– Да, мой господин!

Подъехав поближе, я уставился на Гутреда сверху вниз. За моей спиной кипело сражение, и люди Гутреда, стряхнув с себя оцепенение, торопились присоединиться к сече. Но сам король словно не замечал битвы. Он просто смотрел на меня снизу вверх. Сзади него толпились священники, рядом стояла Гизела, но я смотрел лишь в глаза Гутреду и видел в них страх.

– Узнаешь меня? – холодно спросил я.

Король не нашелся, что ответить.

– Было бы неплохо, – сказал я, – если бы ты как король показал своим людям пример и убил нескольких врагов. У тебя есть конь?

Он лишь кивнул, по-прежнему не в силах заговорить.

– Тогда садись на коня и вперед! – отрывисто велел я.

Гутред кивнул и сделал шаг назад, однако, хотя его слуга вывел коня, король не сел в седло.

И в это мгновение я посмотрел на Гизелу, а она – на меня. Я увидел, что глаза ее сияют так, что могли бы разжечь костер. Я хотел было заговорить с нею, но, похоже, теперь пришел мой черед лишиться дара речи.

Какой-то священник потеребил Гизелу за плечо, словно призывая уйти подальше от поля битвы, но я слегка махнул окровавленным клинком в сторону этого человека, и тот замер.

Я снова посмотрел на Гизелу, и у меня перехватило дыхание, весь мир вокруг будто застыл. Порыв ветра приподнял локон ее черных волос, выбившихся из-под чепчика. Она откинула локон, потом улыбнулась.

– Утред, – сказала Гизела так, будто впервые произносила мое имя.

– Гизела, – только и сумел выговорить я.

– Я знала, что ты вернешься, – сказала она.

– Я думал, ты собираешься драться! – прорычал я Гутреду, и он метнулся в сторону, словно пес, которого стегнули хлыстом.

– У тебя есть лошадь? – спросил я Гизелу.

– Нет.

– Эй, ты! – крикнул я мальчишке, который таращился на меня с разинутым ртом. – Приведи мне вон ту лошадь!

И я показал на скакуна того воина, которого ранил в лицо. Теперь человек этот был мертв, его прикончили люди Гутреда, присоединившиеся к битве.

Мальчик привел мне скакуна, и Гизела взобралась в седло, не слишком изящно вздернув подол до самых бедер. Сунув грязные туфли в стремена, она протянула руку, чтобы коснуться моей щеки, и заметила:

– A ты похудел, Утред.

– Ты тоже.

– Я не знала счастья, – продолжала она, – с того самого дня, как ты уехал.

Подержав свою ладонь на моей щеке всего одно биение сердца, Гизела вдруг резко отдернула руку, сорвала с головы льняной чепец и распустила черные волосы, так что они упали ей на плечи, словно у незамужней девушки.

– Нельзя считать, что я замужем, – пояснила она. – Ведь настоящей церемонии венчания не было!

– Пока не было, – ответил я, и сердце мое буквально пело от счастья.

Я не мог отвести от Гизелы глаз. Я снова был с ней, и все долгие месяцы рабства показались мне какими-то нереальными, словно их никогда и не было.

– Надеюсь, на сегодня ты убил уже достаточно врагов? – озорно спросила она.

– Нет, не достаточно.

И мы поскакали туда, где шла сеча.

Невозможно убить абсолютно всех воинов вражеской армии. Во всяком случае, такое случается чрезвычайно редко. И не верьте поэтам, которые, рассказывая о битве, неизменно настаивают на том, что ни один враг не спасся. Интересно, что сами поэты, если вдруг им довелось участвовать в сражении, всегда обязательно выживают, даже когда все остальные гибнут. Правда, странно? Но что знают они о сражениях? Я никогда не видел ни одного поэта в «стене щитов».

В тот день у Кетрехта мы, должно быть, убили больше пятидесяти воинов Кьяртана, и, когда все вокруг обратилось в хаос, потому что люди Гутреда не видели разницы между сторонниками Кьяртана и датчанами Рагнара, некоторые враги смогли спастись.

На Финана напали двое из личной стражи Гутреда, и он убил обоих. Когда я его отыскал, на него уже налетел третий.

– Это наш человек! – закричал я Финану.

– Он похож на крысу! – прорычал в ответ ирландец.

– Его зовут Ситрик, – продолжал я, – и в свое время он принес мне клятву верности!

– И все равно он похож на крысу!

– Ты на нашей стороне? – окликнул я Ситрика. – Или вновь присоединился к войскам своего отца?

– Нет-нет, мой господин!

Ситрик побежал ко мне и упал на колени, рухнув прямо в грязь, истоптанную копытами моей лошади.

– Я все еще твой человек, господин!

– Разве ты не давал клятвы Гутреду?

– Он этого от меня никогда и не требовал.

– Но ты ему служил? Ты не сбежал обратно в Дунхолм?

– Нет, мой господин! Все это время я оставался с королем.

– Он и впрямь служил Гутреду, – подтвердила Гизела.

Я отдал ей Вздох Змея, наклонился и взял Ситрика за руку.

– Значит, ты все еще мой человек?

– Конечно, мой господин.

Ситрик вцепился в мою руку, недоверчиво глядя на меня.

– Согласись, что от тебя немного пользы, если ты не можешь победить костлявого ирландца вроде этого? – кивнул я на Финана.

– Он слишком быстрый, мой господин, – сказал Ситрик.

– Что ж, научи парнишку своим трюкам, – обратился я к Финану и потрепал Ситрика по щеке. – Рад видеть тебя, Ситрик.

* * *

Рагнар захватил двух пленных, и Ситрик узнал того, который был повыше.

– Его зовут Хогга, – сказал он мне.

– Раньше звали, – поправил я. – Теперь он мертвец Хогга.

Я знал, что Рагнар не оставит в живых ни одного из людей Кьяртана и не успокоится до тех пор, пока сам Кьяртан не умрет. То была кровная месть, питаемая ненавистью. Рагнар жаждал отомстить за гибель отца, однако Хогга и его товарищ, похоже, надеялись, что останутся в живых. Они охотно рассказывали нам про Кьяртана, у которого в Дунхолме имелось около двухсот людей. Они сказали, что Кьяртан послал большой отряд, чтобы поддержать Ивара, в то время как остальные его воины последовали за Рольфом на это кровавое поле у Кетрехта.

– Почему Кьяртан не привел сюда всех своих людей? – захотел знать Рагнар.

– Он ни за что не оставит Дунхолм, мой господин, поскольку опасается, что лорд Беббанбурга может на него напасть.

– Эльфрик угрожал ему? – спросил я.

– Этого я не знаю, мой господин, – ответил Хогга.

Вряд ли мой дядя рискнет напасть на Дунхолм. Хотя, может, он и повел бы людей на помощь Гутреду, если бы знал, где тот находится. Он был не прочь заполучить труп святого и Гизелу, но я подозревал, что он не пошел бы ради этого на крупный риск. И уж определенно мой дядя никогда не стал бы рисковать самим Беббанбургом, как и Кьяртан Дунхолмом.

– A что Тайра Рагнарсон? – вновь приступил к допросу Рагнар. – Она жива?

– Да, мой господин.

– И у нее все благополучно?

Пленники заколебались, потом Хогга скорчил гримасу.

– Она безумна, мой господин. – И понизил голос: – Она совершенно безумна.

Рагнар уставился в упор на обоих пленников. Им явно стало не по себе от его взгляда, но потом мой друг поднял глаза к небу: там от восточных холмов летела в нашу сторону какая-то птица.

– Скажите, как долго вы служили Кьяртану? – спросил он. Его голос внезапно стал тихим, почти спокойным.

– Восемь лет, мой господин, – ответил Хогга.

– Семь лет, мой господин, – сказал второй пленник.

– То есть вы служили Кьяртану еще до того, как он укрепил Дунхолм? – по-прежнему негромко проговорил Рагнар.

– Да, мой господин.

– И вы оба служили ему, – продолжал Рагнар, теперь тон его стал резким, – когда он повел людей в Сюннигтвайт и сжег дом моего отца. Когда он забрал мою сестру, чтобы сделать ее шлюхой своего сына. Когда он убил моих родителей. Так?

Оба пленника молчали. Хогга лихорадочно оглядывался по сторонам, словно искал путь к спасению, но его окружали верховые датчане с мечами. Его товарищ дрожал от страха. Потом вздрогнул и Хогга: Рагнар вытащил из ножен Сокрушителя Сердец.

– Нет, мой господин! – воскликнул Хогга.

– Да! – сказал Рагнар, и лицо его перекосилось от гнева.

Ему пришлось спешиться. Он убил обоих пленных и в ярости изрубил на куски лежащие на земле трупы. Я некоторое время наблюдал за этим, потом повернулся, чтобы посмотреть на лицо Гизелы. Оно ничего не выражало. Почувствовав мой взгляд, она повернулась ко мне с торжествующим видом. Надо же, а я боялся, что моя возлюбленная придет в ужас, став свидетельницей того, как потрошат людей.

– Они ведь это заслужили? – спросила она.

– Еще как заслужили, – ответил я.

– Вот и прекрасно!

Я заметил, что ее брат не наблюдал за расправой. Во-первых, его определенно заставила понервничать встреча со мной. Кроме того, Гутреда ужасал вид Рагнара, окровавленного, словно мясник, поэтому король отправился обратно в деревню, оставив нас с мертвецами.

Отец Беокка сумел найти каких-то священников Гутреда и, поговорив с ними, похромал к нам.

– Все улажено, – сказал он, – мы представимся королю в церкви.

И только в этот момент он заметил, что перед ним лежат две отрубленные головы и иссеченные мечами тела.

– Великий Боже, кто это сделал?

– Рагнар.

Беокка перекрестился.

– Итак, – сказал он, – мы должны встретиться в церкви. Попытайся вытереть кровь со своей кольчуги, Утред. Мы как-никак послы Альфреда!

Обернувшись, я увидел вдали горстку беглецов – они пересекали холмы, направляясь на запад. Без сомнения, эти люди переправились через реку выше по течению и присоединились на дальнем берегу к всадникам, предупредив их. Теперь и до Дунхолма дойдет весть о появлении врага. Кьяртан услышит про флаг с орлиным крылом и поймет, что Рагнар вернулся из Уэссекса. И может, даже в своем убежище, на высокой скале и за высокими стенами, он испытает страх.

Я поехал к церкви, взяв с собой Гизелу. Беокка поспешил за нами пешком, но двигался он медленно.

– Подожди меня! – кричал он. – Утред! Подожди!

Но я не внял его мольбам. Вместо этого я погнал коня еще быстрее и оставил Беокку позади.

В церкви было темно. Ее освещали только маленькое окно над дверью и несколько чахлых свечей на алтаре, который представлял собой покрытую черной тканью скамью.

Гроб святого Кутберта вместе с двумя другими сундуками с реликвиями стоял перед алтарем; там же сидел Гутред, устроившись на стульчике, на каком крестьянки доят коров; рядом с ним стояли двое мужчин и женщина. Обоих мужчин я знал: это были аббат Эадред и отец Хротверд. Женщина была мне незнакома: молодая, с пухлым хорошеньким личиком; заметно было, что она беременна. Позже оказалось, что это Осбурх, саксонка, которую Гутред взял в жены. Она переводила взгляд с меня на мужа, явно ожидая, что Гутред заговорит, но тот молчал.

С десяток воинов стояли у левой стены церкви, а у правой толпилось куда больше священников и монахов. Они о чем-то спорили, но все разом умолкли, когда я вошел.

Гизела держала меня за руку. Таким образом мы с ней и шагали по церкви, пока не оказались перед Гутредом, который, похоже, не в силах был взглянуть на меня и заговорить со мной. Один раз он открыл было рот, но так ничего и не сказал и все время смотрел куда-то мимо меня, словно надеясь, что в дверь войдет кто-нибудь менее зловещий.

– Я пришел, чтобы жениться на твоей сестре, – объявил я.

Один монах подался было вперед, словно хотел запротестовать, но товарищ оттащил его обратно, и я увидел, что боги сегодня особенно благоволят ко мне, потому что этими двумя монахами оказались Дженберт и Ида – те самые, при содействии которых я попал в рабство.

Но тут с противоположного конца церкви кто-то и вправду запротестовал:

– Госпожа Гизела уже замужем!

Я повернулся туда и увидел, что говоривший был человеком в летах, седоволосым и крепким, в короткой коричневой накидке, с серебряной цепью на шее. Когда я двинулся к нему, он вызывающе вскинул голову.

– Ага, ты Айдан, – сказал я.

Прошло четырнадцать лет с тех пор, как я покинул Беббанбург, но я узнал Айдана. Некогда он служил привратником у моего отца. Тогда его обязанностью было не впускать нежеланных гостей в большой зал, но серебряная цепь на шее говорила о том, что с тех пор этот человек явно сделал карьеру.

– Кто ты теперь, Айдан? – вопросил я.

– Управляющий лорда Беббанбурга, – мрачно ответил он.

Он меня не узнал. Да и как он мог меня узнать? Мне было девять лет, когда Айдан в последний раз меня видел.

– Значит, ты мой управляющий, – сказал я.

– Почему? – изумился он.

Потом Айдан понял, кто я, и шагнул назад, к двум молодым воинам. Шагнул непроизвольно, ведь Айдан не был трусом. В свое время он был хорошим воином, но встреча со мной потрясла его. Однако затем Айдан взял себя в руки и дерзко посмотрел мне в лицо.

– Госпожа Гизела замужем! – повторил он.

– Ничего подобного, – отозвалась она.

– Вот видишь, – сказал я Айдану.

Гутред откашлялся, словно собираясь что-то сказать, но как раз в этот момент Рагнар и его люди ввалились в церковь.

– Госпожа замужем, – раздался голос из толпы священников и монахов.

Я повернулся и увидел, что это произнес брат Дженберт.

– Она замужем за господином Эльфриком! – настаивал монах.

– За Эльфриком? – переспросил я, как будто не слышал этой новости раньше. – Замужем за этим шлюхиным сыном, за этой жалкой вошью, за этим куском дерьма?

Айдан ткнул в бок одного из воинов, стоявших с ним рядом, и тот обнажил меч. Второй воин сделал то же самое, и я сперва улыбнулся им, а потом медленно вытащил из ножен Вздох Змея.

– Вы в храме Божьем! – запротестовал аббат Эадред. – Уберите оружие!

Двое молодых воинов заколебались, но, поскольку я не вложил в ножны Вздох Змея, продолжали держать свои мечи наготове, хотя ни один из них не двинулся, чтобы напасть. Слишком много слышали они о моих ратных подвигах, да и Вздох Змея все еще был липким от крови убитых людей Кьяртана.

– Утред! – На этот раз вмешался Беокка. Он ворвался в церковь и протиснулся мимо людей Рагнара. – Утред! – воскликнул он снова.

Я повернулся к нему.

– Это мое дело, святой отец, – сказал я. – И предоставь решать его мне самому. Помнишь Айдана?

Сперва Беокка выглядел озадаченным, но потом узнал нового управляющего, который жил в Беббанбурге все то время, пока он сам был священником моего отца.

– Этот человек хочет, чтобы двое вот этих мальчишек меня убили. Но сначала, Айдан, – снова взглянул я на управляющего, – объясни мне, разве Гизела может быть замужем за человеком, с которым она даже никогда не встречалась?

Айдан посмотрел на Гутреда, словно ожидая от короля помощи, но тот по-прежнему сидел неподвижно, поэтому ему пришлось выкручиваться самому.

– Во время церемонии венчания я стоял рядом с ней вместо господина Эльфрика, – ответил он. – Это называется брак через доверенное лицо, вполне законная процедура.

– И что, потом ты лег с новобрачной в постель? – поинтересовался я, и священники с монахами неодобрительно зашипели.

– Разумеется, нет! – оскорбился Айдан.

– Если никто на ней еще не скакал, – заключил я, – значит госпожа пока не замужем. Кобыла не считается объезженной до тех пор, пока ее не оседлают и не поскачут на ней. На тебе скакали? – спросил я Гизелу.

– Пока еще нет, – ответила та.

– Она замужем, – настаивал Айдан.

– Другой человек стоял перед алтарем вместо жениха, и это считается законным браком? – спросил я.

– Так оно и есть, – тихо проговорил Беокка.

– A вот интересно, – я по-прежнему обращался к Айдану, проигнорировав замечание Беокки, – если я тебя убью, то госпожа Гизела станет вдовой?

Айдан подтолкнул ко мне одного из воинов, тот послушно шагнул вперед. Вот ведь глупец! Вздох Змея с легкостью отбил чужой меч в сторону, и кончик моего клинка уперся прямо в живот юноше.

– Неужели ты хочешь, чтобы твои кишки распластались по полу? – ласково спросил я. – Знаешь, кто я такой? Я Утред! – Теперь мой голос звучал громко и хвастливо. – Я повелитель Беббанбурга, тот самый человек, который убил Уббу Лотброксона в битве на морском берегу.

Воин сделал шаг назад.

– Я убил больше человек, чем могу сосчитать, – продолжал я, – но пусть это тебя не останавливает! Сразись со мной. Ты ведь наверняка хочешь похвастаться, что победил самого Утреда? Этот кусок жабьей слизи, Эльфрик, будет доволен, если ты меня убьешь. Он тебя щедро вознаградит. – Я снова ткнул юношу кончиком меча. – Ну же! Давай! – Мой гнев разгорался все сильнее. – Попытайся!

Однако молодой воин в испуге снова шагнул назад, и его товарищ поступил так же.

Этому вряд ли стоило удивляться, потому что ко мне присоединились Рагнар и Стеапа, а за ними стояла толпа воинов-датчан, одетых в кольчуги, вооруженных топорами и мечами.

Я посмотрел на Айдана.

– A ты можешь уползти обратно к моему дяде, – сказал я, – и рассказать ему, что он потерял невесту.

– Утред! – наконец-то подал голос король.

Но я не обратил на Гутреда никакого внимания. Вместо этого я двинулся через всю церковь туда, где сбились в кучку священники и монахи. Гизела пошла со мной – она все еще держала меня за руку. Я отдал ей Вздох Змея и остановился перед Дженбертом.

– Как ты думаешь, Гизела замужем? – спросил я его.

– Да! – вызывающе ответил тот. – Свадебный выкуп выплачен, и брак освящен! Церковью!

– Выкуп? – Я взглянул на Гизелу. – И много они тебе заплатили?

– Это мы заплатили им, – сказала моя возлюбленная. – Они получили тысячу шиллингов и руку святого Освальда.

– Руку святого Освальда? – Я чуть было не рассмеялся. – Где же вы ее взяли?

– Ее нашел аббат Эадред, – сухо произнесла Гизела.

– Скорее всего, выкопал на каком-нибудь заброшенном кладбище, – предположил я.

Дженберт ощетинился.

– Все было сделано строго по законам, мирским и Святой церкви. И эта юная женщина, – он насмешливо взглянул на Гизелу, – замужем!

Эта ядовитая усмешка на его узком, надменном лице разгневала меня, и, протянув руку, я схватил монаха за волосы, в которых была выбрита тонзура. Дженберт попытался сопротивляться, но куда там: я рывком наклонил его голову вперед и вниз, а потом так сильно вздернул правое колено, что разбил монаху лицо о кольчугу на бедре.

– Она замужем, – упрямо повторил он.

Его голос звучал хрипло из-за крови во рту. И я снова рванул его голову, на сей раз почувствовав, как зубы монаха раскрошились о мое колено.

– Так, по-твоему, Гизела замужем? – спросил я.

Он ничего не ответил, поэтому я снова дернул его голову вниз и ощутил, как нос его сломался, наткнувшись на мое обтянутое кольчугой колено.

– Я задал тебе вопрос, – сказал я.

– Госпожа Гизела замужем, – настаивал Дженберт.

Он весь трясся от злости и вздрагивал от боли. Священники шумно протестовали против того, что я вытворял, но я потерял голову, испытав внезапный приступ ярости.

Мой дядя славно выдрессировал этого монаха. Разве мог я забыть, как Дженберт сговорился с Гутредом, чтобы сделать меня рабом. Он сплел против меня заговор. Он пытался меня уничтожить, и воспоминания об этом подпитывали мою ярость, делая ее неукротимой. A какие страшные унижения пришлось мне перенести по милости этого человека на корабле Сверри. Поэтому я снова притянул к себе голову Дженберта, но на сей раз не ударил его лицом о колено, а вытащил Осиное Жало, свой короткий клинок, и перерезал монаху горло. Располосовал его одним-единственным ударом.

На то, чтобы вытащить клинок, ушло одно биение сердца, и в этот миг я увидел, как глаза монаха широко распахнулись – он не мог поверить в происходящее. Признаюсь, я и сам едва верил в то, что делаю. Но все равно сделал это. Я перерезал мерзавцу горло, и кровь его хлынула на мою кольчугу.

Дженберт, содрогаясь в агонии и пуская кровавые пузыри, рухнул на пол из влажного тростника.

Монахи и священники завизжали, словно перепуганные женщины. Никто не ожидал, что я прикончу Дженберта.

Я и сам удивился тому, что сотворил мой гнев, но не чувствовал раскаяния и не считал свой поступок убийством. Я видел в нем месть и был полностью удовлетворен содеянным. Я отомстил за каждую минуту тяжкого унизительного труда на «Торговце», за каждый удар, который нанесли мне Сверри и члены его команды. Еще раз взглянув на дергающегося в предсмертных судорогах Дженберта, я поднял глаза на его сотоварища, брата Иду.

– Гизела замужем? – требовательно спросил я у него.

– По церковным законам… – начал было Ида, слегка заикаясь, но потом запнулся, посмотрел на клинок Осиного Жала и торопливо завершил: – Нет, она не замужем, мой господин.

– Ты замужем? – спросил я Гизелу.

– Разумеется, нет, – ответила она.

Я наклонился и вытер Осиное Жало о подол одежды Дженберта. Теперь он был мертв, а в его глазах так и застыло удивление.

Один священник, самый храбрый из всех, опустился на колени над трупом монаха, но остальные церковники походили на овец, встретивших волка. Они смотрели на меня, разинув рты, слишком перепуганные, чтобы протестовать.

Беокка тоже открывал и закрывал рот, но так и не издал ни звука.

Я вложил в ножны Осиное Жало, взял у Гизелы Вздох Змея, и мы вдвоем вернулись к ее брату. Гутред таращился на труп Дженберта и на кровь, расплескавшуюся по полу и забрызгавшую подол его сестры. Он, наверное, думал, что я собираюсь поступить с ним точно так же, потому что положил руку на рукоять меча.

Но я указал Вздохом Змея на Рагнара.

– Это ярл Рагнар, – сказал я Гутреду. – Он здесь для того, чтобы за тебя сражаться. Хотя ты и не заслуживаешь его помощи. Будь моя воля, я бы вновь надел на тебя рабские кандалы и отправил чистить нужники у короля Эохайда!

– Он помазанник Божий! – запротестовал отец Хротверд. – Проявляй к нему уважение!

Я поднял Осиное Жало, проговорив:

– И ты мне тоже никогда не нравился.

Беокка, в ужасе от моего поведения, отпихнул меня в сторону и поклонился Гутреду. Он страшно побледнел, и неудивительно – на его глазах только что убили монаха. Но даже это не могло заставить Беокку забыть о своей блистательной миссии – он ведь был послом восточных саксов.

– Позволь приветствовать тебя от имени, – начал он, – Альфреда Уэссекского, который…

– Позже, святой отец, – перебил я.

– Позволь приветствовать тебя… – сделал новую попытку Беокка – и жалобно пискнул, когда я оттащил его назад.

Священники и монахи явно решили, что я собираюсь его убить, потому что некоторые из них закрыли глаза.

– Позже, святой отец, – повторил я, выпуская Беокку. Потом посмотрел на Гутреда: – Итак, что ты теперь будешь делать?

– В каком смысле?

– Ну как же, мы прогнали твоих врагов, которые держали тебя в осаде, поэтому теперь ты волен уйти. И я спрашиваю: что ты собираешься делать?

Вместо короля ответил Хротверд:

– Первым делом мы накажем тебя!

Священника обуял гнев. Он кричал, что я убийца, язычник и грешник, что Бог отомстит Гутреду, если тот позволит мне остаться безнаказанным. Королева Осбурх в ужасе взирала на Хротверда, который громко выкрикивал свои угрозы: растрепанный, в ярости брызжущий слюной – ну просто настоящий фанатик.

– Единственная надежда Халиверфолкланда, – выкрикивал он, – это наш союз с Эльфриком Беббанбургским! Пошлите госпожу Гизелу господину Эльфрику и убейте язычника! – Он указал на меня.

Гизела все еще стояла рядом, вцепившись в мою руку. Я промолчал.

Аббат Эадред, который выглядел теперь таким же старым, как и святой Кутберт, попытался навести в церкви порядок. Он воздел руки вверх и не опускал их, пока не воцарилась тишина, потом поблагодарил Рагнара за то, что тот уничтожил Кьяртана.

– Что мы теперь должны сделать, мой король, – повернулся Эадред к Гутреду, – так это отнести святого на север. В Беббанбург.

– Мы должны первым делом наказать убийцу! – вмешался Хротверд.

– У нас нет ничего более драгоценного, чем тело святого Кутберта, – гнул свое Эадред, не обращая внимания на гнев Хротверда, – и мы должны доставить его в безопасное место. Нам следует выехать завтра на север и отправиться в убежище в Беббанбурге.

Айдан, управляющий Эльфрика, попросил дозволения заговорить. Он сказал, что явился на юг, рискуя жизнью и веря в честность других людей, а я оскорбил его, его хозяина и нарушил мир в Нортумбрии, но он готов забыть про оскорбления, если Гутред доставит святого Кутберта и Гизелу в Беббанбург.

– Только у нас в Беббанбурге, – закончил Айдан, – святой будет в безопасности.

– Этот человек должен умереть, – настаивал Хротверд, тыча в мою сторону деревянным крестом.

Гутред занервничал.

– Если мы поедем на север, – сказал он, – против нас выступит Кьяртан.

Но Эадред был готов к такому возражению.

– Если ярл Рагнар поедет с нами, он нас защитит. Церковь заплатит ярлу Рагнару за эту услугу.

– Никто из нас не сможет считать себя в безопасности, – опять закричал Хротверд, – если убийце будет дозволено жить! – Он снова показал на меня деревянным крестом. – Этот человек убийца! Убийца! A брат Дженберт – мученик!

Монахи и священники разразились одобрительными криками, и Гутред призвал их к порядку только тогда, когда вспомнил, что перед ним – посол короля Альфреда. Гутред потребовал тишины, после чего предложил Беокке говорить.

Бедный Беокка! Он целыми днями репетировал свою речь, оттачивая каждое слово, произнося ее вслух и всячески совершенствуя. Он спрашивал у нас советов и отвергал их, бесконечно твердил одно и то же… И вот теперь настал наконец его звездный час, но я сомневался, что Гутред слышит хотя бы слово, потому что король не отрываясь смотрел на меня и Гизелу, а Хротверд тем временем все еще ядовито шипел ему в ухо.

Но Беокка бубнил и бубнил, восхваляя Гутреда и королеву Осбурх, заявляя, что они Божественный свет Севера, и в результате нагнал скуку на всех, кто был в состоянии его слушать.

Некоторые из воинов Гутреда потихоньку издевались над оратором, корча рожи и изображая из себя косоглазых. Наконец Стеапа, которому это порядком надоело, встал рядом с Беоккой, положив руку на рукоять меча. Стеапа был добрым человеком, но внешность имел поистине устрашающую. Настоящий великан, да еще с туго обтянутым кожей черепом, так что на лице этого человека не отражалось ничего, кроме яростной ненависти или волчьего голода.

Стеапа свирепо оглянулся по сторонам, словно бросая вызов любому, кто еще посмеет унизить священника, и все затихли в благоговейном страхе.

Беокка, разумеется, решил, что присутствующих заставило замолчать его красноречие. Он закончил свою речь тем, что отвесил Гутреду низкий поклон, а затем вручил ему подарки от Альфреда. Во-первых, книгу – Альфред утверждал, будто сам перевел ее с латыни на английский, и вполне возможно, что так оно и было. С поклоном вручая королю тяжелый том в украшенной драгоценностями обложке, Беокка сказал, что там полно христианских назиданий. Гутред повернул книгу вверх ногами, разобрался, как расстегивать замок на обложке, посмотрел на перевернутую страницу и заявил, что это самый ценный подарок, который он когда-либо получал. То же самое он сказал о втором подарке – мече. Меч и впрямь был хорош: франкский клинок, серебряная рукоять, а головка эфеса была сделана из большого, чистой воды кристалла. Последний из даров, без сомнения, был самым драгоценным – рака из чистейшего золота, украшенная яркими гранатами. В ней хранились волоски из бороды святого Августина Контварабургского. Даже на аббата Эадреда, стража самого святого трупа Нортумбрии, подарок произвел впечатление: он так и подался вперед, чтобы прикоснуться к сверкающему золоту.

– Король Альфред вложил в свои дары особый смысл, – сказал Беокка.

– Давай покороче, – пробормотал я, и Гизела сжала мою руку.

– Я был бы безмерно рад услышать это послание, – вежливо проговорил Гутред.

– Книга означает учение, – сказал Беокка, – потому что христианский король должен быть просвещенным, в отличие от невежественных варваров. Меч – инструмент, с помощью которого мы защищаем учение и Царство Божие на земле, а кристалл на эфесе символизирует внутреннее зрение, позволяющее нам понимать волю нашего Спасителя. A волосы из бороды святого Августина, мой господин, напоминают нам, что без Бога мы ничто и без Святой церкви подобны мякине на ветру. И Альфред Уэссекский от души желает тебе, мой господин, долгой и благочестивой жизни, он надеется, что ты будешь по-христиански управлять просвещенным королевством, и да минуют тебя всяческие опасности.

Гутред произнес в ответ благодарственную речь, однако закончил ее жалобным вопросом:

– Альфред Уэссекский пошлет Нортумбрии помощь?

– Помощь? – переспросил Беокка, не уверенный, как на это лучше ответить.

– Мне нужны копейщики, – пояснил Гутред.

Интересно, неужели он рассчитывал продержаться под натиском Кьяртана достаточно долго, чтобы до него успели добраться какие-нибудь войска восточных саксов.

– Альфред послал меня, – ответил я за Беокку.

– Убийца! – возмущенно воскликнул, словно выплюнув это слово, Хротверд.

Он все никак не мог угомониться.

– Альфред послал меня, – повторил я.

Я выпустил руку Гизелы и присоединился к Беокке и Стеапе, которые стояли посреди нефа. Беокка слегка взмахнул руками, словно веля мне отойти и вести себя тихо, но Гутред желал услышать, что я скажу.

– Больше двух лет тому назад, – напомнил я ему, – Эльфрик сделался твоим союзником, и ценой этого союза стала моя свобода. Он пообещал тебе уничтожить Дунхолм, однако я слышал, что Дунхолм все еще стоит и Кьяртан все еще жив. Вот и верь после этого обещаниям Эльфрика. Однако, похоже, ты до сих пор думаешь, что, если отдаешь ему сестру и мертвого святого, Эльфрик будет сражаться на твоей стороне. Да?

– Убийца! – вновь прошипел Хротверд.

– Беббанбург находится в двух днях пути отсюда, – продолжал я, – и, чтобы туда попасть, тебе понадобится помощь ярла Рагнара. Но ярл Рагнар – мой друг, а не твой. И он никогда меня не предавал.

Лицо Гутреда дернулось при упоминании о предательстве.

– Нам не нужны язычники-датчане, – прошипел Гутреду Хротверд. – Нам следует вновь посвятить себя Господу, мой король, здесь, в реке Иордан, и тогда Иисус проведет нас целыми и невредимыми через земли Кьяртана!

– Иордан? – спросил стоявший за моей спиной Рагнар. – Где это?

Я всегда думал, что река Иордан находится в Святой земле, но оказалось, что она здесь, в Нортумбрии.

– Река Свале, – прокричал Хротверд, словно обращаясь к сотням человек, – та самая река, где святой Паулинус крестил Эдвина, первого христианского короля нашей страны! Тысячи людей были крещены здесь! Это наша священная река! Наш Иордан! И если мы погрузим свои мечи и копья в Свале, Господь благословит их! Нас нельзя будет победить!

– Без ярла Рагнара Кьяртан разорвет вас на куски, – пренебрежительно бросил я Хротверду. – A ярл Рагнар, – я снова взглянул на Гутреда, – мой друг, а не твой.

Гутред взял жену за руку и, собрав всю свою храбрость, посмотрел мне в глаза.

– Что ты посоветуешь мне делать, господин Утред?

Мои враги – а их в тот день собралось в церкви очень много – заметили, что король назвал меня господином Утредом, и по толпе пробежал возмущенный ропот.

Я сделал шаг вперед и ответил:

– Все очень просто, мой господин.

Я и сам толком не знал, что собираюсь сказать, и тут вдруг меня осенило.

Три коварные пряхи решили надо мной подшутить, а может, удостоить судьбы такой же золотой, как и судьба Гутреда, потому что внезапно все и впрямь показалось мне очень простым.

Король выжидающе смотрел на меня.

– Ивар пришел в Эофервик, мой господин, – сказал я, – а Кьяртан послал людей, чтобы не позволить тебе добраться до Беббанбурга. Эти люди пытаются обратить тебя в бегство. Тогда они захватят твои крепости и твой дворец, уничтожат твоих сторонников-саксов, а затем возьмут в плен и убьют тебя самого.

– И?.. – жалобно спросил Гутред. – Что же нам делать?

– Ясное дело что: мы запремся в крепости, мой господин. В безопасном месте.

– Где? – уточнил король.

– В Дунхолме, – ответил я. – Где же еще?

Гутред молча уставился на меня. Все молчали. Даже церковники, всего мгновение назад вопившие, требуя моей смерти, утихли. A я вспомнил Альфреда, который в ту ужасную зиму, когда весь Уэссекс, казалось, был обречен, думал не только о том, чтобы выжить, но и о том, чтобы победить.

– Если мы выступим на рассвете, – продолжал я, – и будем двигаться быстро, то через два дня мы возьмем Дунхолм.

– И ты сможешь это сделать? – спросил Гутред.

– Нет, мой господин, – ответил я, – мы сможем это сделать.

Хотя я не имел ни малейшего представления, как именно. Все, что я знал: нас мало, а врагов у нас без счета, и до сих пор Гутред смахивал на мышь в лапах котов, однако пришло время нанести ответный удар. A Дунхолм, поскольку Кьяртан послал множество своих людей охранять подступы к Беббанбургу, был сейчас слаб как никогда.

– Мы сможем это сделать, – заявил Рагнар и подошел, чтобы встать рядом со мной.

– Ну, тогда мы сделаем это, – заключил Гутред.

Таким образом, все было решено.

Священникам не понравилось, что я остался безнаказанным. A еще меньше им понравилось, что Гутред отмел все их жалобы и попросил меня пойти с ним в маленький дом, в котором поселился.

Гизела тоже пошла туда. Она встала у стены и наблюдала за нами. В комнате горел небольшой очаг. Был холодный полдень – первые заморозки, ибо надвигалась зима.

Гутред был явно смущен, оказавшись почти наедине со мной. Он слегка улыбнулся.

– Прости меня, Утред, – запинаясь, проговорил он.

– Ты ублюдок! – ответил я.

– Утред… – начал он, но не смог придумать, что еще сказать.

– Ты кусок горностаева дерьма, – сказал я, – настоящий эрслинг.

– Я король, – возразил он, пытаясь обрести достоинство.

– Тогда ты королевский кусок горностаева дерьма. Эрслинг на троне!

– Я… – Однако он не смог подобрать слов, поэтому сел на единственный в комнате стул и беспомощно пожал плечами.

– Но ты рассудил правильно, – заметил я.

– Да? – Его лицо прояснилось.

– Предполагалось, что ты пожертвовал мной, чтобы войска Эльфрика сражались на твоей стороне. И что с его помощью ты раздавишь Кьяртана, как вошь. Однако это не сработало! Кьяртан все еще здесь, и Эльфрик называет себя повелителем Берниции, а твои подданные-датчане не сегодня завтра восстанут. Так, спрашивается, чего ради я провел в рабстве больше двух лет?

Он ничего не ответил.

Я отстегнул с пояса меч, снял через голову тяжелую кольчугу и уронил ее на пол. Гутред озадаченно наблюдал за тем, как я стаскиваю рубашку с левого плеча. A потом я показал ему шрам, который Хакка оставил у меня на руке.

– Ты знаешь, что это такое? – спросил я.

Гутред покачал головой.

– Это клеймо раба, мой король. У тебя такого нет?

– Нет, – ответил он.

– Значит, я получил его за тебя. И добро бы я еще пострадал ради пользы дела. Однако что получилось? Ты беглец, которым вовсю манипулируют священники. A ведь я еще давно советовал тебе убить Ивара.

– Я должен был это сделать, – признал Гутред.

– И ты позволил этому жалкому ублюдку Хротверду обложить десятиной датчан?

– Это было сделано ради того, чтобы возвести гробницу, – ответил Гутред. – Хротверду приснился вещий сон. Он сказал, что с ним говорил сам святой Кутберт.

– Кутберт что-то очень болтлив для покойника, не находишь? Не пора ли вспомнить, что этой землей правишь ты, а не святой Кутберт?

На Гутреда было жалко смотреть.

– Но христианская магия всегда помогала мне, – проговорил он.

– Ничего подобного, – пренебрежительно бросил я. – Кьяртан жив, Ивар жив, датчане вот-вот восстанут. Забудь про христианскую магию! У тебя теперь есть я и ярл Рагнар. Он лучший человек в твоем королевстве. Позаботься о нем. Слышишь?

– И о тебе, Утред. Я позабочусь о тебе, обещаю.

– Ну, положим, об Утреде я и сама позабочусь, – вмешалась Гизела.

– Не забывай, что скоро ты будешь моим шурином, – сказал я Гутреду.

Тот кивнул и слабо улыбнулся:

– Гизела всегда верила, что ты вернешься.

– A ты небось думал, что я уже мертв?

– Я надеялся, что ты жив, – улыбнулся Гутред и встал. – Поверишь ли ты, если я скажу, что по тебе скучал?

– Да, мой господин, поверю, потому что я тоже по тебе скучал.

– Правда? – с надеждой спросил он.

– Да, мой господин, правда.

И, как ни странно, я не лгал. Я думал, что ненавижу Гутреда, но, когда снова его увидел, понял, что это не так. За это время я начисто позабыл о его невероятном обаянии. Этот человек все еще нравился мне.

Мы обнялись.

Гутред поднял шлем и пошел к двери, которая представляла собой кусок ткани, приколоченный гвоздями к притолоке.

– Я оставлю тебя на сегодняшнюю ночь в своем доме, – улыбаясь, сказал он. – Вас двоих, – добавил он.

Он так и поступил.

* * *

Гизела.

Даже теперь, в глубокой старости, когда я иногда вижу девушку, которая напоминает мне Гизелу, у меня перехватывает дыхание. До самой смерти не забуду я эту размашистую походку, эти черные волосы, стройную талию, изящные движения и непокорно вскинутую голову. Когда я вижу похожую девушку, мне кажется, что я снова вижу Гизелу, и (к старости я совсем выжил из ума и стал сентиментальным глупцом) я часто ловлю себя на том, что на глаза мои навернулись слезы.

– Вообще-то, у меня уже есть жена, – сказал я Гизеле той ночью.

– Ты женат? – удивилась она. – И кто эта женщина?

– Ее зовут Милдрит, и я женился на ней давно, по приказу Альфреда. Она ненавидит меня, поэтому отправилась в монастырь.

– Все твои женщины туда отправляются: Милдрит, Хильда и я.

– Это правда, – развеселился я.

Такая мысль раньше не приходила мне в голову.

– Хильда велела мне отправиться в монастырь, если мне будет грозить беда, – сообщила Гизела.

– Да ну?

– Она сказала, что там я буду в безопасности. Поэтому, когда Кьяртан заявил, что хочет выдать меня за своего сына, я ушла в монастырь.

– Гутред никогда бы не выдал тебя за Свена.

– Мой брат подумывал об этом, – возразила Гизела. – Ему требовались деньги. Ему нужна была помощь, а взамен он мог предложить лишь меня.

– В качестве коровы мира?

– Точно, – кивнула Гизела.

– Тебе понравилось в монастыре?

– Я ненавидела его и вообще очень страдала все то время, пока тебя тут не было. Ты собираешься убить Кьяртана?

– Да.

– Как?

– Не знаю, – ответил я. – Вообще-то, не исключено, что его убьет Рагнар. У Рагнара больше причин разделаться с этим ублюдком.

– Когда я отказалась выйти замуж за Свена, – сказала Гизела, – Кьяртан пригрозил, что захватит меня в плен и отдаст своим людям. Дескать, распластает меня на земле и позволит своим воинам на славу попользоваться мной, а когда они закончат, бросит меня на съедение собакам. A у вас с Милдрит есть дети?

– Был один сын, – сказал я. – Но он умер.

– Мои дети не умрут. Мои сыновья будут воинами, а моя дочь станет матерью воинов.

Я улыбнулся, потом пробежал рукой вниз по ее длинной спине, так что моя дрожь передалась Гизеле. Нас укрывали три плаща, а ее волосы были влажными, потому что соломенная крыша протекала. Устилавший пол тростник был гнилым и мокрым, но мы были счастливы.

– Ты стала христианкой в своем монастыре? – спросил я.

– Еще чего не хватало.

– И монахи не возражали?

– Я дала им серебро.

– Тогда понятно.

– Не думаю, что среди датчан есть настоящие христиане, – сказала Гизела.

– Даже твой брат?

– У нас много богов, и христианский бог – просто один из них. Я уверена, что именно так и думает Гутред. Как зовут христианского бога? Монахиня сказала мне, но я забыла.

– Иегова.

– Вот видишь? О́дин, Тор и Иегова. У Иеговы есть жена?

– Нет.

– Бедный Иегова, – сказала Гизела.

«Действительно, вот бедняга», – подумал я.

Я все еще сочувствовал христианскому богу, когда под непрекращающимся дождем, хлеставшим по остаткам римской дороги и превращавшим поля в грязь, мы пересекли долину реки Свале и поехали на север, чтобы взять крепость, взять которую было невозможно. Ибо мы отправились захватить Дунхолм.

Глава девятая

На словах все выглядело очень простым. Мы поедем к Дунхолму, внезапно его атакуем и, таким образом, обеспечим Гутреду безопасное убежище, а Рагнар получит возможность отомстить. Но Хротверд был исполнен решимости помешать нам: перед тем как мы тронулись в путь, он затеял еще один ожесточенный спор.

– A как же быть в таком случае с благословенным святым? – потребовал он ответа у Гутреда. – Что станется с ним, если вы – те, кто охраняет Кутберта, – уедете?

Как я уже говорил, Хротверд был настоящим фанатиком. И одержимость его подпитывалась гневом. Я знал людей, подобных ему, людей, которых малейшее оскорбление того, что они считали самым дорогим для себя, могло повергнуть в пучину гнева. Для Хротверда самым дорогим была Церковь, и любой, кто не являлся христианином, становился его заклятым врагом. Он, кстати, сделался главным советником Гутреда именно благодаря этой своей одержимости. Гутред все еще видел в христианстве колдовство, а Хротверда считал человеком, способным творить чудеса. Да тот и впрямь смахивал на колдуна: грива нечесаных буйных волос, растрепанная борода и горящие глаза. A еще он мог похвастаться самым громким голосом, который я когда-либо слышал у мужчины. Он был холост и посвятил себя исключительно любимой религии. Люди считали, что он станет архиепископом Эофервикским после смерти Вульфера.

Гутред же, напротив, вовсе не был фанатиком. Человек рассудительный и по большей части мягкий, он искренне хотел, чтобы окружавшие его люди были счастливы, и одержимость Хротверда пугала его. В Эофервике, где большинство жителей являлись христианами, священник мог легко собрать на улицах толпу, и Гутред, чтобы удержать город от бунта, поневоле был вынужден считаться с его мнением. A еще Хротверд взял манеру чуть что угрожать Гутреду гневом святого Кутберта и пустил в ход это оружие накануне отъезда в Дунхолм.

Нашим единственным шансом захватить крепость была внезапность, а для этого следовало двигаться быстро, что, в свою очередь, предполагало: труп Кутберта, голова Освальда и драгоценное Евангелие должны остаться в Кетрехте вместе со всеми священниками, монахами и женщинами. Однако отец Хротверд настаивал на том, что наш первейший долг – защищать святого Кутберта.

– Если святой попадет в руки к язычникам, – громко внушал он Гутреду, – он будет осквернен!

Разумеется, Хротверд был прав. Язычники мигом сорвали бы со святого Кутберта нагрудный крест и его прекрасное кольцо, а потом скормили бы труп свиньям, содрали бы украшенную драгоценностями обложку с Линдисфаренского Евангелия, а его страницы пошли бы на то, чтобы подтирать задницы датчан.

– Твой первейший долг – защищать святого! – орал на Гутреда Хротверд.

– Наш первейший долг, – резко ответил я, – охранять короля.

Священники, конечно, поддерживали Хротверда, а тот, стоило мне вмешаться, обратил свою ярость на меня. Я был в его глазах убийцей, язычником, еретиком, растлителем, – словом, страшным грешником, и если Гутред желал сохранить свой трон, ему следовало немедленно предать меня суду. Из всех церковников один только Беокка пытался успокоить лохматого священника, но ему быстро заткнули рот. Священники и монахи заявили, что Гутред будет проклят Богом, если бросит Кутберта, и в результате король выглядел смущенным и сбитым с толку. Всем этим глупым препирательствам положил конец Рагнар.

– A вы спрячьте святого, – предложил он.

Моему другу пришлось трижды повторить это, прежде чем его услышали.

– Спрятать? – переспросил аббат Эадред.

– Где? – пренебрежительно спросил Хротверд.

– Здесь есть кладбище, – сказал Рагнар. – Закопайте его. Кто будет искать труп на кладбище?

Клирики молча таращились на ярла. Аббат Эадред открыл было рот для протеста, но предложение выглядело таким резонным, что слова замерли у него на губах.

– Закопайте его, – продолжал Рагнар, – а потом ступайте на запад в холмы и ждите нас там.

Хротверд пытался протестовать, но Гутред поддержал Рагнара. Он назначил десятерых воинов, которые должны были остаться, чтобы защищать священников, и утром, когда мы отправились в путь, эти люди копали временную могилу на кладбище, где предполагалось спрятать труп святого и другие реликвии.

Люди из Беббанбурга тоже остались в Кетрехте. Я лично настоял на этом. Айдан хотел отправиться с нами, но я ему не доверял. Он легко мог меня погубить, поехав вперед и сообщив о нашем приближении Кьяртану. Поэтому мы забрали всех его коней, так что Айдану со своими людьми поневоле пришлось остаться со священниками.

Осталась и Осбурх, беременная жена Гутреда. Аббат Эадред явно видел в ней заложницу, обеспечивавшую возвращение супруга, и, хотя Гутред ужасно суетился вокруг молоденькой жены, я чувствовал, что он не особенно сожалеет, что вынужден ее оставить. Осбурх была такой же набожной и вечно склонной к слезам, как и Милдрит. Хротверд был ее духовником, и я подозревал, что она пересказывает мужу в постели проповеди этого лохмача.

Гутред заверил жену, что за время нашего отсутствия никакие датчане не приблизятся к Кетрехту, хотя сам он не мог быть в этом уверен. Увы, вполне могло оказаться иначе, и по возвращении мы увидим, что все оставшиеся здесь убиты или взяты в плен. Но в любом случае, если мы намеревались захватить Дунхолм, следовало отправляться немедленно и двигаться быстро.

Имелись ли у нас хоть какие-то шансы на успех? Дунхолм был надежной, неприступной крепостью, за стенами которой человек мог благополучно состариться, не обращая внимания на врагов. A нас было меньше двухсот человек, не считая десятка женщин, настоявших на том, чтобы отправиться с нами. Одной из них была Гизела. Она, как и остальные женщины, облачилась в штаны и короткий кожаный плащ.

Отец Беокка тоже присоединился к нам. Я сказал, что ему за нами не поспеть, и, если он отстанет, мы его бросим, но священник и слышать не хотел о том, чтобы остаться в Кетрехте.

– Мое место как посла, – торжественно объявил он, – рядом с Гутредом.

– Твое место – рядом с другими священниками, – ответил я.

– Я все равно поеду! – упрямо заявил Беокка, и мне не удалось его переубедить.

Беокка попросил нас привязать его ноги к подпруге, чтобы он не свалился, после чего неплохо выдержал быструю скачку. Хотя для него она наверняка была сущей мукой, священник ни разу не пожаловался.

Я подозревал, что на самом деле Беокке хотелось увидеть настоящую битву. Ведь у этого косоглазого, хромого калеки, священника и педантичного ученого с пальцами, вечно забрызганными чернилами, было сердце воина.

Мы оставили Кетрехт на рассвете. Стояла поздняя осень, струи дождя прошивали туман. Уцелевшие всадники Кьяртана, вернувшиеся на северный берег реки, держались позади нас. Теперь их осталось восемнадцать, и мы позволили им следовать за нами. Чтобы сбить врагов с толку, мы не остались на римской дороге, тянувшейся через низменность прямо к Дунхолму, а через несколько миль свернули на северо-восток, к дороге поуже, что вела в невысокие холмы.

Еще не наступил полдень, когда сквозь облака проглянуло солнце. Но оно висело низко, тени были длинными. Птицы собирались в стаи под облаками.

Сейчас крестьяне по всей стране забивали скот. Коров, быков и свиней, разжиревших на обильных осенних желудях, резали на мясо, которое солили в бочках или коптили на кострах. Дубильные ямы воняли навозом и мочой. Овцы спускались с пастбищ высоко в холмах, и их загоняли в овчарни. Повсюду в долинах раздавался стук топоров – люди заготавливали дрова на зиму.

Несколько деревень, через которые мы проехали, оказались пусты. Жителей, должно быть, предупредили о приближении всадников, и все спрятались в лесах, ожидая, пока мы проедем, и молясь, чтобы нам не пришло в голову остановиться и начать грабить.

Мы ехали дальше, все поднимаясь и поднимаясь вверх по холмам, и я не сомневался, что следующие за нами всадники уже послали гонцов по римской дороге, чтобы предупредить Кьяртана: мы отклонились на запад, желая обогнуть Дунхолм. Кьяртан должен был поверить, что Гутред вновь предпринял отчаянную попытку добраться до Беббанбурга. Я надеялся, что, если мы обманем Кьяртана, он отправит из своей крепости еще людей, чтобы перекрыть на западе переправу через Виир.

Мы провели в этих холмах ночь. Снова пошел дождь. У нас имелось небольшое укрытие – в лесу, что рос на южном склоне, стояла хижина пастуха. Там смогли переночевать женщины, в то время как остальные скорчились вокруг костров, пытаясь согреться. Я знал: разведчики Кьяртана наблюдают за нами, расположившись по другую сторону долины, но надеялся, что они уже поверили, будто мы движемся на запад.

Капли дождя с шипением исчезали в огне, а Рагнар, Гутред и я расспрашивали тем временем Ситрика, заставляя парнишку вспоминать все о том месте, где он вырос. Я сомневался, что узнаю что-либо новенькое: Ситрик уже давно рассказал мне все, что знал, и я часто думал об этом, пока работал веслом на судне Сверри. Но сейчас я снова слушал объяснения Ситрика о том, что палисад Дунхолма тянется вокруг всей вершины скалы и прерывается только в одном месте – на южной стороне, где скала слишком крута, чтобы по ней мог вскарабкаться человек. Воду защитники Дунхолма брали из колодца на восточной стороне утеса.

– Колодец находится снаружи палисада, – сказал нам Ситрик, – чуть ниже крепости.

– Но он наверняка обнесен своей стеной?

– Да, мой господин.

– A что, склон там и вправду крутой? – спросил Рагнар.

– Очень крутой, мой господин, – кивнул Ситрик. – Помню, как однажды с него упал мальчик. Он ударился головой о дерево и стал дурачком. К западу есть второй колодец, – добавил он, – но им редко пользуются. Вода там темная.

– Выходит, водой и едой Дунхолм обеспечен, – горько проговорил Гутред.

– Мы не можем взять его в осаду, – сказал я, – у нас не хватит людей. Значит, восточный колодец, – повернулся я к Ситрику, – находится среди деревьев. Сколько их там?

– Деревья там растут густо, мой господин, – ответил он. – Грабы и платаны.

– И в палисаде крепости должны быть ворота, чтобы люди могли добираться до колодца. Так?

– Да, мой господин, там действительно есть ворота, через которые выпускают за водой женщин.

– A реку можно пересечь?

– Вряд ли, мой господин.

Ситрик очень хотел нам помочь, но голос его звучал уныло, пока мальчик описывал, как быстро течет Виир, опоясывая скалу Дунхолма. Река там достаточно мелкая, чтобы можно было перейти ее вброд, сказал он, но опасная: повсюду полно скрытых омутов, водоворотов и сплетенных из ивняка сетей для рыбы.

– Осторожный человек может пересечь реку днем, мой господин, но никак не ночью.

Я пытался припомнить, что видел, когда, переодевшись Торкильдом Прокаженным, долгое время простоял у крепости. Я вспомнил, что склон резко обрывается к востоку, и там неровная земля, полная пеньков и валунов. Но даже ночью можно при желании спуститься по этому склону к берегу реки. A еще я вспомнил отвесный склон скалы, скрывающий из виду реку вниз по течению, и понадеялся лишь, что на самом деле он не такой крутой, каким запечатлелся в моей памяти.

– Вот что мы должны сделать, – сказал я. – Добраться до Дунхолма завтра к вечеру. Как раз перед наступлением темноты. A потом атаковать на рассвете.

– Если мы появимся до темноты, – заметил Рагнар, – враги нас увидят и приготовятся.

– Мы не сможем попасть туда в сумерках, потому что ни за что не найдем дорогу. Кроме того, я как раз и хочу, чтобы они приготовились.

– Что? – удивленно переспросил Гутред.

– Если защитники крепости увидят людей к северу от Дунхолма, они выставят на укрепления гарнизон. Они пошлют всех людей охранять ворота. Но мы атакуем в другом месте.

Я посмотрел через костер на Стеапу.

– Ты боишься темноты, верно?

Великан уставился на меня через огонь. Он не хотел признаваться, что и ему тоже ведом страх, но честность одержала верх.

– Да, мой господин.

– Но завтра ночью ты доверишься мне, когда я поведу тебя через темноту?

– Я доверюсь тебе, мой господин, – ответил он.

– Я поведу тебя и еще десять человек, – сказал я.

Теперь я знал, как можно взять неприступный Дунхолм.

Удача должна была нам сопутствовать, и, когда мы сидели в тот вечер в холодной темноте, я верил, что три пряхи приготовили для моей судьбы золотую нить. A в то, что у Гутреда судьба золотая, я всегда верил.

– Думаешь, будет достаточно всего дюжины человек? – спросил Рагнар.

– Дюжины скедугенганов, – ответил я.

Потому что именно Движущиеся Тени возьмут завтра Дунхолм. Настала пора этим странным тварям, рыщущим в ночи, оборотням и кошмарным порождениям тьмы, прийти нам на помощь.

A когда Дунхолм будет взят – если только его вообще можно взять, – нам еще предстоит убить Ивара.

* * *

Я знал, что Кьяртан поставит людей охранять брод вверх по течению Виира. Он также сообразит: чем дальше к западу мы продвинемся, тем легче нам будет переправиться через реку. И я надеялся, что это заставит его послать войска далеко вверх по течению. Если Кьяртан собирался сражаться и остановить нас, он должен был отправить воинов прямо сейчас, прежде чем мы доберемся до Виира.

Чтобы все выглядело так, будто Гутред собирается углубиться далеко в холмы, мы на следующее утро не двинулись прямо к реке, а вместо этого поскакали на северо-восток, в торфяники. Мы с Рагнаром, задержавшись на длинном, продуваемом ветром хребте, увидели, как шестеро разведчиков Кьяртана оторвались от преследующей нас группы и помчались на восток.

– Они поскакали, чтобы сообщить ему о нашем приближении, – сказал Рагнар.

– Тогда нам пора сворачивать в другую сторону, – заключил я.

– Скоро мы так и сделаем, – ответил Рагнар. – Но пока время еще не настало.

Конь Ситрика потерял подкову, и мы ждали, пока он оседлает одну из запасных лошадей, а потом еще час ехали на север. Мы медленно двигались по крутым тропинкам, ведущим вниз, в долину, где густо росли деревья.

Едва очутившись в долине, мы тут же послали Гутреда и большинство всадников вперед, все еще по тропкам, ведущим на запад, в то время как двадцать людей остались ждать под деревьями.

Разведчики Кьяртана при виде Гутреда и остальных, поднимающихся по направлению к дальним торфяникам, беспечно последовали за ними. Теперь наших преследователей было только девять, остальных послали с донесением в Дунхолм. Все девять сидели верхом на небольших легконогих лошадях, идеально подходивших для того, чтобы ускакать, если мы повернемся и ринемся на них, но они не ожидали, что кто-то останется под деревьями.

Люди Кьяртана проделали уже полпути через лес, когда увидели ожидающего впереди Рагнара. Тогда они повернули и во весь опор поскакали прочь, но мы разделились на четыре группы и устроили им засаду. Рагнар был перед ними, я двигался сзади, чтобы отрезать им дорогу к бегству, Стеапа находился слева от них, а Ролло – справа; и тут девять всадников Кьяртана внезапно поняли, что они окружены. Они ринулись на ту группу, что возглавлял я, в попытке вырваться из густого леса, но мы впятером преградили им путь. Наши лошади были крупнее, и двое разведчиков быстро погибли – одному из них выпустил кишки Вздох Змея. Остальные семеро попытались рассыпаться по лесу, но им мешали скакать кусты куманики и деревья, и вскоре наши люди взяли их в кольцо.

Стеапа спешился, чтобы догнать последнего врага в зарослях куманики. Я увидел, как его топор взлетел и опустился, а потом услышал какой-то бесконечный вопль, который все звучал и звучал. Я подумал, что пора бы ему уже и прекратиться, но вопль все продолжался. Тут Стеапа оглушительно чихнул, потом его топор снова взвился и упал, и внезапно наступила тишина.

– Ты что, простудился? – спросил я Стеапу.

– Нет, мой господин, – ответил он, пробираясь через заросли куманики и волоча за собой труп. – Просто его вонь забила мне ноздри.

Теперь Кьяртан был слеп, хотя пока и не знал, что потерял своих разведчиков. Убив девятерых, мы протрубили в рог, подзывая Гутреда обратно. В ожидании его возвращения мы раздели трупы, сняв с них все мало-мальски ценное. Мы забрали лошадей, браслеты, оружие, несколько монет, влажный хлеб и две фляжки березового эля. На одном из мертвецов была прекрасная кольчуга. Такая красивая, что я подозревал – она сделана во Франкии. Но убитый оказался настолько худым, что кольчуга не подошла ни одному из нас, и в конце концов Гизела забрала ее себе.

– Тебе кольчуга ни к чему, – пренебрежительно бросил ее брат.

Гизела как будто не услышала его. Ее, казалось, удивило, что такая тонкая кольчуга может быть такой тяжелой, но все равно Гизела натянула ее через голову, высвободив волосы из звеньев ворота, и опоясалась одним из трофейных мечей. Потом надела черный плащ и с вызовом уставилась на Гутреда.

– Ну?

– Ты меня пугаешь, – с улыбкой ответил он.

– Вот и хорошо, – сказала Гизела, а потом подтолкнула свою лошадь к моей, чтобы кобыла постояла неподвижно, пока она будет садиться в седло.

Но Гизела недооценила вес кольчуги, и ей удалось сесть верхом лишь с большим трудом.

– Тебе идет кольчуга, – заметил я.

Так оно и было. Гизела походила на валькирию – эти девы-воительницы Одина тоже облачены в сияющие доспехи.

Теперь мы повернули на восток и поехали быстрее. Мы ехали меж деревьев, непрерывно пригибаясь, чтобы ветки не выкололи нам глаза. Мы двигались вниз по склону холма, вдоль вздувшегося от воды ручья, который должен был впадать в Виир. Едва перевалило за полдень, когда мы приблизились к Дунхолму – до него, похоже, оставалось не больше пяти-шести миль.

Теперь нас вел Ситрик: он заявил, что знает место, где мы сможем переправиться через реку. Виир, сказал нам парнишка, поворачивает на север, едва миновав Дунхолм, и расширяется, пока течет через пастбища. И там, в пологих долинах, есть несколько бродов. Ситрик хорошо знал эти земли, поскольку здесь жила его мать и в детстве ему часто доводилось гонять скот через реку.

Переправы были лучше с восточной стороны Дунхолма, с той стороны, которую Кьяртан не будет охранять. Но существовал риск, что дождь, снова начавший лить, к полудню так наполнит водой Виир, что броды исчезнут. Ну да нет худа без добра. По крайней мере, дождь скроет нас, когда мы покинем холмы и поскачем в речную долину.

Теперь Дунхолм, находившийся к северу от нас, был уже совсем недалеко, но благодаря лесистому выступу у подножия утеса нас нельзя было увидеть из крепости. Там, у подножия, сгрудилось несколько хижин.

– Хоккэйл, – сказал мне Ситрик, кивнув на это селение. – Здесь родилась моя мать.

– Твои бабушка и дедушка все еще там живут? – спросил я.

– Кьяртан убил их, мой господин, после того, как скормил мою мать псам.

– Сколько у него псов?

– Когда я жил в Дунхолме, их было сорок или пятьдесят, мой господин. Огромные твари. Они слушались только Кьяртана и его охотников. И еще госпожу Тайру.

– Собаки ее слушались? – удивился я.

– Однажды отец хотел наказать госпожу Тайру, – сказал Ситрик, – и натравил на нее собак. Не думаю, что он действительно позволил бы псам ее сожрать, скорее, он хотел просто припугнуть бедняжку, но она начала петь собакам.

– Она пела собакам? – спросил Рагнар.

Он едва ли упоминал имя Тайры за последние недели, как будто чувствовал вину за то, что так долго оставлял ее во власти Кьяртана. Я знал, что Рагнар пытался найти сестру сразу после ее исчезновения. Однажды мы даже встретились с Кьяртаном лицом к лицу, но тот яростно отрицал, что Тайра находится в Дунхолме. A потом Рагнар присоединился к Великой Армии, которая вторглась в Уэссекс, а после стал заложником – и все это время Тайра находилась в лапах Кьяртана.

Теперь мой друг внимательно посмотрел на Ситрика.

– Она пела собакам? – повторил он.

– Пела, мой господин, – подтвердил Ситрик, – и псы спокойно улеглись. Ох мой отец на них тогда и разозлился!

Рагнар нахмурился, глядя на парнишку, как будто не поверил его словам. Ситрик пожал плечами.

– Говорят, она колдунья, мой господин, – робко объяснил он.

– Никакая Тайра не колдунья, – сердито проговорил Рагнар. – Все, чего она когда-либо желала, – это выйти замуж и иметь детей.

– Но она пела собакам, мой господин, – настаивал Ситрик, – и они спокойно улеглись на землю.

– Ну, при виде нас они точно не лягут, – сказал я. – A Кьяртан наверняка выпустит псов, как только заметит нас.

– Выпустит, мой господин, – согласился Ситрик.

Чувствовалось, что парнишка очень этого боится.

– Придется, видно, и нам тоже спеть им песенку, – весело заключил я.

Мы ехали по раскисшей тропе вдоль переполненной водой канавы и наконец добрались до Виира, в котором бурлили быстрые мощные водовороты. Похоже, на брод рассчитывать нечего. Дождь пошел еще сильнее, барабаня по поверхности реки, которая волновалась, готовая выйти из высоких берегов.

На дальнем берегу высился холм, и облака висели так низко, что задевали черные голые ветви деревьев на его длинной вершине.

– Мы никогда здесь не переправимся, – сказал Рагнар.

Привязанный к седлу отец Беокка дрожал в насквозь промокшей рясе. Всадники кружили по грязи, наблюдая, как река грозит выйти из берегов. Но потом Стеапа, который сидел верхом на огромном жеребце, крякнул и просто поехал вниз по тропе к воде. Его конь сначала отпрянул от быстрой реки, но Стеапа заставил его идти вперед – до тех пор, пока вода не закипела у стремян. Тогда он остановился и поманил меня, приглашая последовать его примеру.

Стеапа хотел, чтобы самые крупные лошади преградили путь сильному течению реки. Я заставил своего скакуна встать бок о бок с конем Стеапы, потом в реку въехали еще всадники. Мы держались друг друга, образовав живую стену из лошадей, и эта стена медленно росла поперек реки Виир, имевшей здесь около тридцати – сорока шагов в ширину. Нам требовалось лишь соорудить преграду посередине, где течение было сильнее всего. И как только сто всадников очутились в воде, стараясь заставить своих лошадей стоять неподвижно, Рагнар приказал остальным переходить реку, ставшую спокойнее благодаря нашей импровизированной дамбе.

Беокка, бедняга, был в ужасе, но Гизела взяла поводья его коня и ударила пятками свою кобылу, направляя ее в воду. Мне сделалось не по себе: если бы ее лошадь вдруг смыло, тяжелая кольчуга Гизелы увлекла бы свою хозяйку на дно. Но они с Беоккой благополучно добрались до противоположного берега, а за ними по двое последовали остальные. Одну женщину и одного воина все-таки смыло, но оба благополучно выбрались – их кони нащупали ногами землю ниже по течению и достигли берега.

Как только лошади поменьше переправились, мы постепенно разрушили нашу «стену» и медленно двинулись по прибывающей воде к безопасному месту.

Хотя был еще только полдень, небо застилали густые облака. То был мрачный, промозглый, очень тяжелый день, и теперь нам приходилось взбираться по откосу, а с веток деревьев вовсю капала вода. Местами склон был настолько крутым, что нам приходилось спешиваться и вести лошадей под уздцы.

Добравшись до вершины, мы сразу повернули на север.

Теперь я видел Дунхолм, когда ветер разгонял низкие облака. Крепость казалась темным пятном на высокой скале, а над крепостью, смешиваясь с дождевыми облаками, вился дымок гарнизонных костров. Возможно, часовые на северных укреплениях тоже смогли бы нас разглядеть, не будь наши кольчуги заляпаны грязью. Впрочем, даже если бы они нас заметили, то вряд ли заподозрили бы приближение врагов. Ведь люди Кьяртана донесли в Дунхолм, что Гутред и его отчаявшиеся люди едут на запад, выискивая место, где можно будет перебраться через Виир. Однако теперь мы находились к востоку от крепости и уже пересекли реку.

Нас все еще вел Ситрик.

Мы спустились с вершины холма и направились на восток, прячась от часовых на стенах крепости, потом въехали в долину, где пенился текущий на запад ручей. Через него мы переправились довольно легко и снова начали подниматься по склону…

Все это время мы проезжали мимо убогих хижин, и испуганные люди выглядывали из-за низких дверей. То были личные рабы Кьяртана, пояснил мне Ситрик; они рубили дрова, выращивали свиней и возделывали поля, чтобы обеспечить пропитание защитников Дунхолма.

Наши лошади начали уставать. Они выдержали нелегкий путь по скользкой земле, неся на себе всадников в кольчугах, с тяжелыми щитами… Но наше путешествие практически подошло к концу, и теперь было уже не важно, видят ли нас часовые. Потому что мы приблизились к холму, на котором стоял Дунхолм, и теперь никто из его гарнизона не сможет покинуть крепость без боя, не прорвавшись сквозь наш строй.

Кьяртан отправил часть воинов на запад, приказав им найти нас, но теперь он уже не сможет послать гонцов, чтобы призвать на помощь тех своих людей, которых мы оставили позади, ибо единственная дорога, ведущая в его твердыню, находится под нашим контролем.

Поэтому мы поехали к тому узкому месту, где склон резко обрывался вниз, а дорога, перед тем как начать подъем к городским воротам, сворачивала на юг. Там мы остановились и растянулись по возвышенности. Часовым, стоявшим на стене Дунхолма, мы, должно быть, казались некоей темной армией. Все мы, включая и лошадей, были перемазаны в грязи, но люди Кьяртана могли видеть наши копья, щиты, мечи и боевые топоры. Теперь они уже поняли, что мы враги и перекрыли их единственную дорогу, но наверняка вовсю потешались над нами. Нас было совсем мало, а их крепость находилась так высоко и казалась такой неприступной!

A дождь все не прекращался, и темнота кралась по долине слева и справа от нас. Началась гроза, молнии резко и свирепо полосовали северное небо.

Мы привязали лошадей на раскисшем от дождя поле и по мере сил почистили животных и привели в порядок их копыта. Потом мы развели с десяток костров под защитой терновой изгороди. У нас ушла целая вечность на то, чтобы разжечь огонь. Многие везли с собой сухую растопку в кожаных сумках, но все промокло, как только попало под дождь.

В конце концов двое наших людей соорудили грубый навес из своих плащей, и я услышал, как металл ударил по кремню, а потом увидел первый завиток дыма. Люди защищали маленький огонек так, будто он был из чистого золота. Наконец пламя занялось, и мы смогли подложить в него влажных дров. Поленья шипели, исходя паром, и трещали, но все-таки мы хоть немного согрелись.

Увидев костры, Кьяртан понял, что его враги все еще на холме. Вряд ли он думал, будто у Гутреда достало храбрости предпринять такую атаку. Но Кьяртан, должно быть, знал, что Рагнар вернулся из Уэссекса, а также слышал, что я восстал из мертвых, и, надеюсь, той долгой ночью, когда вовсю бушевала буря, его пробирала от страха дрожь.

A во тьме ночи тем временем скользил скедугенган.

* * *

Пока еще было что-то видно, я пристально рассматривал путь, который мне предстояло проделать в темноте. Да уж, задача не из легких. Мне придется спуститься вниз по реке, потом – на юг, следуя вдоль берега. Но как раз под стеной крепости, где река исчезала из виду, скрываясь за утесом Дунхолма, путь преграждал массивный валун. То была настоящая скала, по размеру больше новой церкви Альфреда в Винтанкестере, и, если я не найду, как ее обогнуть, мне придется карабкаться на широкую, плоскую верхушку… Однако, забравшись на скалу, я стану легкой добычей для копейщиков.

Я прикрыл глаза, в которых рябило от дождя, затем пристально вгляделся снова – и решил, что, может, есть обходной путь, позволяющий обогнуть гигантский камень, держась берега реки.

– Скажи, Утред, то, что ты задумал, возможно осуществить? – спросил меня Рагнар.

– Это следует осуществить, – ответил я.

Я назначил в свой отряд Стеапу и еще десятерых человек. Гутред и Рагнар тоже хотели пойти, но я их не взял. Рагнару, по моему замыслу, предстояло возглавить нападение на высокие ворота, а Гутред просто был недостаточно хорошим воином. Да и кроме того, если вдруг король останется лежать мертвым на склонах Дунхолма, вся наша затея станет бессмысленной.

Я отвел Беокку в сторону.

– Помнишь, как в свое время мой отец велел тебе караулить меня во время штурма Эофервика? – спросил я.

– Конечно помню! – негодующе ответил тот. – A ты не послушался и удрал! Тебе все не терпелось поучаствовать в бою! Ты сам виноват, что попал в плен!

Беокка был прав: мне тогда было десять лет, и я отчаянно стремился увидеть битву.

– Если бы ты от меня тогда не сбежал, – продолжал негодовать священник, – тебя бы не взяли в плен датчане! И ты был бы сейчас добрым христианином. Я до сих пор виню себя в случившемся. Мне следовало бы связать поводья моего и твоего коней.

– Тогда бы тебя тоже взяли в плен, – ответил я. – Не важно, я хочу, чтобы сегодня ты охранял Гутреда. Оставайся с ним рядом и не позволяй ему рисковать жизнью.

Беокке такое поручение явно не понравилось.

– Но он же король! Он взрослый человек! Я не могу приказывать Гутреду!

– Скажи ему, что Альфред не желает, чтобы он подвергал свою жизнь опасности.

– Альфред, может, этого и не желает, – мрачно произнес Беокка, – но вложи меч в руку мужчины – и он теряет рассудок. Я видел, как это бывает!

– Тогда скажи, будто тебе во сне явился святой Кутберт и велел Гутреду держаться подальше от заварушки.

– Он мне не поверит!

– Поверит, – пообещал я.

– Я попытаюсь, – вздохнул Беокка. Потом он посмотрел на меня в упор здоровым глазом и спросил: – Ты сможешь это сделать, Утред?

– Не знаю, – честно ответил я.

– Я буду за тебя молиться.

– Спасибо, святой отец.

Сам я собирался молиться всем богам, каких только припомню, а потому рассудил, что еще один не повредит. В конце концов, решил я, все в руках судьбы. Три пряхи уже знали не только о наших замыслах, но и о том, чем обернутся эти планы, и мне оставалось лишь надеяться, что они не собираются в ближайшее время перерезать нить моей жизни.

Моя затея выглядела безумной, но, возможно, именно это и поможет ей воплотиться в жизнь. Когда я вернулся в Нортумбрию, в здешнем воздухе витало безумие. В Эофервике царило безумие резни, в Кайр-Лигвалиде – безумие святости, так стоит ли удивляться, что теперь у меня появилась эта отчаянная идея.

Я выбрал Стеапу, поскольку тот стоил трех или четырех воинов, и Ситрика, ведь если мы проникнем в Дунхолм, он там легко сориентируется. A еще я взял Финана, ибо ирландец был яростным и свирепым воином, а также сильного и бесстрашного Клапу и хитрого и пронырливого Райпера. Остальные шестеро членов нашего отряда были людьми Рагнара – сильными, молодыми, умеющими обращаться с оружием.

Я объяснил им, что нам предстоит сделать, после чего проследил, чтобы каждый человек из моего отряда получил черный плащ и закутался в него с ног до головы. Мы вымазали смесью грязи и пепла руки, лица и шлемы.

– Никаких щитов, – приказал я.

Мне было трудно принять такое решение, потому что щит – большое подспорье в битве, но щиты слишком тяжелые, и к тому же, если они станут ударяться о деревья и камни, поднимется шум, похожий на барабанный бой.

– Я пойду первым, – сказал я своим людям. – Будем двигаться медленно. Очень медленно. У нас впереди целая ночь.

Мы привязали себя друг к другу кожаными поводьями. Я знал, как легко человек может заблудиться в темноте, а в эту ночь тьма стояла беспросветная. Если на небе и была луна, то пряталась за сплошными тучами, из которых неустанно шел дождь, но у нас имелось три ориентира. Во-первых, сам склон. Пока я буду двигаться так, чтобы подъем оставался справа, я буду знать, что мы находимся к востоку от Дунхолма. Во-вторых, до нас доносился шум бурной реки, огибающей утес. И наконец, вдали виднелись огни самого Дунхолма. Кьяртан боялся ночного нападения, поэтому его люди швыряли горящие поленья с укреплений высоких ворот. Эти поленья освещали тропу, но ради них Кьяртану приходилось поддерживать громадный костер во дворе, и отсвет пламени этого костра виднелся поверх укреплений, отбрасывая красный отблеск на низкие, быстро несущиеся по небу тучи. Красный свет не озарял склон, но все время проглядывал вдали за черными тенями – наш багровый проводник в мокрой темноте.

У меня на поясе висели Вздох Змея и Осиное Жало. Как и остальные, я нес копье, острие которого было обмотано куском ткани, чтобы избежать случайных отблесков. Копья будут служить нам и в качестве посохов на неровной скользкой земле, и чтобы нащупывать дорогу.

Мы отправились в путь только после наступления полной темноты. Я не хотел рисковать: а вдруг какой-нибудь остроглазый часовой увидит, как мы спускаемся к реке. Но даже в темноте путешествие было сперва довольно легким – собственные костры указывали нам путь вниз по склону.

Мы двинулись прочь от крепости, чтобы никто на укреплениях не увидел, как мы покидаем освещенный кострами лагерь, а потом пробрались вниз, к реке, и там повернули на юг. Теперь наш путь вел к подножию склона, где деревья были срублены, и мне пришлось ощупью находить дорогу среди пней. Земля поросла густой куманикой и была полна ветвей срубленных деревьев. Они громко трещали, когда мы наступали на них, но шум дождя и рев бурной реки перекрывали все звуки. Мой плащ постоянно цеплялся за ветки и пни, и я порвал полу, в очередной раз высвобождая его.

Время от времени огромный зигзаг молнии освещал небо к востоку от нас; каждый раз мы застывали, и в голубовато-белом ослепительном блеске я видел высоко вверху очертания крепости. Я разглядел даже копья часовых, похожие на колючие искры на фоне неба, и подумал, что они, должно быть, промокли, замерзли и чувствуют себя несчастными. Биение сердца спустя раздавался раскат грома – всегда совсем близко, где-то прямо над нами, словно бы Тор бил своим боевым молотом в гигантский железный щит.

Я не сомневался, что боги сверху наблюдают за нами. Именно этим они всегда и занимаются в своих небесных чертогах: наблюдают за нами, простыми смертными, и потом вознаграждают нас за отвагу или наказывают за дерзость. И потому я каждый раз отчаянно вцеплялся в амулет в виде молота Тора, чтобы сказать богу: мне нужна его помощь, и раскаты грома казались мне одобрением, знаком свыше.

Склон становился все круче. Дождь струился по земле, которая местами превратилась в скользкую грязь. Все мы время от времени падали, продвигаясь на юг.

Пней стало значительно меньше, зато тут повсюду лежали валуны. Мокрые камни были скользкими, такими скользкими, что порой нам приходилось передвигаться ползком. Стало еще темнее, потому что склон нависал над нами и скрывал огни, видневшиеся раньше из-за палисада крепости. И мы скользили, и карабкались, и ругались, прокладывая путь в зловещей черноте ночи. Река, казалось, была очень близко, и я боялся сорваться с камня и упасть в быструю воду.

Потом копье, которым я нащупывал дорогу, стукнулось о камень, и я понял: мы добрались до огромного валуна, который в темноте выглядел чудовищным утесом. Мне казалось, что я видел тропинку в обход этого камня по берегу реки. Я начал исследовать этот путь, двигаясь медленно, обязательно выбрасывая вперед древко копья, прежде чем шагнуть… Но, увы, если в сумерках я видел дорогу, то теперь не мог ее найти. Камень словно нависал над самой водой, поэтому оставалась одна-единственная возможность: снова вскарабкаться на склон рядом с ним, а потом перебраться через его куполообразную верхушку.

И вот мы дюйм за дюймом стали карабкаться вверх, цепляясь за молодые деревца и носками обуви делая выемки в раскисшей земле, чтобы было куда поставить ногу.

И каждый шаг приближал нас к укреплениям Дунхолма. Кожаные ремни, которыми я всех связал вместе, продолжали цепляться за сучки; казалось, ушла целая вечность, чтобы добраться до места, откуда над палисадом был виден свет костра, указывающий путь на вершину валуна.

Вершина эта походила на довольно пологую крышу и имела примерно пятнадцать шагов в ширину. Ее западный край поднимался к укреплениям, в то время как восточный круто обрывался к реке. Все это я разглядел в свете далекой молнии, расколовшей небо на фоне северных туч. Середина верхушки валуна, то есть то место, в котором мы должны были его пересечь, находилась не более чем в двадцати шагах от стены Кьяртана, и там, на стене, стоял часовой – наконечник его копья полыхнул при свете молнии, как белый огонек.

Мы сбились в кучу рядом с камнем, и я велел всем отвязать от пояса поводья. Мы соединим их в одну длинную кожаную веревку, и я переползу через камень первым, а потом все остальные последуют за мной.

– Перебирайтесь по одному, – распорядился я. – И ждите, пока я не дерну за веревку. Если дерну три раза – это будет сигнал, что следующий должен начать переползать через камень.

Мне пришлось буквально кричать, перекрывая шум хлещущего дождя и вой ветра.

– Ползите на животе! – велел я.

Если вспыхнет молния, лежащий на камне чумазый человек в грязном плаще будет не так заметен, как воин, передвигающийся на корточках или четвереньках.

– Райпер отправится последним, – сказал я, – и заберет с собой веревку.

Мне показалось, что у нас ушло на все это полночи. Как уже упоминалось, я двигался первым. Я полз в кромешной темноте, нащупывая копьем место, где можно соскользнуть вниз.

Потом я дернул за веревку и после бесконечного ожидания услышал, что по камню ползет человек. Это был один из датчан Рагнара. Потом, друг за другом, стали перебираться остальные. Я считал своих людей. Мы помогали каждому следующему спуститься, и я молился, чтобы на небе в очередной раз не вспыхнула молния. Однако, когда Стеапа проделал уже полпути, бело-голубая разветвленная молния располосовала небо над вершиной холма и ярко осветила нас, словно червей, пойманных в ловушку огнем богов.

В этот миг я увидел, что великан весь дрожит, а потом раздался оглушительный раскат грома, и дождь как будто полил еще неистовей.

– Стеапа! – воскликнул я. – Ну же, давай!

Но он так трясся, что не мог двигаться. И мне пришлось вернуться на валун, взять его за руку и уговаривать ползти вперед. Проделывая все это, я каким-то образом потерял счет людям, уже перебравшимся через камень: я решил, что Стеапа – последний, и тут вдруг обнаружил, что Райпер все еще остается на дальней стороне валуна. Однако он быстро перебрался к нам, на ходу сворачивая веревку, а потом мы вновь прикрепили кожаные поводья к своим поясам, связались ими вместе.

Мы все продрогли и промокли насквозь, но судьба была на нашей стороне: часовые на укреплениях нас не заметили.

Мы наполовину соскользнули, наполовину упали со склона, высматривая берег реки. Здесь склон холма был куда круче, но густо порос платанами и грабами, что облегчало нам путь. Мы продолжали двигаться на юг, укрепления Дунхолма вздымались высоко справа от нас, а слева громко и зловеще шумела река.

До чего же много тут валунов. Хотя ни один из них не был таким громадным, как тот, что преградил нам путь раньше, все равно преодолеть этот участок пути оказалось нелегко. На то, чтобы оставить позади каждый следующий камень, уходило немало времени. Мало того, когда мы огибали один большущий валун наверху склона, Стеапа уронил копье, и оно со стуком покатилось вниз по камню и ударилось о дерево.

Казалось невозможным, чтобы это услышали наверху: дождь с шумом хлестал по деревьям, ветер громко завывал у самого палисада. Однако, похоже, защитники в крепости все-таки что-то заподозрили, потому что внезапно через стену перебросили горящее бревно, и оно рухнуло, ломая мокрые ветви. Бревно упало буквально в двадцати шагах от нас, и по воле случая как раз в этот момент мы остановились: я прикидывал, как лучше обогнуть очередной валун. Свет от горящего бревна был слабым, а мы были всего лишь черными тенями, затерявшимися среди теней деревьев. Мерцающее пламя быстро загасил дождь, и я шепотом велел своим людям, чтобы они присели на корточки.

Я боялся, что через стену перебросят еще что-нибудь горящее, и мои опасения подтвердились. На этот раз швырнули большую головешку, обмотанную пропитанной маслом соломой, которая горела куда ярче бревна. И снова она упала не в том месте, но свет все же достиг нас, и я молился Сурту, богу огня, чтобы тот погасил пламя. Мы сбились в кучку над самой рекой, тихие, как смерть… A потом я услышал то, что так боялся услышать.

Лай собак.

Уж не знаю, кто – сам Кьяртан или воин, который охранял этот отрезок стены, – выпустил через маленькую калитку, ведущую к колодцу, специально обученных псов.

Я слышал, как ловчие монотонными голосами выкрикивают команды, как собаки лают – и знал, что спастись, убежав с этого высокого скользкого склона, невозможно. У нас не было ни малейшего шанса быстро вскарабкаться обратно и перебраться через огромный камень. Вот сейчас свирепые псы набросятся на нас.

Я стянул ткань с наконечника копья, решив, по крайней мере, вогнать его в одну из злобных тварей, прежде чем остальные поймают нас, изувечат и сожрут. И тут еще одна молния осветила мрак ночи, и гром загрохотал так, будто настал конец света. Звук очередного раската обрушился на нас и отдался в речной долине эхом, похожим на барабанный бой.

И то было даром, который преподнес нам бог Тор, ибо надо вам сказать, что собаки очень боятся грома. На секунду небо окрасилось жемчужным цветом. Гончие жалобно заскулили. Дождь стал неистовым, капли его падали на склон, как туча стрел, и скулеж испуганных собак утонул в его шуме.

– У них ничего не выйдет! – прокричал Финан мне в ухо.

– Почему?

– От гончих не будет толку в такой дождь!

Ловчие снова стали выкрикивать команды, уже более настойчиво, и, когда дождь слегка поутих, я услышал, что псы спускаются по склону. Они не бежали вниз, а нехотя скользили. Гром привел их в ужас, молния ослепила, а неистовство дождя ошеломило. Словом, им совершенно не хотелось искать добычу. Одна зверюга подошла к нам так близко, что мне даже показалось, что я вижу блеск ее глаз, хотя вряд ли это возможно было рассмотреть в таком мраке, когда гончая казалась всего лишь черным силуэтом в мокрой темноте. Так или иначе, пес повернул обратно к вершине холма, а дождь все продолжал хлестать.

Теперь команд ловчих больше не было слышно. Ни одна из гончих не подала голоса, а потому охотники, должно быть, решили, что псы ничего не нашли.

Но все равно мы затаились, скорчившись под ужасным дождем, и довольно долгое время выжидали, пока я наконец не решил, что гончие вернулись в крепость. И только тогда мы продолжили путь.

Теперь нам предстояло найти колодец, и это было особенно трудной задачей. Мы снова сделали из поводьев длинную веревку, и Финан держал один ее конец, пока я рыскал, карабкаясь вверх по склону. Я ощупью искал среди деревьев, поскальзываясь в грязи и постоянно принимая их стволы за забор вокруг колодца. Веревка цеплялась за упавшие ветви, и дважды мне пришлось возвращаться, передвигать своих людей на несколько ярдов к югу и начинать поиски заново.

Я был уже близок к отчаянию, когда в очередной раз споткнулся и моя левая рука скользнула по обросшей лишайником древесине. Мне в ладонь воткнулась заноза. Я тяжело привалился к дереву и обнаружил, что это стена, а не какая-нибудь упавшая ветвь. Наконец-то я нашел палисад, защищающий колодец. Я дернул за веревку, чтобы остальные могли взобраться наверх и присоединиться ко мне.

Теперь мы снова ждали. Гром гремел дальше к северу, дождь слегка утих, и струи его падали теперь сильно и ровно. Мы скорчились, дрожа от холода, в ожидании первого намека на рассвет. Я опасался, что в такую погоду у Кьяртана не возникнет нужды посылать кого-нибудь к колодцу, он вполне сможет обойтись водой, собранной в дождевые бочки.

Вот так мы и встретили новый день.

Человеку постоянно требуется вода: чтобы готовить, бриться, мыться, стирать, пить самому и поить животных. И в те полные изнурительного труда часы, что я провел, налегая на весла на корабле Сверри, я часто вспоминал рассказ Ситрика о том, что колодцы Дунхолма находятся снаружи палисада крепости, а значит, Кьяртан вынужден каждое утро открывать городские ворота. Если же он откроет ворота, мы сможем проникнуть в неприступную крепость. Таков был мой план, и, если он сейчас не сработает, мы все погибнем.

– Сколько женщин обычно ходит за водой? – тихо спросил я у Ситрика.

– Наверное, десять, мой господин, – предположил он.

Я всмотрелся туда, где виднелся край палисада, но разглядел лишь мерцающий свет костров над вершиной укреплений. По моим прикидкам, колодец отделяло от стены двадцать шагов. Не очень много, но эти двадцать шагов нам надо пройти по крутому склону холма.

– A городские ворота охраняются? – спросил я.

Я уже знал, каким будет ответ, потому что задавал этот вопрос раньше, но сейчас, в темноте, в преддверии того, что нам предстояло сделать, я черпал утешение в разговорах.

– Обычно там стояли двое или трое часовых, когда я там жил, мой господин.

«Надеюсь, эти часовые будут дремать, – подумал я, – ибо ночь выдалась тревожная».

Они откроют ворота, наблюдая за выходящими женщинами, а потом прислонятся к стене и будут мечтать о своих женщинах. С другой стороны, даже одного бдительного караульного на стене окажется вполне достаточно, чтобы нам помешать.

Я знал, что здесь, с восточного края стены, нет бойцовой площадки, зато тут имелись уступы, на которые мог встать часовой. Поэтому я беспокоился, пытаясь просчитать все возможные варианты. Рядом со мной захрапел Клапа – он дремал урывками, и меня позабавило, что кто-то способен спать в такой ситуации, насквозь промокший и замерзший. Я толкнул его, чтобы разбудить.

Казалось, рассвет никогда не наступит, а если и наступит, мы к тому времени так замерзнем и вымокнем, что не сможем шевельнуться. Но наконец небо по ту сторону реки стало слегка сереть. Этот серый цвет расползался, как пятно.

Мы еще теснее прижались друг к другу, чтобы палисад спрятал нас от часовых на стене.

Небо все больше светлело, в крепости запели петухи. Дождь все еще шел, не ослабевая. Внизу стали видны белые барашки – там, где река пенилась, разбиваясь о камни. Отчетливо проступили силуэты деревьев внизу, хотя их все еще окутывала тень. В десяти шагах от нас протопал барсук, потом повернулся и неуклюже поспешил вниз по холму.

В более тонких тучах на востоке образовался красный разрыв – и внезапно наступил день, хотя пасмурный свет все еще прошивали серебряные нити дождя.

К этому времени Рагнар уже должен был построить «стену щитов», расставив людей на тропе, чтобы привлечь внимание защитников крепости.

«Если женщины сегодня выйдут за водой, – подумал я, – то это должно произойти совсем скоро!»

Я спустился вниз по склону так, чтобы увидеть всех своих людей.

– Когда мы двинемся, – прошептал я, – нужно действовать очень быстро! Вы должны подняться к воротам, убить часовых, а потом держаться рядом со мной! Но как только мы очутимся внутри, начнем идти медленно. Передвигайтесь только шагом! С таким видом, будто вы из числа местного гарнизона.

Нас было двенадцать человек, значительно меньше, чем воинов у Кьяртана. И если мы хотели сегодня победить, нам следовало незаметно проскользнуть в крепость.

Ситрик рассказал мне, что позади ворот колодца есть несколько беспорядочно стоящих построек. Я надеялся, что, если мы сумеем быстро убить часовых и никто не заметит, как они погибли, нам удастся спрятаться среди этих построек. A потом, убедившись, что нас не обнаружили, мы двинемся к северной стене.

Все мы были в кольчугах, кожаных плащах и шлемах, и если воины гарнизона наблюдают за местностью, надеясь обнаружить приближение Рагнара, они могут вообще нас не заметить. A если и заметят, решат, что мы свои. Я собирался, как только мы окажемся внутри, захватить часть бойцовской площадки. Сумев добраться до нее и убить охраняющих ее воинов, мы сможем удерживать этот участок стены до тех пор, пока к нам не присоединится Рагнар. Его проворные люди взберутся на палисад, вгоняя в дерево боевые топоры и используя их как ступеньки. Райпер нес нашу кожаную веревку, чтобы помочь воинам моего друга подняться. Когда к нам присоединятся еще люди, мы сумеем проложить себе путь вниз со стены к высоким воротам и открыть их, чтобы впустить весь отряд Рагнара.

Все это выглядело просто и убедительно, когда я излагал свой замысел Рагнару и Гутреду, но сейчас меня внезапно охватило чувство безнадежности. Я прикоснулся к своему молоту-амулету.

– Молитесь своим богам, – сказал я. – Молитесь, чтобы нас никто не увидел. Молитесь, чтобы мы смогли добраться до стены.

Это было с моей стороны ошибкой. Мне следовало говорить уверенно, но вместо этого я выдал свой страх, да и к тому же тогда было не время молиться богам. Мы уже находились в руках богов, и теперь их гнев или милость зависели от того, понравятся ли им наши деяния.

Я вспомнил Равна, дедушку Рагнара. Старик говорил мне, что богам нравятся храбрость и способность рисковать, и они ненавидят трусость и нерешительность.

«Мы приходим в этот мир, чтобы развлекать богов, – сказал Равн, – только и всего. И если мы хорошо справимся со своей задачей, то потом будем пировать с богами до конца времен».

Сначала Равн был воином, а после того как ослеп, стал скальдом, сочинителем поэм. Он, помнится, всегда воспевал битвы и воинскую доблесть.

«Если у нас сегодня все получится, – подумал я, – то мы обеспечим работой дюжину скальдов».

Тут наверху прозвучал чей-то голос, и я поднял руку, призывая всех хранить молчание.

Потом я услышал женские голоса и стук ведра о дерево. Голоса приближались. Судя по тону, одна из женщин жаловалась на что-то, но разобрать слов было нельзя. Потом другая женщина ответила, уже гораздо более четко:

– Они не могут войти в крепость. Не могут, и все тут!

Женщины говорили по-английски, а значит, были рабынями или женами воинов Кьяртана. Я услышал плеск, когда ведро упало в колодец. Я все еще держал руку поднятой, предупреждая одиннадцать своих людей, что они должны вести себя тихо. Женщинам требуется время, чтобы наполнить ведра, и чем дольше они будут это делать, тем лучше, потому что тогда стражникам наскучит за ними наблюдать.

Я окинул взглядом чумазые лица своих воинов, выискивая малейший намек на нерешительность, который оскорбил бы богов, – и внезапно понял, что нас не двенадцать, а тринадцать. Тринадцатый человек стоял, низко опустив голову, так что я не мог разглядеть его лица, поэтому я ткнул в его ногу копьем – и тогда он посмотрел на меня.

Вернее, она посмотрела на меня. Ибо то была Гизела.

У нее был вызывающий и в то же время умоляющий вид. Я пришел в ужас. Как известно, нет другого такого же несчастливого числа, как тринадцать. Однажды в Валгалле пировали двенадцать богов, но Локи, бога-проказника, в тот раз пригласить забыли. И он сыграл злую шутку, уговорив слепого Хёда бросить побег омелы в своего брата Бальдра. Бальдр, любимец богов, и сам был хорошим богом, но его можно было убить омелой. И вот он погиб от руки родного брата, а Локи злорадно смеялся. С тех пор всем известно, что тринадцать – очень дурное число. Тринадцать птиц в небе предвещают несчастье, тринадцать камешков, положенные в горшок, отравят любую еду, а если за обеденным столом соберутся тринадцать человек – один из них вскоре непременно умрет. И сейчас тринадцать воинов в моем отряде могли означать лишь одно – наше поражение.

Даже христиане согласны с тем, что тринадцать – несчастливое число. Отец Беокка рассказывал мне, будто бы на последней трапезе Христа присутствовали тринадцать человек, и тринадцатым был Иуда, который впоследствии предал своего учителя.

Потому сейчас я в ужасе смотрел на Гизелу. Чтобы объяснить ей, что она натворила, я положил копье и поднял десять пальцев, затем два, а потом показал на нее и поднял еще один. Гизела в ответ покачала головой, словно возражая против того, что я пытался ей сказать, но я снова указал на нее, а после – на землю, веля ей не сходить с этого места.

В Дунхолм отправятся двенадцать человек, а не тринадцать.

– Если ребенок не хочет брать грудь, – говорила тем временем женщина за стеной, – натри ему губы соком первоцвета. Это всегда помогает.

– И натри им также свои соски, – отозвалась другая женщина.

– A еще можно смешать сажу с медом и помазать малышу спинку, – посоветовала третья.

– Осталось наполнить два ведра, – сказала первая женщина, – и мы наконец сможем убраться из-под паршивого дождя и отправиться обратно.

Нам пора было двигаться.

Я снова показал на Гизелу, сердитыми жестами велев ей оставаться здесь, потом левой рукой подобрал копье и вытащил Вздох Змея. Поцеловал его клинок и встал.

Мы так долго выжидали в темноте, что теперь, когда я начал идти вокруг стены колодца, мне казалось неестественным снова двигаться и видеть дневной свет. Под укреплениями Дунхолма я ощущал себя таким беспомощным, словно был голым, и все ждал, что сейчас раздастся крик бдительного часового, но этого не произошло. Впереди, совсем близко, я видел ворота, и в их открытом проеме не было стражи.

Слева от меня, стараясь не отставать, шел Ситрик. Дорога была вымощена шершавыми камнями, ставшими от дождя скользкими и мокрыми. Я услышал, как позади нас коротко вскрикнула и замолчала женщина, но с укреплений по-прежнему не подавали сигнала тревоги. A потом я вошел в ворота, увидел справа воина Кьяртана и взмахнул Вздохом Змея.

Клинок впился ему в горло, я рванул меч назад; в сером утреннем свете кровь показалась очень яркой. Враг упал спиной на палисад, и я вогнал копье в его изувеченное горло.

Второй страж наблюдал за убийством своего товарища, стоя в дюжине ярдов от нас. Доспехами ему служил длинный кожаный фартук кузнеца, а оружием – топор дровосека, который он, казалось, не в силах был поднять. На лице его было написано изумление, и он даже не двинулся, когда к нему приблизился Финан. Лишь только шире распахнул глаза, но затем, сообразив наконец, что ему грозит, повернулся, чтобы убежать. Копье Финана повалило его на землю, и уже в следующее мгновение ирландец наклонился над ним и вонзил меч ему в спину.

Я поднял руку, призывая всех вести себя тихо.

Мы ждали, что последует дальше.

Никто из врагов не закричал.

Дождь капал с соломенных крыш построек. Я пересчитал своих людей и увидел, что их десять. Потом в ворота вошел Стеапа и закрыл их за собой.

Нас снова было двенадцать, не тринадцать.

– Женщины останутся у колодца, – сказал мне Стеапа.

– Ты уверен?

– Они останутся у колодца, – прорычал великан.

Я велел Стеапе поговорить с женщинами, что пришли за водой, и, без сомнения, один его огромный рост помешал им поднять тревогу, если у них и имелись подобные намерения.

– A Гизела?

– Она тоже останется у колодца, – ответил он.

Вот таким образом мы и очутились внутри Дунхолма.

Мы нырнули в темный угол крепости, туда, где рядом с длинной низкой постройкой высились две большие навозные кучи.

– Конюшни, – прошептал мне Ситрик, хотя вокруг не было никого, кто мог бы нас услышать.

Дождь шел сильно и ровно. Я заглянул за угол конюшен и не увидел ничего, кроме все тех же деревянных стен, огромных поленниц дров и соломенных крыш, густо поросших мхом. Какая-то женщина гнала между двумя хижинами козу, лупя ее, чтобы заставить быстрее идти сквозь дождь.

Я вытер Вздох Змея изношенным плащом человека, которого только что убил, отдал Стеапе свое копье и поднял щит убитого.

– Вложите мечи в ножны, – велел я всем.

Если мы пойдем через крепость с обнаженными мечами, это привлечет к себе внимание. Мы должны выглядеть гарнизонными воинами, которые только что проснулись и нехотя вышли в холод и мокреть, чтобы приступить к выполнению своих обязанностей.

– Куда идти? – спросил я Ситрика.

Он повел нас вдоль палисада. Как только мы миновали конюшни, я заметил три больших здания, которые мешали увидеть северные укрепления.

– Это дом Кьяртана, – прошептал Ситрик, показав направо.

– Говори в полный голос, – велел я ему.

Ситрик указал на самое большое здание, единственное, над дырой в крыше которого поднимался дымок. Окна его смотрели на восток и запад, а один торец вплотную примыкал к укреплениям, так что нам пришлось сильно углубиться в центр крепости, чтобы обогнуть этот большой дом.

Теперь я видел здешних воинов, а они видели нас, но никто не принимал нас за чужаков. Мы были просто вооруженными мужчинами, топающими по грязи, а местные воины слишком промокли, замерзли и торопились поскорее оказаться в тепле, чтобы беспокоиться о том, кто мы такие и откуда взялись.

Перед домом Кьяртана рос ясень. Одинокий часовой охранял дверь, скорчившись под голыми ветками дерева в тщетной попытке укрыться от дождя и ветра.

Потом я услышал крики. Сперва они были слабыми, но, когда мы приблизились к проему между домами, я увидел на крепостной стене людей – они смотрели на север, причем некоторые вызывающе размахивали копьями.

Значит, приближался Рагнар. Его людей можно было увидеть даже в полумраке, потому что они несли горящие факелы. Это было придумано специально, чтобы в крепости наблюдали за ними, вместо того чтобы охранять тылы Дунхолма. Итак, на Дунхолм надвигались огонь и сталь, но его защитники лишь насмехались над воинами Рагнара, пока те с трудом поднимались по скользкой тропе. Людям Кьяртана казалось, что опасаться нечего: стены крепости высоки, а нападающих мало. Но скедугенганы уже были позади них, и никто нас не заметил, так что постепенно мои дурные предчувствия развеялись.

Я прикоснулся к амулету-молоту и молча поблагодарил Тора.

Мы были уже недалеко от ясеня, который рос в нескольких шагах от двери дома Кьяртана. Его посадили здесь как символ Иггдрасиля, древа жизни, у подножия которого сидят три пряхи, что плетут нити наших судеб. Однако ясень выглядел болезненным и довольно чахлым.

Часовой равнодушно взглянул на нас, не заметив в нашей внешности ничего странного, отвернулся и уставился туда, где по другую сторону плоской вершины холма высились ворота с караульным помещением над ними. Часть воинов сгрудились на укреплениях над воротами, другие стояли на бойцовых площадках стены слева и справа. Большая группа всадников ждала у ворот – без сомнения, приготовившись преследовать разбитых врагов, когда их отгонят от палисада.

Я попытался сосчитать защитников Дунхолма, но их было слишком много. Тогда я посмотрел направо и увидел крепкую лестницу, прислоненную к бойцовой площадке на западном отрезке стены.

«Вот что мы должны сделать, – подумал я. – Взобраться по лестнице, захватить западную стену – и тогда мы сможем впустить Рагнара внутрь, отомстить за его отца, освободить Тайру и удивить всю Нортумбрию».

Я ухмыльнулся, и сердце мое возликовало: как-никак мы внутри Дунхолма. Я подумал о Хильде и представил, как она молится в своей простой часовне, а нищие уже сгрудились у ворот ее монастыря. Альфред, должно быть, вовсю работает, напрягая глаза за чтением манускриптов при скудном свете зари.

Сейчас по всей Британии люди, зевая и потягиваясь, просыпаются и берутся за дела. На быков надевают упряжь. Гончие с нетерпением ждут предстоящей охоты. A мы уже здесь, внутри неприступной твердыни Кьяртана, и никто из врагов об этом даже не подозревает.

Мы насквозь промокли и так замерзли, что буквально закоченели, врагов было в двадцать раз больше, но боги были с нами, и я не сомневался – мы победим. Я вновь почувствовал в своем сердце веселье битвы. Я знал: скальды будут воспевать наш великий подвиг.

Хотя, может, скальды сложат о нас горестную песнь. Потому что совершенно внезапно все пошло не так.

Глава десятая

Часовой под ясенем повернулся и заговорил с нами.

– Эти люди только зря тратят время, – сказал он, явно имея в виду отряд Рагнара.

У часового не было никаких подозрений на наш счет, он даже зевнул, когда мы приблизились, но потом что-то встревожило его.

Может, его насторожил Стеапа, потому что в Дунхолме вряд ли имелся хоть кто-нибудь такой же высокий, как этот восточный сакс. Как бы то ни было, часовой вдруг понял, что мы чужаки, и среагировал быстро, подавшись назад и вытащив меч. Он уже собирался позвать своих, но тут Стеапа метнул копье. Оно попало часовому в правое плечо, отшвырнув его назад. Райпер быстро последовал примеру Стеапы, вогнав копье в живот врага с такой силой, что пригвоздил того к ясеню. Райпер заткнул глотку часовому мечом, но едва заструилась кровь, как из-за угла строения поменьше, стоявшего слева от нас, появились двое и сразу подняли крик, сообразив, что в крепость проникли враги.

Один повернулся и побежал, но второй вытащил меч – и совершил ошибку, потому что Финан сделал низкий финт копьем, а когда его противник опустил клинок, чтобы парировать удар, копье ирландца взвилось вверх и вонзилось в мягкую плоть под нижней челюстью. Изо рта воина потекла кровь, пузырясь в его бороде, а Финан шагнул ближе и воткнул короткий меч в живот врага.

Еще два трупа.

Дождь снова зарядил сильнее, капли барабанили по грязи, разбавляя свежую кровь, и я усомнился, хватит ли нам времени, чтобы сделать бросок через широкое открытое пространство и добраться до лестницы у стены. И в этот миг дела наши пошли еще хуже: дверь дома Кьяртана открылась и в дверном проеме показались трое.

Я закричал Стеапе, чтобы тот загнал их обратно в дом. Он пустил в ход топор, убив первого страшным смертельным ударом снизу вверх, после чего швырнул его труп во второго врага. Тот получил удар топором в лицо, а потом Стеапа пинком отшвырнул обоих поверженных воинов прочь, чтобы погнаться за третьим, который был теперь внутри дома. Я послал на помощь Клапу.

– Быстро вытащи его оттуда, – велел я Клапе, потому что всадники у ворот уже услышали шум драки.

Увидев наши обнаженные мечи и трупы своих товарищей, они поворачивали лошадей.

И тут я понял, что мы проиграли. Ибо весь замысел наш основывался на внезапности, а теперь нас обнаружили, и у нас не было шанса добраться до северной стены. Люди на бойцовой площадке повернулись и теперь пристально наблюдали за нами, других воинов послали вниз с укреплений, и они выстраивали «стену щитов» возле самых ворот.

Всадники, их было около тридцати, во весь опор поскакали к нам. Мы не просто потерпели поражение. Теперь нам еще очень повезет, если мы останемся в живых.

– Назад! – закричал я. – Назад!

У нас оставалась одна-единственная возможность: отступить в узкие проулки, где мы хоть как-то сможем сдержать всадников и добраться до ворот, ведущих к колодцу.

Нужно спасти Гизелу, затем предстоит отчаянное отступление вниз по холму, а за нами по пятам будут гнаться мстители.

«Может, нам удастся переправиться через реку», – подумал я.

Если бы мы только смогли добраться до вздувшегося от дождей Виира, мы спаслись бы от преследования, но надежда на это была призрачной.

– Стеапа! – закричал я. – Стеапа!

И тогда из дома появились двое, Стеапа держал в руках залитый кровью боевой топор.

– Держитесь вместе! – прокричал я.

Всадники быстро приближались, но мы побежали обратно к конюшням, а наши преследователи, похоже, опасались темных, лежащих в тени участков между строениями. Они натянули поводья возле ясеня, к которому все еще был пригвожден мертвец, и я подумал, что осторожность верховых позволит нам прожить достаточно долго, чтобы выбраться из крепости. В моей душе встрепенулась надежда: я думал уже не о победе, но о том, как нам остаться в живых… A потом я услышал какой-то звук.

Это лаяли гончие.

Выходит, всадники остановились вовсе не потому, что боялись на нас напасть, просто Кьяртан спустил своих псов – и я в ужасе остановился, когда гончие вырвались из дома поменьше и ринулись к нам. Сколько их было? Пятьдесят? Во всяком случае, никак не меньше. Сосчитать было невозможно.

Ловчие подгоняли их тявкающими криками, и эти собаки походили скорее на волков, чем на гончих. С грубой шкурой, огромные, злобно воющие…

Я невольно сделал шаг назад. Мне почудилось, что это дьявольская свора, призрачные гончие, которые спешат во тьме и преследуют жертву в мире теней, когда наступает ночь.

Теперь у нас не оставалось времени, чтобы добраться до ворот. Гончие окружат нас, повалят и сожрут, и я подумал, что это, должно быть, кара свыше за то, что я убил беззащитного брата Дженберта в Кетрехте. Меня так и обдало холодом, я весь содрогнулся, охваченный малодушным, недостойным настоящего мужчины страхом.

«Умри достойно! – сказал я себе. – Умри достойно!»

Но разве возможно принять достойную смерть от зубов гончих? Наши кольчуги задержат их дикий натиск, но лишь на мгновение. A собаки, почуявшие наш страх, наверняка жаждали крови.

Обнажив Вздох Змея, я уже приготовился к самому худшему… И тут собак кто-то окликнул, причем явно не ловчий.

То был голос женщины. Он звучал чисто и громко, без слов: незнакомка просто распевала что-то. Этот дикий, резкий зов пронзил утренний воздух, как звук рога. И гончие внезапно остановились, повернулись и огорченно заскулили.

От ближайшей собаки – то была сука с запятнанной грязью шкурой – меня отделяло всего три или четыре шага. Она скорчилась и завыла, когда невидимая повелительница позвала ее снова. В этом зове без слов, в этом вибрирующем вопле было что-то печальное, и сука сочувственно заскулила. Ловчий, который выпустил гончих, попытался хлыстом погнать их к нам, но дикий, воющий голос незнакомки снова ясно донесся сквозь дождь, на этот раз он звучал громче. Женщина как будто визжала в приступе внезапного гнева, и три гончие прыгнули на ловчего. Тот отчаянно завопил, но тут же оказался посреди клубка из зубов и шкур.

Всадники поскакали к собакам, чтобы отогнать их от погибающего ловчего, но тут женщина издала дикий вопль, который швырнул всю свору к лошадям, и утро наполнилось шипением дождя, нечеловеческими криками и воем гончих. Всадники в панике повернули и понеслись обратно к воротам.

Женщина позвала снова, на этот раз мягче, и гончие послушно закрутились вокруг чахлого ясеня, позволив всадникам спастись.

Я молча смотрел на все это. Собаки припали к земле, оскалив зубы и наблюдая за дверью дома Кьяртана – и именно оттуда появилась незнакомка. Она перешагнула через выпотрошенный труп, который Стеапа оставил в дверях, и воркующим голосом пропела что-то собакам, которые распластались по земле. A затем посмотрела на нас.

Это была Тайра.

Сначала я ее не узнал. Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз видел сестру Рагнара. Она запомнилась мне светловолосой девчушкой, счастливой, здоровой и благоразумной. Помнится, она рассуждала о том, что, когда вырастет, обязательно выйдет замуж за воина-датчанина. A потом дом ее отца сожгли, жениха убили, а ее саму захватил в плен Кьяртан и отдал Свену.

И теперь, когда я увидел ее снова, Тайра превратилась в жалкое существо из ночного кошмара.

На девушке был длинный плащ из оленьей шкуры, скрепленный у горла костяной брошью, но под плащом она была абсолютно голой. Когда Тайра шла между гончих, полы плаща все время распахивались, и было видно, что тело ее болезненно худое и грязное, а руки и ноги покрыты шрамами, как будто кто-то постоянно полосовал их ножом. Там, где не было шрамов, виднелись язвы. Ее золотистые волосы стали сальными и чумазыми, и Тайра вплела в них засохшие побеги плюща. Плющ болтался и вокруг ее плеч.

При виде ее Финан перекрестился. Стеапа сделал то же самое, а я вцепился в свой амулет-молот.

Острые ногти Тайры были длинными, как те ножи, которыми кастрируют жеребцов, и она размахивала руками, словно колдунья, а потом внезапно завопила на гончих, которые жалобно заскулили и стали корчиться от боли.

Тайра посмотрела в нашу сторону, и я почувствовал приступ страха, когда она внезапно присела на корточки и указала прямо на меня. Глаза ее были яркими, как молнии, и полными ненависти.

– Рагнар! – закричала она. – Рагнар!

Имя это звучало в ее устах как проклятие, и гончие повернулись и уставились в мою сторону. Я знал, что псы прыгнут на меня, стоит только Тайре снова подать голос.

– Я не Рагнар! – воскликнул я. – Я Утред! – И снял шлем, чтобы она увидела мое лицо, повторив: – Я Утред!

– Утред? – переспросила Тайра, все еще не сводя с меня глаз.

В этот краткий миг она выглядела вовсе не сумасшедшей, а лишь сбитой с толку.

– Утред, – повторила она, на этот раз так, словно пыталась припомнить мое имя.

Почувствовав перемену в ее тоне, гончие отвернулись от нас… A потом Тайра вдруг завопила. Но не на собак; то был воющий плач, обращенный к облакам. И тут она внезапно обратила свою ярость на псов. Тайра наклонялась, зачерпывала пригоршни грязи и швыряла ее в собак. Она все еще не говорила ни слова, но гончие поняли ее безмолвный язык и послушались хозяйку, устремившись через скалистую вершину Дунхолма, чтобы атаковать только что построившуюся «стену щитов» возле ворот.

Тайра последовала за псами, окликая их, плюясь и содрогаясь, наполняя адскую свору исступленной яростью, и страх, который пустил было во мне корни до самой холодной земли, прошел. Я крикнул своим людям, чтобы они шли за Тайрой.

Эти гончие были ужасными тварями. Этакими злобными созданиями из мира хаоса, обученными убивать, и Тайра подгоняла их высокими, воющими криками. И «стена щитов» сломалась задолго до того, как перед ней появились псы. Люди побежали, рассыпавшись по широкой вершине Дунхолма, а собаки гнались за ними.

Лишь горстка самых храбрых бойцов осталась у ворот, как раз в том месте, куда я хотел добраться.

– Ворота! – закричал я Тайре. – Тайра! Пошли псов к воротам!

Она вновь начала издавать лающие звуки, пронзительные и отрывистые, и гончие послушались ее, устремившись к укреплениям ворот. Я не раз видел, как охотники направляли гончих так же умело, как всадники направляют коней с помощью коленей и поводьев, но сам так и не научился этому искусству. Зато Тайра владела им в совершенстве.

Люди Кьяртана, охранявшие ворота, сопротивлялись до конца. Собаки рвали их зубами, до меня доносились отчаянные вопли. Я пока не видел ни Кьяртана, ни Свена, но и не искал их. Я лишь хотел добраться до больших ворот и открыть их для Рагнара. Поэтому мы последовали за собаками, но потом один из всадников пришел в себя и закричал испуганным людям, чтобы те окружили нас сзади. Этот всадник был крупным человеком, в кольчуге под грязным белым плащом. Шлем с окаймленными бронзой дырами для глаз скрывал лицо, но я не сомневался, что это Кьяртан.

Он погнал своего коня вперед, и десяток людей последовали за ним, но Тайра издала несколько коротких, затихающих рулад, и десять гончих повернулись, чтобы помешать всадникам. Один конник, отчаянно стремясь избежать нападения псов, повернул лошадь слишком быстро, и та упала, растянувшись в грязи, дрыгая ногами. Полдюжины гончих набросились на брюхо упавшей лошади, в то время как остальные перепрыгнули через нее, чтобы сожрать вылетевшего из седла всадника. Я слышал предсмертные вопли этого человека, видел, как один из псов заковылял прочь – его лапу перебило копыто отчаянно бьющейся лошади. Бедняга издавала ужасные звуки.

Продолжая бежать сквозь струи дождя, я увидел копье, полетевшее вниз с укреплений. Воины, что стояли на крыше надвратных укреплений, пытались остановить нас с помощью копий. Они метали копья и в собачью стаю, которая все еще рвала на части остатки павшей «стены щитов», но гончих было слишком много.

Теперь мы находились уже недалеко от ворот, всего в двадцати или тридцати шагах. Тайра и ее гончие перевели нас целыми и невредимыми через вершину Дунхолма, что повергло врагов в полнейшее замешательство. Но потом всадник в белом плаще, чья густая борода торчала из-под края шлема, спешился и крикнул своим людям, чтобы те прикончили собак.

Воины вновь выстроили «стену щитов» и напали. Они держали щиты низко, чтобы не подпускать псов, и убивали их копьями и мечами.

– Стеапа! – закричал я.

Тот понял, чего я хочу, и проорал остальным, чтобы они шли с ним. Стеапа с Клапой первыми очутились среди собак, и я увидел, как топор великана ударил в защищенное шлемом лицо, пока Тайра посылала гончих на новую «стену щитов».

Люди спускались с бойцовой площадки, чтобы присоединиться к дикому сражению, и я знал: мы должны двигаться быстро, поскольку, прикончив стаю, люди Кьяртана примутся за нас.

Я увидел, как одна гончая высоко подпрыгнула и вонзила зубы в лицо человека: тот страшно завопил, но и собака взвыла, получив меч в брюхо. Тайра визжала на гончих, а Стеапа сдерживал центр вражеской «стены щитов». Но все это продлится лишь до тех пор, пока фланги не сомкнутся. Через одно или два биения сердца крылья «стены щитов» сложатся вокруг моих людей и собак и прикончат их.

Поэтому я побежал к арке ворот. Эту арку не защищали с земли, но у воинов на укреплениях все еще имелись копья. A у меня был лишь щит убитого, и я молился, чтобы он оказался прочным. Я поднял щит над своим шлемом, вложил в ножны Вздох Змея – и побежал.

Тяжелые копья обрушились на меня сверху. Они ударяли в щит, расплескивали грязь, и наконец два копья пробили липовые доски. Я почувствовал удар по левому предплечью, щит становился все тяжелее и тяжелее – копья тянули его вниз. Но потом я очутился под аркой, в безопасности.

Собаки выли и дрались. Стеапа дразнил врагов, призывая их с ним сразиться, но люди Кьяртана его избегали. Я видел, как крылья «стены щитов» смыкаются, и знал, что мы погибнем, если я не открою ворота.

Я увидел, что потребуется освободить обе руки, чтобы поднять огромный засов, но одно из копий, застрявших в моем щите, пробило кольчугу на левом предплечье, и я не смог вытащить это копье. Поэтому я пустил в ход Осиное Жало, чтобы срезать со щита кожаные петли-рукояти. Тогда я сумел выдернуть наконечник копья из кольчуги и руки. На кольчужном рукаве виднелась кровь, но кость не была сломана. Я поднял громадный засов и оттащил его от ворот.

Потом я толкнул створку наружу – и увидел Рагнара и его людей в пятидесяти шагах от крепости. Они радостно закричали при виде меня и побежали вперед, подняв щиты, чтобы уберечься от копий и боевых топоров, летевших в них с укреплений. A потом выстроили «стену щитов», все удлиняя ее и обрушивая свои клинки и свою ярость на удивленных людей Кьяртана.

Так был взят Дунхолм – неприступная скалистая крепость, стоящая в изгибе реки.

Несколько лет спустя некий скальд в Мерсии, желая польстить мне, спел песню о том, как Утред Беббанбургский в одиночку взобрался на утес, где стояла крепость, и пробился сквозь две сотни вражеских воинов, чтобы открыть высокие ворота, которые охранял дракон. То была прекрасная песнь, воспевавшая работу меча и воинскую доблесть, но рассказ о моих подвигах был полной чушью. Нас было двенадцать человек, и очень много для победы сделали собаки, а Стеапа довершил остальное. И если бы Тайра в нужный момент не вышла из дома, в Дунхолме, возможно, и по сей день правили бы потомки Кьяртана.

Но и когда ворота были открыты, бой не кончился: враги все еще превосходили нас числом, однако у нас, в отличие от Кьяртана, имелись уцелевшие собаки. Рагнар провел свою «стену щитов» в крепость, где мы и сразились с ее защитниками.

То был славный бой: одна «стена щитов» против другой. Гремели, сталкиваясь, щиты, и слышались выкрики, что издавали воины, колющие противников короткими мечами или поворачивающие копья в животе врага. Хватало и ужасов: кровь, дерьмо и кишки выплескивались прямо в грязь.

«Стена щитов» – то место, где легко умереть и попасть в песни скальдов.

Я присоединился к «стене» Рагнара, а рядом со мной Стеапа, подобравший щит разодранного гончими всадника, прокладывал себе путь огромным боевым топором.

Перешагивая через мертвых и умирающих собак, мы двигались вперед. В такие моменты щит становится оружием, его большой медный умбон бьет, как дубина, и отгоняет врага назад, а когда тот спотыкается, надо быстро приблизиться, тыча клинком вперед, а потом перешагнуть через раненых и позволить тем, кто стоит за тобой, убить их.

Обычно проходит совсем немного времени, прежде чем одна «стена щитов» ломается, и строй Кьяртана сломался первым. Он попытался ударить нас с флангов и послал своих людей в обход, чтобы те зашли нам в тыл, но уцелевшие гончие охраняли нас, а Стеапа размахивал топором, как безумный. Этот великан так легко прорвал линию врагов, словно это было плевым делом.

– За Уэссекс! – все время кричал он. – За Уэссекс!

Видно, ему казалось, будто он сражался за Альфреда. Я находился справа от него, а Рагнар – слева, и на нас обрушивался настоящий дождь стрел, когда мы следовали за Стеапой сквозь «стену щитов» Кьяртана. Мы прошли прямо сквозь нее, так что перед нами уже не осталось врагов, и прорванная «стена» сломалась – люди обратились в бегство.

Тот человек в белом плаще и впрямь оказался Кьяртаном. Он был здоровяком, почти таким же высоким и сильным, как Стеапа, однако его крепость пала. Кьяртан закричал своим людям, чтобы те выстроили новую «стену щитов», но некоторые его воины уже сдавались.

Обычно датчане нелегко сдаются, но сейчас они поняли, что сражаются с другими датчанами, и рассудили, что уступить такому врагу не стыдно. Некоторые бежали через ворота возле колодца, и я пришел в ужас, подумав, что там могут найти и схватить Гизелу. Но женщины, которые пришли туда за водой, защитили ее. Они тесно сгрудились внутри маленького палисада колодца, и охваченные паникой воины промчались мимо них, направляясь к реке.

Однако не все наши враги запаниковали и сдались. Несколько человек собрались около Кьяртана и сомкнули щиты, ожидая смерти. Кьяртан, несмотря на всю свою жестокость, был человеком храбрым. Чего никак нельзя сказать о его сыне Свене. Он командовал гарнизоном на надвратных укреплениях, и почти все его воины, за исключением двоих, бежали на север.

Гутред, Финан и Ролло взобрались наверх, чтобы разделаться с ними, но легко справился с этим один Финан. Ирландец ненавидел сражаться в «стене щитов». Он считал себя слишком худым для этого, ибо в «стене щитов» главное – вес, но в открытом бою ему не было равных. Недаром этого человека прозвали Финан Быстрый: я удивленно наблюдал, как он молниеносно прыгнул вперед, опередив Гутреда и Ролло, и один уложил двоих. Оба меча Финана разили быстро, как змеи. Щита он не носил. Сначала ирландец сбил с толку людей Свена ложными выпадами, затем, извернувшись, уклонился от их атак и, наконец, с ухмылкой убил обоих, после чего повернулся к Свену.

Как я уже говорил, Свен был трусом. Он попятился в угол укрепления и раскинул в стороны руки, в которых держал щит и меч, как бы показывая, что ничего дурного не замышляет. Финан присел, все еще ухмыляясь, готовый вогнать свой длинный меч в открытый живот врага.

– Он мой! – взвыла Тайра. – Он мой!

Финан взглянул на нее, и Свен дернул рукой, в которой держал меч, словно собираясь ударить. Но клинок ирландца рванулся к нему, и Свен застыл. Он заскулил, моля о пощаде.

– Он мой! – завизжала Тайра.

Она согнула пальцы с ужасными когтями, нацелив их на Свена, и буквально всхлипывала от ненависти.

– Он мой! – Бедняжка заплакала.

– Ты принадлежишь ей, – сказал Финан. – Да будет так.

И он сделал финт, нацелившись в живот Свена, а когда тот опустил щит, прикрываясь, ирландец просто с силой ударил его щитом, чтобы сбросить противника спиной вперед с укреплений.

Падая, Свен страшно вопил.

Он падал недолго, ибо высота там была всего в два человеческих роста, но шлепнулся в грязь, как мешок с зерном. И пополз на спине, пытаясь спастись, но Тайра уже стояла над ним. Она издала длинный, воющий крик, и уцелевшие гончие подбежали к ней. Даже искалеченные собаки потащились по грязи и крови, чтобы оказаться рядом с Тайрой.

– Нет! – воскликнул Свен, глядя на нее снизу вверх единственным глазом. – Нет!

– Да! – прошипела она.

Тайра нагнулась и вынула меч из его безвольной руки, а потом издала страшный вопль, и свора гончих сомкнулась над Свеном.

Он задергался и завопил, когда в него вонзилось множество клыков. Некоторые псы, обученные убивать быстро, кинулись было к его глотке, но Тайра отогнала их мечом, поэтому гончие медленно сожрали Свена, разодрав негодяя на куски. Его вопли пронзали дождь, как клинки. И отец Свена слышал все это, а Тайра весело смеялась.

Сам Кьяртан был все еще жив. Рядом с ним стояли тридцать четыре человека, и все эти люди знали, что они мертвецы. И готовы были умереть как датчане, но Рагнар подошел к ним – орлиные крылья на его шлеме были сломанными и мокрыми – и молча указал мечом на Кьяртана. Тот кивнул и вышел из «стены щитов».

Потроха его сына пожирали гончие, а Тайра танцевала в крови Свена и вполголоса напевала победную песнь.

– Я убил твоего отца, – сказал Кьяртан, – и убью тебя.

Рагнар ничего не ответил.

Двое воинов стояли в шести шагах друг от друга; каждый оценивал противника.

– Твоя сестра была хорошей шлюхой, – проговорил Кьяртан, – прежде чем спятила.

Он метнулся вперед, подняв щит, но Рагнар шагнул вправо, пропуская врага мимо себя. Кьяртан предвидел это движение и низко полоснул мечом, чтобы попасть по лодыжкам Рагнара, но тот сделал шаг назад. И снова противники начали наблюдать друг за другом.

– Она, вообще-то, была неплохой шлюхой даже после того, как спятила, – продолжал Кьяртан. – Правда, нам приходилось связывать ее, чтобы она не отбивалась. Так с ней было проще справляться, понимаешь?

И тут Рагнар напал на врага. Он держал щит высоко, а меч – низко, и оба щита столкнулись с громким стуком. Меч Кьяртана отразил нанесенный низко удар, и противники одновременно нажали на щиты, пытаясь опрокинуть друг друга на землю, а потом Рагнар снова сделал шаг назад. Он понял, что Кьяртан – быстрый и умелый воин.

– Но теперь Тайра плохая шлюха, – сказал Кьяртан. – Слишком потасканная, слишком грязная. Теперь ее не захочет даже нищий. Я знаю, что говорю. На прошлой неделе я предложил твою сестренку одному нищему, и тот отказался. Решил, что она для него слишком грязная.

С этими словами Кьяртан внезапно ринулся вперед и рубанул Рагнара. Тут не было особого мастерства, лишь сила и скорость, и Рагнар отступил, приняв на щит ярость удара. Я испугался за него и сделал шаг вперед, но Стеапа меня удержал, сказав:

– Это его бой.

– Я убил твоего отца, – продолжал Кьяртан, и его меч отщепил кусок дерева от щита Рагнара. – Я сжег твою мать, – похвалился он, и еще один удар пришелся на оковку щита – клинок зазвенел по металлу. – И я сделал шлюхой твою сестру!

Следующий удар меча заставил Рагнара отступить на два шага.

– И я обязательно помочусь на твой выпотрошенный труп! – прокричал Кьяртан, нанося очередной удар, так что клинок прошел низко – он снова метил в лодыжки Рагнара.

На этот раз он попал в цель, и Рагнар покачнулся. Его искалеченная рука с невольной быстротой опустила щит, и Кьяртан вскинул свой щит над головой, чтобы сбить противника с ног. И тут Рагнар, который в течение всего боя не промолвил ни слова, внезапно завопил.

На биение сердца мне показалось, что это крик обреченного человека, но нет – то был вопль ярости.

Рагнар метнулся под щит Кьяртана, изо всех сил толкнув здоровяка назад, а потом проворно шагнул в сторону. Я подумал, что он охромел после удара по лодыжке, но на сапогах Рагнара были железные полосы, и, хотя одна из полос оказалась почти перерублена надвое и на ноге моего друга остались синяки, он не был ранен.

И внезапно Рагнар превратился в настоящий вихрь гнева.

Он как будто проснулся. Он начал танцевать вокруг Кьяртана, а именно в этом заключался секрет поединка – в том, чтобы все время двигаться. Рагнар двигался, полный ярости, и его быстрота почти сравнялась с проворством Финана. Кьяртан, который думал, что уже выяснил предел возможностей своего врага, внезапно пришел в отчаяние. Он больше не выкрикивал оскорблений, его хватало лишь на то, чтобы защищаться, а Рагнар был сама дикость и быстрота. Он наносил рубящие удары, заставляя противника вертеться во все стороны, снова рубил, бросался вперед, уворачивался, уходя в сторону, делал обманные движения, отбивал щитом ответные удары и замахивался мечом, своим прославленным Сокрушителем Сердец, целя в шлем Кьяртана. Он погнул железо шлема, но не пробил его, и Кьяртан тряхнул головой. A Рагнар саданул щитом о щит, чтобы заставить могучего противника отступить.

Его следующий, нацеленный низко удар разбил одну из липовых досок щита Кьяртана, а другой снес край этого щита и рассек железную оковку. Кьяртан шагнул назад, и Рагнар издал столь ужасный воинственный вопль, что гончие вокруг Тайры начали сочувственно тявкать.

За боем наблюдали больше двухсот человек. Все мы знали, что сейчас произойдет, потому что к Рагнару пришла лихорадка боя. То была ярость вооруженного мечом датчанина. Ни один человек не мог сопротивляться такому гневу, и Кьяртан, надо отдать ему должное, еще молодец, что все-таки продержался некоторое время. Но наконец, оттесненный противником назад, он споткнулся о труп одной из гончих и упал на спину. Он в отчаянии замахнулся было тяжелым мечом на своего врага, но Рагнар перешагнул через него и нанес мощный удар сверху вниз. Сокрушитель Сердец пробил рукав кольчуги Кьяртана и рассек сухожилие руки, в которой тот держал меч.

Кьяртан попытался встать, но Рагнар пнул его в лицо, а потом с силой поставил сапог на горло поверженного противника. Тот судорожно закашлялся. Рагнар шагнул назад и выпустил из искалеченной левой руки помятый щит.

Затем с помощью двух здоровых пальцев он вытащил меч из бессильной руки Кьяртана и швырнул оружие в грязь. После чего убил своего врага.

То была медленная смерть, но Кьяртан ни разу не завопил и не застонал. Сперва он пытался сопротивляться, отбивая щитом меч Рагнара, но тот наносил ему порез за порезом, и Кьяртан понял, что истекает кровью.

Умирая, он взмолился, чтобы ему отдали меч. Тогда он смог бы с честью попасть в пиршественный зал мертвых. Но Рагнар покачал головой.

– Нет, – заявил он.

И больше не сказал ни единого слова, пока не нанес последний удар. Обеими руками он с такой силой вогнал меч в живот Кьяртана, что тот с обеих сторон пробил звенья кольчуги, проткнул тело и вонзился в землю.

Рагнар оставил Сокрушителя Сердец в теле врага и шагнул назад, а Кьяртан тем временем корчился в предсмертных муках.

И тогда Рагнар поднял глаза навстречу дождю, громко закричав, и крик его вознесся к облакам:

– Отец! Отец!

Таким образом он хотел сообщить Рагнару Старшему, что его убийца получил по заслугам.

Тайра тоже желала отомстить. Она сидела на корточках рядом со своими собаками, наблюдая за смертью Кьяртана, но теперь встала и позвала гончих, которые побежали к Рагнару. Я сперва было решил, что она посылает животных сожрать труп Кьяртана, но вместо этого собаки окружили Рагнара. Их было около двадцати, если даже не больше – этих свирепых, похожих на волков зверюг, – и они рычали на Рагнара, окружая его. A Тайра завопила:

– Ты должен был прийти раньше! Почему ты не пришел раньше?

Рагнар уставился на сестру, изумленный ее гневом.

– Я пришел, как только… – начал было он.

– Ты отправился в поход! – закричала на него Тайра. – И оставил меня здесь!

Собаки, мучительно чувствовавшие ее горе, завертелись вокруг Рагнара: их шкуры были перепачканы кровью, огромные языки свисали над окровавленными клыками. Псы ждали только одного слова своей хозяйки, которое позволит им разорвать Рагнара в кровавые клочья.

– Ты бросил меня здесь! – взвыла Тайра и вошла в свору собак, чтобы очутиться лицом к лицу с братом.

Потом она упала на колени и начала плакать. Я попытался к ней приблизиться, но псы повернулись ко мне, оскалив зубы. Глаза их горели диким огнем, и я торопливо отошел. Тайра продолжала плакать, ее горе было таким же неистовым, как ураган, бушевавший над Дунхолмом.

– Я убью тебя! – завопила она Рагнару.

– Но, Тайра… – произнес тот.

– Ты бросил меня здесь! – возмущенно выкрикнула она обвинение. – Бросил меня здесь совсем одну!

Она встала – с лица ее внезапно снова исчезло выражение безумия, и я увидел, что под грязью и шрамами она по-прежнему красива.

– Цена моей жизни, – спокойно сказала Тайра брату, – твоя смерть.

– Нет, – проговорил чей-то голос. – Нет, этого я не допущу.

Это произнес отец Беокка. Он ждал под аркой ворот, а теперь поспешно захромал к нам через место недавнего побоища. Голос его звучал спокойно и властно.

Тайра зарычала на Беокку.

– Ты мертвец, священник! – воскликнула она и издала один из своих тявкающих воплей без слов.

И псы повернулись к Беокке, а Тайра вновь начала дергаться, как сумасшедшая.

– Убейте священника! – завопила она псам. – Убейте его! Убейте его! Убейте его!

Я побежал вперед, но тут с изумлением понял, что моя помощь не нужна.

Христиане любят рассказывать о чудесах, и я всегда хотел стать свидетелем такого чуда. Ну, знаете, вроде того, что слепой внезапно прозревает, калека вновь становится способен ходить, а прокаженный исцеляется. Я слышал истории о людях, разгуливавших по воде, и даже о мертвецах, которые чудесным образом оживали, но никогда не видел ничего подобного. Окажись я свидетелем столь великого волшебства, я, пожалуй, и сам стал бы христианином, хотя священники утверждают, что, мол, нужно просто верить, и все. Однако в тот день, под непрекращающимся дождем, я увидел нечто, действительно очень похожее на чудо.

Отец Беокка – полы его рясы были все в грязи – отважно похромал навстречу стае свирепых гончих, которым приказали на него напасть. Тайра громко вопила, веля собакам убить священника, но Беокка не обращал внимания на злобных тварей, и в конце концов те просто шарахнулись от него. Псы жалобно заскулили, как будто испугались косоглазого калеки, а он спокойно хромал мимо их клыков, не сводя глаз с Тайры, чей вопль уже почти угас, превратившись сперва в скулеж, а потом – в громкие всхлипывания. Ее плащ распахнулся, демонстрируя голое, покрытое шрамами тело, и Беокка снял свой мокрый от дождя плащ и накинул его на плечи девушке. Она спрятала лицо в ладонях.

Тайра все плакала, и гончие сочувственно тявкали, а Рагнар молча смотрел на них. Я подумал, что Беокка уведет Тайру, но вместо этого он обхватил ладонями голову несчастной и вдруг сильно потряс ее, воззвав к облакам:

– Господи! Изгони из нее демона! Прогони прочь врага рода человеческого! Спаси ее из хватки Аваддона!

Тут Тайра вновь завопила, и гончие, запрокинув головы навстречу дождю, завыли.

Рагнар не двигался.

Беокка снова потряс голову Тайры, так сильно, что я испугался, как бы он не сломал ей шею.

– Изгони из нее дьявола, Господи! – воззвал он. – Освободи несчастную ради Твоей любви и яви великую милость!

Он уставился вверх, сжимая в руке волосы Тайры с вплетенными в них засохшими побегами плюща. Беокка раскачивал ее голову взад и вперед, приговаривая нараспев голосом громким, как у воина – властителя поля брани:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, я повелеваю вам, нечистые демоны, выйти из этой девушки! Я низвергаю вас в преисподнюю! Я посылаю вас в ад на целую вечность и еще на один день, и я делаю это во имя Отца и Сына и Святого Духа! Изыдите!

Тайра внезапно начала плакать. Не вопить и не всхлипывать, не задыхаться, отчаянно хватая воздух, а просто тихо плакать. Она положила голову на плечо Беокки, а он обнял бедняжку, словно баюкая, и при этом смотрел на нас с таким возмущением, как будто мы были союзниками тех демонов, которых он изгнал.

– Теперь она в порядке, – неловко проговорил Беокка. – Теперь у нее все будет хорошо. – A затем повернулся к гончим. – A ну-ка, кыш отсюда!

И, как ни удивительно, злобные псы послушались и крадучись ушли от Рагнара.

– Бедняжка совсем замерзла, – сказал Беокка. – Нужно одеть ее как следует.

– Ладно, – отозвался я, – потом оденем.

– Что ж, если вам некогда, – негодующе сказал Беокка, потому что никто из нас не двинулся с места, – тогда это сделаю я.

И он повел Тайру к дому Кьяртана, над крышей которого все еще вился дымок.

Рагнар двинулся было за ними, но я покачал головой, и он остановился.

Я поставил правую ногу на живот мертвого Кьяртана и выдернул меч. Я отдал Сокрушителя Сердец Рагнару, и тот обнял меня, но не скажу, что мы оба сильно ликовали. Да, мы совершили невозможное, захватили Дунхолм, но Ивар все еще был жив, а Ивар был куда более сильным врагом, чем Кьяртан.

– Что мне сказать Тайре? – спросил Рагнар.

– Скажи правду, – посоветовал я, потому что не знал, что еще ему ответить.

A потом отправился на поиски Гизелы.

* * *

Гизела и Брида взяли на себя заботу о Тайре. Они вымыли ее с ног до головы, вынули засохший плющ из ее золотистых волос и расчесали их, после чего высушили перед огромным очагом в главном зале дома Кьяртана. Потом Гизела и Брида одели Тайру в простое шерстяное платье и плащ из меха выдры.

Затем Рагнар с сестрой уселись перед огнем, чтобы поговорить. Они беседовали наедине, а мы с отцом Беоккой вышли наружу и зашагали по двору.

Дождь прекратился.

– Кто такой Аваддон? – спросил я.

– Я отвечал за твое образование, – ответил отец Беокка, – и сейчас мне за себя стыдно. Ну разве можно этого не знать?

– Как видишь, можно. Так кто он?

– Темный ангел из бездонной преисподней, конечно. Я уверен, что рассказывал тебе о нем. Это демон, который первым будет мучить тебя, если ты не раскаешься и не станешь христианином.

– Ты храбрый человек, святой отец, – сказал я Беокке.

– Не говори ерунду, Утред.

– Я и сам пытался подойти к Тайре, но боялся гончих. Они сегодня уже загрызли человек тридцать или даже больше, а ты просто взял и пошел к ним.

– Это всего лишь собаки, – отмахнулся Беокка. – Если Господь и святой Кутберт не могут защитить меня от собак, что же они тогда вообще могут?

Я остановил своего друга, положив руки ему на плечи и крепко обняв.

– Ты очень храбрый человек, святой отец, – настойчиво проговорил я. – И позволь мне выразить свое восхищение!

Беокка был безмерно доволен этой похвалой, но попытался принять скромный вид.

– Я просто молился, – сказал он, – а Бог сделал все остальное.

И он пошел дальше, пиная валяющиеся на земле копья.

– Не думаю, что гончие причинили бы мне вред, – проговорил Беокка, – потому что я всегда любил собак. В детстве у меня был пес.

– Тебе стоило бы завести еще одного, – сказал я. – Пса, который стал бы твоим компаньоном.

– Когда я был маленьким мальчиком, от меня было мало толку, – продолжал он, проигнорировав мое замечание. – Ну, правда, я мог подбирать камни и отпугивать птиц с огорода, но я не мог как следует работать. Пес был моим другом, но он погиб. Его убили злые мальчишки.

Беокка несколько раз моргнул.

– A Тайра хорошенькая, правда? – печально спросил он.

– Теперь, когда ее отмыли, да, – согласился я.

– Эти шрамы на ее руках и ногах… Я думал, что ее порезали Кьяртан или Свен. Но ничего подобного. Бедняжка сделала это сама.

– Она сама себя порезала?

– Полосовала себя ножами, так она мне сказала. Как ты думаешь, зачем ей это было нужно?

– Чтобы превратить себя в уродину? – предположил я.

– Но Тайра вовсе не уродина, – недоуменно проговорил Беокка. – Она настоящая красавица.

– Да, – кивнул я. – Красавица.

И я снова почувствовал жалость к Беокке. Бедняга начинал стареть, он всегда был невзрачным калекой. Он мечтал о семейной жизни, но не мог найти подходящую женщину. Ему следовало бы стать монахом и принять обет безбрачия. Но Беокка был священником, о чем никак нельзя забывать, поэтому он сурово посмотрел на меня и сказал:

– Альфред послал меня, чтобы проповедовать мир, а вместо этого я сперва наблюдал, как ты убил святого брата, а теперь вот взирал на это побоище.

Он недовольно скривился, глядя на мертвецов.

– Альфред послал нас, чтобы мы охраняли Гутреда, – напомнил я.

– И мы должны были позаботиться о безопасности святого Кутберта, – настаивал Беокка.

– Мы это сделаем.

– Мы не можем здесь оставаться, Утред, мы должны вернуться в Кетрехт. – Беокка тревожно посмотрел на меня снизу вверх единственным здоровым глазом. – Мы должны победить Ивара!

– Мы победим его, святой отец.

– Говорят, у него самая большая армия в Нортумбрии!

– Но умрет он в одиночку, святой отец, – заверил я.

Я и сам не знал, почему так сказал. Эти слова просто слетели у меня с языка, и я подумал, что, должно быть, моими устами говорил бог.

– Ивар умрет в одиночку, – повторил я, – обещаю.

Но сперва нужно было кое-что сделать. Вырыть сокровища, которые Кьяртан закопал под полом того дома, где жили собаки. И мы приказали его рабам копать воняющий дерьмом пол. В тайнике обнаружились бочки с серебром и золотом, кресты, похищенные из церквей, браслеты, кожаные мешки с самоцветами – агатами, янтарем и гранатами и даже тюки драгоценного заморского шелка, уже наполовину сгнившие во влажной земле.

Побежденные воины Кьяртана соорудили для своих погибших товарищей погребальный костер, но Рагнар настоял на том, что ни Кьяртан, ни Свен (хотя от тела последнего осталось и немного) не будут удостоены таких похорон. Вместо этого мы сорвали с них доспехи и одежду и отдали их трупы тем свиньям, которых не забили осенью: они жили в северо-восточном конце крепости.

Ролло назначили командовать гарнизоном крепости. Сначала Гутред в приступе победного ликования объявил, что крепость теперь принадлежит ему и станет королевским оплотом в Нортумбрии, но я отвел его в сторону и велел отдать Дунхолм Рагнару.

– Рагнар будет твоим другом, – сказал я ему, – и, можешь не сомневаться, он удержит Дунхолм.

Признаться, мне это тоже было на руку: Рагнар станет совершать набеги на земли Беббанбурга и держать моего предателя-дядю в постоянном страхе.

Итак, Гутред отдал Дунхолм Рагнару, а Рагнар временно, пока мы отправимся на юг, передоверил крепость Ролло и оставил ему всего тридцать человек. Больше пятидесяти побежденных людей Кьяртана принесли клятву верности Рагнару, но предварительно он тщательно их проверил и убедился, что ни один из этих воинов не принимал участия в сожжении дома, в огне которого погибли его родители. A все, кто помогал свершиться тому злодеянию, были убиты, до последнего человека. Оставшимся предстояло поехать с нами: сперва в Кетрехт, потом – чтобы сразиться с Иваром.

Ну что же, полдела было сделано. Кьяртан Жестокий и Свен Одноглазый мертвы, но Ивар еще жив, а ведь Альфред Уэссекский, хотя и никогда не говорил этого прямо, желал и смерти Ивара тоже.

Поэтому мы поехали на юг.

Глава одиннадцатая

Мы отправились в путь на следующее утро. Ветер отнес дождевые тучи на юг, и чисто вымытое небо покрывали маленькие, быстро несущиеся облачка. Мы выехали из высоких ворот Дунхолма, оставив Ролло охранять крепость и сокровища Кьяртана.

Если мы сумеем победить Ивара и останемся живы, то разделим эти сокровища между собой и мигом станем состоятельными людьми. Я получу куда больше, чем оставил в Фифхэдене, и вернусь к Альфреду богатым человеком, одним из самых богатых в его королевстве.

Мы последовали за штандартом Рагнара с орлиным крылом и под ликующие крики двинулись к ближайшему броду через Виир.

Брида ехала рядом с Рагнаром, Гизела – рядом со мной, а Тайра не покидала Беокку. Я так никогда и не узнал, что сказал ей Рагнар в доме Кьяртана, но теперь она относилась к брату спокойно. Ее безумие прошло. Выглядела Тайра очень прилично: ногти ее были подстрижены, волосы причесаны и прикрыты белым чепцом, и в то утро она приветствовала брата поцелуем. Правда, вид у нее был все еще несчастный, но у Беокки находились для бедняжки слова утешения, и она впитывала их, словно они были водой, а она – умирающей от жажды. Беокка и Тайра ехали рядом на кобылах, и священник за беседой в кои-то веки забыл о неудобствах верховой езды. Я видел, как он жестикулирует во время разговора здоровой рукой.

Позади него слуга вел в поводу вьючную лошадь, которая везла четыре больших алтарных креста из сокровищ Кьяртана. Беокка потребовал, чтобы кресты вернули в церковь, и мы не стали возражать: ведь священник доказал, что он герой не хуже любого из нас. A теперь он наклонился к Тайре и что-то увлеченно ей доказывал, а она улыбалась.

– Через неделю Тайра станет христианкой, – сказала мне Гизела.

– Раньше, – отозвался я.

– Что же с ней происходит? – спросила моя возлюбленная.

Я пожал плечами.

– Полагаю, Беокка уговаривает Тайру отправиться в монастырь.

– Бедняжка.

– По крайней мере, там она научится послушанию. И узнает, чем грозит число тринадцать.

Гизела стукнула меня по руке, причинив больше боли себе, чем мне.

– Я поклялась, что если снова тебя найду, то больше уже никогда не оставлю, – сказала она, потирая костяшки пальцев, ободранные о мою кольчугу. – Никогда! Слышишь?

– Но как ты могла самовольно отправиться с нами? И почему не подумала, что воинов не должно быть тринадцать?

– Потому что я знала, что собаки будут на нашей стороне, – просто ответила она. – Я бросила палочки с рунами.

– A что палочки говорят насчет Ивара? – спросил я.

– Что он умрет, как змея под мотыгой, – мрачно сказала Гизела.

Затем она вздрогнула: комок грязи, вылетев из-под копыта коня Стеапы, попал ей в лицо. Она вытерла грязь и нахмурилась, глядя на меня.

– Мы обязательно должны отправляться в Уэссекс? – спросила она.

– Я поклялся в этом Альфреду.

– Тогда мы должны туда поехать, – без всякого энтузиазма сказала Гизела. – Тебе нравится Уэссекс?

– Нет.

– A Альфред?

– Тоже нет.

– Почему?

– Он слишком набожный и слишком серьезный, – пояснил я. – И еще от него вечно воняет.

– Как и от всех саксов, – заметила Гизела.

– От него воняет гораздо сильнее. Это все из-за его болезни. Из-за нее он постоянно бегает в нужник.

– Он что, не моется? – поморщилась Гизела.

– Моется, по крайней мере раз в месяц, – ответил я, – а может, и чаще. Альфред очень щепетилен в том, что касается мытья. Но все равно от него сильно воняет. Слушай, Гизела, а от меня воняет?

– Как от кабана, – ответила она, ухмыляясь. – Так, думаешь, мне не понравится Альфред?

– Нет. И он тоже не одобрит тебя, потому что ты не христианка.

Гизела рассмеялась, услышав это.

– A как насчет тебя?

– Ну, мне Альфред даст зе́мли. В надежде, что я стану за него сражаться.

– Но тогда получится, что ты будешь сражаться с датчанами!

– Выходит, что так. Датчане – враги Альфреда, – ответил я.

– Но ведь они мои соплеменники. Как же так, Утред?

– Я принес Альфреду клятву верности, поэтому должен теперь выполнять его волю.

Я откинулся назад, пока мой конь осторожно спускался вниз по крутому холму.

– Я люблю датчан, – продолжал я, – люблю гораздо больше, чем восточных саксов, но такова уж моя судьба – сражаться за Уэссекс. Wyrd bið ful aræd.

– Что это значит?

– От судьбы не уйдешь. Она правит всем.

Гизела поразмыслила над этим. Она снова была в кольчуге, но теперь у нее на шее красовалось золотое ожерелье из сокровищ Кьяртана, сделанное из нескольких нитей, скрученных вместе. Я видел, как похожие штуки собаки выкапывали из могил древних британских вождей. Ожерелье придавало Гизеле сходство с дикаркой, но это ей шло. Черные волосы заколоты и убраны под шерстяную шапочку, взгляд какой-то отсутствующий. Я подумал, что мог бы целую вечность смотреть на ее удлиненное лицо.

– A как долго тебе придется оставаться человеком Альфреда? – спросила она наконец.

– Пока он меня не отпустит, – пояснил я. – Или пока кто-нибудь из нас не умрет.

– Но ты говорил, что король Уэссекса болен. Думаешь, сколько он еще протянет?

– Наверное, не очень долго.

– И кто станет королем после него?

– Не знаю, – честно ответил я.

Действительно, кто? Сын Альфреда Эдуард (помните, как он плакал, когда у него отняли лошадку?) еще слишком мал, чтобы править, а племянник Альфреда, Этельвольд, у которого дядя отобрал трон, – дурак и пьяница. Не дай бог, чтобы он стал следующим королем. Внезапно я поймал себя на том, что желаю Альфреду долгой жизни. Это меня удивило.

Я сказал Гизеле правду: мне не нравился Альфред, но я признавал, что он истинная власть на острове Британия. Этот человек отличался необычайной проницательностью и решительностью, и, если уж говорить начистоту, то, что мы разбили Кьяртана, было в значительной мере заслугой Альфреда. Он умышленно послал нас на север, зная, что мы сделаем то, что ему нужно, хотя и не сказал прямо, чего именно хочет.

Я вдруг понял (и сам удивился), что жизнь человека, давшего клятву верности Альфреду, может оказаться вовсе не такой скучной, как я боялся.

«Но если он вскоре умрет, – подумал я, – это станет концом Уэссекса. Таны начнут сражаться за его корону, датчане почуют слабость королевства и слетятся, как вороны, чтобы склевать плоть с трупа».

– Если ты дал клятву Альфреду, то почему он позволил тебе явиться сюда? – осторожно спросила Гизела. Похоже, ей в голову пришли те же мысли, что и мне.

– Альфред хочет, чтобы твой брат правил Нортумбрией.

Она призадумалась, а затем уточнила:

– Потому что Гутред – в некотором роде христианин?

– Для Альфреда это очень важно, – согласился я.

– A может, потому, что Гутред – слабак? – предположила Гизела.

– A по-твоему, он слабак?

– Ты и сам это прекрасно знаешь, – пренебрежительно заметила она. – Мой брат добрый человек, он всегда нравился людям, но Гутред не умеет быть безжалостным. Ему следовало убить Ивара при первой же встрече, и еще он давным-давно должен был прогнать Хротверда, но так и не осмелился. Он слишком боится святого Кутберта.

– Но зачем Альфреду нужен, как ты выражаешься, слабак на троне Нортумбрии? – мягко спросил я.

– Чтобы и сама Нортумбрия была слабой, ведь со временем саксы попытаются вернуть отобранные у них земли, – ответила Гизела.

– Ты узнала это, бросив свои палочки с рунами? A что еще они говорят?

– Они говорят, что у нас родятся два сына и дочь, и что один из наших сыновей разобьет тебе сердце, а другим ты будешь гордиться, и что твоя дочь станет матерью королей.

Я засмеялся, услышав пророчество Гизелы, но не презрительно, а добродушно. Мне не хотелось обидеть любимую: ведь она говорила так уверенно.

– Значит ли это, что ты тоже отправишься в Уэссекс, хоть я и собираюсь сражаться с датчанами? – спросил я.

– Это значит, – ответила она, – что я тебя не оставлю. Считай, что я тоже принесла тебе клятву верности.

Рагнар выслал вперед разведчиков, и, когда тот долгий день подошел к концу, некоторые из них вернулись на усталых лошадях. Разведчики узнали, что Ивар взял Эофервик. Ему нетрудно было это сделать. Ослабленный гарнизон Гутреда предпочел сдать город, чтобы избежать резни на улицах. Ивар разграбил все, что мог, разместил на стенах новый гарнизон и уже возвращался на север. Он еще не слышал о падении Дунхолма, поэтому явно надеялся перехватить Гутреда, который, по разумению Ивара, или выжидал неизвестно чего в Кетрехте, или пытался добраться до пустошей Камбреленда. Разведчики донесли, что у Ивара огромная армия. Некоторые утверждали даже, что у него две тысячи копий. Разумеется, мы с Рагнаром понимали, что это явное преувеличение, но все равно было ясно: людей у Ивара куда больше, чем у нас. И вероятно, его воины двигались на север по той же самой римской дороге, по которой мы направились на юг.

– Сможем мы сразиться с Иваром? – спросил меня Гутред.

– Сразиться-то мы сможем, – ответил за меня Рагнар, – но вот победить его армию – нет.

– Тогда почему мы едем на юг?

– Чтобы спасти Кутберта, – ответил я, – и убить Ивара.

– Но как же… если мы не можем его победить?.. – Гутред был озадачен.

– Мы сразимся с Иваром, – сказал я, еще больше его запутав, – и, если не сможем победить, отступим к Дунхолму. Ведь для этого мы и захватили Дунхолм – чтобы у нас было убежище.

– И вдобавок там есть свирепые псы, – добавил Рагнар.

Рассудив, что мы знаем, что делаем, Гутред прекратил свои расспросы.

* * *

Мы добрались до Кетрехта в тот же вечер. Наше путешествие оказалось недолгим, потому что нам не пришлось покидать римскую дорогу. Мы прошлепали по переправе через Свале, когда солнце окрасило красным западные холмы.

Церковники, вместо того чтобы укрыться в этих холмах, предпочли остаться при скудных удобствах Кетрехта, и никто не потревожил их, пока мы были в Дунхолме. Они видели конных датчан на южных холмах, но ни один из всадников не приблизился к крепости. Видимо, это были разведчики Ивара: они только сосчитали людей и ускакали прочь.

То, что мы взяли Дунхолм, как будто не произвело никакого впечатления на отца Хротверда и аббата Эадреда. Все, что их заботило, – это труп святого и другие драгоценные реликвии, которые они выкопали из кладбищенской земли в тот же вечер и торжественно перенесли в церковь. Именно тогда я и столкнулся с Айданом, управляющим Беббанбурга, и десятком его людей, оставшихся в деревне.

– Теперь вы можете без опаски вернуться домой, – сказал я им. – Потому что Кьяртан мертв.

Едва ли Айдан сразу мне поверил, но потом понял, что мы совершили, и, должно быть, испугался: а вдруг люди, взявшие Дунхолм, теперь отправятся маршем на Беббанбург. Именно это я и хотел сделать, но сейчас у меня не было времени разбираться с дядей, ибо я поклялся Альфреду вернуться до Рождества.

– Мы уедем утром, – сказал Айдан.

– Вот и хорошо, – кивнул я. – A когда доберетесь до Беббанбурга, скажите моему дяде, что я никогда надолго про него не забываю. Передайте ему, что я забрал его невесту. И еще не забудьте сказать, что однажды я вспорю ему брюхо, а если вдруг он умрет раньше, чем я смогу выполнить эту клятву, тогда я вспорю животы его сыновьям, и если у его сыновей есть сыновья, убью и их тоже. Передайте ему все это, а еще скажите, что хотя Дунхолм и считался неприступным, как Беббанбург, но он пал под моим мечом.

– Ивар тебя убьет, – с вызовом проговорил Айдан.

– Ну-ну, надейся, – ответил я. – И молись. Ничего другого тебе просто не остается.

* * *

Все христиане молились той ночью. Они собрались в церкви, и я подумал, что они, должно быть, просят своего бога даровать нам победу над приближающимся войском Ивара, но оказалось, что вместо этого христиане благодарили Господа за то, что их драгоценные реликвии уцелели. Они поместили тело святого Кутберта перед алтарем, на который возложили голову святого Освальда, Евангелие и раку с волосами из бороды святого Августина, – и распевали, и молились, и снова распевали псалмы. Я уж боялся, что они никогда не перестанут, но посреди ночи, когда сгустилась темнота, христиане наконец-то умолкли.

Я пошел к низкой стене крепости, в свете убывающей луны наблюдая за римской дорогой, что тянулась на юг через поля. Ивар явится оттуда. Кто знает, а вдруг он послал отряд отборных всадников, чтобы напасть нынче же ночью? Поэтому я на всякий случай оставил на деревенских улицах сотню людей. Но атаки не последовало.

К тому времени, когда Рагнар явился, чтобы меня сменить, в темноте уже поднялся легкий туман, размывая поля.

– К утру подморозит, – приветствовал меня он.

– Да, – согласился я.

Он потопал ногами, чтобы согреться.

– Сестра говорит, что собирается в Уэссекс. Она хочет креститься.

– Ты удивлен?

– Нет, – ответил Рагнар.

Мой друг смотрел на длинную прямую дорогу.

– Это к лучшему, – безрадостно проговорил он. – К тому же Тайре нравится твой отец Беокка. Но скажи мне, Утред, что же с ней будет?

– Полагаю, Тайра станет монахиней, – ответил я, потому что не мог вообразить для нее иной судьбы в Уэссексе Альфреда.

– Это я во всем виноват, – проговорил Рагнар, и я не стал возражать, потому что это было правдой. – Ты непременно должен отправиться в Уэссекс?

– Да. Я дал клятву.

– Ну, клятву можно нарушить, – тихо сказал Рагнар.

Верно, но в мире, где правило множество различных богов и судьбу человека знали только три коварные пряхи, клятвы были единственной надежной вещью. Если я сам нарушу клятву, то не смогу ожидать от других людей, что те сдержат обещания, данные мне. Это я усвоил твердо.

– Я не нарушу клятву, принесенную Альфреду, – сказал я, – но я дам другую клятву тебе. Обещаю, что никогда не стану сражаться с тобой, что все мое имущество будет и твоим тоже и что, если тебе понадобится помощь, я сделаю все, что только смогу.

Рагнар некоторое время молча ковырял носком сапога дерн на вершине стены и глядел в туман.

– Я даю тебе такую же клятву, – тихо проговорил он.

Мы оба были смущены. Рагнар вновь принялся ковырять сапогом дерн. Затем спросил:

– Сколько человек приведет Ивар?

– Восемьсот? – предположил я.

Мой друг кивнул.

– A у нас меньше трехсот.

– Боя не будет, – сказал я.

Рагнар вопросительно посмотрел на меня.

– Ивар умрет, – заверил я, – и на этом все кончится.

Я прикоснулся к рукояти Вздоха Змея, ощутив ладонью слегка выступающие края креста Хильды.

– Он умрет, – сказал я, дотронувшись до креста, – и Гутред будет править и будет говорить то, что ты ему прикажешь.

– Хочешь, я велю ему напасть на Эльфрика? – спросил Рагнар.

Я обдумал это предложение и ответил:

– Нет.

– Но почему?

– Беббанбург считается неприступным, и там нет задних ворот, какие имеются в Дунхолме. Кроме того, я хочу убить Эльфрика сам.

– A Альфред позволит тебе это сделать?

– Разумеется, – ответил я, хотя, по правде говоря, сомневался, что Альфред когда-нибудь дозволит мне такую роскошь.

Но я был уверен, что моя судьба – вернуться в Беббанбург, и верил в свое предназначение.

Я повернулся и уставился на деревню.

– Там все тихо?

– Да, – ответил Рагнар. – Они перестали молиться и теперь спят. Ты тоже должен поспать.

Я пошел обратно, но, прежде чем присоединиться к Гизеле, тихо отворил дверь церкви и увидел священников и монахов, которые спали при неярком свете нескольких свечей, мерцающих на алтаре. Один из них храпел, и я закрыл дверь так же тихо, как открыл ее.

* * *

Меня разбудил на рассвете Ситрик, который колотил в дверь и кричал:

– Они здесь, мой господин! Они здесь!

– Кто здесь?

– Люди Ивара, мой господин!

– Где?

– Всадники, мой господин, на той стороне реки!

Всадников было около сотни, и они не пытались переправиться через брод. Я подумал, что их послали на северный берег Свале только затем, чтобы отрезать нам дорогу к бегству. Главные силы Ивара появятся с юга.

В то памятное туманное утро произошло еще кое-что. На рассвете в деревне раздались крики.

– В чем дело? – спросил я у Ситрика.

– Христиане чем-то очень расстроены, мой господин, – ответил он.

Я зашагал к церкви, где выяснил, что золотую раку с бородой святого Августина, драгоценный дар Альфреда Гутреду, украли. Она стояла на алтаре вместе с другими реликвиями, но ночью исчезла, и сейчас отец Хротверд громко вопил, стоя рядом с дырой, проделанной в глинобитной стене за алтарем. Здесь был и Гутред, который слушал жалобы аббата Эадреда – тот развивал мысль, что воровство есть знак недовольства Господа.

– Недовольства чем? – спросил Гутред.

– Язычниками, конечно! – выпалил Эадред.

Отец Хротверд раскачивался взад-вперед, ломая руки и взывая к своему богу, чтобы тот послал с небес отмщение вору, осквернившему церковь и похитившему драгоценную реликвию.

– Укажи нам на преступника, Господи! – кричал он.

Потом увидел меня и, очевидно, решил, что получил знак свыше.

– Это он! – выпалил Хротверд, указывая на меня.

– Это ты украл? – спросил Гутред.

– Нет, мой господин, – ответил я.

– Это он! – повторил Хротверд.

– Ты должен обыскать всех язычников, – сказал Эадред Гутреду, – потому что, если реликвия не найдется, мой господин, наше поражение неизбежно. Ивар сокрушит нас в наказание за такой грех. То будет для нас Господней карой.

Мне такая кара показалась странной: ну как можно из-за украденной реликвии разрешить язычнику-датчанину победить христианского короля. Но пророчество священника отчасти сбылось, потому что в середине утра (церковь все еще обыскивали в тщетных попытках найти раку) один из людей Рагнара принес весть о приближении армии Ивара.

Они явились с юга и уже выстроили «стену щитов» в полумиле от маленького войска Рагнара.

Теперь пришла пора выступить и нам.

Гутред и я уже были в кольчугах, наши кони стояли под седлом, нам оставалось только поехать на север, чтобы присоединиться к «стене щитов» Рагнара. Но Гутред нервничал из-за утраты реликвии. Когда мы вышли из церкви, он отвел меня в сторону.

– Ты спрашивал Рагнара, не он ли взял раку? – умоляющим тоном осведомился он. – Спрашивал, не сделал ли это кто-нибудь из его людей?

– Рагнар ничего не брал, – пренебрежительно бросил я. – A если хочешь найти виновного, обыщи их.

Я указал на Айдана и его всадников. Теперь, когда Ивар был близко, им не терпелось двинуться на север. Но они не осмеливались уйти, пока люди Ивара преграждали брод через Свале. Гутред просил их присоединиться к «стене щитов», но эти трусы отказались и теперь ждали возможности спастись.

– Нет, христианин не украл бы священную реликвию! – воскликнул Хротверд. – Это преступление совершил язычник!

Гутред был перепуган. Он все еще верил в магию христианства и посчитал кражу раки предзнаменованием беды. Он явно сомневался, что это дело рук Айдана, но, с другой стороны, не знал, кого вообще подозревать. Поэтому я облегчил ему задачу.

Я подозвал Финана и Ситрика, которые ожидали меня, чтобы сопровождать к «стене щитов».

– Этот человек, – сказал я Гутреду, указывая на Финана, – христианин. Так ведь, Финан?

– Да, мой господин, я христианин.

– И вдобавок он ирландец, – продолжил я, – а все знают, что ирландцы обладают даром ясновидения.

Финан, который обладал этим даром не больше, чем я, постарался принять загадочный вид.

– Он обязательно найдет твою реликвию, – пообещал я.

– Найдешь? – жадно спросил Гутред.

– Да, мой господин, – уверенно ответил Финан.

– Сделай это, Финан, – сказал я, – а я пока убью Ивара. И приведи к нам преступника, как только его найдешь.

– Будет исполнено, мой господин, – ответил он.

Слуга привел мне коня.

– Твой ирландец и в самом деле сможет отыскать реликвию? – спросил Гутред.

– Если Финан не доставит тебе и пропавшую раку, и вора, – сказал я достаточно громко, чтобы меня слышала дюжина человек, – тогда я отдам церкви все свое серебро, мой господин, отдам ей кольчугу, шлем, браслеты и мечи. Финан – ирландец, а все ирландцы обладают таинственным даром.

Я посмотрел на Хротверда.

– Ты слышал это, священник? Я пообещал отдать все свое состояние церкви, если Финан не найдет вора!

Хротверд ничего не ответил, только сердито уставился на меня. Однако данное прилюдно обещание свидетельствовало о моей невиновности, поэтому он удовольствовался тем, что сплюнул на землю возле копыт моего скакуна.

Гизела, которая пришла подержать поводья моего коня, была вынуждена сделать шаг в сторону, чтобы плевок не попал в нее. Она дотронулась до моей руки, когда я поправил подпругу, и негромко спросила:

– Финан и правда сможет найти пропажу?

– Сможет, – пообещал я.

– Потому что обладает таинственным даром?

– Потому что он сам украл реликвию, любовь моя, – тихо проговорил я, – и сделал это по моему приказу. Рака, наверное, спрятана в навозной куче.

Я ухмыльнулся Гизеле, и та тихонько засмеялась в ответ.

Я уже вставил ногу в стремя и приготовился сесть в седло, когда она опять остановила меня.

– Будь осторожен, – сказала она и предупредила: – Говорят, Ивар очень умелый воин.

– Он из рода Лотброков, – ответил я, – а они все – славные воины. Они любят сражения. Но при этом дерутся, как бешеные собаки, дико и яростно, и в конце концов умирают, как бешеные собаки.

Я сел в седло, вставил в стремя правую ногу и взял у Гизелы шлем и щит. На прощание я прикоснулся к ее руке, потом потянул поводья и последовал за Гутредом на юг.

* * *

Мы ехали, чтобы присоединиться к «стене щитов». Она была короткой: ее легко могла охватить с флангов куда бо́льшая «стена щитов» Ивара, строившаяся к югу от нас. Его «стена» была вдвое длиннее нашей, что означало: его люди способны окружить нас с обеих сторон и убивать, загоняя внутрь. Люди Ивара знали, что, если дело дойдет до битвы, они нас всех перебьют. Их «стена щитов» блестела наконечниками копий и боевыми топорами. Воины возбужденно шумели в предвкушении победы. Они колотили оружием по щитам, издавая глухой стук, похожий на барабанный бой. Этот стук наполнял широкую долину Свале и превратился в оглушительный звон, когда посреди построения был поднят штандарт Ивара с двумя воронами.

Под его знаменем собрались несколько всадников, которые проложили себе путь через «стену щитов» и поехали к нам. В числе этих всадников были и сам Ивар, и его похожий на крысеныша сын.

Гутред, Стеапа, Рагнар и я проехали несколько шагов навстречу Ивару и стали ждать.

Хотя всего приближающихся к нам всадников было десять человек, но я наблюдал только за Иваром. Он был верхом на Витнере, как я и надеялся. Это давало мне повод затеять с ним свару. Но я пока держался позади, позволив лошади Гутреда сделать еще несколько шагов навстречу Ивару.

Ивар обвел нас всех взглядом, не сразу сумев скрыть удивление при виде меня, но ничего не сказал. Похоже, он был обеспокоен присутствием Рагнара и впечатлен габаритами Стеапы, но сделал вид, что не замечает нас троих. Он кивнул Гутреду и приветствовал короля такими словами:

– Aх ты, дерьмо червя!

– Господин Ивар, – ответил Гутред.

– Как ни странно, я пребываю сегодня в милосердном настроении, – заявил Ивар. – Если ты уедешь отсюда, я дарую жизнь твоим людям.

– Я хотел бы, господин Ивар, вступить с тобой в переговоры.

– Слова! Пустая болтовня! – Ивар презрительно плюнул и покачал головой. – Убирайся из Нортумбрии! Уезжай подальше отсюда, дерьмо червя! Беги к своему другу в Уэссекс! Но оставь свою сестру в качестве заложницы. Если ты это сделаешь, я, так и быть, проявлю милосердие.

Милосердие, как же. Ивар в первую очередь думал о себе. Датчане были прекрасными воинами, но куда более осторожными, чем принято считать. Ивар был не прочь сразиться, но его гораздо больше устраивало, чтобы мы сдались, потому что тогда он не потерял бы ни одного человека. Ивар не сомневался, что одержит над нами верх, но ценой такой победы стали бы шестьдесят или семьдесят воинов, целая корабельная команда. Так что гораздо лучше, на его взгляд, было позволить Гутреду остаться в живых и самому ничего не заплатить.

Ивар понудил Витнера ступить в сторону: он хотел получше разглядеть Рагнара.

– Как ты очутился в столь странной компании, господин Рагнар? – заинтересовался он.

– Два дня назад, – проговорил Рагнар, – я убил Кьяртана Жестокого. Дунхолм теперь мой. Пожалуй, мне стоит убить и тебя, господин Ивар, чтобы никто не мог отобрать у меня Дунхолм.

Ивар с изумлением воззрился на Гутреда, потом на меня, словно ища подтверждения известию о смерти Кьяртана, но наши лица оставались бесстрастными.

Так ничего и не выяснив, Ивар пожал плечами.

– У тебя были свои счеты с Кьяртаном, – обратился он к Рагнару, – и это меня не касается. Я бы предпочел видеть тебя среди друзей. Ведь наши отцы были друзьями, разве не так?

– Так, – согласился Рагнар.

– Тогда и мы с тобой тоже должны подружиться, – заключил Ивар.

– С какой стати Рагнару дружить с вором? – спросил я.

Ивар посмотрел на меня непроницаемым взглядом – так смотрят змеи.

– Вчера я видел, как блевала коза, – сказал он. – И ее блевотина напомнила мне о тебе.

– Вчера я наблюдал, как срала коза, – парировал я, – и то, что сыпалось у нее из-под хвоста, напомнило мне о тебе.

Ивар глумливо ухмыльнулся, услышав эти слова, но решил не продолжать обмен оскорблениями. Однако его сын вытащил меч, и Ивар предупреждающим жестом поднял руку, давая понять своему отпрыску, что время убивать еще не пришло.

– Убирайся, – сказал он Гутреду, – уезжай подальше, и я, так и быть, забуду, что когда-то тебя знал.

– Так вот, козье дерьмо напомнило мне о тебе, – проговорил я, – но его вонь напомнила мне о твоей матери. То была вонь тухлятины. Но чего еще ожидать от шлюхи, которая дала жизнь вору?

Один из воинов сдержал готового ринуться в бой сына Ивара. Сам Ивар просто некоторое время молча смотрел на меня.

– Я смогу сделать так, что твоя смерть будет длиться три заката, – наконец произнес он.

– Но если ты, ворюга, вернешь украденное добро, – сказал я, – а потом примешь приговор доброго короля Гутреда, который накажет тебя за преступление, может, мы и проявим к тебе кое-какое милосердие.

Судя по виду Ивара, его это скорее позабавило, чем оскорбило.

– И что же я украл?

– Ты сидишь на моем коне, и я хочу, чтобы ты его вернул.

Ивар похлопал Витнера по шее.

– Когда ты сдохнешь, – заявил он, – я выдублю твою кожу и сделаю из нее седло, чтобы я мог до конца своих дней пердеть в тебя. – Потом он посмотрел на Гутреда. – Убирайся, – повторил Ивар. – И подальше отсюда. Но оставь свою сестру в заложницах. Даю тебе несколько биений сердца, чтобы обрести здравый смысл, но если ты не сделаешь, как я велел, мы тебя убьем.

Он повернул коня, собираясь уехать.

– Трус! – крикнул я ему.

Он словно меня не услышал, направляя Витнера сквозь «стену щитов», чтобы добраться до ее задних рядов.

– Все Лотброки трусы! – продолжал я. – Они бегут с поля боя! Эй, Ивар, да ты никак замочил штаны, испугавшись моего меча? Ты убежал от скоттов и теперь бежишь от меня!

Думаю, упоминание о скоттах стало последней каплей. То страшное поражение все еще было свежо в памяти Ивара, и я сыпанул соли на незажившую рану. Ведь этот человек как-никак был из Лотброков, и теперь его бешеный нрав, который он до сих пор ухитрялся держать в узде, дал о себе знать.

Ивар причинил Витнеру сильную боль, свирепо потянув за узду, но конь послушно повернулся. К тому времени Ивар уже вытащил длинный меч. Он поскакал ко мне во весь опор, но я уклонился и помчался мимо него вперед, навстречу его армии.

Я хотел, чтобы Ивар умер именно здесь, на широком лугу, на глазах у своих людей. Здесь я и развернул жеребца.

Противник следовал за мной, но сдерживал Витнера, который рыл мягкий дерн передним копытом.

Думаю, Ивар уже жалел о своем порыве, но было поздно. Все люди в обеих «стенах щитов» видели, как он вытащил меч и погнался за мной. Теперь никак нельзя было не принять вызова. У него был единственный выход – убить меня, а он не был уверен, что сможет это сделать. Ивар был хорошим бойцом, но его раны давали о себе знать, да и я не из тех противников, кого легко одолеть.

С другой стороны, он мог рассчитывать на Витнера. Я знал, что в сражении этот конь не уступит большинству воинов. Витнер запросто сомнет моего скакуна, а потому первым делом следовало выбить противника из седла.

Ивар наблюдал за мной. Похоже, он решил позволить мне напасть первому, потому что просто сидел в седле. Я повернул своего жеребца к его «стене щитов».

– Ивар – вор! – прокричал я его войску. Вытащив из ножен Вздох Змея, я держал его в опущенной руке. – Самый настоящий вор! A еще он позорно удрал от скоттов! Он убежал, как трусливый щенок! Он плакал, как ребенок, когда мы его нашли!

Я засмеялся, не сводя глаз с неприятельской «стены щитов».

– Он скулил от боли, – продолжал я, – и в Шотландии его прозвали Ивар Слабак!

Краем глаза я увидел, что мои насмешки достигли цели: Ивар поворачивал Витнера ко мне.

– Он вор! – вновь закричал я. – И жалкий трус!

Выкрикнув последнее оскорбление, я коснулся коленом бока своего коня, чтобы тот повернулся, и поднял щит.

Вид у Витнера был устрашающий: горящие глаза и огромные зубы, большие копыта колотили по влажному дерну, но когда он приблизился, я прокричал его имя:

– Витнер! Витнер!

Я знал, что Ивар, скорее всего, назвал жеребца по-другому. Но, похоже, конь вспомнил свою прежнюю кличку или вспомнил меня, потому что навострил уши, вскинул голову и сбил шаг. A я погнал своего коня прямо на него.

Я использовал в качестве оружия щит: просто с силой выбросил его вперед, целя в Ивара, и в тот же самый миг приподнялся на правом стремени. Ивар попытался повернуть Витнера в сторону, но потерял равновесие. Мой щит ударил Ивара, и я бросился на врага, пытаясь опрокинуть его назад.

Был риск, что я упаду, а он останется в седле, но я не осмеливался выпустить щит или меч, чтобы вцепиться в противника. Я просто надеялся сбить его на землю силой своего веса.

– Витнер! – снова закричал я, и жеребец слегка повернулся ко мне.

И этого маленького движения вкупе с моей тяжестью хватило, чтобы опрокинуть Ивара. Он упал вправо, а я рухнул между двумя конями. Я сильно ударился, мой конь нечаянно лягнул меня так, что я налетел на задние ноги Витнера.

Я встал, шлепнул Витнера по крупу Вздохом Змея, чтобы отогнать коня прочь, и, когда Ивар напал, сразу нырнул под прикрытие щита.

Ивар оправился после падения быстрее меня, и его меч ударился о мой щит. Он, должно быть, ожидал, что после этого я отшатнусь, но я остановил его, не дрогнув. В моей левой руке, раненной копьем в Дунхолме, запульсировала боль, но я был выше, тяжелее и сильнее Ивара и хорошенько толкнул его щитом, чтобы заставить отступить.

Ивар понял, что проиграет. По возрасту он годился мне в отцы и сейчас двигался медленнее из-за ран, но все равно он был Лотброком, а их учили сражаться с того самого мгновения, как они покидали материнскую утробу. Он с диким рыком пошел на меня, сделал мечом высокий финт, а потом нанес низкий удар. Я продолжал двигаться, отражая и принимая его удары на щит и даже не пытаясь атаковать в ответ. Вместо этого я насмехался над ним. Я сказал ему, что он жалкий старик.

– Я убил твоего дядю, – издевался я, – а он был ненамного сильнее тебя. И когда ты сдохнешь, старик, я вспорю брюхо крысенышу, которого ты называешь сыном. Я скормлю его труп воронам. Ну же, бей! И это все, на что ты способен?

Ивар попытался меня развернуть, но перестарался и, поскользнувшись на влажной траве, упал на одно колено. Теперь мой противник был открыт для смертельного удара – он потерял равновесие, его рука с мечом опиралась о траву, – но я отступил, позволяя ему подняться. Все датчане видели, как я это сделал, а потом увидели, как я отбросил щит.

– Я дам ему шанс! – крикнул я громко. – Он жалкий воришка, но я дам ему шанс!

– Ты сын шлюхи, ублюдок-сакс! – прорычал Ивар и снова ринулся на меня.

Именно так он и любил драться: нападать, нападать, нападать. Он попытался отбросить меня назад щитом, но я шагнул в сторону и плашмя ударил его сзади по шлему Вздохом Змея. Удар заставил Ивара оступиться во второй раз, и я снова шагнул прочь. Я хотел его унизить.

То, что Ивар споткнулся дважды, послужило ему предупреждением, и он осторожно двинулся вокруг меня.

– Ты хотел сделать меня рабом, – сказал я, – но даже в этом не преуспел. Хочешь отдать мне свой меч?

– Козье дерьмо! – ответил Ивар.

Он ринулся вперед, целя мне в горло, но в последний момент низко опустил меч, чтобы попасть по левой ноге, а я просто шагнул вбок и шлепнул его по крестцу Вздохом Змея.

– Отдай мне меч, – повторил я, – и я оставлю тебя в живых. Мы посадим тебя в клетку, и я буду возить тебя по Уэссексу. «Смотрите, это Ивар Иварсон, из рода Лотброков, – буду говорить я людям. – Вор, который позорно сбежал от скоттов».

– Aх ты ублюдок!

Он ринулся снова, на этот раз пытаясь выпотрошить меня неистовым взмахом меча, но я сделал шаг назад, и длинный клинок Ивара просвистел мимо, а сам Ивар лишь разочарованно крякнул. Теперь он был воплощением ярости и отчаяния, и я сделал выпад Вздохом Змея так, что меч прошел мимо щита врага и ударил его в грудь. Сила удара отбросила его назад. Он шатался, когда я сделал следующий быстрый выпад. Мой клинок зазвенел о его шлем, и Ивар снова покачнулся, ошеломленный ударом. После третьего выпада мой меч столкнулся с клинком Ивара с такой силой, что правая рука противника была отброшена назад, а кончик Вздоха Змея оказался у его горла.

– Жалкий трус! – воскликнул я. – Вор!

Он завопил от ярости и крутанул мечом в диком замахе, но я шагнул назад, пропуская клинок мимо. Потом я сильно полоснул Вздохом Змея сверху вниз, ударив Ивара по правому запястью, и он задохнулся, потому что кости запястья были сломаны.

– Трудно сражаться без меча, – сказал я и ударил снова, на этот раз попав по мечу так, что оружие вылетело из его руки.

Теперь в глазах Ивара был ужас. Не ужас человека, оказавшегося лицом к лицу со смертью, а ужас воина, вынужденного умирать без меча в руке.

– Ты сделал меня рабом, – сказал я и ударил Вздохом Змея, попав противнику в колено.

Ивар попытался увернуться и достать свой меч, и я снова полоснул его, на этот раз куда сильнее, пропоров кожаные штаны, чтобы рассечь ногу до кости. Он упал на одно колено. Я плашмя стукнул его по шлему Вздохом Змея, потом встал позади.

– Этот человек сделал меня рабом! – прокричал я его людям. – И украл моего коня! Но он все-таки Лотброк!

Я наклонился, поднял за клинок меч Ивара и протянул ему. Ивар взял меч.

– Спасибо, – сказал он.

A потом я его убил.

Я почти снес ему голову с плеч. Он издал булькающий звук, содрогнулся и упал на траву, продолжая судорожно сжимать меч. Позволь я ему умереть без меча в руке, многие из наблюдающих за поединком датчан решили бы, что я бессмысленно жесток. Они понимали, что Ивар – мой враг и у меня есть причины его убить, но он все-таки заслужил честь попасть в Валгаллу.

«И когда-нибудь, – подумал я, – Ивар и его дядя радушно встретят меня там, потому что в Валгалле мы пируем с нашими врагами и вспоминаем былые сражения, и снова и снова сражаемся друг с другом».

Тут вдруг раздался вопль, и, повернувшись, я увидел Ивара-младшего, который галопом скакал ко мне. Он напал на меня так же, как его отец – воплощенная ярость и слепое неистовство, – и наклонился с седла, чтобы рассечь меня клинком пополам. Я встретил его меч Вздохом Змея, и мое оружие оказалось куда лучше. Удар отозвался в моей руке, но клинок Ивара-младшего сломался. Он сам галопом промчался мимо, держа в руке обломок меча, и двое людей его отца догнали юношу и заставили отъехать прочь.

Я окликнул Витнера.

Конь подошел ко мне, я похлопал его по морде и сел в седло. Потом развернул Витнера к оставшейся без командира «стене щитов» Ивара и жестом показал, что Гутред и Рагнар должны присоединиться ко мне. Мы остановились в двадцати шагах от раскрашенных щитов датчан.

– Ивар Иварсон отправился в Валгаллу! – крикнул я. – И в его смерти не было никакого бесчестья! Я Утред Рагнарсон! Я победил Уббу Лотброксона, а это мой друг, ярл Рагнар, который убил Кьяртана Жестокого! Мы служим королю Гутреду!

– Ты христианин? – выкрикнул кто-то.

Я показал свой амулет в виде молота Тора.

Весть о смерти Кьяртана быстро передавалась вдоль длинного ряда щитов, боевых топоров и мечей.

– Я не христианин! – проорал я, когда все снова стихло. – Но я видел, как работает магия христианства! И христиане окружили своей магией короля Гутреда! Неужели никому из вас не доводилось становиться жертвой колдунов? Неужели ни у кого из вас не дох скот, не болели жены? Вы все знакомы с колдовством, а христианские колдуны – очень искусные маги! С помощью трупов и отрубленных голов они оплели чарами нашего короля! Однако их колдун совершил ошибку: он стал слишком жадным и прошлой ночью украл сокровище у короля Гутреда! Но Один прогнал эти чары, он оказался сильнее христиан!

Я повернулся в седле и увидел, что Финан наконец-то выезжает из крепости.

Его задержала свара у входа. Некоторые церковники пытались помешать Финану и Ситрику уехать, но у них ничего не вышло: вмешался десяток датчан Рагнара, и теперь ирландец ехал через пастбище ко мне. Он вел с собой отца Хротверда. Вернее, Финан держал Хротверда за волосы, так что священнику ничего другого не оставалось, кроме как, спотыкаясь, идти рядом с лошадью ирландца.

– Это христианский колдун Хротверд! – крикнул я. – Он опутал Гутреда чарами с помощью магии трупов, но мы разоблачили его и расколдовали нашего короля! И теперь я спрашиваю вас: что мы должны сделать с колдуном?

Ясное дело, ответ тут мог быть только один. Датчане, которые хорошо знали, что Хротверд был советником Гутреда, жаждали смерти священника. Тот уже стоял на коленях на траве, сжав руки, глядя на Гутреда снизу вверх.

– Смилуйся, мой господин! – умолял он.

– Неужели ты вор? – спросил Гутред.

Судя по его голосу, он в виновности священника сомневался.

– Я нашел реликвию в его пожитках, мой господин, – сказал Финан и протянул Гутреду золотой горшок. – Он был завернут в одну из его рубашек.

– Он лжет! – запротестовал Хротверд.

– Я нашел вора, мой господин, – уважительно проговорил Финан и перекрестился. – Клянусь в том святым телом Христовым!

– Хротверд – колдун! – крикнул я датчанам Ивара. – Он насылал на ваш скот вертячку, он губил ваши посевы, он делал ваших женщин бесплодными, а детей – больными! Хотите, мы отдадим его вам?

– Да, хотим! – взревели датчане.

Перепуганный Хротверд тем временем безудержно рыдал.

– Тогда можете его забрать, – сказал я, – если призна́ете Гутреда королем.

Датчане принялись шумно уверять меня в своей верности королю. Они снова били копьями по щитам, на сей раз одобряя Гутреда, поэтому я наклонился и потихоньку взял поводья его коня.

– Пора поприветствовать их, мой господин, – сказал я Гутреду. – Пора проявить по отношению к ним великодушие.

– Но… – Гутред посмотрел вниз, на Хротверда.

– Он вор, мой господин, – сказал я, – а воров надлежит казнить. Таков закон. И именно так поступил бы Альфред.

– Ну хорошо, – кивнул Гутред, и мы оставили отца Хротверда на растерзание язычникам-датчанам.

Мы долго слышали, как он умирает. Не знаю, что они сделали со священником, потому что от трупа его мало что осталось, но трава потемнела от крови на много ярдов вокруг того места, где он был убит.

* * *

В ту ночь был задан скудный пир: у нас было мало еды, хотя и много эля. Датские таны дали клятву верности Гутреду, в то время как священники и монахи испуганно сгрудились в церкви, ожидая расправы. Хротверд был мертв, Дженберт убит, а потому остальные думали, что тоже станут мучениками, но дюжины самых трезвых людей из личной стражи Гутреда хватило, чтобы обеспечить безопасность церковников.

– Я позволю им построить гробницу для святого Кутберта, – сказал мне Гутред.

– Альфред бы это одобрил, – ответил я.

Гутред уставился на огонь, что горел на улице Кетрехта. Рагнар, несмотря на свою искалеченную руку, мерился силами со служившим Ивару верзилой-датчанином. Оба были вусмерть пьяны, и обоих подбадривали пьяные зрители, делая ставки на то, кто из них победит. Гутред смотрел на это состязание сквозь огонь, но ничего не замечал. Он думал.

– И все-таки трудно поверить в то, что отец Хротверд – вор, – наконец произнес он. В голосе его звучало сомнение.

Гизела, которая укрылась под моим плащом, прижавшись к моему плечу, захихикала.

– A еще труднее поверить в то, что ты и я были рабами, мой господин, – возразил я, – однако это так.

– Да, – удивленно ответил он. – Мы с тобой и впрямь были рабами.

Три коварные пряхи, что сидят у подножия Иггдрасиля и плетут нити наших жизней, любят иной раз поразвлечься. Представляю, как они веселились, превращая раба Гутреда в короля Гутреда и снова отправляя меня на юг, в Уэссекс.

A в Беббанбурге, где серое море никогда не перестает биться о длинный бледный песчаный берег, где холодный ветер терзает над домом его лорда флаг с изображением волчьей головы, все тем временем в ужасе ожидали моего возвращения.

Да уж, в который раз я убедился: от судьбы не уйдешь, она правит нами, и все мы ее рабы.

Историческая справка

Действие романа «Властелин Севера» начинается спустя месяц после удивительной победы, которую Альфред Великий одержал над датчанами в битве при Этандуне (об этом подробно рассказывалось в моей предыдущей книге «Бледный всадник»). Гутрум, командовавший побежденной армией, отступил в Сиппанхамм. Альфред начал было осаду этого города, но вскоре прекратил враждебные действия, поскольку заключил с Гутрумом мирный договор. Выполняя его условия, датчане покинули Уэссекс, Гутрум и все его основные приспешники-ярлы приняли христианство, а Альфред, в свою очередь, признал Гутрума королем Восточной Англии.

Как могли убедиться те, кто читал предыдущие романы о приключениях Утреда, Гутрум не брал на себя труд выполнять условия мирных соглашений. Он нарушил договоры, заключенные в Верхаме и Эксанкестере, но последний мирный договор соблюдал неукоснительно. Когда Гутрум крестился, приняв христианское имя Этельстан, он согласился, чтобы Альфред стал его крестным отцом. Если верить нашим историкам, купель, в которой он крестился, ныне выставлена в церкви в Альтере (графство Сомерсет).

Похоже, обращение Гутрума в христианство было искренним, потому что, едва вернувшись в Восточную Англию, он стал править как христианский монарх.

Переговоры между Гутрумом и Альфредом продолжались, и в 886 году они подписали в Ведморе договор, согласно которому Англия оказалась поделена на две сферы влияния. Уэссекс и Южная Мерсия отныне должны были принадлежать саксам, а Восточная Англия, Северная Мерсия и Нортумбрия подпадали под юрисдикцию датчан. В результате возник Данелаг – так называлась северо-восточная часть Англии, некоторое время управлявшаяся датскими королями; кстати, в географических названиях и диалектах, на которых говорят в данной местности, и поныне сохранился отпечаток тех давних времен.

Альфред подписал этот мирный договор, поскольку у него тогда не имелось достаточно сил, чтобы полностью изгнать датчан из Англии. Таким образом, он «купил» себе время, чтобы укрепить тылы в Уэссексе. Плохо было то, что Гутрум не являлся королем всех датчан, не говоря уж о норвежцах, а потому не мог воспрепятствовать их дальнейшим нападениям на Уэссекс.

Однако эти события произойдут лишь некоторое время спустя, о чем я и собираюсь написать в своих следующих романах. И все-таки победа при Этандуне и мирное соглашение с Гутрумом укрепили независимость Уэссекса и позволили Альфреду и его преемникам отвоевать обратно земли, входившие в Данелаг.

Одним из первых шагов Альфреда на этом долгом пути стало заключение брака между его старшей дочерью Этельфлэд и Этельредом Мерсийским – союз сей был призван связать саксов Мерсии и саксов Уэссекса. Через некоторое время сын короля Эдуард, его дочь Этельфлэд и внук Этельстан завершили то, что начал создавать Альфред Великий.

Когда я перенес действие своих книг из Уэссекса конца IX века в Нортумбрию того же времени, мне показалось, словно бы я внезапно попал из ярко освещенного места в сбивающую с толку темноту. Ведь даже в списках королей Севера, где можно прочесть их имена и даты царствования, имеются разночтения. Однако бесспорно, что вскоре после битвы при Этандуне король по имени Гутред (в некоторых источниках его называют Гутфрит) захватил трон в Йорке (Эофервике). Он сместил саксонского короля, который, без сомнения, был марионеткой датчан, и правил вплоть до 890-х годов.

О самом Гутреде известны две интересные подробности: во-первых, будучи датчанином, он был христианином; а во-вторых, широко распространена легенда о том, что якобы в юности этот человек был рабом. На таком вот хрупком историческом фундаменте я и построил свой роман. Гутред также явно был связан с аббатом Эадредом, который взял на себя миссию сохранить мощи святого Кутберта и другие христианские реликвии (голову святого Освальда и Линдисфаренское Евангелие). В конце концов, Эадред построил для святого Кутберта огромную усыпальницу в Канкесестере (ныне Честер-Ле-Стрит, графство Дарем). В 995 году тело святого наконец было упокоено в Дунхолме (ныне Дарем), где и осталось навсегда.

Кьяртан, Рагнар и Гизела – вымышленные персонажи. Вот кто существовал на самом деле, так это Ивар, хотя я и позволил себе очень вольно обходиться с фактами его жизни. Он главным образом примечателен своими наследниками: как вы убедитесь, они еще причинят на севере Англии много бед.

Нет никаких документальных свидетельств того, что в IX веке в Дареме действительно существовала крепость, но мне кажется маловероятным, чтобы никто не построил ее, не воспользовавшись преимуществами местности, которую так легко защищать. Скорее всего, остатки крепости были уничтожены во время возведения кафедрального собора и замка, вот уже почти тысячу лет возвышающихся на вершине холма.

Крепость в Беббанбурге была на самом деле, со временем ее превратили в нынешний великолепный замок Бамбург. Кстати, в XI веке им управляла семья Утред – они были моими предками, но нам почти ничего не известно о том, чем они занимались в конце IX столетия.

Если говорить об истории Англии конца IX – начала X века, то арена, на которой разворачиваются наиболее значимые ее события, в это время постепенно перемещается из Уэссекса на север. И Утреду, который еще только начинает понимать, в чем заключается его истинное предназначение, суждено находиться в самом сердце героической борьбы по отвоевыванию обратно земель западных саксов – тех самых земель, что впоследствии станут известны под названием Англия. Поэтому моему герою предстоит еще не одна славная битва, и, как вы догадываетесь, ему не раз понадобится снова Вздох Змея.

Песнь меча

Sword Song is voor Aukje,

mit liefde:

Er was eens…

И меч звенит,

И меч поет,

«И вот я здесь», – он говорит…

Старая англосаксонская песня. Пер. И. Широковой

Географические названия

Написание географических наименований в англосаксонской Англии отличалось разночтениями, к тому же существовали разные варианты названий одних и тех же мест. Например, Лондон в различных источниках называется Лундонией, Лунденбергом, Лунденном, Лунденом, Лунденвиком, Лунденкестером и Лундресом. Без сомнения, у читателей есть свои любимые варианты в том списке, который я привожу ниже. Но я, как правило, принимаю написание, предложенное «Оксфордским словарем английских географических названий» или «Кембриджским словарем английских географических названий». В упомянутых словарях приводятся написания, относящиеся примерно к годам правления Альфреда (871–899), но даже это не решает проблемы. К примеру, название острова Хайлинга в 956 году писалось и «Хейлинсиге» и «Хаэглингейгге». Сам я тоже не был слишком последователен, прибегая к современному написанию «Англия» вместо «Инглаланд», используя «Нортумбрия» вместо «Нортхюмбралонд» и в то же время давая понять, что границы древнего королевства не совпадали с границами современного графства.

Итак, мой список, как и выбор написания мест, весьма нелогичен:

Бемфлеот – Бенфлит, Эссекс

Беррокскир – Беркшир

Веклингастрет – Уотлинг-стрит

Веленгафорд – Уоллингфорд, Оксфордшир

Верхам – Уорегем, Дорсетшир

Вилтунскир – Уилтшир

Винтанкестер – Винчестер, Гемпшир

Воденес-Ай – островок Одни (у города Кукхэма)

Воккас-Дан – Южный Оккендон, Эссекс

Гируум – Ярроу, графство Дарем

Грантакастер – Кембридж, Кеймбриджшир

Данастопол – Данстейбл (римское название – Дарокобривис), Бедфордшир

Дунхолм – Дарем, графство Дарем

Кайр-Лигвалид – Карлайл, Камбрия

Канинга – остров Канви, Эссекс

Кент – графство Кент

Коккхэм – Кукхэм, Беркшир

Колаун – река Колн, Эссекс

Контварабург – Кентербери, Кент

Корнуолум – Корнуолл

Кракгелад – Криклейд, Уилтшир

Лунден – Лондон

Мэйдес-Стана – Мейдстон, Кент

Окснафорда – Оксфорд, Оксфордшир

Падинтун – Паддингтон, Большой Лондон[8]

Пант – река Блэкуотер, Эссекс

Свале – река Свэйл, Кент

Сиппанхамм – Чиппенем

Сирренкастр – Сайренсестер, Глостершир

Скеобириг – Шуберинесс, Эссекс

Скерхнесс – Ширнесс, Кент

Скефтес-Ай – островок Сэшес (у города Кукхэма)

Скэпедж – остров Шеппи, Кент

Стуре – река Стаур, Эссекс

Сутердж – Суррей

Сутриганаворк – Саутварк, Большой Лондон

Темез – река Темза

Тунреслим – Тандерсли, Эссекс

Флеот – река Флит в Лондоне

Франкия – Германия

Фугхелнесс – остров Фаулнесс, Эссекс

Хастенгас – Гастингс, Суссекс

Хвеалф – река Крауч, Эссекс

Хорсег – остров Хорси, Эссекс

Хотледж – река Хадли, Эссекс

Хрофесеастр – Рочестер, Кент

Эксанкестер – Эксетер, Девоншир

Эофервик – Йорк, Йоркшир

Эрвен – река Оруэлл, Суффолк

Этандун – Эдингтон, Уилтшир

Эшенгам – Ишинг, Суррей

Пролог

Темнота. Зима. Морозная безлунная ночь.

Наше судно покачивалось на реке Темез, и я видел, как за высоким носом звезды отражаются в мерцающей воде. Река вздулась от тающего снега, что стекал в нее с бесчисленных холмов. Зима сползала с меловых нагорий Уэссекса. Летом ручьи пересохнут, но сейчас они, пенясь, бежали с длинных зеленых холмов и наполняли реку, текущую к далекому морю.

Наше судно (у которого не было имени) стояло рядом с берегом Уэссекса. На северном берегу находилась Мерсия.

Нос судна смотрел вверх по течению; нас укрывали низко нависшие голые ветви трех ив. Чтобы корабль не унесла река, мы привязали его к одной из ветвей кожаным канатом.

На этом безымянном судне – торговом корабле, трудившемся в верховьях Темеза, – находилось тридцать восемь человек. Хозяина корабля звали Ралла. Он стоял рядом со мной, положив руку на рулевое весло. Я едва видел Раллу в темноте, но знал – он облачен в кожаную куртку, на боку у него висит меч. Все остальные люди на борту носили не только кожаную одежду, но и кольчуги и шлемы; у всех имелись щиты, топоры, мечи и копья. Нынче ночью нам предстоит убивать.

Мой слуга Ситрик сидел на корточках рядом со мной и водил точильным камнем по клинку своего короткого меча.

– Она говорит, что любит меня, – сказал он.

– Само собой, она это говорит, – отозвался я.

Ситрик помолчал, а когда заговорил снова, голос его звучал веселее, как будто мои слова его приободрили.

– И мне, наверное, уже девятнадцать лет, господин! Или даже двадцать?

– Или восемнадцать? – предположил я.

– Я мог жениться еще четыре года назад, господин!

Мы разговаривали почти шепотом.

Ночь была полна самых разных звуков. Журчала вода, голые ветви постукивали на ветру, ночная живность плескалась в реке, лисица выла, как погибающая душа, где-то ухала сова. Поскрипывали доски судна. Точильный камень Ситрика царапал и скреб по железу. Чей-то щит стучал о скамью гребца.

И все равно я не осмеливался говорить громче, потому что выше по течению находился вражеский корабль и люди, что сошли с него на берег, оставили на борту часовых. Возможно, часовые увидели нас, когда мы скользили вниз по реке к мерсийскому берегу, но теперь наверняка решили, что мы уже давно ушли к Лундену.

– Только зачем жениться на шлюхе? – спросил я Ситрика.

– Она… – начал Ситрик.

– Она стара, – прорычал я, – ей, может, уже лет тридцать. И она порченая. Стоит Эльсвит увидеть мужчину, и она тут же расставляет ноги! Если ты выстроишь всех мужчин, которые имели эту шлюху, у тебя наберется такая армия, что с ее помощью ты сможешь завоевать всю Британию.

Ралла захихикал рядом со мной.

– Ты был в этой армии, Ралла? – спросил я.

– Да уж раз двадцать, господин, – ответил капитан.

– Она меня любит, – надулся Ситрик.

– Она любит твое серебро, – ответил я. – Кроме того, зачем вкладывать новый меч в старые ножны?

Странные беседы ведут люди перед битвой. Они говорят обо всем, кроме того, что их ждет. Мне доводилось стоять в «стене щитов», глядя на врагов – яркие клинки, темная угроза, – и слышать, как двое из моих людей неистово спорят о том, кто из них варит лучший эль. Страх висит в воздухе, как туча, и мы болтаем о пустяках, чтобы притвориться, будто этой тучи здесь нет.

– Поищи себе пышную молодуху, – посоветовал я Ситрику. – Дочка горшечника созрела для замужества. Ей, должно быть, лет тринадцать.

– Она глупа, – возразил Ситрик.

– А ты-то? – вопросил я. – Я даю тебе серебро, а ты швыряешь его в первую попавшуюся дыру! Когда я в последний раз видел твою шлюху, она носила браслет, который я тебе дал.

Ситрик шмыгнул носом и ничего не ответил.

Его отец был Кьяртаном Жестоким, датчанином. Ситрик родился от одной из саксонских рабынь Кьяртана и все равно был хорошим мальчиком… Хотя, по правде сказать, уже и не мальчиком. Он превратился в мужчину, который стоял в «стене щитов». В мужчину, который убивал. В мужчину, который нынче ночью снова будет убивать.

– Я найду тебе жену, – пообещал я.

И тут мы услышали вопль. Он был слабым, потому что доносился издалека, – всего лишь скребущий звук в темноте, говоривший о том, что боль и смерть находятся к югу от нас. Снова раздались вопли и крики. Вопили женщины, а мужчины, без сомнения, погибали.

– Будь они прокляты! – горько сказал Ралла.

– Это наша работа, – отрывисто отозвался я.

– Мы… должны…

Ралла выговорил это, запинаясь, – и замолчал.

Но я знал, что он собирался сказать. Что мы должны отправиться в деревню и защитить ее – но Ралла понимал, каким будет мой ответ.

Я бы ответил, что мы не знаем, на которую из деревень напали датчане. Но даже если бы я это знал, то не стал бы ее защищать. Знай мы заранее, куда направляются враги, мы могли бы прикрыть селение. Я мог бы разместить свой небольшой отряд в деревенских домишках, и, когда появились бы викинги, мои воины выскочили бы на улицу с мечами, топорами и копьями и убили бы нескольких противников. Но в темноте многие из врагов спаслись бы, а я этого не хотел. Я хотел, чтобы погиб каждый датчанин, каждый норвежец, каждый пустившийся в набег воин – все, кроме одного. Единственного выжившего я послал бы на восток, чтобы рассказать викингам, разбившим свои лагеря на берегах Темеза, что Утред Беббанбургский их ждет.

– Бедняги, – пробормотал Ралла.

Сквозь путаницу ветвей я увидел на юге красное зарево – горела соломенная кровля. Зарево ширилось, становилось все ярче и, наконец, осветило зимнее небо за рощицей. Огонь отражался в шлемах моих людей, словно покрывая металл красной пленкой, и я велел всем снять шлемы, чтобы вражеские часовые на большом корабле, стоявшем впереди, не увидели этот отраженный блеск.

Я тоже снял свой шлем с серебряной волчьей мордой. Я – Утред, властелин Беббанбурга, а в те дни я был властелином войны. Я стоял на борту судна в кольчуге, в кожаной одежде, в плаще, при оружии, молодой и сильный.

Половина моего отряда находилась на судне Раллы, в то время как вторая половина была где-то на западе, верхом, под командованием Финана. Во всяком случае, я надеялся, что мои конники ждут там, на западе, окутанном ночью.

А мы на судне развлекались пустыми разговорами, потому что нам предстояло скользнуть вниз по реке, чтобы найти врага, пока Финану приходится вести своих людей через черную ночную страну. Но я доверял Финану. Он будет там, где положено, ерзая и гримасничая в ожидании момента, когда можно будет обнажить меч.

За долгую дождливую зиму мы не в первый раз пытались устроить засаду на Темезе. Но впервые такая попытка обещала увенчаться успехом. Перед этим мне дважды говорили, что викинги явятся через брешь в разрушенном лунденском мосту, чтобы совершить набег на слабые, тучные деревни Уэссекса, – и оба раза мы напрасно спускались вниз по реке и ждали. Но на сей раз мы поймали волков в ловушку.

Я прикоснулся к рукояти Вздоха Змея, своего меча, потом – к висящему на шее амулету в виде молота Тора.

«Убей их всех, – молился я Тору, – убей всех, кроме одного!»

Эта долгая ночь, должно быть, была холодной. Лед окаймлял ямы на полях, там, где их затопила река, но я не помню холода. Я помню нетерпеливое предвкушение.

Я снова прикоснулся к Вздоху Змея, и мне показалось, что он затрепетал. Иногда мне казалось, что этот клинок поет. То была тонкая, еле слышная песня – песня клинка, жаждущего крови; песня меча.

Мы ждали. Потом, когда все уже было позади, Ралла сказал, что я все время улыбался.

* * *

Я думал, что наша засада не удалась, потому что викинги не вернулись на свой корабль, пока на востоке не засиял рассвет.

«Должно быть, их часовые нас увидели», – думал я.

Но они не увидели нас. Свисающие ивовые ветви нас прикрыли, а может, часовых ослепило поднимающееся зимнее солнце; так или иначе, ни один из них нас не заметил.

А мы увидели викингов. Мы увидели людей в кольчугах, которые гнали толпу женщин и детей через затопленное дождем пастбище. Викингов было около пятидесяти, и они захватили много пленных. Должно быть, они схватили самых молодых женщин в деревне, чтобы позабавиться с ними. Детей отправят на рынок рабов в Лундене, или во Франкию, что лежит за морем, или еще дальше. Как только женщинами попользуются, их тоже продадут.

Мы находились слишком далеко, чтобы расслышать всхлипывания пленных, но мысленно я их слышал.

На юге, где над речной равниной вставали низкие зеленые холмы, в ясное зимнее небо поднимался огромный клуб дыма, указывая на то место, где враги сожгли деревню.

Ралла шевельнулся.

– Подожди, – пробормотал я, и он замер.

Ралла был сед, лет на десять старше меня, его глаза превратились в щелочки после того, как он много лет пристально смотрел на морскую воду, в которой отражалось солнце. Он был капитаном, воином и моим другом.

– Еще рано, – тихо проговорил я и, прикоснувшись к рукояти Вздоха Змея, снова почувствовал, как дрожит металл.

Враги разговаривали громко, беспечными голосами, смеялись. Они кричали, вталкивая пленников на корабль. Потом заставляли людей присесть на холодном, залитом водой днище, чтобы переполненное судно было устойчивым. Ему предстояло плавание по мелководью вниз по течению, а там, где Темез бежит по каменным уступам, только самые лучшие и самые храбрые капитаны знают фарватер.

Потом воины тоже забрались на борт и втащили награбленное добро: вертела, котлы, лемеха, ножи – все, что можно будет переплавить или использовать.

Смех викингов был резким и грубым. Они только что учинили резню, разбогатеют после продажи пленных, а потому сейчас – веселы и беспечны.

А Вздох Меча тихо пел в ножнах.

Я услышал стук, когда весла чужого корабля вставили в уключины. Кто-то выкрикнул команду:

– Отчаливай!

Огромный нос вражеского судна, увенчанный раскрашенной головой чудовища, повернул в сторону реки. Люди отталкивались от берега лопастями весел, отгоняя судно все дальше в реку. Корабль уже набирал ход, его несло в нашу сторону течение вздувшейся реки.

Ралла посмотрел на меня.

– Пора! – сказал я.

И крикнул:

– Перерезать канат!

Стоявший на носу Сердик полоснул по кожаному канату, привязанному к ветке ивы. У нас было всего двенадцать весел, и все они погрузились в воду, а я тем временем протискивался между скамей гребцов.

– Мы убьем их всех! – крикнул я. – Мы убьем их всех!

– Гребите! – взревел Ралла, и двенадцать человек налегли на весла, борясь с течением.

– Мы убьем всех ублюдков до единого! – заорал я, взбираясь на маленькую носовую площадку, где ждал мой щит. – Убьем их всех! Убьем их всех!

Я надел шлем, всунул левое предплечье в петли тяжелого деревянного щита, поднял его и вытащил Вздох Змея из выстланных овчиной ножен.

Теперь меч не пел. Он вопил.

– Убить! – закричал я. – Убить, убить, убить!

И весла вонзались в воду в такт моим крикам.

Впереди вражеский корабль быстро поворачивался, и запаниковавшие люди на нем пропускали гребки. Враги кричали, искали свои щиты, перебирались через скамьи, на которых несколько человек все еще пытались грести. Женщины вопили, когда воины натыкались на них.

– Гребите! – закричал Ралла.

Наш безымянный корабль ворвался в течение, а вражеский понесло нам навстречу. Его голова чудовища имела язык, выкрашенный красной краской, и зубы, похожие на кинжалы.

– Давай! – закричал я Сердику, и тот швырнул привязанный к цепи крюк, который вцепился в нос вражеского корабля.

Сердик потянул за цепь, чтобы крюк глубже вонзился в дерево, и подтащил чужое судно ближе.

– А теперь убивайте! – закричал я и перепрыгнул через брешь, разделяющую суда.

О, веселье быть молодым! Быть двадцативосьмилетним, быть сильным, быть властелином войны!

Теперь все это ушло, остались лишь воспоминания, да и они угасают. Но веселье прочно запечатлелось в моей памяти.

Вздох Змея нанес первый удар – рубящий удар назад. Я нанес его, приземлившись на носовой площадке чужого корабля, где один из викингов пытался отцепить абордажный крюк. Вздох Змея так быстро рубанул этого человека по горлу, что почти отделил голову от туловища. Голова откинулась назад, кровь казалась очень яркой в свете зимнего дня… Кровь, забрызгавшая мое лицо.

Я был смертью, явившейся поутру, окровавленной смертью в кольчуге, в увенчанном волчьей головой шлеме.

Теперь я стар. Зрение мое угасает, мышцы стали слабыми, я с трудом мочусь, и кости мои ноют. Сидя на солнышке, я засыпаю – и просыпаюсь усталым. Но я помню те сражения, те прежние бои.

Моя последняя жена, глупая ханжа, вечно скулит, вздрагивает, когда я рассказываю свои истории, но что еще остается старику, кроме как рассказывать истории? Один раз она запротестовала, говоря, что не желает знать об откидывающихся назад в ярких брызгах крови полуотрубленных головах, – но как еще можно подготовить молодежь к тем битвам, которые им предстоят?

Я сражался всю жизнь. Такова моя судьба, такова судьба нас всех. Альфред хотел мира, но мир не давался ему в руки, и приходили датчане, приходили норвежцы, поэтому ему оставалось только сражаться. А когда Альфред умер, его королевство было уже могущественным, но пришло еще больше датчан, еще больше норвежцев, и в придачу явились бритты из Уэльса, а с севера доносился вой ско́ттов. Так что еще мог сделать мужчина, кроме как сражаться за свою землю, свою семью, свой дом и свою страну?

Я гляжу на своих детей, на их детей и на детей их детей – и знаю, что им придется драться. И пока существует семья Утред, пока существует королевство на овеваемом ветрами острове, будет существовать и война. Поэтому мы не можем в страхе отшатываться от этой войны. Мы не может прятаться от ее жестокости, ее крови, вони, от ее зла и ее веселья, потому что война придет к нам, хотим мы того или нет.

Война – это судьба, а wyrd bið ful aræed. Судьбы не избежать.

Поэтому я рассказываю свои истории, чтобы дети моих детей знали, какова их судьба. Моя жена хнычет, но я заставляю ее слушать. Я рассказываю, как наш корабль врезался в борт вражеского судна, как толчок развернул нос корабля противника в сторону южного берега.

Именно это и было мне нужно, и Ралла мастерски этого добился. Теперь он вел свой корабль так, что его борт скреб по вражескому борту, и наш натиск ломал весла датчан. А мои люди тем временем уже прыгали на борт чужого корабля, размахивая мечами и топорами.

Я пошатнулся, нанеся свой первый удар, но убитый мной человек упал с площадки и помешал тем двоим, что пытались до меня добраться. Я прокричал боевой клич и прыгнул, чтобы встретить их лицом к лицу.

Вздох Змея нес смерть.

Он был отличным клинком – он и сейчас таков. Его выковал на севере кузнец-сакс, хорошо знавший свое дело. Кузнец взял несколько прутьев, четыре железных и три стальных, и, нагревая их и стуча по ним молотом, сработал из них длинный обоюдоострый клинок с листообразным острием. Четыре более мягких железных прута были скручены в огне, и их изгибы подарили клинку призрачный рисунок, похожий на завитки пламенного дыхания дракона. Вот почему Вздох Змея получил такое имя.

Человек с ощетиненной бородой замахнулся на меня топором, и, приняв топор на щит, я вонзил Вздох Змея ему в живот. Я неистово крутанул правой рукой, чтобы плоть и внутренности умирающего не вцепились в мой клинок, а потом выдернул меч, и кровь хлынула с новой силой. Я перебросил щит, в котором торчал топор, в другую сторону, и парировал удар меча.

Ситрик был рядом и вонзил свой короткий меч снизу вверх в пах нового атакующего. Раненый завопил.

Кажется, я что-то кричал. Теперь на борту оказывалось все больше и больше моих людей, с поблескивающими топорами и мечами. Дети плакали, женщины выли, викинги умирали.

Нос вражеского корабля повернулся к илистому берегу, в то время как корма поворачивалась в сторону реки, к тискам быстрого течения. Некоторые викинги, чувствуя, что погибнут, если останутся на корабле, выпрыгивали на берег; начиналась паника. Все больше и больше врагов прыгали за борт – и тут с запада появился Финан.

Над речными лугами курился легкий туман, над затянутыми льдом лужицами вились жемчужные пряди, и великолепные конники Финана ехали сквозь них. Они скакали двумя шеренгами, держа мечи, словно копья. Финан, мой беспощадный ирландец, знал свое дело: он направил первую шеренгу туда, где она галопом отрезала путь к спасению убегающим врагам, а вторая шеренга врезалась в противника. Потом Финан повернулся и повел своих людей убивать.

– Убейте их всех! – закричал я ему. – Убейте всех до последнего!

Ответом Финана была волна покрасневших от крови мечей.

Я увидел, как Клапа, мой огромный датчанин, пронзает врага копьем на мелководье. Райпер рубил мечом съежившегося человека. Меч Ситрика стал красным. Сердик размахивал топором, что-то бессвязно крича, – его клинок крушил и пронзал шлем датчанина, забрызгивая кровью и мозгами перепуганных пленников.

Думаю, я убил еще двоих, хотя помню это смутно. Зато помню совершенно ясно, как толкнул человека на палубу, сбил его с ног и, когда тот извернулся, чтобы оказаться ко мне лицом, вонзил Вздох Змея в его глотку и наблюдал, как исказилось лицо врага, как из крови, хлынувшей из-за почерневших зубов, высунулся язык.

Когда он умер, я оперся на меч и принялся наблюдать, как люди Финана развернули лошадей, чтобы вернуться к пойманным в ловушку врагам. Всадники рубили и полосовали, викинги вопили; некоторые из них пытались сдаться. Один юноша встал на колени на гребцовой скамье, бросив топор и щит, и умоляюще протянул ко мне руки.

– Подними топор, – сказал я ему по-датски.

– Господин… – начал было он.

– Подними! – перебил я. – И жди меня в пиршественном зале мертвых!

Он вооружился, после чего я позволил Вздоху Змея забрать его жизнь. Я сделал это быстро, оказав юноше милость тем, что вспорол ему горло одним быстрым полосующим ударом. Убивая его, я смотрел ему в глаза и увидел, как отлетает его душа. Потом перешагнул через дергающееся тело, которое соскользнуло со скамьи и рухнуло, окровавленное, на колени молодой женщины. Та начала истерически вопить.

– Замолкни! – крикнул я ей.

Я сердито посмотрел на остальных женщин и детей, сгрудившихся на днище, вопящих и плачущих. Переложив Вздох Змея в левую руку, я вцепился в ворот кольчуги умирающего и втянул его обратно на скамью.

Один ребенок не плакал. То был мальчик лет десяти, который молча смотрел на меня, разинув рот, – и я вспомнил себя в том же возрасте. Что видел этот мальчик? Он видел металлического человека, потому что я сражался, закрыв нащечники шлема. Так было хуже видно, зато я имел более устрашающий вид. Мальчик видел высокого мужчину в кольчуге, с окровавленным мечом, с закрытым металлом лицом, шествующего по кораблю смерти.

Я снял шлем и потряс головой, высвобождая длинные волосы, а потом швырнул мальчику шлем с волчьей головой.

– Присмотри за ним, мальчик, – велел я и отдал Вздох Змея девочке, которая начала вопить.

– Вымой клинок в реке, – приказал я ей, – и вытри плащом мертвеца.

Я отдал щит Ситрику, широко раскинул руки и запрокинул голову, подставив лицо лучам утреннего солнца.

Пятьдесят четыре человека отправились в набег, и шестнадцать из них все еще были живы. Их взяли в плен. Ни один не ускользнул от людей Финана.

Я вытащил Осиное Жало, свой короткий меч, столь смертоносный в «стене щитов», где люди прижимаются друг к другу теснее, чем любовники.

– Если кто-нибудь из вас, – обратился я к женщинам, – хочет убить того, кто над вами надругался, – сделайте это!

Две женщины пожелали отомстить, и я позволил им пустить в ход Осиное Жало. Обе убили своих насильников, как мясники. Одна раз за разом наносила колющие удары, вторая рубила, и оба умерли медленной смертью. Из оставшихся четырнадцати пленников один не носил кольчуги. То был капитан вражеского корабля, седовласый, с чахлой бородкой и карими глазами, воинственно взирающими на меня.

– Откуда ты явился? – спросил я его.

Судя по всему, сперва он решил не отвечать, но потом передумал.

– Из Бемфлеота.

– А в Лундене был? В старом городе, который все еще в руках датчан?

– Да.

– «Да, господин», – поправил я.

– Да, господин, – уступил он.

– Тогда ты отправишься в Лунден, – велел я, – а потом – в Бемфлеот, а оттуда – куда пожелаешь. Ты будешь рассказывать северянам, что Утред Беббанбургский охраняет реку Темез. И еще скажешь им – пусть приходят сюда когда пожелают.

Этот человек остался в живых. Прежде чем отпустить его, я отрубил ему правую руку, чтобы он никогда больше не смог держать меч.

К тому времени мы уже разожгли костер, и я пихнул кровоточащий обрубок в красные угли, чтобы прижечь рану.

Капитан был храбрец. Он вздрогнул, когда мы прижгли культю, но не завопил; кровь его пузырилась, плоть шипела. Я обмотал раненую руку куском ткани, отрезанным от рубашки одного из убитых.

– Иди, – приказал я капитану, указывая вниз по реке. – Просто уходи.

Он пошел на восток. Если ему повезет, он выживет в этом путешествии, чтобы разнести весть о моей свирепости.

Остальных мы убили, всех до единого.

– Почему ты убил их? – как-то раз спросила моя последняя жена.

В ее голосе явно слышалось отвращение – я был так педантично жесток.

– Чтобы они научились бояться, конечно, – ответил я.

– Мертвецы уже не боятся, – сказала она.

Я пытаюсь быть с ней терпеливым.

– Тот корабль покинул Бемфлеот и не вернулся, – объяснил я. – И люди, тоже хотевшие совершить набег на Уэссекс, услышали, какая судьба постигла пропавший корабль. Я убил всю команду для того, чтобы избавить себя от необходимости убивать сотни других датчан.

– Господь Иисус не хотел бы, чтобы ты проявлял такого рода милосердие, – широко раскрыв глаза, проговорила моя жена.

Она – идиотка.

Финан отвел некоторых жителей деревни обратно к их сгоревшим домам, где те выкопали могилы для погибших, в то время как мои люди подвесили трупы наших врагов на деревьях возле реки. Веревки мы сделали из полос, отрезанных от их одежды. Мы забрали их кольчуги, оружие и браслеты. Мы обрезали длинные волосы мертвецов, потому что мне захотелось проконопатить свое судно волосами убитых врагов, – а потом подвесили трупы, и бледные голые тела закрутились на легком ветерке. Вороны слетелись, чтобы выклевать мертвые глаза.

Пятьдесят три тела висели над рекой. Предупреждение тем, кто может последовать за ними. Пятьдесят три сигнала, что другие викинги рискуют жизнью, поднимаясь вверх по Темезу.

А потом мы отправились домой, забрав вражеский корабль.

И Вздох Змея спал в своих ножнах.

Часть первая

Мост

Глава первая

– Мертвец говорит, – сказал мне Этельвольд.

В кои-то веки он был трезв. Трезв, серьезен и полон благоговения.

На мой дом налетал ночной ветер. Свечи мерцали, разгораясь красным, на сквозняке, задувающем в дымовую дыру в крыше и сквозь щели дверей и ставен.

– Мертвец говорит? – переспросил я.

– Труп, – сказал Этельвольд. – Он поднялся из могилы и говорит.

Он уставился на меня широко раскрытыми глазами, потом кивнул, словно подчеркивая, что рассказывает правду. Подался ко мне и зажал руки между колен.

– Я его видел, – добавил он.

– Говорящий труп?

– Он встал!

Этельвольд сделал жест, показывая, что именно имеет в виду.

– Кто «он»?

– Мертвец. Он встал и разговаривает!

Этельвольд все еще пристально смотрел на меня, и на лице его было написано негодование.

– Это правда, – добавил он.

Судя по его тону, он понимал, что я ему не верю.

Я подвинул скамью поближе к очагу.

Прошло десять дней с тех пор, как я убил викингов и подвесил их тела над рекой.

Ледяной дождь шуршал по тростниковой крыше и колотил в запертые ставни. Две мои гончие лежали перед огнем; одна печально посмотрела на меня, когда я зацарапал по полу скамьей, потом снова опустила голову.

Дом этот построили римляне, поэтому пол был выложен плиткой, стены были каменными, но тростниковую крышу я уложил сам. Дождь плевался сквозь проделанное в ней дымовое отверстие.

– И что же говорит мертвец? – спросила Гизела – моя жена и мать двоих моих детей.

Этельвольд ответил не сразу, может, потому, что считал – женщина не должна принимать участия в серьезном разговоре. Но по моему молчанию он понял: Гизела вольна говорить в собственном доме. И Этельвольд слишком нервничал, чтобы настаивать, чтобы я ее отослал.

– Он говорит, что я должен быть королем, – негромко признался он и посмотрел на меня, боясь, как я отреагирую.

– Королем чего? – прямо спросил я.

– Уэссекса, конечно, – ответил Этельвольд.

– А, Уэссекса, – отозвался я, словно никогда не слыхал о существовании подобного места.

– И я должен быть королем! – запротестовал Этельвольд. – Мой отец был королем!

– А теперь король – брат твоего отца, – сказал я. – И люди говорят, что он хороший король.

– А что говоришь ты? – с вызовом спросил Этельвольд.

Я не ответил. Многие знали, что мне не нравится Альфред и что я не нравлюсь ему, но это не означало, что племянник Альфреда, Этельвольд, будет хорошим королем. Этельвольду, как и мне, было под тридцать, и он имел репутацию пьяницы и распутного дурака.

Однако у него и впрямь имелись притязания на трон Уэссекса. Его отец в самом деле был королем, и, обладай Альфред хотя бы крупицей здравого смысла, он бы вспорол своему племяннику горло до самых позвонков. Вместо этого Альфред положился на то, что Этельвольд не доставит ему неприятностей благодаря своему пристрастию к элю.

– Где ты видел живой труп? – ответил я вопросом на вопрос Этельвольда.

Он махнул рукой на север.

– На другой стороне дороги. Прямо на другой стороне.

– На другой стороне Веклингастрет? – спросил я, и он кивнул.

Итак, Этельвольд разговаривал с датчанами, а не только с мертвецом. Дорога Веклингастрет проходила к северо-западу от Лундена, тянулась через Великобританию и заканчивалась у Ирландского моря к северу от Уэльса. Все, что лежало к югу от этой дороги, было землей саксов, а все находившееся к северу покорилось датчанам.

Тогда, в 885 году, царил мир – но то был мир, бурлящий мелкими стычками и ненавистью.

– То был труп датчанина? – спросил я.

Этельвольд кивнул:

– Его зовут Бьорн, он был скальдом при дворе Гутрума. Он отказался принять христианство, поэтому Гутрум его убил. Бьорна можно вызвать из могилы. Я видел его.

Я посмотрел на Гизелу. Она была датчанкой, а я ни разу не встречал среди моих соотечественников-саксов колдовства, описанного Этельвольдом. Гизела пожала плечами – значит, подобная магия была незнакома и ей.

– И кто вызывает мертвеца? – спросила она.

– Свежий труп, – ответил Этельвольд.

– Свежий труп? – переспросил я.

– Надо послать кого-нибудь в мир мертвых, – объяснил Этельвольд как нечто само собой разумеющееся, – чтобы он разыскал там Бьорна и привел обратно.

– Итак, кого-то убивают? – спросила Гизела.

– А как еще можно отправить посланца к мертвецу? – воинственно отозвался Этельвольд.

– И Бьорн говорит по-английски? – осведомился я.

Я задал этот вопрос, потому что знал – Этельвольд почти не понимает датского языка.

– Он говорит по-английски, – угрюмо подтвердил Этельвольд.

Ему не нравилось, что его допрашивают.

– Кто тебя к нему отвел?

– Какие-то датчане, – неопределенно ответил он.

Я издевательски ухмыльнулся:

– Итак, явились некие датчане, сказали, что с тобой хочет поговорить мертвый поэт, и ты покорно отправился во владения Гутрума?

– Мне заплатили золотом! – в свое оправдание сказал Этельвольд.

Он вечно был в долгах.

– А зачем ты пришел к нам?

Этельвольд не ответил. Он ерзал и смотрел на Гизелу, которая пряла шерсть.

– Ты отправился в земли Гутрума, – настойчиво продолжал я, – поговорил с мертвецом, а потом явился ко мне. Почему?

– Потому что Бьорн сказал – ты тоже будешь королем! – ответил Этельвольд.

Он говорил негромко, и все равно я поднял руку, призывая его умолкнуть, и тревожно оглянулся на дверь, словно ожидал, что в темной соседней комнате притаился шпион. Я не сомневался: среди моей челяди есть шпионы Альфреда. Мне казалось, я знаю, кто именно, но я не был полностью уверен, что их распознал. Поэтому я позаботился, чтобы слуги находились подальше от комнаты, в которой велась беседа с Этельвольдом.

И все равно говорить громко было бы глупо.

Гизела перестала прясть и пристально смотрела на Этельвольда. Я – тоже.

– Что он сказал? – переспросил я.

– Он сказал, что ты, Утред, будешь коронован как правитель Мерсии, – тише проговорил Этельвольд.

– Ты что, пил?

– Нет. Только эль.

Он подался ко мне.

– Бьорн Мертвец желает поговорить и с тобой, чтобы рассказать, какая судьба тебя ждет. Мы с тобой, Утред, будем королями и соседями. Боги этого хотят, и они послали мертвеца, чтобы тот выразил их волю.

Этельвольд слегка дрожал и потел, но не пил. Страх отбил у него охоту пить, и это убедило меня, что он говорит правду.

– Боги желают знать, согласен ли ты встретиться с мертвецом. И если ты согласен, они пошлют его к тебе.

Я посмотрел на Гизелу, а она на меня – ее лицо ничего не выражало. Я не сводил с нее глаз не в ожидании ответа, а потому что она была так красива! Моя темноволосая датчанка, моя дорогая Гизела, моя супруга, моя любовь. Она, должно быть, прочла мои мысли, потому что ее длинное суровое лицо медленно расплылось в улыбке.

– Утред должен стать королем? – спросила она, прервав молчание, и посмотрела на Этельвольда.

– Так сказал мертвец, – с вызовом отозвался Этельвольд. – А Бьорн услышал об этом от трех сестер.

Он имел в виду норн – богинь судьбы, трех сестер, определяющих наше предназначение.

– Утред должен стать королем Мерсии? – с сомнением спросила Гизела.

– А ты будешь королевой, – ответил Этельвольд.

Гизела снова взглянула на меня. То был недоуменный взгляд, но я не дал ответа, которого она ожидала. Вместо этого я стал думать о том, что в Мерсии нет короля. Их прежний король, ублюдок-сакс на поводке датчан, умер, не оставив наследников. Королевство было поделено между датчанами и саксами. Брат моей матери был олдерменом Мерсии, пока не погиб от рук валлийца, поэтому во мне текла и мерсийская кровь. И в Мерсии не имелось короля.

– Думаю, тебе следовало получше расслышать, что сказал мертвец, – сурово проговорила Гизела.

– Если за мной пришлют, я откликнусь на зов, – пообещал я.

Потому что мертвец разговаривал и хотел, чтобы я стал королем.

* * *

Альфред прибыл через неделю.

То был прекрасный день. Полуденное солнце стояло низко в бледно-голубых небесах над холодной землей. Рукава реки, там, где Темез медленно тек близ островов Скефтес-Ай и Воденес-Ай, обрамлял лед. У края льда ходили лысухи, куропатки и поганки; на подтаявшей грязи Скефтес-Ай охотилось за червяками множество черных и обыкновенных дроздов.

Здесь был мой дом. Уже два года это было моим домом. Коккхэм, край Уэссекса, откуда Темез течет к Лундену и к морю. Я, Утред, нортумбрийский лорд, изгнанник и воин, стал строителем, торговцем и отцом. Я служил Альфреду, королю Уэссекса, не потому, что хотел ему служить, а потому, что дал ему клятву верности.

И Альфред поручил мне построить в Коккхэме новый бург.

Бург – это город, превращенный в крепость, и Альфред укреплял свое королевство Уэльс подобными крепостями. Повсюду на границе Уэльса – у моря, у рек, на болотах, граничащих с владениями корнуоллских дикарей, – возводились крепостные стены. Датская армия могла вторгнуться во владения Альфреда через бреши между такими крепостями, но обнаружила бы на его землях другие твердыни, все до единой оснащенные гарнизонами. Альфред, в редкое для него мгновение свирепого вдохновения, сказал мне, что бурги – это осиные гнезда, из которых воины могут тучей ринуться на атакующих датчан и жалить их.

И бурги были построены в Эксанкестере и в Верхаме, в Киссекестре и в Хастенгасе, в Эскенгаме и в Окснафорде, в Кракгеладе и в Вэкеде, а еще в дюжине других мест, раскиданных между этими городами.

Стены и палисады, а на них – люди с копьями и щитами. Уэссекс становился землей крепостей, и моей задачей было превратить в бург маленький городок Коккхэм.

Этим занимались все местные восточные саксы мужского пола старше двадцати лет. Половина из них работала, пока другая половина ухаживала за посевами. Предполагалось, что в Коккхэме будет работать одновременно пятьсот человек, но обычно их бывало меньше трехсот. Они копали, делали насыпи, рубили деревья, чтобы возвести стены, и на берегу Темеза росла крепость.

Вообще-то, даже две крепости: одна – на южном берегу реки, а вторая – на Скефтес-Ай, островке, делящем реку на два рукава. Тогда, в январе 885 года, работа была почти закончена, и ни один датский корабль не мог больше подняться вверх по течению, чтобы викинги совершали набеги на фермы и на деревни, стоящие вдоль берега. Да, они могли сделать такую попытку, но им пришлось бы миновать только что возведенные мною укрепления, сознавая, что мои воины будут преследовать их, поймают на берегу и убьют.

Тем утром в Коккхэм приплыл датский торговец по имени Ульф. Он пришвартовался в гавани Скефтес-Ай, где один из моих служащих осмотрел его товары, чтобы определить размер пошлины. Сам Ульф, улыбаясь беззубой улыбкой, поднялся вверх по берегу, чтобы поприветствовать меня. Он вручил мне кусок янтаря, завернутый в лайку.

– Для госпожи Гизелы, господин, – сказал он. – Она здорова?

– Здорова, – ответил я, прикоснувшись к амулету в виде молота Тора, который я носил на шее.

– И говорят, родила второго ребенка?

– Девочку. А где ты об этом слышал?

– В Бемфлеоте, – ответил он.

Это казалось резонным. Ульф был северянином, но ни один корабль не приходил из Нортумбрии в Уэссекс в разгар холодной зимы. Он, должно быть, перезимовал на юге Восточной Англии, в полной маленьких островков дельте Темеза.

– Тут немного, – сказал Ульф, показав на свой груз. – Я купил шкуры и лезвия топоров в Грантакастере и решил подняться вверх по течению, чтобы посмотреть – не осталось ли у вас, саксов, хоть толики денег.

– Ты поднялся вверх по течению, чтобы посмотреть – закончили ли мы строительство крепости, – отозвался я. – Ты шпион, Ульф, и, наверное, я повешу тебя на дереве.

– Нет, не повесишь.

Мои слова его не впечатлили.

– Мне скучно, – проговорил я, убирая янтарь в кошель. – И меня бы развлек датчанин, дергающийся на веревке, верно?

– Тогда ты, должно быть, смеялся, когда подвесил команду Джаррела.

– Так вот как его звали? Джаррел? – переспросил я. – Я не спрашивал его имени.

– Я видел тридцать тел. – Ульф мотнул головой, указывая вниз по течению. – Или даже больше? Они висели на деревьях, и я подумал: «Похоже, это дело рук господина Утреда».

– Какое там – тридцать! – ответил я. – Пятьдесят три. Мне следовало бы добавить к ним и твой несчастный труп, чтобы подвешенных стало побольше.

– Я тебе не нужен, – жизнерадостно заявил Ульф. – Тебе нужен молодой, потому что молодые сильнее дергаются на веревке, не то что мы, старики.

Он посмотрел вниз, на свое судно, и сплюнул в сторону рыжеволосого мальчика, который безучастно глядел на реку.

– Ты мог бы повесить вон того маленького ублюдка. Это – старший сын моей жены, и он всего лишь жалкий козий хрящ! Вот он будет дергаться как следует!

– Итак, кто сейчас в Лундене? – спросил я.

– Ярл Хэстен то приходит, то уходит, – сказал Ульф. – Чаще всего его нет в городе.

Это меня удивило.

Я знал Хэстена. Этот молодой датчанин дал мне клятву верности, но нарушил ее, а теперь стремился стать полководцем. Он называл себя ярлом, что забавляло меня, но я удивился, узнав, что он отправился в Лунден. Я знал, он построил окруженный стеной лагерь на побережье Восточной Англии. А теперь, значит, перебрался поближе к Уэссексу и, возможно, напрашивался на неприятности.

– И чем он занимается? – пренебрежительно спросил я. – Ворует соседских уток?

Ульф сделал глубокий вдох и покачал головой:

– У него есть союзники, господин.

Что-то в его тоне насторожило меня.

– Союзники?

– Братья Тарглисон, – сказал Ульф и прикоснулся к своему амулету-молоту.

Тогда это имя ничего мне не говорило.

– Тарглисон?

– Зигфрид и Эрик, – ответил Ульф, не выпуская амулета. – Норвежские ярлы.

Это было что-то новое. Норвежцы обычно не приходили в Восточную Англию и в Уэссекс. Мы часто слышали истории об их набегах на земли ско́ттов или ирландцев, но норвежские вожди редко приближались к Уэссексу.

– Что норвежцы делают в Лундене? – спросил я.

– Они явились туда два дня назад, господин, – ответил Ульф, – на двадцати двух судах. Хэстен присоединился к ним на девяти кораблях.

Я тихо свистнул. Тридцать один корабль – это флот. Значит, братья и Хэстен командовали армией, в которой было по меньшей мере тысяча человек. И эти люди находились в Лундене, а Лунден стоял на границе Уэссекса.

В ту пору Лунден был странным городом. Официально он входил в Мерсию, но Мерсия не имела короля, поэтому Лунден не имел правителя. Город не был сакским и не был датским; там жили и саксы, и датчане, и человек мог разбогатеть там, погибнуть… или и то и другое. Лунден стоял на стыке Мерсии, Восточной Англии и Уэссекса – город торговцев, купцов и мореплавателей. А сейчас, если верить Ульфу, в стенах Лундена стоит армия викингов.

Ульф захихикал:

– Они поймали тебя, как крысу в мешке, господин.

Я гадал, как флот мог собраться и пройти вверх по течению в Лунден так, чтобы я не узнал об этом задолго до его появления. Коккхэм был ближайшим к Лундену бургом, и, если в большом городе что-то происходило, я обычно узнавал об этом в течение дня. Но теперь город оккупировали враги, а я ничего не знал.

– Братья послали тебя, чтобы ты мне обо всем рассказал? – спросил я Ульфа.

Я предположил, что Тарглисоны и Хэстен захватили Лунден только для того, чтобы кто-нибудь – вероятно, Альфред – заплатил им за то, чтобы они оставили город. В таком случае в их интересах было дать знать о своем появлении.

Ульф покачал головой:

– Я приплыл туда, когда они появились, господин. Мне и без того приходится платить пошлину тебе, а тут еще пришлось отдать им половину товара.

Он содрогнулся.

– Ярл Зигфрид – плохой человек, господин. Никто не должен иметь с ним дела.

– Почему я не знал, что они с Хэстеном? – спросил я.

– Они и не были с Хэстеном. Они были во Франкии. Приплыли через море и поднялись вверх по реке.

– С двадцатью двумя судами, полными норвежцев, – горько проговорил я.

– Они собрали всех, господин. Датчан, фризов, саксов, норвежцев – всех. Зигфрид находит людей везде, где боги опорожняют свои ночные горшки. Это голодные люди, господин. Люди, не имеющие хозяев. Отребье. Они собрались отовсюду.

Человек, не имеющий хозяина, был худшим из людей. Он никому не приносил клятву верности. Не имел ничего, кроме меча, голода и амбиций. В свое время я сам был таким человеком.

– Итак, Зигфрид и Эрик собираются устроить заварушку? – мягко предположил я.

– Зигфрид – да, – ответил Ульф. – А что касается Эрика… Он младший брат. Люди хорошо о нем отзываются, но Зигфриду не терпится учинить беду.

– Он хочет получить выкуп?

– Возможно, – с сомнением произнес Ульф. – Он должен платить всем этим людям, а у него нет ничего, кроме мышиных какашек во Франкии. Но кто заплатит ему выкуп? Лунден принадлежит Мерсии, так ведь?

– Так, – ответил я.

– А в Мерсии нет короля. Непорядок, верно? Королевство без короля.

Я подумал о визите Этельвольда и прикоснулся к своему амулету в виде молота Тора.

– Ты когда-нибудь слышал о мертвеце, встающем из могилы? – спросил я Ульфа.

– О мертвеце, встающем из могилы?

Он встревоженно уставился на меня и тоже потянулся к своему амулету.

– Мертвым лучше оставаться в Нифльхейме, господин.

– Возможно, существует древнее волшебство, поднимающее мертвеца из могилы? – предположил я.

– Ты слышал эти истории, – сказал Ульф, теперь он крепко стискивал амулет.

– Какие истории?

– Истории с далекого севера, господин. Пришедшие из земли льда и берез. Там случаются странные вещи. Говорят, люди могут летать там в темноте и мертвец ходит по замерзшим морям, но я никогда ничего подобного не видел.

Ульф поднес амулет к губам и поцеловал его.

– Думаю, это просто сказки, чтобы пугать ими детей зимними ночами, господин.

– Может быть, – сказал я и повернулся, чтобы посмотреть на мальчика, бегущего вдоль только что возведенной стены.

Мальчик спрыгнул со стволов, которые вскоре должны были стать бойцовой площадкой, заскользил по грязи, вскарабкался вверх по берегу и встал предо мной. Он так запыхался, что не мог вымолвить ни слова. Я подождал, пока он переведет дыхание.

– «Халигаст», господин, – сказал мальчик. – «Халигаст»!

Ульф в замешательстве посмотрел на меня. Как и все торговцы, он немного говорил по-английски, но слово «халигаст» поставило его в тупик.

– «Святой Дух»[9], – перевел я ему.

– Идет, господин! – возбужденно выдохнул мальчик и показал вверх по реке. – Уже идет!

– Святой Дух идет? – встревоженно спросил Ульф.

Он, наверное, понятия не имел, что такое Святой Дух, но знал достаточно, чтобы бояться всяческих духов, а мои недавние расспросы про живого мертвеца его напугали.

– Так называется корабль Альфреда, – объяснил я. Потом повернулся к мальчику. – Король на борту?

– На судне развевается его флаг, господин.

– Значит, на борту.

Ульф одернул рубашку.

– Альфред? Что ему нужно?

– Хочет убедиться, что я ему верен, – сухо проговорил я.

Ульф ухмыльнулся:

– Итак, ты можешь сам оказаться тем, кто будет дергаться на веревке, а, господин?

– Мне нужны лезвия для топоров, – сказал я. – Отнеси самые лучшие в дом, а после обсудим цену.

Появление Альфреда меня не удивило. В те годы он проводил много времени, путешествуя от одного растущего бурга к другому, чтобы проверить, как ведутся работы. За последние два года он побывал в Коккхэме дюжину раз, но я решил, что сейчас он прибыл не для того, чтобы осмотреть стены, а для того, чтобы выяснить, зачем ко мне являлся Этельвольд. Шпионы короля сделали свою работу, и у него появились ко мне вопросы.

Корабль шел быстро, подгоняемый течением зимнего Темеза. В холодные месяцы путешествовать по воде было быстрее, и Альфреду нравился «Халигаст», потому что на борту можно было работать и в то же время двигаться вдоль северной границы Уэссекса. На «Халигасте» имелось двадцать гребцов и хватало места для половины телохранителей Альфреда и для неизменно сопровождавшей короля свиты священников. Королевский флаг с зеленым драконом развевался на верхушке мачты, а два других свисали с поперечной реи, которая удерживала бы парус, если б корабль находился в море. На одном из флагов изображался святой, на другом, зеленом, были вышиты белые кресты.

У кормы находилась небольшая надстройка, в которой еле умещался рулевой; зато там Альфред мог держать свой стол.

На втором корабле, «Хеофонхлафе», размещались остальные телохранители и священники. Название «Хеофонхлаф» означало «Хлеб небесный». Альфред никогда не умел подбирать хорошие названия для кораблей.

«Хеофонхлаф» причалил первым, и десяток людей в кольчугах, с копьями и щитами, взобрались на берег и выстроились на деревянной пристани. За первым кораблем причалил «Халигаст», его рулевой так сильно ударил судно носом о сваю, что Альфред, стоявший посередине палубы, покачнулся. Другие короли выпотрошили бы рулевого за то, что он заставил их потерять достоинство, но Альфред как будто ничего не заметил. Он горячо разговаривал с бледным монахом с худым лицом и чисто выбритым подбородком. То был Ассер из Уэльса. Я слышал, что брат Ассер – новый любимец короля. Я знал: этот монах меня ненавидит, и правильно, потому что я платил ему тем же.

И все равно я улыбнулся ему, а он отшатнулся, словно я облевал ему рясу, и еще ближе придвинулся к королю, который мог бы сойти за его близнеца, потому что Альфред Уэссекский куда больше походил на монаха, чем на короля. Он носил длинный черный плащ, и его растущая лысина походила на тонзуру монаха. Его руки, словно руки чиновника, были вечно испачканы чернилами, а костистое лицо было худым, серьезным и бледным. Альфред часто сбривал свою чахлую бородку, но не сейчас – и в этой бородке виднелась густая проседь.

Команда пришвартовала «Халигаст», Альфред взял Ассера под локоть и вместе с ним сошел на берег. На груди валлийца висел огромный крест, и Альфред прикоснулся к нему, прежде чем повернулся ко мне.

– Господин мой Утред! – с жаром проговорил он.

Король был непривычно вежлив – не потому, что был рад меня видеть, а потому, что думал – я замышляю заговор. У меня было мало иных причин, чтобы ужинать с его племянником, Этельвольдом.

– Господин мой король, – отозвался я и поклонился.

На брата Ассера я даже не взглянул.

Когда-то валлиец обвинил меня в пиратстве, убийстве и дюжине других преступлений. Большинство его обвинений попали в точку, но я все еще был жив. Ассер бросил на меня пренебрежительный взгляд и затруси́л по грязи, явно намереваясь удостовериться, что ни одна монахиня в Коккхэмском монастыре не беременна, не пьяна и не счастлива.

Альфред в сопровождении шести воинов и Эгвина, который теперь командовал его личными войсками, пошел вдоль недавно возведенных укреплений. Он взглянул на корабль Ульфа, но ничего не сказал.

Я знал, что должен рассказать ему о захвате Лундена, но решил, что новости подождут до тех пор, пока король не задаст свои вопросы. А пока Альфред довольствовался тем, что осматривал мою работу – и не находил ничего, что мог бы раскритиковать, и ничего, чего не ожидал бы увидеть. Строительство бурга Коккхэма продвигалось куда лучше, чем строительство многих других бургов. В следующем бурге выше по течению Темеза – Веленгафорде, едва начали копать землю, не говоря уж о возведении палисада, а стены Окснафорды рухнули в ров после недели неистовых дождей, перед самыми святками. Но бург Коккхэма был почти готов.

– Мне говорили, – сказал Альфред, – что фирд неохотно выходит на работу. Ты не находишь, что так и есть?

Фирд был армией, которую собирали с графства. И фирд не только возводил бурги, но и формировал их гарнизоны.

– Фирд работает очень неохотно, господин, – ответил я.

– Однако ты почти закончил работы?

Я улыбнулся:

– Я повесил десять человек, и это пробудило рвение в остальных.

Альфред остановился там, откуда мог смотреть вниз по течению реки. Этот вид был красив из-за множества лебедей на воде.

Я наблюдал за королем. Морщины на его лице стали глубже, кожа бледнее. Он выглядел больным, но ведь Альфред Уэссекский вообще был больным человеком. Его мучили боли в животе, кишечные боли, и я увидел, как исказилось его лицо, когда его снова скрутило.

– Я слышал, – проговорил он холодно, – что ты повесил их без суда?

– Да, господин, так и есть.

– В Уэссексе существуют законы, – сурово промолвил он.

– А если не построить бург, – ответил я, – не будет никакого Уэссекса.

– Тебе нравится бросать мне вызов, – мягко сказал король.

– Нет, господин, я ведь дал тебе клятву верности. И я выполняю свою работу.

– Тогда не вешай больше людей без суда, – резко велел Альфред. Потом повернулся и посмотрел через реку, на мерсийский берег. – Король должен вершить правосудие, господин Утред. Такова работа короля. А если у земли нет короля, каким образом там может существовать закон?

Альфред все еще говорил мягким тоном, но он испытывал меня, и на мгновение я встревожился. Мне подумалось – он явился сюда, чтобы выяснить, что именно сказал мне Этельвольд. Но упоминание о Мерсии, не имеющей короля, заставило меня предположить: Альфред уже знает, что именно обсуждалось той ночью, когда дул холодный ветер и шел проливной дождь.

– Есть люди, – продолжал король, все еще глядя на мерсийский берег, – которые хотели бы стать королями Мерсии.

Он помедлил, и я совсем было убедился – он знает все о том, что рассказал мне Этельвольд. Но следующие слова короля выдали его неведение.

– Может, среди этих людей и мой племянник Этельвольд?

Я разразился хохотом – слишком громким, такое облегчение я испытал.

– Этельвольд! – проговорил я. – Он не хочет быть королем Мерсии. Он хочет получить твой трон, господин.

– Он так тебе сказал? – резко спросил Альфред.

– Конечно сказал. Он всем об этом говорит!

– Так вот зачем он явился сюда, к тебе?

Альфред был больше не в силах сдерживать любопытство.

– Он явился сюда, чтобы купить коня, господин, – солгал я. – Ему понравился мой жеребец, Смока, но я отказался продавать.

Смока был необычной масти – серо-черной, потому и получил такую кличку – «Дым». И он выиграл все скачки, в каких участвовал. Что еще лучше – он не боялся ни людей, ни щитов, ни оружия, ни шума. Я мог бы продать Смоку любому воину в Британии.

– И Этельвольд говорил о том, что хочет стать королем? – подозрительно спросил Альфред.

– Конечно.

– Ты не рассказал мне об этом сразу, – с укоризной промолвил Альфред.

– Если бы я рассказывал тебе о каждом случае, когда Этельвольд вел изменнические речи, таким рассказам не было бы конца. А сейчас я говорю – тебе следовало бы отрубить ему голову.

– Он мой племянник, – чопорно проговорил Альфред. – И в нем течет королевская кровь.

– И все равно голова его отделяется от тела, как у всякого другого, – настаивал я.

Король нетерпеливо махнул рукой, будто мое предложение было смехотворным.

– Я подумывал о том, чтобы сделать его королем Мерсии, – сказал Альфред, – но он все равно потерял бы трон.

– Потерял бы, – согласился я.

– Он слабый, – презрительно заметил Альфред, – а Мерсии нужен сильный правитель. Такой, которого будут бояться датчане.

Призна́юсь, в тот момент я подумал, что он имеет в виду меня. Я уже готов был его поблагодарить, даже упасть на колени и взять его руку, но тут Альфред меня просветил:

– Я думаю о твоем кузене.

– Об Этельреде? – спросил я с нескрываемой насмешкой.

Мой кузен был маленьким нахальным засранцем, преисполненным самоуверенности, но он был близок к Альфреду. Так близок, что собирался жениться на старшей дочери короля.

– Он может стать олдерменом Мерсии, – сказал Альфред, – и править там с моего благословения.

Другими словами, мой презренный кузен будет управлять Мерсией, бегая на поводке Альфреда. И, если я не ошибался, Альфреду это будет выгоднее, чем позволить кому-нибудь вроде меня сесть на мерсийский трон. Этельред, женившись на Этельфлэд, станет человеком Альфреда, а Мерсия (по крайней мере, та ее часть, что находится к югу от дороги Веклингастрет), станет смахивать на провинцию Уэссекса.

– Если мой кузен должен сделаться повелителем Мерсии, значит он будет повелителем Лундена? – спросил я.

– Конечно.

– Тогда у него неприятности, господин, – заметил я.

И, откровенно говоря, я сказал это с удовольствием, думая о том, как мой напыщенный кузен будет справляться с тысячей отпетых мерзавцев, которыми командуют северные ярлы.

– Флот из тридцати одного корабля появился в Лундене два дня тому назад, – сообщил я. – Флот под командованием Зигфрида и Эрика Тарглисонов. Их союзник – Хэстен из Бемфлеота. Насколько мне известно, господин, теперь Лунден принадлежит норвежцам и датчанам.

Мгновение Альфред молчал, глядя на вздувшуюся реку, по которой плавало множество лебедей. Сейчас король был бледнее обыкновенного; челюсти его были крепко сжаты.

– Судя по твоему тону, ты доволен случившимся, – наконец горько промолвил он.

– У меня не было намерения говорить таким тоном, господин, – ответил я.

– Как, во имя Господа, это могло произойти? – сердито вопросил он, повернулся и посмотрел на стены бурга. – Братья Тарглисон были во Франкии!

Я никогда прежде не слышал о Зигфриде и Эрике, но Альфред взял за правило знать, где именно рыщут отряды викингов.

– Теперь они в Лундене, – безжалостно сказал я.

Альфред снова умолк, и я знал, о чем он думает. Он думал о том, что Темез – это дорога, ведущая в другие королевства, в остальной мир, и если датчане и норвежцы перекрыли Темез, значит Уэссекс отрезан почти от всей мировой торговли. Конечно, существовали иные порты и иные реки, но Темез был великой рекой, которая принимала суда из всех морей.

– Они хотят денег? – горько спросил Альфред.

– Это проблема Мерсии, господин, – намекнул я.

– Не будь дураком! – огрызнулся король. – Лунден, может, и в Мерсии, но река принадлежит обоим нашим королевствам.

Он снова повернулся и посмотрел на реку так, будто ожидал увидеть вдалеке появляющиеся мачты норвежских кораблей, идущих вверх по течению.

– Если они не уйдут, – тихо проговорил Альфред, – их следует изгнать.

– Да, господин.

– И это, – продолжал он решительно, – будет моим свадебным подарком твоему кузену.

– Лунден?

– И ты обеспечишь ему этот подарок, – свирепо сказал Альфред. – Ты вернешь Лунден под мерсийское правление, господин Утред. К празднику святого Давида дай мне знать, какие силы тебе понадобятся, чтобы захватить этот подарок.

Он нахмурился, размышляя.

– Твой кузен будет командовать армией, но он слишком занят, чтобы составлять план кампании. Ты позаботишься о необходимых приготовлениях и известишь его.

– Да ну? – раздраженно спросил я.

– Да, – ответил Альфред. – Так ты и поступишь.

Король не остался, чтобы поесть. Он помолился в церкви, дал серебра монастырю, а потом взошел на «Халигаст» и исчез, направившись вверх по течению.

А я должен был взять Лунден и отдать всю славу моему кузену Этельреду.

* * *

Призыв встретиться с мертвецом пришел спустя две недели после визита Альфреда и застал меня врасплох.

Каждое утро, если снег не был слишком глубоким, у моих ворот собиралась толпа просителей. Я был правителем Коккхэма, человеком, вершившим правосудие. Альфред даровал мне такое право, зная, как это важно для строительства его бурга. Он дал мне еще кое-что. Я имел право забирать десятую часть каждого урожая в Северном Беррокскире. Мне приводили свиней, скот, приносили зерно, и на эти доходы я платил за строевой лес, из которого возводились стены, платил за оружие тех, кто эти стены охранял.

Такие права давали мне широкие возможности, и Альфред мне не доверял – поэтому приставил ко мне проныру-священника по имени Вулфстан, в чьи обязанности входило присматривать, чтобы я не воровал слишком много. На самом деле воровал сам Вулфстан. Он пришел ко мне летом с полуухмылкой на лице и заявил, что пошлина, которую мы собрали с речных торговцев, не поддается учету, значит Альфред никогда не сможет проверить, правильны ли наши счета. Он ожидал моего одобрения, но вместо этого получил весомый удар по башке с выбритой на ней тонзурой. Я отослал его к Альфреду под стражей с письмом, рассказывающим о его нечестности… А потом украл пошлину сам.

Священник был дураком. Никогда, ни за что не рассказывай другим о своих преступлениях – если только преступления эти не такие огромные, что их уже не утаить. А в последнем случае описывай их как «политику» или как «искусство управления государственными делами».

Я сам воровал не много, не больше, чем воровал бы любой другой на моем месте. И работа над стенами бурга доказала Альфреду, что я свое дело знаю. Я всегда любил строить. И на свете есть не так уж много более приятных дел, чем беседа с искусными людьми, которые пилят, обтесывают и сколачивают доски и бревна.

Помимо строительства я еще вершил правосудие, и вершил неплохо, потому что мой отец, лорд Беббанбурга, в Нортумбрии, научил меня: таков долг лорда перед людьми, которыми он правит. Люди многое простят своему повелителю, пока он их защищает.

Поэтому каждый день я слушал о людских невзгодах, и недели через две после визита Альфреда, утром, под моросящим дождем, две дюжины людей стояли на коленях у дверей моего дома. Теперь я уже не вспомню все их жалобы, но, без сомнения, среди прочих встречались и обычные жалобы на передвинутые межевые камни и на невыплаченное приданое.

Я быстро вынес решения, руководствуясь при этом поведением жалобщиков. Обычно я считал, что тот, кто ведет себя дерзко, – врет, а тот, кто плачет, пытается пробудить во мне жалость. Сомневаюсь, что мои решения были верны, но люди почти всегда оставались довольны приговорами и знали: я не беру взяток, чтобы подыграть богатым.

Но я хорошо запомнил одного из просителей, явившихся тем утром. Он пришел один, что было необычно, потому что большинство людей приходили с друзьями и родственниками, чтобы те подтвердили истинность претензий. Но этот человек явился один и все время пропускал остальных вперед. Он явно хотел поговорить со мной наедине, и я заподозрил, что он собирается отобрать у меня много времени. У меня появилось искушение закончить разбор дел, не дав ему аудиенции, но в конце концов я все же позволил ему высказаться – и он сделал это милосердно кратко.

– Бьорн тревожит покой там, где я живу, господин, – сказал он.

Он стоял на коленях, и я видел лишь его спутанные пыльные волосы.

На мгновение я не понял, о чем речь.

– Бьорн? – требовательно переспросил я. – Какой такой Бьорн?

– Это тот, кто тревожит по ночам покой там, где я живу, господин.

– Датчанин? – в замешательстве спросил я.

– Он является из могилы, господин, – ответил этот человек.

И тут я понял, о чем он, и шикнул, чтобы священник, записывавший мои приговоры, не услышал лишнего.

Я запрокинул голову просителя и заглянул ему в лицо. Судя по его выговору, я решил, что он сакс, но он мог быть и датчанином, в совершенстве говорившим на нашем языке. Поэтому я обратился к нему по-датски:

– Откуда ты пришел?

– Из потревоженных земель, господин, – ответил он тоже по-датски.

Но, судя по тому, как он калечил слова, он не был датчанином.

– Эти земли лежат по ту сторону пограничной дороги?

Я снова перешел на английский.

– Да, господин.

– И когда Бьорн снова потревожит тамошние земли?

– Послезавтра, господин. Он приходит после восхода луны.

– Тебя прислали, чтобы ты проводил меня туда?

– Да, господин.

Мы уехали на следующий день.

Гизела хотела отправиться со мной, но я не позволил, потому что не совсем доверял тем, кто меня позвал. Вот почему я взял с собой шестерых людей: Финана, Клапу, Ситрика, Райпера, Эадрика и Кенвульфа. Трое последних были саксами, Клапа и Ситрик – датчанами, а Финан – вспыльчивым ирландцем, который командовал моим личным отрядом. И все шестеро дали мне клятву верности. Моя жизнь была их жизнью, их жизни были моей.

Гизела же осталась за стенами Коккхэма, под охраной прочих моих воинов и фирда.

Мы ехали в кольчугах, при оружии. Сперва мы отправились на северо-запад, потому что Темез вздулся от зимних дождей и снега, и нам пришлось долго ехать вверх по течению, чтобы найти достаточно мелкий брод и переправиться на другой берег.

Брод нашелся у Веленгафорда, еще одного бурга, и я заметил, что его земляные стены не закончены, а необработанный лес для палисада гниет в грязи. Командир гарнизона, человек по имени Ослак, пожелал узнать, зачем мы переправляемся через реку. То было его правом, потому что он охранял эту часть границы между Уэссексом и беззаконной Мерсией. Я сказал, что из Коккхэма сбежал дезертир и мы полагаем, он скрывается на северном берегу Темеза. Ослак поверил в нашу историю. Скоро она достигнет и ушей Альфреда.

Нас вел человек, который привез мне вызов от мертвеца. Его звали Хада, и он сказал, что служит датчанину Эйлафу, чье имение граничит с восточной стороной Веклингастрет. Это превращало Эйлафа в жителя Восточной Англии и подданного короля Гутрума.

– Эйлаф – христианин? – спросил я Хаду.

– Мы все христиане, господин, – ответил Хада. – Так пожелал король Гутрум.

– Итак, что же носит на шее Эйлаф?

– То же, что и ты, господин, – сказал Хада.

Я носил амулет в виде молота Тора, потому что не был христианином. Ответ Хады сказал мне, что Эйлаф, как и я, поклоняется древним богам, хотя притворяется, будто верит в бога христиан, чтобы ублажить Гутрума. Я знавал Гутрума в те дни, когда тот возглавлял огромную армию, напавшую на Уэссекс, но теперь он старел. Он принял религию врага и, похоже, больше не хотел править всей Британией, довольствуясь обширными плодородными полями Восточной Англии – своего нынешнего королевства.

Однако в его землях жило много людей, которые были не так довольны сложившимся положением дел. Зигфрид, Эрик, Хэстен и, вероятно, Эйлаф – норвежцы и датчане, воины, приносившие жертву Тору и Одину, – точили свои мечи и мечтали, как мечтают все северяне, о богатых землях Уэссекса.

Мы проехали через Мерсию, землю без короля, и я заметил, сколько там сожженных усадеб: о них напоминали только пятна запекшейся земли, где росли сорняки. Сорняки душили и пахотную землю. На пастбища вторгались заросли орешника. Там, где все еще жили люди, они жили в страхе и, завидев нас, бежали в леса или запирались за палисадами.

– Кто здесь правит? – спросил я Хаду.

– Датчане, – ответил он и мотнул головой на запад. – А там – саксы.

– Эйлафу эта земля не нужна?

– У него много земли, господин, – сказал Хада, – но ему досаждают саксы.

Согласно мирному договору между Альфредом и Гутрумом эта земля принадлежала саксам, но датчане всегда были жадны до новых владений, и Гутрум не мог контролировать всех своих танов. Поэтому эти земли были местом битв, местом, где обе стороны сходились в зловещей, мелкой, бесконечной войне… И датчане предлагали мне корону повелителя этой земли.

Я – сакс. Северянин. Я – Утред Беббанбургский, но меня воспитали датчане, и я знал, как они думают и действуют. Я говорил на их языке, я был женат на датчанке и поклонялся их богам. Если бы я стал здешним королем, саксы знали бы, что у них есть правитель-сакс, а датчане приняли бы меня, потому что я был сыном ярла Рагнара. Но стать королем Мерсии означало пойти против Альфреда, и, если мертвец говорил правду, на трон Уэссекса взойдет пьяница, племянник Альфреда. И сколько сумеет продержаться на троне Этельвольд? Я считал, что меньше года, а потом датчане его убьют и вся Англия подпадет под правление датчан – кроме Мерсии, где королем буду я, сакс, мыслящий как датчанин. И как долго будут мириться со мной датчане?

– Ты хочешь стать королем? – спросила Гизела в ночь перед нашим отъездом.

– Никогда не думал, что этого хочу, – осторожно ответил я.

– Тогда зачем ты едешь?

Я уставился в огонь.

– Потому что мертвец принес мне послание от судьбы.

Гизела прикоснулась к своему амулету.

– Судьбы не избежишь, – негромко проговорила она.

– Вот потому я и должен ехать, – сказал я. – Потому что таково веление судьбы. И потому что я хочу увидеть, как разговаривает мертвец.

– А если мертвец скажет, что ты должен стать королем?

– Тогда ты будешь королевой, – ответил я.

– И ты станешь сражаться против Альфреда? – спросила Гизела.

– Если так велит судьба.

– А как же клятва верности, которую ты ему принес?

– У судьбы есть на это ответ, у меня – нет.

Так я сказал Гизеле. А теперь мы ехали по поросшим буками холмам, уходящим на северо-восток.

Мы провели ночь на заброшенной ферме, и один из нас всегда оставался на страже. Никто нас не потревожил, и на рассвете, под стального цвета небом, мы продолжили путь.

Нас вел Хада, верхом на одной из моих лошадей. Поговорив с ним, я выяснил, что он охотник, что он служил саксу, которого убил Эйлаф, и доволен своим новым хозяином-датчанином.

Когда мы приблизились к Веклингастрет, его ответы начали становиться все мрачнее и короче, поэтому в конце концов я придержал лошадь, чтобы поехать рядом с Финаном.

– Доверяешь ему? – спросил Финан, кивнув на Хаду.

Я пожал плечами:

– Его хозяин выполняет приказание Зигфрида и Хэстена, а я знаю Хэстена. Я спас ему жизнь, а это кое-что значит.

Финан поразмыслил.

– Ты спас ему жизнь? Как?

– Вызволил его у фризов. Он дал мне клятву верности.

– И нарушил эту клятву?

– Нарушил.

– Значит, Хэстену нельзя доверять, – твердо заявил Финан.

Я ничего не ответил.

Три оленя стояли на дальней стороне голого пастбища, готовые к бегству. Мы ехали по заросшей тропе рядом с живой изгородью, в которой росли крокусы.

– Что им нужно, – продолжал Финан, – так это Уэссекс. А чтобы захватить Уэссекс, они должны сражаться. И они знают, что ты – величайший воин Альфреда.

– Что им нужно, – отозвался я, – так это бург Коккхэм.

И чтобы его получить, они предложат мне корону Мерсии, хотя я не рассказал об этом предложении ни Финану, ни кому-нибудь другому из моих людей. Я рассказал об этом только Гизеле.

Конечно, братьям и Хэстену нужно было гораздо больше. Им потребовался Лунден – потому, что то был окруженный стеной город на Темезе. Но Лунден стоял на мерсийском берегу и не мог помочь им вторгнуться в Уэссекс. Зато, если я отдам им Коккхэм, они окажутся на южном берегу реки и смогут использовать Коккхэм как базу для набега, который уведет их далеко в земли Уэссекса.

Самое меньшее, что они выгадают, – это Альфред заплатит им, чтобы они оставили Коккхэм. Поэтому они получат много серебра, даже если им не удастся сбросить Альфреда с трона.

Но я полагал, что Зигфрид, Эрик и Хэстен нацелились не только на серебро. Уэссекс был ценным трофеем, а чтобы захватить Уэссекс, им требовались люди. Гутрум им не поможет, Мерсия разделена между датчанами и саксами, и в ней немногие пожелают оставить свои дома без защиты. Но, кроме Мерсии, оставалась еще Нортумбрия, а в Нортумбрии правил датский король, в распоряжении которого имелся великий датский воин. Король Нортумбрии был братом Гизелы, а датским воином был Рагнар, мой друг.

Братья и Хэстен считали, что, купив меня, они смогут заставить Нортумбрию воевать на их стороне. Датский север завоюет сакский юг. Вот чего они хотели. Датчане хотели этого всю мою жизнь. И все, что от меня требовалось, – это нарушить клятву, данную Альфреду, и стать королем Мерсии; тогда земля, которую кое-кто называл Англией, стала бы Данеландом[10]. Вот почему меня призвал мертвец, решил я.

Мы добрались до Веклингастрет к закату.

Римляне укрепили дорогу гравием и каменными обочинами, и кое-где римская кладка все еще виднелась сквозь бледную зимнюю траву рядом с поросшим мхом мильным камнем с надписью: «Дарокобривис V».

– Что такое Дарокобривис? – спросил я Хаду.

– Мы называем его Данастопол, – ответил Хада, пожав плечами в знак того, что это место не стоит внимания.

Мы пересекли дорогу.

В хорошо управляемой стране можно было ожидать увидеть стражей, патрулирующих дорогу, чтобы защитить путешественников, но здесь не видно было ни одного. Я видел только воронов, летящих в ближний лес, да серебристые облака, протянувшиеся по небу на западе, в то время как впереди, над Восточной Англией, набухала густая темнота. На севере низкие холмы тянулись к Данастополу, и Хада повел нас к этим холмам, а потом – вверх, в длинную неглубокую долину, где в полутьме виднелись голые яблони.

К тому времени, как мы добрались до дома Эйлафа, сгустилась ночь.

Люди Эйлафа приветствовали нас так, словно я уже был королем. Слуги ждали у ворот палисада, чтобы принять наших лошадей, еще один слуга опустился на колени у входа в дом, чтобы предложить мне чашу для омовения и ткань, чтобы вытереть руки. Управляющий взял оба моих меча, длинный Вздох Змея и короткий, предназначенный для того, чтобы потрошить врага, – Осиное Жало. Он взял их уважительно, словно сожалея об обычае, запрещавшем вносить оружие в дом. Но то был хороший обычай. Клинки и эль плохо сочетаются друг с другом.

Дом был переполнен. В нем собралось не меньше сорока человек, большинство из них – в кожаной одежде и в кольчугах. Они стояли рядом с центральным очагом, в котором горел гигантский огонь; дым поднимался под стропила.

Некоторые поклонились, когда я вошел, другие просто уставились на меня. Я пошел поздороваться с хозяином дома, который стоял у очага вместе со своей женой и двумя сыновьями. Рядом с ними я увидел ухмыляющегося Хэстена. Слуга поднес мне рог с элем.

– Господин Утред! – громко приветствовал меня Хэстен, чтобы все мужчины и женщины в зале поняли, кто я такой.

Ухмылка Хэстена была слегка озорной, как будто мы с ним поделились некой секретной шуткой, неизвестной остальному залу. У Хэстена были волосы цвета золота, квадратное лицо и блестящие глаза; он носил зеленую рубашку из тонкой шерсти, на шее у него висела толстая серебряная цепь. Его руки были отягощены серебряными и золотыми браслетами, к высоким сапогам были приколоты серебряные броши.

– Рад видеть тебя, господин, – сказал он, чуть заметно поклонившись.

– Все еще жив, Хэстен? – спросил я, игнорируя хозяина дома.

– Все еще жив, господин, – ответил он.

– Неудивительно, что в последний раз я видел тебя при Этандуне.

– Дождливый был денек, господин, насколько я помню.

– И ты удирал как заяц, Хэстен, – сказал я – и увидел, как по лицу его пробежала тень.

Я обвинил его в трусости, но он заслужил это, потому что дал мне клятву верности и нарушил ее, бросив меня.

Эйлаф, почуяв беду, откашлялся. Он был могучим высоким мужчиной, самым рыжеволосым из всех, которых я когда-либо видел. Его кудрявые волосы и такая же кудрявая борода были цвета пламени. Эйлаф Рыжий – так его звали. Высокий и плотно сложенный, он все-таки казался меньше Хэстена – благодаря самоуверенности последнего.

– Добро пожаловать, господин Утред, – сказал Эйлаф.

Я снова не обратил на него внимания. Хэстен смотрел на меня с помрачневшим лицом, а я вдруг ухмыльнулся.

– Но в тот день удирала вся армия Гутрума, – сказал я. – А те, кто не удрал, – погибли. Поэтому я рад, что видел, как ты бежал.

Тут улыбнулся и он.

– Я убил при Этандуне восемь человек, – сказал Хэстен. Ему не терпелось дать понять своим людям, что он не трус.

– Тогда я чувствую облегчение, что мне не пришлось встретиться с твоим мечом, – сказал я, загладив недавнее оскорбление неискренней лестью.

Потом повернулся к рыжеволосому Эйлафу:

– А ты был при Этандуне?

– Нет, господин, – ответил он.

– Тогда ты пропустил редкостное сражение, – проговорил я. – Так ведь, Хэстен? Такой бой нельзя забыть!

– Резня под дождем, господин, – отозвался Хэстен.

– И я все еще хромаю после того боя, – сказал я.

Так оно и было, хотя хромота была небольшой и почти не причиняла мне неудобств.

Меня представили трем людям, трем датчанам. Все они были хорошо одеты, с браслетами на руках – доказательством их отваги. Я уже забыл их имена, но они явились туда повидаться со мной и привели с собой своих людей. Когда Хэстен начал представлять меня им, я понял: он меня демонстрирует. Он доказывал, что я присоединился к нему и братьям, следовательно, другие тоже могут без опаски к ним присоединиться. В этом доме Хэстен готовил мятеж.

Я отвел его в сторону.

– Кто они такие? – спросил я.

– У них есть земли и люди в этой части королевства Гутрума.

– И тебе нужны их люди?

– Мы должны собрать армию, – просто проговорил Хэстен.

Я посмотрел на него сверху вниз.

«Это мятеж, – подумал я, – не против Гутрума, правителя Восточной Англии, а против Альфреда Уэссекского. И если мятеж увенчается успехом, всей Британии придется взяться за меч, копье и топор».

– А если я откажусь к тебе присоединиться? – спросил я Хэстена.

– Ты присоединишься, господин, – уверенно ответил он.

– Вот как?

– Потому что сегодня ночью, господин, с тобой будет говорить мертвец.

Хэстен улыбнулся, и тут вмешался Эйлаф, чтобы сказать, что все готово.

– Мы поднимем мертвеца, – драматически проговорил Хэстен, прикоснувшись к своему амулету-молоту, – а потом будем пировать.

Он показал на двери в дальней части зала.

– Будь любезен, пройди туда, господин. Вон туда.

И вот я отправился на встречу с мертвецом.

* * *

Хэстен повел нас в темноту, и, помню, я думал – легко будет сказать, что мертвый встал и говорил, если все будет проделано в такой тьме. Откуда мы узнаем, что так все и было? Может, мы услышим слова трупа, но не сможем его разглядеть. Я уже собирался запротестовать, когда двое людей Эйлафа вышли из дома с горящими факелами, ярко сияющими во влажной ночи.

Они провели нас мимо загона для свиней, и в глазах животных отразилось пламя. Пока мы находились в доме, прошел дождь, обычный короткий зимний ливень, но вода все еще капала с голых веток.

Финан, которого беспокоило предстоящее колдовство, держался рядом со мной.

Мы прошли по тропе, ведущей вниз с холма, на маленький выгон; рядом с ним стояло строение, которое я принял за сарай.

Три факела швырнули в заготовленные заранее груды хвороста, и быстро занялся огонь: языки пламени взметнулись, освещая деревянную стену сарая и влажную соломенную крышу.

Когда свет стал ярче, я понял, что это вовсе не выгон, а кладбище. Маленькое поле было испещрено низкими земляными холмиками и окружено хорошей изгородью, чтобы животные не могли выкопать мертвых.

– Тут была наша церковь, – объяснил Хада, появившись рядом и кивнув на то, что я принял за сарай.

– Ты христианин? – спросил я.

– Да, господин. Но сейчас у нас нет священника.

Он перекрестился.

– Наши мертвые ложатся в землю без отпущения грехов.

– Мой сын покоится на христианском кладбище, – сказал я – и подивился, зачем я об этом упомянул.

Я редко думал о своем умершем в младенчестве сыне. Я не знал его, мы с его матерью больше не виделись. И все-таки я вспомнил о нем той темной ночью на влажной земле мертвеца.

– Почему датского скальда похоронили на христианском кладбище? – спросил я Хаду. – Ты же говорил, что он не был христианином.

– Он умер здесь, господин, и мы похоронили его прежде, чем узнали, что он не христианин. Может, поэтому он и не находит покоя?

– Может быть, – ответил я.

А потом услышал позади звуки борьбы и пожалел, что не догадался попросить обратно свои мечи, покидая дом Эйлафа.

Я повернулся, ожидая нападения, но увидел только, как двое людей тащат в нашу сторону третьего. Третий человек был тонким, юным, светловолосым. В свете огня его глаза казались огромными. И он скулил. Тащившие его люди были гораздо крупнее, поэтому его попытки вырваться были тщетными.

Я озадаченно взглянул на Хэстена.

– Чтобы вызвать мертвеца, господин, – объяснил он, – мы должны послать кого-нибудь на ту сторону бездны.

– Кто это?

– Сакс, – беспечно ответил Хэстен.

– Он заслуживает смерти? – спросил я.

Я не был щепетилен, когда речь шла о том, чтобы кого-нибудь убить, но чувствовал – Хэстен убивает так, как ребенок топит мышь. А я не хотел, что на моей совести была гибель человека, не заслужившего подобной участи. Это ведь не битва, где есть шанс уйти в вечное веселье пиршественного зала Одина.

– Он вор, – ответил Хэстен.

– Дважды вор, – добавил Эйлаф.

Я подошел к юноше, взял его за подбородок и запрокинул его голову. На лбу у него виднелось клеймо приговоренного грабителя.

– Что ты украл? – спросил я.

– Плащ, господин, – прошептал он. – Мне было холодно.

– Это было твоим первым воровством или вторым?

– В первый раз он украл ягненка, – сказал за моей спиной Эйлаф.

– Я был голоден, господин, – сказал юноша, – и мой ребенок умирал с голоду.

– Ты украл дважды, – проговорил я, – значит, должен умереть.

Даже в этом беззаконном месте существовал закон.

Молодой человек плакал, но все еще не спускал с меня глаз. Он думал, что я могу сжалиться, приказать, чтобы его пощадили, но я отвернулся. За свою жизнь я забрал много чужих вещей, почти все они стоили куда дороже ягненка или плаща, но я забирал их на глазах владельца, когда тот мог защитить свое имущество с помощью меча. Заслуживает смерти тот, кто ворует в темноте.

Хада все крестился и крестился. Он нервничал. Молодой вор что-то невнятно кричал, обращаясь ко мне, пока один из его охранников не ударил его по губам. Тогда юноша просто повесил голову и заплакал. Финан и трое моих саксов вцепились в свои кресты.

– Ты готов, господин? – спросил меня Хэстен.

– Да, – ответил я, стараясь говорить уверенно.

Но, по правде говоря, я нервничал так же, как Финан. Между нашим миром и землями мертвых есть завеса, и часть моей души желала, чтобы эта завеса оставалась на месте. Я инстинктивно принялся нашаривать рукоять Вздоха Змея, но меча со мной не было.

– Вложите послание ему в рот, – приказал Хэстен.

Один из охранников попытался открыть рот молодого человека, но тот сопротивлялся, пока его не ткнули ножом в губы. Тогда он широко разинул рот, и ему на язык положили какой-то предмет.

– Струна арфы, – объяснил мне Хэстен. – Бьорн поймет, что это значит. А теперь убейте его, – обратился он к охранникам.

– Нет! – закричал молодой человек, выплюнув свернутую струну.

Он начал вопить и плакать, когда двое потащили его к одному из могильных холмиков. Два охранника встали справа и слева от холмика, удерживая своего пленника на могиле. Луна серебрилась в прорехе облаков. На кладбище пахло новым дождем.

– Нет, пожалуйста, нет!

Юноша плакал, дрожа.

– У меня жена и дети, нет! Пожалуйста!

– Убейте его, – приказал Эйлаф Рыжий.

Один из охранников впихнул струну арфы в рот посланника, потом придержал его челюсть, чтобы тот не открыл рот. Он запрокинул голову молодого человека, сильно, подставляя горло клинку, а второй датчанин рассек это горло быстрым, натренированным движением, после чего потянул и вывернул клинок.

Я услышал приглушенный гортанный звук, увидел, как кровь брызнула черным в лунном свете, закапала двух датчан, пролилась на могилу и хлынула на влажную траву. Тело посланника дернулось; некоторое время он еще боролся, а кровь лилась все слабее. Потом молодой человек тяжело осел между теми, кто его держал. Они оставались на могиле, и только когда кровь перестала течь, оттащили тело и уронили рядом с деревянной кладбищенской оградой.

Я затаил дыхание. Никто не двигался. Над моей головой низко пролетела сова – ее крылья были удивительно белыми в ночи, – и я невольно прикоснулся к своему амулету-молоту, уверенный, что это душа вора отправляется в иной мир.

Хэстен стоял возле залитой кровью могилы.

– Ты получил кровь, Бьорн! – прокричал он. – Я отдал тебе человеческую жизнь! Я отправил к тебе посланника!

Ничего не произошло. Ветер вздохнул, пробежав по соломенной крыше церкви. В темноте шевельнулось какое-то животное, потом все замерло. В огне костра осело бревно, искры взметнулись вверх.

– Ты получил кровь! – снова прокричал Хэстен. – Или тебе нужно больше крови?

Мне казалось, ничего не изменилось и я зря потратил время на путешествие сюда.

А потом земля на могиле пришла в движение.

Глава вторая

Могильная земля шевельнулась.

Помню, как холод стиснул мое сердце. Меня объял ужас, но я не мог ни вздохнуть, ни двинуться. Я стоял и смотрел в ожидании кошмарных событий.

Земля слегка провалилась, словно крот выбирался из своей маленькой норки. И снова сдвинулась… И появилось что-то серое. Это серое наклонилось, и я увидел, как земля принялась осыпаться быстрее. Нечто серое начало подниматься из могильного холма.

Все происходило в полутьме, потому что огни были позади нас и на призрака, рожденного зимней землей, падали наши тени. Призрак принял форму грязного трупа, который, шатаясь, вышел из разверзшейся могилы.

Я увидел мертвеца. Он дернулся, почти упал, с трудом удержал равновесие и все-таки устоял на ногах.

Финан, сам того не сознавая, стиснул мою руку. Хада стоял на коленях, вцепившись в свой крест. А я просто молча смотрел.

И тут труп кашлянул, издав давящийся звук, похожий на предсмертный хрип. Что-то вылетело у него изо рта, он снова подавился, а потом медленно разогнулся, чтобы встать прямо. И в свете костра, на который падали тени, я увидел, что мертвец одет в грязный серый саван. У него было бледное лицо, перепачканное землей, лицо, не тронутое тлением. Длинные белые волосы свисали на худые плечи. Он дышал, но с трудом, как умирающий, задыхающийся человек.

Помню, как я подумал: «Так и должно быть, потому что он вернулся из мертвых и издает точно такие же звуки, какие издавал, умирая».

Он испустил длинный стон, потом вынул что-то изо рта и швырнул в нашу сторону. Я невольно шагнул назад, прежде чем увидел, что это свернутая струна арфы. И тут я понял: невероятное зрелище, свидетелем которому я стал, – реальность. Ведь раньше я видел, как охранники впихнули струну арфы в рот посланника, а теперь труп показывал нам, что получил этот знак.

– Ты не оставишь меня в покое, – заговорил мертвец бесстрастным тихим голосом, и рядом со мной Финан издал нечто вроде отчаянного стона.

– Добро пожаловать, Бьорн, – сказал Хэстен.

Казалось, только его одного не беспокоило присутствие живого трупа. Судя по лицу, его это даже забавляло.

– Я хочу покоя, – проговорил Бьорн.

Голос его походил на хрип.

– Это господин Утред, – сказал Хэстен, указав на меня. – Он послал много датчан в то место, где ты сейчас живешь.

– Я не живу, – горько произнес Бьорн.

Он начал давиться, грудь его спазматически вздымалась, как будто ночной воздух причинял ему боль.

– Проклинаю тебя, – сказал он Хэстену, но так слабо, что в словах его не слышалось угрозы.

Хэстен засмеялся:

– Сегодня я был с женщиной, Бьорн. Ты помнишь женщин? Каковы на ощупь их мягкие бедра? Тепло их кожи? Помнишь, какие звуки они издают, когда ты скачешь на них?

– Пусть тебя целует Хель, – ответил Бьорн, – непрерывно, до последнего хаоса.

Хель была богиней мертвых, гниющим трупом, и проклятие было ужасающим, но Бьорн произнес его так вяло, что, как и первое, оно казалось пустым. Глаза мертвеца были закрыты, грудь его все еще вздрагивала, а руки как будто пытались уцепиться за холодный воздух.

Я был в ужасе – и не стыжусь в том признаться. В этом мире существовало непреложное правило: мертвецы уходят в свои длинные дома в земле и остаются там. Христиане говорят, что наши трупы однажды встанут, и зазвучат ангельские горны, и небо засияет, как золотой лист, когда мертвые поднимутся из земли, – но я никогда в это не верил. Мы умираем, уходим в мир иной и остаемся там… Но Бьорн вернулся. Он поборол ветра тьмы и приливы смерти и проложил путь обратно, в наш мир. А теперь стоял перед нами, осунувшийся, грязный, хрипящий, – и я дрожал.

Финан упал на одно колено. Остальные мои люди стояли позади меня, но я знал, что они дрожат, как и я. Только на Хэстена как будто не производило впечатления присутствие мертвеца.

– Расскажи господину Утреду то, что поведали тебе норны, – приказал он.

Норны – это богини судьбы, три женщины, что прядут нити наших жизней у корней Иггдрасиля, древа жизни. Всякий раз, когда рождается ребенок, они начинают новую нить и знают, куда направится эта нить, с какими прочими нитями переплетется и когда оборвется. Они знают всё. Они сидят и прядут, и смеются над нами, иногда одаряют нас удачей, а иногда обрекают на боль и слезы.

– Скажи ему, – нетерпеливо приказал Хэстен, – что говорят о нем норны.

Бьорн молчал. Его грудь тяжело вздымалась, руки дергались, глаза были закрыты.

– Скажи! – повторил Хэстен. – И я отдам тебе твою арфу.

– Моя арфа, – жалобно проговорил Бьорн. – Я хочу свою арфу!

– Я положу ее в твою могилу, – пообещал Хэстен, – и ты сможешь петь мертвецам. Но сперва поговори с господином Утредом.

Бьорн открыл глаза и посмотрел на меня. Я отшатнулся при виде этих темных глаз, но усилием воли не отвел взгляд, притворяясь храбрым.

– Ты должен стать королем, господин Утред, – проговорил Бьорн.

Потом издал длинный стон, как будто его мучила боль.

– Ты должен стать королем, – всхлипнул он.

Ветер был холодным. Капля дождя упала на мою щеку. Я молчал.

– Королем Мерсии. – Голос Бьорна зазвучал неожиданно громко. – Ты должен стать королем саксов и датчан, врагом валлийцев, королем земель, лежащих между реками, властелином всего, чем будешь править. Ты должен стать могущественным, господин Утред, потому что три пряхи любят тебя.

Он пристально глядел на меня, и, хотя предрекал мне золотую судьбу, в его мертвых глазах читалось злорадство.

– Ты будешь королем, – сказал он.

Последнее слово прозвучало в его устах ядовито.

И тут мой страх прошел, сменившись приливом гордости и силы. Я не сомневался в истинности послания Бьорна, потому что боги не бросают слов на ветер, а пряхи знают нашу судьбу. Мы, саксы, говорим: «Wyrd bið ful aræd» – судьбы не избежать, и даже христиане признаю́т, что это правда. Они, может, и отрицают существование трех норн, но знают, что рок существует. Судьбу нельзя изменить. Судьба правит нами. Наши жизни предопределены еще до того, как мы проживаем их, и я должен был стать королем Мерсии.

В тот миг я не думал о Беббанбурге. Беббанбург – моя земля, моя крепость у Северного моря, мой дом. Я верил, что должен посвятить всю жизнь тому, чтобы отобрать Беббанбург у дяди, который украл его у меня еще в детстве. Мне снился Беббанбург, во снах я видел его скалы, о которые разбивается серое море, становясь белым, и чувствовал, как шторма рвут крытую тростником крышу господского дома… Но когда Бьорн заговорил, я не думал о Беббанбурге. Я думал о том, что стану королем. Что буду править землями. Что поведу огромную армию, чтобы сокрушить своих врагов. И я думал об Альфреде, о своем долге перед ним, об обещаниях, которые ему дал.

Я знал: чтобы стать королем, я должен нарушить клятву, но кому даются клятвы? Королям. И потому во власти короля освободить человека от клятв. И я сказал себе, что как король я могу освободить себя от любой клятвы.

Все это промелькнуло у меня в голове, как порыв ветра, пронесшийся по молотильне и взметнувший в небо мякину. Я не думал четко и ясно. Мысли мои запутанно кружились, словно мякина, подхваченная ветром, и я не взвешивал, что важнее: моя клятва Альфреду или мой будущий трон. Я просто видел впереди два пути – один трудный и неровный, а второй – похожий на широкую зеленую тропу, ведущую к королевскому трону. И, кроме того, разве это я сделал выбор? Wyrd bið ful aræd.

Потом, в воцарившейся тишине, Хэстен внезапно опустился передо мной на колени.

– Господин король, – сказал он с неожиданной почтительностью.

– Ты нарушил данную мне клятву, – резко бросил я.

Почему я сказал это именно в тот момент? Я уже имел с ним стычку из-за нарушенной клятвы – раньше, в доме, но у разверзшейся могилы я снова швырнул ему это обвинение.

– Нарушил, господин король, – ответил Хэстен, – о чем сожалею.

Я помедлил.

Неужели я вообразил, что уже стал королем?

– Я прощаю тебя, – сказал я.

Я слышал удары собственного сердца. Бьорн молча наблюдал за мной, отсветы факелов бросали на его лицо глубокие тени.

– Спасибо, господин король, – проговорил Хэстен.

Рядом с ним опустился на колени Эйлаф Рыжий, и тогда все до единого люди на мокром кладбище тоже преклонили предо мной колени.

– Я еще не король, – сказал я, внезапно устыдившись высокомерного тона, которым говорил с Хэстеном.

– Ты им будешь, господин, – ответил Хэстен. – Так сказали норны.

Я повернулся к трупу:

– А что еще сказали три пряхи?

– Что ты будешь королем, господин, – проговорил Бьорн, – и будешь королем других королей. Ты станешь повелителем земель, лежащих между реками, и покараешь своих врагов. Ты будешь королем.

Он внезапно замолчал, его скрутил спазм. Бьорн дернулся вперед, а потом все прошло, и он замер без движения, согнувшись… После чего медленно повалился на разворошенную землю.

– Похороните его снова, – резко приказал Хэстен, поднимаясь с колен.

Он обращался к людям, которые перерезали глотку саксу.

– Его арфа, – напомнил я.

– Я верну ее завтра, господин, – ответил Хэстен и показал в сторону дома Эйлафа. – Там приготовлена еда, господин король, и эль. И женщина для тебя. Если захочешь – две.

– У меня есть жена, – грубо ответил я.

– Тогда только еда, эль и тепло, – смиренно проговорил он.

Остальные тоже встали.

Мои воины странно смотрели на меня, смущенные посланием, которое только что услышали, но я не обратил на них внимания.

Король других королей. Повелитель земель, лежащих между реками. Король Утред.

Я оглянулся и увидел, что два человека нагребают землю обратно на могилу Бьорна, а потом последовал за Хэстеном в дом и занял за столом центральное кресло – место хозяина. Наблюдая за людьми, ставшими свидетелями возвращения мертвеца, я увидел, что их это зрелище убедило так же, как и меня. Значит, их войска будут сражаться за Хэстена. Восстание против Гутрума, восстание, которое распространится по всей Британии и уничтожит Уэссекс, направлял мертвец.

Я опустил голову на руки и задумался о том, как стану королем, как возглавлю армии.

– Я слышал, твоя жена – датчанка? – прервал мои мысли Хэстен.

– Датчанка, – ответил я.

– Тогда саксы Мерсии получат короля-сакса, а датчане Мерсии получат датскую королеву. И те и другие будут счастливы.

Я поднял голову и уставился на него. Я знал, что он умный и хитрый, но той ночью он был внимательно-услужлив и искренне уважителен.

– Что тебе надо, Хэстен? – спросил я.

– Зигфрид и его брат хотят завоевать Уэссекс, – сказал Хэстен, не ответив на мой вопрос.

– Старые мечты, – пренебрежительно проговорил я.

– А чтобы это сделать, – продолжал Хэстен, не обратив внимания на мой тон, – нам понадобятся люди из Нортумбрии. Рагнар придет, если ты его попросишь.

– Придет, – согласился я.

– А если придет Рагнар, остальные последуют его примеру.

Хэстен разломил хлеб пополам и пододвинул ко мне бо́льшую часть. Передо мной стояла миска с тушеным мясом, но я не притронулся к нему. Вместо этого я начал крошить хлеб, чувствуя под пальцами крошки гранита от жернова. Я не думал о том, что делаю, мне просто надо было чем-то занять руки, пока я наблюдал за Хэстеном.

– Ты не ответил на мой вопрос, – сказал я. – Что тебе нужно?

– Восточная Англия, – сказал он.

– Король Хэстен?

– Почему бы и нет? – с улыбкой спросил он.

– Почему бы и нет, господин король, – ответствовал я, заставив его улыбнуться еще шире.

– Король Этельвольд в Уэссексе, – сказал Хэстен, – король Хэстен в Восточной Англии и король Утред в Мерсии.

– Этельвольд? – презрительно переспросил я, думая о вечно пьяном племяннике Альфреда.

– Он по праву король Уэссекса, господин.

– И как долго он проживет?

– Недолго, – признался Хэстен, – если только он не сильнее Зигфрида.

– Итак, будет Зигфрид Уэссекский? – спросил я.

Хэстен снова улыбнулся:

– Рано или поздно – да, господин.

– А что насчет его брата Эрика?

– Эрику нравится быть викингом, – ответил Хэстен. – Его брат возьмет себе Уэссекс, а Эрик возьмет корабли. Эрик будет королем морей.

Итак, будет Зигфрид Уэссекский, Утред Мерсийский, а Хэстен будет править в Восточной Англии.

«Три ласки в одном мешке», – подумал я, но не выдал своих мыслей. Вместо этого я спросил:

– И с чего начались эти мечты?

Хэстен все улыбался, но теперь сделался серьезным.

– У Зигфрида и у меня есть люди. Их недостаточно, но они составят сердце доброй армии. Ты приведешь Рагнара с нортумбрийскими датчанами, и у нас будет более чем достаточно людей, чтобы захватить Восточную Англию. Половина ярлов Гутрума присоединятся к нам, когда увидят тебя и Рагнара. Потом мы возьмем в нашу армию людей Восточной Англии и завоюем Мерсию.

– И возьмем в нашу армию людей Мерсии, – закончил я за него, – чтобы захватить Уэссекс?

– Да, – подтвердил Хэстен. – Когда начнется листопад и абмары наполнятся, мы двинемся на Уэссекс.

– Но без Рагнара вы ничего не сможете сделать.

Он наклонил голову в знак согласия.

– А Рагнар не пойдет с нами, если к нам не присоединишься ты.

«Этот план может осуществиться», – подумал я.

Гутрум, датский король Восточной Англии, вновь и вновь терпел неудачу, пытаясь захватить Уэссекс, а теперь заключил с Альфредом мир. Но то, что Гутрум стал христианином и союзником Альфреда, не означало, что другие датчане оставили мечты о богатых полях Уэссекса. Если удастся собрать достаточно людей, Восточная Англия падет и ее ярлы, всегда жадные до грабежа, отправятся в Мерсию. А потом нортумбрийцы, мерсийцы и жители Восточной Англии могут повернуться против Уэссекса, самого богатого королевства – и последнего сакского королевства на земле саксов.

Но я дал клятву Альфреду. Я поклялся защищать Уэссекс. Я дал Альфреду клятву верности, а без клятв мы не лучше зверей.

Но норны сказали свое слово. Судьбы не избежать, ее нельзя одурачить. Эта нить моей жизни уже заняла свое место, и я не мог ничего изменить – как не мог заставить солнце повернуть вспять. Норны послали через темную бездну гонца, чтобы тот велел мне нарушить клятву и передал, что я стану королем.

И я кивнул Хэстену:

– Так тому и быть.

– Ты должен встретиться с Зигфридом и Эриком, – сказал он. – И мы должны принести клятвы.

– Да.

– Завтра, – продолжал Хэстен, внимательно наблюдая за мной, – мы покинем это место и отправимся в Лунден.

Итак, все началось.

Зигфрид и Эрик готовились защищать Лунден, а защищая его, они бросали вызов мерсийцам, которые считали город своим, бросали вызов Альфреду, который боялся, что в городе встанет вражеский гарнизон, и бросали вызов Гутруму, который желал, чтобы в Британии царил мир. Но мира не будет.

– Завтра, – повторил Хэстен, – мы отправляемся в Лунден.

* * *

Мы уехали на следующий день.

Я возглавлял своих шестерых людей, в то время как Хэстена сопровождал двадцать один человек. Мы ехали по южной стороне Веклингастрет под непрекращающимся дождем, превратившим обочины дороги в густую грязь. Лошади чувствовали себя несчастными, мы тоже.

По дороге я пытался вспомнить каждое слово, которое сказал мне Бьорн Мертвец, зная, что Гизела захочет, чтобы я пересказал ей все до мелочей.

– Итак? – вскоре после полудня окликнул меня Финан.

Хэстен ехал впереди, и Финан пришпорил лошадь, чтобы поехать рядом со мной.

– Итак? – переспросил я.

– Итак, ты собираешься стать королем Мерсии?

– Так сказали богини судьбы, – проговорил я, не глядя на него.

Мы с Финаном вместе были рабами на торговом судне. Мы страдали, замерзали, терпели и научились любить друг друга, как братья, – и мне было небезразлично его мнение.

– Богини судьбы – обманщицы, – сказал Финан.

– Это христиане так считают? – спросил я.

Он улыбнулся. Поверх шлема Финан накинул капюшон плаща, поэтому я почти не видел его худого хищного лица, но увидел блеск зубов, когда он улыбнулся.

– В Ирландии я был великим человеком, – сказал Финан, – у меня были лошади, обгонявшие ветер, женщины, затмевавшие солнце, и оружие, которое могло победить весь мир. Но богини судьбы вынесли мне свой приговор.

– Ты жив, – ответил я. – И ты свободный человек.

– Я – человек, который поклялся тебе в верности, и поклялся по доброй воле. А ты, господин, дал клятву верности Альфреду.

– Да.

– Тебя заставили дать эту клятву? – спросил Финан.

– Нет, – признался я.

Дождь обжигал мне лицо. Небо было низким, земля – темной.

– Если судьбы не избежать, почему тогда мы даем клятвы? – спросил Финан.

Я ответил вопросом на вопрос:

– Если я нарушу данную Альфреду клятву, ты нарушишь клятву, данную мне?

– Нет, господин, – ответил он, снова улыбнувшись. – Я бы скучал по тебе, но ты не будешь скучать по Альфреду.

– Не буду, – признал я.

Наша беседа замерла под дождем и ветром, но слова Финана продолжали звучать в моей голове и беспокоили меня.

Мы провели ночь рядом с огромной усыпальницей святого Альбана. Римляне построили здесь город, но теперь он пришел в упадок, поэтому мы остановились в датском доме сразу к востоку от города. Наш хозяин был достаточно гостеприимен, но сдержан в речах. Он признался, что слышал – Зигфрид привел своих людей в старый город Лундена, но не осуждал это и не порицал.

Как и я, он носил амулет-молот, но у него имелся священник-сакс, который помолился над трапезой, состоявшей из хлеба, бекона и бобов. Присутствие священника напоминало, что дом этот находится в Восточной Англии, что Восточная Англия – официально христианская страна и ладит со своими христианскими соседями. Но наш хозяин не забыл заложить на засов ворота своего палисада, и его люди несли караул всю дождливую ночь.

В этих землях что-то реяло в воздухе, ощущение шторма, который мог разразиться в любую минуту.

Дождь и ветер стихли уже в темноте. А мы покинули дом на рассвете, уехав в мир мороза и неподвижности. Хотя теперь Веклингастрет стал оживленнее – мы повстречали людей, которые гнали скот к Лундену. Животные были тощими, но их оставили от осеннего забоя, чтобы город мог кормиться их мясом зимой.

При виде нас пастухи упали на колени – столько вооруженных людей проскакало мимо.

К востоку небо очистилось от туч, и, когда в середине дня мы добрались до Лундена, солнце ярко сияло за густым покровом темного дыма, который вечно висел над городом.

Мне всегда нравился Лунден. Это был город руин, торговли и грехов, протянувшийся вдоль северного берега Темеза. Руины оставили здесь римляне, когда покинули Британию; их древний город венчал холмы на восточном краю города и был окружен стеной из кирпича и камня.

Саксам никогда не нравились римские строения. Боясь привидений римлян, они построили свой новый город к западу от старого – место соломенных крыш, деревянных стен, плетней, узких улочек и вонючих канав. Канавам полагалось нести сточные воды в реку, но обычно грязная вода застаивалась в них до тех пор, пока их не затоплял дождь.

Этот новый город саксов был оживленным местом, провонявшим дымом кузниц, звенящим от криков торговцев. Вообще-то, он был даже слишком оживленным и деловым, чтобы кто-нибудь дал себе труд возвести вокруг него защитную стену.

«Зачем нам стена?» – возражали саксы.

Ведь датчане довольствовались тем, что жили в старом городе, и не выказывали никакого желания перерезать обитателей нового. В некоторых местах стояли палисады, свидетельствуя о том, что кое-кто пытался защитить быстро растущий новый город. Но такие порывы быстро угасали, и палисады гнили, или же их растаскивали, чтобы построить из них новые дома вдоль воняющих сточными канавами улиц.

Лондонская торговля брала начало на реке и на дорогах, что вели во все части Британии. Дороги, конечно, были римскими, и по ним тек поток шерсти и глиняных изделий, слитков металла и невыделанных шкур, в то время как по реке сюда приходили предметы роскоши из-за границы, рабы из Франкии и голодные люди в поисках неприятностей. Последних было полным-полно, потому что городом, построенным там, где сходились границы трех королевств, в последние годы в буквальном смысле слова никто не управлял.

К востоку от Лундена лежали земли Восточной Англии, где правил Гутрум. К югу, на дальнем берегу Темеза, находился Уэссекс, а на западе была Мерсия, которой и принадлежал этот город. Но Мерсия была увечной страной без короля, поэтому не существовало ни управляющего, который поддерживал бы в Лундене порядок, ни великого лорда, вершившего бы здесь закон.

Люди ходили по улицам при оружии, у их жен имелись телохранители, у ворот сидели на цепи огромные псы.

Каждое утро здесь находили трупы, если только прилив не уносил их вниз по реке, к морю, мимо берега, где датчане устроили свой огромный лагерь близ Бемфлеота. Из этого лагеря являлись корабли северян, чтобы требовать обычную плату с торговцев, приплывавших из устья Темеза. Северяне не имели права облагать торговцев пошлиной, но у них были корабли, люди, мечи и топоры, что наделяло их достаточными правами.

Хэстен получил немало таких нелегальных пошлин. Вообще-то, он как раз и разбогател на подобном разбое – разбогател и набрал силу. И все равно он нервничал, когда мы въезжали в город.

Пока мы приближались к Лундену, он без умолку болтал, по большей части ни о чем, и слишком легко смеялся в ответ на мои угрюмые замечания о его пустословии. Но стоило нам проехать между двумя полуобвалившимися башнями, стоявшими по обе стороны широких ворот, как он замолчал.

Ворота охраняли часовые, которые, должно быть, узнали Хэстена, потому что не окликнули нас, а просто оттащили в сторону плетеное заграждение, перекрывавшее разрушенную арку. Под аркой я увидел штабель бревен, говоривший о том, что ворота отстраивают заново.

Мы въехали в римский город, в старый город, и наши лошади двинулись по ведущей вверх дороге, вымощенной широкими плитами известняка, между которыми густо росли сорняки.

Было холодно. В темных углах, там, куда целый день не попадал солнечный свет, лежал на камнях иней. Из-за закрытых ставней курились дымки очагов, опускаясь вниз, на улицу.

– Ты уже бывал здесь?

Хэстен нарушил молчание, задав мне этот отрывистый вопрос.

– Много раз, – ответил я.

Теперь мы с ним ехали впереди остальных.

– Зигфрид… – начал было Хэстен. Потом вдруг понял, что не знает, как продолжить фразу.

– Мне говорили, он норвежец.

– Он непредсказуемый человек, – сказал Хэстен, и по его тону я понял – это Зигфрид заставляет его нервничать.

Хэстен, не дрогнув, встретился лицом к лицу с восставшим трупом, но мысли о Зигфриде наполняли его дурными предчувствиями.

– Я и сам могу быть непредсказуемым, – заявил я. – И ты тоже.

Хэстен промолчал. Вместо ответа он прикоснулся к амулету-молоту, висевшему у него на шее, потом повернул лошадь к воротам. Слуги выбежали, чтобы нас приветствовать.

– Это королевский дворец, – сказал Хэстен.

Дворец был мне знаком. Его построили римляне – огромное сводчатое здание из резного камня с колоннами. Но потом дворец подлатали короли Мерсии, поэтому здание имело соломенную крышу, плетень, дыры в его полуразрушенных стенах были заделаны досками. Огромное строение окаймляли римские колонны, на кирпичных стенах здесь и там чудом сохранились куски мраморной облицовки.

Глядя на высокую каменную кладку, я дивился, как люди могли такое строить. Мы строили из дерева и соломы; и то и другое гнило, значит после нас ничего не останется. А римляне оставили мрамор и камень, кирпич и славу.

Управляющий сказал, что Зигфрид со своим младшим братом сейчас на старой римской арене, к северу от дворца.

– Что он там делает? – спросил Хэстен.

– Приносит жертву, господин, – ответил управляющий.

– Тогда мы к нему присоединимся, – сказал Хэстен и посмотрел на меня в ожидании подтверждения.

– Присоединимся, – согласился я.

Мы проехали короткое расстояние, отделявшее дворец от арены.

Нищие от нас шарахались. У нас имелись деньги, и нищие это знали, но не осмеливались просить у вооруженных незнакомцев. На грязных боках наших коней висели мечи, щиты, топоры и копья.

Хозяева лавочек кланялись нам, а женщины прятали своих детей в складках подолов. Большинство людей, живших в римской части Лундена, были датчанами, но даже датчане сейчас нервничали. Их город захватили корабельные команды Зигфрида, жадные до денег и женщин.

Я знал римскую арену. Когда я был ребенком, рулевой Токи научил меня основным ударам меча – и преподал мне эти уроки на огромной овальной арене, окруженной рассыпающимися слоями камня, на которых раньше стояли деревянные скамьи.

Каменные ярусы были почти пусты, только несколько зевак наблюдали за людьми в центре арены, которую душили сорняки.

На арене, должно быть, стояло человек сорок-пятьдесят. Десяток оседланных лошадей были привязаны в дальнем конце. Но что удивило меня больше всего, когда я проехал между высокими стенами входа, так это христианский крест, торчащий посреди маленькой толпы.

– Зигфрид – христианин? – удивленно спросил я Хэстена.

– Нет! – решительно ответил тот.

Люди услышали стук копыт наших коней и повернулись к нам.

Все они были одеты для войны. Облаченные в кольчуги и кожаные доспехи, вооруженные мечами и топорами, все они имели зловещий и в то же время жизнерадостный вид. А потом из центра толпы, оттуда, где стоял крест, вышел Зигфрид.

Я узнал его сразу, хотя никто не сказал мне, что это именно он. Зигфрид был здоровяком и казался еще больше из-за огромного плаща из медвежьей шкуры, укрывавшего его от шеи до лодыжек. Он носил высокие кожаные сапоги и сияющую кольчугу; перевязь его украшали серебряные заклепки, густая черная борода вырывалась из-под железного шлема с выгравированным серебряным узором.

Шагая к нам, Зигфрид снял шлем, и оказалось, что его волосы такие же черные и густые, как и борода. У него были темные глаза и широкое лицо, сломанный, сплющенный нос, а широкий рот придавал ему мрачный вид.

Он остановился перед нами и широко расставил ноги, будто в ожидании нападения.

– Господин Зигфрид! – приветствовал его Хэстен с вымученным весельем.

– Господин Хэстен! Ты вернулся, добро пожаловать! Воистину добро пожаловать.

У Зигфрида был удивительно высокий голос, не женский, но неожиданный для такого огромного и, судя по внешности, злобного человека.

– А ты, – показал он на меня затянутой в перчатку рукой, – должно быть, господин Утред?

– Утред из Беббанбурга, – представился я.

– И тебе тоже – добро пожаловать, воистину добро пожаловать!

Зигфрид шагнул вперед и сам взял поводья моего коня, что было проявлением огромного уважения. Потом улыбнулся, глядя на меня снизу вверх, и лицо его, столь ужасное, внезапно сделалось озорным и почти дружелюбным.

– Люди говорят, что ты высокий, господин Утред!

– Мне тоже об этом говорили, – ответил я.

– Тогда давай посмотрим, кто из нас выше, ты или я? – добродушно предложил Зигфрид.

Я соскользнул с седла и размял ноги. Зигфрид, необъятный в своем меховом плаще, все еще держал поводья моего коня и улыбался.

– Ну? – обратился он к тем, кто стоял к нам ближе остальных.

– Ты выше, господин, – торопливо сказал один из этих людей.

– А если бы я спросил тебя, который из нас красивее, что бы ты ответил? – спросил Зигфрид.

Человек перевел взгляд с Зигфрида на меня, с меня на Зигфрида, не зная, что сказать. Вид у него был перепуганный.

– Он боится, что, если даст неверный ответ, я его убью, – доверительно сказал мне Зигфрид, как будто все это его забавляло.

– Ты и впрямь его убьешь? – спросил я.

– Я подумаю об этом. Эй! – окликнул он человека, который нервно шагнул вперед. – Прими поводья и поводи коня. Так кто из нас выше?

Последний вопрос был задан Хэстену.

– Вы одинакового роста, – ответил Хэстен.

– И оба одинаково красивы, – сказал Зигфрид и засмеялся.

Он обхватил меня руками; от его плаща несло прогорклой вонью. Зигфрид обнял меня и сказал:

– Добро пожаловать, господин Утред, добро пожаловать!

Шагнув назад, он ухмыльнулся.

В тот миг он нравился мне, потому что его улыбка была искренне теплой.

– Я много о тебе слышал! – заявил он.

– А я о тебе, господин.

– И, без сомнения, мы оба слышали много лжи! Но хорошей лжи. А еще у меня с тобой была ссора.

Он выжидающе ухмыльнулся, но я ничего не ответил.

– Джаррел, – объяснил Зигфрид. – Ты убил его.

– Убил, – согласился я.

Джаррел возглавлял команду викингов, которую я перерезал на Темезе.

– Мне нравился Джаррел, – сказал Зигфрид.

– Тогда тебе стоило посоветовать ему избегать Утреда из Беббанбурга, – отозвался я.

– Это верно, – согласился Зигфрид, – как верно и то, что ты убил Уббу.

– Убил.

– Его, должно быть, нелегко было убить? И Ивара!

– Я убил и Ивара, – подтвердил я.

– Но он был уже стар, ему пора было уходить. Его сын тебя ненавидит, ты это знаешь?

– Знаю.

Зигфрид насмешливо фыркнул:

– Его сын – ничтожество. Кусок хряща. Он тебя ненавидит, но почему сокола должна заботить ненависть воробья?

Он ухмыльнулся мне, потом посмотрел на Смоку, моего жеребца, которого водили по арене, чтобы он медленно остыл после длинного путешествия.

– Вот это конь! – с восхищением проговорил Зигфрид.

– Да, – согласился я.

– Может, отобрать его у тебя?

– Многие пытались это сделать.

Зигфриду понравился ответ. Он снова засмеялся и, положив мне на плечо тяжелую руку, повел меня к кресту.

– Ты сакс, как мне сказали?

– Сакс.

– Но не христианин?

– Я поклоняюсь истинным богам, – ответил я.

– Может, за это они тебя любят и вознаграждают.

Зигфрид сжал мое плечо, и даже сквозь кольчугу и кожаную одежду я почувствовал его силу. Потом он повернулся.

– Эрик! Ты что, стесняешься?

Его брат выступил из толпы. У него были такие же густые черные волосы, но крепко завязанные кожаным шнурком, и постриженная борода. Он был молод, не больше двадцати или двадцати одного года, и его широкое лицо с блестящими глазами выражало любопытство и в то же время доброжелательность.

Только что я удивился тому, что мне нравится Зигфрид, но меня вовсе не удивило, что мне понравился Эрик. Он легко улыбался, лицо его было открытым и бесхитростным. Как и брат Гизелы, он относился к людям, которые располагают к себе с первого взгляда.

– Я – Эрик, – приветствовал он меня.

– Он – мой советник, моя совесть и мой брат, – сказал Зигфрид.

– Совесть?

– Эрик не убил бы человека за то, что тот солгал, верно, брат?

– Не убил бы, – ответил Эрик.

– Поэтому Эрик – дурак, но дурак, которого я люблю, – засмеялся Зигфрид. – Однако я не считаю дурака слабаком, господин Утред. Он сражается, как демон из Нифльхейма.

Зигфрид хлопнул брата по спине, потом взял меня за локоть и повел к нелепому кресту.

– У меня есть пленники, – объяснил он, когда мы оказались рядом с крестом.

И я увидел пятерых человек, которые стояли на коленях со связанными за спиной руками. С них сорвали плащи, оружие и рубашки, оставив в одних штанах, и пленники дрожали на холодном ветру.

Крест, только что сделанный из двух грубо сколоченных деревянных брусьев, воткнули в наспех выкопанную дыру. Крест слегка покосился. У его основания валялись тяжелые гвозди и большой молот.

– Ты видишь смерть на кресте на их статуях и резьбе, – объяснил мне Зигфрид, – ты видишь ее на амулетах, которые они носят, но я никогда не видел ее воочию. А ты?

– Нет, – признался я.

– И я не могу понять, почему это убивает человека, – в голосе Зигфрида слышалось искреннее недоумение. – Это всего лишь три гвоздя! В битве я получал куда худшие раны.

– Я тоже.

– Поэтому я решил выяснить, в чем тут дело! – жизнерадостно объяснил он и мотнул большой головой в сторону пленника у основания креста. – Двое из этих ублюдков – христианские священники. Мы пригвоздим одного и посмотрим, умрет ли он. У меня есть десять слитков серебра, которые говорят, что это его не убьет.

Я едва мог разглядеть двух священников; увидел только, что у одного из них большой живот. Он низко склонил голову, не в молитве, а потому что был сильно избит. Его голые спина и грудь были в синяках и в крови, кровь виднелась в спутанных коричневых волосах.

– Кто они такие? – спросил я Зигфрида.

– Кто вы? – прорычал он пленникам.

Ни один из них не ответил, и тогда Зигфрид жестоко пнул ближайшего по ребрам.

– Кто вы? – снова спросил он.

Пленник поднял голову. Он был пожилым, лет сорока, не меньше, и его лицо в глубоких морщинах выражало покорность человека, который знает, что ему предстоит умереть.

– Я – ярл Ситрик, – сказал он, – советник короля Этельстана.

– Гутрума! – завопил Зигфрид.

Это был именно вопль. Вопль чистой ярости, прозвучавший как гром с ясного неба. Только что Зигфрид вел себя любезно – и вдруг превратился в демона. Когда он провизжал это имя снова, изо рта у него летела слюна.

– Гутрум! Его зовут Гутрум, ты, ублюдок!

Он пнул Ситрика в грудь, и я решил, что такой пинок может сломать ребра.

– Как его зовут? – вопросил Зигфрид.

– Гутрум, – ответил Ситрик.

– Гутрум! – крикнул Зигфрид и снова пнул старика.

Заключив мир с Альфредом, Гутрум стал христианином и принял христианское имя Этельстан. Я все еще думал о нем как о Гутруме, как и Зигфрид, который теперь, похоже, пытался до смерти забить Ситрика, пиная его ногами. Старик пытался уклоняться от ударов, но Зигфрид повалил его на землю, и тут уж Ситрик ничего не мог поделать.

Казалось, Эрика не трогал яростный гнев брата, но спустя некоторое время он все же шагнул вперед и взял Зигфрида за руку. Богатырь позволил оттащить себя прочь.

– Ублюдок! – бросил Зигфрид стонущему человеку. – Называть Гутрума христианским именем! – объяснил он мне.

Зигфрид все еще дрожал после своего внезапного приступа ярости. Его глаза были сощурены, лицо искажено, но, похоже, он овладел собой.

– Гутрум послал их, – объяснил он, уронив мне на плечи тяжелую руку, – чтобы велеть мне покинуть Лунден. Но это не его дело! Лунден не принадлежит Восточной Англии, он принадлежит Мерсии! Королю Утреду Мерсийскому!

В первый раз кто-то произнес этот титул столь официально, и мне понравилось, как он звучит. Король Утред.

Зигфрид снова повернулся к Ситрику, на губах которого теперь была кровь.

– Что велел передать Гутрум?

– Что город принадлежит Мерсии и ты должен уйти, – ухитрился вымолвить Ситрик.

– Тогда Мерсия может вышвырнуть меня отсюда, – издевательски ухмыльнулся Зигфрид.

– Если только король Утред не разрешит нам здесь остаться? – с улыбкой предположил Эрик.

Я ничего не ответил. Титул звучал хорошо, но – странное дело! – словно бросал вызов нитям, выходящим из рук трех прях.

– Альфред не разрешит тебе остаться, – осмелился сказать один из пленников.

– А кого хоть на плевок заботит Альфред? – прорычал Зигфрид. – Пусть ублюдок пошлет свою армию, чтобы она здесь погибла!

– Таков твой ответ, господин? – смиренно спросил пленник.

– Моим ответом будут ваши отрезанные головы, – сказал Зигфрид.

Я посмотрел на Эрика. Он был младшим братом, но явно думал за двоих. Он пожал плечами.

– Если мы будем вести переговоры, мы дадим своим врагам время собрать силы, – объяснил он. – Лучше бросить им открытый вызов.

– Вы затеете войну сразу с Гутрумом и Альфредом? – спросил я.

– Гутрум не будет сражаться, – очень уверенно сказал Эрик. – Он угрожает, но сражаться не будет. Он стареет, господин Утред, и предпочтет наслаждаться остатком жизни. А если мы пошлем ему отрезанные головы? Думаю, он поймет послание – его собственная голова окажется в опасности, вздумай он нас потревожить.

– А что насчет Альфреда? – спросил я.

– Он осторожный человек, – ответил Эрик. – Так ведь?

– Да.

– Он предложит нам денег, чтобы мы оставили город?

– Наверное.

– И возможно, мы возьмем эти деньги, – сказал Зигфрид, – но все равно останемся здесь.

– Альфред не нападет на нас до лета, – объяснил Эрик, не обратив внимания на слова брата, – а к тому времени, мы надеемся, господин Утред, ты приведешь ярла Рагнара на юг, в Восточную Англию. Альфред не сможет сбросить со счетов такую угрозу. Он двинется против наших объединенных армий, а не против гарнизона в Лундене. И наша задача – убить Альфреда и возвести на трон его племянника.

– Этельвольда? – с сомнением спросил я. – Он – пьяница.

– Пьяница или нет, – сказал Эрик, – сакс на троне сделает наше завоевание Уэссекса более приемлемым для саксов.

– И он останется на троне лишь до тех пор, пока будет вам нужен, – сказал я.

– Лишь до тех пор, пока будет нам нужен, – согласился Эрик.

Священник с большим животом, стоявший на коленях в конце линии пленников, слушал наш разговор. Он уставился на меня, потом на Зигфрида, который заметил его взгляд.

– Куда ты пялишься, дерьмо? – вопросил Зигфрид.

Священник не ответил. Он снова посмотрел на меня, потом уронил голову на грудь.

– Мы начнем с него, – сказал Зигфрид. – Прибьем ублюдка к кресту и посмотрим, умрет ли он.

– Почему бы не позволить ему сразиться? – предложил я.

Зигфрид уставился на меня, гадая, не ослышался ли он.

– Позволить ему сразиться? – переспросил норвежец.

– Остальные пленники тощие, – сказал я, – поэтому их куда легче будет прибить к кресту. А этому толстому надо дать меч и заставить его драться.

Зигфрид издевательски усмехнулся:

– Думаешь, священник может сражаться?

Я пожал плечами, как будто меня не заботило, может он сражаться или нет.

– Мне просто нравится смотреть, как эти толстопузые проигрывают бой, – объяснил я. – Нравится смотреть, как им вспарывают брюхо. Нравится смотреть, как вываливаются их внутренности.

Говоря все это, я пристально смотрел на священника, и тот снова поднял глаза, чтобы перехватить мой взгляд.

– Я хочу увидеть фут вывалившейся требухи, – жадно заявил я, – а потом наблюдать, как твои собаки пожирают ее, пока священник все еще жив.

– Или заставить его самого сожрать свою требуху! – задумчиво проговорил Зигфрид.

Внезапно он ухмыльнулся:

– Ты мне нравишься, господин Утред!

– Его будет слишком легко убить, – сказал Эрик.

– Тогда дайте ему что-нибудь, чем он сможет биться, – сказал я.

– Да за что может биться эта толстая свинья-священник? – пренебрежительно спросил Зигфрид.

Я ничего не ответил, и ответ нашелся у Эрика.

– За свою свободу? – предложил он. – Если он победит, всех пленников освободят, но если проиграет, мы распнем всех. Это должно заставить его драться.

– Он все равно проиграет, – заметил я.

– Да, но хотя бы попытается, – сказал Эрик.

Зигфрид засмеялся, его развлекла нелепость такого предложения. Полуголый священник, толстопузый, перепуганный, оглядел по очереди нас всех, но не увидел ничего, кроме веселья и свирепости.

– Ты когда-нибудь держал меч, священник? – властно обратился Зигфрид к толстяку.

Тот не ответил.

Я рассмеялся, издеваясь над его молчанием.

– Он будет просто метаться, как свинья, – сказал я.

– Хочешь с ним сразиться? – спросил Зигфрид.

– Он был послан не ко мне, господин, – уважительно проговорил я. – Кроме того, я слышал, что никто не сравнится с тобой в умении обращаться с клинком. Держу пари, ты полоснешь его прямо по пупку.

Зигфриду понравилось пари. Он повернулся священнику:

– Святой человек! Хочешь сразиться за свою свободу?

Священник дрожал от страха. Он посмотрел на своих товарищей, но это было бесполезно. Он ухитрился кивнуть.

– Да, господин.

– Тогда можешь сразиться со мной, – со счастливым видом сказал Зигфрид. – Если я выйду победителем, вы все умрете. А если победишь ты? Что ж, тогда ты будешь волен уехать отсюда. Ты умеешь сражаться?

– Нет, господин, – ответил священник.

– Ты когда-нибудь держал меч, священник?

– Нет, господин.

– Итак, ты готов умереть? – спросил Зигфрид.

Священник посмотрел на норвежцев, и, хотя был покрыт синяками и порезами, в его глазах мелькнул гнев, противоречивший его покорному голосу.

– Да, господин, – сказал он. – Я готов умереть и встретиться со своим Спасителем.

– Разрежьте его путы, – приказал своим людям Зигфрид. – Освободите это дерьмо и дайте ему меч.

Он вытащил свой меч с длинным обоюдоострым клинком.

– Это – Внушающий Страх, – с нежностью представил он оружие. – И ему нужно поупражняться.

– Вот, – сказал я, вытаскивая Вздох Змея, свой прекрасный меч.

Взявшись за клинок, я повернул его рукоятью вперед и бросил священнику, на руках которого только что разрезали путы.

Он не сумел поймать оружие, и Вздох Змея упал на бледную зимнюю траву. Мгновение пленник смотрел на меч, как будто никогда не видел ничего подобного, потом наклонился, чтобы его поднять. Он не был уверен, в какой руке держать оружие, в правой или в левой. Наконец остановился на левой и сделал неуклюжий пробный замах, который заставил наблюдавших людей засмеяться.

– Зачем ты дал ему свой меч? – спросил Зигфрид.

– Все равно ему не будет от него никакой пользы, – пренебрежительно ответил я.

– А если я его сломаю? – решительно спросил Зигфрид.

– Тогда я буду знать, что выковавший его кузнец плохо знал свое дело, – ответил я.

– Твой клинок, тебе решать, – отмахнулся Зигфрид.

Потом он повернулся к священнику, который держал Вздох Змея так, что кончик клинка упирался в землю.

– Готов, священник? – вопросил Зигфрид.

– Да, господин, – ответил тот.

И это был первый правдивый ответ, который он дал норвежцам. Потому что священник много раз держал меч, очень хорошо знал, как сражаться, и я сомневался, что он готов умереть.

Это был отец Пирлиг.

* * *

Если ваши поля тяжелы от влажной глины, вы можете впрячь в плуг двух быков и нещадно погонять их, вспахивая свою землю. Животных следует привязать друг к другу, чтобы они тащили плуг вместе. В нашей жизни есть бык по имени Судьба и бык по имени Клятвы. Судьба отдает нам приказы. Мы не можем спастись от Судьбы.

Wyrd bið ful aræd.

В нашей жизни нет выбора, да и откуда ему взяться? Ведь с того момента, как мы рождаемся, три сестры знают, как лягут нити наших судеб, в какой узор они сплетутся и как закончатся.

Судьбы не избежать.

Однако мы выбираем, какие клятвы нам принести. Альфред, вручив мне свой меч и взяв мои руки в свои, не приказывал мне дать клятву верности. Он предложил – и я принял решение поклясться. Но было ли то моим решением? Или за меня решила судьба? А если решила судьба, зачем вообще беспокоиться о клятвах?

Я часто гадал об этом, и теперь, будучи уже стариком, все еще гадаю. Я ли выбрал Альфреда? Или богини судьбы смеялись, когда я встал на колени, и взял его меч, и сжал его руки?

Три норны наверняка смеялись надо мной тем холодным ясным днем в Лундене, ведь стоило мне увидеть, что толстопузый священник – отец Пирлиг, я понял, как все непросто. В то мгновение я осознал: богини судьбы не спряли для меня золотую нить, ведущую к трону. Они смеялись у корней Иггдрасиля, древа жизни. Они отпустили шуточку, жертвой которой я стал, и мне придется сделать выбор.

Или я его уже сделал?

Может, богини судьбы и решают за нас, но в тот момент, в тени мрачно застывшего самодельного креста, я понял, что должен выбирать между братьями Тарглисон и Пирлигом.

Зигфрид не был мне другом, но он был грозным человеком, и, если бы он стал моим союзником, я смог бы сделаться королем Мерсии. Гизела стала бы королевой. Я смог бы помочь Зигфриду, Эрику, Хэстену и Рагнару разграбить Уэссекс. Я мог бы стать богачом. Я бы возглавил армии. Я бы расправил свое знамя с волчьей головой, и по пятам за Смокой ехал бы сонм копейщиков в кольчугах. Моим врагам в ночных кошмарах слышался бы гром копыт наших коней. Все это стало бы моим, если бы я решил сделаться союзником Зигфрида.

А выбирая Пирлига, я потерял бы все, что пообещал мне мертвец. А это означало, что Бьорн солгал. Но как мог солгать человек, посланный норнами из могилы?

Помню, я размышлял обо всем этом одно биение сердца, прежде чем сделать выбор…

Но, по правде говоря, я не колебался. Не колебался даже одно биение сердца.

Пирлиг был валлийцем, бриттом, а мы, саксы, ненавидим бриттов. Бритты – предатели и воры. Они прячутся в своих горных твердынях и спускаются вниз, чтобы опустошать наши земли. Они угоняют наш скот, а иногда – наших женщин и детей; когда же мы пускаемся в погоню, они забиваются еще глубже в дикие места туманов, скал, болот и несчастий.

А еще Пирлиг был христианином, а я не люблю христиан.

Выбор казался таким легким! На одной чаше весов – королевство, друзья-викинги и богатство, на другой – бритт, служитель религии, поглощающей все веселье в мире, как сумерки поглощают дневной свет.

Однако я не размышлял. Я сделал выбор – или его сделала судьба. И я выбрал дружбу. Пирлиг был моим другом. Я встретил его во время самой темной зимы в Уэссексе, когда датчане, казалось, завоевали это королевство, а Альфред с немногими сподвижниками был загнан в западные болота.

Пирлига послал валлийский король, чтобы убедиться в слабости Альфреда и, возможно, воспользоваться ею. Но вместо этого Пирлиг встал на сторону Альфреда и сражался за него. Мы с Пирлигом вместе стояли в «стене щитов». Мы сражались бок о бок. Я был саксом, он – валлийцем, я был язычником, он – христианином, и мы должны были стать врагами, но я любил его, как брата.

Поэтому я отдал ему свой меч и, вместо того чтобы смотреть, как его пригвоздят к кресту, подарил ему шанс сражаться и спасти свою жизнь.

И конечно, то был неравный бой. Все закончилось через мгновение! Вообще-то, бой едва успел начаться, и только меня не удивил его исход.

Зигфрид ожидал, что сойдется с толстым, неумелым священником, однако я знал, что Пирлиг был воином, прежде чем открыл своего бога. Он был великим воином, убийцей саксов, человеком, о котором его народ пел песни. Теперь он не походил на великого воина. Полуголый, толстый, растрепанный, покрытый синяками, избитый. Он ожидал атаки Зигфрида с ужасом на лице, все еще держа Вздох Змея так, что кончик клинка смотрел в землю.

Когда Зигфрид приблизился, Пирлиг отшатнулся и начал издавать скулящие звуки. Зигфрид засмеялся и почти лениво взмахнул мечом, чтобы отбросить в сторону клинок Пирлига и вспороть большое открытое брюхо Внушающим Страх.

И тут Пирлиг двинулся, как горностай.

Он изящно поднял Вздох Змея и сделал танцующий шаг назад, так что небрежный замах Зигфрида прошел под клинком моего меча. А потом Пирлиг шагнул к врагу и нанес тяжелый удар сверху вниз, вложив в него всю силу запястья. Клинок полоснул Зигфрида по руке, в которой тот держал меч, в тот миг, когда рука норвежца еще продолжала двигаться вверх. Удар был недостаточно сильным, чтобы пробить кольчугу, но из-за него правая рука Зигфрида откинулась в сторону и открыла его для вражеского выпада. И Пирлиг сделал этот выпад – так быстро, что Вздох Змея превратился в размытое серебристое пятно, тяжело ударившее Зигфрида в грудь.

И снова клинок не пронзил кольчугу Зигфрида. Вместо этого он отбросил здоровяка назад, и я увидел ярость в глазах норвежца, увидел, как он снова направляет на противника Внушающий Страх в могучем замахе, который наверняка в одно кровавое мгновение обезглавил бы Пирлига. В замахе этом было столько силы и неистовства… Но Пирлиг, находившийся словно в одном биении сердца от смерти, просто снова пустил в ход запястье. Он как будто вообще не шевельнулся, но Вздох Змея мелькнул вверх и вбок. Кончик клинка моего меча встретил смертоносный замах Зигфрида, попав по внутренней стороне запястья, и я увидел, как брызнула кровь, похожая на красный туман.

И увидел улыбку Пирлига. Она больше походила на гримасу, но в ней была видна воинская гордость и воинский триумф. Его клинок вспорол предплечье Зигфрида, располосовав кольчугу и обнажив плоть, кожу и мускулы от запястья до локтя, так что могучий выпад Зигфрида дрогнул и остановился. Правая рука норвежца обмякла, а Пирлиг внезапно шагнул назад и перевернул Вздох Змея так, чтобы им можно было рубануть сверху вниз. Наконец-то он как будто вложил некоторую силу в клинок. Меч свистнул, когда валлиец рубанул им по окровавленному запястью Зигфрида. Он почти перерубил запястье, но клинок отскочил от кости и отсек большой палец норвежца, и Внушающий Страх упал на арену, а Вздох Змея оказался в бороде Зигфрида, у его глотки.

– Нет! – закричал я.

Зигфрид был слишком испуган, чтобы злиться. Он не мог поверить в то, что произошло. К этому моменту он уже должен был понять, что его противник – фехтовальщик, но все еще не мог поверить, что проиграл. Он поднял окровавленные руки, словно для того, чтобы схватить клинок Пирлига, и я увидел, как меч валлийца дернулся. Почувствовав, что находится на волоске от смерти, Зигфрид замер.

– Нет, – повторил я.

– Почему бы мне не убить его? – спросил Пирлиг.

Теперь его голос был голосом воина, твердым и безжалостным, и глаза его были глазами воина, холодными, как кремень, и неистовыми.

– Нет, – повторил я.

Я знал: если Пирлиг убьет Зигфрида, люди норвежца отомстят.

Эрик тоже это знал.

– Ты победил, священник, – мягко проговорил он и подошел к брату. – Ты победил, – снова сказал он Пирлигу, – поэтому опусти меч.

– Он знает, что я его одолел? – спросил Пирлиг, глядя в темные глаза Зигфрида.

– За него говорю я, – ответил Эрик. – Ты выиграл бой, священник, и ты свободен.

– Сперва я должен передать свое послание, – заявил Пирлиг.

Кровь капала с руки Зигфрида, он все еще не спускал глаз с валлийца.

– Мы привезли от короля Этельстана следующее послание, – проговорил Пирлиг, подразумевая Гутрума. – Ты должен оставить Лунден. Он не входит в ту часть земли, которую Альфред отдал под правление датчан. Ты понимаешь это?

Он снова дернул Вздохом Змея, хотя Зигфрид промолчал.

– А теперь мне нужны лошади, – продолжал Пирлиг. – И нужно, чтобы господин Утред и его люди были нашими сопровождающими, когда мы покинем Лунден. Договорились?

Эрик посмотрел на меня, и я кивнул в знак согласия.

– Договорились, – сказал Эрик Пирлигу.

Я взял у Пирлига Вздох Змея.

Эрик держал раненую руку брата. На мгновение я подумал, что Зигфрид сейчас бросится на оставшегося невредимым валлийца, но Эрик сумел повернуть брата в другую сторону.

Привели лошадей. Люди на арене были молчаливыми, полными негодования. Они видели унижение своего вождя и не понимали, почему Пирлигу дозволяют уехать вместе с другими посланниками, но смирились с решением Эрика.

– Мой брат – упрямый человек, – сказал мне Эрик.

Он отвел меня в сторону, пока седлали лошадей.

– Похоже, священник все-таки умеет сражаться, – извиняющимся тоном проговорил я.

Эрик нахмурился – не в гневе, а в замешательстве.

– Меня интересует их бог, – признался он.

Он наблюдал за братом, которому сейчас перевязывали раны.

– Похоже, их бог могуч, – продолжал Эрик.

Я вложил в ножны Вздох Змея, и Эрик увидел на его рукояти серебряный крест.

– Ты, наверное, тоже так думаешь?

– Этот крест мне подарили, – сказал я. – Подарила женщина. Хорошая женщина. Моя любовница. А потом христианский бог завладел ею, и теперь она больше не любит мужчин.

Эрик протянул руку и нерешительно прикоснулся к кресту.

– Ты не думаешь, что он придает силу клинку? – спросил он.

– Воспоминание о ее любви может придать ему силу, – ответил я, – но настоящая сила идет отсюда.

Я прикоснулся к своему амулету в виде молота Тора.

– Я боюсь их бога, – сказал Эрик.

– Он суровый и недобрый, – заявил я. – Он – бог, который любит создавать законы.

– Законы?

– Тебе не позволяется возжелать жены ближнего своего.

Эрик засмеялся, услышав это, но потом понял, что я говорю серьезно.

– Правда? – недоверчиво переспросил он.

– Священник! – окликнул я Пирлига. – Твой бог позволяет мужчинам желать соседских жен?[11]

– Позволяет, господин, – робко ответил Пирлиг, словно боялся меня. – Позволяет, но не одобряет.

– И он составил насчет этого закон?

– Да, господин, составил. И составил еще один, который гласит, что ты не должен желать вола соседа своего.

– Вот видишь, – сказал я Эрику. – Ты не можешь возжелать даже вола, если ты христианин.

– Странно, – задумчиво проговорил тот.

Он смотрел на посланников Гутрума, которые едва не лишились голов.

– Ты не возражаешь против того, чтобы стать их сопровождающим?

– Нет.

– Может, и неплохо, что они будут жить, – тихо сказал Эрик. – Зачем давать Гутруму повод на нас напасть?

– Он не нападет, – уверенно отозвался я, – убьешь ты их или нет.

– Вероятно, – согласился Эрик, – но мы договорились, что, если священник победит, они все останутся жить, поэтому пусть живут. Ты уверен, что не против их проводить?

– Конечно не против, – ответил я.

– Тогда возвращайся, – тепло сказал Эрик. – Ты нам нужен.

– Тебе нужен Рагнар, – поправил я.

– Верно, – признался он и улыбнулся. – Присмотри за тем, чтобы эти люди целыми и невредимыми выехали из города, а потом возвращайся.

– Сперва мне нужно съездить за женой и детьми, – сказал я.

– Да, – ответил он и снова улыбнулся. – Тут тебе повезло. Но ты вернешься?

– Так велел мне Бьорн Мертвец, – сказал я, тщательно избегая прямого ответа.

– Да, велел.

Эрик обнял меня.

– Ты нам нужен, – повторил он. – Вместе мы завоюем весь этот остров.

И мы уехали, проследовали по улицам города, выехали через западные ворота, известные как Ворота Лудда, а потом двинулись к броду через реку Флеот.

Ситрик ехал, склонившись над лукой седла, все еще страдая от ударов, полученных от Зигфрида.

Когда брод остался позади, я оглянулся, ожидая, что Зигфрид отменит приказ брата и пошлет за нами погоню. Но никто не появился. Мы проскакали по болотистой земле и въехали по небольшому склону в город саксов.

Я не остался на дороге, ведущей на запад; вместо этого я повернул к пристани, у которой была пришвартована дюжина судов. То были речные суда, торговавшие с Уэссексом и Мерсией. Немногие капитаны имели желание преодолеть опасную брешь в разрушенном мосту, который римляне перебросили через Темез, поэтому стоявшие тут суда были небольшие, гребные, и все они платили мне пошлину у Коккхэма. Все капитаны знали меня, потому что имели со мной дело каждый раз, когда пускались в плавание.

Мы проложили себе путь мимо костров через груды товаров, через толпы рабов, разгружавших суда.

Только одно судно готовилось двинуться в путь. Он называлось «Лебедь» и было хорошо мне знакомо. Команда его состояла из саксов. Судя по тому, что гребцы его стояли на пристани, а капитан по имени Осрик заканчивал свои дела с торговцем, чьи товары перевозил, судно готово было отплыть.

– Возьмешь на борт и нас, – сказал я ему.

Мы оставили большинство лошадей, но я настоял на том, чтобы на судне нашли место для Смоки, и Финан тоже захотел ввести на борт своего жеребца. И вот животных уговорили войти в открытый трюм «Лебедя», и они встали там, дрожа.

А потом мы отплыли. Начинался прилив, весла вреза́лись в воду, и мы скользили вверх по реке.

– Куда тебя доставить, господин? – спросил меня капитан Осрик.

– К Коккхэму, – ответил я.

И обратно к Альфреду.

Река была широкой, серой и угрюмой. Сильное течение питали зимние дожди, и прилив сопротивлялся ему все меньше и меньше. «Лебедь» двигался медленно – десять гребцов с трудом боролись с течением.

Я перехватил взгляд Финана, и мы обменялись улыбками. Он, как и я, вспоминал долгие месяцы, проведенные на веслах торгового корабля в те годы, когда мы были рабами. Мы страдали, истекали кровью, и дрожали, и думали, что только смерть освободит нас от такой судьбы, но теперь другие люди гребли за нас. «Лебедь» прокладывал себе путь вокруг огромных изгибов Темеза, чьи берега были сглажены широкими половодьями, протянувшими пальцы в заливные луга.

Я сел на маленькой площадке на тупом носу корабля, и там ко мне присоединился отец Пирлиг. Я отдал ему свой плащ, в который он плотно кутался. Он нашел хлеб и сыр, и неудивительно: я не встречал другого человека, который бы столько ел.

– Откуда ты знал, что я одолею Зигфрида? – спросил он.

– Я не знал, – ответил я. – Вообще-то, я надеялся, что он тебя одолеет, и тогда в мире станет одним христианином меньше.

Он улыбнулся и посмотрел на птиц, плавающих по разлившейся реке.

– Я знал, что смогу нанести только два или три удара, – сказал Пирлиг, – потому что потом он поймет, что я разбираюсь в этом деле. И тогда срежет мясо с моих костей.

– Так бы он и поступил, – согласился я, – но я решил, что три удара у тебя будет и их окажется достаточно.

– Спасибо тебе, Утред.

Пирлиг оторвал кусок сыра и протянул мне.

– Как ты поживаешь в последнее время?

– Скучаю.

– Я слышал, ты женился?

– С ней мне не бывает скучно, – поспешил сказать я.

– Рад за тебя! А вот я не выношу свою жену. Всеблагой Господь, ну и язык у этой гадюки! Она может расколоть плиту сланца словами! Ты незнаком с моей женой, а?

– Незнаком.

– Иногда я проклинаю Бога за то, что тот вынул у Адама ребро и сделал Еву, но после вижу юную девушку, и сердце мое подпрыгивает, и я понимаю, что Бог все-таки знает, что делает.

Я улыбнулся:

– А я думал, что христианским священникам положено подавать другим пример.

– А что плохого в том, чтобы восхищаться творениями Господа? – негодующе спросил Пирлиг. – Особенно молоденькими, с пухлыми круглыми грудями и прекрасным толстым задиком? С моей стороны было бы грешно не обращать внимания на такие проявления Его благосклонности.

Пирлиг ухмыльнулся, но потом лицо его стало встревоженным.

– Я слышал, тебя захватили в плен?

– Было дело.

– Я за тебя молился.

– Спасибо, – искренне ответил я.

Я не поклонялся христианскому богу, но, как и Эрик, боялся некоторых появлений его силы, поэтому молитвы богу христиан не были пустой тратой времени.

– Но я слышал, что тебя освободил Альфред? – продолжал Пирлиг.

Я помолчал. Мне ненавистно было сознавать, что я перед Альфредом в долгу, но я нехотя признавал, что король и вправду мне помог.

– Он послал людей, которые меня освободили, – ответил я. – Да.

– И ты отблагодарил его, господин Утред, тем, что назвался королем Мерсии?

– Ты об этом слышал? – осторожно спросил я.

– Конечно слышал! Тот громадный увалень-норвежец орал об этом всего в пяти шагах от меня! Значит, ты король Мерсии?

– Нет, – ответил я.

Меня так и подмывало ответить: «Пока нет».

– Я так и думал, – мягко проговорил Пирлиг. – Иначе я бы о таком услышал, верно? И я не думаю, что ты станешь королем, если только этого не захочет Альфред.

– Альфред может помочиться себе в глотку, мне плевать, – сказал я.

– И конечно, я должен рассказать ему об услышанном, – продолжал Пирлиг.

– Да, – горько проговорил я. – Должен.

Я прислонился к резному дереву носа корабля и уставился назад, на гребцов. Еще я высматривал, не преследует ли нас какое-нибудь судно, не скользит ли вдоль берега военный корабль с длинными веслами, – но ни одной мачты не было видно над изгибами реки. Значит, Эрику удалось отговорить брата от того, чтобы немедленно отомстить Пирлигу за унижение.

– Так кто же это придумал, что ты должен быть королем Мерсии? – спросил Пирлиг.

Он ждал ответа, но я промолчал.

– Зигфрид, так? – вопросил он. – Это сумасшедшая затея Зигфрида.

– Сумасшедшая? – невинно спросил я.

– Этот человек не дурак, – сказал Пирлиг. – А его брат явно не дурак. Они знают, что Этельстан в Восточной Англии стареет, и задаются вопросом: кто после него станет королем? А в Мерсии вообще нет короля. Но Зигфрид не может просто так захватить Мерсию, верно? Все мерсийские саксы будут сражаться против него, и Альфред придет им на помощь. Тогда братья Тарглисон окажутся лицом к лицу с яростью саксов! Поэтому Зигфриду пришла в голову мысль собрать людей и сперва захватить Восточную Англию, после – Мерсию, а потом и Уэссекс! А для этого ему нужно, чтобы ярл Рагнар привел людей из Нортумбрии.

Меня ужаснуло, что Пирлиг, друг Альфреда, узнал все планы Зигфрида, Эрика и Хэстена, но я не показал и виду.

– Рагнар не будет сражаться, – сказал я, пытаясь закончить этот разговор.

– Если только ты его не попросишь, – резко заявил Пирлиг.

Я пожал плечами.

– Но что может предложить тебе Зигфрид? – спросил Пирлиг.

Я снова промолчал, и священник сам ответил на свой вопрос:

– Мерсию.

Я надменно улыбнулся:

– Все это кажется слишком сложным.

– Зигфрид и Хэстен, – продолжал Пирлиг, не обращая внимания на мою дерзкую реплику, – желают стать королями. Но здесь всего четыре королевства! Они не могут захватить Нортумбрию, потому что этого им не позволит Рагнар. Они не могут захватить Мерсию, потому что этого им не позволит Альфред. Но Этельстан стареет, и они могут захватить Восточную Англию. И почему бы не закончить дело? Не захватить Уэссекс? Зигфрид говорит, что возведет на трон пьяного племянника Альфреда и что это поможет успокоить саксов на несколько месяцев – до тех пор, пока Зигфрид не убьет Этельвольда. А к тому времени Хэстен уже будет королем Восточной Англии, а кто-то – возможно, ты – станет королем Мерсии. Без сомнения, тогда они повернутся против тебя и разделят между собой Мерсию. Вот в чем задумка, господин Утред, и неплохая задумка! Но кто последует за этими двумя головорезами?

– Никто, – солгал я.

– Если только человек не уверится, что на его стороне судьба, – почти небрежно сказал Пирлиг.

Потом посмотрел на меня.

– Ты встречался с мертвецом? – невинно спросил он.

Я так удивился вопросу, что не смог ответить. Я просто молча глядел на его круглое, избитое лицо.

– Бьорн, вот как его зовут, – сказал валлиец, сунув в рот еще один кусок сыра.

– Мертвец не лжет! – выпалил я.

– Лгут живые! Клянусь Богом, еще как лгут! Даже я лгу, господин Утред.

Пирлиг озорно ухмыльнулся:

– Я послал своей жене весточку, в которой говорится, что ей бы очень не понравилось в Восточной Англии!

Он засмеялся.

Альфред попросил Пирлига отправиться в Восточную Англию, потому что валлиец был священником и говорил по-датски. Его задачей было наставлять Гутрума в христианстве.

– Но на самом деле ей бы там понравилось! – продолжал Пирлиг. – Там теплее, чем до́ма, и нет холмов, сто́ящих упоминания. Восточная Англия плоская, влажная – и без высоких холмов! А моя жена никогда не любила холмы. Наверное, потому я и обрел Бога. Я привык жить на вершинах холмов только для того, чтобы держаться подальше от жены, а на вершине холма ты ближе к Богу. Бьорн не мертв.

Последние три слова он проговорил со внезапной жестокостью, и я ответил так же резко и грубо:

– Я сам его видел.

– Ты видел человека, вышедшего из могилы, вот что ты видел.

– Я сам видел его! – настаивал я.

– Конечно видел! А ты никогда не задавался вопросом – что же именно ты видел? – вызывающе спросил валлиец. – Бьорна положили в могилу перед самым твоим приходом! Его засы́пали землей, он дышал через тростинку.

Я вспомнил, как Бьорн сплевывал что-то, пытаясь выпрямиться. Не струну арфы, а что-то другое. Я решил, что то был комок земли, но, по правде говоря, эта штука была светлее. В то время я об этом не думал, но теперь понял: все воскрешение было трюком. И, сидя на полубаке «Лебедя», я почувствовал, как рушатся последние обломки моих грез.

Я не буду королем.

– Откуда ты все это знаешь? – горько спросил я.

– Король Этельстан не дурак. У него есть шпионы.

Пирлиг положил ладонь на мою руку.

– Мертвец выглядел очень убедительно? – спросил он.

– Очень, – все так же горько проговорил я.

– Он – один из людей Хэстена, и, если мы когда-нибудь его поймаем, он отправится прямиком в ад. Так что же он тебе сказал?

– Что я должен стать королем Мерсии, – негромко проговорил я. – Должен стать королем саксов и датчан, врагом валлийцев, королем земли, лежащей между реками, повелителем всего, чем буду править. Я поверил ему, – печально закончил я.

– Но как ты смог бы стать королем Мерсии, если бы Альфред не сделал тебя королем? – спросил Пирлиг.

– Альфред?

– Ты ведь дал ему клятву верности, так?

Мне было стыдно говорить правду, но выхода не было.

– Так, – признался я.

– Вот почему я должен обо всем ему рассказать, – сурово проговорил Пирлиг. – Потому что, когда человек нарушает клятвы, это не шутки.

– Верно, – согласился я.

– И Альфред будет вправе тебя убить, когда я обо всем ему расскажу.

Я пожал плечами.

– Лучше бы ты держал свою клятву, – сказал Пирлиг, – чем дал одурачить себя людям, которые выдали живого человека за труп. Судьба не на твоей стороне, господин Утред. Поверь мне.

Я посмотрел на него и увидел сожаление в его глазах. Он любил меня, однако сказал, что меня одурачили, – и был прав. И мои мечты рушились.

– Какой у меня выбор? – горько спросил я. – Ты знаешь, что я отправился в Лунден, чтобы присоединиться к ним, и ты должен рассказать об этом Альфреду, и он никогда больше не будет мне доверять.

– Сомневаюсь, что он сейчас тебе доверяет, – жизнерадостно заявил Пирлиг. – Он мудрый человек, Альфред. Но он знает тебя, Утред, он знает, что ты воин, а ему нужны воины.

Помолчав, он вытащил деревянный крест, висевший у него на шее.

– Поклянись на этом! – сказал он.

– Поклясться в чем?

– Что ты будешь держать данную Альфреду клятву! Сделай это – и я ничего ему не скажу. Сделай это, и я буду отрицать случившееся. Сделай это, и я буду тебя защищать.

Я колебался.

– Если ты нарушишь данную Альфреду клятву, – продолжал Пирлиг, – ты станешь моим врагом и я буду вынужден тебя убить.

– Думаешь, у тебя это получится? – спросил я.

Он озорно ухмыльнулся:

– Ах, я тебе нравлюсь, господин, хотя я – валлиец и священник, и тебе не захочется меня убивать. А в моем распоряжении будут три удара, прежде чем ты очнешься и поймешь, что ты в опасности, – поэтому… Да, господин, я тебя убью.

Я положил правую руку на крест.

– Клянусь, – сказал я.

И остался человеком Альфреда.

Глава третья

Мы добрались до Коккхэма тем же вечером, и я наблюдал, как Гизеле, которая, как и я, не очень любила христианство, начинает нравиться отец Пирлиг. Он откровенно заигрывал с ней, делал ей комплименты насчет ее экстравагантности и играл с нашими детьми. Тогда у нас было двое детей, и нам повезло – оба ребенка выжили, как и их мать. Утред был старшим. Мой сын. Четырехлетний курносый мальчик с волосами такого же солнечного цвета, как и у меня, с твердым маленьким личиком, с голубыми глазами и упрямым подбородком. Тогда я его любил.

Моей дочери Стиорре было два года. Ее странное имя сперва не нравилось мне, но Гизела умоляла меня назвать ее именно так, а я почти ни в чем не мог ей отказать, не говоря уж о выборе имени для дочери. Стиорра означало «звезда», и Гизела клялась, что мы с ней встретились под счастливой звездой и что наша дочь рождена под той же самой звездой.

Потом я привык к имени и полюбил его так же, как любил это дитя с темными материнскими волосами, длинным лицом и озорной улыбкой.

– Стиорра, Стиорра! – обычно говорил я и щекотал ее или позволял ей играть с моими браслетами.

Стиорра, такая красавица.

Я играл с ней и в ночь перед тем, как мы с Гизелой отправились в Винтанкестер.

Была весна, и вода в Темезе пошла на убыль, так что снова показались речные луга. Мир подернулся зеленой дымкой – прорезывались листья. Первый ягненок ковылял по полям, ярким от первоцветов, и дрозды наполняли небо журчащей песней.

В реку вернулись лососи, и наши сплетенные из ивы верши приносили хорошую добычу. На грушевых деревьях в Коккхэме набухли почки, и не меньше, чем почек, на них было снегирей, которых полагалось отпугивать маленьким мальчикам, чтобы к лету у нас были фрукты.

То было хорошее время года, время, когда мир оживал… Время, когда нас призвали в столицу Альфреда на свадьбу его дочери Этельфлэд с моим кузеном Этельредом.

И той ночью я притворялся, будто мое колено – это лошадь, а Стиорра – наездница, и думал о своем обещании добыть для Этельреда свадебный подарок. Город Лунден.

Гизела пряла шерсть. Она пожала плечами, когда я сказал, что ей не быть королевой Мерсии, и серьезно кивнула, услышав, что я буду держать клятву, данную Альфреду. Она с большей готовностью, чем я, принимала судьбу.

Гизела говорила, что судьба и звезда удачи свели нас вместе, хотя весь мир пытался нас разлучить.

– Если ты будешь держать клятву, данную Альфреду, – внезапно проговорила она, прервав мою игру со Стиоррой, – тебе придется отбить Лунден у Зигфрида?

– Да, – ответил я, в который раз удивляясь, как часто сходятся наши мысли.

– Ты сможешь это сделать? – спросила она.

– Да, – ответил я.

Зигфрид и Эрик все еще находились в старом городе, их люди охраняли римские стены, которые залатали бревнами. Ни один корабль не мог подняться вверх по Темезу, не заплатив братьям дань, и дань эта была огромной, поэтому движение по реке прекратилось – торговцы искали другие пути, чтобы доставить товары в Уэссекс. Король Гутрум в Восточной Англии угрожал Зигфриду и Эрику войной, но это казалось пустой угрозой. Гутрум не хотел воевать, он хотел только убедить Альфреда, что делает все возможное, чтобы соблюсти условия их мирного договора. Поэтому, чтобы изгнать Зигфрида, требовались восточные саксы, и именно мне предстояло возглавить их.

Я составил план действий и написал о нем королю. Тот в ответ написал олдерменам графств, и мне пообещали четыре сотни хорошо обученных воинов и фирд из Беррокскира. Фирд был армией фермеров, лесничих и чернорабочих. Да, он будет многочисленным, но необученным. Четыре сотни натренированных людей – вот на кого я полагался, а шпионы донесли, что у Зигфрида по меньшей мере шестьсот человек. Те же самые шпионы сказали, что Хэстен вернулся в свой лагерь у Бемфлеота, но это было недалеко от Лундена, и Хэстен поспешит на помощь своим союзникам.

Так же поступят те датчане Восточной Англии, что ненавидят христианство Гутрума и желают, чтобы Зигфрид и Эрик начали завоевательную войну. Я подумал, что врагов будет по меньшей мере тысяча, и все они будут искусны в обращении с мечом, топором и копьем. То будут копьеносные датчане. Враги, которых стоит бояться.

– Король, – мягко проговорила Гизела, – захочет узнать, какие у тебя планы.

– Тогда я ему расскажу, – ответил я.

Она с сомнением посмотрела на меня:

– В самом деле?

– Конечно. Он же король.

Гизела положила веретено на колени и нахмурилась, глядя на меня.

– Ты расскажешь ему правду?

– Конечно нет. Он, может быть, и король, но я – не дурак.

Она засмеялась, и Стиорра засмеялась в ответ.

– Хотела бы я отправиться с тобой в Лунден, – печально проговорила Гизела.

– Ты не можешь, – с силой ответил я.

– Знаю, – отозвалась она с несвойственной ей кротостью.

Потом прикоснулась к своему животу.

– Я никак не могу с тобой отправиться.

Я уставился на нее. Я смотрел на нее долгое время, прежде чем новости улеглись у меня в голове. Тогда я подбросил Стиорру высоко вверх, так что ее черные волосы почти коснулись черной от копоти тростниковой крыши.

– Твоя мать беременна, – сказал я счастливо завизжавшей девочке.

– И в этом виноват твой отец, – сурово добавила Гизела.

Мы были так счастливы!

* * *

Этельред был моим кузеном, сыном брата моей матери, мерсийцем, хотя уже много лет был верноподданным Альфреда Уэссекского. И в тот день в Винтанкестере, в построенной Альфредом огромной церкви, Этельред из Мерсии получил награду за свою верность.

Ему отдали Этельфлэд, дочь Альфреда, старшую из двух детей короля. Она была золотоволосой, с глазами голубыми и ясными, как летнее небо.

Этельфлэд исполнилось уже тринадцать или четырнадцать, она достигла возраста, когда девушке пора выйти замуж, и превратилась в высокую статную юную женщину с храбрым взглядом. Она уже была не ниже мужчины, которому предстояло стать ее мужем.

Теперь Этельред – герой. Я слышу истории о нем – эти истории рассказывают у очагов в домах саксов по всей Англии. Этельред Храбрый, Этельред Воин, Этельред Верный. Эти истории заставляют меня улыбаться, но я ничего не говорю, даже когда люди спрашивают, правда ли это, что я был знаком с Этельредом. Конечно, я его знал, как правда и то, что он был воином до того, как болезнь подкосила его и сделала медлительным; он и вправду был храбр, хотя у него имелась отвратительная привычка покупать поэтов, делая их своими придворными, чтобы они слагали песни о его могуществе. При дворе Этельреда человек мог разбогатеть, нанизывая слова, как бусы. Этельред никогда не был королем Мерсии, хотя и хотел им быть.

Альфред позаботился о том, чтобы Этельред не стал королем, потому что Альфред хотел, чтобы Мерсия оставалась без короля. Ему нужно было, чтобы Мерсией управлял его верный сподвижник, и он сделал так, чтобы этот верный сподвижник зависел от денег восточных саксов. Потому он и выбрал Этельреда. Этельред получил титул олдермена Мерсии и во всем, кроме титула, был королем, хотя датчане Северной Мерсии так и не признали его власть. Они признали его силу, признали, что сила эта проистекает оттого, что Этельред – зять Альфреда. Именно поэтому сакские таны Южной Мерсии приняли его. Им, может, не нравился олдермен Этельред, но они знали: он может привести войска восточных саксов, стоит датчанам попытаться двинуться на юг.

Этельред начал входить в силу в тот весенний день в Винтанкестере, в день, яркий от солнечного света, звонкий от пения птиц.

Он появился в новой большой церкви Альфреда с важным видом, с улыбкой на рыжебородом лице. Раньше он страдал от иллюзии, будто всем нравится; может, некоторым он и вправду нравился – только не мне. Мой кузен был драчливым хвастливым коротышкой. Он вечно выпячивал челюсть, в глазах его всегда читался вызов. Он был вдвое старше своей невесты и почти пять лет командовал гвардией Альфреда – назначение, которое он получил скорее благодаря своему происхождению, чем своим способностям. Удача помогла ему унаследовать земли, простиравшиеся по большей части Южной Мерсии. Это делало его главным среди мерсийской знати и, как я нехотя признавал, естественным лидером страны. А еще я охотно признавал, что он маленький кусок дерьма.

Альфред никогда не понимал этого. Его ввела в заблуждение чрезмерная набожность Этельреда и то, что кузен всегда был готов соглашаться с королем Уэссекса. Да, господин, нет, господин, позвольте вынести ваш ночной горшок, господин, позвольте облизать ваш царственный зад, господин. Таков был Этельред, и в награду за все это он получил Этельфлэд.

Этельфлэд явилась в церковь спустя несколько мгновений после своего жениха, улыбаясь, как и он. Она была влюблена в любовь, и это сделало тот день поистине радостным. Ее милое личико сияло от радости. Этельфлэд была маленькой гибкой женщиной, которая уже начала покачивать бедрами; длинноногой, стройной, с курносым лицом, на которое не наложили отпечаток никакие несчастья.

На ней было бледно-голубое льняное платье, вышитое крестами и святыми с нимбами. Платье подпоясывал кушак из золотистой ткани с кисточками и маленькими серебряными бубенчиками. Ее белую накидку скрепляла у горла хрустальная брошка. Накидка мела тростник на плитах пола, когда Этельфлэд шла по церкви. Ее ярко-золотые волосы были уложены вокруг головы; их удерживали гребни из слоновой кости.

Тем весенним днем она впервые в знак своего брака уложила волосы, зачесав их вверх и обнажив длинную тонкую шею. Она была так изящна!

Направляясь к покрытому белой тканью алтарю, Этельфлэд поймала мой взгляд, и ее глаза, и без того полные восхищения, словно заблестели еще ярче.

Она улыбнулась мне, и я невольно улыбнулся в ответ, а она весело засмеялась, прежде чем направиться к своему отцу и человеку, который должен был стать ее мужем.

– Она тебя очень любит, – сказала Гизела с улыбкой.

– Мы с ней дружим с тех пор, как она была ребенком, – ответил я.

– Она все еще ребенок, – мягко проговорила Гизела.

Невеста подошла к усыпанному цветами алтарю, на котором был водружен крест, и, помню, я подумал, что Этельфлэд приносят в жертву на этом алтаре. Но если даже и так – она была самой добровольной жертвой на свете. Она всегда была озорным и своевольным ребенком, и я не сомневался, что ее раздражали материнский присмотр и правила ее сурового отца. Она видела в замужестве спасение от мрачного и набожного двора Альфреда, и в тот день новая церковь Альфреда была наполнена ее счастьем.

Я увидел, что Стеапа – возможно, самый великий воин Уэссекса – плачет. Он, как и я, любил Этельфлэд.

В церкви собралось около трехсот человек. Явились посланники из заморских королевств Франкии, и другие – из Нортумбрии, Мерсии, Восточной Англии и валлийских королевств. Посланники – все они были священниками или знатными людьми – получили почетные места рядом с алтарем. Олдермены и высшие магистраты Уэссекса тоже собрались там, а ближе всего к алтарю теснилось темное стадо церковников и монахов.

Я мало что расслышал из мессы, потому что мы с Гизелой стояли в задней части церкви и разговаривали с друзьями. Время от времени священник резко призывал к тишине, но никто не обращал на это ни малейшего внимания.

Хильда, аббатиса монастыря в Винтанкестере, обняла Гизелу. У Гизелы среди христиан было два хороших друга: во-первых, Хильда, некогда оставившая церковь и сделавшаяся моей любовницей, а во-вторых, Тайра, сестра Рагнара, с которой я рос и которую любил как сестру. Тайра была датчанкой, конечно, и ее воспитали в поклонении Одину и Тору, но она перешла в христианство и уехала на юг, в Уэссекс. Тайра была одета как монахиня – в тускло-серую робу с капюшоном, под которым прятала свою удивительную красоту. Черный кушак опоясывал ее талию, обычно такую же тонкую, как у Гизелы, но теперь раздавшуюся из-за беременности.

Я осторожно положил руку на кушак.

– Еще один? – спросил я.

– И скоро, – ответила Тайра.

Она родила уже троих детей, из которых один мальчик все еще был жив.

– Такова воля Господа, – серьезно проговорила Тайра.

Ее чувство юмора, запомнившееся мне по детским годам, испарилось, когда она приняла христианство… Хотя, по правде сказать, чувство юмора, вероятно, покинуло ее во время пребывания в Дунхолме, в рабстве у врагов ее брата. Те, кто захватил ее в плен, насиловали ее, избивали и свели с ума. Мы с Рагнаром пробились в Дунхолм, чтобы ее вызволить, но именно христианство освободило Тайру от безумия и превратило в спокойную женщину, так серьезно глядевшую на меня.

– Как поживает твой муж? – спросил я.

– Хорошо, спасибо. – Ее лицо слегка прояснилось.

Тайра нашла любовь, но любовь не только бога, но и хорошего человека, за что я был благодарен.

– И ты, конечно, назовешь ребенка Утредом, если родится мальчик, – серьезно проговорил я.

– Если король разрешит, – ответила Тайра, – мы наречем его Альфредом, а если будет девочка, назовем ее Хильдой.

Это заставило Хильду заплакать, а Гизела сообщила, что тоже беременна, после чего все три женщины погрузились в бесконечные разговоры о детях.

Я удрал и нашел Стеапу, чьи плечи и голова возвышались над всеми собравшимися.

– Ты знаешь, что я должен вышвырнуть из Лундена Зигфрида и Эрика? – спросил я его.

– Мне сказали об этом, – ответил он медленно и осторожно.

– Ты со мной пойдешь?

Он быстро улыбнулся, и я принял это за знак согласия.

У Стеапы было устрашающее лицо, его кожа так туго обтягивала череп, что он словно непрерывно гримасничал. В битве он вселял ужас: огромный воин, вооруженный мечом, боевым искусством и дикостью. Стеапа родился рабом, но рост и воинская сноровка возвысили его до нынешнего положения.

Он служил в гвардии Альфреда, сам теперь владел рабами и имел широкую полосу прекрасной земли в Уэссексе. Люди вели себя осторожно рядом со Стеапой, потому что лицо его всегда выглядело гневным, но я знал, что он добрый человек. Он не был умен. Стеапа никогда не был мыслителем, но был добрым и верным.

– Я попрошу короля тебя отпустить, – сказал я.

– Альфред захочет, чтобы я отправился с Этельредом, – отозвался Стеапа.

– Но ты бы предпочел быть рядом с человеком, который сражается, верно? – спросил я.

Стеапа заморгал, глядя на меня. Ему не хватало смекалки, чтобы понять, какое оскорбление я только что бросил в адрес кузена.

– Я буду сражаться, – сказал он и положил огромную руку на плечи своей жены, крошечного создания с тревожным лицом и маленькими глазками.

Я никак не мог запомнить ее имени, поэтому, вежливо поздоровавшись, стал протискиваться через толпу.

Меня нашел Этельвольд. Племянник Альфреда снова начал пить, и глаза его были налиты кровью. Раньше он был красивым молодым человеком, но теперь его лицо опухло, а под кожей появились красные прожилки. Он оттащил меня в дальний конец церкви и встал под знаменем, на котором красной шерстью было вышито длинное увещевание.

«Все, что просите у Господа, – гласило увещевание, – дастся вам, если вы веруете. Когда просит хороший молящийся, кроткая вера вознаграждается».

Я решил, что эту вышивку сделали жена Альфреда и ее дамы, но изречение походило на изречение самого Альфреда.

Этельвольд крепко, до боли вцепился в мой локоть и укоризненно прошипел:

– Я думал, ты на моей стороне.

– Так оно и есть, – сказал я.

Он подозрительно уставился на меня.

– Ты встречался с Бьорном?

– Я встречался с человеком, который притворялся мертвецом.

Этельвольд не обратил внимания на мои слова, и это меня удивило. Я вспомнил, как сильно на него подействовала встреча с Бьорном, так сильно, что племянник короля на время даже перестал пить. Но теперь я отрицал, что труп и вправду вставал из могилы, а Этельвольд отнесся к этому как к чему-то не важному.

– Ты не понимаешь, – сказал он, все еще стискивая мой локоть, – это наш самый крупный шанс!

– Шанс на что? – терпеливо спросил я.

– Избавиться от него, – неистово проговорил Этельвольд, и некоторые люди, стоявшие неподалеку, повернулись и посмотрели на нас.

Я ничего не сказал.

Конечно, Этельвольд хотел избавиться от дяди, но у него не хватало храбрости самому нанести удар, поэтому он постоянно искал союзников вроде меня. Он посмотрел мне в лицо и, очевидно, не нашел там обещания поддержки, потому что выпустил мою руку.

– Они хотят знать, попросил ли ты Рагнара прийти, – тихо сказал он.

Итак, Этельвольд все еще поддерживал связь с Зигфридом? Это было интересно, но не слишком удивительно.

– Нет, – ответил я. – Не попросил.

– Ради Господа, почему?

– Потому что Бьорн солгал, – ответил я, – и мне не суждено стать королем Мерсии.

– Если я когда-нибудь стану королем Уэссекса, – горько проговорил Этельвольд, – тогда тебе лучше бежать, спасая свою жизнь.

Я улыбнулся и молча посмотрел ему в глаза немигающим взглядом. Спустя некоторое время он отвернулся и что-то неразборчиво пробормотал – наверное, извинения. Потом с мрачным лицом уставился на другой конец церкви и яростно сказал:

– Та датская шлюха!

– Какая датская шлюха? – спросил я.

На одно биение сердца я подумал, что он имеет в виду Гизелу.

– Та шлюха. – Он мотнул головой в сторону Тайры. – Которая замужем за идиотом. Набожная шлюха. У которой надут живот.

– Тайра?

– Она красивая, – все так же неистово сказал Этельвольд.

– Да, красивая.

– И она замужем за старым идиотом!

Этельвольд глядел на Тайру с вожделением.

– Когда она разродится щенком, которого носит в брюхе, я собираюсь ее завалить и показать ей, как вспахивает поле настоящий мужчина.

– Ты знаешь, что она моя подруга? – спросил я.

Этельвольд явно встревожился. Он понятия не имел, что я давно привязан к Тайре, и теперь попытался дать задний ход.

– Я просто думаю, что она красивая, – угрюмо проговорил он, – только и всего.

Я улыбнулся и наклонился к его уху.

– Только тронь ее, – прошептал я, – и я воткну меч тебе в задницу и вспорю тебя от промежности до глотки, а потом скормлю твои внутренности моим свиньям. Тронь ее хоть разок, Этельвольд, всего один разок, и ты – мертвец.

И я ушел от него. Он был дурак, пьяница и развратник, и я отмахнулся от него, как от безвредного дурака. Потом оказалось, что я ошибался. В конце концов, Этельвольд имел права на трон Уэссекса, но только он сам да несколько других дураков верили, что он и впрямь станет королем вместо Альфреда.

У Альфреда было все, чего был лишен его племянник, – король был трезвым, умным, трудолюбивым и серьезным. И в тот день Альфред был счастлив. Он наблюдал, как его дочь выходит замуж за человека, которого любил почти как сына, слушал пение монахов, смотрел на построенную им церковь с позолоченными балками и раскрашенными статуями – и знал, что с помощью этого брака он возьмет под контроль Южную Мерсию.

А это означало, что Уэссекс растет, как дети во чревах Тайры и Гизелы.

Отец Беокка нашел меня возле церкви, где приглашенные на свадьбу гости стояли на солнышке и ждали, пока их позовут на пир во дворце Альфреда.

– В церкви слишком многие разговаривали! – пожаловался Беокка. – Это священный день, Утред, церковный праздник, таинство, а люди болтали, как на рынке!

– Я был одним из болтунов, – сказал я.

– Да ну?

Он прищурился на меня.

– Что ж, ты не должен был так себя вести. Это же откровенное проявление плохих манер! И оскорбление Бога! Ты меня удивляешь, Утред, очень удивляешь! Я удивлен и разочарован.

– Да, отец, – с улыбкой ответил я.

Беокка распекал меня год за годом. Во времена моего раннего детства он был священником и духовником моего отца. После того как мой дядя узурпировал Беббанбург, Беокка бежал из Нортумбрии и нашел пристанище при дворе Альфреда. Король оценил его благочестие, ученость и энтузиазм, и благоволение Альфреда простерлось так далеко, что люди перестали издеваться над Беоккой, который, по правде говоря, был самым уродливым человеком во всем Уэссексе. Он хромал, косил, его левая рука была парализована. Его косой глаз ослеп и побелел так же, как его волосы, потому что Беокке было уже около пятидесяти.

На улицах дети насмехались над ним, а некоторые взрослые при виде его крестились, веря, что уродство – метка дьявола, но Беокка был христианином не хуже остальных.

– Рад тебя видеть, – сказал он небрежно, словно боялся, что я могу поверить в эти слова. – Ты знаешь, что король желает с тобой поговорить? Предлагаю тебе встретиться с ним после пира.

– Он будет пьян.

Беокка вздохнул, протянул здоровую руку к амулету в виде молота Тора, висевшему у меня на шее, и убрал амулет под мою рубашку.

– Постарайся остаться трезвым, – сказал он.

– Может, завтра?

– Король занят, Утред! Он не будет ждать, чтобы встретиться с тобой тогда, когда тебе будет удобнее!

– Тогда ему придется говорить со мной, когда я буду пьян.

– И предупреждаю: он хочет знать, скоро ли ты возьмешь Лунден. Вот почему он желает побеседовать с тобой…

Беокка внезапно умолк – к нам шли Гизела с Тайрой. Лицо Беокки вдруг изменилось, став счастливым. Он молча глядел на Тайру, как человек, которого посетило видение, а когда Тайра улыбнулась ему, я подумал, что его сердце разорвется от гордости и любви.

– Тебе не холодно, дорогая? – заботливо спросил он. – Я могу принести тебе плащ.

– Мне не холодно.

– Твой голубой плащ?

– Мне тепло, дорогой, – ответила Тайра и положила ладонь на его руку.

– Мне это совсем не трудно! – сказал Беокка.

– Мне не холодно, дражайший, – сказала Тайра, и снова у Беокки сделался такой вид, будто он сейчас умрет от счастья.

Он всю жизнь мечтал о женщине. О прекрасной женщине. О женщине, которая выйдет за него замуж и подарит ему детей, и всю жизнь его гротескная внешность превращала его в объект насмешек. Так продолжалось до тех пор, пока на окровавленной вершине холма Беокка не встретил Тайру и не изгнал демонов из ее души.

Теперь Беокка и Тайра были женаты уже четыре года.

При взгляде на них становилось ясно, что нет двух людей, меньше подходивших бы друг другу. Старый, уродливый, дотошный священник и юная золотоволосая датчанка. Но, стоя рядом с ними, нельзя было не почувствовать их радость – как тепло огромного костра зимней ночью.

– Тебе не следовало оставаться на ногах, дорогая, в твоем нынешнем состоянии, – сказал Беокка. – Я принесу тебе табурет.

– Я скоро сяду, дражайший.

– Табурет, думаю, или стул. И ты уверена, что тебе не нужен плащ? Мне будет совершенно нетрудно его захватить!

Гизела посмотрела на меня и улыбнулась, но Беокка и Тайра не замечали нас, слишком поглощенные друг другом. Гизела чуть заметно мотнула головой, и я увидел, что неподалеку стоит молодой монах и пристально смотрит на меня. Он явно дожидался случая, чтобы перехватить мой взгляд, и было ясно, что ему не по себе. Монах был худым, невысоким, с каштановыми волосами; его бледное лицо удивительно напоминало лицо Альфреда. Такое же вытянутое, с тревожным взглядом серьезных глаз, с такими же тонкими губами. И, судя по монашеской рясе, он был так же набожен, как Альфред. Послушник, судя по тому, что ему еще не выбрили тонзуру.

Едва я посмотрел на него, он упал на одно колено и робко проговорил:

– Господин Утред…

– Осферт! – сказал Беокка, заметив присутствие молодого монаха. – Ты же должен сейчас заниматься! Венчание завершилось, а послушников на пир не приглашали.

Осферт не ответил Беокке. Вместо этого он обратился ко мне, по-прежнему не поднимая головы:

– Ты знал моего дядю, господин.

– Разве? – подозрительно спросил я. – Я знавал много людей.

Я готовил юношу к тому, что откажу в любой его просьбе.

– Его звали Леофрик, господин.

И моя подозрительность и враждебность исчезли при упоминании этого имени. Леофрик. Я даже улыбнулся.

– Я знал его, – тепло проговорил я, – и любил.

Леофрик был грубым воином из восточных саксов, который учил меня воевать. «Эрслинг» – вот как он обычно меня называл, что означало «задница». Он учил меня, шпынял, рычал на меня, бил и сделался моим другом. Он оставался моим другом вплоть до того дня, когда погиб на залитом дождем поле битвы при Этандуне.

– Я – сын его сестры, господин, – сказал Осферт.

– Ступайте учиться, молодой человек! – сурово приказал Беокка.

Я положил ладонь на парализованную руку Беокки, останавливая его.

– Как зовут твою мать? – спросил я Осферта.

– Эадгит, господин.

Я наклонился и запрокинул лицо Осферта. Неудивительно, что он смахивал на Альфреда, потому что это был внебрачный сын Альфреда, рожденный от дворцовой служанки. Никто никогда не признавал, что король – отец мальчика, хотя ни для кого это не было секретом. Прежде чем Альфред обрел Бога, он развлекался с дворцовыми служанками, и Осферт был плодом его юношеской жизнерадостности.

– Эадгит жива? – спросил я.

– Нет, господин. Она умерла от лихорадки два года тому назад.

– И что ты здесь делаешь, в Винтанкестере?

– Он учится ради церкви, – огрызнулся Беокка, – потому что его призвание стать монахом.

– Я буду служить тебе, господин, – тревожно проговорил Осферт, глядя мне в лицо.

– Ступай! – Беокка попытался шугануть юношу прочь. – Иди! Ступай отсюда! Возвращайся к своим занятиям, или я велю наставнику послушников тебя высечь!

– Ты когда-нибудь держал меч? – спросил я Осферта.

– Тот, который давал мне дядя, господин.

– Но ты не сражался этим мечом?

– Нет, господин.

Он все еще смотрел на меня снизу вверх, так тревожно и испуганно, а лицо его было так похоже на лицо его отца.

– Мы изучаем жизнь святого Седды, – сказал Беокка Осферту, – и я ожидаю, что к закату ты перепишешь первые десять страниц.

– Ты хочешь стать монахом? – спросил я Осферта.

– Нет, господин.

– Тогда чего ты хочешь? – задал я новый вопрос, не обращая внимания на Беокку, который протестовал, брызжа слюной, но не мог двинуться вперед, потому что я удерживал его правой рукой.

– Я бы хотел пойти по стопам дяди, господин, – ответил Осферт.

Я чуть было не засмеялся.

Леофрик был таким твердым, каким только мог родиться и умереть воин, в то время как Осферт был хилым, бледным юношей. Но я ухитрился сохранить серьезное выражение лица.

– Финан! – крикнул я.

Рядом со мной появился ирландец.

– Господин?

– Этот молодой человек вступает в мой отряд, – сказал я, протягивая Финану несколько монет.

– Ты не можешь… – начал протестовать Беокка, но умолк, когда мы с Финаном посмотрели на него.

– Забери Осферта, – обратился я к Финану, – найди ему одежду, достойную мужчины, и раздобудь для него оружие.

Ирландец с сомнением посмотрел на Осферта.

– Оружие? – переспросил он.

– В нем течет кровь воинов, – сказал я, – поэтому мы научим его сражаться.

– Да, господин, – ответил Финан. Судя по его тону, он решил, что я спятил. Но потом взглянул на монеты, которые я ему дал, увидел шанс поживиться и ухмыльнулся. – О да, мы сделаем из него воина, господин, – сказал Финан, без сомнения считая, что это ложь. И он увел Осферта.

Беокка набросился на меня.

– Ты понимаешь, что только что натворил?! – забормотал он.

– Да.

– Ты знаешь, кто этот мальчик?

– Ублюдок короля, – жестоко проговорил я, – и я только что сделал Альфреду одолжение.

– Да? – переспросил Беокка, все еще ощетинившись. – И какое именно одолжение, скажи, молю?

– Сколько он протянет, как думаешь, когда я поставлю его в «стену щитов»? – спросил я. – Сколько проживет, прежде чем датский клинок располосует его, как мокрую селедку? Это и есть мое одолжение, отец. Я только что избавил твоего набожного короля от смущающего присутствия его незаконнорожденного сына.

И мы отправились на пир.

* * *

Свадебный пир был в точности таким кошмарным, каким я его себе представлял.

У Альфреда никогда хорошо не кормили, еды редко бывало много, а эль никогда не бывал крепким. Произносились тосты, хотя я ни одного не расслышал, пели арфисты, хотя я не слышал и их. Я разговаривал с друзьями, угрюмо смотрел на священников, которым не нравился мой амулет-молот, и поднялся на помост во главе стола, чтобы бегло поцеловать Этельфлэд. Она была само счастье.

– Я самая везучая девушка в мире, – сказала она.

– Ты теперь женщина, – ответил я, с улыбкой глядя на ее зачесанные вверх волосы.

Она застенчиво прикусила губу, но, когда приблизилась Гизела, озорно улыбнулась. Они обнялись – золотые волосы на фоне черных, – и Эльсвит, сварливая жена Альфреда, сердито посмотрела на меня. Я низко поклонился и сказал:

– Счастливый день, мой госпожа.

Эльсвит не ответила. Она сидела рядом с моим кузеном, который показал на меня свиным ребром.

– Нам с тобой нужно обсудить дела, – заявил он.

– Нужно, – согласился я.

– «Нужно, господин», – резко поправила Эльсвит. – Господин Этельред – олдермен Мерсии.

– А я – повелитель Беббанбурга, – ответил я так же резко. – Как поживаешь, кузен?

– Утром, – пообещал Этельред, – я расскажу тебе о наших планах.

– Мне сказали, – ответил я так, словно Альфред и не просил меня придумать план захвата Лундена, – что сегодня ночью мы встречаемся с королем?

– Сегодня ночью моего внимания требуют другие дела, – проговорил Этельред, глядя на свою юную невесту.

На краткое мгновение выражение его лица стало хищным, почти жестоким, но потом он улыбнулся:

– Так что утром, после молебна.

Он снова махнул свиным ребром, отпуская меня.

* * *

Мы с Гизелой провели ту ночь в главной комнате «Двух журавлей». Мы лежали рядом, я ее обнимал, а она почти ничего не говорила. Дым от очага таверны сочился сквозь щели в половицах; внизу, под нами, пели люди.

Наши дети спали в соседней комнате с нянькой Стиорры. В соломенной кровле шуршали мыши.

– Думаю, прямо сейчас, – печально проговорила Гизела, нарушив тишину.

– Что сейчас?

– Бедная маленькая Этельфлэд становится женщиной.

– Она не могла дождаться, когда же это произойдет.

Гизела покачала головой.

– Он изнасилует ее, как кабан, – прошептала она.

Я не ответил.

Гизела положила голову мне на грудь, и ее волосы защекотали мои губы.

– Любовь должна быть нежной, – продолжала она.

– Она нежна, – сказал я.

– С тобой – да, – проговорила Гизела, и на мгновение мне показалось, что она плачет.

Я погладил ее по голове.

– В чем дело?

– Она мне нравится, вот и все.

– Этельфлэд?

– У нее есть душа, а у него – нет.

Гизела повернулась, чтобы посмотреть на меня; в темноте я мог видеть только блеск ее глаз.

– Ты никогда мне не говорил, – укоризненно произнесла она, – что «Два журавля» – бордель.

– В Винтанкестере не так уж много кроватей, – ответил я, – и не так уж часто тут бывает столько приглашенных гостей, поэтому нам повезло, что мы нашли эту комнату.

– И здесь очень хорошо тебя знают, Утред, – обвиняющим тоном сказала она.

– Но ведь это еще и таверна, – защищаясь, ответил я.

Гизела засмеялась, потом протянула длинную тонкую руку и распахнула ставни – небо было полно звезд.

* * *

Предутреннее небо было все еще ясным, когда я вошел во дворец и отдал оба своих меча. Молодой и очень серьезный священник проводил меня в комнату Альфреда. Я так часто встречался с ним в этой маленькой, простой комнатке, где повсюду были разбросаны пергаменты.

Альфред ждал, облаченный в коричневое длинное одеяние, делавшее его похожим на монаха. Вместе с ним был Этельред, при котором, конечно, остались оба его меча, – как олдермен Мерсии он имел привилегию находиться во дворце вооруженным. Третьим человеком в комнате был Ассер, валлийский монах, глядевший на меня с неприкрытой ненавистью, – худой коротышка с очень бледным, тщательно выбритым лицом.

У него имелись веские причины меня ненавидеть. Я встретился с ним в Корнуолуме, где возглавил резню. Ассера послали в то королевство эмиссаром; я попытался убить и его тоже и потом всю жизнь сожалел, что мне это не удалось.

Ассер хмуро на меня посмотрел, а я ответил ему жизнерадостной ухмылкой, зная, как его это разозлит.

Альфред писа́л и не поднял глаз от работы, но махнул в мою сторону пером. Очевидно, в знак приветствия. Он стоял за столом, который служил ему подставкой для письма, и мгновение я слышал только скрип его пера, разбрызгивающего чернила.

Этельред самодовольно ухмылялся, с виду очень довольный собой. Впрочем, у него всегда был такой вид.

– De consolatione philosophiae[12], – сказал Альфред, все еще не поднимая глаз.

– Но похоже, скоро будет дождь, – отозвался я. – На западе дымка, господин, и ветер порывистый.

Альфред раздраженно посмотрел на меня:

– Что в этой жизни лучше и милее, чем служить королю и быть рядом с ним?

– Ничего! – с чувством проговорил Этельред.

Я промолчал, потому что ужасно удивился. Альфреду нравилось, когда соблюдались хорошие манеры, но он редко требовал раболепия. Однако, судя по его вопросу, он ожидал от меня изъявления тупого обожания. Заметив мое удивление, Альфред вздохнул.

– Этот вопрос, – объяснил он, – задается в труде, который я переписываю.

– Предвкушаю, как буду его читать, – сказал Этельред.

Ассер молча наблюдал за мной темными глазами валлийца. Он был умным человеком и заслуживал доверия не больше, чем хромой хорек.

Альфред положил перо.

– В данном контексте, господин Утред, короля можно считать представителем всемогущего Бога, и вопрос предполагает утешение благодаря близости к Богу, не так ли? Однако, боюсь, ты не находишь утешения ни в философии, ни в религии.

Он покачал головой и начал вытирать влажной тряпкой чернила с рук.

– Лучше бы ему найти утешение в Боге, господин король, – впервые подал голос Ассер, – чтобы его душе не пришлось гореть в вечном пламени.

– Аминь, – сказал Этельред.

Альфред печально посмотрел на свои руки с размазанными по ним чернилами.

– Лунден, – проговорил он, резко сменив тему разговора.

– В нем войска головорезов, которые убивают торговлю, – сказал я.

– Это я и сам знаю, – ледяным тоном проговорил король. – Человек по имени Зигфрид…

– Беспалый Зигфрид – благодаря отцу Пирлигу.

– Это я тоже знаю, – проговорил король, – но мне бы очень хотелось узнать, что ты делал в компании Зигфрида?

– Шпионил за ними, господин, – жизнерадостно проговорил я. – Точно так же, как ты шпионил за Гутрумом много лет назад.

Я напоминал о той зимней ночи, когда Альфред, как последний дурак, переоделся музыкантом и отправился в Сиппанхамм, где стояли войска Гутрума. В ту пору Гутрум еще был врагом Уэльса. Храбрая выходка Альфреда закончилась очень плохо, и, осмелюсь сказать, если бы не я, Гутрум стал бы королем Уэссекса.

Я улыбнулся Альфреду, который понял – я напоминаю о том, что спас ему жизнь. Но вместо того, чтобы выказать благодарность, он посмотрел на меня с отвращением.

– Мы слышали другое, – перешел в наступление брат Ассер.

– И что ты слышал, брат? – спросил я.

Монах поднял тонкий палец.

– Что ты появился в Лундене вместе с пиратом Хэстеном.

К первому пальцу присоединился второй.

– И что Зигфрид и его брат Эрик радушно приняли тебя.

Он помедлил – его темные глаза были полны злобы – и поднял третий палец.

– И что язычники называли тебя королем Мерсии.

Он медленно согнул пальцы, как будто его обвинения были неопровержимы.

Я покачал головой в притворном удивлении.

– Я знаю Хэстена с тех пор, как спас ему жизнь много лет тому назад. Поэтому воспользовался знакомством с ним, чтобы получить приглашение в Лунден. И чья вина, что Зигфрид наградил меня титулом, который никогда мне не принадлежал?

Ассер не ответил, Этельред шевельнулся рядом со мной, а Альфред просто молча на меня смотрел.

– Если вы мне не верите, – сказал я, – спросите отца Пирлига.

– Его отослали обратно в Восточную Англию, – отрывисто проговорил Ассер, – чтобы он продолжил свою миссию. Но мы его спросим. Не сомневайся.

– Я уже его спросил, – сказал Альфред, – и отец Пирлиг поручился за тебя.

Последние слова он произнес осторожно.

– А почему Гутрум не отомстил за оскорбления, нанесенные его посланникам? – спросил я.

– Король Этельстан, – Альфред назвал Гутрума его христианским именем, – отказался от каких бы то ни было притязаний на Лунден. Город принадлежит Мерсии. Войска Этельстана не вторгнутся туда. Но я пообещал прислать ему Зигфрида и Эрика, когда их захватят в плен. Это – твоя работа.

Я кивнул, но ничего не сказал.

– Итак, расскажи, как ты собираешься захватить Лунден? – потребовал Альфред.

Я помедлил, прежде чем спросить:

– Ты пытался выкупить город, господин?

Альфреда, казалось, рассердил мой вопрос. Потом король резко кивнул.

– Я предложил серебро, – натянуто произнес он.

– Предложи больше, – посоветовал я.

Он гневно посмотрел на меня:

– Больше?

– Этот город будет трудно взять, господин. У Зигфрида и Эрика сотни людей. Хэстен присоединится к ним, как только услышит, что наши войска двинулись на Лунден. Нам придется штурмовать каменные стены, господин, и во время таких атак люди будут гибнуть как мухи.

Этельред снова шевельнулся. Я знал: ему хочется отмахнуться от моих слов, объявив их трусостью, но ему хватило здравого смысла промолчать.

Альфред покачал головой.

– Я предлагал им серебро, – горько проговорил он, – столько серебра, сколько им и не снилось. Я предлагал им золото. Они сказали, что возьмут половину предложенного мной, если я добавлю еще кое-что.

Он вызывающе посмотрел на меня. Я слегка пожал плечами, предполагая, что он отказался от сделки.

– Они потребовали Этельфлэд, – сказал король.

– Вместо этого они получат удары моего меча, – воинственно заявил Этельред.

– Они хотели получить твою дочь? – удивленно спросил я Альфреда.

– Они попросили этого, потому что знали – я не выполню такого требования. А еще потому, что желали меня оскорбить.

Альфред пожал плечами, давая понять, что оскорбление было настолько же пустым, насколько ребяческим.

– Поэтому братьев Тарглисон предстоит силой выдворить из Лундена, и выдворить их должен ты. А теперь скажи, как ты это сделаешь.

Я притворился, что собираюсь с мыслями.

– У Зигфрида недостаточно людей, чтобы охранять городские стены по всей окружности, – наконец проговорил я, – поэтому мы предпримем крупную атаку против западных ворот, а потом ринемся на настоящий приступ с севера.

Альфред нахмурился и начал просматривать пергаменты, грудой лежащие на подоконнике. Он нашел страницу, которую искал, и вгляделся в строки.

– Старый город, насколько я понимаю, имеет шесть ворот, – сказал он. – Которые ты предпочитаешь?

– Ворота на западе – те, что ближе к реке. Местные называют из Воротами Лудда.

– А на северной стороне?

– Там двое ворот. Одни ведут прямо к старой римской крепости, вторые – на рынок.

– На форум, – поправил меня Альфред.

– Мы возьмем те, что ведут на рынок, – сказал я.

– А не в крепость?

– Крепость – часть стен, – объяснил я. – Поэтому, даже если мы захватим ворота, нам все равно придется преодолеть южную стену крепости. Но если мы захватим рынок, наши люди отрежут Зигфриду путь к отступлению.

Я нес эту чушь не без причин. Хотя то была правдоподобная чушь.

Атака из нового города, города саксов, через реку Флеот на стены старого города привлекла бы вражеских воинов к Воротам Лудда. И если меньшая и лучше обученная часть наших войск смогла бы потом атаковать с севера, возможно, выяснилось бы, что северные стены плохо охраняются. Едва очутившись внутри города, этот второй отряд смог бы напасть на людей Зигфрида с тыла и открыть Ворота Лудда, чтобы впустить остальную армию. По правде говоря, то был очевидный план атаки на город; вообще-то, такой очевидный, что я не сомневался – Зигфрид к нему приготовился.

Альфред размышлял над моим предложением.

Этельред молчал. Он ждал, когда тесть выскажет свое мнение.

– Река, – нерешительно проговорил Альфред.

Потом покачал головой, словно зашел в тупик.

– Река, господин?

– Что, если приблизиться к городу на корабле? – все так же нерешительно предложил Альфред.

Я позволил этому предложению повиснуть в воздухе, и оно болталось, как кусок хряща перед невыдрессированным щенком. И щенок, как и полагалось, тупо бросился на кусок.

– Нападение по реке явно лучшая идея, – уверенно заявил Этельред. – Взять, скажем, четыре или пять судов. Мы могли бы поплыть по течению и высадиться на пристани, а потом атаковать стены с тыла.

– Атаковать по суше будет рискованно. – В голосе Альфреда слышалось сомнение, хотя, судя по его словами, он поддерживал предложения зятя.

– И вероятно, такая атака будет обречена на провал, – уверенно высказался Этельред.

Он не пытался скрыть презрение к моему плану.

– Ты рассматривал возможность нападения по реке? – спросил меня Альфред.

– Рассматривал, господин.

– Мне это кажется очень хорошей идеей! – твердо сказал Этельред.

И тогда я высек щенка, как он того заслуживал.

– Существует речная стена, господин, – объяснил я. – Мы можем высадиться на пристани, но нам все равно придется преодолеть эту стену.

Стена была построена сразу за причалами, и строили ее тоже римляне – сплошная каменная кладка, кирпич, и повсюду круглые бастионы.

– А, – сказал Альфред.

– Но конечно, господин, если мой кузен желает возглавить атаку на речную стену…

Этельред молчал.

– Речная стена высока? – спросил Альфред.

– Достаточно высока, и ее недавно починили… Но, конечно, я полагаюсь на опыт твоего зятя.

Альфред знал, что я совершенно не полагаюсь на этот опыт, и бросил на меня раздраженный взгляд, прежде чем решил отшлепать меня так же, как я только что отшлепал Этельреда.

– Отец Беокка сказал, что ты взял к себе на службу брата Осферта.

– Взял, господин.

– Я желаю для брата Осферта иной судьбы, – твердо проговорил Альфред. – Поэтому ты отошлешь его обратно.

– Конечно, господин.

– Он призван служить церкви, – сказал Альфред.

Готовность, с которой я согласился, пробудила его подозрения. Он повернулся и уставился в маленькое окошко.

– Я не могу терпеть присутствие Зигфрида в Лундене. Нам нужно открыть реку для судоходства, и сделать это быстро.

Король соединил за спиной испачканные чернилами руки, и я увидел, что пальцы его то сжимаются, то разжимаются.

– Я хочу, чтобы это было сделано до того, как прокукует первая кукушка. Господин Этельред будет командовать войсками.

– Спасибо, господин, – сказал Этельред и упал на одно колено.

– Но ты будешь слушать советы господина Утреда, – настойчиво проговорил король, повернувшись к зятю.

– Конечно, господин, – лживо ответил Этельред.

– У господина Утреда больше военного опыта, чем у тебя, – объяснил король.

– Я буду ценить его помощь, – очень убедительно солгал Этельред.

– И я хочу, чтобы город был взят до того, как прокукует первая кукушка! – повторил король.

Это означало, что у нас есть примерно шесть недель.

– Теперь ты созовешь людей? – спросил я Альфреда.

– Созову, – ответил он, – а вы оба позаботьтесь о провизии для войск.

– И я вручу тебе Лунден, – с энтузиазмом сказал Этельред. – «Когда просит хороший молящийся, кроткая вера вознаграждается»!

– Мне не нужен Лунден, – резковато ответствовал Альфред. – Он принадлежит Мерсии, тебе. – Он слегка наклонил голову в сторону Этельреда. – Но, может, ты разрешишь мне назначить в этом городе епископа и губернатора?

– Конечно, господин!

Меня отпустили, и я ушел, оставив тестя и зятя с Ассером, у которого была кислая рожа.

Я стоял на солнышке снаружи и думал, как же мне взять Лунден. Потому что знал – мне придется это сделать, причем так, чтобы Этельред даже не заподозрил о моих планах.

«И это можно сделать, – думал я, – но только втихомолку и если повезет».

Wyrd bið ful aræd. Судьбы не избежать.

Я отправился на поиски Гизелы.

Я пересек внешний двор и увидел группку женщин рядом с одной из дверей. Среди женщин была Энфлэд, и я повернулся, чтобы ее поприветствовать. Некогда она была шлюхой, потом стала любовницей Леофрика, а теперь была компаньонкой жены Альфреда. Я сомневался, что Эльсвит знает, что ее компаньонка некогда была шлюхой, хотя, возможно, королеву это не заботило, потому что обоих женщин связывали узы разделенной горечи. Эльсвит негодовала, что Уэссекс не желает называть жену короля королевой, а Энфлэд слишком много знала о мужчинах, чтобы полюбить кого-нибудь из них. Однако она мне нравилась, и я свернул к ней, чтобы поговорить… Однако при виде меня она покачала головой, предупреждая, чтобы я держался подальше.

Тут я остановился и увидел, что Энфлэд обнимает молодую женщину, сидящую на стуле, опустив голову. Внезапно эта женщина вскинула глаза и увидела меня. То была Этельфлэд, ее хорошенькое личико было изможденным, осунувшимся и испуганным. Она плакала, глаза ее все еще блестели от слез. Похоже, сперва она меня не узнала, но потом нерешительно мне улыбнулась. Я улыбнулся в ответ, поклонился и пошел дальше.

И стал думать о Лундене.

Часть вторая

Город

Глава четвертая

В Винтанкестере мы договорились, что Этельред спустится вниз по реке к Коккхэму и приведет гвардию Альфреда, собственных воинов и всех людей, каких сможет собрать в своих обширных владениях в Южной Мерсии. Как только он появится, мы двинемся на Лунден с его войском, беррокскирским фирдом и моими гвардейцами. Альфред торопил нас, и Этельред пообещал, что будет готов через две недели.

Однако прошел целый месяц, а Этельред так и не явился.

Первые птенцы этого года пробовали крылья среди деревьев, на которых еще не полностью распустились листья. Груши стояли в белом цвету, и трясогузки, свившие гнезда под свесом нашей тростниковой крыши, сновали туда-сюда. Я наблюдал, как кукушка пристально смотрит на эти гнезда, собираясь оставить свое яйцо среди кладки трясогузок. Кукушка еще не начала куковать, но скоро это случится, а Альфред хотел, чтобы к тому времени Лунден был взят.

Я ждал.

Мне было скучно, как и моим воинам, которые приготовились к войне и хандрили от мира. Их было пятьдесят шесть – немного, едва хватило бы на команду корабля, но люди стоили дорого, а в те дни я копил серебро.

Пятеро из этих человек были юнцами, никогда еще не сталкивавшимися с крайним испытанием – битвой, где следовало стоять в «стене щитов». Поэтому, пока мы ждали Этельреда, я день за днем нещадно муштровал этих пятерых. Одним из них был Осферт, незаконнорожденный сын Альфреда.

– От него никакой пользы, – все время повторял мне Финан.

– Дай ему время, – неизменно отвечал я.

– Дай ему датский клинок, – злобно проговорил Финан, – и молись, чтобы клинок этот вспорол его монашеское брюхо.

Он сплюнул.

– Я думал, король хочет, чтобы ты вернул его в Винтанкестер.

– Хочет.

– Так почему бы тебе не отослать его обратно? Для нас от него никакого толку!

– Альфред слишком занят другими вещами и не вспомнит об Осферте, – ответил я.

Но это было не так. У Альфреда был самый методичный ум, и он не забыл, что Осферта нет в Винтанкестере, не забыл и том, что я ослушался его и не отослал юношу обратно – учиться.

– Почему бы не отослать его назад? – настаивал Финан.

– Потому что я любил его дядю, – ответил я.

И это была правда. Я любил Леофрика и ради него собирался быть добрым к его племяннику.

– Или ты просто пытаешься досадить королю, господин?

Финан ухмыльнулся и пошел прочь, не дожидаясь ответа.

– Зацепи и потяни, ты, ублюдок! – закричал он на Осферта. – Зацепи и потяни!

Осферт повернулся, чтобы посмотреть на Финана, и тут же получил удар по голове дубовой дубиной, которой орудовал Клапа. Если бы то была не дубина, а топор, он был расколол шлем Осферта и глубоко вонзился в череп. А так удар только ошеломил юношу, и тот упал на колени.

– Вставай, слабак! – зарычал Финан. – Вставай, зацепи и потяни!

Осферт попытался встать. Под козырьком помятого шлема, который я ему дал, его бледное лицо выглядело несчастным. Он ухитрился встать, но тут же покачнулся и снова осел на колени.

– Дай мне сюда, – сказал Финан и выхватил из слабых рук Осферта топор. – А теперь смотри! Это же так просто! Моя жена смогла бы это сделать!

Пятеро новичков стояли лицом к лицу с пятью моими опытными воинами. Новичкам дали топоры, настоящее оружие, и велели сломать «стену щитов», выстроившуюся напротив них. То была маленькая «стена», всего пять сомкнутых внахлест щитов; ее защищали деревянными дубинками, и Клапа ухмыльнулся, когда к ним приблизился Финан.

– Вот что ты должен сделать, – говорил Финан Осферту. – Взять топор и вскинуть его выше щита вражеского ублюдка. Это что, так трудно? Зацепи щит, потяни его вниз и дай своему соседу убить эрслинга, который стоит за щитом! Мы проделаем это медленно, Клапа, чтобы показать, как все происходит… И перестань ухмыляться!

Они проделали все смехотворно медленно – зацепили и потянули; топор осторожно поднялся над головой, чтобы зацепиться за щит Клапы, а потом Клапа позволил Финану потянуть за верхнюю кромку, чтобы наклонить щит к себе.

– Вот, – открыв Клапу для удара, Финан повернулся к Осферту, – вот как ты ломаешь «стену щитов»! А теперь давай по-настоящему, Клапа.

Клапа снова ухмыльнулся, радуясь шансу садануть Финана дубинкой. Финан сделал шаг назад, облизнул губы и быстро проделал прием. Он взмахнул топором именно так, как только что показывал, но Клапа поднял верх щита, чтобы принять топор на его деревянную поверхность, – и одновременно неистово пихнул дубинкой из-под нижнего края, целя Финану в пах.

Я всегда наслаждался, глядя, как сражается ирландец. Он управлялся с оружием быстрее всех известных мне людей, а я повидал их немало. Я думал, что выпад Клапы согнет Финана пополам и швырнет на траву корчиться от боли, но Финан просто шагнул назад, левой рукой схватил нижнюю кромку щита и рванул его вверх, попав Клапе в лицо верхней, окованной железом кромкой. Клапа отшатнулся, из его носа текла кровь; а тем временем топор в руке Финана устремился вниз со скоростью атакующей змеи и зацепил Клапу за лодыжку. Финан потянул, и Клапа упал на спину.

Вот теперь ухмылялся ирландец.

– Это не прием «зацепи и потяни», – сказал он Осферту, – но срабатывает точно так же.

– Он бы не сработал, если бы ты держал щит, – пожаловался Клапа.

– Эта щель на твоем лице, Клапа, – сказал Финан, – та, что открывается и закрывается. Ну, та уродливая щель, в которую ты пихаешь еду. Держи-ка ее закрытой.

Он швырнул топор Осферту, тот попытался поймать оружие за топорище, но промахнулся, и топор плюхнулся в лужу.

* * *

Весна становилась дождливой. Дождь лил сплошным потоком, река разлилась, повсюду была грязь. Одежда и обувь гнили. Немного зерна, оставшегося в амбаре, пустило ростки, и я посылал своих людей на охоту или на рыбалку, чтобы они добывали еду.

Начал телиться скот, окровавленные телята выскальзывали в мокрый мир.

Каждый день я ожидал, что Альфред явится, чтобы посмотреть, как идут дела в Коккхэме, но в те дождливые дни он оставался в Винтанкестере. Зато он прислал гонца, бледного священника, который привез письмо, зашитое в промасленную сумку из кожи ягненка.

– Если ты не умеешь читать, господин, – нерешительно предложил священник, когда я открыл сумку, – может, мне…

– Я умею читать! – прорычал я.

Я не солгал. Этим подвигом я не гордился, потому что только священникам и монахам по-настоящему требовалось уметь читать, но отец Беокка вбил в меня буквы, когда я был мальчиком, и его урок оказался полезным. Альфред издал указ, что все знатные люди его королевства должны уметь читать – не только для того, чтобы кое-как продираться через священные книги, которые король настойчиво посылал им в подарок, но и для того, чтобы они могли прочесть его депеши.

Я подумал, что в письме найду новости об Этельреде – может, объяснение, почему он так долго не приводит своих людей в Коккхэм. Но вместо этого там был приказ взять одного священника на каждые тридцать человек, с которыми я двинусь на Лунден.

– Что я должен сделать?! – спросил я вслух.

– Король беспокоится о людских душах, господин, – сказал священник-гонец.

– Поэтому он хочет, чтобы я взял с собой бесполезные рты? Скажи ему, чтобы он прислал мне зерна, и я возьму несколько проклятых церковников!

Я снова посмотрел в письмо – оно было написано одним из королевских чиновников, но внизу отчетливым почерком Альфреда была начертана единственная строка: «Где Осферт? Он должен вернуться сегодня. Отошли его с отцом Кутбертом».

– Ты отец Кутберт? – спросил я нервничающего священника.

– Да, господин.

– Что ж, ты не можешь отвезти Осферта обратно, – сказал я. – Он болен.

– Болен?

– Болен, как пес, – подтвердил я, – и, вероятно, умрет.

– Но мне показалось, что я его видел!

Отец Кутберт показал на открытые ворота, за которыми Финан пытался добиться от Осферта хоть какого-то умения и энтузиазма.

– Посмотри, вон там! – сказал священник, пытаясь мне помочь.

– Скорее всего, он умрет, – проговорил я медленно и свирепо.

Отец Кутберт снова повернулся ко мне, хотел заговорить, но перехватил мой взгляд – и голос его пресекся.

– Финан! – закричал я и подождал, пока ирландец войдет в дом с обнаженным мечом в руке. – Как ты думаешь, сколько протянет юный Осферт?

– Ему повезет, если он проживет хотя бы один день, – ответил Финан, подумав, что я спрашиваю – сколько Осферт протянет в битве.

– Видишь? – обратился я к отцу Кутберту. – Он болен. Он умрет. Поэтому скажи королю, что я скорблю вместе с ним. И еще скажи королю, что чем дольше будет медлить мой кузен, тем сильнее будут становиться наши враги в Лундене.

– Это все из-за погоды, господин, – ответил отец Кутберт. – Господин Этельред не смог найти достаточно припасов…

– Скажи ему, что в Лундене есть еда!

Но я знал, что трачу слова впустую.

* * *

В середине апреля Этельред наконец-то явился, и наши объединенные силы составляли теперь почти восемьсот человек. И лишь четыреста из них, даже меньше, были настоящими воинами. Остальных набрали из фирда Беррокскира или вызвали из земель Южной Мерсии, которые Этельред унаследовал от отца – брата моей матери. Люди фирда были фермерами и явились с топорами и охотничьими луками. Несколько человек имели мечи и копья, еще меньше носили доспехи не только из кожи. У остальных же не было ничего, кроме заточенных мотыг. Мотыга может стать страшным оружием в уличной драке, но вряд ли она подходит, чтобы уложить викинга в кольчуге, вооруженного топором, коротким и длинным мечами и прикрывающегося щитом.

Больше всего пользы будет от воинов моего отряда, от такого же числа воинов личного отряда Этельреда и от трехсот гвардейцев Альфреда, которых возглавлял зловещий Стеапа с угрюмым лицом. Вот эти опытные люди будут сражаться по-настоящему, в то время как остальные явились только для того, чтобы наше войско выглядело большим и угрожающим.

Однако, по правде сказать, Зигфрид и Эрик точно знали, какие мы «угрожающие». Всю зиму и раннюю весну путники поднимались по реке из Лундена и некоторые из них, без сомнения, были шпионами братьев. Братья будут знать, сколько человек мы ведем и сколько в нашем войске истинных воинов.

Те же самые шпионы, должно быть, доложили Зигфриду о том, что мы наконец переправились через реку на северный берег.

Мы переправились выше по течению от Коккхэма, и на это ушел целый день. Этельред ворчал насчет задержки, но брод, которым мы воспользовались (непреодолимый всю зиму) был глубоким, и лошадей приходилось уговаривать входить в воду, а припасы – грузить на суда, чтобы переправить на другой берег. Только не на судно Альфреда: Этельред настоял на том, что этот корабль не для перевозки грузов.

Альфред отдал своему зятю для этой кампании «Хеофонхлаф». То было меньшее из речных судов Альфреда, и король натянул над кормой навес, чтобы затенить местечко как раз перед площадкой рулевого. В тени лежали подушки, шкуры, стояли стол и стулья, и Этельред провел там весь день, наблюдая из-под навеса за переправой, пока слуги приносили ему кушанья и эль.

А еще он наблюдал за Этельфлэд, которая, к моему удивлению, сопровождала мужа.

Впервые я заметил ее, когда она шла по маленькой приподнятой палубе «Хеофонхлафа». Она увидела меня и приветственно подняла руку.

К полудню меня и Гизелу призвали к Этельреду, который встретил Гизелу как старую подругу – хлопотал вокруг нее и потребовал, чтобы ей принесли плащ на меху.

Этельфлэд наблюдала за этой суетой, потом посмотрела на меня отсутствующим взглядом.

– Ты собираешься вернуться в Винтанкестер, моя госпожа? – спросил я ее.

Она была теперь женщиной, женой олдермена, поэтому я назвал ее «моя госпожа».

– Я отправляюсь с вами, – вежливо сказала она.

Это меня испугало.

– Ты отправляешься… – начал было я, но не договорил.

– Таково желание моего мужа, – очень официально произнесла она.

Потом в ней промелькнула прежняя Этельфлэд – она быстро улыбнулась мне и добавила:

– И я этому рада. Я хочу увидеть битву.

– Битва – не место для госпожи, – твердо проговорил я.

– Не беспокой женщину, Утред! – крикнул через палубу Этельред, услышавший мои последние слова. – Моя жена будет в полной безопасности, я ее в этом заверил.

– Война – не место для женщин, – настаивал я.

– Она желает видеть нашу победу, – так же настойчиво возразил Этельред. – И она увидит ее, не так ли, моя уточка?

– Кря-кря, – сказала Этельфлэд так тихо, что только я мог ее услышать.

В ее тоне звучала горечь, но, когда я взглянул на нее, она мило улыбалась мужу.

– Я отправилась бы тоже, если бы смогла, – сказала Гизела.

Потом прикоснулась к своему животу. Ребенок еще не родился.

– Ты не можешь, – ответил я и был вознагражден притворной гримаской.

И тут мы услышали рев ярости с носа «Хеофонхлафа».

– Человек не может поспать! – кричал кто-то. – Ты, сакский эрслинг! Ты меня разбудил!

Отец Пирлиг спал под маленькой носовой площадкой, и какой-то бедняга нечаянно его потревожил. Валлиец выполз на неяркий дневной свет и заморгал на меня.

– Великий Боже, – сказал он с отвращением, – да это господин Утред!

– Я думал, ты в Восточной Англии, – откликнулся я.

– Я был там, но король Этельстан послал меня сюда. Он хочет, чтобы я присмотрел, как бы вы, никчемные саксы, не обмочили себе ноги при виде норвежцев на стенах Лундена.

Только мгновение спустя я вспомнил, что «Этельстан» – христианское имя Гутреда.

Пирлиг подошел к нам, в грязной рубашке, покрывавшей пузо, на котором болтался деревянный крест.

– Доброе утро, моя госпожа, – жизнерадостно обратился он к Этельфлэд.

– Уже день, отец, – сказала Этельфлэд, и по ее теплому голосу я понял, что ей нравится валлийский священник.

– Разве уже день? Великий Боже, я спал, как ребенок. Госпожа Гизела! Рад тебя видеть. Боже мой, да здесь собрались все красавицы!

Он с сияющим видом посмотрел на двух женщин.

– Если бы не шел дождь, я бы подумал, что меня вознесли на небеса. Мой господин…

Последние два слова была адресованы моему кузену, и по тону Пирлига сразу стало ясно, что они не дружат.

– Тебе нужен совет, мой господин? – спросил Пирлиг.

– Совершенно в нем не нуждаюсь, – грубо ответил кузен.

Отец Пирлиг ухмыльнулся мне:

– Альфред попросил меня прибыть сюда в качестве советника.

Он почесал на пузе блошиный укус.

– Я должен давать советы господину Этельреду.

– Как и я, – сказал я.

– И без сомнения, господин Утред даст тот же совет, что и я, – продолжал Пирлиг, – а именно – мы должны двигаться, как сакс при виде валлийского меча.

– Он имеет в виду, что мы должны двигаться быстро, – объяснил я Этельреду, который отлично знал, что именно имел в виду валлиец.

Кузен как будто меня не услышал.

– Это было намеренное оскорбление? – чопорно спросил он отца Пирлига.

– Да, господин! – ухмыльнулся Пирлиг. – Намеренное!

– Я убил дюжины валлийцев, – заявил кузен.

– Тогда с датчанами ты расправишься легко, так? – ответствовал отец Пирлиг, отказываясь обижаться. – Но мой совет остается прежним, господин. Торопись! Язычники знают, что мы идем, и чем больше времени ты им дашь, тем несокрушимее будет их защита!

Мы могли бы двигаться быстрее, если бы у нас были суда, которые перевезли бы нас вниз по реке. Но Зигфрид с Эриком, зная, что мы идем, перекрыли все движение по Темезу, и, не считая «Хеофонхлафа», мы смогли собрать всего семь судов. Этого было недостаточно, чтобы перевезти наше войско, поэтому по воде путешествовали только увальни, припасы и дружки Этельреда.

Итак, мы двинулись в поход, и у нас ушло на дорогу четыре дня. Каждый день мы видели конников на севере и суда ниже по течению, и я знал: это разведчики Зигфрида, которые считают, сколько человек в нашей неповоротливой армии, тяжело продвигающейся к Лундену. Мы потратили еще один день только потому, что это было воскресенье и Этельред настоял на том, чтобы сопровождавшие армию священники отслужили мессу. Я слушал гудение голосов и наблюдал за тем, как вокруг нас кружат вражеские всадники.

Я знал, что Хэстен уже добрался до Лундена и что его люди – по крайней мере три сотни человек – будут укреплять стены.

Этельред путешествовал на борту «Хеофонхлафа» и сходил на берег только по вечерам, чтобы обойти выставленных мною часовых. Он взял за правило передвигать этих часовых, словно показывая, что я не знаю своего дела, и я ему это позволял.

В последнюю ночь мы встали лагерем на острове, до которого можно было добраться с берега по узкой плотине. Его заросший тростником берег был так густо покрыт грязью, что, если бы Зигфрид решил нас атаковать, он бы понял, как трудно приблизиться к нашему лагерю. Мы сумели разместить наши суда в извилистом ручье, который тек на севере острова, и, когда прилив спал и сумерки наполнило кваканье лягушек, корпуса погрузились в толстый ил.

Мы разожгли костры на берегу большой земли, чтобы при их свете увидеть приближение врага, и я расставил по окружности острова часовых.

Тем вечером Этельред не сошел на берег. Вместо этого он послал слугу, который потребовал, чтобы я отправился на борт «Хеофонхлафа». Я снял сапоги и штаны и прошел по клейкой грязи, прежде чем взобраться на борт судна. Стеапа, который нес вахту вместе с несколькими людьми из телохранителей Альфреда, подошел ко мне. Сопровождавший меня слуга вытащил несколько ведер речной воды с дальнего борта судна, и мы с ним смыли с ног грязь, а потом снова оделись, прежде чем присоединиться к Этельреду под навесом на корме «Хеофонхлафа».

Кузен находился в компании командира своей гвардии по имени Алдхельм – юного мерсийского дворянина с длинным надменным лицом, темными глазами и густыми черными волосами, смазанными маслом до глянцевого блеска.

Этельфлэд тоже была там, ей прислуживали служанка и улыбающийся отец Пирлиг. Я поклонился Этельфлэд, и она улыбнулась, но словно нехотя, а потом склонилась над вышивкой, освещенной лампой, огонь которой защищала роговая пластинка. Ветра не было, и дым огней двух городов Лундена застыл неподвижным пятном в темнеющем небе на востоке.

– Мы атакуем на рассвете, – объявил Этельред, не дав себе труда поздороваться.

Он был в кольчуге, на его поясе висели два меча – короткий и длинный. Он выглядел еще более самодовольным, чем всегда, хотя пытался говорить небрежным тоном.

– Но я не двину свои войска до тех пор, – продолжал он, – пока не услышу, что твои люди начали штурм.

Я нахмурился.

– Ты не начнешь атаку, – осторожно переспросил я, – пока не услышишь, что мое войско пошло на штурм?

– Разве не таков план? – воинственно вопросил Этельред.

– Это яснее ясного! – с издевкой произнес Алдхельм.

Он вел себя с Этельредом так же, как сам Этельред вел себя с Альфредом, и, уверенный в благосклонности моего кузена, не стеснялся в завуалированных оскорблениях.

– Для меня это вовсе не план! – энергично заявил отец Пирлиг. – Утвержденный план заключался в том, – продолжал валлиец, – чтобы ты предпринял ложную атаку на западную стену, а когда ты отвлечешь защитников северной стены, люди Утреда пойдут на настоящий приступ.

– Что ж, я передумал, – беззаботно сказал Этельред. – Люди Утреда предпримут демонстративную атаку, а на настоящий приступ пойду я.

Он наклонил широкий подбородок и уставился на меня: пусть я только попробую возразить!

Этельфлэд тоже смотрела на меня, и я ощутил: она хочет, чтобы я противостоял ее мужу. Но вместо этого я удивил всех, склонив голову в знак согласия.

– Если ты настаиваешь, – произнес я.

– Настаиваю, – сказал Этельред, не в силах скрыть свое удовольствие от столь легко одержанной победы. – Ты можешь взять свою гвардию, – нехотя продолжал он, как будто в его власти было отобрать у меня этот отряд, – и еще тридцать человек.

– Мы условились, что я могу взять пятьдесят, – напомнил я.

– Насчет этого я тоже передумал! – сказал он воинственно.

Этельред уже настоял на том, чтобы люди из фирда Беррокскира, мои люди, пополнили его ряды, и я кротко согласился, как сейчас согласился, чтобы слава успешного штурма досталась ему.

– Ты можешь взять тридцать человек, – грубо продолжал он.

Я мог бы заспорить, и, возможно, должен был заспорить, но знал – это бесполезно. Этельред не признавал никаких доводов и хотел только одного: продемонстрировать власть перед своей юной женой.

– Помни, – сказал он, – что Альфред назначил командиром меня.

– Я этого не забыл, – ответил я.

Отец Пирлиг проницательно наблюдал за мной, без сомнения гадая, почему я так легко сдался под натиском кузена. На губах Алдхельма играла полуулыбка: вероятно, он поверил, что Этельред полностью меня запугал.

– Ты выступишь первым, – продолжал Этельред.

– Я выступлю очень скоро. Что мне еще остается делать?

– Моя гвардия возглавит настоящую атаку, – сказал Этельред, теперь он глядел на Стеапу. – И как только мы начнем атаковать, ты приведешь королевские войска.

– Я отправлюсь с Утредом, – произнес Стеапа.

Этельред заморгал.

– Ты – командир телохранителей Альфреда, – медленно проговорил он, словно обращаясь к маленькому ребенку. – И ты приведешь их к стене, как только мои люди поднимут лестницы.

– Я пойду с Утредом, – повторил Стеапа. – Таков приказ короля.

– Король не отдавал такого приказа, – отмахнулся Этельред.

– Он его написал, – ответил Стеапа.

Нахмурился, пошарил в сумке и вытащил маленький квадратный кусок пергамента. Стеапа вгляделся в пергамент, не уверенный, какой стороной его держать, потом пожал плечами и отдал клочок моему кузену.

Этельред прочитал послание при свете лампы своей жены и нахмурился.

– Ты должен был отдать мне это раньше, – обиженно проговорил он.

– Забыл. И я должен взять с собой шесть человек по своему выбору.

Его манера разговаривать отбивала охоту спорить. Стеапа говорил медленно, хрипло и монотонно и ухитрялся произвести впечатление человека настолько тупого, что возражать ему бесполезно – все равно не поймет. Он также внушал собеседнику мысль, что может просто прикончить любого, кто будет настойчиво ему противоречить.

Столкнувшись с упрямством Стеапы – да и просто со столь высоким, широкоплечим человеком с лицом, похожим на череп, – Этельред сдался без боя.

– Если так приказал король… – сказал он, отдавая кусок пергамента.

– Он так приказал, – настойчиво проговорил Стеапа.

Он взял пергамент и как будто заколебался – что с ним делать дальше. На одно биение сердца я подумал, что он собирается его съесть, но потом Стеапа швырнул пергамент за борт и нахмурился, глядя на восток, где над городом поднималось огромное облако дыма.

– Смотри, будь завтра вовремя, – обратился ко мне Этельред, – от этого зависит успех всего дела.

Эти слова явно означали, что он меня отпускает.

Другой на его месте предложил бы нам эля и еды, но Этельред отвернулся от нас, поэтому мы со Стеапой сняли сапоги и штаны и перешли вброд на берег через отвратительную грязь.

– Ты спросил Альфреда, нельзя ли тебе отправиться со мной? – поинтересовался я, пока мы пробирались через тростники.

– Нет, – ответил Стеапа. – Это король захотел, чтобы я с тобой пошел. То была его затея.

– Хорошо. Я рад этому.

И я не шутил. Мы со Стеапой сперва были врагами, но потом сделались друзьями. Узы нашей дружбы были выкованы, когда мы стояли перед врагом, соприкасаясь щитами.

– Нет другого человека, которого я хотел бы иметь рядом больше, чем тебя, – тепло проговорил я и нагнулся, чтобы натянуть сапоги.

– Я иду с тобой, – тихо сказал Стеапа, – потому что должен тебя убить.

Я замер, уставившись на него в темноте:

– Что ты должен сделать?

– Я должен тебя убить, – повторил он. Потом вспомнил, что Альфред приказал еще кое-что. – Если окажется, что ты на стороне Зигфрида.

– Но я не на стороне Зигфрида.

– Король просто хочет быть в этом уверен. А тот монах, Ассер? Он говорит, что тебе нельзя доверять. Поэтому, если ты не подчинишься приказам, я должен буду тебя убить.

– Почему ты мне об этом говоришь? – спросил я.

Стеапа пожал плечами:

– Не важно, приготовишься ты заранее или нет, я все равно тебя убью.

– Нет, – поправил я, – ты попытаешься меня убить.

Он долго размышлял, прежде чем покачать головой.

– Нет. Я тебя убью.

Он в самом деле так бы поступил.

* * *

Мы выступили в черноте ночи под небом, затянутым облаками. Наблюдавшие за нами вражеские всадники с наступлением сумерек вернулись в город, но я не сомневался – в темноте Зигфрид вышлет разведчиков. Поэтому час или больше мы держались тропы, которая вела на север через болота. Было трудно держаться этой тропы, но спустя некоторое время почва стала тверже и пошла вверх, к маленькой деревне, где в слепленных из ила домишках, увенчанных огромными грудами соломы, горели огоньки.

Я открыл дверь одного из таких домов и увидел семью, в ужасе сжавшуюся возле очага. Они были перепуганы, потому что слышали, как мы приближаемся, и знали – в ночи движутся только недобрые создания, зловещие и смертельно опасные.

– Как называется эта деревня? – спросил я.

Мгновение никто не отвечал, потом мужчина конвульсивно склонил голову и сказал, что, кажется, это селение зовется Падинтун.

– Падинтун? – переспросил я. – «Имение Падды»? Падда здесь?

– Он умер, господин, – ответил этот человек, – умер несколько лет назад, господин. Никто здесь не знал его, господин.

– Мы – друзья, – сказал я, – но если кто-нибудь выйдет из своих домов, мы перестанем быть друзьями.

Я не хотел, чтобы какой-нибудь селянин побежал в Лунден и предупредил Зигфрида, что мы остановились в Падинтуне.

– Ты понял меня? – спросил я мужчину.

– Да, господин.

– Только выйди из дома, и ты умрешь, – пообещал я.

Я собрал своих людей на маленькой улочке и велел Финану выставить стражу у каждой хижины.

– Никто отсюда не уйдет, – сказал я ему. – Они могут спать в своих постелях, но никто не покинет деревню.

В темноте обрисовался силуэт Стеапы.

– Разве нам не полагается маршировать на север? – спросил он.

– Да, полагается. А мы этого не делаем, – резко ответил я. – Поэтому тебе пора меня убить. Я нарушаю приказы.

– А, – крякнул он и присел на корточки.

Я услышал, как скрипнула кожа его доспехов, как звякнули звенья кольчуги.

– Теперь ты вытащишь свой «сакс», – предположил я, – и выпотрошишь меня одним движением? Всего одним ударом в живот? Только сделай это быстро, Стеапа. Вспори мне живот, и пусть твой клинок не останавливается, пока не пронзит мне сердце. Но дай мне сперва обнажить свой меч, ладно? Я обещаю, что не пущу его в ход против тебя. Я просто хочу отправиться в чертоги Одина, когда умру.

Он засмеялся:

– Я никогда не пойму тебя, Утред.

– Я очень простая душа, – сказал я. – Я просто хочу домой.

– Не в чертоги Одина?

– Рано или поздно – да, но сперва домой.

– В Нортумбрию?

– Туда, где у меня есть крепость возле моря, – печально проговорил я.

И подумал о Беббанбурге на высокой скале, о широком сером море, без устали катящем волны, чтобы разбить их о скалы, о холодном ветре, дующем с севера, о белых чайках, кричащих в брызгах пены.

– Домой, – проговорил я.

– В тот дом, который украл у тебя твой дядя? – спросил Стеапа.

– Эльфрик, – мстительно проговорил я и снова подумал о судьбе.

Эльфрик был младшим братом моего отца. Он остался в Беббанбурге, в то время как я сопровождал отца в Эофервик. Я был тогда ребенком. Мой отец погиб при Эофервике, сраженный клинком датчанина, и я попал в рабство к Рагнару Старшему, который вырастил меня, как сына. А мой дядя пренебрег желанием моего отца и присвоил Беббанбург. Память об этом предательстве всегда жила в моем сердце, сочась гневом. И когда-нибудь я отомщу.

– Когда-нибудь, – сказал я Стеапе, – я вспорю Эльфрика от паха до грудины и буду смотреть, как он умирает. Но я сделаю это медленно. Я не проткну его сердце. Я буду смотреть, как он умирает, и мочиться на него, пока он будет дергаться. А потом убью его сыновей.

– А сегодня ночью? – спросил Стеапа. – Кого ты убьешь сегодня ночью?

– Сегодня ночью мы возьмем Лунден, – сказал я.

Я не видел в темноте его лица, но почувствовал, что он улыбается.

– Я сказал Альфреду, что он может тебе доверять, – проговорил Стеапа.

Пришел мой черед улыбнуться.

Где-то в Падинтуне собака завыла, потом затихла.

– Но я не уверен, что Альфред может мне доверять, – после долгой паузы сказал я.

– Почему? – озадаченно спросил Стеапа.

– Потому что в одном отношении я очень хороший христианин, – ответил я.

– Ты? Христианин?

– Я люблю своих врагов, – пояснил я.

– Датчан?

– Да.

– А я не люблю, – безрадостно проговорил Стеапа.

Родители Стеапы были убиты датчанами.

Я не ответил. Я думал о предназначении. Если трем пряхам известна наша судьба, тогда почему мы даем клятвы? Ведь если потом мы нарушаем клятву, разве это не предательство? Или тоже судьба?

– Итак, завтра ты будешь сражаться с ними? – спросил Стеапа.

– Конечно. Но не так, как ожидает Этельред. Поэтому я ослушаюсь приказов, а тебе велено убить меня, если я так поступлю.

– Я убью тебя позже, – сказал Стеапа.

Этельред изменил наш план, с которым раньше все согласились, даже не подозревая, что я никогда не собирался придерживаться этого плана. Этот план было слишком очевиден. Разве когда-нибудь армия нападала на город по-другому – не пытаясь отвлечь защитников от намеченных для штурма укреплений? Зигфрид поймет, что наша первая атака – фальшивка, и не сдвинет с места гарнизон, пока не убедится наверняка, что распознал настоящую угрозу. И тогда мы погибнем под стенами, а Лунден останется оплотом норвежцев.

Поэтому существовал единственный способ взять Лунден – с помощью хитрости, уловок и отчаянного риска.

– Вот что я собираюсь сделать, – сказал я Стеапе. – Подождать, пока Этельред не покинет остров. Тогда мы вернемся сюда и возьмем два корабля. Это будет опасно, очень опасно, потому что нам придется миновать брешь в мосту в темноте, а корабли разбиваются там даже при свете дня. Но если мы сможем преодолеть брешь, мы легко попадем в старый город.

– Я думал, вдоль реки стоит речная стена?

– Стоит, – сказал я. – Но в одном месте там есть пролом.

Римлянин построил у реки огромное здание и провел в это здание маленький канал. Канал проходил сквозь стену, там-то в ней и была брешь. Я решил, что римлянин был богачом и ему требовалось место, где мог бы причалить его корабль. Вот потому он и сделал брешь в речной стене, прорыл канал – и то был мой путь в Лунден.

– Почему ты не сказал об этом Альфреду? – спросил Стеапа.

– Альфред умеет хранить секреты, – ответил я, – но Этельред – нет. Он бы разболтал всем и каждому, и не прошло бы двух дней, как датчане узнали бы, что мы собираемся сделать.

И это было правдой. У нас имелись шпионы, и у врагов тоже, и, если бы я раскрыл, что собираюсь предпринять, Зигфрид и Эрик перекрыли бы канал судами и оставили бы своих людей в большом римском доме у реки. Тогда мы бы погибли еще на причалах.

Мы и сейчас могли погибнуть, потому что я не знал, сможем ли мы отыскать разрыв в обвалившемся мосту, а если отыщем, сумеем ли через него проскочить, там, где уровень воды понижается и река бурлит. Если мы промахнемся, если одно из судов отклонится всего на половину длины весла к югу или к северу, его снесет на зубья свай и людей вышвырнет в реку. И я даже не услышу, как они тонут, потому что оружие и доспехи мигом утянут их на дно.

Стеапа все это время размышлял – как всегда неспешно, – но теперь задал умный вопрос.

– Почему бы не высадиться перед мостом? – предложил он. – Там ведь должны быть ворота в стене?

– Там есть дюжина ворот, – ответил я, – ну, может, десяток, и Зигфрид все их перекрыл. Но меньше всего он ожидает, что суда попытаются проскользнуть через брешь в мосту.

– Потому что суда разбиваются там? – спросил Стеапа.

– Потому что суда разбиваются там, – подтвердил я.

Однажды я видел, как такое случилось, наблюдал, как торговый корабль плыл через разрыв в мосту между приливом и отливом и рулевой отклонился слишком далеко в сторону, так что сломанные сваи сорвали обшивку со дна корпуса. Брешь в обвалившемся мосту была всего сорок шагов шириной и, когда река была спокойной – ни прилив, ни ветер не пенили воду, – выглядела безобидной. Но она никогда не бывала безобидной. Лунденский мост был убийцей, а чтобы захватить Лунден, мне придется миновать мост.

А если мы выживем? Если сможем найти римскую пристань и высадиться на берег? Тогда нас будет немного, а врагов – множество, и некоторые из нас погибнут на улицах раньше, чем войско Этельреда сумеет перебраться через стену.

Я прикоснулся к рукояти Вздоха Змея и ощутил под пальцами маленький серебряный крест, вставленный в рукоять. Подарок Хильды. Подарок любовницы.

– Ты еще не слышал, чтобы куковала кукушка? – спросил я Стеапу.

– Нет.

– Время трогаться в путь, – сказал я. – Или хочешь меня убить?

– Может, позже, – ответил Стеапа. – Но сейчас я буду сражаться рядом с тобой.

И нам действительно предстояло сражаться. Это я знал – и прикоснулся к своему амулету-молоту, молча молясь в темноте, чтобы я выжил и увидел ребенка, которого носит Гизела.

А потом мы двинулись на юг.

Осрик, который вывез из Лундена меня и отца Пирлига, был одним из наших капитанов. Вторым капитаном был Ралла, человек, доставивший моих воинов туда, где мы устроили засаду датчанам, чьи трупы я подвесил над рекой. Ралла уже и не помнил, сколько раз преодолевал разрыв в лунденском мосту.

– Но я никогда не проделывал такое ночью, – сказал он, когда мы вернулись на остров.

– Но это можно сделать?

– Нам предстоит это выяснить, господин, не так ли?

Этельред оставил сто человек, чтобы охранять остров, где лежали в грязи суда. Командовал стражами Эгберт, старый воин, о власти которого говорила серебряная цепь, висящая у него на шее.

Когда мы неожиданно вернулись, Эгберт окликнул меня; он мне не доверял и считал, что я отказался от атаки с севера потому, что не желал успеха Этельреду.

Мне было нужно, чтобы Эгберт дал мне людей, но чем дольше я умолял, тем враждебнее он становился. Мои люди поднимались на два корабля, бредя по холодной воде и перебираясь через борта.

– Откуда я знаю, что ты не собираешься вернуться в Коккхэм? – подозрительно спросил Эгберт.

– Стеапа! – крикнул я. – Скажи Эгберту, что мы делаем.

– Убиваем датчан, – прорычал Стеапа от лагерного костра.

Пламя отражалось в его кольчуге и в суровых, диких глазах.

– Дай мне двадцать человек, – умолял я Эгберта.

Он пристально посмотрел на меня и покачал головой:

– Не могу.

– Почему?

– Мы должны охранять госпожу Этельфлэд, – сказал он. – Таковы приказы господина Этельреда. Мы здесь для того, чтобы ее защищать.

– Тогда оставь двадцать человек на ее корабле и отдай мне остальных!

– Не могу, – упрямо сказал Эгберт.

Я вздохнул.

– Татвин дал бы мне людей, – сказал я.

Татвин был командиром гвардии отца Этельреда.

– Я был знаком с Татвином, – продолжал я.

– Знаю, что ты был с ним знаком. Я тебя помню.

Эгберт говорил отрывисто, давая понять, что я ему не нравлюсь. Когда я был юношей, я несколько месяцев прослужил под началом Татвина. Тогда я был дерзким, амбициозным и высокомерным. Очевидно, Эгберт считал, что я все еще дерзкий, амбициозный и высокомерный. И возможно, не ошибался.

Он отвернулся, и я подумал, что разговор окончен, но он просто наблюдал за бледным, призрачным силуэтом, появившимся за лагерными кострами. Это была Этельфлэд. Она, очевидно, заметила наше возвращение и, завернувшись в белый плащ, сошла вброд на берег, чтобы выяснить, что мы делаем. Волосы ее не были уложены и золотыми спутанными локонами падали на плечи. С ней был отец Пирлиг.

– Ты не отправился вместе с Этельредом? – удивленно спросил я валлийского священника.

– Его светлость решил, что ему больше не нужны советы, – сказал Пирлиг, – поэтому попросил меня остаться здесь и молиться за него.

– Он не просил, – поправила Этельфлэд, – он приказал тебе остаться и молиться.

– Так и было, – согласился Пирлиг, – и, как ты видишь, я оделся для молитв.

Он был в кольчуге и с мечами у пояса.

– А ты? – с вызовом спросил он меня. – Я думал, ты движешься к северной части города?

– Мы собираемся спуститься вниз по реке, – объяснил я, – и напасть на Лунден с пристани.

– Могу я отправиться с вами? – тут же спросила Этельфлэд.

– Нет.

Она улыбнулась, услышав резкий отказ.

– А мой муж знает, что ты делаешь?

– Узнает, моя госпожа.

Она снова улыбнулась, потом подошла ко мне и откинула полы моего плаща, чтобы ко мне прислониться. Этельфлэд натянула мой темный плащ поверх своего белого.

– Мне холодно, – объяснила она Эгберту, на лице которого читалось удивление и негодование.

– Мы старые друзья, – сказал я Эгберту.

– Очень старые, – подтвердила Этельфлэд, обхватив меня за талию и вцепившись в меня.

Эгберт не мог видеть ее рук под моим плащом. Я чувствовал ее золотые волосы у себя под подбородком, чувствовал, как дрожит ее худенькое тело.

– Я считаю Утреда своим дядей, – сказала Этельфлэд Эгберту.

– Дядей, который собирается даровать победу твоему мужу, – заметил я, – но для этого мне нужны люди. А Эгберт не даст мне людей.

– Не даст? – переспросила Этельфлэд.

– Он говорит – ему нужны все имеющиеся воины, чтобы тебя охранять.

– Дай ему твоих лучших людей, – обратилась Этельфлэд к Эгберту легким, приятным голоском.

– Моя госпожа, мне приказано… – начал возражать тот.

– Ты отдашь ему своих лучших людей!

Голос Этельфлэд внезапно стал суровым. Она сделала шаг в сторону, высвободившись из-под моего плаща и выйдя на резкий свет лагерных костров.

– Я – дочь короля! – высокомерно проговорила она. – И жена олдермена Мерсии! И я приказываю тебе дать Утреду твоих лучших людей! Сейчас же!

Она говорила очень громко, и теперь все смотрели на нее. У Эгберта был оскорбленный вид, но он ничего не ответил, а просто упрямо выпрямился.

Пирлиг перехватил мой взгляд и хитро улыбнулся.

– Ни у одного из вас не хватает храбрости, чтобы сражаться рядом с Утредом? – вопросила Этельфлэд у наблюдавших за ней людей.

Ей было четырнадцать лет, она была худенькая, бледная девушка, но в ее голосе чувствовалось наследие древних королей.

– Мой отец хочет, чтобы сегодня ночью вы продемонстрировали свою отвагу! – продолжала она. – Или мне вернуться в Винтанкестер и рассказать отцу, что вы сидели у костров, пока Утред сражался?

Последний вопрос был адресован Эгберту.

– Двадцать человек, – умоляюще воззвал я к нему.

– Дай ему больше! – твердо велела Этельфлэд.

– На судах есть место только для лишних сорока людей, – сказал я.

– Так дай ему сорок! – приказала Этельфлэд.

– Госпожа, – нерешительно проговорил Эгберт, но замолчал, когда Этельфлэд подняла маленькую руку.

Она повернулась и посмотрела на меня:

– Я могу доверять тебе, господин Утред?

В устах ребенка, которого я знал почти всю ее жизнь, этот вопрос звучал странно, и я улыбнулся.

– Ты можешь мне доверять, – беспечно сказал я.

Лицо ее затвердело, глаза стали суровыми. Может, из-за того, что в зрачках ее отражался огонь костров, но я внезапно осознал, что Этельфлэд не просто ребенок, она – дочь короля.

– Мой отец, – сказала она ясным голосом, чтобы ее услышали все остальные, – говорит, что ты – лучший воин из всех, которые ему служат. Но он тебе не доверяет.

Воцарилось неловкое молчание.

Эгберт откашлялся и уставился в землю.

– Я никогда не подводил твоего отца, – резко бросил я.

– Он боится, что твоя верность продается, – сказала Этельфлэд.

– Я дал ему клятву, – ответил я все так же резко.

– А теперь я хочу, чтобы ты поклялся мне, – требовательно произнесла Этельфлэд, протянув тонкую руку.

– Поклялся в чем? – спросил я.

– Что ты сдержишь данное отцу обещание. И что будешь верен саксам, а не датчанам, и будешь сражаться за Мерсию, когда Мерсия того попросит.

– Моя госпожа… – начал я.

Меня ужаснул этот перечень требований.

– Эгберт! – перебила Этельфлэд. – Ты не дашь господину Утреду людей до тех пор, пока он не поклянется до самой моей смерти служить Мерсии!

– Да, госпожа, – пробормотал Эгберт.

До самой ее смерти? Почему она так сказала?

Я помню, что подивился этим словам, и еще помню, что подумал: мой план захвата Лундена висит на волоске.

Этельред отобрал у меня войска, в которых я нуждался, во власти Этельфлэд было дать мне нужное количество людей, но, чтобы победить, я должен был замкнуть на себе оковы еще одной клятвы… А клясться я не хотел. Какое мне дело до Мерсии, разве она меня заботит? Но той ночью меня заботило, как провести людей через мост смерти, – чтобы доказать, что я на это способен. Меня заботила моя репутация, мое имя и моя слава.

Я вытащил из ножен Вздох Змея, зная, зачем Этельфлэд протянула руку, и отдал ей меч рукоятью вперед. Потом опустился на колени, взял ее ладони в свои, и она сжала рукоять моего меча.

– Я даю клятву, госпожа, – сказал я.

– Ты клянешься, что будешь верно служить моему отцу?

– Да, госпожа.

– И, пока я жива, будешь служить Мерсии?

– Пока ты жива, госпожа, – сказал я, стоя на коленях в грязи и гадая, почему я такой дурак?

Я хотел быть на севере, я хотел избавиться от набожности Альфреда, я хотел быть вместе со своими друзьями – однако вот, глядите! – я клянусь в верности амбициям Альфреда и его златовласой дочери.

– Клянусь, – повторил я и слегка сжал ее руки в знак своей искренности.

– Дай ему людей, Эгберт, – приказала Этельфлэд.

Он дал мне тридцать воинов, и, надо отдать Эгберту должное, хороших воинов – молодых, оставив себе старых и больных, чтобы охранять Этельфлэд и лагерь.

Итак, теперь я возглавлял отряд, в котором было больше семидесяти человек, включая отца Пирлига.

– Спасибо, моя госпожа, – сказал я Этельфлэд.

– Ты можешь меня отблагодарить, – ответила она.

Голосок ее снова звучал по-детски, ее торжественность испарилась, сменившись прежним озорством.

– Как? – спросил я.

– Возьми меня с собой?

– Ни за что, – резко ответил я.

Она нахмурилась, услышав мой тон, и посмотрела мне в глаза.

– Ты на меня сердишься? – тихо спросила Этельфлэд.

– Я сержусь на себя самого, госпожа, – ответил я и отвернулся.

– Утред! – несчастным голосом окликнула она.

– Я сдержу клятвы, госпожа, – сказал я.

Я был зол, что снова поклялся, но, по крайней мере, теперь у меня было семьдесят человек, чтобы взять город. Семьдесят человек на борту двух судов, которые прокладывали путь из ручья в сильное течение Темеза.

Я находился на судне Раллы, на том самом корабле, который мы захватили у датчанина Джаррела, чей подвешенный труп давно уже превратился в скелет. Ралла стоял на корме, прислонившись к рулевому веслу.

– Не уверен, что мы должны это делать, господин, – сказал он.

– Почему бы и нет?

Он сплюнул через борт в черную реку.

– Вода слишком быстрая. Она будет мчаться через пролом, как водопад. Даже при спокойной воде, господин, та брешь в мосту – жестокая штука.

– Правь прямо вперед, – ответил я, – и молись любому богу, в которого веришь.

– Если бы мы хотя бы могли видеть пролом, – мрачно проговорил он.

Ралла оглянулся, выискивая взглядом судно Осрика, но его поглотила тьма.

– Я видел, как такое проделывали во время отлива, – сказал Ралла, – но при свете дня и не по разлившейся реке.

– Во время отлива? – переспросил я.

– Вода убегала, как заяц, – хмуро проговорил он.

– Тогда молись, – отрывисто сказал я.

Я прикоснулся к амулету-молоту, потом к рукояти Вздоха Змея, пока судно набирало скорость, идя по вздымающемуся потоку. Берега реки были далеко. Здесь и там мелькали огоньки, говорящие о том, что в доме тлеет очаг, а впереди, под безлунным небом, стояло неяркое зарево, подернутое черной пеленой. Я знал – там новый сакский Лунден.

Зарево исходило от неярких костров в городе, пелена была дымом этих костров, и где-то под пеленой Этельред вел своих людей через долину реки Флеот и вверх, к старой римской стене. Зигфрид, Эрик и Хэстен узна́ют, что он там, потому что кто-нибудь прибежит из нового города, чтобы предупредить жителей старого. Датчане, норвежцы и фризы, даже некоторые саксы, не имеющие хозяина, встряхнутся и поспешат к укреплениям старого города.

А нас несла вниз черная река.

Люди почти не разговаривали. Каждый человек на двух судах знал, с какой опасностью нам предстоит встретиться. Я пробирался между сидящими на корточках, и отец Пирлиг, должно быть, ощутил мое приближение, а может, на венчающей мой шлем волчьей голове отразился свет, потому что валлиец приветствовал меня раньше, чем я его заметил.

– Сюда, господин, – сказал он.

Он сидел на краешке гребцовой скамьи, и я встал рядом; мои сапоги расплескали воду на днище судна.

– Ты молился? – спросил я.

– Я перестал молиться, – серьезно ответил Пирлиг. – Иногда мне думается, что Бог устал от моего голоса. И здесь молится брат Осферт.

– Я не брат, – обиженно проговорил Осферт.

– Но твои молитвы могут подействовать лучше, если Бог будет думать, что ты – брат, – сказал Пирлиг.

Незаконнорожденный сын Альфреда сидел на корточках рядом с Пирлигом. Финан дал Осферту кольчугу – ее починили после того, как какого-то датчанина выпотрошило копье сакса. Еще у Осферта был шлем, высокие сапоги, кожаные перчатки, круглый щит и два меча – короткий и длинный, так что он по крайней мере выглядел воином.

– Мне следовало отослать тебя обратно в Винтанкестер, – сказал я ему.

– Знаю.

– Господин, – напомнил Пирлиг Осферту.

– Господин, – добавил Осферт, хоть и неохотно.

– Я не хочу посылать королю твой труп, – проговорил я, – поэтому держись поближе к отцу Пирлигу.

– Очень близко, мальчик, – сказал Пирлиг, – притворись, что ты – мой любовник.

– Будь за спиной отца Пирлига, – приказал я Осферту.

– Забудь о том, чтобы быть моим любовником! – торопливо сказал Пирлиг. – Вместо этого притворись, что ты моя собака!

– И читай свои молитвы, – закончил я.

Я не мог дать Осферту никакого другого ценного совета, разве что раздеться, поплыть на берег и вернуться в свой монастырь. Я верил в его воинское умение не больше Финана – значит не верил вовсе. Осферт был угрюмым, неспособным и неуклюжим. Если бы не его покойный дядя, я с радостью отослал бы его обратно в Винтанкестер, но Леофрик взял меня в отряд юным зеленым мальчиком и превратил в воина меча, поэтому я буду терпеть Осферта – ради Леофрика.

Мы уже поравнялись с новым городом. Я чуял угольные костры кузниц, видел, как их отраженное зарево блестит глубоко в проулках. Я посмотрел вперед, туда, где через реку был перекинут мост, но там все было черным-черно.

– Мне нужно видеть брешь! – крикнул Ралла с рулевой лошадки.

Я снова пробрался на корму, наугад ступая между скорчившимися людьми.

– Если я ее не увижу, – Ралла услышал мое приближение, – я не смогу ее проскочить.

– Насколько мы близко?

– Слишком близко.

В его голосе звучала паника.

Я поднялся на рулевую площадку и встал рядом с ним. Теперь я видел старый город, город на холмах, окруженный римской стеной. Я видел его благодаря зареву городских костров – и Ралла был прав. Мы были слишком близко.

– Они увидят нас, если мы высадимся здесь, – сказал я.

Датчане наверняка поставили часовых на тот участок стены, что находился от моста выше по течению.

– Поэтому или ты умрешь здесь с мечом в руке, – жестоко сказал Ралла, – или ты утонешь.

Я пристально смотрел вперед и ничего не видел.

– Тогда я выбираю меч, – без выражения проговорил я.

Моя отчаянная затея сулила только смерть.

Ралла сделал глубокий вдох, собираясь прокричать команду гребцам, но так и не издал ни звука, потому что совершенно внезапно далеко впереди, там, где Темез разливался и впадал в море, показался желтый мазок. Не ярко-желтый, не желтый, как оса, а больной, прокаженный, темно-желтый свет, сочащийся в прореху в облаках.

За морем занималась заря. Смутная заря, нерешительная заря, но она все же давала свет, и Ралла не закричал и не повернул рулевое весло, чтобы направить наше судно к берегу. Вместо этого он прикоснулся к амулету, висящему у него на шее, и продолжал вести судно вперед.

– Пригнись, господин, – сказал он, – и крепко держись за что-нибудь.

Судно задрожало, как лошадь перед битвой. Теперь мы были беспомощны, пойманные, стиснутые в хватке реки. Вода стекала в Темез отовсюду, подпитанная весенними дождями и идущими на спад паводками, и здесь река встречалась с мостом, который громоздился громадными неровными грудами. Вода кипела, ревела и пенилась между каменными опорами, но посередине моста, там, где был разрыв, она лилась сплошным блестящим потоком, обрушивалась с высоты человеческого роста вниз и крутилась и ворчала, прежде чем снова успокоиться.

Я слышал, как вода бьется о мост, слышал ее грохот – громкий, как шум гонимых ветром бурунов, разбивающихся о морской берег.

И Ралла направил судно на брешь; он видел лишь ее очертания на фоне тускло-желтого света восточного неба.

Позади нас была чернота, хотя один раз я увидел больной утренний свет, отражающийся в блестящем от воды носу судна Осрика, и понял – второе судно держится рядом с нашим.

– Держитесь крепче! – крикнул Ралла команде.

Судно зашипело, продолжая дрожать, и как будто понеслось быстрее. Я увидел, как на нас надвигается мост, как он нависает над нами, – и скорчился у борта, крепко вцепившись в обшивку.

А потом мы очутились в проломе, и я почувствовал, что мы падаем. Мы как будто опрокинулись в хаос, разделяющий два мира, и шум стоял просто невероятный. Шум воды, бьющейся о камни, шум рвущейся воды, шум разбивающейся воды, шум льющейся воды – он наполнял небеса оглушительнее громовых раскатов Тора.

Судно накренилось. Я подумал – должно быть, оно получило удар и сейчас опрокинется на борт, швырнув нас навстречу смерти… Но каким-то образом оно выправилось и полетело дальше.

Наверху была чернота, чернота обломанных опор моста… А потом шум стал вдвое громче, палубу окатили брызги, и мы обрушились вниз. Судно нырнуло, раздался треск, словно захлопнулись ворота пиршественного зала Одина, и меня швырнуло вперед, а на нас обрушился каскад воды.

«Мы налетели на камень», – подумал я.

Я ожидал, что сейчас утону, и даже вспомнил, что надо схватиться за рукоять Вздоха Змея, чтобы умереть с мечом в руке. Но корабль, качаясь, выпрямился, и я понял: с таким оглушительным звуком нос судна ударился о воду за мостом. И мы живы.

– Гребите! – крикнул Ралла. – Вы, везучие ублюдки, гребите!

Судно было полно воды, но мы держались на плаву, и восточное небо было полно прорех. В смутном свете, сочащемся в эти прорехи, можно было разглядеть город и увидеть дворец там, где зиял пролом в речной стене.

– А остальное, – с гордостью проговорил Ралла, – в твоих руках, господин.

– В руках богов, – ответил я и оглянулся.

Судно Осрика боролось с водоворотом в том месте, куда обрушивалась река.

Итак, оба наши судна уцелели, и течение несло нас вниз, мимо того места, где мы хотели высадиться, но гребцы развернули суда и теперь боролись с потоком, чтобы подойти к причалу с востока. Это было хорошо, потому что все наблюдавшие за нами решат, что мы гребем вверх по течению, идя из Бемфлеота. Они подумают, что мы – датчане, явившиеся на подмогу гарнизону, который готовился теперь встретить атаку Этельреда.

У пристани было пришвартовано большое речное судно, как раз там, где мы хотели высадиться. Я ясно видел этот корабль, потому что на белой стене дока ярко пылали факелы. Корабль был прекрасен, с высоким горделивым носом и такой же высокой кормой. На нем не укрепили голов чудовищ, потому что ни один норвежец не позволит таким резным головам испугать духов дружеской земли. На борту находился единственный человек, который следил за нашим приближением.

– Кто вы? – крикнул он.

– Я – Рагнар Рагнарсон! – отозвался я и кинул ему канат, сплетенный из моржовых шкур. – Бой еще не начался?

– Пока нет, господин, – ответил он, поймал канат и обмотал вокруг корабельного форштевня. – А когда начнется, всех их прикончат!

– Значит, мы не опоздали?

Я пошатнулся, когда наши суда столкнулись, перешагнул через борт и ступил на одну из пустующих скамей гребцов.

– Чье это судно? – спросил я незнакомца.

– Зигфрида, господин. «Покоритель волн».

– Красивое, – сказал я.

Потом обернулся и крикнул по-английски:

– На берег!

Я увидел, как мои люди хватают оружие и щиты с затопленного днища.

Корабль Осрика подошел к пристани вслед за нашим. Он низко сидел в воде, и я понял, что он чуть не затонул, промчавшись через разрыв в мосту.

Люди начали карабкаться на «Покорителя волн», и норвежец, поймавший мой канат, увидел, что у них на шеях болтаются кресты.

– Ты… – начал он – и понял, что ему больше нечего сказать.

Он полуобернулся, чтобы побежать на берег, но я преградил ему путь. На лице его был написан шок, шок и недоумение.

– Положи руку на рукоять меча, – сказал я, вынимая из ножен Вздох Змея.

– Господин, – проговорил он, словно собираясь умолять о пощаде, но потом понял, что жизнь его подошла к концу, потому что я не могу оставить его в живых.

Я не мог позволить ему уйти, ведь тогда он предупредил бы Зигфрида о нашем появлении. А если бы я связал его по рукам и ногам и оставил на «Покорителе волн», другие люди нашли бы его и освободили. Он все это знал, и его недоуменное выражение сменилось вызывающим. Вместо того чтобы просто стиснуть рукоять меча, он начал вытаскивать оружие из ножен.

И умер.

Вздох Змея ударил его в горло, быстро и сильно. Я почувствовал, как кончик меча пронзил мышцы и связки языка. Увидел кровь. Увидел, как рука этого человека дрогнула и выпустила меч, скользнувший обратно в ножны. Я сжал руку врага и удержал ее на рукояти. Я позаботился, чтобы, умирая, он не выпустил меча, ведь тогда его заберут в пиршественный зал мертвых. Я крепко держал его руку, позволил ему рухнуть мне на грудь, и кровь его потекла по моей кольчуге.

– Ступай в зал Одина, – тихо сказал я ему, – и прибереги там место для меня.

Он не мог говорить. Он давился кровью, стекающей в его дыхательное горло.

– Меня зовут Утред, – проговорил я. – И однажды я буду пировать с тобой в зале мертвых, и мы будем смеяться вместе, вместе пить и будем друзьями.

Я выпустил его, дав трупу упасть, опустился на колени и нашел амулет убитого – молот Тора. Срезав амулет Вздохом Змея, я спрятал в поясную сумку, вытер кончик меча плащом мертвеца и снова сунул клинок в выстланные овчиной ножны.

Я принял у своего слуги Ситрика щит и сказал:

– Давайте высадимся на берег и возьмем город.

Потому что пришло время сражаться.

Глава пятая

А потом внезапно стало тихо.

Конечно, не совсем тихо – река шипела, пробегая через пролом в мосту, небольшие волны шлепались о борта судов, потрескивали оплывающие факелы на стене дома, и я слышал шаги моих людей, выбиравшихся на берег. Копья и тупые концы копий постукивали по обшивке судов, лаяли собаки в городе, где-то раздавался хриплый гогот гусака. Но, не считая этих звуков, кругом было тихо. Рассвет стал бледно-желтым, солнце было полускрыто темными тучами.

– И что теперь?

Рядом со мной появился Финан. Стеапа возвышался над ним, но молчал.

– Мы идем к воротам, – сказал я. – К Воротам Лудда.

Но не двинулся с места. Мне не хотелось двигаться. Мне хотелось вернуться в Коккхэм, к Гизеле.

Это не было трусостью. Трусость всегда с нами и храбрость тоже – та, что побуждает поэтов слагать о нас песни. Храбрость – просто воля, преодолевающая страх.

Мне не хотелось двигаться из-за усталости, но не физической усталости. Тогда я был молодым, ранам войны лишь предстояло высосать из меня силу. Думаю, я устал от Уэссекса. Устал сражаться за короля, которого не любил. И, стоя на пристани Лундена, я не понимал, почему должен за него сражаться.

Теперь, вглядываясь в те времена сквозь прожитые годы, я гадаю – не была ли моя апатия делом рук человека, которого я только что убил и к которому пообещал присоединиться в пиршественном зале Одина. Я верил, что люди, которых мы убиваем, неразрывно связаны с нами. Нити их жизни, ставшие призрачными, богини судеб сплетают с нашими нитями, и ноша убитых остается с нами, чтобы преследовать нас до тех пор, пока острый клинок не перережет наконец и нашу жизнь. Я чувствовал угрызения совести, что убил того норвежца.

– Собираешься вздремнуть? – спросил присоединившийся к Финану отец Пирлиг.

– Идем к воротам, – повторил я.

* * *

Это было похоже на сон. Я шел, но мысли мои блуждали где-то в другом месте.

«Вот так мертвец и ходит по нашему миру», – подумал я.

Потому что мертвец и впрямь вернулся. Не Бьорн, притворившийся, будто встал из могилы. Но в самой густой темноте ночи, когда никто из живых не может их увидеть, мертвые бродят по нашему миру.

«Они должны лишь наполовину видеть этот мир, – подумал я, – словно знакомые им места подернуты зимним туманом».

И я гадал – не наблюдает ли сейчас за мной отец. Почему я подумал о нем? Я не любил отца, и тот не любил меня. Он умер, когда я был еще мальчиком. Но отец был воином. Поэты слагали о нем песни. И что бы он подумал обо мне?

Я шел по Лундену, вместо того чтобы атаковать Беббанбург. Ведь именно Беббанбургом я и должен был заниматься: я должен был отправиться на север, потратить все свое серебро на то, чтобы нанять людей и повести их на штурм по перешейку земель крепости, а потом вверх, на стену, к высокому дому, где мы смогли бы учинить великую резню. Тогда я смог бы жить в своем доме, в отчем доме, отныне и всегда. Я смог бы жить рядом с Рагнаром и быть далеко от Уэссекса.

Однако мои шпионы – а в Нортумбрии на моем жалованье была дюжина шпионов – рассказали, что дядя сделал с моей крепостью. Он закрыл дальние от моря ворота. Он полностью снес их и на их месте возвел каменные высокие укрепления. Теперь тому, кто пожелал бы проникнуть в крепость, пришлось бы идти по тропе, тянувшейся к северному краю утеса, на котором стоял Беббанбург. И каждый шаг по этой тропе проходил бы под новыми высокими стенами, откуда нас непрерывно бы атаковали. А у северного края крепости, где ярится и бьется о скалу море, тропа кончалась у маленьких ворот, за которыми была крутая дорога, ведущая к еще одной стене и еще одним воротам.

Беббанбург был запечатан, и, чтобы взять его, требовалась армия, на которую не хватило бы всего накопленного мной серебра.

– Пусть вам повезет!

Женский голос вырвал меня из раздумий.

Люди старого города не спали; они видели, как мы проходим мимо, и приняли нас за датчан, потому что я приказал своим людям спрятать нагрудные кресты.

– Убейте ублюдков-саксов! – крикнул кто-то еще.

Наши шаги отдавались эхом от стен высоких домов, не ниже трехэтажных. Некоторые кирпичи этих домов были красиво разукрашены, и я подумал, что некогда такие дома стояли по всему миру.

Я вспомнил, как в первый раз взобрался по римской лестнице и как странно себя при этом чувствовал. Я знал – пройдет время, и люди должны будут воспринимать такие вещи как нечто само собой разумеющееся.

Теперь мир состоял из навоза, соломы и гниющего дерева. Конечно, у нас имелись каменные кладки, но быстрее было строить из дерева, а дерево гнило. Однако, похоже, это никого не заботило. Весь мир сгниет, когда мы соскользнем из света во тьму, став еще ближе к черному хаосу, в котором закончится этот средний мир, – тогда, во время конца света, боги будут сражаться друг с другом и вся любовь, свет и смех растают.

– Тридцать лет, – сказал я вслух.

– Это тебе столько? – спросил отец Пирлиг.

– Это столько стои́т господский дом, – ответил я, – если только ты не чинишь его все время. Наш мир разваливается на куски, отец.

– Господи, какой ты мрачный, – весело отозвался Пирлиг.

– И я наблюдаю за Альфредом, – продолжал я, – и вижу, как он пытается привести наш мир в порядок. Списки! Списки и пергамент! Он похож на человека, возводящего плетни, чтобы остановить наводнение.

– Укрепи плетень получше, – вмешался Стеапа, прислушивавшийся к нашей беседе, – и он повернет поток.

– И лучше уж бороться с наводнением, чем в нем тонуть, – заметил Пирлиг.

– Посмотри на это! – сказал я, показывая на вырезанную из камня голову чудовища, прикрепленную к кирпичной стене.

Таких чудовищ я никогда еще не видел. То был громадный косматый кот с открытой пастью; под ним был обколотый каменный резервуар – значит некогда вода лилась из пасти в эту чашу.

– Смогли бы мы смастерить такое? – горько спросил я.

– Есть мастера, которые умеют делать такие вещи, – ответил Пирлиг.

– Тогда где они? – сердито вопросил я.

И я подумал, что все эти вещи: резьба, и кирпичи, и мрамор – были сделаны до того, как на остров пришла религия Пирлига. Не потому ли разлагается мир? Может, истинные боги наказывают нас за то, что столько человек поклоняются распятому богу? Но я не сказал об этом Пирлигу, я промолчал.

Дома нависали над нами, кроме одного, – он рухнул и лежал в руинах.

У стены рылся пес; он остановился, задрал лапу, потом повернулся и зарычал на нас. В доме плакал младенец. Наши шаги эхом отдавались от стен.

Большинство моих людей молчали, опасаясь привидений, которые, по их мнению, обитали в этих памятниках былых времен.

Ребенок снова заплакал, еще громче.

– Там, должно быть, молодая мать, – радостно сказал Райпер.

Райпер – было его прозвище, оно означало «вор». Воин был тощим англом с севера, умным и хитрым. Хорошо хоть он не думал о привидениях.

– На твоем месте я бы предпочитал коз, – отозвался Клапа, – они не возражают против твоей вони.

Клапа был датчанином, поклявшимся мне в верности. И он действительно верно мне служил – огромный парень, выросший на ферме, сильный, как бык, и всегда жизнерадостный. Они с Райпером были друзьями и все время подтрунивали друг над другом.

– Тихо! – сказал я, прежде чем Райпер успел огрызнуться.

Я знал: мы приближаемся к западной стене.

Над тем местом, где мы высадились на берег, город раскинулся на широких уступах холма, на вершине которого находился дворец. Но теперь холм стал ниже, значит мы приблизились к долине реки Флеот.

Позади нас небо светлело, начиналось утро. Этельред, наверное, решил, что я не смог предпринять свою предрассветную ложную атаку. Я боялся, что, поверив в мою неудачу, Этельред и сам не станет атаковать. Может, он уже ведет своих людей обратно на остров? В таком случае мы останемся одни, окруженные врагами, и будем обречены.

– Господи, помоги нам, – внезапно сказал Пирлиг.

Я поднял руку, чтобы остановить людей, потому что впереди, как раз перед тем местом, где улица ныряла под каменную арку, называвшуюся Воротами Лудда, стояла толпа. Вооруженная толпа. На шлемах, топорах и наконечниках копий отражался неяркий свет только что вставшего, подернутого облаками солнца.

– Господи, помоги нам, – снова сказал отец Пирлиг и перекрестился. – Их там, должно быть, две сотни.

– Больше, – ответил я.

Их было столько, что они не уместились на улице, и некоторым пришлось втиснуться в проулки. Все, кого мы видели, стояли лицом к воротам, поэтому я понял, что делает враг, и в голове моей тотчас прояснилось – как будто рассеялся туман.

Слева от меня был двор, и я указал на ведущие в него ворота.

– Туда, – приказал я.

Помню, как меня однажды навестил священник, умный парень, чтобы расспросить, что я помню об Альфреде. Он хотел записать мои воспоминания в книгу. Он этого так и не сделал, потому что умер от поноса вскоре после того, как со мной повидался, но он был проницательным человеком, более снисходительным, чем большинство священников. Припоминаю, как он попросил меня описать веселье битвы.

– Об этом тебе расскажут поэты моей жены, – ответил я.

– Поэты твоей жены никогда не сражались, – заметил он, – они просто берут песни, сложенные о других героях, и изменяют в них имена.

– Да ну?

– Конечно. А ты никогда так не поступаешь, господин?

Мне нравился этот священник, поэтому я разговаривал с ним. И в конце концов ответил, что веселье битвы заключается в том, чтобы одурачить противника. В том, чтобы знать, что сделают враги, еще до того, как они это сделают, и приготовиться; и когда они наконец сделают выпад, который должен был бы тебя убить, они погибают сами.

И в тот миг, на влажной, сумрачной улице Лундена, я понял, что собирается сделать Зигфрид. Я понял – хотя он еще не подозревал об этом, – что он отдает мне Ворота Лудда.

Двор, в котором мы очутились, принадлежал торговцу камнем. Каменоломнями ему служили римские здания Лундена, и вдоль стен двора громоздились штабеля разобранной каменной кладки, готовые отправиться морем во Франкию. Другие камни были нагромождены у ворот в речной стене, что вели к причалам.

Я подумал – Зигфрид, боясь нападения с реки, перекрыл все ворота в стенах к западу от моста, но ему и не снилось, что кто-нибудь минует мост и окажется на восточной стороне, которая не охранялась. Но мы именно так и поступили, и мои люди прятались во дворе, а я стоял в воротах и наблюдал за врагами, столпившимися у Ворот Лудда.

– Мы прячемся? – спросил меня Осферт.

У него был прискуливающий голос, будто он вечно жаловался.

– Между нами и воротами сотни людей, – терпеливо объяснил я, – а нас слишком мало, чтобы сквозь них прорубиться.

– Итак, мы проиграли.

Это был не вопрос, а раздраженное утверждение.

Мне захотелось его ударить, но я ухитрился сохранить терпение.

– Объясни ему, что происходит, – обратился я к Пирлигу.

– Господь в своей мудрости убедил Зигфрида возглавить атаку, выведя войска из города, – объяснил валлиец. – Они собираются открыть ворота, мальчик, устремиться через болота и врубиться в армию господина Этельреда. А большинство людей господина Этельреда взяты из фирда, в то время как большинство людей Зигфрида – истинные воины. Поэтому мы все знаем, что произойдет!

Отец Пирлиг прикоснулся к своей кольчуге в том месте, где под ней был спрятан крест.

– Спасибо тебе, Господи!

Осферт уставился на священника.

– Ты имеешь в виду, – после паузы проговорил он, – что людей господина Этельреда перебьют?

– Некоторые из них погибнут! – жизнерадостно допустил Пирлиг. – И, Господи, надеюсь, они умрут с честью, мальчик, иначе им никогда не услышать небесного хора, верно?

– Я ненавижу хоры, – прорычал я.

– Неправда, – сказал отец Пирлиг. Потом снова посмотрел на Осферта. – Понимаешь, мальчик, как только они выйдут за ворота, охранять эти ворота останется только горстка людей. Вот тут-то мы и нападем! И Зигфрид внезапно окажется между двумя врагами – перед ним будет враг и за ним тоже, а попав в такое положение, человек может пожалеть, что не остался в постели.

Высоко над двором открылись ставни. Молодая женщина посмотрела на светлеющее небо, высоко подняла руки, потянулась и от души зевнула. При этом ее льняная рубашка туго обтянула груди.

А потом она увидела внизу мужчин и машинально прижала руки к груди. Она была одета, но, должно быть, почувствовала себя голой.

– О, спасибо дорогому Спасителю за еще одну сладкую милость, – проговорил Пирлиг, наблюдая за женщиной.

– Но если мы возьмем ворота, – сказал Осферт, беспокоясь о насущной проблеме, – люди выйдут из города, чтобы нас атаковать.

– Выйдут, – согласился я.

– И Зигфрид… – начал было Осферт.

– Наверное, Зигфрид повернет обратно, чтобы нас перерезать, – закончил я за него.

– И?.. – спросил Осферт – и запнулся, потому что не видел в будущем ничего, кроме крови и смерти.

– Все зависит от моего кузена, – сказал я. – Если он придет нам на помощь, мы победим. А если нет… – Я пожал плечами. – Тогда покрепче сжимай рукоять своего меча.

От Ворот Лудда донесся рев, и я понял – ворота распахнулись и люди вырываются на дорогу, ведущую к Флеоту. Этельред, если он все еще готовится к атаке, увидит, как выходят враги, и тогда ему придется сделать выбор. Он может остаться и сражаться в новом городе саксов, а может убежать. Я надеялся, что он останется. Он мне не нравился, но я никогда не замечал в нем недостатка храбрости. Зато я замечал в нем большую тупость – значит он, скорее всего, примет бой.

У людей Зигфрида ушло много времени, чтобы миновать ворота. Я наблюдал за ними из тени арки двора, и, по моим подсчетам, город покинуло не меньше четырехсот человек. У Этельреда было больше трехсот добрых воинов, большинство из них – из личного отряда Альфреда, но остальные были взяты из фирда и ни за что не выстояли бы против решительной, жестокой атаки. Преимущество было на стороне Зигфрида, чьи люди отдыхали в тепле и хорошо ели, пока воины Этельреда, спотыкаясь, шли ночью и устали.

– Чем скорее мы сделаем это, тем лучше, – сказал я, не обращаясь ни к кому в отдельности.

– Тогда пошли? – предложил Пирлиг.

– Мы просто пойдем к воротам! – крикнул я своим людям. – Не бегите! Делайте вид, что вам и положено здесь находиться!

Так мы и поступили.

И так, с прогулки по улице Лундена, начался тот горький бой.

* * *

У Ворот Лудда осталось не больше тридцати человек. Некоторые были часовыми, поставленными, чтобы охранять проход под аркой, но большинство – зеваками, взобравшимися на укрепления, чтобы посмотреть на вылазку Зигфрида. Крупный одноногий мужчина взбирался на костылях по неровным каменным ступеням. Он остановился на полдороге и повернулся, когда мы приблизились.

– Если ты поторопишься, господин, – крикнул он мне, – сможешь к ним присоединиться!

Он назвал меня господином, потому что видел господина. Он видел лорда войны.

Лишь пригоршня людей отправлялись на войну так, как отправлялся я. Вожди, ярлы, короли, лорды; те, кто убил достаточно народу, чтобы скопить состояние, потребное для покупки кольчуги, шлема и оружия. И не просто обычной кольчуги. Моя кольчуга была франкской работы и стоила больше военного корабля. Ситрик отполировал ее песком, так что она сияла, как серебро. Подол кольчуги достигал колен; на нем висело тридцать восемь маленьких молотов Тора – некоторые костяные, некоторые из слоновой кости, другие – серебряные, но все они некогда висели на шеях храбрых врагов, убитых мною в бою. Я носил эти амулеты для того, чтобы, когда я попаду в пиршественный зал мертвых, бывшие владельцы амулетов узнали меня, поприветствовали и выпили со мной эля.

На мне был шерстяной черный плащ, на котором Гизела вышила белый зигзаг молнии, тянувшийся от шеи до пят. Плащ мог стать помехой в битве, но пока я его не снял, потому что из-за него я казался больше, а ведь я и без того был выше и шире большинства мужчин. На шее моей висел молот Тора, и только он был дешевым – несчастный амулет из железа, которое постоянно ржавело. Из-за того что его год за годом чистили и драили, амулет стал тонким и уродливым, но я завоевал его с помощью кулаков, когда был еще мальчиком, и любил его.

И я надел свой амулет в тот день. Мой великолепный шлем был отполирован так, что его сияние слепило глаза, инкрустирован серебром и увенчан серебряной головой волка. Защищавшие лицо пластины были украшены серебряными спиралями. Один лишь шлем мог сказать врагу, что я богатый человек. Тот, кто убил бы меня и забрал себе этот шлем, сразу бы разбогател, но мои враги первым делом забрали бы мои браслеты, которые я на датский манер носил поверх рукавов кольчуги. Браслеты были серебряными и золотыми, и их было так много, что некоторые располагались выше локтя. Они говорили об убитых мной врагах и о накопленном мной богатстве. Сапоги мои были из толстой кожи; нашитые на них железные пластины отражали удары копья, направленные из-под щита. На щите, окаймленном железом, красовалась волчья голова – мой знак. У моего левого бедра висел Вздох Змея, а у правого – Осиное Жало.

Я шагал к воротам, и поднимающееся за моей спиной солнце бросало длинную тень на грязную улицу.

Я был военным владыкой в расцвете великолепия, я пришел сюда, чтобы убивать, а у ворот никто об этом не знал.

Они видели, как мы идем, но приняли нас за датчан. Большинство врагов находилось на высоких укреплениях, но пятеро стояли в открытых воротах и наблюдали, как войско Зигфрида течет вниз по короткому крутому склону к Флеоту.

За Флеотом, недалеко от берега, находилось селение саксов, и я надеялся, что Этельред все еще там.

– Стеапа! – окликнул я. – Возьми своих людей и убей этих засранцев под аркой ворот!

Мы все еще были достаточно далеко от ворот, чтобы никто не услышал, что я говорю по-английски.

Похожее на череп лицо Стеапы осветилось улыбкой.

– Хочешь, чтобы я закрыл ворота? – спросил он.

– Оставь их открытыми, – сказал я.

Я хотел заманить Зигфрида обратно, чтобы его закаленные люди не оказались посреди фирда Этельреда. Если ворота будут открыты, Зигфриду больше захочется напасть на нас.

Ворота стояли между двумя массивными каменными бастионами, каждый из которых имел лестницу, и я вспомнил, как когда-то, когда я был ребенком, отец Беокка описывал мне христианские небеса. Туда будут вести хрустальные лестницы, заявил он, и с жаром рассказал про огромный пролет гладких ступеней, ведущих к золотому трону, задрапированному белым, на котором восседает его бог. Ангелы будут окружать трон, каждый – ярче солнца, а святые, как Беокка называл мертвых христиан, будут толпиться у лестницы и петь. Тогда мне это показалось глупым и кажется глупым теперь.

– В ином мире, – сказал я Пирлигу, – мы все будем богами.

Он удивленно посмотрел на меня, гадая, к чему я клоню.

– Мы будем с Богом, – поправил он меня.

– На твоих небесах – может быть, – сказал я, – но не на моих.

– Есть только одни небеса, господин Утред.

– Тогда пусть мои небеса и будут теми «одними», – ответил я.

И в тот момент я знал, что моя правда – истинная правда, а Пирлиг, Альфред и остальные христиане заблуждаются. Они заблуждаются.

Мы не шли к свету, мы соскальзывали с него. Мы шли к хаосу. Мы шли к смерти и к небесам смерти – и, когда мы приблизились к врагу, я начал кричать:

– Небеса для мужчин! Небеса для воинов! Небеса, где сияют мечи! Небеса для храбрецов! Небеса свирепости! Небеса богов-трупов! Небеса смерти!

Все уставились на меня, и друзья, и враги. Они подумали, что я сошел с ума. Может быть, я и вправду был безумцем, когда взбирался по правой лестнице, туда, откуда смотрел на меня человек на костылях. Я пинком отбросил один из его костылей, и человек упал. Костыль со стуком полетел вниз по ступенькам, и один из моих людей втоптал его в землю.

– Небеса смерти! – завопил я.

Все люди на укреплениях не сводили с меня глаз и все равно думали, что я – друг, потому что я прокричал свой странный военный клич на датском.

Я улыбнулся под двумя пластинами своего шлема и вытащил Вздох Змея. За мной, там, где я не мог их видеть, Стеапа и его люди начали убивать.

Меньше десяти минут назад я грезил наяву, а теперь ко мне пришло безумие. Стоило дождаться когда мои люди взберутся по лестницам и построятся «стеной щитов», но некий импульс швырнул меня вперед. Я все еще вопил, теперь выкрикивая свое имя, и Вздох Змея пел свою песню, а я был властелином войны.

Счастье битвы. Экстаз. Дело не только в том, чтобы обмануть врага, но и в том, чтобы чувствовать себя подобным богу.

Однажды я попытался объяснить это Гизеле, и она прикоснулась к моему лицу длинными пальцами и улыбнулась.

– Битва лучше вот этого? – спросила она.

– Это то же самое, – ответил я.

Но это было не то же самое. В битве человек рискует, чтобы приобрести репутацию. В постели он не рискует ничем. Веселье то же, но веселье с женщиной быстротечно, в то время как репутация остается навсегда. Мужчины умирают, женщины умирают, все умирают, но репутация живет дольше воина, вот почему я вопил свое имя, когда Вздох Змея отобрал первую душу.

Моим противником был высокий человек в помятом шлеме, с копьем, увенчанным длинным наконечником. Он инстинктивно ткнул в меня копьем, и, точно так же инстинктивно, я отразил удар щитом и ударил его в горло Вздохом Змея. Справа от меня был еще один противник, и я толкнул его плечом, сбив с ног, а потом наступил ему на пах, одновременно приняв на щит выпад слева. Я перешагнул через того, чей пах превратил в кровавую кашу, и теперь защитная стена укреплений оказалась справа от меня, как я и хотел. Впереди же были враги.

Я врезался в них.

– Утред! – кричал я. – Утред Беббанбургский!

Я приглашал смерть. Нападая в одиночку, я оставлял врагов позади, но в тот момент я был бессмертен. Время замедлилось, так что мои противники двигались как улитки, а я был быстр, как молния на моем плаще. Я все еще кричал, когда Вздох Змея вонзился в глаз врага с такой силой, что кость глазницы остановила выпад. Потом я сделал широкий замах влево, чтобы сбить меч, нацеленный мне в лицо. Мой щит взлетел вверх, чтобы принять на себя удар топора, а Вздох Змея нырнул, и я сделал выпад вперед, пронзив кожаную куртку человека, чей удар я только что отбил.

Я вывернул клинок, чтобы он не застрял в животе, пока меч выдавливал кровь и кишки врага. Вслед за тем я шагнул влево и саданул железным умбоном в щит того, кто держал топор. Человек, пошатнувшись, сделал шаг назад. Вздох Змея выскользнул из живота фехтовальщика и рванулся далеко вправо, чтобы столкнуться с другим мечом. Я последовал за Вздохом Змея, все еще вопя, и увидел ужас на лице врага, а ужас врага подпитывает жестокость.

– Утред! – крикнул я, глядя на него, и он увидел приближающуюся смерть.

Он попытался попятиться, но другие напирали сзади, преграждая ему путь к спасению. Я улыбался, когда полоснул Вздохом Змея по лицу врага. Кровь брызнула в рассветном мареве, и мой другой замах, направленный назад, располосовал чье-то горло.

Двое других людей протиснулись мимо убитого, и я парировал удар одного из них мечом, а удар второго – щитом.

Эти двое не были дураками. Они надвигались, сомкнув щиты, с единственной целью – загнать меня к укреплениям и удержать там, прижимая щитами, чтобы я не мог пустить в ход Вздох Змея. А как только они поймают меня в такую ловушку, они дадут другим тыкать в меня клинками до тех пор, пока я не потеряю слишком много крови, чтобы держаться на ногах.

Эти двое знали, как меня убить, и явились сюда за этим.

Но я смеялся. Я смеялся, потому что знал, что они собираются сделать… И они как будто стали двигаться медленнее, а я выбросил щит вперед, ударив об их щиты. Они думали, что поймали меня в ловушку, ведь мне нечего было и мечтать оттолкнуть сразу двух человек. Они присели за своими щитами и пихнули вперед, а я просто шагнул назад и отдернул щит. Враги споткнулись, когда я вдруг перестал сопротивляться их натиску, их щиты слегка опустились, и Вздох Змея мелькнул, как язык гадюки. Его окровавленный кончик полоснул по лбу того противника, который был слева, и я почувствовал, как сломалась толстая кость, увидел, как глаза врага остекленели, услышал треск упавшего щита – и сделал замах вправо. Второй противник парировал выпад и ударил меня щитом, надеясь выбить из равновесия, но тут слева от меня раздался громовой крик:

– Господи Иисусе и Альфред!

Это был отец Пирлиг, а широкий бастион за ним был теперь полон моих людей.

– Ты – проклятый языческий дурак! – закричал на меня Пирлиг.

Я засмеялся. Меч Пирлига врезался в руку моего врага, а Вздох Змея сбил вниз щит норвежца. Я помню, как он тогда на меня посмотрел. На нем был прекрасный шлем с крыльями ворона по бокам. У этого человека была золотистая борода, голубые глаза – и в глазах его читалось осознание того, что он сейчас умрет, когда он попытался поднять меч раненой рукой.

– Крепко держи меч! – велел я ему.

Он кивнул.

Пирлиг убил его, но я этого уже не видел. Я двинулся мимо, чтобы напасть на оставшихся врагов. Рядом со мной Клапа так неистово размахивал огромным топором, что был почти столь же опасен для своих, как и для врагов, и ни один из противников не захотел встретиться лицом к лицу с нами двумя. Все бежали вдоль укреплений – и ворота теперь были наши.

Я прислонился к низкой внешней стене и тотчас же выпрямился, потому что камни шевельнулись под моим весом. Каменная кладка рассыпа́лась. Я хлопнул по непрочно держащимся камням и в голос рассмеялся от радости. Ситрик ухмыльнулся мне. Он держал окровавленный меч.

– Какие-нибудь амулеты, господин? – спросил он.

– Вот тот. – Я показал на человека в шлеме с двумя крыльями ворона. – Он хорошо умер, и я возьму его амулет.

Ситрик наклонился, чтобы найти амулет-молот врага. За Ситриком стоял Осферт, глядя на полдюжины убитых, лежавших в крови, расплескавшейся по камням. Осферт держал копье с окровавленным наконечником.

– Ты кого-нибудь убил? – спросил я его.

Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами и кивнул:

– Да, господин.

– Хорошо, – сказал я и мотнул головой в сторону распростертых трупов. – Которого?

– Это было не здесь, господин, – ответил Осферт.

На мгновение у него сделался озадаченный вид, потом он оглянулся на ступеньки, по которым мы сюда поднялись.

– Это было там, господин.

– На ступенях?

– Да.

Я смотрел на него достаточно долго, чтобы ему стало неловко.

– Скажи, – наконец проговорил я, – он тебе угрожал?

– Он был врагом, господин.

– И что же он сделал, – спросил я, – замахнулся на тебя костылем?

– Он… – начал было Осферт, но у него, похоже, иссякли слова.

Он уставился вниз, на убитого мной человека, и нахмурился.

– Господин?

– Да?

– Ты говорил, что это гибель – покидать «стену щитов».

Я нагнулся, чтобы вытереть клинок Вздоха Змея о плащ мертвеца.

– И что же?

– Ты покинул «стену щитов», господин, – проговорил Осферт почти с упреком.

Я выпрямился и, прикоснувшись к своим браслетам, резко бросил:

– Ты жив потому, что повинуешься правилам. Ты составляешь себе репутацию, мальчик, потому что нарушаешь правила. Но ты не обретешь славу, убивая калек.

Последние два слова я словно выплюнул. Потом повернулся и увидел, что люди Зигфрида переправились через реку Флеот, но, поняв, что позади них началась драка, остановились и теперь пристально смотрят на ворота.

Рядом со мной появился Пирлиг.

– Давай избавимся от этой тряпки, – сказал он.

Я увидел, что со стены свисает знамя. Пирлиг вытянул его и показал изображенного на нем ворона – знак Зигфрида.

– Мы дадим им знать, – сказал Пирлиг, – что у города теперь новый хозяин.

Он задрал свою кольчугу и вытащил из-под нее знамя, сложенное и заткнутое за его пояс. Валлиец развернул ткань – на знамени был черный крест на тускло-белом поле.

– Да славится Бог! – проговорил Пирлиг и спустил знамя со стены, закрепив на краю с помощью оружия убитых.

Теперь Зигфрид поймет, что потерял Ворота Лудда. Перед его глазами развевалось христианское знамя.

И все-таки несколько мгновений все было тихо. Думаю, люди Зигфрида не могли прийти в себя от изумления. Они перестали продвигаться вперед, к новому сакскому городу; они просто стояли, смотрели назад, на ворота, с которых свисало знамя с крестом. А в самом городе люди собирались на улицах группами и глазели вверх, на нас.

Я же смотрел туда, где лежал новый город, и не видел людей Этельреда. Деревянный палисад венчал низкий склон там, где стоял город саксов, и, возможно, войско Этельреда находилось за этим палисадом, прогнившим в нескольких местах и полностью обвалившимся в других.

– Если Этельред не придет… – тихо сказал Пирлиг.

– Тогда нам конец, – договорил я за него.

Слева от меня серая, как несчастье, река скользила к сломанному мосту, а потом – в далекое море. Белые чайки выделялись на фоне этой серой воды. Далеко, на южном берегу, виднелось несколько хижин, над ними курились дымки. Там был Уэссекс. Впереди, где все еще стояли люди Зигфрида, была Мерсия, а позади меня, к северу от реки, – Восточная Англия.

– Закроем ворота? – спросил отец Пирлиг.

– Нет. Я велел Стеапе оставить их открытыми.

– Вот как?

– Мы хотим, чтобы Зигфрид на нас напал, – ответил я.

Мне подумалось, что, если Этельред оставил мысль атаковать, я умру на этих воротах, в месте, где встречаются три королевства.

Я все еще не видел во́йска Этельреда, но полагался на то, что кузен даст нам победить. Если бы я мог вынудить воинов Зигфрида вернуться к воротам и удержать врагов тут, Этельред смог бы напасть на них сзади. Вот почему я оставил ворота открытыми – как приглашение для Зигфрида. Если бы я их закрыл, Зигфрид мог бы воспользоваться каким-нибудь другим входом в римский город, и его люди не попали бы под натиск моего кузена.

Самой насущной проблемой было то, что датчане, оставшиеся в городе, наконец оправились от изумления. Некоторые из них остались на улицах, а остальные собирались на стенах справа и слева от Ворот Лудда.

Стены были ниже, чем бастионы ворот, значит, если нас захотят атаковать, врагам придется сделать это, поднимаясь по узким каменным ступеням, ведущим со стен на бастионы. Понадобится пять человек, чтобы удержать каждую из этих лестниц, и столько же – чтобы защитить одинаковые лестничные пролеты, ведущие на бастионы с улицы. Я подумал – не покинуть ли вершину укреплений, но, если бой под аркой обернется скверно, эти укрепления будут нашим единственным убежищем.

– Ты возьмешь двадцать человек, – сказал я Пирлигу, – чтобы удержать бастион. Можешь взять в придачу и его, – кивнул я на Осферта.

Я не хотел, чтобы сын Альфреда, убивающий калек, был внизу, под аркой, где бой будет жарче всего. Там мы построимся двумя «стенами щитов». Одна будет лицом к городу, а другая – к Флеоту. Там «стены щитов» выдержат нападение и там, подумал я, мы умрем, потому что я все еще не видел войска Этельреда.

Я испытывал искушение убежать. Было бы довольно просто отступить тем же путем, каким мы пришли, расшвыряв врагов на улицах. Мы могли бы взять корабль Зигфрида, «Покорителя волн», и переправиться на берег восточных саксов. Но я был Утредом Беббанбургским, по уши полным гордости воина, и я поклялся взять Лунден.

Мы остались.

Пятьдесят моих воинов и я спустились по ступенькам и столпились в воротах. Двадцать человек встали лицом к городу, а остальные – лицом к Зигфриду. Под аркой едва хватало места, чтобы восемь воинов могли встать в ряд, соприкасаясь щитами. И вот мы построились двойной «стеной щитов» в тени каменного свода. Стеапа командовал двадцатью людьми, а я стоял перед той «стеной», что смотрела на запад.

Покинув «стену щитов», я сделал несколько шагов в сторону долины Флеота. Маленькая река, которую загрязняли ямы дубильщиков, находившиеся выше по течению, медленно текла в сторону Темеза. За рекой Зигфрид, Хэстен и Эрик наконец-то повернули свои войска, и бывший арьергард северных воинов теперь брел через мелкий Флеот обратно, чтобы отбросить в сторону мой небольшой отряд.

Они должны были хорошо меня видеть. За мной было затянутое облаками солнце, но его бледный свет отражался от серебра моего шлема и от дымчатого сияния клинка Вздоха Змея. Я снова извлек меч из ножен и теперь держал его в правой руке, а щит – в левой.

Я высился над своими врагами во всем своем великолепии – воин в кольчуге, приглашающий других воинов сразиться, – и не видел никаких дружественных войск на дальнем холме.

«Если Этельред ушел, – подумал я, – мы погибнем».

Я сжал рукоять Вздоха Змея, уставился на людей Зигфрида и ударил клинком по щиту. Я ударил три раза, и звук эхом отразился от окружавших меня стен. А потом я повернулся и вернулся в свою маленькую «стену щитов».

С гневным ревом, с воем людей, которые чуют близкую победу, армия Зигфрида двинулась, чтобы нас убить.

Поэту стоило бы написать об этой битве. На то и существуют поэты.

Моя нынешняя жена, дура, платит поэтам, чтобы они пели об Иисусе Христе, об ее боге, но ее поэты смущенно замолкают, когда я, хромая, вхожу в зал. Они знают десятки песен о святых, поют меланхоличные речитативы о том дне, когда их бог был пригвожден к кресту, но, когда я в зале, они поют настоящие поэмы. Умный священник сказал мне, что поэмы эти были написаны о других людях, чьи имена певцы заменили на мое. Это поэмы про резню, поэмы про воинов, настоящие поэмы.

Воины защищают дом, они защищают детей, они защищают женщин, они защищают посевы, и они убивают врагов, которые пришли, чтобы все это забрать. Без воинов земля опустела бы, стала заброшенной, полной стенаний. Однако истинная награда для воина – не серебро и не золото, которое можно носить на руках, а репутация. Вот для чего существуют поэты. Поэты рассказывают истории о людях, защищающих землю и убивающих врагов, которые на нее посягнули. Вот для чего нужны поэты; однако никто не сложил поэмы про бой в Воротах Лудда в Лундене.

Есть поэма, которую поют в бывшей Мерсии. Поэма, повествующая о том, как господин Этельред захватил Лунден. Прекрасная поэма, однако в ней не упоминается ни моего имени, ни имени Стеапы, ни имени Пирлига, ни имен многих других людей, которые на самом деле сражались в тот день. Слушая эту поэму, вы бы решили, что Этельред пришел – и те, кого поэт называет «язычниками», просто бежали прочь.

Но все было не так.

Все было совсем не так.

Я сказал, что норманны быстро приближались к нам – верно, так оно и было, но, когда речь шла о драке, Зигфрид не был дураком. Он видел, как мало противников преграждают вход в ворота, и знал: если он сумеет быстро сломать мою «стену щитов», мы все погибнем под этой старой римской аркой.

Я вернулся назад, к своим людям. Мой щит лег внахлест на щиты тех, кто стоял слева и справа, и в тот же миг я приготовился к вражеской атаке, которую явно замыслил Зигфрид.

Его люди не просто глазели на Ворота Лудда, они перестроились так, чтобы в авангарде оказались восемь человек. Четверо несли массивные длинные копья, которые требовалось держать обеими руками. У этих четверых не было щитов, но рядом с каждым копейщиком стоял могучий воин с щитом и топором, а за ними были еще люди с щитами, копьями и длинными мечами.

Я понял, что сейчас произойдет. Четверо бросятся бегом и ударят копьями в наши щиты. Вес копий и сила атаки отбросят четверых наших воинов в задний ряд, а потом ударят те враги, что держат топоры. Они не попытаются расщепить наши щиты, вместо этого они расширят брешь, которую проделают копейщики, зацепляя топорами и наклоняя щиты нашего второго ряда и подставляя нас под длинные мечи следующих за ними воинов. У Зигфрида на уме было одно: быстро сломать нашу «стену щитов», и я не сомневался, что восемь человек не только обучены споро проделывать такое, но и уже делали такое раньше.

– Приготовьтесь! – прокричал я, хотя крик мой был бессмысленным.

Мои люди и без того знали, что должны делать. Они должны были стоять и погибать. В этом они поклялись, когда присягнули мне в верности.

И я знал, что мы умрем, если не придет Этельред. Могучая атака Зигфрида ударит в нашу «стену щитов», а у меня не было достаточно длинного копья, которое могло бы противостоять копьям четверых надвигающихся противников. Все, что мы могли сделать, – это попытаться стоять твердо, но нас было слишком мало, а враги явно не сомневались в победе. Они выкрикивали оскорбления, обещали, что мы умрем, и смерть наша приближалась.

– Закрыть ворота, господин? – нервно предложил Ситрик, стоявший рядом со мной.

– Уже поздно, – ответил я.

И атака началась. Четверо копейщиков завопили и побежали к нам. Их оружие было не меньше весел наших судов, а острия их копий были размером с короткие мечи.

Они держали копья низко, я и знал – они собираются ударить в нижнюю часть щитов, чтобы верхняя часть опрокинулась вперед. Таким образом нападающие облегчали работу тем, кто должен зацепить топорами верхние кромки щитов и мгновенно лишить нас защиты. И я знал, что это сработает, потому что нападавшие на нас люди были Зигфридовыми ломателями «стен щитов». Их натаскивали именно на это, и они делали именно это, и пиршественный зал мертвых, должно быть, был полон их жертв. Четверо бежали к нам и что-то невнятно вопили, бросая нам вызов. Я видел их перекошенные лица. Восемь человек, здоровяков в кольчугах, с длинными бородами, – воины, которых следует бояться; и я слегка присел и сжал щит покрепче, надеясь, что копье ударит в тяжелый металлический умбон в его центре.

– Навалитесь на нас! – крикнул я людям во второй шеренге.

Я видел, что одно из копий нацелено в мой щит. Если оно ударит достаточно низко, щит наклонится вперед, и человек с топором ударит своим огромным оружием. Смерть весенним утром… И я прижал левую ногу к щиту, надеясь, что это помешает ему отогнуться вперед. Но я подозревал, что копье все равно расколет липовую древесину и наконечник воткнется мне в пах.

– Приготовьтесь! – снова прокричал я.

И копья стремительно приближались. Я увидел, как копейщик скорчил гримасу, готовясь ударить… Всего одно биение сердца спустя должен был раздаться треск металла, грянувшего о дерево, но вместо этого ударил Пирлиг.

Сперва я не понял, что произошло. Я ожидал удара копья и приготовился парировать топор Вздохом Змея, как вдруг что-то упало с небес и врезалось в атакующих. Длинные копья резко опустились, их наконечники искромсали дорогу всего в нескольких шагах передо мной, и восемь человек споткнулись, их спаянность и сила исчезли. Сперва я подумал, двое из людей Пирлига спрыгнули с высоких укреплений ворот, но потом увидел, что валлиец швырнул с вершины бастиона два трупа.

Эти тела, тела двух здоровяков, все еще были облачены в кольчуги, и они обрушились на древки копий, сбив оружие вниз и учинив хаос в передних рядах врага. Угрожающий строй атакующих исчез, они теперь спотыкались о трупы.

Я двинулся, не успев даже подумать, что делаю.

Вздох Змея свистнул, его клинок врезался в шлем одного из вооруженных топорами людей. Я рванул меч обратно, видя, как кровь сочится через разрубленный металл. Раненый упал, а я ударил тяжелым умбоном щита в лицо копейщика и почувствовал, как сломались кости.

– «Стена щитов»! – крикнул я, шагнув назад.

Финан, как и я, устремился вперед и убил еще одного копейщика. Теперь на дороге лежали три трупа и по меньшей мере один контуженный человек, и, когда я вернулся под арку ворот, еще два тела полетели вниз с бастиона. Трупы тяжело упали на дорогу, подпрыгнули и остались лежать, добавившись к тем, что преграждали путь атакующим людям Зигфрида.

Вот тогда я и увидел Зигфрида.

Он был во втором ряду – зловещий силуэт в толстом медвежьем плаще. Один лишь мех мог остановить большинство ударов, а под шкурой он носил еще и кольчугу. Он ревел своим людям, чтобы те нападали, но внезапное падение трупов ошеломило их.

– Вперед! – взвыл Зигфрид и пробился в первый ряд.

Он направился прямо ко мне. Глядя на меня, он кричал, но я не помню, что именно.

Атака людей Зигфрида утратила свою стремительность. Вместо того чтобы приблизиться к нам бегом, они двигались шагом. Я помню, как выбросил свой щит навстречу щиту Зигфрида, как они со стуком сшиблись, помню, каким ошеломляющим оказался натиск Зигфрида. Но должно быть, он почувствовал то же самое, потому что ни один из нас не потерял равновесия. Он ткнул в меня мечом, я услышал громовой удар клинка по своему щиту и ответил тем же.

Потом я вложил Вздох Змея в ножны. То был прекрасный меч, но от длинного клинка нет толка, когда «стены щитов» сближаются, как любовники. Я вытащил Осиное Жало, свой короткий меч, и, нащупав его клинком брешь между вражескими щитами, ткнул вперед. Меч не попал в цель.

Зигфрид навалился на меня. Наша «стена щитов» подалась вперед в ответ на натиск врага. Линия щитов сшиблась с другой линией, а за щитами с обеих сторон люди давили и ругались, издавали надсадные звуки и пихали. К моей голове устремился топор, им замахнулся человек, стоявший позади Зигфрида, но Клапа за моей спиной поднял щит и парировал удар, который был так могуч, что щит Клапы ударил меня по шлему.

На мгновение я ослеп, потом потряс головой, и муть перед глазами рассеялась. Еще один топор вцепился в верх моего щита, и противник попытался оттянуть его верхнюю кромку, но я так крепко прижимал свой щит к щиту Зигфрида, что у человека с топором ничего не вышло.

Зигфрид проклинал меня, плевал мне в лицо, а я называл его сыном шлюхи, которую поимел козел, и тыкал в него Осиным Жалом. Клинок наконец нащупал что-то плотное позади вражеской «стены», я вонзил его, крепко ткнул им вперед и снова вонзил, но до сего дня не знаю, какую рану и кому нанес.

Поэты повествуют о таких битвах, но ни один известный мне поэт никогда не стоял в первом ряду «стены щитов». Они гордятся мощью воина и подсчитывают, сколько человек этот воин убил. «Ярко блестел его клинок, – поют они, – и великое множество пало от его копья…»

Но так никогда не бывает. Клинки не блестят, они застревают. Люди ругаются, толкают и потеют. Немного людей погибает, как только щиты соприкасаются и начинают давить друг на друга, потому что тогда нет места, чтобы сделать замах мечом. Настоящее убийство начинается, когда «стена щитов» ломается, но наша «стена» сдержала первую атаку.

Я мало что видел из-под надвинутого на глаза шлема, но помню открытый рот Зигфрида, полный гнилых зубов и желтой слюны. Он ругал меня, а я ругал его, и мой щит содрогался от ударов, и кричали люди. Кто-то пронзительно вопил.

Потом я услышал еще один вопль, и Зигфрид внезапно шагнул назад. Вся его шеренга двинулась прочь, и на мгновение я подумал, что они пытаются выманить нас из-под арки ворот. Но я остался стоять на месте. Я не осмеливался вывести свою маленькую «стену щитов» из-под арки, потому что здесь огромные каменные стены защищали нас с боков.

Потом раздался еще один вопль, и я наконец увидел, почему люди Зигфрида дрогнули. С укреплений падали большие каменные блоки. На Пирлига, очевидно, никто не напал, и его люди сталкивали куски кладки вниз, на врага. Человека, стоявшего позади Зигфрида, ударило по голове, и Зигфрид споткнулся о него.

– Оставайтесь где стоите! – закричал я своим людям.

Они боролись с искушением броситься вперед, воспользовавшись тем, что ряды врага пришли в беспорядок, но поступить так – значило покинуть прикрытие арки ворот.

– Стойте на месте! – сердито взревел я, и они остались.

Зато Зигфрид отступал. У него был сердитый и озадаченный вид. Он считал, что одержит легкую победу, а вместо этого потерял людей, в то время как мы остались невредимыми.

Лицо Сердика было залито кровью, но, когда я спросил, тяжело ли он ранен, он покачал головой. Потом я услышал позади шум голосов, и мои люди, тесно сгрудившиеся под аркой, качнулись вперед: враг ударил с улицы.

Но сзади был Стеапа, и я даже не потрудился обернуться, чтобы посмотреть на бой, потому что знал – Стеапа сдержит врага. Сверху тоже доносился стук клинков, и я знал – теперь и Пирлиг сражается не на жизнь, а на смерть.

Зигфрид увидел, что люди Пирлига дерутся, и решил, что больше на него не будут скидывать куски стен. Поэтому он крикнул своим людям, чтобы те приготовились.

– Убейте ублюдков! – взревел он. – Убейте их! Но вон того здоровяка возьмите живьем. Он мне нужен.

Он показал на меня мечом, и я вспомнил, как называется его меч – Внушающий Страх.

– Ты – мой! – прокричал он. – И я все еще хочу распять человека! И ты как раз тот самый человек!

Он засмеялся, вложил Внушающего Страх в ножны и взял у одного из своих людей топор с длинной рукояткой.

Злобно ухмыльнувшись, он прикрылся щитом, украшенным вороном, и крикнул, веля своим воинам идти в атаку.

– Убейте их всех! Всех, кроме большого ублюдка! Убейте их!

Но на сей раз, вместо того чтобы приблизиться вплотную и попытаться вытолкнуть нас из-под арки ворот, как пробку из горлышка бутылки, он заставил своих людей помедлить на расстоянии длины меча и попытаться оттянуть наши щиты вниз военными топорами на длинных рукоятках.

Поэтому бой стал отчаянным.

Топор – ужасное оружие в бою между двумя «стенами щитов». Если он не цепляет щит и не оттягивает его вниз, он все равно может разбить его в щепы. Я чувствовал, как удары Зигфрида сокрушают мой щит, видел, как в бреши в липовом дереве появилось лезвие топора, и все, что я мог сделать, – это держаться. Я не осмеливался шагнуть вперед, потому что это сломало бы нашу «стену щитов», а если бы вся «стена» сделала шаг вперед, люди на флангах остались бы без защиты и погибли.

Кто-то тыкал копьем у моих лодыжек. На мой щит обрушился второй топор. По всему нашему короткому строю наносились удары, ломались щиты, маячила смерть. У меня не было топора, которым я мог бы размахивать, потому что я никогда не носил топор, хоть и понимал, насколько это смертоносное оружие. Я продолжал держать Осиное Жало, надеясь, что Зигфрид приблизится настолько, что я смогу ткнуть клинком мимо его щита и попасть прямо в его большое брюхо, но Зигфрид оставался на расстоянии рукояти топора. А мой щит был сломан, и я знал – вскоре враг превратит мое предплечье в бесполезное месиво крови и разбитой кости.

Я все-таки рискнул шагнуть вперед. И сделал это так внезапно, что в следующий раз Зигфрид замахнулся напрасно, хотя рукоять его топора оставила синяк на моем левом плече. Ему пришлось опустить щит, чтобы взмахнуть топором, и я наискось рубанул Осиным Жалом; клинок ударил его в правое плечо, но дорогая кольчуга выдержала.

Зигфрид отшатнулся, а я полоснул его по лицу, но он ударил щитом в мой щит, заставив меня отступить, и мгновением позже его топор снова вонзился в мой щит. Зигфрид скорчил гримасу – сплошные гнилые зубы, сердитые глаза и густая борода.

– Ты нужен мне живьем! – сказал он и сделал боковой замах топором; я ухитрился перекинуть щит вбок как раз вовремя, чтобы топор ударил в умбон.

– Живьем, – повторил он. – И ты умрешь смертью того, кто нарушил клятву.

– Я не давал тебе клятв, – ответил я.

– Но ты умрешь так, будто дал ее, – сказал Зигфрид, – тебя пригвоздят к кресту за руки и за ноги, и ты будешь вопить без умолку, пока мне не наскучат твои вопли.

Он снова скорчил гримасу, отведя топор назад для последнего удара, который должен был сокрушить мой щит.

– И я сдеру кожу с твоего трупа, Утред Предатель, выдублю ее и натяну на свой щит. Я помочусь в глотку твоего трупа и станцую на твоих костях.

Он запахнулся топором – и тут упало небо.

Огромный кусок тяжелой каменной кладки рухнул с укреплений и обрушился на ряды Зигфрида.

Пыль, и вопли, и изувеченные люди.

Шесть воинов лежали на земле или держались за сломанные руки и ноги. Все они находились позади Зигфрида, и тот удивленно обернулся, как вдруг Осферт, незаконнорожденный сын Альфеда, спрыгнул с надвратных укреплений.

Он, должно быть, сломал лодыжку во время своего отчаянного прыжка, но каким-то образом выжил. Приземлившись среди изувеченных тел, которые только что были вторым рядом войска Зигфрида, он завопил, как девчонка, и взмахнул мечом. Он целил в голову огромного норвежца, и клинок стукнул Зигфрида по шлему. Меч не пробил металл, но на мгновение, должно быть, удар ошеломил Зигфрида.

Я сломал свою «стену щитов», сделав два шага вперед, и саданул ошеломленного воина щитом, а потом пырнул его Осиным Жалом в левое бедро. На сей раз меч пронзил звенья кольчуги, и я вывернул клинок, разорвав плоть. Зигфрид покачнулся, и тогда Осферт, чье лицо выражало чистейший ужас, ткнул мечом норвежца в поясницу.

Вряд ли Осферт сознавал, что делает. Он обмочился от страха, он был ошеломлен, сбит с толку, а враги пришли в себя и надвигались, чтобы его убить. Осферт нанес удар мечом с такой отчаянной силой, что пробил плащ из медвежьей шкуры, кольчугу Зигфрида, а потом и самого Зигфрида.

Богатырь завопил от боли. Финан был рядом со мной, танцуя, как всегда танцевал в битве; он обманул человека рядом с Зигфридом ложным выпадом, полоснул мечом вбок, по лицу этого воина, а потом закричал Осферту, веля ему идти к нам.

Но сын Альфреда застыл от ужаса. Он прожил бы не дольше одного биения сердца, если бы я не стряхнул с руки остатки своего разбитого щита, не потянулся мимо вопящего Зигфрида и не рванул Осферта к себе. Я толкнул юношу назад, во второй ряд, и приготовился встретить следующую атаку – на этот раз без щита.

– Господи, спасибо Тебе, Господи, спасибо Тебе, – повторял Осферт.

Это звучало жалко.

Зигфрид, скуля, стоял на коленях. Двое воинов оттащили его прочь, и я увидел, что Эрик в ужасе смотрит на раненого брата.

– Приди и умри! – закричал я ему.

Но Эрик ответил на мой гневный вопль печальным взглядом и кивнул, словно признавая, что обычай заставляет меня угрожать, но что эти угрозы никоим образом не уменьшают его уважения ко мне.

– Давай! – подначивал я. – Приди и встреться со Вздохом Змея!

– В свое время, господин Утред! – крикнул в ответ Эрик.

Его вежливость словно порицала меня за рык.

Эрик нагнулся над раненым братом. То, что Зигфрид был ранен, заставило врагов заколебаться, прежде чем снова на нас напасть. Они колебались достаточно долго, чтобы я повернулся и увидел – Стеапа отбил атаку, направленную из города.

– Что происходит на бастионе? – спросил я Осферта.

Тот уставился на меня с предельным ужасом на лице.

– Спасибо тебе, господин Утред, – запинаясь, проговорил он.

Я ударил его левым кулаком в живот.

– Что там происходит?! – закричал я.

Осферт уставился на меня с разинутым ртом, снова что-то пробормотал, запинаясь, потом все же заставил себя говорить внятно:

– Ничего, господин. Язычники не могут подняться по лестницам.

Я повернулся, чтобы встать лицом к врагу.

Пирлиг удерживает вершину бастиона, Стеапа сдерживает врага у внутренней части ворот, поэтому я должен продержаться здесь.

Я прикоснулся к своему амулету-молоту, провел левой рукой по рукояти Вздоха Змея и поблагодарил богов за то, что все еще жив.

– Дай мне твой щит, – обратился я к Осферту.

Выхватив у него щит, я просунул покрытую синяками руку в кожаные петли и увидел, что враг снова строится в шеренгу.

– Ты видел людей Этельреда? – спросил я Осферта.

– Этельреда? – переспросил он, как будто никогда раньше не слышал этого имени.

– Моего кузена! – рявкнул я. – Ты видел его?

– О да, господин, он идет. – Осферт говорил так, будто эта новость была совершенно не важна. Таким тоном он сказал бы, что видел, как вдали идет дождь.

Я рискнул повернуться к нему лицом.

– Он идет?

– Да, господин, – ответил Осферт.

И Этельред действительно шел. И вот он явился-таки.

Теперь наш бой был почти закончен, потому что Этельред не оставил своей затеи захватить город и перевел своих людей через Флеот, чтобы напасть на врага с тыла, и враг бежал на север, к следующим воротам.

Некоторое время мы преследовали бегущих.

Я вытащил Вздох Змея, ведь в открытом бою не было оружия лучше, и догнал-таки датчанина, который был слишком толст, чтобы быстро бежать. Он повернулся, сделал выпад копьем, которое я отбил одолженным щитом. А потом я послал датчанина в зал трупов яростным ударом меча.

Люди Этельреда завывали, пробивая себе путь вверх по склону, и я решил, что они легко могут по ошибке принять моих людей за врагов, поэтому созвал свой отряд, чтобы вернуться к Воротам Лудда. Арка под воротами была теперь пуста, хотя по обе ее стороны валялись окровавленные трупы и разбитые щиты.

Солнце поднялось выше, но из-за завесы облаков все еще казалось грязно-желтым.

Некоторые из людей Зигфрида погибли, не войдя в город. Среди них царила такая паника, что некоторых даже забили до смерти заостренными мотыгами. Но большинство сумели добраться до следующих ворот, ведущих в старый город, и тут мы открыли на них охоту.

То была дикая, воющая ночь.

До воинов Зигфрида, не принимавших участия в вылазке за ворота, слишком медленно доходило, что они побеждены. Они оставались на укреплениях, пока не увидели надвигающуюся смерть, и тогда сбежали вниз, на улицы, в переулки, уже забитые мужчинами, женщинами и детьми, спасающимися от нападающих саксов. Беглецы устремились вниз по уступам холма, на котором стоял город, к лодкам, привязанным к пристаням ниже по течению от моста.

Некоторые глупцы попытались спасать свои пожитки, и это было смертельной ошибкой: отягощенные ношей, они были пойманы на улицах и убиты.

Молоденькая девушка кричала, когда ее затаскивал в дом мерсийский копейщик.

Мертвецы лежали в сточных канавах, их обнюхивали собаки. На некоторых домах виднелись кресты – знак того, что тут живут христиане, но это не давало никакой защиты, если в доме обнаруживали хорошенькую девушку. Священник, стоя у низкого дверного проема, держал деревянный крест и кричал, что здесь, в его маленькой церкви, нашли убежище христианские женщины, но священника уложили топором, и раздались вопли.

Нескольких норвежцев поймали во дворце, где они охраняли сокровища, накопленные Зигфридом и Эриком. Эти стражи там и погибли, их кровь текла между маленькими плитками мозаичного пола римского зала.

Больше всего лютовали люди из фирда. Воины регулярных отрядов были дисциплинированны и держались вместе, и именно они выгнали норвежцев из Лундена.

Я оставался на улице рядом с речной стеной, на той самой улице, по которой мы шли, покинув наши полузатопленные суда. А теперь мы гнали по этой улице беглецов – они были подобны овцам, бегущим от волков.

Отец Пирлиг привязал знамя с крестом к датскому копью и размахивал им над нашими головами, чтобы дать понять людям Этельреда, что мы – друзья. Вопли и вой раздавались на улицах выше по склону холма. Я перешагнул через мертвую девочку, ее золотые кудряшки были густо измазаны кровью ее отца, который погиб рядом с ней. Последнее, что он успел сделать, – это схватить дочку за руку, и его рука все еще покоилась рядом с ее локтем. Я подумал о своей дочери, Стиорре.

– Господин! – закричал Ситрик, показывая куда-то мечом. – Господин!

Он увидел, что большая группа норвежцев, которым, скорее всего, преградили путь, когда они отступали к своим кораблям, укрылась на сломанном мосту. Северный конец моста охранялся римским бастионом, сквозь него вела арка, хотя под этой аркой давно уже не было ворот. Вместо ворот проход к деревянному настилу сломанного моста преграждала «стена щитов». Они стояли точно так же, как я стоял в Воротах Лудда; их фланги защищали высокие каменные стены. Щиты норвежцев заполняли всю арку, и я видел по меньшей мере шесть рядов воинов, стоящих за первым рядом сомкнутых внахлест щитов.

Стеапа издал низкий рык и поднял топор.

– Нет, – сказал я, положив ладонь на его массивную левую руку.

– Построиться «кабаньей головой», – мстительно проговорил он, – и убить ублюдков. Убить их всех!

– Нет, – повторил я.

«Кабанья голова» – это построение клином, когда воины врезаются в «стену щитов», как живой наконечник копья, но ни одна «кабанья голова» не пробьет эту «стену» норвежцев.

Они слишком тесно набились в проем под аркой, и они отчаялись, а отчаявшиеся люди будут драться изо всех сил за шанс спастись. В конце концов они погибнут, это правда, но многие из моих людей погибнут вместе с ними.

– Оставайтесь здесь, – велел я своим воинам, протянул свой одолженный щит Ситрику, отдал ему свой шлем и вложил в ножны Вздох Змея.

Пирлиг последовал моему примеру, тоже сняв шлем.

– Ты не должен идти, – сказал я ему.

– Это почему? – спросил он с улыбкой.

Он протянул свой самодельный штандарт Райперу, положил на землю щит, и, так как я был рад компании валлийца, мы вдвоем двинулись к воротам моста.

– Я – Утред Беббанбургский, – объявил я суровому человеку, глядящему поверх обода щита, – и если ты желаешь этой ночью пировать в зале Одина, я охотно пошлю тебя туда.

За моей спиной город вопил, плотный дым застилал небо. Девять человек в переднем ряду вражеской «стены щитов» смотрели на меня, но ни один из них не подал голоса.

– Но если вы хотите подольше насладиться весельем этого мира, – продолжал я, – тогда поговорите со мной.

– Мы служим нашему ярлу, – в конце концов сказал один из них.

– И кто же он?

– Зигфрид Тарглисон, – ответил воин.

– Он хорошо сражался, – сказал я.

Не прошло и двух часов, как я вопил оскорбления в лицо Зигфриду, но теперь пришла пора более мягких речей. Пришла пора изменить тактику, потому что враг должен уступить, и, таким образом, спасти жизни моих людей.

– Ярл Зигфрид жив? – спросил я.

– Жив, – отрывисто сказал воин, мотнув головой, чтобы показать – Зигфрид где-то позади него на этом мосту.

– Тогда скажи ему, что с ним будет говорить Утред Беббанбургский, чтобы решить – будет он жить или умрет.

Этот выбор предстояло сделать не мне. Богини судьбы уже приняли решение, а я был всего лишь орудием в их руках.

Человек, с которым я разговаривал, крикнул, передавая мои слова тем, кто стоял позади. Я ждал. Пирлиг молился, хотя я никогда не спрашивал, просил ли он пощадить людей, что вопили позади нас, или просил смерти для мужчин, стоящих перед нами.

Потом тесно сбившаяся «стена щитов» под аркой, шаркая, разделилась, и в центре дороги открылся проход.

– Ярл Эрик будет говорить с тобой, – сказал мне воин.

И мы с Пирлигом отправились на встречу с врагом.

Глава шестая

– Брат говорит, что я должен тебя убить, – такими словами приветствовал меня Эрик.

Младший из братьев Тарглисон ждал меня на мосту. Хотя в словах таилась угроза, лицо его не было угрожающим. Он был спокоен, безмятежен, его как будто вовсе не беспокоил переплет, в который он угодил. Эрик заправил свои черные волосы под простой шлем, кольчуга его была забрызгана кровью, в нижней ее части зияла прореха, и я догадался – ее проделало копье, пройдя под нижней кромкой щита. Но Эрик явно был цел.

Зато Зигфрида страшно изранили. Я видел его на дороге – он лежал на своем плаще из медвежьей шкуры, дергаясь и вздрагивая от боли; им занимались двое людей.

– Твой брат, – обратился я к Эрику, все еще наблюдая за Зигфридом, – думает, что смерть – ответ на все.

– Тогда он похож на тебя, – со слабой улыбкой ответил Эрик, – если люди говорят о тебе правду.

– И что они обо мне говорят? – с любопытством спросил я.

– Что ты убиваешь, как норманн, – сказал Эрик.

Он повернулся и посмотрел на реку. Маленький флот датских и норвежских судов ухитрился отчалить от пристаней, но некоторые из этих судов теперь гребли обратно, вверх по течению, чтобы попытаться спасти беглецов, столпившихся на берегу. Однако саксы уже находились среди обреченной толпы. На пристанях шел неистовый бой; там рубились люди. Некоторые, чтобы спастись от ярости этой схватки, прыгали в реку.

– Иногда я думаю, – печально проговорил Эрик, – что смерть – истинное назначение жизни. Мы поклоняемся смерти, мы даруем ее, мы верим, что она ведет к веселью.

– Я не поклоняюсь смерти, – ответил я.

– Христиане поклоняются, – заметил Эрик, взглянув на Пирлига, на прикрытой кольчугой груди которого виднелся деревянный крест.

– Нет, не поклоняются, – сказал Пирлиг.

– Тогда к чему им образ мертвого человека? – спросил Эрик.

– Наш Господь Иисус Христос восстал из мертвых, – энергично проговорил Пирлиг, – Он победил смерть! Он умер, чтобы даровать нам жизнь, и, умерев, вернул жизнь себе. Смерть, господин, – это просто ворота, ведущие в следующую жизнь.

– Тогда почему мы боимся смерти? – спросил Эрик.

Судя по его тону, он не ожидал ответа.

Он повернулся и посмотрел вниз, на царящий там хаос. Два корабля, на которых мы промчались через брешь в мосту, захватили беглецы, и одно из этих судов затонуло всего в нескольких ярдах от пристани. Теперь оно лежало на боку, наполовину погрузившись в воду. Беглецы попадали в реку, где большинству суждено было утонуть, но другие сумели добраться до илистого берега, и там их убивали ликующие люди с копьями, мечами, топорами и мотыгами. Выжившие цеплялись за полузатопленное судно, пытаясь укрыться от лучников-саксов, чьи длинные охотничьи стрелы ударяли в корпус корабля.

Тем утром было столько смертей!

Улицы взятого города под запятнанным дымом желтым небом провоняли кровью и были полны воющих женщин.

– Мы доверяли тебе, господин Утред, – безрадостно проговорил Эрик, все еще глядя на реку. – Ты должен был привести нам Рагнара, ты должен был стать королем Мерсии и отдать нам весь остров Британию.

– Мертвец солгал, – ответил я. – Бьорн солгал.

Эрик повернулся ко мне. Лицо его было суровым.

– Я говорил, что не надо пытаться тебя одурачить, – сказал он, – но ярл Хэстен настаивал на этом.

Эрик пожал плечами и посмотрел на Пирлига, на его кольчугу и истертые рукояти мечей.

– Но ты тоже одурачил нас, господин Утред, – продолжал Эрик. – Сдается, ты знал, что этот человек – воин, а не священник.

– Он и воин, и священник, – сказал я.

Эрик поморщился, наверное вспомнив, как умело Пирлиг победил на арене его брата.

– Ты солгал, – печально сказал он. – И мы солгали, но все равно мы могли бы вместе захватить Уэссекс. А теперь?

Он посмотрел вдоль настила моста.

– Теперь я не знаю, выживет мой брат или умрет.

Он снова поморщился.

Теперь Зигфрид лежал без движения, и на мгновение мне подумалось, что он уже ушел в зал мертвых, но потом он медленно повернул голову и наградил меня злобным взглядом.

– Я буду молиться за него, – сказал Пирлиг.

– Да, – просто отозвался Эрик. – Пожалуйста.

– А что делать мне? – спросил я.

– Тебе? – озадаченно переспросил Эрик.

– Оставить тебя в живых, Эрик Тарглисон? Или убить тебя?

– Ты обнаружишь, что нас нелегко убить, – ответил он.

– Но я все-таки убью тебя, если придется.

Последние две фразы заключали в себе настоящие переговоры. Правда заключалась в том, что Эрик и его люди попали в ловушку и были обречены, но, чтобы убить их, нам пришлось бы прорубиться через грозную «стену щитов», а после уложить отчаянных людей, которые думали лишь об одном: как бы забрать с собой в иной мир как можно больше врагов. Я бы потерял двадцать или даже больше воинов, а остальные мои гвардейцы были бы искалечены на всю жизнь. Я не хотел платить такую цену, и Эрик знал это. Но еще он знал – я заплачу ее, если он не будет вести себя разумно.

– Хэстен здесь? – спросил я, поглядев на сломанный мост.

Эрик покачал головой.

– Я видел, как он уплыл, – сказал он, кивнув вниз по течению реки.

– Жаль, – ответил я, – потому что он нарушил данную мне клятву. Если бы он был здесь, я бы отпустил вас всех в обмен на его жизнь.

Эрик пристально глядел на меня несколько биений сердца, прикидывая – правду ли я сказал.

– Тогда убей меня вместо Хэстена, – наконец проговорил он, – и позволь остальным уйти.

– Ты не нарушал данной мне клятвы, – сказал я. – Поэтому ты не обязан отдавать мне жизнь.

– Я хочу, чтобы эти люди жили, – со внезапной горячностью проговорил Эрик, – и моя жизнь – малая цена за это. Я заплачу ее, господин Утред, а ты в обмен пощадишь моих людей и отдашь им «Покорителя волн».

Он показал на корабль своего брата, который все еще стоял в маленьком доке, там, где мы высадились.

– Это честная сделка, отец? – спросил я Пирлига.

– Кто может измерить цену жизни? – ответил Пирлиг вопросом на вопрос.

– Я могу, – резко ответил я и снова повернулся к Эрику. – Цена такова. Вы оставите все оружие, с которым пришли на мост. Вы оставите ваши щиты. Вы оставите ваши кольчуги и ваши шлемы. Вы оставите ваши браслеты, цепи, броши, монеты и пояса. Вы оставите все ценное, Эрик Тарглисон, и тогда сможете взять корабль, который я для вас выберу, и уплыть.

– Корабль, который ты для нас выберешь, – повторил Эрик.

– Да.

Он слабо улыбнулся:

– Я построил для брата «Покорителя волн». Это я нашел в лесу дерево для его киля. То был дуб со стволом прямым, как весло, и я сам его срубил. На шпангоуты и брашпиль корабля, на его форштевень и палубный настил, господин Утред, пошло еще одиннадцать дубов. Мы проконопатили корабль шерстью семи медведей, которых я собственноручно убил копьем, и я сам сковал гвозди для него в свой кузне. Моя мать соткала парус для этого судна, я сплел для него канаты и посвятил его Тору, убив своего любимого коня и окропив его кровью нос корабля. Корабль этот нес меня с братом сквозь шторма, туман и лед. И он, – Эрик повернулся, чтобы посмотреть на «Покорителя волн», – он прекрасен. Я люблю этот корабль.

– Ты любишь его больше жизни?

Мгновение Эрик поразмыслил над моим вопросом, потом покачал головой:

– Нет.

– Тогда вы уйдете на судне, которое я выберу сам, – упрямо проговорил я.

Возможно, на том и закончились бы наши переговоры, но тут под аркой, где норвежская «стена щитов» стояла лицом к лицу с моими войсками, поднялась суматоха и шум.

На мост явился Этельред и потребовал, чтобы его пропустили в ворота. Эрик озадаченно посмотрел на меня, когда нам передали эту весть, и пожал плечами.

– Он здесь командует, – сказал я.

– Итак, мне понадобится его дозволение, чтобы уйти?

– Да, – ответил я.

Эрик велел «стене щитов» пропустить Этельреда на мост, и мой кузен ступил на него со своим обычным нахальным видом. Алдхельм, командир его гвардии, был его единственным спутником.

Не обращая внимания на Эрика, Этельред негодующе подступил ко мне.

– Ты полагаешь, что имеешь право вести переговоры от моего имени? – обвиняющим тоном бросил он.

– Нет.

– Тогда что ты тут делаешь?

– Веду переговоры от своего имени, – сказал я. – Это – ярл Эрик Тарглисон, – представил я норвежца по-английски, но после снова перешел на датский. – А это – олдермен Мерсии, господин Этельред.

Эрик в ответ слегка поклонился Этельреду, но зря потратил на него вежливость. Этельред оглядел мост и сосчитал людей, которые здесь укрылись.

– Не слишком много, – резко сказал он. – Все они должны умереть.

– Я уже предложил им жизнь, – ответил я.

– У нас есть приказы! – едко бросил мне Этельред. – Взять в плен Зигфрида, Эрика и Хэстена и доставить их к королю Этельстану.

Я увидел, как глаза Эрика слегка расширились. Я думал, он не говорит по-английски, но теперь понял: он, должно быть, выучил наш язык достаточно, чтобы понять слова Этельреда.

– Ты нарушаешь приказы моего тестя? – с вызовом спросил Этельред, не получив от меня ответа.

Сдержавшись, я терпеливо ответил:

– Ты можешь сразиться с ними здесь, но тогда потеряешь много хороших людей. Слишком много. Ты можешь поймать противников в ловушку, но, когда начнется прилив, судно поднимется к мосту и спасет их.

Это будет трудно проделать, но я научился ценить корабельное искусство норманнов.

– Или ты можешь избавить Лунден от их присутствия, – продолжал я. – Как раз это я и собираюсь сделать.

Алдхельм издевательски захихикал, полагая, что мой выбор был продиктован трусостью. Я посмотрел на него, но он с вызовом встретил мой взгляд, отказываясь отвести глаза.

– Убейте их, господин, – сказал Алдхельм Этельреду, продолжая смотреть на меня.

– Если хочешь с ними сразиться, – проговорил я, – это твое право, но я от него отказываюсь.

На мгновение оба они – и Этельред, и Алдхельм – боролись с искушением обвинить меня в трусости. Я видел это по их лицам, но и они увидели на моем лице нечто такое, что заставило их передумать.

– Ты всегда любил язычников, – с глумливой улыбкой сказал Этельред.

– Я так их любил, – сердито проговорил я, – что провел два корабля через разрыв в мосту в темноте ночи!

Я показал туда, где торчали зазубренные обломки опор моста.

– Я привел людей в город, кузен, и взял Ворота Лудда, и выдержал у ворот такую битву, которую никогда не хотел бы выдержать снова. И в этой битве я убивал для вас язычников. И – да, верно, я их люблю.

Этельред посмотрел на брешь в мосту. Там непрерывно взметались брызги, вода падала в разлом с такой силой, что древний деревянный настил дрожал, и до нас доносился гулкий шум реки.

– Тебе не приказывали являться сюда на кораблях, – негодующе заявил Этельред.

Я знал – мои поступки возмущают его потому, что могут уменьшить славу, которую он ожидал обрести, взяв Лунден.

– Мне приказали вручить тебе город, – ответствовал я. – Ну так вот он!

Я показал на дым, плывущий над холмом, над которым звенели крики.

– Твой свадебный подарок, – сказал я с издевательским поклоном.

– И не только город, господин, – обратился Алдхельм к Этельреду, – но и все, что в нем находится.

– Все? – переспросил Этельред, словно не мог поверить в такую удачу.

– Все, – жадно проговорил Алдхельм.

– И если ты благодарен за это, – угрюмо перебил я, – тогда благодари свою жену.

Этельред круто обернулся и уставился на меня широко раскрытыми глазами. Что-то в моих словах удивило его, потому что он выглядел так, будто я его ударил. На его широком лице читалось недоверие и гнев. На мгновение он лишился дара речи.

– Мою жену? – в конце концов переспросил он.

– Если бы не Этельфлэд, – объяснил я, – мы не смогли бы взять город. Прошлой ночью она дала мне людей.

– Ты видел ее прошлой ночью? – недоверчиво спросил он.

Я посмотрел на Этельреда, гадая, не сошел ли он с ума?

– Конечно, я видел ее прошлой ночью! Мы вернулись на остров, чтобы погрузиться на корабли! Она была там и пристыдила твоих людей, заставив их отправиться со мной.

– И она заставила господина Утреда дать клятву, – добавил Пирлиг, – клятву защищать Мерсию, господин Этельред.

Этельред не обратил внимания на слова валлийца. Он все еще смотрел на меня, но теперь смотрел с ненавистью.

– Ты погрузился на мои суда? – От гнева и ненависти он едва мог говорить. – И ты виделся с моей женой?

– Она сошла на берег с отцом Пирлигом.

Я не имел в виду ничего особенно, когда это сказал. Я просто доложил, как все было, в надежде, что Этельред восхитится своей женой, ее порывом. Но едва я заговорил, мне стало ясно – я совершил ошибку. Одно биение сердце мне казалось, что Этельред меня ударит, такой неистовой была ярость, внезапно отразившаяся на его широком лице, но потом он совладал с собой и зашагал прочь. Алдхельм поспешил за ним. Он ухитрился догнать моего кузена достаточно быстро, чтобы с ним поговорить. Я видел, как Этельред сделал взбешенный, небрежный жест, и Алдхельм вернулся ко мне.

– Поступай, как считаешь нужным! – крикнул он и последовал за своим хозяином через арку, где норвежская «стена щитов» позволила им пройти.

– Я всегда так поступаю, – ни к кому не обращаясь, проговорил я.

– Как поступаешь? – спросил отец Пирлиг, пристально глядя на арку, под которой так внезапно скрылся мой кузен.

– Поступаю, как считаю нужным, – ответил я и нахмурился. – Что вообще произошло?

– Ему не нравится, когда другие мужчины говорят с его женой, – объяснил валлиец. – Я заметил это на судне, пока мы шли вниз по Темезу. Он ревнует.

– Но я знаю Этельфлэд целую вечность! – воскликнул я.

– Он боится, что ты знаешь ее слишком хорошо, – ответил Пирлиг. – И это сводит его с ума.

– Но это глупо! – сердито заявил я.

– Это – ревность, – сказал Пирлиг. – А ревность глупа.

Эрик тоже наблюдал за тем, как уходит Этельред, и был озадачен так же, как и я.

– Он – твой командир? – спросил он.

– Он мой кузен, – горько проговорил я.

– И твой командир? – повторил Эрик.

– Господин Этельред командует здесь, – объяснил Пирлиг, – а господин Утред подчиняется.

Эрик улыбнулся:

– Итак, господин Утред, мы договорились?

Он задал этот вопрос по-английски, слегка неуверенно выговаривая некоторые слова.

– Ты хорошо говоришь по-английски, – удивленно сказал я.

Он снова улыбнулся:

– Меня научила рабыня-саксонка.

– Надеюсь, она была красивая. И – да, мы договорились, если не считать одного изменения.

Эрик ощетинился, но остался вежливым.

– Изменения? – осторожно переспросил он.

– Вы можете взять «Покорителя волн», – сказал я.

Я думал, Эрик меня расцелует. На одно биение сердца он не мог поверить моим словам, потом увидел, что я не шучу, и широко улыбнулся.

– Господин Утред… – начал он.

– Возьмите его, – перебил я, не желая выслушивать благодарности, – просто возьмите и уплывайте!

Я передумал из-за слов Алдхельма. Он был прав – все в городе принадлежало теперь Мерсии, а ее правителем был Этельред. Мой кузен был жаден до всего красивого, и, если он обнаружит, что я захотел оставить себе «Покорителя волн» (а именно так я и собирался поступить), он позаботится о том, чтобы отобрать у меня корабль. Поэтому я вырвал судно из его хватки, вернув братьям Тарглисон.

Зигфрида перенесли на его корабль. Норвежцы, с которых сняли все оружие и ценности, под охраной моих людей перешли на «Покорителя волн».

На это ушло много времени, но наконец все они очутились на борту и оттолкнулись от причала. Я наблюдал, как они гребут вниз по течению, к легкому туману в низовьях реки.

А где-то в Уэссексе прокуковала первая кукушка.

* * *

Я написал Альфреду письмо. Я всегда терпеть не мог писать, и прошли годы с тех пор, как я в последний раз пользовался пером. Теперь священники моей жены царапают письма за меня, но они знают, что я умею читать, поэтому аккуратно записывают то, что я им диктую.

Но в ту ночь падения Лундена я написал Альфреду собственноручно.

«Лунден твой, господин король, – говорилось в моем письме, – и я остаюсь здесь, чтобы заново отстроить его стены».

Даже это короткое послание истощило мое терпение. Перо брызгало, пергамент был бугристым, а чернила, которые я нашел в деревянном сундучке с добычей, явно награбленной в монастыре, ставили кляксы.

– Теперь приведи мне отца Пирлига, – сказал я Ситрику, – и Осферта.

– Господин, – тревожно проговорил Ситрик.

– Знаю, – нетерпеливо сказал я, – ты хочешь жениться на своей шлюхе. Но сперва приведи отца Пирлига и Осферта. Шлюха может подождать.

Пирлиг появился мгновение спустя, и я подтолкнул к нему по столу свое письмо.

– Я хочу, чтобы ты отправился к Альфреду, – сказал я, – отдал ему это и рассказал о том, что тут произошло.

Пирлиг прочел мое послание. Я увидел, как на его уродливом лице промелькнула улыбка, которая исчезла так быстро, что меня не оскорбило его мнение о моем почерке. Он ничего не сказал, прочитав мое короткое послание, но удивленно оглянулся, когда Ситрик ввел в комнату Осферта.

– Я посылаю с тобой брата Осферта, – объяснил я валлийцу.

Осферт напрягся. Он ненавидел, когда его называли братом.

– Я хочу остаться здесь, – сказал он. – Господин.

– Король желает, чтобы ты был в Винтанкестере, – отмахнулся я, – а мы повинуемся королю.

Я взял у Пирлига письмо, обмакнул перо в выцветшие чернила, ставшие ржаво-коричневыми, и приписал еще несколько слов.

«Зигфрид, – старательно вывел я, – был побежден Осфертом, которого мне хотелось бы оставить в своей гвардии».

Почему я это написал? Осферт нравился мне не больше, чем его отец. Однако Осферт спрыгнул с укреплений и, таким образом, показал свою храбрость. Возможно, глупую храбрость, но все-таки храбрость, и, если бы он не прыгнул, Лунден в тот день мог бы остаться в руках норвежцев и датчан. Осферт заслужил свое место в «стене щитов», хотя его шансы выжить там были отчаянно малы.

– Отец Пирлиг, – сказал я Осферту, подув на чернила, – расскажет королю, как ты сегодня себя вел, и в этом письме я прошу вернуть тебя в мои войска. Но ты должен оставить решение за Альфредом.

– Он откажется, – надуто проговорил Осферт.

– Отец Пирлиг его уговорит, – ответил я.

Валлиец приподнял бровь в молчаливом вопросе, и я чуть заметно кивнул ему, чтобы показать, что не шучу.

Я отдал письмо Ситрику и наблюдал, как тот складывает и запечатывает воском пергамент. Потом я приложил к печати свой знак с волчьей головой и протянул письмо Пирлигу.

– Расскажи Альфреду о том, что тут произошло, – сказал я, – потому что от моего кузена он услышит совсем другую историю. И поспеши!

Пирлиг улыбнулся:

– Ты хочешь, чтобы мы добрались до короля раньше, чем доберется до него посланец твоего кузена?

– Да, – ответил я.

Этот урок я усвоил: обычно верят тем новостям, которые прибывают первыми. И я не сомневался, что Этельред отправит триумфальное сообщение своему тестю. Не сомневался и в том, что будет говориться в этом сообщении, и в том, что наш вклад в победу будет уменьшен до полного ничто. Отец Пирлиг позаботится, чтобы Альфред услышал правду, хотя поверит ли король услышанному – уже другой вопрос.

Пирлиг и Осферт отправились в путь рано на рассвете, взяв двух верховых из множества лошадей, которых мы захватили в Лундене.

Когда встало солнце, я обошел городские стены, отмечая места, нуждавшиеся в починке. Мои люди стояли в карауле. Большинство из них были из беррокскирского фирда, который вчера сражался под командованием Этельреда, и их возбуждение после легкой с виду победы все еще не улеглось.

Некоторые из людей Этельреда тоже разместились на стенах, хотя большинство из них еще не пришли в себя после выпитого ночью эля и меда. Возле одних из северных ворот, выходивших на зеленые, подернутые дымкой холмы, я повстречал Эгберта, пожилого воина, уступившего требованию Этельфлэд и давшего мне своих лучших людей. Я вознаградил его серебряным браслетом, снятым с одного из множества трупов. Эти мертвецы остались непогребенными, и на рассвете вороны и коршуны слетелись пировать.

– Спасибо тебе, – сказал я Эгберту.

– Мне следовало тебе довериться, – неловко ответил он.

– Ты и так мне доверился.

Он пожал плечами.

– Благодаря ей – да, доверился.

– Этельфлэд здесь? – спросил я.

– Она все еще на острове, – ответил Эгберт.

– Я думал, ты ее охраняешь.

– Охранял, – вяло произнес Эгберт, – но прошлой ночью господин Этельред сместил меня.

– Он тебя сместил? – спросил я.

А потом увидел, что серебряная цепь Эгберта, знак того, что он – командир, исчезла.

Он снова пожал плечами, словно говоря, что не понимает причин такого решения.

– Он приказал явиться сюда, но, когда я явился, не встретился со мной. Он болен.

– Надеюсь, серьезно болен?

На лице Эгберта мелькнула полуулыбка.

– Как мне сказали, он блевал. Вероятно, ничего серьезного.

Кузен занял дворец на вершине лунденского холма, превратив его в свое жилище, а я остался в римском доме у реки. Этот дом мне нравился. Мне всегда нравились строения римлян, потому что их стены отлично защищали от ветра, дождя и снега.

Дом был большим. Арка вела с улицы во двор, окруженный колоннадой. С трех сторон двора находились двери в небольшие помещения, некогда, наверное, служившие кладовыми или комнатами слуг. Одно из помещений было кухней с кирпичной печью для выпечки хлеба – такой огромной, что в печи этой можно было одновременно испечь хлебов для трапезы сразу трех команд.

С четвертой стороны двора имелся вход в шесть комнат. В двух из них хватило бы места, чтобы там собрались все мои гвардейцы. За этими двумя большими комнатами была мощеная терраса, смотревшая на реку. Вечером на ней было приятно находиться, хотя во время отлива вонь Темеза могла стать невыносимой.

Я мог бы вернуться в Коккхэм, но все-таки остался в Лундене, и люди из беррокскирского фирда тоже остались, хотя и без восторга, ведь весной им нужно было работать на фермах. Но я удержал их в Лундене, чтобы укрепить городские стены. Я бы вернулся домой, если бы считал, что эту работу выполнит Этельред, но тот, похоже, пребывал в блаженном неведении относительно печального состояния городских укреплений.

Зигфрид залатал в нескольких местах стены и укрепил ворота, но все равно работы оставалось очень много. Старая кладка осыпа́лась и кое-где даже рухнула в вырытый под стенами ров. И мои люди рубили и обтесывали деревья, чтобы сделать новые палисады там, где стена стала ненадежной.

Потом мы вычистили ров, выгребли из него утрамбовавшуюся грязь и вколотили в дно заостренные колья, которые радушно встретили бы любого атакующего.

Альфред прислал приказ, гласивший, что весь старый город следует отстроить. Любое находящееся в хорошем состоянии римское здание следовало сохранить, а руины снести до основания и заменить их крепкими деревянными строениями, покрытыми тростниковыми крышами. Но для такой работы у нас не имелось ни людей, ни денег.

Идея Альфреда заключалась в том, чтобы саксы незащищенного нового города перебрались в старый Лунден и были бы в безопасности за его укреплениями. Но саксы все еще боялись призраков, таящихся в римских зданиях, и упрямо отказывались от всех предложений занять покинутые дома. Мои люди из беррокскирского фирда боялись призраков не меньше, но еще больше боялись меня, поэтому остались в старом городе и работали.

Этельред даже не смотрел, чем я занимаюсь. Его «болезнь», должно быть, прошла, потому что он развлекался охотой. Каждый день он выезжал в лесистые холмы к северу от города и гонялся там за оленями. Он никогда не брал с собой меньше сорока человек, потому что всегда оставалась опасность, что банды мародерствующих датчан приблизятся к Лундену. Таких банд было множество, но по велению судьбы ни одна из них не повстречалась Этельреду.

Каждый день я видел на востоке всадников, пробирающихся по безлюдным темным болотам вдоль той окраины города, что была обращена к морю. Это были датчане – они наблюдали за нами и, без сомнения, возвращались с донесениями к Зигфриду.

Я получил известия о Зигфриде. В них говорилось, что он жив, хотя так жестоко изранен, что не может ни стоять, ни ходить. Он укрылся вместе со своим братом и с Хэстеном в Бемфлеоте, оттуда они посылали воинов к устью Темеза. Корабли саксов не осмеливались плавать во Франкию, потому что норвежцы и датчане жаждали мести после своего поражения в Лундене.

Один датский корабль с драконом на форштевне даже поднялся вверх по Темезу, и люди на этом корабле насмехались над нами, пока судно держалось в бурлящей воде прямо под брешью в разбитом мосту. На борту его были пленники-саксы, и датчане убили их одного за другим, позаботившись, чтобы мы хорошо рассмотрели кровавую казнь.

На борту находились и пленные женщины, и мы слышали, как они вопят.

Я послал Финана с дюжиной других людей на мост; они принесли с собой горшок с огнем и, едва очутившись на мосту, начали стрелять в незваных гостей огненными стрелами. Все капитаны боятся огня, и стрелы, хотя большинство из них не попали в цель, заставили датчан устремиться вниз по реке – туда, где стрелы уже не могли их достать. Но они не ушли далеко, и их гребцы удерживали корабль против течения, пока викинги убивали все новых пленников.

Датчане ушли только тогда, когда я собрал команду на одном из захваченных судов, пришвартованных у причалов, – лишь тогда чужой корабль развернулся и начал грести вниз по реке в сгущающихся вечерних сумерках.

Другие корабли из Бемфлеота пересекли широкое устье Темеза и высадили людей в Уэссексе.

Эта часть Уэссекса была недобрым местом. Некогда она принадлежала королевству Кент – до тех пор, пока ее не завоевали восточные саксы. И хотя люди Кента были саксами, они говорили со странным акцентом. Эти места всегда были дикими, близкими к тем землям, что лежали за морем, и их всегда грабили викинги.

Теперь же люди Зигфрида посылали корабль за кораблем через устье реки и вторгались глубоко в земли Кента. Они грабили, захватывали рабов и жгли деревни.

От епископа Хрофесеастра, Свитвульфа, пришло послание, в котором он умолял меня о помощи.

– Язычники побывали в Контварабурге, – мрачно сказал гонец, молодой священник.

– Они убили архиепископа? – жизнерадостно спросил я.

– Хвала Господу, его там не было.

Священник перекрестился.

– Язычники повсюду, господин, и никто не чувствует себя в безопасности. Епископ Свитвульф молит тебя о помощи.

Но я ничем не мог помочь епископу. Мне требовались люди, чтобы охранять Лунден, а не Кент; и мне требовались люди, чтобы охранять мою семью, потому что спустя неделю после освобождения города в нем появились Гизела, Стиорра и полдюжины служанок Гизелы. Я отрядил Финана с тридцатью людьми, чтобы мою семью в целости и сохранности доставили вниз по реке, и в доме возле Темеза стало как будто теплее от эха женского смеха.

– Ты мог бы здесь прибраться, – пожурила меня Гизела.

– Я прибрался!

– Ха! – Она показала на потолок. – А там что такое?

– Паутина, – ответил я. – На ней держатся балки.

Паутину смели, и на кухне разожгли огонь.

Во дворе, в том углу, где сходились две черепичные крыши галерей, стояла старая каменная урна, полная мусора. Гизела опустошила ее, а потом вместе с двумя служанками отскребла урну и снаружи. Оказалось, что на белом мраморе вырезаны изящные женщины, гоняющиеся друг за другом и размахивающие арфами. Гизеле нравилась эта резьба. Она сидела на корточках рядом с урной, водя пальцем по волосам римских женщин, а потом вместе со своими служанками пыталась сделать такие же прически, какие были у римлянок.

Дом ей тоже нравился, она даже терпела речную вонь, чтобы посидеть вечером на террасе и посмотреть, как мимо течет вода.

– Он ее бьет, – однажды вечером сказала мне Гизела.

Я знал, кого она имеет в виду, – и ничего не ответил.

– Она вся в синяках, – сказала Гизела, – и она беременна, а он все равно ее бьет.

– Она – что? – удивленно переспросил я.

– Этельфлэд беременна, – терпеливо проговорила Гизела.

Почти каждый день Гизела ходила во дворец и проводила время с Этельфлэд, хотя Этельфлэд никогда не разрешалось навещать наш дом.

Я удивился, когда Гизела сообщила о беременности Этельфлэд, – сам не знаю почему. Новость не должна была меня удивить, и все-таки удивила. Наверное, я все еще думал об Этельфлэд как о ребенке.

– И он ее бьет? – спросил я.

– Потому что думает, что она любит другого, – сказала Гизела.

– А она и вправду любит другого?

– Нет. Конечно же нет, но он этого боится.

Гизела помолчала, чтобы собрать еще шерсти, которую пряла.

– Он думает, что Этельфлэд любит тебя.

Мне вспомнилась внезапная ярость Этельреда на лунденском мосту.

– Да он спятил! – сказал я.

– Нет, он ревнует, – ответила Гизела, положив ладонь на мою руку. – И я знаю, что ему не из-за чего ревновать.

Она улыбнулась мне, прежде чем вернуться к работе.

– Странный способ выказывать любовь, правда?

Этельфлэд появилась в городе на следующий день после его падения. Она приплыла на судне в город саксов, а оттуда на запряженной волами повозке переправилась через речушку Флеот и поднялась в новое обиталище своего мужа.

Столпившиеся по пути ее следования люди размахивали зелеными ветвями, перед повозкой шагал священник, разбрызгивая святую воду, а за повозкой следовал женский хор. Рога быков и повозка были украшены весенними цветами.

Этельфлэд явно было неудобно ехать, она цеплялась за бортик, но слабо улыбнулась мне, когда быки протащили колымагу по неровным камням под воротами.

Прибытие Этельфлэд было отпраздновано пиром во дворце. Этельред наверняка не хотел меня звать, но мой чин не оставил ему выбора, и в день перед празднованием мне доставили приглашение.

Пир был так себе, хотя эля было немало. Дюжина священников сидели во главе длинного стола вместе с Этельредом и Этельфлэд, а мне достался стул в конце стола. Этельред смотрел на меня зверем, священники не обращали на меня внимания, и я рано ушел, довольный, что мне надо пройтись до стен и убедиться, что часовые не спят.

Помню, кузен в ту ночь выглядел бледным, но это было вскоре после его приступа рвоты. Я осведомился о его здоровье, а он отмахнулся, как будто я задал неуместный вопрос.

В Лундене Гизела и Этельфлэд стали подругами.

Я чинил стены, а Этельред охотился, пока его люди рыскали по городу, забирая все, что приглянется, чтобы обставить его дворец.

Однажды я вернулся домой и обнаружил во дворе моего дома шестерых людей Этельреда. Среди них был Эгберт, тот, что дал мне воинов накануне атаки; лицо его ничего не выражало, когда я вошел во двор. Он просто молча наблюдал за мной.

– Что вам нужно? – спросил я этих людей.

Пятеро из них носили кольчуги, имели мечи, шестой был в роскошно изукрашенной куртке с вышивкой, изображающей гончих, преследующих оленя. На шее у него висела серебряная цепь – знак благородного человека. То был Алдхельм, дружок моего кузена и командир его личных войск.

– Нам нужно это, – ответил Алдхельм.

Он стоял рядом с урной, которую отчистила Гизела. Теперь урна служила для того, чтобы собирать в нее стекающую с крыши дождевую воду – чистую, свежую на вкус; такая вода была в городе редкостью.

– Две сотни серебряных шиллингов, – ответил я Алдхельму, – и она твоя.

Он издевательски ухмыльнулся. Цена была несоразмерно огромной. Четверо из этой группы, те, что помладше, уже успели наклонить урну, так что из нее выплеснулась вода, и пытались проделать это снова, но прекратили свои попытки, когда я появился во дворе.

Гизела вышла из главного дома и улыбнулась мне.

– Я уже сказала им, что они не могут ее забрать, – проговорила она.

– Она нужна господину Этельреду, – настаивал Алдхельм.

– Тебя зовут Алдхельм, – обратился я к нему, – просто Алдхельм, а я – Утред, лорд Беббанбурга, и ты будешь звать меня «господин».

– Этот не будет, – шелковым голосом проговорила Гизела. – Он назвал меня докучливой сукой.

Мои люди, их было четверо, встали рядом со мной и положили руки на рукояти мечей. Я жестом велел им отступить и расстегнул пояс, на котором висел мой меч.

– Ты назвал мою жену сукой? – спросил я Алдхельма.

– Мой господин требует эту урну, – ответил он, не обратив внимания на вопрос.

– Ты извинишься перед моей женой, – сказал я. – А потом извинишься передо мной.

Я положил пояс с висящими на нем двумя тяжелыми мечами на плиты двора.

Алдхельм демонстративно отвернулся от меня.

– Опрокиньте ее набок, – обратился он к своим людям, – и выкатите на улицу.

– Я жду, что ты извинишься – дважды, – проговорил я.

Алдхельм услышал в моем голосе угрозу и снова повернулся ко мне, на этот раз встревоженно.

– Этот дом, – объяснил он, – принадлежит господину Этельреду. Если ты и живешь здесь, то только с его милостивого соизволения.

Он встревожился еще больше, когда я приблизился к нему.

– Эгберт! – громко сказал Алдхельм.

Но Эгберт лишь сделал успокаивающий жест своим людям, веля им не обнажать оружия. Эгберт знал: если хоть один клинок покинет свои длинные ножны, между его и моими людьми начнется бой, и у него имелось достаточно здравого смысла, чтобы избегать кровопролития.

Но Алдхельм был лишен подобного здравомыслия.

– Ты – наглый ублюдок! – сказал он и, выхватив висящий на поясе нож, сделал выпад, целя мне в живот.

Я сломал Алдхельму челюсть, нос, обе руки и, возможно, пару ребер, прежде чем Эгберт меня оттащил.

Когда Алдхельм извинялся перед Гизелой, он выплевывал свои зубы сквозь булькающую кровь.

Урна осталась стоять у меня во дворе. Нож Алдхельма я отдал работающим на кухне девушкам – он пригодился им, чтобы резать лук.

А на следующий день явился Альфред.

Его корабль скромно возник у причала выше разбитого моста. «Халигаст» подождал, пока речное торговое судно не отойдет от пристани, потом тихо скользнул на его место за несколько коротких, эффективных гребков веслами.

Альфред, в сопровождении десятка священников и монахов, под охраной шестерых людей в кольчугах, сошел на берег, никого не уведомив о своем прибытии. Он пробрался между товарами, сложенными на пристани, перешагнул через пьяного, спящего в тени, и, пригнувшись, прошел через маленькие ворота в стене, что вели во двор торговца.

Я слышал, что, когда король явился во дворец, Этельреда там не было. Он снова охотился, но Альфред прошел в покои дочери и долго оставался там. Потом он спустился с холма и, все еще в сопровождении своей свиты священников, пришел в наш дом. Я в то время вместе с одним из отрядов рабочих занимался починкой стен, но Гизелу предупредили, что Альфред в Лундене, и, подозревая, что король может нас навестить, она приготовила трапезу из хлеба, эля, сыра и вареной чечевицы.

Мяса она не предложила, потому что Альфред не прикасался к мясному. У него был слишком нежный желудок, а его кишечник был его вечной му́кой, и он каким-то образом сумел убедить себя, что мясо – это гадость.

Гизела послала слугу, чтобы предупредить меня о появлении короля, но все равно я появился дома далеко не сразу после прибытия Альфреда – и обнаружил, что наш элегантный двор почернел от ряс священников. Среди них находился и отец Пирлиг, а рядом с ним – Осферт, снова облаченный в монашескую одежду. Осферт кисло посмотрел на меня, словно обвиняя меня за то, что его вернули в лоно церкви, а Пирлиг меня обнял.

– В своем донесении королю Этельред ничего о тебе не рассказал, – пробормотал он, дохнув элем мне в лицо.

– Значит, нас тут не было, когда пал город? – спросил я.

– Если верить твоему кузену, не было, – ответил Пирлиг и захихикал. – Но я рассказал Альфреду правду. Иди, он тебя ждет.

Альфред сидел в деревянном кресле на выходившей на реку террасе. Его охранники выстроились позади него вдоль стены.

Я помедлил в дверях – меня удивило, что лицо Альфреда, обычно такое спокойное и серьезное, сейчас так оживлено. Он даже улыбался. Рядом с ним сидела Гизела, и король, наклонившись вперед, что-то рассказывал ей. Гизела слушала его, сидя ко мне спиной, а я стоял в дверях и наблюдал за редчайшим зрелищем – за счастливым Альфредом. Один раз он постучал длинным белым пальцем по колену Гизелы, чтобы подчеркнуть какую-то мысль. В этом жесте не было ничего неприличного, просто это было так непохоже на короля.

Но с другой стороны, возможно, как раз и было на него похоже. Альфред славился как бабник, прежде чем попался в силки христианства, и Осферт был результатом прежней похотливости короля. Альфреду нравились хорошенькие женщины, и ему явно нравилась Гизела. Я услышал, как она внезапно рассмеялась, а Альфред, польщенный ее весельем, застенчиво улыбнулся. Казалось, его не заботило, что она – не христианка, что она носит на шее языческий амулет. Король просто наслаждался ее обществом, и у меня появилось искушение оставить их вдвоем. Я никогда не видел Альфреда счастливым в компании Эльсвит, его ядовитой на язык, крикливой, как сорокопут, жены с лицом ласки.

А потом Альфред взглянул через плечо Гизелы и увидел меня.

Лицо его немедленно изменилось. Он напрягся, выпрямился и нехотя поманил меня, веля подойти.

Я поднял стул, на котором обычно сидела наша дочь, и услышал шипение – один из стражников Альфреда обнажил меч. Альфред махнул ему, веля опустить оружие. Король обладал достаточным здравым смыслом, чтобы знать: если я захочу на него напасть, то вряд ли пущу в ход трехногий стульчик для доения. Он наблюдал, как я отдал одному из стражников свои мечи – знак уважения к королю; потом я зашагал по плиткам террасы, захватив с собой стул.

– Господин Утред, – холодно приветствовал меня король.

– Добро пожаловать в наш дом, господин король.

Я поклонился и сел спиной к реке.

Альфред мгновение молчал. На плечи его был накинут коричневый плащ, и король плотно кутался в него. На шее Альфреда висел серебряный крест, его жидкие волосы поддерживал бронзовый обруч, что меня удивило, потому что он редко носил символы королевского сана, считая их пустой мишурой. Но сейчас он, наверное, решил, что Лундену нужно увидеть короля.

Альфред уловил мое удивление, потому что снял с головы обруч.

– Я надеялся, – холодно заговорил он, – что саксы нового города уже покинули свои дома. Что они уже живут здесь. Их могли бы защитить эти стены! Почему же они не переехали?

– Они боятся призраков, господин, – ответил я.

– А ты не боишься?

Я немного подумал.

– Боюсь, – ответил я, поразмыслив над ответом.

– Однако живешь здесь? – Он махнул рукой, указывая на дом.

– Мы умиротворяем призраков, господин, – мягко объяснила Гизела.

И, когда король поднял бровь, рассказала, что мы оставляем еду и питье во дворе, чтобы поприветствовать любого призрака, который придет в наш дом.

Альфред потер глаза.

– Было бы лучше, – сказал он, – если бы наши священники провели на улицах обряд экзорцизма. Молитва и святая вода! Мы бы прогнали призраков.

– А еще можно дать мне триста человек, чтобы разорить новый город, – предложил я. – Сжечь их дома, господин, и тогда им придется жить в старом городе.

На лице короля мелькнула полуулыбка и исчезла так же быстро, как появилась.

– Трудно силой вынудить людей слушаться, не вызвав их негодования. Иногда я думаю, что единственная истинная власть, которой я обладаю, – это власть над моей семьей, но даже в этом я не уверен! Если я позволю твоему мечу и копью разгуляться в новом городе, господин Утред, люди научатся ненавидеть тебя. Лунден должен быть послушным, но еще он должен быть оплотом саксов-христиан. А если они нас возненавидят, то обрадуются возвращению датчан, которые их не трогали.

Король резко покачал головой.

– Мы оставим их в покое, но не строй для них палисада. Путь они придут в старый город по доброй воле. А теперь прости меня, – последние слова были обращены к Гизеле, – но мы должны поговорить о более мрачных делах.

Альфред сделал жест стражнику, и тот отворил дверь, ведущую на террасу. Появился отец Беокка, а с ним еще один священник – черноволосый, с одутловатым лицом, хмурый, по имени отец Эркенвальд. Он меня ненавидел. Когда-то он пытался обвинить меня в пиратстве, и, хотя его обвинения были совершенно правдивы, я ускользнул из его цепких клешней.

Эркенвальд наградил меня сердитым взглядом, в то время как Беокка серьезно мне кивнул, а потом оба внимательно уставились на Альфреда.

– Скажи, – глядя на меня, заговорил Альфред, – чем сейчас занимаются Зигфрид, Хэстен и Эрик?

– Они в Бемфлеоте, господин, – ответил я, – укрепляют свой лагерь. У них тридцать два корабля и достаточно людей, чтобы составить из них команды для этих кораблей.

– Ты сам видел это место? – вопросил отец Эркенвальд.

Я знал – двух священников привели на террасу, чтобы они стали свидетелями нашей беседы. Альфред – всегда осторожный – любил, чтобы такие беседы запоминались или записывались.

– Я не видел его, – холодно проговорил я.

– Значит, видели твои шпионы? – продолжал расспросы Альфред.

– Да, господин.

Он мгновение поразмыслил.

– Те корабли можно сжечь?

Я покачал головой:

– Они стоят в ручье, господин.

– Их следует уничтожить, – мстительно сказал король, и я увидел, как его худые руки сжались на коленях. – Они совершали набеги на Контварабург!

В голосе его слышалось смятение.

– Я слышал об этом, господин.

– Он сожгли церковь! – негодующе заявил Альфред. – И украли оттуда все! Евангелия, кресты, даже мощи!

Он содрогнулся.

– В той церкви имелся фиговый лист, который завял по воле Господа Христа! Однажды я прикоснулся к этому листу и ощутил его силу.

Альфред снова содрогнулся.

– А теперь все это попало в руки язычников.

Похоже было, что он вот-вот расплачется.

Я промолчал. Беокка начал записывать, перо скрипело по пергаменту, который он неуклюже держал в искалеченной руке. Отец Эркенвальд держал горшочек с чернилами с таким негодующим видом, словно подобная задача была для него слишком ничтожной.

– Ты сказал, тридцать два корабля? – спросил меня Беокка.

– Так мне доложили в последнем донесении.

– В тот ручей можно войти, – ядовито проговорил Альфред; горе его внезапно прошло.

– Ручей у Бемфлеота пересыхает во время отливов, господин, – объяснил я, – и, чтобы добраться до вражеских судов, мы должны миновать их лагерь, который разбит на холме над причалами. В последнем полученном мною рапорте говорилось, господин, что один корабль постоянно пришвартован поперек ручья. Мы могли бы уничтожить этот корабль и проложить себе путь, но тебе понадобится тысяча человек, чтобы это сделать, и ты потеряешь по меньшей мере две сотни.

– Тысяча? – скептически переспросил он.

– По последним сведениям, у Зигфрида около двух тысяч человек.

Король на мгновение закрыл глаза.

– Зигфрид жив?

– Еле жив, – ответил я.

Большинство из этих вестей я получал от Ульфа, датского торговца, который любил мое серебро. Я не сомневался, что Ульф получает серебро и от Хэстена с Эриком, которые хотели знать, чем мы занимаемся в Лундене, но такую цену стоило заплатить.

– Брат Осферт тяжело ранил Зигфрида, – сказал я.

Проницательные глаза короля остановились на мне.

– Осферт, – без интонаций проговорил он.

– Выиграл битву, – ответил я так же монотонно.

Альфред молчал наблюдал за мной; лицо его все еще ничего не выражало.

– Отец Пирлиг тебе рассказал? – спросил я.

Альфред коротко кивнул.

– То, что сделал Осферт, господин, было очень храбрым поступком. Не уверен, что у меня достало бы храбрости такое сделать. Он спрыгнул с огромной высоты, напал на ужасного воина и остался в живых, чтобы вспоминать этот подвиг. Если бы не Осферт, господин, сегодня Зигфрид все еще был бы в Лундене, а я был бы в могиле.

– Ты хочешь, чтобы тебе вернули Осферта? – спросил Альфред.

Ответом, конечно, было «нет», но Беокка почти незаметно кивнул седой головой, и я понял, что Осферт не нужен в Винтанкестере. Мне не нравился этот юноша, и, судя по безмолвному посланию Беокки, в Винтанкестере он тоже никому не нравился, но его храбрость была достойна подражания. Я подумал, что у Осферта сердце воина.

– Да, господин, – ответил я и увидел, как Гизела украдкой улыбнулась.

– Он твой, – коротко сказал Альфред.

Беокка благодарно возвел к небу здоровый глаз.

– И я хочу, чтобы норвежцев и датчан убрали из устья Темеза, – продолжал Альфред.

Я пожал плечами.

– Разве это не дело Гутрума? – спросил я.

Бемфлеот находился в королевстве Восточная Англия, с которым у нас официально был мир.

Альфреда рассердило, что я назвал Гутрума его датским именем.

– Королю Этельстану сообщили о возникших трудностях, – заявил он.

– И он ничего не сделал?

– Пообещал сделать.

– А викинги безнаказанно гуляют по его землям, – заметил я.

Альфред ощетинился:

– Ты предлагаешь мне объявить войну королю Этельстану?

– Он позволяет вражеским отрядам являться в Уэссекс, господин, так почему бы нам не ответить тем же? Почему бы не послать корабли в Восточную Англию, чтобы потрепать владения короля Этельстана?

Альфред встал, не ответив на мое предложение.

– Вот что самое важное, – проговорил он. – Мы не должны потерять Лунден.

Он протянул руку в сторону отца Эркенвальда, и тот, открыв кожаную сумку, вынул свиток пергамента, запечатанный коричневым воском. Альфред протянул этот пергамент мне:

– Я назначаю тебя военным губернатором города. Не допусти, чтобы его снова захватил враг.

Я взял пергамент.

– Военным губернатором? – многозначительно переспросил я.

– Все войска и все члены фирда будут находиться под твоим командованием.

– А город, господин? – спросил я.

– Город станет Божьим местом, – ответил Альфред.

– Мы очистим его от греха, – перебил отец Эркенвальд, – и да станут его грехи белы как снег.

– Аминь, – истово проговорил Беокка.

– Я назначаю отца Эркенвальда епископом Лундена, – продолжал Альфред, – и гражданское управление будет находиться в его руках.

Я почувствовал, как у меня упало сердце. Эркенвальд? Который меня ненавидит?

– А как же олдермен Мерсии? – спросил я. – Разве не в его руках здешнее гражданское управление?

– Мой зять, – сдержанно проговорил Альфред, – не будет оспаривать мои назначения.

– И как много власти ему здесь принадлежит?

– Это – Мерсия! – сказал Альфред, топнув ногой. – А он правит Мерсией!

– Значит, он может назначить нового военного губернатора? – спросил я.

– Он будет делать то, что я ему велю, – ответил Альфред; в его голосе внезапно зазвучал гнев. – Через четыре дня мы закончим все приготовления, – он быстро снова овладел собой, – и завершим все дискуссии, необходимые для того, чтобы позаботиться о безопасности и благоустройстве этого города.

Он отрывисто кивнул мне, наклонил голову в сторону Гизелы и отвернулся.

– Господин король, – мягко проговорила Гизела, остановив собравшегося было уйти Альфреда, – как поживает ваша дочь? Я видела ее вчера, и она была в синяках.

Взгляд Альфреда метнулся к реке, где шесть лебедей преодолевали буйную воду под сломанным мостом.

– С ней все хорошо, – сдержанно проговорил он.

– Синяки… – начала Гизела.

– Она всегда была озорным ребенком, – перебил он.

– Озорным? – нерешительно переспросила Гизела.

– Я ее люблю, – сказал Альфред.

Не оставалось сомнений, что он говорит правду, – столько неожиданного чувства прозвучало в его голосе.

– Но если озорной ребенок забавляет, то для взрослого озорство есть грех. Моя дорогая Этельфлэд должна научиться послушанию.

– Итак, она учится ненавидеть? – спросил я, вспомнив недавние слова короля.

– Теперь она замужем. И ее долг перед Богом повиноваться мужу. Она научится этому, я уверен, и будет благодарна за урок. Трудно наказывать дитя, которое любишь, но грешно воздерживаться от такого наказания. Молю Бога, чтобы она со временем научилась быть любезной.

– Аминь, – сказал отец Эркенвальд.

– Хвала Господу, – сказал Беокка.

Гизела промолчала, и король ушел.

* * *

Я должен был догадаться, что в совет во дворце на вершине лунденского холма будут входить и священники. Я ожидал военного совета, трезвого обсуждения того, как лучше всего очистить Темез от головорезов, кишащих в устье, но вместо этого, едва я отдал свои мечи, меня проводили в окруженный колоннами зал, где стоял алтарь.

Меня сопровождали Финан и Ситрик. Финан, добрый христианин, перекрестился, но Ситрик, как и я, был язычником и посмотрел на меня с тревогой, как будто боялся религиозного волшебства.

Я вытерпел церковную службу. Монахи распевали, священники молились, колокола звонили, мужчины преклоняли колени. В помещении находилось около сорока человек, большинство из них – священники, но всего одна женщина – Этельфлэд, сидевшая рядом с мужем. Она была одета в белое просторное одеяние, стянутое на поясе голубым кушаком, в ее пшенично-золотистые волосы были вплетены цветки вероники.

Я стоял позади нее, но один раз, когда она повернулась, чтобы посмотреть на отца, я увидел пурпурный синяк вокруг ее правого глаза.

Альфред не глядел на нее и не вставал с колен.

Я наблюдал за королем, наблюдал за поникшими плечами Этельфлэд и думал о Бемфлеоте и о том, как можно сжечь это осиное гнездо. Первым делом, думал я, мне потребуется провести корабль вниз по реке и лично посмотреть на Бемфлеот.

Альфред внезапно встал, и я решил, что служба наконец-то закончилась, но вместо этого король повернулся к нам и прочел очень беглую проповедь. Он призвал нас поразмыслить над словами пророка Иезекииля – кем бы тот ни был.

– «И узнают народы, которые останутся вокруг вас, – прочитал нам король, – что Я, Господь, вновь созидаю разрушенное, засаждаю опустелое»[13]. Лунден, – король положил пергамент со словами Иезекииля, – это город саксов, и, хотя он в руинах, с Божьей помощью мы отстроим его. Мы превратим его в Божье место, в свет для язычников.

Он помолчал, серьезно улыбнулся и поманил епископа Эркенвальда, который встал, чтобы произнести проповедь, – на его белой накидке с красными полосами были вышиты серебряные кресты.

Я застонал. Нам полагалось обсуждать, как избавить Темез от врагов, а вместо этого нас мучили тупым благочестием.

Я давно уже научился не обращать внимания на церковные службы. Такова была моя несчастливая судьба – мне приходилось выслушивать слишком много служб, и слова большинства из них стекали с меня, как дождь стекает с только что уложенной тростниковой крыши. Но в хриплых разглагольствованиях Эркенвальда было несколько моментов, когда я начинал обращать внимание на то, что он говорит. Потому что его проповедь была не об отстройке разрушенных городов, ни даже об угрожающих Лундену язычниках, – вместо этого он поучал Этельфлэд.

Он стоял возле алтаря и кричал. Эркенвальд всегда был злобным человеком, но тем весенним днем в старом римском зале его просто переполняла яростная злоба. Его устами, заявил он, говорит сам Господь. Господь послал свое слово, а словом божьим нельзя пренебречь, иначе серное пламя преисподней поглотит все человечество. Эркенвальд ни разу не упомянул имени Этельфлэд, но пристально смотрел на нее, и никто в зале не усомнился, что послание христианского бога предназначалось этой бедняжке. Господь, похоже, даже написал все это в Библии, и Эркенвальд схватил копию книги с алтаря, поднял ее так, чтобы падающий из дымового отверстия в крыше свет озарил страницу, и прочитал вслух:

– Быть целомудренными, – он поднял глаза и свирепо уставился на Этельфлэд, – чистыми! Попечительными о доме! Добрыми! Покорными своим мужьям![14] Вот слова самого Бога! Вот что Господь наказал женщинам! Быть целомудренными, быть чистыми, быть попечительными о доме, быть покорными! С нами говорил Бог!

Произнося последние четыре слова, он почти корчился в экстазе.

– Бог до сих пор говорит с нами! – Он посмотрел на крышу, как будто мог мельком увидеть бога, заглядывающего в дыру в потолке. – Бог говорит с нами!

Он читал проповедь больше часа.

Его слюна блестела в бивших через дымовую дыру солнечных лучах. Он корчился, он кричал, он содрогался. И снова и снова возвращался к словам из Библии, что жены должны быть покорны своим мужьям.

– Послушны! – прокричал Эркенвальд и сделал паузу.

Я услышал стук в дальнем конце зала – стражник опустил на пол свой щит.

– Послушны! – снова завопил Эркенвальд.

Этельфлэд высоко держала голову. Оттуда, где я стоял – из-за ее спины, – казалось, что она смотрит прямо на этого сумасшедшего, злобного священника, который теперь сделался епископом и правителем Лундена.

Этельред рядом с ней ерзал, но, когда я несколько раз мельком видел его лицо, у него был самодовольный вид.

Большинство людей в зале явно скучали, и лишь один из них, Беокка, казалось, не одобрял проповедь епископа. Один раз он поймал мой взгляд и заставил меня улыбнуться, негодующе приподняв бровь. Я был уверен: дело не в том, что Беокке не нравится послание господа, просто он твердо верит – оно не должно читаться так публично.

Что же касается Альфреда, он невозмутимо смотрел на алтарь, пока бесновался епископ, но кажущейся невозмутимостью Альфред маскировал свою причастность к происходящему: эта горькая служба никогда бы не произошла без ведома и дозволения короля.

– Послушными! – снова завопил Эркенвальд и уставился вверх, на небеса, как будто одно это слово разрешало проблемы всего человечества.

Король одобрительно кивнул, и мне пришло в голову, что Альфред не только одобрил шумную проповедь Эркенвальда – возможно, он потребовал, чтобы тот ее прочел. Может, король считает, что публичное увещевание спасет Этельфлэд от битья исподтишка?

Послание явно соответствовало философии Альфреда, потому что тот верил: королевство сможет процветать лишь тогда, когда будет управляться с помощью законов, получая распоряжения от правительства, и будет послушно воле бога и короля.

Но как он мог смотреть на свою дочь, видеть ее синяки – и одобрять все это? Он всегда любил своих детей. Я наблюдал, как они растут, я видел, как Альфред играет с ними, однако его религия позволяла ему унижать любимую дочь?

Иногда, молясь своим богам, я отчаянно благодарю их за то, что они позволили мне спастись от бога Альфреда.

У Эркенвальда наконец иссякли слова. Наступило молчание, а потом Альфред встал и повернулся к нам лицом.

– Слово Господа, – сказал он, улыбаясь.

Священники пробормотали короткие молитвы, после чего Альфред покачал головой, словно выбрасывая из нее дела благочестия.

– Город Лунден теперь – истинная часть Мерсии, – сказал он, и через зал пронесся одобрительный, более громкий шум. – Я вверил гражданское правление этим городом епископу Эркенвальду, – он повернулся к епископу и улыбнулся ему, а тот самодовольно ухмыльнулся и поклонился, – а господин Утред будет отвечать за оборону города.

Альфред посмотрел на меня. Я не поклонился.

Тогда Этельфлэд повернулась. Я думал, она не знает, что я нахожусь в этом зале, но, когда произнесли мое имя, она повернулась и пристально посмотрела на меня. Я подмигнул ей, и на ее покрытом синяками лице появилась улыбка.

Этельред не видел, как я подмигнул. Он демонстративно игнорировал меня.

– Город, конечно, – продолжал Альфред, и его голос внезапно стал ледяным, потому что он заметил, как я подмигиваю, – находится под властью и правлением моего любимого зятя. Со временем Лунден станет ценной частью его владений, однако в данный момент мой зять милостиво согласился, чтобы Лунденом управляли опытные в таких делах люди.

Другими словами, Лунден, может, и был частью Мерсии, но в намерения Альфреда не входило, чтобы он уплыл из рук восточных саксов.

– Епископ Эркенвальд имеет полномочия установить размеры пошлин и взимать налоги, – объяснил Альфред, – и одна треть денег будет тратиться на нужды гражданского правительства, одна треть – на церковь, а одна треть – на защиту города. И я знаю, что под руководством епископа и с помощью Всемогущего мы сможем возвести город, который прославит Христа и Его церковь.

Большинство людей в зале были мне незнакомы – почти все они были мерсийскими танами, призванными в Лунден на встречу с Альфредом. Среди них находился Алдхельм – его лицо все еще было черным и окровавленным после того, как я его избил. Один раз он взглянул на меня и моментально повернулся в другую сторону.

Призыв короля был неожиданным, и лишь немногие таны добрались до Лундена. Теперь эти люди слушали Альфреда довольно вежливо, но почти все они разрывались между двумя господами. Северная Мерсия находилась под правлением датчан, и только южную часть страны, граничащую с Уэссексом, можно было назвать землей свободных саксов. Но даже эта земля жила в постоянном беспокойстве.

Мерсийский тан, желавший уцелеть, желавший, чтобы его дочерей не захватили в рабство, чтобы его скот не угнали, благоразумно платил дань датчанам – точно так же, как платил налоги Этельреду, который благодаря своим унаследованным владениям, женитьбе и происхождению был признан самым благородным из мерсийских танов. Если бы Этельред захотел, он мог бы объявить себя королем, и я не сомневался, что именно таково его желание. Но этого не желал Альфред, а Этельред без Альфреда был никем.

– Мы намереваемся избавить Мерсию от языческих набегов, – сказал Альфред. – Чтобы это сделать, нужно укрепить Лунден и таким образом раз и навсегда помешать кораблям норманнов подниматься вверх по Темезу. А сейчас мы должны удержать Лунден. Как это следует сделать?

Ответ был очевиден, но это не остановило всеобщих прений. Они бессмысленно тянулись и тянулись, пока люди спорили о том, сколько войск понадобится, чтобы защитить стены. Я не принимал участия в обсуждении. Я прислонился к стене и примечал, который из танов полон энтузиазма, а который осторожничает.

Епископ Эркенвальд время от времени посматривал на меня, явно гадая, почему я не бросаю свои зерна пшеницы на общий ток. Но я продолжал хранить молчание.

Этельред внимательно слушал и в конце концов подвел итог обсуждению.

– Город, господин король, – с умным видом проговорил он, – нуждается в гарнизоне из двух тысяч воинов.

– Мерсийцев, – сказал Альфред. – Людей, которые должны прийти из Мерсии.

– Конечно, – быстро согласился Этельред.

Я заметил, что многие из танов явно сомневаются.

Альфред тоже это заметил и посмотрел на меня:

– За оборону отвечаешь ты, господин Утред. Каково твое мнение?

Я чуть было не зевнул, но ухитрился сдержаться.

– У меня есть нечто лучшее, чем мнение, господин король, – проговорил я. – Я могу изложить факты.

Альфред приподнял бровь и одновременно сумел изобразить неодобрение.

– Ну? – раздраженно спросил он, когда я сделал слишком длинную паузу.

– Четыре человека на каждый поль, – сказал я.

В поле было примерно шесть шагов[15], и решение поставить на каждый поль по четыре человека принадлежало Альфреду, а не мне. Когда он приказал строить бурги, он со свойственной ему дотошностью вычислил, сколько человек понадобится, чтобы защищать каждый, и итоговое число определялось окружностью стен. Стены Коккхэма имели в длину тысячу четыреста шагов, поэтому моя гвардия и фирд выставили для защиты тысячу человек. Но Коккхэм был маленьким бургом, а Лунден – городом.

– И какова окружность стен Лундена? – вопросил Альфред.

Я посмотрел на Этельреда, словно ожидая, что он ответит на вопрос. Альфред, увидев, куда я смотрю, тоже уставился на зятя.

Этельред подумал одно биение сердца и, вместо того чтобы сказать правду – что он понятия не имеет, – ответил наугад:

– Восемьсот полей, господин король.

– В той стене, что обращена к берегу, – грубо перебил я, – шестьсот девяносто два поля. В речной стене еще триста пятьдесят восемь. Укрепления, господин король, тянутся на тысячу пятьдесят полей.

– Четыре тысячи двести человек, – немедленно сказал епископ Эркенвальд, и, признаюсь, я был впечатлен.

У меня ушло много времени, чтобы вычислить эту цифру, и я сомневался в правильности своих подсчетов до тех пор, пока Гизела тоже не потрудилась над вычислениями.

– Ни один враг, господин король, – проговорил я, – не сможет напасть со всех сторон одновременно. Поэтому я считаю, что городу нужен гарнизон в три тысячи четыреста человек.

Один из мерсийских танов издал шипящий звук, как будто такое число было невозможным.

– Это всего на одну тысячу человек больше гарнизона в Винтанкестере, господин король, – заметил я.

Разница, конечно, заключалась в том, что Винтанкестер находился в верном восточным саксам графстве, которое посылало своих людей по очереди служить в фирде.

– И где ты найдешь столько людей? – спросил мерсиец.

– У тебя, – резко ответил я.

– Но… – начал было он и запнулся.

Он собирался заметить, что мерсийский фирд бесполезен, что фирд утратил навыки оттого, что его давно не пускали в дело, что любая попытка собрать людей может привлечь зловещее внимание датских ярлов, правящих Северной Мерсией. Вот почему мерсийцы привыкли держать головы низко и хранить молчание. Они были похожи на гончих, дрожащих в подлеске от страха – как бы их не заметили волки.

– «Но» – ничего, – ответил я громче и все еще резко. – Потому что, если человек не вносит вклад в защиту своей страны, он – предатель. Его следует лишить земель, предать смерти, а его семью продать в рабство.

Я думал, Альфред мне возразит, но он продолжал молчать. Вообще-то, он даже кивнул в знак согласия. Я был мечом в его ножнах, и он явно был доволен, что я мгновенно продемонстрировал сталь.

Мерсиец ничего не сказал.

– А еще нам понадобятся корабли, господин король, – продолжал я.

– Корабли? – переспросил Альфред.

– Корабли? – эхом отозвался Эркенвальд.

– Нам нужны команды, – объяснил я.

После захвата Лундена у нас имелся двадцать один корабль, из них – семнадцать боевых. Остальные были широкими, предназначенными для торговых плаваний, но и они могли пригодиться.

– У меня есть корабли, – продолжал я, – но им нужны команды, и в эти команды должны входить добрые бойцы.

– Ты собираешься защищать город с помощью кораблей? – дерзко спросил Эркенвальд.

– А откуда возьмутся твои деньги? – спросил я. – От обычного взимания пошлин. Но ни один торговец не осмелится сюда приплыть, поэтому я должен очистить устье от вражеских кораблей. Это означает, что нужно перебить пиратов, для чего мне нужны команды воинов. Я могу пустить в дело свои личные войска, но их придется заменить в гарнизоне другими людьми.

– Мне нужны корабли, – внезапно вмешался Этельред.

Этельреду нужны корабли? Я так удивился, что ничего не ответил. Работа моего кузена заключалась в том, чтобы защищать Южную Мерсию и отгонять датчан от остальной части его страны, – значит сражаться на суше. А теперь ему вдруг понадобились корабли? Что он задумал? Грести на них через пастбища?

– Я предлагаю, господин король, – улыбаясь, заговорил Этельред уважительным и вкрадчивым голосом, – чтобы все корабли к западу от моста были отданы мне. Они будут к твоим услугам, – он поклонился Альфреду, – а моему кузену пусть отдадут корабли к востоку от моста.

– Это… – начал было я, но Альфред меня перебил.

– Это честно, – твердо проговорил король.

Это было не честно, это было смехотворно. К востоку от моста стояло всего два боевых корабля, а выше моста – пятнадцать. Эти пятнадцать судов находились там потому, что Зигфрид всерьез замышлял большой набег на земли Альфреда, прежде чем мы сами нанесем удар, и мне нужны были эти суда, чтобы очистить устье от врага.

Но Альфреду не терпелось продемонстрировать, что он поддерживает зятя, поэтому король отмел мои возражения.

– Ты будешь пользоваться теми судами, какие у тебя есть, господин Утред, – настаивал он, – и я отдам под твое командование семьдесят моих гвардейцев, чтобы укомплектовать команду одного из судов.

Итак, я должен был выгнать датчан из устья с двумя судами? Я сдался, прислонился к стене и стоял так, пока тянулось обсуждение, вертясь главным образом вокруг пошлин – насколько они будут высоки, и вокруг того, какими пошлинами следует обложить корабли соседних стран. А я снова гадал – почему я здесь, а не на севере, где меч человека свободен и где куда меньше законов и куда больше веселья.

После совещания епископ Эркенвальд перехватил меня в углу. Я застегивал свой пояс с мечами, когда епископ уставился на меня бусинками глаз.

– Ты должен понимать, – приветствовал он меня, – что я был против твоего назначения.

– А я был против твоего, – горько проговорил я.

Меня все еще злило, что Этельреду оставили пятнадцать боевых кораблей.

– Бог вряд ли милостиво отнесется к воину-язычнику, – объяснил новоявленный епископ, – но король в своей мудрости решил, что ты умелый воин.

– А Альфред славится своей мудростью, – вежливо сказал я.

– Я разговаривал с господином Этельредом, – продолжал епископ, словно я и не открывал рта, – и он согласился с тем, что я могу рассылать оповещения о сборах в Лундене в сопредельные страны. У тебя нет возражений?

Эркенвальд имел в виду, что теперь он обладает властью собирать фирд. Такую власть лучше было бы вручить мне, но я сомневался, что Этельред с этим согласится. Однако я не думал, что Этельред, каким бы отвратительным человеком они ни был, способен изменить Альфреду.

– У меня нет возражений, – ответил я.

– Тогда я сообщу господину Этельреду о твоем согласии, – официально заявил епископ.

– И когда будешь с ним говорить, скажи ему, чтобы перестал бить свою жену.

Эркенвальд дернулся так, словно я влепил ему пощечину.

– Это долг христианина – наказывать свою жену, – чопорно заявил он. – А ее долг – подчиняться. Ты слышал проповедь, которую я прочел?

– До последнего слова.

– Она сама виновата, – прорычал Эркенвальд. – У нее неистовый дух, она бросает вызов мужу!

– Она почти дитя, – сказал я. – И в придачу беременное дитя.

– «Глупость привязалась к сердцу ребенка», – ответствовал Эркенвальд, – таковы слова Бога! А что Бог велит делать с глупостью ребенка? Он говорит, что «исправительная розга удалит ее от него»![16]

Внезапно он содрогнулся.

– Именно это и надлежит делать, господин Утред! Бить ребенка, чтобы заставить его слушаться! Ребенок учится переносить боль, когда его бьют, и это беременное дитя должно усвоить свой долг. Такова воля Божья! Да славится Бог!

* * *

На прошлой неделе я услышал, что Эркенвальда провозгласили святым. Священники явились в мой дом близ Северного моря, нашли там меня, старика, и сказали, что всего несколько шагов отделяет меня от пламени ада. Мне всего лишь нужно раскаяться, сказали они, и я отправлюсь на небеса, чтобы жить вечно в блаженной компании святых.

Но я предпочту гореть до тех пор, пока само время не обратится в пепел.

Глава седьмая

Вода капала с лопастей весел, от капель по морской воде разбегалась рябь. Море было словно выложено плитками света, которые медленно двигались, разделялись, сливались вновь и скользили.

Наш корабль стоял на этом движущемся свете. На борту царила тишина.

Небо к востоку походило на расплавленное золото, вылитое вокруг громады просвеченных солнцем облаков; остальное небо было голубым. Бледно-голубым к востоку и темно-голубым к западу, где ночь быстро отступала к неведомым землям за далеким океаном.

На юге я видел низкий берег Уэссекса. Он был зеленым и коричневым, без деревьев. До него было не так далеко, хотя я не стал бы подходить к нему ближе, потому что в море, по которому скользил свет, скрывались мели и отмели.

Наши весла бездействовали, ветер не дул, но все равно мы неустанно двигались на восток, подхваченные приливом и сильным течением реки. Это было устье Темеза – широкое пространство воды, ила, песка и ужаса.

Наш корабль не имел названия. На его корме и носу не были укреплены головы чудовищ. То было торговое судно, одно из двух, захваченных мной в Лундене, – широкое, медлительное, неуклюжее, вместительное. У него имелся парус, но он был свернут и привязан к рею, а рей покоился на подпорках.

Мы дрейфовали с отливом в сторону золотого рассвета.

Я стоял, положив правую руку на рулевое весло, в кольчуге, но без шлема. К моему поясу были пристегнуты оба меча, но их, как и кольчугу, скрывал грязный коричневый шерстяной плащ.

На скамьях сидели двенадцать гребцов; Ситрик стоял рядом со мной, а еще один человек находился на носовой площадке. Как и на мне, на всех остальных не было заметно доспехов и оружия. Мы выглядели настоящим торговым кораблем, дрейфующим вдоль уэссекского берега в надежде, что на северном берегу устья нас не видят.

Но нас видели.

И за нами крался морской волк.

Он шел на веслах к северу от нашего судна, слегка отклоняясь к юго-востоку, ожидая, когда мы повернем и попытаемся спастись вверх по реке, против течения. Чужой корабль отделяло от нас около мили, и я видел короткую черную поднятую линию его форштевня, увенчанного головой чудовища. Корабль не торопился. Мы не гребли, и его капитан принял нашу пассивность за признак паники. Он думал, что мы обсуждаем – что же нам делать. Весла его корабля медленно погружались в воду, но каждый удар посылал далекое судно вперед, чтобы отрезать нам путь в море.

Финан, сидевший на одном из весел у кормы корабля, обернулся через плечо.

– В команде человек пятьдесят? – спросил он.

– Может, больше, – ответил я.

Он ухмыльнулся.

– Намного больше?

– Возможно, их около семидесяти? – предположил я.

Нас было сорок три человека, и все, кроме пятнадцати, прятались там, где на судне обычно складывают товары. Спрятавшиеся прикрылись старым парусом, отчего казалось, что мы везем соль или зерно – груз, который надо защищать от дождя и брызг.

– Если их семьдесят, бой будет редкостным, – с наслаждением проговорил Финан.

– Боя вообще не будет, – ответил я. – Потому что они не будут знать, кто мы.

И я был прав.

Мы казались легкой добычей – горстка людей на толстопузом судне. Морской волк встанет с нами борт к борту, дюжина человек перепрыгнет на наш корабль, а остальная их команда будет просто наблюдать за побоищем. По крайней мере, я надеялся, что так и произойдет. Конечно, наблюдающая команда будет вооружена, но они не ожидают битвы, зато мои люди будут к ней готовы.

– Помните, – громко сказал я, чтобы прятавшиеся под парусом тоже меня услышали, – мы убьем всех!

– Даже женщин? – спросил Финан.

– Кроме женщин, – ответил я.

Я сомневался, что на борту далекого корабля окажутся женщины.

Ситрик, сидевший на корточках рядом со мной, прищурился, глядя на меня снизу вверх.

– А зачем убивать всех, господин?

– Чтобы они научились нас бояться, – ответил я.

Золото в небе светлело и угасало. Солнце поднялось над темной грядой облаков, и море мерцало еще ярче. На переливающейся, медленной текущей воде виднелось длинное отражение вражеского корабля.

– Весла правого борта! – крикнул я. – Табань! Да понеуклюжей!

Гребцы ухмыльнулись, намеренно вспенивая воду неловкими ударами, которые медленно повернули нос нашего судна вверх по течению, как будто мы пытались спастись. С нашей стороны это было бы вполне разумным, если бы мы и вправду были так невинны и беззащитны, как выглядели. Тогда нам следовало бы грести к южному берегу, вытащить судно на сушу и бежать, спасая свою жизнь. Но вместо этого мы повернули и начали грести, борясь с отливом и течением. Наши весла сталкивались, заставляя нас казаться неумелыми, испуганными дураками.

– Он заглотил наживку, – сказал я гребцам.

Но теперь, когда нос нашего судна смотрел на запад, они и сами видели, что враг начал грести всерьез. Викинг шел прямо за нами, его весла поднимались и опускались, как крылья, белая вода вздымалась и опадала под его форштевнем, когда каждый удар весел посылал корабль вперед.

Мы продолжали изображать панику. Наши весла стукались друг о друга, поэтому мы не гребли, а просто месили воду вокруг неуклюжего корпуса. Возле нашей короткой мачты кружили две чайки, их печальные крики разносились в прозрачном утреннем воздухе. Далеко к западу, там, где небо потемнело от дымов Лундена, лежащего за горизонтом, я видел крошечную темную черточку и знал – это, должно быть, мачта еще одного корабля. Корабль шел к нам, и наш преследователь наверняка тоже видел его и гадал, дружеское это судно или вражеское.

Не то чтобы это имело значение, потому что викинг за пять минут захватил бы наше маленькое торговое судно, на котором так не хватало людей, и имел бы в запасе еще почти час до того, как отлив и усердная гребля привели бы находившийся на западе корабль к месту, где мы бултыхались. Викинг быстро приближался, его весла работали в унисон, но такая скорость означала, что чужие гребцы не только окажутся не подготовленными в схватке, когда доберутся до нас, но и устанут. Венчавшая высокий нос вражеского корабля гордая голова изображала орла с открытым клювом, выкрашенным красным, как будто птица только что рвала кровавую плоть жертвы. Под этой резной головой на носовой площадке сгрудилась дюжина вооруженных людей. Им предстояло перебраться на наше судно и перебить нас.

Двадцать весел с каждого борта – значит сорок человек. Если прибавить к этому абордажную команду – еще дюжина, хотя трудно было сосчитать людей, сгрудившихся так тесно. А еще двое стояли у рулевого весла.

– От пятидесяти до шестидесяти! – крикнул я.

Вражеские гребцы не носили кольчуг. Они не ожидали боя, и мечи большинства из них будут лежать у ног, в то время как их щиты были свалены на дне.

– Перестать грести! – выкрикнул я. – Гребцы, вставайте!

Корабль с орлиной головой был уже близко. Я слышал, как поскрипывают в уключинах его весла, слышал всплески лопастей весел и шипение морской воды у носа. Я видел ярко поблескивающие топоры, лица под козырьками шлемов тех, кто думал, что сейчас нас убьет, и тревожное лицо рулевого, когда тот пытался направить нос своего судна прямиком на наш нос.

Мои гребцы толкались вокруг, изображая панику. Гребцы-викинги в последний раз налегли на весла, и я услышал, как их капитан приказывает перестать грести и втянуть весла на борт.

Корабль шел на нас, разрезая воду; теперь он был уже близко, достаточно близко, чтобы ощутить даже запах чужаков. Люди на его носовой площадке подняли щиты, а рулевой направил судно так, чтобы нос скользнул вдоль нашего борта. Викинги втянули весла, когда их корабль устремился вперед, к предстоящей резне.

Я выждал одно биение сердца, а когда враги уже не могли повернуть, дал им увидеть, что они попали в засаду.

– Пора! – закричал я.

Парус оттащили в сторону, и наше маленькое судно внезапно ощетинилось вооруженными людьми. Я сбросил плащ, Ситрик подал мне шлем и щит.

На вражеском корабле кто-то предостерегающе крикнул, и рулевой всем весом резко налег на рулевое весло. Его судно слегка повернулось, но поворот был начат слишком поздно. Раздался треск ломающегося дерева – их нос прошелся по нашим веслам.

– Пора! – гаркнул я снова.

Клапа, стоявший на носу, швырнул абордажный крюк, чтобы захватить врага в смертельное объятье. Крюк вонзился, перелетев через ширстрек[17], Клапа мощно потянул, и сила движения вражеского судна заставила его повернуться на канате и врезаться в нас сбоку. Мои люди тут же хлынули через его борт. Это были мои гвардейцы, обученные воины, одетые в кольчуги и жадные до убийства, и они перепрыгивали через невооруженных вражеских гребцов, совершенно неготовых к бою.

Абордажная команда викингов, единственные люди, вооруженные и подготовившиеся к схватке, заколебалась, когда два судна врезались друг в друга. Они могли бы атаковать моих людей, которые уже убивали, но вместо этого их вожак выкрикнул команду перепрыгнуть на наш корабль. Он надеялся напасть на моих людей с тыла, и это было довольно умно, но у нас на борту оставалось достаточно людей, чтобы помешать этому.

– Убейте их всех! – прокричал я.

Один датчанин – я решил, что он именно датчанин, – попытался прыгнуть ко мне на площадку, и я ударил его щитом. Он исчез в бреши между судами, где кольчуга немедленно утянула его на морское дно.

Другие викинги из абордажной команды добрались до скамей гребцов на корме и рубились там с моими людьми, осыпая их проклятиями. Я находился выше их, позади; компанию мне составлял только Ситрик. Мы двое могли бы остаться в безопасности на рулевой площадке, но мужчина не может вести за собой других, если сам остается в стороне от битвы.

– Оставайся тут, – велел я Ситрику – и прыгнул.

Я прыгнул с вызывающим криком, и высокий воин повернулся ко мне лицом. На его шлеме красовалось орлиное крыло, он был в прекрасной кольчуге, его руки блестели от браслетов. На щите его красовался орел, и я понял, что передо мной владелец этого корабля. То был повелитель викингов, светлобородый и кареглазый, вооруженный топором на длинном топорище; топором, уже покрасневшим от крови. Он замахнулся на меня, и я парировал замах щитом. В последний миг викинг нанес низкий удар, пытаясь перерубить мне лодыжку, и Тор преподнес мне дар – корабль качнулся, и топор задел лишь за шпангоут торгового корабля.

Викинг отмел щитом удар моего длинного меча, снова поднял топор, а я налетел на него со щитом, отшвырнув назад своим весом.

Он бы упал, но наткнулся спиной на своих людей, поэтому удержался на ногах. Я рубанул его по лодыжке, и Вздох Змея царапнул по металлу. Сапоги моего противника были защищены металлическими пластинами.

Топор, крутнувшись, ударил в мой щит, щит викинга врезался в мой меч, так что меня отбросило назад этим двойным ударом. Я ударился лопатками о рулевую площадку, и викинг снова напал, пытаясь меня уложить. Я смутно сознавал, что Ситрик все еще стоит на маленькой площадке на корме и колотит мечом моего врага, но клинок отскакивает от шлема датчанина и зря тупится о его покрытые кольчугой плечи.

Датчанин пнул меня по ногам, зная, что я стою непрочно, – и я упал.

– Дерьмо! – прорычал он и сделал шаг назад.

За ним погибали его люди, но у него было время, чтобы убить меня, прежде чем умереть самому.

– Я – Олаф Орлиный Коготь, – гордо сказал он мне, – и я встречусь с тобой в зале мертвых.

– Утред Беббанбургский, – ответил я.

Я все еще лежал на палубе, когда он высоко занес топор.

И тут Олаф Орлиный Коготь завопил.

Я упал нарочно. Он был тяжелее меня, он загнал меня в угол, и я знал – викинг будет рубить меня топором, а я не смогу его оттолкнуть. Поэтому я упал. Клинки мечей напрасно тупились о прекрасную кольчугу моего противника и его сияющий шлем, но теперь я сделал выпад снизу и попал под подол кольчуги, в незащищенный пах. Я подался вверх, вслед за клинком, вогнав лезвие так, что оно прошло насквозь, и кровь залила палубу между нами.

Олаф уставился на меня широко раскрытыми глазами, разинув рот, топор выпал из его руки.

А я уже встал, потянув за Вздох Змея. Датчанин, дергаясь, упал. Я вырвал клинок из его тела и увидел, как его правая рука подбирается к топорищу боевого топора. Пинком я подвинул к нему оружие и наблюдал, как его пальцы сомкнулись на топорище, – а после убил его быстрым выпадом в горло. Еще больше крови выплеснулось на доски судна.

Я рассказал об этой маленькой схватке так, будто она была легкой. На самом деле легкой она не была. Я и вправду упал нарочно, но Олаф заставил меня упасть, и, вместо того чтобы сопротивляться, я позволил себя уронить.

Иногда, в старости, я просыпаюсь в ночи, дрожа: мне вспоминаются моменты, когда я должен был погибнуть, но не погиб. То был один из таких моментов. Может, он неправильно мне запомнился? Возраст туманит старые события. Должно быть, тогда раздавалось шарканье ног по палубе, кряканье людей, наносящих удары, воняло грязным днищем, звучали вздохи раненых. Помню свой страх, когда я упал, и панику в предчувствии надвигающейся смерти – выворачивающую внутренности, затмевающую рассудок.

То был всего лишь мимолетный момент моей жизни, шквал ударов и паники, бой, который едва стоит того, чтобы помнить его. И все-таки Олаф Орлиный Коготь может разбудить меня в темноте, и я лежу, слушая, как море бьется о песок, и знаю – Олаф будет ждать меня в зале мертвых. Он захочет узнать – убил ли я его по везению или спланировал тот смертельный удар. Он вспомнит также, как я пинком пододвинул к нему топор, чтобы он мог умереть с оружием в руке, и за это он меня поблагодарит.

Я предвкушаю встречу с ним.

* * *

К тому времени, как погиб Олаф, его корабль был захвачен, а команда перерезана.

Нападение на «Морского орла» возглавил Финан. Я знал название корабля, потому что оно было вырезано рунами на ахтерштевне.

– Это был даже не бой, – с отвращением доложил Финан.

– Что я тебе говорил, – откликнулся я.

– Всего несколько гребцов нашли оружие, – сказал он, пожатием плеч давая понять, насколько никчемными были их усилия.

Потом показал на пропитанное кровью днище «Морского орла». Там, дрожа, скорчились пять человек, и Финан вопросительно взглянул на меня.

– Это саксы, господин, – сказал он, объясняя, почему эти люди все еще живы.

Пятеро оказались рыбаками. Они сказали, что жили в местечке под названием Фугхелнесс. Я с трудом их понимал – они говорили на английском, но так странно произносили слова, что язык скорее смахивал на чужеземный. И все же я понял, что Фугхелнесс – неплодородный остров среди путаницы болот и ручьев. Там жили птицы и немногочисленный бедный люд, прозябавший в грязи, ставивший силки на птиц, ловивший сетями рыбу, добывавший угрей. Эти пятеро сказали, что Олаф захватил их в плен неделю назад и заставил сесть на скамьи гребцов. Сперва пленников было одиннадцать, но шестеро погибли в пылу атаки Финана, прежде чем уцелевшие ухитрились убедить моих людей, что они – пленники, а не враги.

Мы раздели трупы врагов и свалили кольчуги, оружие, браслеты и одежду возле мачты «Морского орла». Пора было разделить эти трофеи. Каждый человек получит одну долю, Финан получит три, а я возьму пять. Мне полагалось отдать одну треть добычи Альфреду и одну – епископу Эркенвальду, но я редко отдавал им захваченное в бою.

Мы пошвыряли голые тела на торговый корабль – ужасающий груз заляпанных кровью трупов. Помню, я думал, какими белыми выглядят эти тела, но какие у них темные лица.

Над нами вопила туча чаек, желающих спуститься и поклевать трупы, но птицы слишком нас боялись, чтобы попытаться это сделать.

К этому времени корабль, шедший с запада вместе с приливом, добрался до нас. Прекрасный боевой корабль с носом, увенчанным драконьей головой, с волчьей головой на корме, с флюгером в виде ворона на верхушке мачты. То было одно из двух военных судов, захваченных нами в Лундене, и Ралла нарек его «Меч Господень». Альфред одобрил такое название.

Корабль замедлил ход и остановился, и Ралла, его капитан, хлопнул в ладоши.

– Хорошая работа!

– Мы потеряли трех человек! – крикнул я в ответ.

Все трое погибли в бою с абордажной командой Олафа, и этих троих мы перенесли на «Морского орла». Я бы бросил их в море, позволив погрузиться в объятия морского бога, но они были христианами, и их друзья захотели, чтобы их доставили на христианское кладбище в Лундене.

– Взять его на буксир? – крикнул Ралла, показав на торговое судно.

Я согласился, и наступила пауза, пока к ахтерштевню «торговца» привязывали канат.

Потом мы все пошли на север через устье Темеза.

Чайки, расхрабрившись, выклевывали мертвым глаза.

Близился полдень, и прилив стал слабее. Воды устья масляно вздымались и опадали под высоким солнцем, пока мы медленно гребли, сберегая силы, скользя по посеребренному солнцем морю. И так же медленно впереди вырисовывался северный берег устья.

Низкие холмы мерцали на дневной жаре. Мне доводилось грести у этого берега и прежде, и я знал, что покрытые лесом холмы лежат за плоским выступом заболоченной земли. Нас вел Ралла, знавший берег куда лучше меня, а я запоминал приметы, пока мы приближались к суше. Холм чуть повыше других, отвесный берег и рощицу… Я знал, что увижу все это снова, потому что мы гребли в сторону Бемфлеота – логова морских волков, убежища морских змей, укрытия Зигфрида.

Эта земля была древним королевством восточных саксов, давно исчезнувшим королевством, хотя старые истории гласили, что когда-то здешние жители внушали страх. Они были морским народом, совершавшим набеги, но англы с севера завоевали их, а теперь этот берег стал частью королевства Гутрума – Восточной Англии.

То была беззаконная земля, лежащая вдали от столицы Гутрума. Здесь, в ручьях, высыхавших во время отлива, корабли могли дожидаться прилива, чтобы выскользнуть из бухточек и грабить торговцев, перевозивших товары по Темезу. То было гнездо пиратов, и Зигфрид, Эрик и Хэстен устроили здесь свой лагерь.

Они, должно быть, видели наше приближение, но что именно они видели? «Морского орла», один из своих кораблей, а вместе с ним – еще один датский корабль. Два корабля с гордыми головами чудовищ. Они видели и третье судно, неуклюжего «торговца», и решили, должно быть, что Олаф возвращается из удачного набега. Они приняли «Меч Господень» за норвежский корабль, только что явившийся в Англию. Короче, они видели нас, но ничего плохого не подозревали.

Когда мы приблизились к земле, я приказал, чтобы головы чудовищ сняли с ахтерштевня и кормы. Такие штуки никогда не оставались на виду, когда судно приближалось к родным водам, потому что головы чудовищ были призваны пугать враждебных духов. Олаф наверняка считал духов ручья в Бемфлеоте дружескими и ни за что не захотел бы их напугать. И вот наблюдатели в лагере Зигфрида увидели, как резные головы сняли, и подумали, что мы – друзья, идущие на веслах домой.

А я смотрел на этот берег, зная, что судьба еще приведет меня сюда. Я прикоснулся к рукояти Вздоха Змея, потому что и у этого меча была своя судьба. И я знал – этот меч тоже сюда вернется.

В этом месте моему мечу суждено было петь.

Бемфлеот лежал под холмом, крутой склон которого обрывался к ручью. Один из рыбаков, юноша как будто посмекалистей своих спутников, стоял рядом со мной и говорил, как называются места, на которые я указывал. Он подтвердил, что поселение под холмом и есть Бемфлеот, а ручей (он упорно именовал его рекой) – Хотледж. Бемфлеот лежал на северном берегу Хотледжа, южный берег которого был низким, темным, широким и зловещим островом.

– Канинга, – сказал рыбак.

Я повторял названия, запоминая их, как запоминал очертания увиденной земли.

Канинга была мокрым местом, островком болот и тростников, дичи и грязи. Хотледж, показавшийся мне скорее ручьем, чем рекой, представлял собой путаницу грязевых отмелей; между отмелями извивался ручей, устремляясь к холму над Бемфлеотом.

Когда мы обогнули восточный мыс Канинги, я увидел лагерь Зигфрида на холме. Земляные стены лагеря, увенчанные деревянным палисадом, выделялись на зеленом холме, как коричневый шрам. Склон под южной стеной был обрывистым, под ним теснились суда, лежащие в иле, обнажившемся во время отлива.

Устье Хотледжа охраняло судно, перекрывавшее ручей. Оно стояло наискосок, его удерживали прикрепленные к носу и корме цепи – чтобы не унесло во время приливов и отливов. Одна цепь тянулась к массивному стволу, вогнанному в берег Канинги, вторая была привязана к одиноко растущему дереву на островке поменьше, образовывавшему северный берег устья канала.

– Остров Двух Деревьев. – Рыбак увидел, куда я смотрю, и сказал, как называется остров.

– Но там всего одно дерево, – заметил я.

– Во времена моего отца было два, господин.

Отлив сменился приливом, вода начала наступать. Огромные волны вздымались в устье, и три наших корабля понесло вперед, к вражескому лагерю.

– Поворачивай! – закричал я Ралле и увидел облегчение на его лице. – Но сперва приладьте обратно голову дракона!

И вот люди Зигфрида увидели, как голова дракона снова заняла свое место, как голову с орлиным клювом вернули на высокий форштевень «Морского орла». Они должны были понять: что-то не так, но не потому, что мы продемонстрировали головы чудовищ, а потому, что наши корабли повернули, и Ралла перерезал канат, отпустив на волю волн маленькое грузовое суденышко. И, наблюдая со своих высоких укреплений, враги увидели, как мое знамя развернулось на мачте «Морского орла».

Гизела и ее женщины соткали этот флаг с волчьей головой, и я развернул его, чтобы наблюдавшие за нами люди узнали, кто убил команду «Морского орла».

Потом мы на веслах двинулись прочь, борясь с наступающим приливом. От Канинги мы повернули на юго-запад, а потом позволили сильному приливу понести нас вверх по реке, к Лундену.

А торговое судно, полное окровавленных, исклеванных чайками трупов, тот же самый прилив принес в ручей и ударил о длинный корабль, стоящий поперек фарватера.

Теперь у меня имелось три боевых корабля, в то время как у моего кузена их было пятнадцать. Он перевел эти захваченные нами корабли вверх по реке, и, насколько мне было известно, они просто гнили там. Если бы у меня было еще десять кораблей и команды для них, я смог бы захватить Бемфлеот, но все, что у меня имелось, – это три судна, а ручей под высокими укреплениями врага пестрел мачтами.

И все-таки я отправил врагам послание.

«Смерть надвигается на Бемфлеот».

* * *

Но сначала смерть посетила Хрофесеастр – город недалеко от Лундена, на южном берегу устья Темеза, в старом королевстве Кент.

Римляне построили там крепость, и теперь в старой твердыне и вокруг нее вырос внушительных размеров город. Кент, конечно, давно стал частью Уэссекса, и Альфред приказал усилить городские укрепления. Это было нетрудно сделать, потому что старые земляные стены римской крепости все еще стояли, требовалось только углубить ров, соорудить дубовый палисад и снести несколько домов, находившихся снаружи укреплений и стоявших слишком близко к ним.

Хорошо, что эти работы успели закончить, потому что в начале лета из Франкии явилась огромная флотилия датских кораблей. Они нашли прибежище в Восточной Англии, оттуда поплыли на юг, поднялись с приливом по Темезу, а потом вытащили свои суда на берег реки Медвэг, у притока которой стоял Хрофесеастр. Викинги надеялись пронестись через город, предав его огню и ужасу, но новые стены и сильный гарнизон дали им отпор.

Я услышал вести о появлении датчан раньше Альфреда и отправил посланника к королю, чтобы рассказать о нападении. В тот же день я взял «Морского орла», спустился по Темезу, вошел в Медвэг – и выяснил, что я беспомощен. На сушу, на илистый берег реки, было вытащено по меньшей мере шестьдесят военных судов, а еще два, связанные вместе цепями, стояли поперек Медвэга, чтобы помешать кораблям восточных саксов атаковать.

Я увидел, что викинги возводят на берегу земляную насыпь, – наверное, они собирались окружить Хрофесеастр собственной стеной.

Предводителя викингов звали Ганнкель Родесон. Позже я узнал, что он приплыл после неудачного сезона во Франкии в надежде поживиться серебром, как известно имевшимся в большой церкви и в монастыре Хрофесеастра.

Я ушел на веслах от его кораблей, поднял на «Морском орле» парус и под свежим юго-восточным ветром пересек устье. Я надеялся, что Бемфлеот обезлюдел, но, хотя много судов и людей Зигфрида явно ушли, чтобы присоединиться к Ганнкелю, шестнадцать кораблей остались и высокие стены укреплений все еще были полны людей, ощетинены наконечниками копий.

Поэтому мы вернулись в Лунден.

– Ты знаешь Ганнкеля? – спросила меня Гизела.

Мы говорили по-датски. Мы с ней почти всегда разговаривали на этом языке.

– Никогда о нем не слышал.

– Новый враг? – спросила она с улыбкой.

– Они непрерывно являются с севера, – сказал я. – Убей одного – и на юг приплывут еще двое.

– Это очень хорошая причина перестать их убивать, – сказала Гизела.

Она впервые почти упрекнула меня за то, что я убиваю ее народ.

– Я дал клятву Альфреду, – уныло объяснил я.

* * *

На следующий день я проснулся – и обнаружил, что корабли проходят через разрушенный мост.

Меня разбудил звук рога, в который дул часовой на стенах маленького бурга, построенного мною у южного конца моста. Мы называли этот бург Сутриганаворк, что означало просто «южное укрепление», его строили и охраняли люди фирда Сутрига.

Пятнадцать военных судов шли вниз по течению, минуя на веслах брешь в мосту. Сейчас, во время прилива, вода, буйствующая в середине разрушенного моста, была спокойнее всего. Все пятнадцать кораблей благополучно миновали мост, и на третьем корабле я увидел развевающееся знамя кузена Этельреда с изображением гарцующей белой лошади.

Едва очутившись ниже моста, корабли пошли на веслах к причалам, где пришвартовались по три в ряд. Этельред, похоже, возвращался в Лунден.

В начале лета он забрал Этельфлэд и вернулся в свои владения в Западной Мерсии, где отражал набеги валлийских угонщиков скота, любивших грабить тучные мерсийские земли. И вот теперь Этельред вернулся.

Он отправился в свой дворец. Этельфлэд, конечно, была с ним, потому что Этельред отказывался выпускать ее из виду, хотя вряд ли причиной тому была любовь. Нет, причиной тому была ревность. Я ожидал приказа явиться, но не получил его, а когда на следующее утро Гизела пошла во дворец, ей дали от ворот поворот. Гизеле заявили, что госпожа Этельфлэд нездорова.

– Они не были грубы, – сказала мне Гизела, – просто настойчивы.

– Может, она и впрямь нездорова? – предположил я.

– Тем больше причин повидаться с подругой, – ответила Гизела, глядя через окно с открытыми ставнями туда, где солнце расплескало по Темезу мерцающее серебро. – Он посадил ее в клетку, так ведь?

Наш разговор прервал епископ Эркенвальд, вернее, один из его священников, который объявил, что епископ вот-вот прибудет.

Гизела, зная, что Эркенвальд не говорит при ней открыто, ушла на кухню, а я приветствовал епископа у дверей.

Мне никогда не нравился этот человек. В те времена мы ненавидели друг друга, но он был верным Альфреду, добросовестным и знающим, что к чему. Епископ не тратил времени на пустые разговоры, а сразу сообщил, что получил приказание собрать местный фирд.

– Король велел своим телохранителям присоединиться к командам кораблей твоего кузена, – сказал Эркенвальд.

– А я?

– А ты останешься здесь, – резко заявил он, – так же как и я.

– А фирд?

– Его соберут для защиты города. Чтобы заменить королевские войска.

– Это из-за Хрофесеастра?

– Король полон решимости наказать язычников, – сказал Эркенвальд, – но, пока он делает божье дело в Хрофесеастре, есть риск, что язычники нападут на Лунден. Мы помешаем любой такой атаке.

Но язычники не напали на Лунден, поэтому я попусту сидел там, пока разворачивались события в Хрофесеастре. И, странное дело, события эти стали знаменитыми.

Теперь люди часто приходят ко мне и расспрашивают об Альфреде, потому что я – один из немногих оставшихся в живых людей, которые его помнят. Все эти люди – церковники, конечно, и они хотят услышать о благочестии короля (я притворяюсь, что ничего об этом не знаю), а некоторые, немногие, расспрашивают о войнах, которые вел Альфред. Они знают об его изгнании в болотный край, о его победе при Этандуне, но они хотят услышать и о Хрофесеастре. Это странно. Альфреду пришлось одержать много побед над врагами, и победа при Хрофесеастре, без сомнения, была одной из них, но то был не такой уж большой триумф, каким его теперь считают.

Конечно, король одержал победу, но не великую победу. У него был шанс уничтожить весь флот викингов и сделать так, чтобы вода в Медвэге потемнела от крови, но он упустил этот шанс.

Альфред доверился защитникам Хрофесеастра, полагая, что те сдержат врагов, и стены и гарнизон впрямь сделали свое дело, пока король собирал конную армию. В его распоряжении имелась вся королевская гвардия, и он прибавил к ней гвардию каждого олдермена от Винтанкестера до Хрофесеастра. Вся эта армия поехала на восток, по дороге становясь все больше, и собралась у Мэйдес-Станы, к югу от старой римской крепости, которая стала городом Хрофесеастром.

Альфред двигался быстро и умело. Город уже отразил две атаки датчан, и теперь люди Ганнкеля обнаружили, что им угрожает не только гарнизон города, но и больше тысячи лучших воинов Уэссекса.

Ганнкель, понимая, что проиграл, послал к Альфреду гонца, и король согласился на переговоры. На самом деле Альфред ожидал появления кораблей Этельреда в устье Медвэга, потому что тогда Ганнкель оказался бы в ловушке. Поэтому Альфред говорил и говорил, но корабли все не приходили. А когда Ганнкель понял, что Альфред не заплатит ему за уход, что переговоры – уловка и что король восточных саксов замышляет бой, он сбежал. В полночь, после двух дней уклончивых переговоров, викинги покинули свой лагерь, а костры там продолжали ярко гореть, чтобы казалось, что чужаки все еще на суше. На самом деле викинги погрузились на корабли и с отливом вышли в Темез.

Так закончилась осада Хрофесеастра, и великая победа заключалась в том, что армию викингов с позором выгнали из Уэссекса. Но воды Медвэга не загустели от крови. Ганнкель остался жив, и корабли, явившиеся из Бемфлеота, вернулись в Бемфлеот, а вместе с ними туда пришли некоторые другие суда, так что лагерь Зигфрида получил подкрепление в виде новых команд голодных бойцов. Остальной флот Ганнкеля или отправился на поиски более легкой поживы во Франкии, или укрылся на берегу Восточной Англии.

А пока все это происходило, Этельред оставался в Лундене.

Он жаловался, что эль на его кораблях скис. Он говорил епископу Эркенвальду, что его люди не могут сражаться, если у них урчит в животе и они выблевывают свои внутренности, и настоял на том, чтобы бочки с элем опустошили и наполнили свежесваренным элем. На это ушло два дня. На третий день он настоял на том, чтобы председательствовать на суде, – этим делом обычно занимался Эркенвальд, но Этельред, как олдермен Мерсии, имел полное право возглавить судилище.

Он, может, и не хотел меня видеть, а Гизелу не впустили во дворец, когда та пыталась навестить Этельфлэд, но ни одному свободному гражданину не могли воспрепятствовать быть свидетелем в суде, поэтому мы присоединились к толпе в большом, окруженном колоннами зале.

Этельред развалился в кресле, которое вполне могло бы сойти за трон. Оно имело высокую спинку, украшенные резьбой подлокотники и было выстлано мехом. Я не знал, видит ли нас Этельред, но если и видел, он и глазом не моргнул. Однако Этельфлэд, сидевшая рядом с ним в кресле пониже, определенно нас заметила. Она уставилась на нас, якобы не узнавая, а потом отвернулась, как будто ей было скучно.

Дела, которые разбирал Этельред, были самыми банальными, но он настоял на том, чтобы выслушать каждого, кто приносил присягу.

Первая жалоба была на мельника – его обвиняли в том, что он пользуется фальшивыми гирями, и Этельред безжалостно допрашивал свидетеля. Друг Этельреда, Алдхельм, сидел за его спиной и все время нашептывал ему на ухо советы. Некогда красивое лицо Алдхельма после того, как я его избил, было покрыто шрамами, нос его стал кривым, а одна скула – приплюснутой.

Я часто разбирал подобные дела, и мне казалось, что мельник явно виновен, но у Этельреда и Алдхельма ушло много времени на то, чтобы прийти к тому же заключению. Человека приговорили к отсечению уха и клейму на щеке.

Потом молодой священник зачитал обвинение против проститутки, обвиняемой в воровстве из ящика для сбора милостыни в церкви Святого Альбана. Священник все еще говорил, когда у Этельфлэд внезапно начались боли. Она резко выпрямилась, схватившись рукой за живот. Я подумал, что ее сейчас вырвет, но изо рта ее вырвался только тихий болезненный стон. Она сидела, наклонившись вперед, открыв рот, все еще держась за живот, по которому можно было ясно видеть, что она беременна.

В зале стало тихо. Этельред уставился на свою юную жену, явно не в силах ей помочь. Потом две женщины вышли из открытого прохода под аркой, преклонили колени перед Этельредом и, получив его дозволение, помогли Этельфлэд покинуть зал.

Мой кузен с бледным лицом махнул священнику.

– Начни с начала обвинительного акта, отец, – сказал Этельред, – я отвлекся.

– Я почти закончил, господин, – услужливо ответил священник. – И у меня есть свидетели, которые могут описать преступление.

– Нет-нет! – Этельред поднял руку. – Я хочу выслушать обвинительный акт. Мы должны выяснить все, чтобы тщательно продумать приговор.

И вот священник начал с начала. Пока он монотонно читал, люди от скуки переминались с ноги на ногу, и тут Гизела прикоснулась к моему локтю.

Какая-то женщина заговорила с Гизелой, и та, дернув меня за рубашку, повернулась и последовала за этой женщиной через заднюю дверь зала. Я тоже вышел, надеясь, что Этельред слишком увлекся ролью идеального судьи и не заметит нашего ухода.

Вслед за женщиной мы прошли по коридору, который некогда был открытой галереей с одной стороны двора, но потом промежутки между колоннами галереи заполнили обмазанными илом плетнями. Коридор кончался грубой деревянной дверью в проеме каменной кладки; на камне извивались вырезанные виноградные лозы.

За дверью обнаружилась комната с полом из маленьких мозаичных плиток (мозаика изображала какого-то римского бога, мечущего молнию), а за комнатой – освещенный солнцем сад, где три грушевых дерева бросали тень на клочок травы, пестреющий маргаритками и лютиками. Под этими деревьями нас ждала Этельфлэд.

Теперь было непохоже, что она страдала от боли, из-за которой, согнувшись, сотрясаемая сухими рвотными позывами, покинула зал. Нет, она стояла выпрямившись, с серьезным лицом, хотя при виде Гизелы серьезность ее сменилась улыбкой.

Они с Гизелой обнялись, и я увидел, как Этельфлэд закрыла глаза, словно борясь со слезами.

– Ты не больна, госпожа? – спросил я.

– Не больна, и всего лишь беременна, – ответила она, не открывая глаз.

– Только что ты выглядела больной.

– Я хотела с вами поговорить, – сказала Этельфлэд, отодвинувшись от Гизелы. – И притворилась больной. То был единственный способ остаться одной. Он не выносит, когда мне плохо. И оставляет меня одну, когда меня рвет.

– Тебя часто тошнит? – спросила Гизела.

– Каждое утро, – ответила Этельфлэд. – Тошнит, как собаку. Но разве такое бывает не со всеми?

– Не в этот раз, – ответила Гизела, прикоснувшись к своему амулету.

Он носила маленькое изображение Фригг, жены Одина, королевы Асгарда – обиталища богов. Фригг – богиня беременности и родов, и амулет должен был помочь Гизеле благополучно родить. Этот амулет хорошо себя оправдал во время появления на свет первых двух наших детей, и я каждый день молился, чтобы он помог и с третьим.

– Меня рвет каждое утро, – сказала Этельфлэд. – А остаток дня я чувствую себя прекрасно.

Она прикоснулась к своему животу, потом погладила большой живот Гизелы.

– Ты должна рассказать мне о родах, – тревожно проговорила Этельфлэд. – Это больно, да?

– Ты забываешь про боль, – ответила Гизела, – потому что роды полны радости.

– Я ненавижу боль.

– Существуют разные травы, – сказала Гизела, пытаясь говорить убедительно, – и это такая радость, когда ребенок появляется на свет.

Они все говорили о родах, а я прислонился к кирпичной стене и уставился на клочок голубого неба, видневшийся сквозь листья грушевых деревьев.

Женщина, которая привела нас сюда, исчезла, мы остались одни. Где-то за кирпичной стеной мужчина кричал новобранцам, чтобы те выше держали свои щиты, и я слышал стук палок по дереву – новички практиковались. Я подумал о новом городе, о Лундене, лежавшем за городскими укреплениями – там, где основали свое поселение саксы. Они хотели, чтобы я сделал им новый палисад и поставил оборонять его свой гарнизон, но я отказывался. Альфред приказал мне отказаться, к тому же, если бы новый город был окружен стеной, пришлось бы защищать слишком много укреплений. Я хотел, чтобы саксы перебрались в старый город. Некоторые так и сделали, чтобы находиться под защитой старой римской стены и моего гарнизона, но большинство упрямо оставались в новом городе.

– О чем ты думаешь? – внезапно ворвался в мои мысли голос Этельфлэд.

– Он благодарит Тора за то, что он мужчина и ему не нужно рожать, – сказала Гизела.

– Верно, – ответил я. – А еще я думаю, что, если люди предпочитают умереть в новом городе, лишь бы не жить в старом, тогда мы должны позволить им умереть.

Этельфлэд улыбнулась в ответ на мое бессердечное заявление и подошла ко мне. Она была босой и казалась очень маленькой.

– Ты ведь не бьешь Гизелу, правда? – спросила она, глядя на меня снизу вверх.

Я взглянул на Гизелу и улыбнулся.

– Не бью, госпожа.

Этельфлэд продолжала пристально смотреть на меня. У нее были голубые глаза с коричневыми крапинками, слегка вздернутый носик, и ее нижняя губа была больше верхней. Синяки ее сошли, хотя темное пятно чуть заметно виднелось на одной ее щеке, показывая, куда ее ударили. Она выглядела очень серьезной. Из-под ее шапочки выбились завитки золотых волос.

– Почему ты меня не предупредил, Утред? – спросила она.

– Потому что ты этого не хотела, – ответил я.

Она подумала над моими словами и резко кивнула.

– Верно, не хотела. Ты прав. Я посадила себя в клетку, не так ли? А потом сама ее заперла.

– Так отопри ее, – жестко сказал я.

– Не могу, – отрывисто ответила она.

– Не можешь? – переспросила Гизела.

– Ключи от нее у Бога.

Я улыбнулся, услышав этот ответ.

– Мне никогда не нравился ваш бог, – сообщил я.

– Неудивительно, что мой муж называет тебя плохим человеком, – с улыбкой сказала Этельфлэд.

– Он так говорит?

– Он говорит, что ты злой, что тебе нельзя доверять, что ты вероломный.

Я улыбнулся и ничего не ответил.

– А еще он упрямый, – продолжила список Гизела, – туповатый и жестокий.

– Да, я таков, – ответил я.

– И очень добрый, – закончила Гизела.

Этельфлэд все еще смотрела на меня снизу вверх.

– Он тебя боится, – проговорила она. – А Алдхельм тебя ненавидит. Он убил бы тебя, если бы мог.

– Пусть попробует, – ответил я.

– Алдхельм хочет, чтобы мой муж стал королем, – сказала Этельфлэд.

– А что об этом думает твой муж? – спросил я.

– Он был бы не прочь, – ответила Этельфлэд.

Это меня не удивило. В Мерсии не было короля, а у Этельреда имелись права на трон. Но мой кузен был никем без поддержки Альфреда, а Альфред не хотел, чтобы кто-нибудь называл себя королем Мерсии.

– Почему бы твоему отцу не провозгласить королем Мерсии самого себя? – спросил я Этельфлэд.

– Думаю, он так и поступит, – ответила она. – Когда-нибудь.

– Но не сейчас?

– Мерсия – гордая страна, – сказала Этельфлэд, – и не все мерсийцы любят Уэссекс.

– И ты здесь затем, чтобы заставить их полюбить Уэссекс?

Она прикоснулась к своему животу.

– Может, мой отец хочет, чтобы его первый внук стал королем Мерсии, – предположила она. – Король, в чьих жилах течет кровь восточных саксов?

– И кровь Этельреда, – угрюмо проговорил я.

Она вздохнула.

– Он неплохой человек, – печально сказала Этельфлэд, словно пытаясь убедить в этом саму себя.

– Он тебя бьет, – сухо заметила Гизела.

– Он хочет быть хорошим человеком, – сказала Этельфлэд и прикоснулась к моей руке. – Он хочет быть таким, как ты, Утред.

– Как я! – отозвался я, едва удержавшись от смеха.

– Тем, кого боятся, – объяснила Этельфлэд.

– Тогда почему он попусту тратит время здесь? – спросил я. – Почему не отправится на своих кораблях сражаться с датчанами?

Этельфлэд вздохнула.

– Потому что Алдхельм говорит ему не делать этого. Алдхельм говорит, что, если Ганнкель останется в Кенте или Восточной Англии, моему отцу придется держать здесь больше воинов. Ему придется все время посматривать на восток.

– Он в любом случае должен это делать.

– Но Алдхельм говорит – если отцу придется все время беспокоиться об ордах язычников в устье Темеза, он может не заметить, что происходит в Мерсии.

– Где мой кузен объявит себя королем? – догадался я.

– Он потребует такую цену, – сказала Этельфлэд, – за то, что защищает северную границу Уэссекса.

– А ты будешь королевой.

Она скорчила гримаску.

– Думаешь, я этого хочу?

– Не думаю, – признался я.

– Я этого не хочу. Чего я хочу – это чтобы датчане ушли из Мерсии. Я хочу, чтобы датчане ушли из Восточной Англии. Я хочу, чтобы датчане ушли из Нортумбрии.

Он была почти ребенком, худеньким ребенком с курносым носиком и яркими глазами, но в ней была сталь. Она говорила все это мне, человеку, который любил датчан, потому что они меня воспитали, и датчанке Гизеле. Но Этельфлэд не пыталась смягчить свои слова. В ней жила ненависть к датчанам, ненависть, унаследованная от отца.

Потом внезапно она содрогнулась – и сталь исчезла.

– И я хочу жить, – сказала она.

Я не знал, что ответить. Женщины умирали в родах. Так много их умирало! Оба раза, когда Гизела рожала, я приносил жертвы Одину и Тору и все равно боялся. И я боялся сейчас, потому что она снова была беременна.

– Прибегни к услугам самых мудрых женщин, – сказала Гизела, – и доверься травам и чарам, которыми они пользуются.

– Нет, – твердо ответила Этельфлэд. – Я не об этом.

– Тогда о чем же?

– Сегодня ночью, – ответила Этельфлэд. – В полночь. В церкви Святого Альбана.

– Ночью? – переспросил я в полном недоумении. – В церкви?

Она посмотрела на меня снизу вверх большими голубыми глазами.

– Они могут меня убить, – сказала Этельфлэд.

– Нет! – запротестовала Гизела, не веря своим ушам.

– Он хочет убедиться, что ребенок – его! – перебила Этельфлэд. – И конечно же, ребенок его! Но они хотят убедиться, и я боюсь!

Гизела обняла Этельфлэд и погладила по голове.

– Никто тебя не убьет, – тихо сказала она, глядя на меня.

– Будьте в церкви, пожалуйста, – сказала Этельфлэд.

Ее голос звучал приглушенно, потому что она все еще прижималась головой к груди Гизелы.

– Мы будем с тобой, – проговорила Гизела.

– Идите в большую церковь, ту, что посвящена Альбану, – сказала Этельфлэд.

Теперь она тихо плакала.

– Это очень больно? – спросила она. – Как будто тебя разрывают пополам? Так говорит моя мать!

– Больно, – призналась Гизела, – но зато ты познаешь радость, которой нет равных.

Она снова погладила Этельфлэд по голове и уставилась на меня так, будто я мог объяснить, что должно произойти нынче в полночь. Но я понятия не имел, что задумал мой подозрительный кузен.

Потом в дверях появилась женщина, которая привела нас в грушевый сад.

– Твой муж, госпожа, – настойчиво сказала она, – он хочет, чтобы ты явилась в зал.

– Я должна идти, – сказала Этельфлэд.

Она вытерла глаза рукавом, безрадостно улыбнулась нам и убежала.

– Что они собираются с ней сделать? – сердито спросила Гизела.

– Не знаю.

– Колдовство? Какое-то христианское колдовство?

– Не знаю, – повторил я.

Я и впрямь ничего не знал, кроме того, что сборище намечается в полночь, в самый темный час, когда появляется зло и оборотни крадутся по земле, когда появляются Движущиеся Тени.

В полночь.

Глава восьмая

Церковь Святого Альбана была древней, с каменной нижней частью стен, – значит ее построили римляне. Но крыша провалилась, верхняя часть кладки осы́палась, поэтому почти все выше человеческого роста было сделано из дерева, плетней и тростника.

Церковь стояла на главной улице Лундена, протянувшейся к северу и к югу от того места ниже моста, которое сейчас называется Воротами епископа. Беокка однажды сказал мне, что церковь служила часовней королям Мерсии. Возможно, так оно и было.

– А Альбан был воином! – добавил Беокка. Он всегда воодушевлялся, когда речь заходила о святых, истории которых он знал и любил. – Поэтому его убили!

– Он должен нравиться мне только потому, что был воином? – скептически осведомился я.

– Потому что он был храбрым воином! – ответил Беокка. – И…

Он помедлил, возбужденно засопев, собираясь сообщить нечто важное.

– И когда его пытали, у его палача выскочили глаза!

Он просиял, глядя на меня единственным здоровым глазом.

– Они выскочили, Утред! Просто выскочили из головы! То была Господня кара, понимаешь? Ты убиваешь святого человека – и Господь вырывает тебе глаза!

– Значит, брат Дженберт не был святым? – спросил я.

Дженберт был монахом, которого я убил в церкви, к огромному ужасу отца Беокки и целой толпы наблюдавших за этим священников.

– Мои глаза все еще при мне, отец, – заметил я.

– А ведь ты заслужил, чтобы тебя ослепили! – сказал Беокка. – Но Господь милостив. Надо сказать, порой на удивление милостив.

Некоторое время я размышлял об Альбане и в конце концов спросил:

– Если твой бог может вырвать человеку глаза, почему же он не спас жизнь Альбану?

– Конечно, потому, что Бог решил не делать этого! – чопорно ответил Беокка.

Такой ответ ты всегда получаешь от христианского священника, если просишь объяснить поступки его бога.

– Альбан был римским воином? – спросил я, решив не расспрашивать о капризно-жестоком нраве бога Беокки.

– Он был британцем, – ответил Беокка, – очень храбрым и очень святым британцем.

– То есть он был валлийцем?

– Конечно!

– Может, именно поэтому твой бог и позволил ему умереть, – сказал я, и Беокка перекрестился и возвел здоровый глаз к небесам.

Итак, хотя Альбан и был валлийцем, а саксы не любят валлийцев, в Лундене имелась церковь его имени, и, когда мы с Гизелой и Финаном появились возле нее, церковь эта казалась такой же мертвой, как труп того святого.

Улица тонула в черноте ночи. Из-за оконных ставней пробивались маленькие проблески огней, из таверны на улице неподалеку раздавалось пение, но церковь была черной и тихой.

– Мне это не нравится, – прошептала Гизела, и я знал, что она прикоснулась к амулету на своей шее.

Прежде чем выйти из дома, она бросила палочки с рунами, надеясь увидеть в их рисунке некое указание на то, что случится этой ночью, но их беспорядочное падение озадачило ее.

В проулке неподалеку что-то шевельнулось. Это могла быть всего-навсего крыса, но мы с Финаном повернулись в ту сторону, и наши мечи зашипели, покидая ножны. Шум в проулке немедленно прекратился, и я позволил Вздоху Змея скользнуть обратно в выстланные овчиной ножны.

Мы все были одеты в черные плащи с капюшонами, и, если кто-то наблюдал за нами, пока мы стояли возле двери темной и молчаливой церкви Святого Альбана, они, должно быть, подумали, что мы священники или монахи. Я попытался открыть дверь, потянув за короткую веревку, поднимавшую щеколду внутри, но дверь явно заперли на засов.

Я потянул сильнее, качнув запертую дверь, потом постучал в нее кулаком, но не получил ответа.

Тут Финан прикоснулся к моей руке, и я услышал шаги.

– На улицу, – прошептал я, и мы пересекли улицу, направившись к проулку, где раньше слышали шум.

Узкий, тесный проход вонял сточной канавой.

– Это священники, – шепнул мне Финан.

По улице шли двое. На миг их осветил отблеск из неплотно прикрытого окна, и я увидел черные рясы и блеск серебряных крестов на груди. Они остановились у церкви, и один из них громко постучал в запертую дверь. Он постучал три раза, сделал паузу, постучал один раз, снова помедлил и опять стукнул три раза.

Мы услышали шум поднимаемого засова и скрип петель, когда дверь отворилась внутрь, потом на улицу хлынул свет – это отодвинули занавеску, загораживавшую вход. Священник или монах впустил двоих в освещенную свечами церковь, выглянул на улицу, осмотрел ее – я знал, что он ищет того, кто колотил в дверь несколько мгновений назад. Ему, должно быть, задали вопрос, потому что он повернулся и ответил:

– Там никого нет, господин.

Потом закрыл дверь.

Я услышал, как упал засов; мгновение в дверных щелях виднелся свет, пока внутри не задернули занавеску. Тогда церковь снова стала темной.

– Ждите, – сказал я.

Мы ждали, слушая, как ветер шуршит по тростниковой крыше и стонет в руинах домов. Я ждал долго, чтобы в церкви забыли о том, кто колотил в дверь.

– Должно быть, скоро полночь, – прошептала Гизела.

– Тому, кто открывает дверь, – тихо сказал я, – надо заткнуть глотку.

Я не знал, что происходит в церкви, но знал, что это делается в такой тайне, что ее заперли и открывали только на условный стук. А еще я знал, что нас нет в числе приглашенных и что, если открывающий двери человек будет протестовать против нашего появления, мы можем никогда не узнать, какая опасность угрожает Этельфлэд.

– Предоставьте его мне, – радостно проговорил Финан.

– Он церковник, – прошептал я. – Это тебя не волнует?

– Ночью, господин, все кошки серы.

– И что это значит?

– Предоставьте его мне, – повторил ирландец.

– Тогда пошли к церкви, – сказал я.

Мы втроем пересекли улицу, и я крепко постучал в дверь – три раза, потом один раз и снова три раза. Дверь долго не открывалась, но наконец засов подняли и створку толкнули наружу.

– Они уже начали, – прошептал человек в рясе, потом задохнулся, когда я схватил его за ворот и вытащил на улицу, где Финан ударил его в живот.

Ирландец был невысоким, но в его руках таилась огромная сила, и человек в рясе согнулся, задохнувшись от неожиданности. Прикрывавшая дверь занавеска упала, и никто в церкви не видел, что творится снаружи.

Финан снова ударил этого человека, свалив его на землю, и опустился рядом с ним на колени.

– Если хочешь жить, уходи, – прошептал Финан. – Просто уходи как можно дальше от церкви и забудь о том, что нас видел. Понимаешь?

– Да, – ответил этот человек.

Финан похлопал его по голове, чтобы придать убедительности своему приказу, и встал. Мы увидели, как одетый в черное человек кое-как поднялся и, спотыкаясь, двинулся прочь, вниз по склону холма. Я немного подождал, чтобы убедиться, что он действительно ушел, а потом мы втроем шагнули в церковь, и Финан закрыл за нами дверь и уронил в скобы засов.

А я отодвинул занавеску.

Мы находились в самой темной части церкви, но все равно я почувствовал себя выставленным на всеобщее обозрение, потому что в дальнем ее конце, там, где находился алтарь, все сияло от пламени свечей. Цепочка одетых в рясы людей стояла лицом к алтарю; их тени падали на нас. Один из этих священников повернулся к нам, но увидел просто три силуэта в темном, с надвинутыми на лица капюшонами. Должно быть, он решил, что мы тоже священники, потому что повернулся обратно к алтарю.

Только через мгновение я увидел тех, кто стоял на широком возвышении у алтаря, потому что их прикрывали священники и монахи. Но потом все церковники склонились в поклонах перед серебряным распятием, и я увидел слева от алтаря Этельреда и Алдхельма, а справа – епископа Эркенвальда. Между ними стояла Этельфлэд в белой льняной сорочке, подпоясанной под маленькими грудями. Ее светлые волосы были распущены, словно она снова стала девушкой.

У нее был испуганный вид.

Позади Этельреда была женщина постарше, с жесткими глазами и седыми волосами, скрученными на макушке в тугой узел.

Епископ Эркенвальд молился на латыни и каждые несколько минут наблюдавшие за ним священники и монахи (их было девять) повторяли его слова. Эркенвальд был облачен в красно-белую рясу с вышитыми на ней драгоценными крестами. Его голос, всегда резкий, отражался эхом от каменных стен, в то время как отклики церковников звучали слабым бормотанием.

Этельред как будто скучал, а Алдхельм, похоже, тихо наслаждался происходящим, какая бы мистерия ни разворачивалась в этом озаренном пламенем свечей святилище.

Епископ закончил молиться, все наблюдавшие за ним сказали:

– Аминь!

После небольшой паузы Эркенвальд взял с алтаря книгу, расстегнул кожаную обложку, перевернул жесткие страницы до места, отмеченного пером чайки.

– Это, – он снова говорил по-латыни, – слово Господне.

– Слушайте слово Господне, – пробормотали священники и монахи.

– Если человек боится, что жена ему неверна, – громче заговорил епископ, его скрежещущий голос повторило эхо, – пусть приведет жену свою к священнику! И принесет за нее жертву![18]

Он многозначительно уставился на Этельреда, на котором под светло-зеленым плащом была надета кольчуга. При Этельреде имелись даже мечи – большинство священников никогда бы не допустили такого в церкви.

– Жертву! – повторил епископ.

Этельред вздрогнул, словно очнувшись от полудремы. Он порылся в кошельке, висевшем на его поясе с мечами, и вытащил маленький мешочек, который протянул епископу.

– Ячмень, – сказал Этельред.

– Как и велел Господь, – отозвался Эркенвальд, но не взял предложенного ячменя.

– И серебро, – добавил Этельред, торопливо вынимая из кошеля второй мешочек.

Эркенвальд взял оба приношения и положил перед распятием. Он поклонился ярко сверкающему изображению пригвожденного бога, потом снова поднял большую книгу.

– Таково слово Божие, – яростно проговорил он. – Мы должны набрать святой воды в глиняный сосуд, и да возьмет священник пыли с пола святилища, и да положит он пыль эту в воду.

Книга была возвращена на алтарь, и священник протянул епископу грубую глиняную чашку, наверняка со святой водой, потому что Эркенвальд поклонился ей. Потом епископ нагнулся и зачерпнул с пола пригоршню грязи и пыли. Он высыпал грязь в воду, поставил чашку на алтарь и снова взял книгу.

– Я заклинаю тебя, женщина, – свирепо сказал он, переводя взгляд с книги на Этельфлэд. – И если никто не переспал с тобою, и ты не осквернилась и не изменила мужу своему, то невредима будешь от сей горькой воды, наводящей проклятие![19]

– Аминь, – проговорил один из священников.

– Таково слово Господне! – сказал другой.

– Но если ты изменила мужу твоему, – Эркенвальд словно выплюнул прочитанные слова, – и осквернилась, и да соделает Господь лоно твое опавшим и живот твой опухшим[20].

Он вернул книгу на алтарь.

– Говори, женщина.

Этельфлэд молча смотрела на епископа. Она не проронила ни слова, широко распахнув от страха глаза.

– Говори, женщина! – прорычал епископ. – Ты знаешь, какие слова ты должна сказать! Так скажи их!

Этельфлэд, похоже, была слишком испугана, чтобы заговорить.

Алдхельм прошептал что-то Этельреду, тот кивнул, но ничего не сделал. Алдхельм пошептал снова, и Этельред снова кивнул. На сей раз Алдхельм сделал шаг вперед и ударил Этельфлэд. Это был несильный удар, просто хлопок по голове, но этого хватило, чтобы заставить меня непроизвольно шагнуть вперед.

Гизела схватила меня за руку, удерживая.

– Говори, женщина, – приказал Алдхельм.

– Аминь, – ухитрилась прошептать Этельфлэд. – Аминь.

Рука Гизелы все еще была на моей руке. Я похлопал ее пальцы в знак того, что спокоен. Я был зол и удивлен, но спокоен. Я погладил руку Гизелы, потом уронил ладонь на рукоять Вздоха Змея.

Этельфлэд явно сказала верные слова, потому что епископ Эркенвальд взял с алтаря глиняную чашку. Он высоко поднял ее над распятием, словно показывая своему богу, потом осторожно налил немного грязной воды в серебряную чашу. Снова высоко воздел глиняную чашку и торжественно предложил ее Этельфлэд.

– Выпей горькой воды, – приказал он.

Этельфлэд заколебалась, потом увидела, что затянутая в кольчугу рука Алдхельма готова снова нанести удар, – и послушно потянулась к чашке. Взяла ее, поднесла ко рту, подержала мгновение, закрыла глаза и, сморщившись, выпила горькое содержимое.

Мужчины внимательно наблюдали за ней, чтобы убедиться, что она выпила все. Пламя свечей трепетало на сквозняке, которым тянуло через дымовую дыру в крыше; где-то в городе внезапно завыла собака.

Теперь Гизела крепко сжимала мою руку, ее пальцы были как когти.

Эркенвальд взял чашку и, убедившись, что она пуста, кивнул Этельреду.

– Она выпила воду, – подтвердил епископ.

Лицо Этельфлэд блестело от слез там, где в них отражался падающий с алтаря колеблющийся свет. Теперь я увидел на алтаре гусиное перо, горшочек с чернилами и кусок пергамента.

– То, что я теперь делаю, – торжественно проговорил Эркенвальд, – я делаю согласно слову Божьему.

– Аминь, – сказал священник.

Этельред наблюдал за женой, словно ожидая, что ее плоть начнет гнить у него на глазах, в то время как сама Этельфлэд так дрожала, что я подумал – она может упасть.

– Бог велит написать заклинания, – объявил епископ.

Потом нагнулся над алтарем. Перо его долго скрипело, а Этельред все еще внимательно глядел на Этельфлэд.

Священники тоже наблюдали за ней, пока епископ царапал по пергаменту.

– И, написав заклинания, – сказал Эркенвальд, затыкая горшочек с чернилами, – смываю их, как приказал всемогущий Господь, Отец наш Небесный.

– Слушайте слово Господне, – сказал священник.

– Да славится имя Его, – сказал другой.

Эркенвальд взял еще один серебряный сосуд, в который налил немного грязной воды, и полил этой водой только что написанные слова. Он потер чернила пальцем и поднял пергамент, чтобы показать, что строки расплылись и смылись.

– Сделано, – напыщенно сказал он и кивнул седовласой женщине. – Выполняй свой долг! – приказал он ей.

Старуха с жестоким лицом шагнула к Этельфлэд. Та отшатнулась, но Алдхельм схватил ее за плечи. Этельфлэд в ужасе завопила, и тогда Алдхельм сильно ударил ее по голове.

Я подумал, что Этельред среагирует на то, что на его жену напал другой мужчина, но кузен явно одобрял происходящее, потому что ничего не сделал. Он только молча наблюдал, как Алдхельм снова схватил Этельфлэд за плечи и удерживал ее, когда старуха нагнулась, чтобы схватить подол льняной одежды Этельфлэд.

– Нет! – запротестовала Этельфлэд стонущим, отчаянным голосом.

– Покажи ее нам! – рявкнул Эркенвальд. – Покажи ее бедра и живот!

Женщина послушно подняла сорочку, чтобы показать бедра Этельфлэд.

– Довольно!

Это выкрикнул я.

Женщина застыла.

Священники стояли нагнувшись, чтобы посмотреть на обнаженные ноги Этельфлэд, в ожидании, когда ее одежду поднимут настолько, чтобы обнажить ее живот. Алдхельм все еще держал ее за плечи, в то время как епископ с разинутым ртом уставился на тени у церковных дверей, откуда я подал голос.

– Кто там? – вопросил Эркенвальд.

– Вы – злые ублюдки! – сказал я, зашагав вперед, – мои шаги отдавались эхом от каменных стен. – Вы – грязные эрслинги!

Я помню свой гнев той ночью, холодную, дикую ярость, которая заставила меня вмешаться, не задумываясь о последствиях.

Священники моей жены все как один проповедуют, что такая ярость есть грех, но воин, в котором нет ярости, – не настоящий воин. Гнев пришпоривает тебя, он – как стрекало, помогает преодолеть страх, чтобы заставить мужчину сражаться, и в ту ночь я сражался за Этельфлэд.

– Она – королевская дочь, – прорычал я, – поэтому опустите платье!

– Ты будешь делать так, как велит тебе Господь! – огрызнулся Эркенвальд, обращаясь к старухе, но она не осмеливалась ни выпустить подол Этельфлэд, ни приподнять его.

Я проложил себе путь через наклонившихся священников, пнув одного из них в зад с такой силой, что тот нырнул на помост у ног епископа. Эркенвальд схватился за свой посох, серебряный наконечник которого был изогнут, как посох пастуха, и замахнулся им на меня, но сдержал удар, увидев мои глаза.

Я обнажил Вздох Змея, его длинный клинок царапнул и зашипел, скользя по устью ножен.

– Ты хочешь умереть? – спросил я Эркенвальда.

Тот услышал зловещие нотки в моем голосе, и его пастушеский посох медленно опустился.

– Опусти платье, – велел я женщине.

Та заколебалась.

– Опусти его, ты, грязная старая сука! – прорычал я.

Я почувствовал, как епископ шевельнулся, и крутанул Вздохом Змея, так что его клинок замерцал в волоске от горла Эркенвальда.

– Одно слово, епископ, – сказал я, – одно только слово, и ты немедленно встретишься со своим богом. Гизела! – окликнул я.

Гизела подошла к алтарю.

– Возьми каргу, – велел я, – возьми Этельфлэд и посмотри, опух ли у нее живот и сгнили ли бедра. Сделай это как подобает, в уединении. А ты! – Я повернул клинок, показав им на покрытое шрамами лицо Алдхельма. – Руки прочь от дочери короля Альфреда, или я повешу тебя на Лунденском мосту, и птицы выклюют твои глаза и склюют твой язык!

Алдхельм отпустил Этельфлэд.

– Ты не имеешь права… – начал Этельред, обретя наконец дар речи.

– Я пришел сюда, – перебил я, – с посланием от Альфреда. Он желает знать, где твои корабли. Он желает, чтобы ты немедленно отплыл. Он желает, чтобы ты выполнил свой долг. Он хочет знать, почему ты болтаешься здесь, когда есть датчане, которых надлежит убить!

Я приложил кончик Вздоха Змея к устью ножен и позволил клинку упасть внутрь.

– И Альфред желает, чтобы ты знал, – продолжал я, когда звук скользнувшего в ножны меча перестал отдаваться эхом в церкви, – его дочь для него драгоценна, и ему не нравится, когда со столь драгоценными для него вещами обращаются дурно.

Конечно же, я выдумал это послание от начала и до конца.

Этельред молча таращился на меня.

Он ничего не сказал, хотя на лице его с выпяченной челюстью читалось негодование. Поверил ли он, что я явился с посланием от Альфреда? Этого я не мог сказать, но он, должно быть, боялся подобного послания, зная, что пренебрегает своим долгом.

Епископ Эркенвальд просто негодовал.

– Ты осмелился принести меч в дом Божий? – сердито вопросил он.

– Я осмелился даже на большее, епископ, – ответил я. – Ты слыхал о брате Дженберте? Об одном из ваших драгоценных мучеников? Я убил его в церкви, и твой бог не спас его от моего клинка.

Я улыбнулся, вспоминая, как сам удивился, когда перерезал глотку Дженберту. Я ненавидел этого монаха.

– Твой король, – сказал я Эркенвальду, – хочет, чтобы работа его бога была сделана, а работа эта заключается в том, чтобы убивать датчан, а не в том, чтобы развлекаться, глазея на наготу юной девушки.

– Это и есть работа Бога! – закричал на меня Эркенвальд.

Мне захотелось его убить.

Я почувствовал, как дернулись мои пальцы, устремившись к рукояти Вздоха Змея, но тут старая карга вернулась.

– Она… – начала было эта женщина, но замолчала, увидев, с какой ненавистью я смотрю на Эркенвальда.

– Говори, женщина! – велел Эркенвальд.

– У нее нет никаких признаков, господин, – нехотя проговорила женщина. – Ее кожа нетронута.

– Живот и бедра? – настойчиво спросил Эркенвальд.

– Она чиста, – проговорила Гизела из алькова в боковой части церкви, и в голосе ее слышалась горечь. Одной рукой она обнимала Этельфлэд.

Эркенвальда, казалось, эти ответы привели в замешательство, но он взял себя в руки и нехотя признал, что Этельфлэд и впрямь чиста.

– Она явно не осквернена, господин, – сказал он Этельреду, нарочито игнорируя меня.

Финан стоял за священниками, и его присутствие было неприкрытой угрозой. Ирландец улыбался, наблюдая за Алдхельмом, который, как и Этельред, был при мече. Любой из них мог бы попытаться перерезать мне глотку, но ни один из них не прикоснулся к оружию.

– Твоя жена не осквернена, – сказал я Этельреду. – Ты сам ее осквернил.

Его лицо дрогнуло, как будто я влепил ему пощечину.

– Ты… – начал он.

Я вновь дал волю своему гневу. Я был куда выше кузена и шире его в плечах и надвинулся на него, отогнав от алтаря к боковой стене. Там я заговорил с ним шипящим от ярости голосом. Только он мог слышать, что я сказал.

Алдхельм, возможно, испытывал искушение прийти на помощь Этельреду, но за ним наблюдал Финан, репутация которого не позволила Алдхельму даже шевельнуться.

– Я знаю Этельфлэд с тех пор, как она была маленьким ребенком, – сказал я Этельреду, – и люблю ее, как собственное дитя. Ты понимаешь это, эрслинг? Она для меня – как дочь, а для тебя она – добрая жена. И если ты снова притронешься к ней, кузен, если я увижу хоть один синяк на лице Этельфлэд, я найду тебя и убью.

Я сделал паузу.

Этельред молчал.

Тогда я повернулся и посмотрел на Эркенвальда.

– А что бы ты сделал, епископ, – издевательски спросил я, – если бы бедра госпожи Этельфлэд начали гнить? Ты бы осмелился убить дочь Альфреда?

Эркенвальд пробормотал что-то насчет заточения в монастырь, но мне было плевать. Я остановился рядом с Алдхельмом и посмотрел на него.

– А ты, – сказал я, – ударил дочь короля.

Я нанес ему такой удар, что он крутнулся, врезался в алтарь и зашатался, пытаясь не упасть. Я ждал, давая ему шанс ответить тем же, но его храбрость полностью испарилась, поэтому я ударил снова, а потом шагнул в сторону и возвысил голос – так, чтобы все в церкви могли меня услышать:

– И король Уэссекса приказал господину Этельреду отправиться в плавание!

Альфред не отдавал таких приказов, но Этельред вряд ли осмелится спросить тестя, отдавал он подобный приказ или нет. Что же касается Эркенвальда, я был уверен – он расскажет Альфреду, что я принес в церковь меч и угрожал, и короля это разгневает. То, что я осквернил церковь, разгневает его куда больше, чем то, что священники унизили его дочь. Но мне и нужно было, чтобы Альфред гневался. Я хотел, чтобы он наказал меня, освободив от клятвы и, таким образом, избавив от службы себе. Я хотел, чтобы король снова сделал меня свободным человеком, человеком меча, щита и врагов.

Я хотел избавиться от Альфреда, но Альфред был слишком умен, чтобы это допустить. Он знал, как меня наказать. Он заставил меня продолжать держать свою клятву.

* * *

Два дня спустя после событий в церкви (прошло уже много времени после того, как Ганнкель бежал из Хрофесеастра), Этельред наконец отплыл. Флот Этельреда из пятнадцати кораблей – самый могучий из всех, когда-либо собиравшихся в Уэссексе, – заскользил вниз по реке во время отлива, подгоняемый сердитым посланием, которое доставил Этельреду Стеапа. Богатырь прискакал из Хрофесеастра, и в доставленном им послании Альфред желал знать, почему флот медлит, в то время как побежденные викинги бегут.

Стеапа заночевал в нашем доме.

– Король невесел, – сказал он мне за ужином. – Я еще никогда не видел его таким сердитым!

Гизелу заворожило то, как Стеапа ест. В одной руке тот держал свиное ребро, с которого сдирал зубами мясо, в другой – хлеб, который он тоже время от времени совал в рот.

– Очень сердит, – сказал Стеапа, сделав паузу, чтобы выпить эля. – Стуре, – загадочно добавил он, взяв еще один кусок свинины.

– Стуре?

– Ганнкель устроил там лагерь, и Альфред думает, что он, наверное, вернется.

Стуре – это река в Восточной Англии, к северу от Темеза. Однажды я побывал там и помнил широкое устье, защищенное от восточных штормов длинной песчаной косой.

– Там Ганнкель в безопасности, – сказал я.

– В безопасности? – переспросил Стеапа.

– Это земля Гутрума.

Стеапа помедлил, чтобы вытащить застрявшее между зубов волоконце мяса.

– Гутрум дал ему убежище. Альфреду это не нравится. Он думает, что Гутрума нужно проучить.

– Альфред собирается начать войну с Восточной Англией? – удивленно спросила Гизела.

– Нет, госпожа. Только задать Гутруму взбучку, – ответил Стеапа, с хрустом жуя.

Думаю, он уже съел половину свиньи, но не собирался на этом останавливаться.

– Гутрум не хочет войны, госпожа. Но его следует научить не укрывать язычников. Поэтому Альфред послал господина Этельреда атаковать лагерь Ганнкеля на Стуре и заодно угнать кое-какой скот Гутрума. Просто задать ему легкую взбучку.

Стеапа серьезно посмотрел на меня.

– Жаль, что ты не можешь быть там.

– Жаль, – согласился я.

Почему же, гадал я, Альфред выбрал Этельреда, чтобы поручить ему возглавить экспедицию с целью наказать Гутрума? Этельред даже не был восточным саксом, хоть и принес клятву верности Альфреду Уэссекскому. Мой кузен был мерсийцем, а мерсийцы никогда не славились своими кораблями. Так почему же выбрали Этельреда?

Единственное объяснение, которое пришло мне в голову, – сын Альфреда, Эдуард, был еще ребенком, у него даже не начал ломаться голос, а Альфред был болен. Он боялся умереть, боялся хаоса, в который погрузился бы Уэссекс, если бы мальчик Эдуард взошел на трон. Поэтому Альфред и дал Этельреду шанс искупить свой провал. Этельред помешал поймать в ловушку корабли Ганнкеля у Медвэга, упустил шанс завоевать репутацию, которой хватило бы, чтобы убедить танов и олдерменов Уэссекса, что Этельред, мерсийский лорд, может править ими, если Альфред умрет раньше, чем Эдуард подрастет достаточно, чтобы стать преемником отца.

Флот Этельреда доставил послание датчанам Восточной Англии. Альфред давал им понять: если вы будете совершать набеги на Уэссекс, мы будем совершать набеги на вас. Мы разорим ваше побережье, сожжем ваши дома, потопим ваши корабли и принесем смерть на ваши берега.

Альфред превратил Этельреда в викинга, и мне было завидно. Я хотел взять свои корабли, но мне велели оставаться в Лундене, и я повиновался.

Вместо того чтобы отправиться в набег, я наблюдал, как огромный флот покидает Лунден. То было впечатляющее зрелище. Самый большой из захваченных нами военных кораблей имел по тридцать весел с каждого борта. Во флотилии было еще шесть шестидесятивесельных кораблей, а самые маленькие имели по двадцать гребцов. В этом набеге Этельред возглавлял почти тысячу человек, хороших бойцов – воинов из гвардии Альфреда и испытанных воинов самого Этельреда.

Этельред плыл на одном из больших кораблей, на форштевне которого раньше красовалась огромная голова ворона, обожженная до черноты. Но теперь голова с клювом исчезла, и корабль переименовали в «Родбору», что означало «Крестоносец». Ныне его форштевень украшал массивный крест, и на борту его находились воины, священники и, конечно же, Этельфлэд, потому что Этельред никуда не отправлялся без нее.

Стояло лето. Тот, кто никогда не жил в городе в летнее время, не может вообразить ни тамошней вони, ни тамошних мух. На улицах собирались стаи коршунов, клюющих падаль. Когда ветер дул с севера, запах мочи и звериного дерьма в ямах дубильщиков смешивался в городе с вонью сточных канав.

Живот Гизелы становился все больше, и вместе с ним рос мой страх.

При каждой возможности я отправлялся в море. На «Морском орле» и «Мече Господнем», мы шли вниз по течению во время отлива и возвращались с приливом. Мы охотились на корабли из Бемфлеота, но люди Зигфрида выучили урок и никогда не покидали тамошний ручей группами, состоящими меньше чем из трех судов. Но хотя эти корабли выслеживали добычу, торговые суда, по крайней мере, добирались до Лундена, потому что торговцы научились плавать большими конвоями. Дюжина кораблей держалась вместе, на борту каждого имелись вооруженные люди, поэтому трофеи Зигфрида были скудны… Но и мои тоже.

Две недели я ожидал вестей об экспедиции кузена и узнал о ее судьбе в тот день, когда совершил свою обычную прогулку вниз по Темезу. Это всегда были благословенные минуты, когда мы оставляли позади дымы и вонь Лундена и чувствовали чистые морские ветра. Река делала петлю вокруг широких болот, где разгуливали цапли.

Помню, как счастлив я был в тот день, потому что повсюду летали голубые бабочки. Они опускались на «Морского орла» и на «Меч Господень», следовавший у нас в кильватере. Одно насекомое примостилось на моем протянутом указательном пальце, открывая и закрывая крылышки.

– Это к удаче, господин, – сказал Ситрик.

– Да ну?

– Чем дольше она тут просидит, тем дольше продлится удача.

Ситрик сам протянул руку, но на нее не опустилась ни одна голубая бабочка.

– Похоже, ты неудачлив, – беззаботно сказал я.

Я наблюдал за бабочкой на своем пальце и думал о Гизеле и о родах.

«Останься здесь», – молча приказал я насекомому. И оно осталось.

– Я удачлив, господин, – ухмыляясь, сказал Ситрик.

– Да?

– Эльсвит в Лундене, – ответил он.

Эльсвит была шлюхой, которую любил Ситрик.

– В Лундене ее торговля идет лучше, чем в Коккхэме, – заметил я.

– Она перестала этим заниматься, – яростно сказал Ситрик.

Я удивленно взглянул на него:

– Неужто?

– Да, господин. Она хочет выйти за меня замуж, господин.

Ситрик был красивым молодым человеком, с ястребиным лицом, черными волосами, хорошо сложенным. Я знал его с тех пор, как он был почти ребенком, и полагал, что это влияет на мое впечатление: я всегда видел в нем того испуганного мальчика, жизнь которого пощадил в Кайр-Лигвалиде. Но может быть, Эльсвит видела в нем того молодого мужчину, которым он стал.

Я отвернулся, наблюдая за тонкой струйкой дыма, поднимающейся от южных болот, и гадал, кто зажег там огонь и как эти люди живут в жутких комариных топях.

– Ты с ней уже давно, – проговорил я.

– Да, господин.

– Пришли ее ко мне.

Ситрик дал мне клятву верности, и ему требовалось мое разрешение, чтобы жениться, потому что его жена войдет в мой домашний круг и, таким образом, я буду за нее отвечать.

– Я с ней поговорю, – добавил я.

– Она тебе понравится, господин.

Я улыбнулся:

– Надеюсь.

Стая лебедей пронеслась между нашими судами, их крылья громко хлопали в летнем воздухе. Я чувствовал себя довольным, если не считать страха за Гизелу, и бабочка меня успокаивала, хотя спустя некоторое время вспорхнула с моего пальца и неуклюже полетела на юг, вслед за лебедями.

Я прикоснулся к рукояти Вздоха Змея, потом к своему амулету и вознес молитву Фригг, чтобы с Гизелой все было хорошо.

Наступил полдень, прежде чем мы добрались до Канинги. Был отлив, и земля кое-где показалась в спокойных водах устья. Кроме наших, здесь больше не было судов.

Я подвел «Морского орла» близко к южному берегу Канинги и начал вглядываться в ручей Бемфлеота, но не видел ничего сто́ящего сквозь дымку, что мерцала над нагретым зноем островком.

– Похоже, они ушли, – заметил Финан.

Как и мы, он пристально глядел на север.

– Нет, – сказал я, – корабли там.

Мне показалось, что в колеблющемся воздухе я вижу мачты судов Зигфрида.

– Их меньше, чем должно было быть, – сказал Финан.

– Сейчас посмотрим, – ответил я.

И мы начали грести, огибая восточный мыс острова.

Оказалось, Финан прав. Больше половины кораблей Зигфрида покинули маленькую речку Хотледж.

Всего три дня назад в ручье было тридцать шесть мачт, а теперь осталось всего четырнадцать. Я знал, что исчезнувшие корабли не отправились вверх по реке к Лундену, потому что они нам не повстречались. Значит, оставалось всего два варианта. Или они ушли на северо-восток, вдоль берега Восточной Англии, или на север, чтобы совершить еще один набег на Кент.

Солнце, жаркое, высокое и яркое, отражало мерцающий слепящий свет наконечников копий на укреплениях лагеря. Люди наблюдали за нами с высокой стены; они видели, как мы развернулись и подняли паруса, чтобы поймать поднявшийся с рассветом легкий северный ветер и поплыть через устье на юг.

Я искал взглядом огромное пятно дыма, которое указывало бы, что где-то высадился отряд, чтобы атаковать, разграбить и сжечь какой-то город, но небо над Кентом было ясным.

Мы опустили парус и пошли на веслах на восток, к устью Медвэга. Дыма все еще не было видно, а потом остроглазый Финан, стоявший на носу, увидел корабли.

Шесть кораблей.

Я высматривал флот по меньшей мере из двадцати судов, а не маленькую группу кораблей, и сперва не обратил на них внимания, решив, что это шесть торговых судов, собравшихся вместе по дороге к Лундену. Но потом Финан поспешил ко мне между скамьями гребцов.

– Это военные корабли, – сказал он.

Я пристально посмотрел на восток и увидел темные пятна корпусов. Но мои глаза были не такими острыми, как у Финана, и я не мог разглядеть форму судов. Шесть корпусов мерцали в жарком мареве.

– Они движутся? – спросил я.

– Нет, господин.

– Зачем вставать тут на якорь? – вслух подумал я.

Корабли находились на дальней стороне устья Медвэга, прямо у мыса под названием Скерхнесс. Это название означало «яркий мыс», и то было странное место, чтобы вставать на якорь, потому что у нижней точки мыса кружили сильные течения.

– Думаю, они на суше, господин, – сказал Финан.

Если бы корабли стояли на якоре, я решил бы, что они ждут прилива, который понес бы их вверх по реке, но корабли на суше обычно означали, что на берегу есть люди, а единственная причина, которая побуждала сойти на берег, – это грабеж.

– Но на Скэпедже не осталось ничего, что можно было бы забрать, – озадаченно проговорил я.

Скерхнесс был на западном конце Скэпеджа, острова на южной стороне устья Темеза, а Скэпедж уже разорили, пропахали вдоль и поперек и снова разорили отряды викингов. Там жило мало людей, а те, что жили, прятались в пещерах. Пролив между Скэпеджем и материком был известен под названием Свале, в плохую погоду там укрывались целые флотилии викингов. Скэпедж и Свале были опасными местами, но не такими, где можно было найти серебро и рабов.

– Подойдем ближе, – сказал я.

Финан вернулся на нос, а Ралла поставил «Меч Господень» борт о борт с «Морским орлом». Я показал на далекие корабли.

– Мы говорим о том, чтобы взглянуть на те шесть судов! – крикнул я через разделяющую наши суда полосу воды.

Ралла кивнул, выкрикнул приказ, и его гребцы погрузили весла в воду.

Я увидел, что Финан прав, как только мы пересекли широкое устье Медвэга. Шесть судов были военными, длиннее и стройнее любого грузового, и все шесть были вытащены на берег. Струйка дыма плыла на юго-запад, значит команды разожгли на берегу огонь.

Я не видел на форштевнях голов чудовищ, но это ничего не значило. Команды викингов вполне могли считать весь Скэпедж датской территорией и поэтому снять своих драконов, орлов, воронов и змей, чтобы не испугать духов острова.

Я позвал Клапу к рулевому веслу.

– Веди судно прямо к тем кораблям, – приказал я.

Сам я пошел вперед, чтобы присоединиться на носу к Финану. Осферт вместе с прочими гребцами сидел на весле, потея и глядя зверем.

– Ничто так не развивает мускулы, как гребля, – жизнерадостно сказал я ему, за что получил сердитый взгляд.

Поднявшись на носовую площадку, я встал рядом с ирландцем, который встретил меня словами:

– Они похожи на датчан.

– Мы не можем сражаться сразу с шестью командами, – ответил я.

Финан почесал в паху.

– Они устраивают там лагерь, как думаешь?

Это была неприятная мысль. Плохо было уже то, что корабли Зигфрида приплывали с северной стороны устья. Если на южном берегу строится еще одно осиное гнездо…

– Нет, – ответил я, потому что в кои-то веки мои глаза оказались острее глаз ирландца. – Нет, – повторил я, – они не устраивают лагерь.

Я прикоснулся к своему амулету.

Финан увидел мой жест и услышал гнев в моем голосе.

– В чем дело? – спросил он.

– Корабль слева, – показал я, – «Родбора».

Я увидел на ахтерштевне крест.

Финан открыл рот, но мгновение молчал. Он просто пристально вглядывался в корабли. Шесть судов, всего шесть судов, а Лунден покинули пятнадцать.

– Всемилостивый Иисус! – в конце концов проговорил Финан.

Он перекрестился.

– Может, остальные ушли вниз по реке?

– Тогда бы мы их увидели.

– Так, может, они отстали?

– Лучше бы ты оказался прав, – мрачно проговорил я, – потому что в противном случае этих кораблей больше нет.

– Господи, только не это!

Теперь мы были уже близко. Люди на берегу увидели орлиную голову на моем судне и приняли меня за викинга. Некоторые из них побежали на мелководье между двумя вытащенными на берег судами и построились там «стеной щитов», бросая мне вызов.

– Это Стеапа, – сказал я, увидев огромного человека в центре «стены щитов».

Я приказал снять голову орла и встал, протянув пустые руки, чтобы показать, что явился с миром. Стеапа узнал меня, и щиты опустились, оружие вернулось в ножны.

Мгновение спустя нос «Морского орла» мягко скользнул по песчаному берегу.

Начинался прилив, поэтому судно было в безопасности.

Я спрыгнул с борта в воду, которая доходила мне до пояса, и вышел на берег. По моим подсчетам, на берегу находилось не меньше четырехсот человек, гораздо больше, чем должно было плыть на шести кораблях. Приблизившись к берегу, я увидел, что многие из людей ранены. Они лежали в пропитанных кровью повязках, с бледными лицами.

Среди них на коленях стояли священники, а выше по берегу, там, где низкие дюны поросли бледной травой, стоял грубый крест из топляка, вколоченный между свежевыкопанными могилами.

Стеапа меня ждал; его лицо было мрачным, как никогда.

– Что случилось? – спросил я.

– Спроси его, – с горечью отозвался Степа.

Он мотнул головой, показывая куда-то вдоль берега, и я увидел, что у огня, на котором тихо булькает горшок с едой, сидит Этельред.

С ним было его обычное окружение, включая Алдхельма, который возмущенно наблюдал за мной.

Никто из них не заговорил, пока я шагал к ним. Потрескивал огонь, Этельред крутил в пальцах обрывок водоросли и, хотя наверняка знал, что я приближаюсь, не поднимал глаз.

Я остановился у костра и спросил:

– Где остальные девять кораблей?

Лицо Этельреда дрогнуло, как будто он удивился, увидев меня. Потом он улыбнулся.

– Хорошие новости, – сказал он.

Он ожидал, что я спрошу, что же это за новости, но я просто молча наблюдал за ним.

– Мы победили, – воодушевленно продолжал он. – Одержали великую победу!

– Изумительную победу, – вмешался Алдхельм.

Я видел, что улыбка Этельреда вымученная, и следующие слова он выговорил запинаясь, как будто ему стоило огромного труда составлять фразы.

– Ганнкель, – сказал он, – получил урок, изведав силу наших мечей.

– Мы сожгли их корабли! – похвастался Алдхельм.

– И учинили огромную резню, – сказал Этельред.

Я увидел, как блестят его глаза, и посмотрел на берег – туда, где лежали раненые, где уцелевшие сидели с опущенными головами.

– Ты ушел на пятнадцати судах, – проговорил я.

– Мы сожгли их корабли! – сказал Этельред, и мне показалось, что он вот-вот заплачет.

– Где остальные девять судов? – вопросил я.

– Мы остановились здесь, – заговорил Алдхельм (должно быть, он подумал, что я не одобряю их решения вытащить корабли на берег), – потому что не могли грести во время отлива.

– Где остальные девять судов? – повторил я, но не получил ответа.

Я все еще осматривал берег и не находил того, что искал.

Тогда я вновь посмотрел на Этельреда, который опять опустил голову. Мне было страшно задать следующий вопрос, но его следовало задать.

– Где Этельфлэд? – спросил я.

Молчание.

– Где, – громче заговорил я, – Этельфлэд?!

Чайка издала резкий, скорбный крик.

– Ее забрали, – наконец проговорил Этельред – так тихо, что я едва расслышал его.

– Забрали?

– Взяли в плен, – все так же тихо ответил Этельред.

– Всемилостивый Иисус Христос! – проговорил я любимое присловье Финана.

Ветер пахну́л мне в лицо горьким дымом. Мгновение я не верил своим ушам, но все вокруг подтверждало, что изумительная победа Этельреда на самом деле была сокрушительным поражением. Десять кораблей исчезли, но корабли можно заменить, половина войск пропала, но можно найти новых людей на смену убитым – но как заменить дочь короля?

– Кто ее схватил? – спросил я.

– Зигфрид, – пробормотал Алдхельм.

Это объясняло, куда ушли суда, пропавшие из Бемфлеота.

А Этельфлэд, славная Этельфлэд, которой я дал клятву верности, была в плену.

* * *

С приливом наши восемь судов пошли на веслах вверх по Темезу к Лундену. Стоял летний вечер, ясный и спокойный, и солнце как будто медлило, похожее на гигантский красный шар, подвешенный за вуалью дыма, затянувшего небо над городом.

Этельред плыл на «Родборе», и, когда я сбавил ход «Морского орла», чтобы оказаться борт о борт с этим кораблем, я увидел черные полосы на борту там, где его запачкала кровь. Я велел грести быстрее и снова ушел вперед.

Стеапа находился вместе со мной на «Морском орле». Богатырь рассказал мне, что случилось на реке Стуре.

Это и в самом деле была удивительная победа – флот Этельреда застал викингов врасплох, когда те разбивали лагерь на южном берегу реки.

– Мы явились на рассвете, – сказал Стеапа.

– Вы пробыли в море всю ночь?

– Так приказал господин Этельред, – ответил Стеапа.

– Смело, – прокомментировал я.

– Ночь была спокойной, – отмахнулся Стеапа, – и с первыми же проблесками света мы нашли их корабли. Шестнадцать кораблей.

Он внезапно замолчал. Стеапа вообще был неразговорчив, ему нелегко было связать вместе несколько слов.

– Корабли были на берегу? – спросил я.

– Они стояли на якоре, – ответил Стеапа.

Значит, датчане, скорее всего, хотели, чтобы их суда были готовы отчалить и в прилив, и в отлив. Но это означало также, что корабли эти нельзя было защитить, потому что их команды в основном находились на берегу, где возводили земляную стену.

Флот Этельреда быстро расправился с немногими остававшимися на борту стоящих на якоре судов, а потом огромные обмотанные веревками камни, служившие якорями, были подняты, и шестнадцать судов отбуксировали к северному берегу, где вытащили на сушу.

– Он собирался держать их там, – объяснил Стеапа, – до тех пор, пока не закончит дело, а потом привести обратно.

– Какое дело? – спросил я.

– Он хотел убить всех язычников, прежде чем мы уйдем, – ответил Стеапа.

И объяснил, как флот Этельреда мародерствовал, поднимаясь по Стуре и по ее притоку Арвану, высаживая людей на берег, чтобы жечь дома датчан, резать датский скот и, когда это удавалось, убивать самих датчан.

Набег саксов посеял панику. Люди бежали вглубь суши, но Ганнкель, оставшись без кораблей в своем укрепленном лагере в устье Стуре, не запаниковал.

– Вы не напали на лагерь? – спросил я Стеапу.

– Господин Этельред сказал, что он слишком хорошо укреплен.

– Мне показалось, ты сказал, что лагерь был недостроен?

Стеапа пожал плечами.

– Они не достроили палисад, по крайней мере с одной стороны, поэтому мы могли бы войти в лагерь и убить всех, но тогда мы потеряли бы много людей.

– Верно, – признал я.

– Поэтому вместо этого мы нападали на фермы, – продолжал Стеапа.

И, пока люди Этельреда разоряли датские поселения, Ганнкель рассылал гонцов на юг, к другим рекам на побережье Восточной Англии. Там, на речных берегах, находились лагеря других викингов. Ганнкель собирал подкрепление.

– Я сказал господину Этельреду, что нужно уходить, – мрачно проговорил Стеапа. – Я сказал ему это на второй день. Я сказал, что мы слишком задержались.

– Он тебя не послушал?

– Он назвал меня дураком, – пожав плечами, ответил Стеапа.

Этельред желал грабить, поэтому остался на реке Стуре, и его люди доставляли ему все ценное, что могли найти, от кухонных горшков до серпов.

– Он нашел немного серебра, – сказал Стеапа. – Но мало.

И, пока Этельред обогащался, собирались морские волки.

Датские корабли явились с юга. Корабли Зигфрида – из Бемфлеота, присоединившись к остальным судам, которые прошли на веслах через устья Колауна, Хвеалфа и Панта. Я ходил по этим рекам достаточно часто и представлял себе стройные быстрые суда, скользящие через илистые отмели во время отливов: высокие носы украшены свирепыми тварями, на борту полно жаждущих мести людей со щитами и оружием.

Датские корабли собрались у острова Хорсег, к югу от Стуре, в широкой, полной дичи бухте. Потом, серым утром, под налетевшим с моря летним ливнем, во время прилива, который в полнолуние был сильнее, тридцать восемь судов явились из океана и вошли в Стуре.

– Было воскресенье, и господин Этельред настоял на том, чтобы мы отслужили воскресную службу, – сказал Стеапа.

– Альфред был бы рад об этом услышать, – саркастически ответил я.

– Служба была на берегу, на который вытащили датские суда, – продолжал Стеапа.

– Почему именно там?

– Потому что священники хотели изгнать из судов злых духов, – ответил Стеапа.

И рассказал, как головы чудовищ с захваченных судов свалили на песке громадной горой и обложили плавником и соломой, снятой с ближайшей кровли. А потом, под громкие молитвы священников, эту груду подожгли. Драконы и орлы, вороны и волки сгорели, пламя взметнулось высоко, и дым огромного костра, должно быть, стало сдувать вглубь суши, когда дождь закапал и зашипел в горящем дереве.

Священники молились и распевали, славя победу над язычниками, и никто не заметил темные силуэты, появившиеся из моросящего над морем дождя.

Я мог только вообразить последовавшие затем страх, бегство и резню. Датчане выпрыгнули на берег. Датчане с мечами, датчане с топорами, копьеносные датчане. Так много людей спаслось по единственной причине – потому что так много людей погибло. Датчане начали убивать – и обнаружили, что убить нужно слишком многих, так что они не смогли добраться до тех, кто побежал к кораблям.

Другие датские суда напали на флот саксов, но «Родбора» сдержал натиск.

– Я оставил людей на борту, – сказал Стеапа.

– Зачем?

– Не знаю, – уныло ответил он. – Просто у меня было дурное предчувствие.

– Мне знакомо это, – сказал я.

Когда сзади по шее бегут мурашки; ощущение, что опасность близка. Такое чувство никогда нельзя игнорировать. Мне доводилось видеть, как мои гончие внезапно просыпались, поднимали головы и тихо рычали или жалобно скулили, глядя на меня в бессловесном призыве. Тогда я знал, что происходит: надвигается гроза. В таких случаях гроза всегда приходит, но каким образом ее предвидят собаки, я не знаю. Но, должно быть, они испытывают такое же чувство – им не по себе от скрытой опасности.

– То был редкостный бой, – скучным голосом проговорил Стеапа.

* * *

Мы миновали последний изгиб, который делает Темез перед тем, как достичь Лундена. Показалась отстроенная городская стена – новые деревянные участки ясно виднелись на фоне старого римского камня.

С укреплений свисали знамена, большинство из них были украшены изображениями святых или крестов; яркие символы, бросающие вызов врагу, каждый день рассматривавшему город с востока.

«Врагу, – подумал я, – только что одержавшему победу, которая потрясет Альфреда».

Стеапа опустил подробности боя, и мне пришлось довольствоваться тем немногим, что я от него узнал. Вражеские суда, сказал он, почти все были вытащены на восточный берег; их доволокли дотуда, где горел громадный костер. «Родбора» и семь других судов саксов находились дальше к западу. Берег превратился в место вопящего хаоса, когда язычники с воем убивали. Саксы пытались добраться до кораблей, стоявших дальше к западу, и Стеапа построил «стену щитов», чтобы защитить эти суда, пока беглецы карабкались на борт.

– Этельред туда добрался, – угрюмо прокомментировал я.

– Он умеет быстро бегать, – сказал Стеапа.

– А Этельфлэд?

– Мы не смогли за ней вернуться, – ответил он.

– Конечно не смогли, – сказал я, зная, что он говорит правду.

Стеапа рассказал, что Этельфлэд была отрезана и окружена врагом. Она со своими служанками находилась рядом с огромным костром, в то время как Этельред со священниками брызгал святой водой на носы захваченных датских кораблей.

– Он хотел вернуться за ней, – признался Стеапа.

– Что же не вернулся? – спросил я.

– Но это невозможно было сделать. Поэтому мы стали грести прочь.

– И они не пытались вас остановить?

– Пытались.

– И?.. – поторопил я.

– Некоторые взобрались на борт, – сказал Стеапа и пожал плечами.

Я представил себе Стеапу с топором в руке, укладывающего врагов из абордажной команды.

– Мы сумели пройти мимо них, – проговорил Стеапа так, будто это было плевым делом.

Я подумал, что датчане должны были остановить все пытавшиеся спастись суда, но все-таки шесть кораблей ухитрились выйти в море.

– Но восемь судов остались там, – добавил Стеапа.

Итак, два сакских корабля все-таки взяли на абордаж, и я вздрогнул при мысли о работе топора и ударах мечей, о днищах, ставших скользкими от крови.

– Ты видел Зигфрида? – спросил я.

Стеапа кивнул:

– Он был в кресле. Был привязан к нему.

– Тебе известно, жива ли Этельфлэд?

– Она жива, – ответил Стеапа. – Когда мы уходили, я видел ее. Она была на том корабле, который раньше стоял на пристани Лундена… На корабле, которому ты позволил уйти.

– На «Покорителе волн», – сказал я.

– На корабле Зигфрида. И Зигфрид показал ее нам. Он заставил Этельфлэд встать на рулевой площадке.

– Одетой?

– Одетой? – переспросил Стеапа, нахмурясь, как будто я задал неуместный вопрос. Потом ответил: – Да, одетой.

– Если повезет, они не изнасилуют ее, – сказал я, надеясь, что говорю правду. – Она будет больше стоить нетронутой.

– Больше стоить?

– Приготовься к выплате выкупа, – сказал я.

Мы уже чуяли грязную вонь Лундена. «Морской орел» скользнул в док.

Гизела меня ждала и, когда я рассказал ей новости, тихо вскрикнула, будто от боли. Потом она ожидала, когда на берег сойдет Этельред, но он не обратил на нее внимания, как и на меня.

С бледным лицом он зашагал вверх по холму к своему дворцу. Его люди – те, что уцелели, – окружили его защитным кольцом.

А я нашел старые чернила, очинил перо и написал еще одно письмо Альфреду.

Часть третья

Наказание

Глава девятая

Нам запретили плыть вниз по Темезу.

Епископ Эркенвальд отдал мне этот приказ, и первым моим побуждением было огрызнуться. Я сказал, что корабли саксов – все до последнего в широком устье – должны безжалостно разорять датчан. Он позволил мне высказаться, не перебив ни единым словом, и, похоже, проигнорировал все сказанное мной. Епископ писал, копируя какую-то книгу, лежащую на высоком столе.

– Какой толк будет от такого насилия? – в конце концов едко спросил он.

– Это научит их бояться нас, – ответил я.

– Бояться нас, – эхом отозвался он, произнося каждое слово очень отчетливо и насмешливо.

Его перо царапало по пергаменту.

Эркенвальд призвал меня в свой дом, стоявший рядом с дворцом Этельреда, и дом епископа оказался на редкость неуютным. В большой главной комнате не было ничего, кроме пустого очага, скамьи и высокого стола, за которым он писал.

На скамье сидел молодой священник и молча тревожно наблюдал за мной и епископом. Я не сомневался – он здесь только для того, чтобы быть свидетелем. Если во время нашей встречи разгорится спор, у епископа будет тот, кто подтвердит его версию случившегося.

Но на этой встрече прозвучало мало слов, потому что Эркенвальд снова надолго перестал обращать на меня внимание, согнувшись над столом и впившись глазами в слова, которые так старательно царапал.

– Если я не ошибаюсь, – внезапно заговорил он, не отрывая взгляда от пергамента, – датчане только что уничтожили самый большой флот из всех, когда-либо собиравшихся в Уэссексе. Я сомневаюсь, что они испугаются, если ты взбаламутишь воду своими несколькими веслами.

– Итак, мы оставим воды спокойными? – сердито спросил я.

– Осмелюсь сказать, – начал он, потом помедлил, выводя очередную букву, – осмелюсь казать, что король желал бы, чтобы мы не совершили ничего такого, что усугубило бы, – еще одна пауза, пока выводится еще одна буква, – усугубило бы злосчастную ситуацию.

– Злосчастная ситуация, – сказал я, – это когда его дочь ежедневно насилуют датчане? И ты ожидаешь, что мы будем бездействовать?

– Именно. Ты уловил суть моих приказов. Ты не будешь делать ничего, что ухудшило бы ситуацию.

Епископ все еще не смотрел на меня. Обмакнув перо в чернила, он осторожно дал стечь чернилам с кончика, после чего спросил:

– Как ты можешь помешать осе жалить тебя?

– Убью ее, прежде чем она ужалит, – ответил я.

– Ты можешь помешать ей, если не будешь двигаться, – сказал епископ. – Именно так мы и будем себя вести. Мы не будем делать ничего, что ухудшило бы положение дел. У тебя есть доказательства того, что госпожу насилуют?

– Нет.

– Она для них очень ценна, – сказал епископ, повторив мой собственный довод, который я привел в разговоре со Стеапой. – И я полагаю, они не сделают ничего, что уменьшило бы ее ценность. Без сомнения, ты лучше меня осведомлен об обычаях язычников, но, если у наших врагов есть хоть толика здравого смысла, они будут обращаться с пленницей с уважением, приличествующим ее сану.

Эркенвальд наконец взглянул на меня – искоса, с неприкрытым отвращением.

– Мне понадобятся воины, – сказал епископ, – когда придет время собирать выкуп.

Он имел в виду, что моим людям придется угрожать всем и каждому, кто имеет хоть одну жалкую монету.

– И каким может быть выкуп? – угрюмо спросил я, гадая, какого вклада Эркенвальд ожидает от меня.

– Тридцать лет тому назад во Франкии, – епископ снова писал, – аббата Луи из монастыря Святого Дениза взяли в плен. Благочестивого, хорошего человека. Выкуп за аббата и его брата составил шестьсот восемьдесят шесть фунтов золота и две тысячи двести пятьдесят фунтов серебра. Госпожа Этельфлэд – всего лишь женщина, но я не могу себе представить, чтобы наши враги согласились на меньшую сумму.

Я промолчал. Выкуп, упомянутый епископом, был невообразимым, однако Эркенвальд был явно прав, считая, что Зигфрид захочет получить такую же или, скорее всего, даже бо́льшую сумму.

– Итак, ты видишь, – холодно проговорил епископ, – что госпожа очень ценна для этих язычников, и они не захотят уменьшить ее цену. Я заверил в том господина Этельреда и был бы благодарен, если б ты тоже не лишал его этой надежды.

– У тебя есть вести от Зигфрида? – спросил я, думая, что Эркенвальд, похоже, не сомневается – с Этельфлэд обращаются хорошо.

– Нет, а у тебя?

Этот вопрос был вызовом. Епископ подразумевал, что я втайне веду переговоры с Зигфридом. Я не ответил, да епископ и не ждал от меня ответа.

– Я предвижу, – продолжал он, – что король пожелает сам руководить переговорами. Поэтому до тех пор, пока он здесь не появится или не даст мне иных приказаний, ты останешься в Лундене. Твои корабли никуда не поплывут!

И мои корабли никуда не поплыли. Зато поплыли норвежские корабли.

Торговля, которая летом всегда оживлялась, сошла на нет, когда стаи судов, увенчанных головами чудовищ, двинулись из Бемфлеота, чтобы прочесать устье. Мои лучшие источники информации умерли вместе с торговцами, хотя некоторым удалось проскользнуть вверх по реке. Большинство из них были рыбаками, привозящими свой улов на рыбный рынок Лундена, и они заявили, что теперь в пересыхающем ручье под высоким фортом Бемфлеота сушат кили больше пятидесяти судов.

Викинги стекались в устье.

– Они знают, что Зигфрид и его брат станут богатыми, – сказал я Гизеле в ночь после того, как епископ приказал мне не делать ничего, что могло бы ухудшить ситуацию.

– Очень богатыми, – сухо заметила Гизела.

– Достаточно богатыми, чтобы собрать армию, – горько продолжал я.

Потому что, как только будет заплачен выкуп, братья Тарглисон смогут одарять людей золотом, и со всех морей к ним явятся корабли, везя полчища, готовые вторгнуться в Уэссекс.

Мечтой братьев было завоевать все земли саксов. Некогда они надеялись сделать это с помощью Рагнара, но теперь, похоже, смогут осуществить свою мечту без помощи с севера, лишь благодаря пленению Этельфлэд.

– Они нападут на Лунден? – спросила Гизела.

– На месте Зигфрида я бы пересек Темез и вторгся в Уэссекс через Кент, – ответил я. – У него достаточно кораблей, чтобы перевезти армию чрез реку, а у нас слишком мало сил, чтобы его остановить.

Стиорра играла с деревянной куклой, которую я вырезал из бука, а Гизела нарядила в платье из лоскутков. Моя дочь, погруженная в игру, казалась такой счастливой. Я попытался представить – каково было бы ее потерять. Я попытался представить, что чувствует Альфред, и сердце мое не вынесло даже мысли об этом.

– Ребенок бьет ножкой, – сказала Гизела, погладив себя по животу.

Я ощутил панику, как всегда, когда думал о приближающихся родах.

– Мы должны придумать ему имя, – скрывая свои мысли, проговорил я.

– Или ей.

– Ему, – сказал я твердо, хотя и невесело, потому что будущее той ночью казалось очень мрачным.

* * *

Как и предвидел епископ, Альфред явился в Лунден, и меня снова вызвали во дворец, хотя на сей раз нас избавили от церковной службы.

Короля сопровождали его личные войска, уцелевшие после катастрофы на Стуре, и я приветствовал Стеапу во внешнем дворе, где управляющий забирал у нас мечи. Священники явились всем скопом – стая каркающих воронов, но среди них я увидел друзей: отца Пирлига, отца Беокку и, к своему удивлению, отца Виллибальда. Виллибальд, оживленный и жизнерадостный, поспешил через двор, чтобы меня обнять.

– Ты стал еще выше, господин! – сказал он.

– Как поживаешь, отец?

– Господь соизволил быть ко мне благосклонным! – со счастливым видом ответил он. – Нынче я присматриваю за душами в Эксанкестере!

– Мне нравится этот город, – сказал я.

– У тебя ведь дом неподалеку, да? С твоей…

Виллибальд смущенно запнулся.

– На этой несчастной ханже я был женат до Гизелы, – ответил я.

Милдрит все еще была жива, хотя теперь находилась в монастыре, и я давно забыл про боль и несчастья того брака.

– А ты? – спросил я. – Ты женат?

– На милой женщине, – оживленно ответил Виллибальд.

Раньше он был моим наставником, хотя немногому меня научил. Но он был хорошим человеком, добрым и добросовестным.

– Епископ Эксанкестерский все еще не дает шлюхам скучать? – спросил я.

– Утред, Утред! – пожурил меня Виллибальд. – Я знаю – ты говоришь это только для того, чтобы меня шокировать!

– А еще я говорю правду.

И это в самом деле было так.

– Была там одна рыжеволосая, – продолжал я, – которая ему очень нравилась. Так вот, он любил наряжать ее в свою одежду, а потом…

– Все мы грешники, – торопливо перебил Виллибальд, – и не оправдываем ожиданий Господа.

– И ты тоже? А твоя была рыжеволосой? – спросил я и рассмеялся при виде его смущения. – Рад тебя видеть, отец. Итак, что привело тебя из Эксанкестера в Лунден?

– Король, Господь его благослови, нуждается в обществе старых друзей, – ответил Виллибальд и покачал головой. – Дела у него совсем плохи, Утред, совсем плохи. Молю тебя, не говори ничего, что может его расстроить. Он нуждается в наших молитвах!

– Он нуждается в новом зяте, – угрюмо проговорил я.

– Господин Этельред – верный слуга Господа, – сказал Виллибальд, – и благородный воин! Может, у него пока нет твоей репутации, но его имя внушает страх нашим врагам.

– Да ну? – спросил я. – И чего же они боятся? Умереть от смеха, когда он снова на них нападет?

– Господин Утред! – снова пожурил меня Виллибальд.

Я засмеялся и последовал за ним в окруженный колоннами зал, где собрались таны, священники и олдермены. Это не было официальным витенагемотом, королевским советом, на котором дважды в году встречались великие люди, чтобы давать советы королю, но почти каждый присутствовавший здесь человек входил в состав витана. Одни явились изо всех уголков Уэссекса, другие из Южной Мерсии – всех их призвали в Лунден, чтобы оба королевства поддержали решение Альфреда, что бы король ни решил.

Этельред уже находился в зале. Ссутулившись, не глядя никому в глаза, он сидел в кресле под помостом, на котором должен был восседать Альфред. Люди избегали Этельреда, все, кроме Алдхельма, который присел рядом с его креслом и нашептывал ему в ухо.

Альфред появился в сопровождении Эркенвальда и брата Ассера. Я никогда еще не видел короля таким осунувшимся. Одной рукой он держался за живот – вероятно, болезнь его обострилась; но я сомневался, что болезнь углубила его морщины и сделала его взгляд таким тусклым, почти безнадежным. Волосы его поредели, и я впервые увидел, что он старик. В тот год ему исполнилось тридцать шесть.

Альфред занял свое кресло на помосте, махнул рукой, показывая, что люди могут сесть, но ничего не сказал.

Короткую молитву предстояло прочесть епископу Эркенвальду. Потом епископ попросил высказаться любого, у кого имеются предложения.

Они говорили, и говорили, и говорили.

Им не давала покоя загадка – почему из лагеря в Бемфлеоте не пришло никаких посланий. Шпион доложил Альфреду, что его дочь жива, с ней даже обращаются с уважением, как и предполагал Эркенвальд, но от Зигфрида не прибыло ни одного гонца.

– Он хочет, чтобы мы умоляли, – предположил епископ Эркенвальд.

Ни у кого не нашлось догадки лучше. Кто-то заметил, что Этельфлэд держат в плену на территории, принадлежащей королю Восточной Англии Этельстану, и, конечно, этот принявший христианство король окажет помощь. Епископ Эркенвальд сказал, что на встречу с этим королем уже отправлена делегация.

– Гутрум не будет драться, – сказал я, сделав свой первый вклад в обсуждение.

– Король Этельстан, – проговорил епископ Эркенвальд, сделав упор на христианском имени Гутрума, – доказал, что верный союзник. Не сомневаюсь, он окажет нам поддержку в трудную минуту.

– Он не будет драться, – повторил я.

Альфред устало махнул в мою сторону рукой, показывая, что желает выслушать, что я скажу.

– Гутрум стар, – сказал я, – и не хочет войны. Он не может бросить вызов людям у Бемфлеота. С каждым днем они становятся сильнее. Если Гутрум будет с ними сражаться, может и проиграть, а если он проиграет, Зигфрид станет королем Восточной Англии.

Никому не понравилась эта мысль, но никто не смог ее оспорить. Зигфрид, несмотря на раны, которые нанес ему Осферт, становился все более могущественным и уже имел достаточно сторонников, чтобы бросить вызов войскам Гутрума.

– Я не хочу, чтобы король Этельстан сражался, – с несчастным видом проговорил Альфред, – потому что любая война поставит под угрозу жизнь моей дочери. Мы должны не воевать, а рассмотреть возможность выкупа.

В зале наступило молчание: люди пытались представить, насколько громадная сумма потребуется. Некоторые, самые богатые, избегали взгляда Альфреда. Я уверен – они гадали, где бы им спрятать свое богатство, прежде чем их навестят сборщики налогов и войска Альфреда. Епископ Эркенвальд нарушил тишину, с сожалением заметив, что церковь доведена до нищеты, иначе он был бы рад внести свой вклад.

– Те крохи, что у нас есть, – сказал он, – посвящены Богу.

– Верно, – согласился жирный аббат, на груди которого блестели три серебряных креста.

– И госпожа Этельфлэд теперь мерсийка, – проворчал тан из Вилтунскира, – поэтому мерсийцы должны нести бо́льшую часть бремени.

– Она моя дочь, – тихо проговорил Альфред, – и я, конечно, отдам все, что смогу.

– Но сколько нам понадобится? – энергично вопросил отец Пирлиг. – Сперва нужно выяснить это, господин король. Значит, кто-то должен отправиться на встречу с язычниками. Если они не говорят с нами, с ними должны поговорить мы. Как сказал добрый епископ, – Пирлиг серьезно поклонился, повернувшись к Эркенвальду, – они хотят, чтобы мы умоляли.

– Они хотят унизить нас, – прорычал кто-то.

– И верно! – согласился отец Пирлиг. – Поэтому нужно послать делегацию, чтобы вытерпеть это унижение.

– Ты отправишься в Бемфлеот? – с надеждой спросил Пирлига Альфред.

Валлиец покачал головой.

– Господин король, у этих язычников есть причины меня ненавидеть. Следует послать не меня. Однако господин Утред, – Пирлиг показал на меня, – сделал одолжение Эрику Тарглисону.

– Какое одолжение? – быстро спросил брат Ассер.

– Я предупредил его насчет предательского нрава валлийских монахов, – ответил я.

По церкви прошелестел смех, а Альфред бросил на меня неодобрительный взгляд.

– Я позволил ему увести из Лундена его корабль, – объяснил я.

– Одолжение, которое сделало возможной нынешнюю несчастную ситуацию! – заявил Ассер. – Если бы ты убил Тарглисонов, как и должен был сделать, мы бы сейчас не собрались здесь!

– Что нас сюда привело, так это глупые проволочки на Стуре, – ответил я. – Если ты собираешь жирное стадо, то не оставляешь его пастись рядом с волчьим логовом!

– Довольно! – резко проговорил Альфред.

Этельред трясся от гнева. До сих пор он не проговорил ни слова, но теперь повернулся в кресле и показал на меня. Он открыл было рот, и мне хотелось, чтобы он дал мне сердитый ответ, но вместо этого кузен резко отвернулся, и его вырвало. Приступ был внезапным и жестоким. Этельред опустошил желудок густой вонючей струей. Он дернулся, когда рвота шумно выплеснулась на помост.

Альфред в ужасе наблюдал за этим. Алдхельм торопливо шагнул в сторону. Некоторые священники перекрестились.

Никто не заговорил и не шевельнулся, чтобы помочь Этельреду.

Казалось, рвота утихла, но потом он дернулся снова, и из его рта вырвалась еще одна струя. Этельред сплюнул остатки, вытер губы рукавом и с бледным лицом, закрыв глаза, откинулся на спинку стула.

Альфред наблюдал за внезапным приступом зятя, но теперь снова повернулся лицом к залу, ничего не сказав о произошедшем. У стены топтался слуга, ему явно хотелось прийти на помощь Этельреду, но он боялся ступить на помост.

Этельред слегка застонал, держась одной рукой за живот. Алдхельм уставился на лужу рвоты, будто никогда в жизни не видел ничего подобного.

– Господин Утред, – нарушил король неловкое молчание.

– Господин король, – отозвался я, поклонившись.

Альфред нахмурился, глядя на меня.

– Кое-кто говорит, господин Утред, что ты слишком дружески относишься к норманнам?

– Я дал тебе клятву, господин король, – грубо ответил я, – и подтвердил ее перед отцом Пирлигом и вновь – перед твоей дочерью. Если люди, которые говорят, что я слишком дружески отношусь к норманнам, желают обвинить меня в нарушении этой тройной клятвы, я готов встретиться с ними на расстоянии длины меча там, где они пожелают. И они встретятся с мечом, который убил больше норманнов, чем я в силах сосчитать.

Это заставило зал снова погрузиться в молчание.

Пирлиг хитро улыбнулся. Ни один человек здесь не хотел со мной драться, а единственный, кто мог бы меня победить – Стеапа, – ухмылялся, хотя выглядело это смертельным оскалом и могло бы напугать демона и заставить его вернуться в свое логово.

Король вздохнул, как будто его утомила моя вспышка гнева.

– Зигфрид будет с тобой говорить? – спросил он.

– Ярл Зигфрид ненавидит меня, господин король.

– Но он будет с тобой говорить? – настойчиво повторил Альфред.

– Или будет говорить, или убьет меня, – ответил я. – Но его брату я нравлюсь, и Хэстен передо мной в долгу, поэтому – да, думаю, они будут со мной говорить.

– Ты должен послать также умелого посредника, господин король, – елейно произнес Эркенвальд, – человека, который не будет испытывать искушения делать язычникам новые одолжения. Я бы предложил моего казначея. Он самый проницательный из людей.

– А еще он священник, – сказал я, – а Зигфрид ненавидит священников. И ему не терпится понаблюдать, как священника распнут на кресте.

Я улыбнулся Эркенвальду:

– Может, ты и впрямь должен послать своего казначея. Или отправишься сам?

Эркенвальд без выражения уставился на меня.

Я решил, что он молит своего бога, чтобы тот обрушил на меня молнию, но его бог не сделал ему такого одолжения.

Король снова вздохнул.

– Ты сможешь сам провести переговоры? – терпеливо спросил он меня.

– Я покупал лошадей, господин, поэтому – да, я умею вести переговоры.

– Торговаться при покупке лошади – совсем не то же самое, что… – сердито начал Эркенвальд, но утих, когда король устало махнул в его сторону рукой.

– Господин Утред старается вывести тебя из терпения, епископ, – проговорил король, – и лучше не доставлять ему удовольствия, показывая, что он в этом преуспел.

– Вести переговоры я могу, господин король, – сказал я, – но в данном случая я торгуюсь о кобыле огромной ценности. Задешево ее не продадут.

Альфред кивнул.

– Может, тебе взять с собой казначея? – нерешительно спросил он.

– Мне нужен только один спутник, господин, – ответил я. – Стеапа.

– Стеапа?

В голосе Альфреда слышалось изумление.

– Когда оказываешься лицом к лицу с врагом, господин, – объяснил я, – хорошо иметь с собой человека, само присутствие которого выглядит как угроза.

– Ты возьмешь двоих спутников, – поправил меня король. – Несмотря на ненависть Зигфрида к священникам, я хочу, чтобы дочь моя причастилась. Ты должен взять с собой священника, господин Утред.

– Если настаиваешь, господин, – ответил я, не потрудившись скрыть своего презрения.

– Настаиваю. – Голос Альфреда обрел часть былой силы. – И возвращайся побыстрее, потому что мне нужны вести о ней.

Он встал, и все остальные поднялись и поклонились.

Этельред не произнес ни слова.

И я отправился в Бемфлеот.

* * *

Наш конный отряд состоял из ста человек. Только трое из нас отправятся в лагерь Зигфрида, но трое не смогли бы без охраны проехать через земли, лежащие между Лунденом и Бемфлеотом. То была пограничная земля, дикая, плоская граница Восточной Англии, и мы ехали в кольчугах, со щитами и при оружии, давая знать, что готовы к бою.

Быстрее было бы путешествовать на корабле, но я убедил Альфреда, что в путешествии верхом есть свои преимущества.

– Я видел Бемфлеот с моря, – сказал я ему прошлым утром, – он неприступен. Крутой холм, господин, и укрепления стоят на его вершине. С суши я их не видел, господин, и мне нужно на них посмотреть.

– Нужно?

Этот вопрос задал брат Ассер. Он стоял рядом с креслом Альфреда, словно защищая короля.

– Если дело дойдет до драки, – сказал я, – возможно, придется атаковать ту часть укреплений, что обращена к суше.

Король осторожно взглянул на меня.

– Ты хочешь отправиться туда, чтобы сражаться? – спросил он.

– Госпожа Этельфлэд погибнет, если начнется бой, – сказал Ассер.

– Я хочу вернуть тебе дочь, – ответил я королю, не обращая внимания на валлийского монаха, – но только дурак считает, господин, что нам не придется сразиться с ними еще до конца лета. Зигфрид становится чересчур сильным. Если мы позволим его мощи расти, получим врага, способного угрожать всему Уэссексу. И мы должны сломить его прежде, чем он станет слишком силен.

– Сейчас – никаких битв, – настойчиво проговорил Альфред. – Отправляйся туда по суше, если так будет лучше, поговори с ними и быстро возвращайся ко мне с вестями.

Он настоял на том, чтобы послать со мной священника, но, к моему облегчению, на эту роль выбрали отца Виллибальда.

– Я – старый друг госпожи Этельфлэд, – объяснил Виллибальд по дороге из Лундена. – Она всегда любила меня, а я – ее.

Я ехал верхом на Смоке. Со мной были Финан и воины из моего личного отряда, а еще пятьдесят человек, которых отобрал Альфред, – ими командовал Стеапа. При нас не было знамен, вместо них Ситрик держал зеленую ветвь ольхи в знак того, что мы хотим вести переговоры.

То была ужасная земля, к востоку от Лундена, – плоское, пустынное место, полное ручьев, канав, тростников, болотных трав и дичи. Справа от нас, где порой виднелась серая простыня Темеза, болотистая местность казалась темной даже под летним солнцем.

В этой мокрой пустоши жило мало людей, хотя мы проехали мимо нескольких низких хижин с тростниковыми крышами. Из хижин никто не вышел. Жившие в них рыбаки, промышлявшие ловлей угрей, видели наше приближение и поторопились спрятать свои семьи в безопасных местах.

Тропа, которую трудно было назвать дорогой, тянулась по слегка приподнятому краю болота, а потом – через маленькие, огороженные терновником поля с глинистой почвой. Скудные деревья были расщеплены и согнуты ветром.

Чем дальше мы продвигались на восток, тем чаще нам попадались строения, и постепенно они становились все больше.

Около полудня мы остановились возле большого дома, чтобы напоить лошадей и дать им отдохнуть. Дом был окружен палисадом, и слуга осторожно вышел из ворот, чтобы спросить, по какому мы делу.

– Где мы находимся? – поинтересовался я, прежде чем ответить на вопрос.

– Это дан Вокки, – ответил он.

Слуга говорил на английском.

Я мрачно рассмеялся, потому что «дан» означало «холм», а холма я нигде не видел, хотя дом стоял на очень небольшой возвышенности.

– Вокка здесь? – спросил я.

– Теперь этими землями владеет его внук, господин. Его здесь нет.

Я соскользнул со спины Смоки и швырнул поводья Ситрику.

– Поводи его, прежде чем напоить, – велел я Ситрику, потом снова повернулся к слуге. – Итак, его внук… Кому он дал клятву верности?

– Он служит Хакону, господин.

– А Хакон? – задал я новый вопрос, отметив, что домом владеет сакс, но клятву верности он принес датчанину.

– Он поклялся в верности королю Этельстану, господин.

– Гутруму?

– Да, господин.

– Гутрум созвал людей?

– Нет, господин, – ответил слуга.

– А если бы Гутрум их созвал, – спросил я, – Хакон и твой господин повиновались бы призыву?

Слуга осторожно посмотрел на меня.

– Они отправились в Бемфлеот, – ответил он.

Это был очень интересный ответ. Хакон, сказал мне слуга, владел широкой полосой здешней глинистой земли, дарованной ему Гутрумом, но теперь Хакон разрывался между своей клятвой верности Гутруму и страхом перед Зигфридом.

– Итак, Хакон последует за ярлом Зигфридом? – спросил я.

– Мне так думается, господин. Насколько я знаю, из Бемфлеота пришел призыв, господин, и мой хозяин отправился туда вместе с Хаконом.

– Они взяли с собой воинов?

– Только немногих, господин.

– Воинов не созывали?

– Нет, господин.

Итак, Зигфрид пока не собирал армию, он предпочел созвать наиболее богатых людей Восточной Англии, чтобы сказать, чего он от них ожидает. Когда придет время, ему понадобятся эти воины, и, без сомнения, теперь он соблазняет их видениями богатств, которые будут принадлежать им, когда за Этельфлэд заплатят выкуп. А Гутрум? Я полагал, что Гутрум просто сидит тихо, пока Зигфрид соблазняет людей, поклявшихся в верности королю. Гутрум явно не пытался этому помешать, наверное решив, что он бессилен что-либо противопоставить щедрым обещаниям норвежца. В данном случае лучше было позволить Зигфриду повести свои войска против Уэссекса, чем искушать его возможностью захватить трон Восточной Англии.

– Гарнизон Вокки, твоего господина, состоит из саксов? – спросил я слугу, хотя заранее знал ответ.

– Да, господин. Хотя его дочь замужем за датчанином.

Итак, похоже, саксы этой унылой земли будут сражаться за датчан. Может, потому, что у них не было выбора, а может, потому, что после брака их верность стала принадлежать другим.

Слуга дал нам эля, копченого угря и черствого хлеба, и, поев, мы продолжили путь. Солнце катилось к западу и сияло на огромной линии холмов, слегка возвышавшихся над плоской землей. Обращенные к солнцу склоны были крутыми, поэтому холмы смахивали на зеленые укрепления.

– Это Бемфлеот, – сказал Финан.

– Он там, наверху, – согласился я.

Бемфлеот находился на южном конце холмов, хотя на таком расстоянии невозможно было разглядеть крепость.

Я начал приходить в уныние. Если нам придется атаковать Зигфрида, явно нужно будет вести войска из Лундена, но я не имел желания пробиваться вверх по этим крутым склонам. Я видел, что Стеапа глядит на откос, – его явно снедали такие же предчувствия.

– Если дело дойдет до боя, Стеапа, – жизнерадостно окликнул я, – я пошлю тебя и твоих людей туда, наверх, первыми!

Единственным ответом был его угрюмый взгляд.

– Они нас видят, – сказал я Финану.

– Они уже час следят за нами, господин, – ответил тот.

– Да?

– Я наблюдал за отблесками на наконечниках их копий, – сказал ирландец. – Они не пытаются прятаться от нас.

Наступил долгий летний вечер, когда мы начали подниматься на холм. Было тепло, красивые косые лучи освещали листву росших на склоне деревьев. Дорога, извиваясь, убегала ввысь, и, пока мы медленно поднимались по ней, я видел блики света высоко вверху и знал – это солнце отражается на наконечниках копий и шлемах. Наши враги наблюдали за нами и были готовы нас встретить.

* * *

Нас ожидали всего три всадника. Все они были в кольчугах, в шлемах с длинными плюмажами из конских волос, которые придавали им дикий вид. Они увидели ольховую ветвь в руках Ситрика и, когда мы приблизились к вершине, во весь опор поскакали к нам. Я поднял руку, останавливая своих воинов, и в сопровождении одного Финана поехал поприветствовать всадников в шлемах с плюмажами.

– Наконец-то явились, – сказал один из всадников на английском с сильным акцентом.

– Мы явились с миром, – сказал я по-датски.

Этот человек засмеялся. Я не видел его лица из-за нащечников шлема и мог разглядеть только рот, бороду и блеск прячущихся в тени глаз.

– Вы пришли с миром, – сказал он, – потому что не осмеливаетесь прийти по-другому. Или вы хотите, чтобы мы выпотрошили дочь вашего короля, сперва пропахав ее между бедер?

– Я буду разговаривать с ярлом Зигфридом, – ответил я, не обратив внимания на провокацию.

– Но хочет ли он говорить с тобой? – спросил всадник.

Он тронул шпорой коня, и скакун красиво повернулся. Это было проделано с единственной целью – продемонстрировать нам искусство верховой езды.

– А ты кто такой? – спросил всадник.

– Утред Беббанбургский.

– Я слышал это имя, – признался он.

– Тогда назови его ярлу Зигфриду. И скажи, что я привез ему приветствия от короля Альфреда.

– Это имя я тоже слышал.

Всадник помедлил, испытывая наше терпение.

– Ты можешь последовать по этой дороге, – сказал наконец он, указывая туда, где тропа исчезала за гребнем холма. – Доедешь до огромного камня. Рядом с камнем стоит дом – там и будешь ждать вместе со своими людьми. Завтра ярл Зигфрид сообщит, желает ли он говорить с тобой, или желает, чтобы ты уехал, или желает развлечься, глядя, как вы умираете.

Он снова тронул шпорой бок коня, и трое всадников быстро отъехали, стук копыт их скакунов громко раздавался в неподвижном летнем воздухе.

А мы поехали по дороге, чтобы найти дом рядом с огромным камнем.

* * *

Дом этот, очень древний, был сложен из дубовых бревен, которые со временем сделались почти черными. Он имел крутую соломенную крышу и стоял в тени окружавших его высоких дубов. Перед домом, на лужайке с густой травой, стоял каменный столб выше человеческого роста из необработанного камня. В камне была дыра, а в дыре лежала галька и обломки кости, говорившие о том, что люди считали этот камень наделенным волшебными свойствами. Финан перекрестился.

– Должно быть, это положили туда старые люди, – сказал он.

– Какие старые люди?

– Те, что жили здесь, когда мир был молод, – ответил он, – те, что явились раньше нас. Они поставили такие камни по всей Ирландии.

Он осторожно посмотрел на камень и провел свою лошадь как можно дальше от него.

Единственный хромой слуга ждал нас возле дома. Он был саксом и сказал, что место это называется Тунреслим – название старое, как дом. Оно означало «роща Тора» и сказало мне, что дом построили в месте, где старые саксы – саксы, не признававшие распятого христианского бога, поклонялись более древнему богу, моему богу – Тору. Я, сидя верхом на Смоки, наклонился, прикоснулся к камню и вознес молитву Тору, прося, чтобы Гизела выжила в родах и чтобы удалось спасти Этельфлэд.

– Для вас приготовлена еда, господин, – сказал хромой слуга, беря поводья Смоки.

То была не просто еда и эль, то был пир. Рабыням-саксонкам пришлось готовить кушанья и наливать нам эль, мед и березовое вино. Мы ели свинину, говядину, уток, вяленую треску и пикшу, угрей, крабов и гусей. На столе стояли хлеб, сыр, мед и масло.

Отец Виллибальд боялся, что еда может оказаться отравленной, и испуганно наблюдал, как я ем гусиную ножку.

– Вот, – сказал я, вытирая жир с губ тыльной стороной руки, – я все еще жив.

– Хвала Господу, – отозвался Виллибальд, по-прежнему тревожно наблюдая за мной.

– Хвала Тору, – сказал я, – ведь это его холм.

Виллибальд перекрестился, потом осторожно воткнул свой нож в кусок утки.

– Мне сказали, – нервно произнес он, – что Зигфрид ненавидит христиан.

– Ненавидит. Особенно священников.

– Тогда почему он так хорошо кормит нас?

– Чтобы показать, как нас презирает.

– А не для того, чтобы отравить? – спросил Виллибальд, все еще беспокоясь.

– Ешь, – сказал я, – наслаждайся.

Я сомневался, что норвежцы нас отравят. Они, может, и желали нам смерти, но не раньше, чем нас унизят. И все равно я расставил бдительных часовых на тропах, ведущих к дому. Я слегка опасался, что Зигфрид решит спалить дом глухой ночью, пока мы спим. Однажды я наблюдал за таким сожжением, и это было ужасно. Воины ждали снаружи, чтобы загонять паникующих людей обратно в ад падающей, пылающей соломы, где они продолжали вопить, пока не умирали.

На следующее утро жертвы сожжения казались маленькими, как малые дети, их трупы съежились и почернели, руки скорчились и сгоревшие губы обтянули зубы в ужасном вечном вопле боли.

Но никто не попытался убить нас той короткой летней ночью.

Некоторое время я стоял на страже, слушая уханье сов, а после наблюдая сквозь густую путаницу листвы, как поднимается солнце.

Прошло еще некоторое время – и я услышал звук рога. Он печально провыл три раза, потом еще три, и я понял – Зигфрид собирает своих людей.

«Скоро он пошлет за нами», – подумал я и тщательно оделся.

Я выбрал свою лучшую кольчугу, прекрасный шлем и, хотя день обещал быть теплым, черный плащ с зигзагом молнии, бегущим по всей спине.

Я натянул сапоги и пристегнул мечи. Стеапа тоже носил кольчугу, хотя его доспехи были грязными и тусклыми, сапоги потертыми, а покрытие ножен изорвалось. И все равно он выглядел более устрашающе, чем я.

Отец Виллибальд облачился в свой коричневый наряд и взял маленький мешок с Евангелием и святыми дарами.

– Ты будешь мне переводить? – серьезно спросил он меня.

– Почему Альфред не послал сюда священника, который говорит по-датски? – ответил я вопросом на вопрос.

– Я немножко говорю! – сказал Виллибальд. – Но не так хорошо, как хотелось бы. Нет, король послал меня, потому что подумал – я буду утешением для госпожи Этельфлэд.

– Смотри, чтобы так оно и было.

С этими словами я повернулся, потому что по тропе, тянущейся под деревьями с юга, бегом примчался Сердик.

– Они приближаются, господин, – сказал он.

– Сколько их?

– Шестеро, господин. Шестеро всадников.

Эти шестеро въехали на лужайку перед домом, остановились и огляделись. Их шлемы мешали им видеть, заставляя нелепо крутить головами, чтобы разглядеть наших привязанных лошадей. Они сосчитали их, чтобы удостовериться, что я не отправил разведчиков исследовать местность.

Убедившись в конце концов, что отряда разведчиков у меня нет, предводитель соблаговолил посмотреть на меня. Мне показалось, что это тот самый человек, который встретил нас вчера на вершине холма.

– Ты должен пойти один, – сказал он, показывая на меня.

– Мы отправимся втроем, – ответил я.

– Ты один! – настаивал он.

– Тогда мы сейчас же вернемся в Лунден, – сказал я и повернулся. – Собирайтесь! Седлайте коней! Торопитесь! Мы уезжаем!

Всадник не стал из-за этого препираться.

– Ладно, трое, – беспечно сказал он. – Но вы не будете верхом в присутствии ярла Зигфрида. Вы пойдете пешком.

Теперь я не стал спорить. Я знал, что Зигфрид желал нас унизить, а как можно унизить человека сильнее, чем заставив его идти пешком? Господа ездят, а простые люди ходят… Но Стеапа, отец Виллибальд и я смиренно пошли позади шестерых всадников, которые выехали по тропе под деревьями на широкую, поросшую травой возвышенность, что смотрела на мерцающий под солнцем Темез.

На возвышенности было полно грубо сколоченных убежищ, построенных новыми командами, явившимися на помощь Зигфриду. Все они ожидали, что вскоре завладеют сокровищем и разделят его между собой.

К тому времени, как мы взобрались по склону к лагерю Зигфрида, я отчаянно вспотел. Теперь я видел Канингу и восточную часть ручья – и то и другое мне было хорошо известно со стороны, обращенной к морю, но я никогда не видел их с высоты полета орла. Также я заметил, что в пересыхающую речку Хотледж набилось еще больше судов. Викинги странствовали по свету в поисках слабых мест, куда они могли бы устремиться с топорами, мечами и копьями, и пленение Этельфлэд предоставило им именно такую возможность, поэтому тут собирались норманны.

Сотни человек ждали нас за воротами. Они образовали проход до огромного дома, и мы прошли между двумя мрачными линиями бородатых вооруженных людей к двум большим фермерским повозкам, сдвинутым вместе так, что получилась длинная платформа. На этом импровизированном помосте стояло кресло, в котором, сутулясь, сидел Зигфрид. Несмотря на жару, на нем был его черный медвежий плащ. Его брат Эрик стоял по одну сторону большого кресла, а хитро улыбающийся Хэстен – по другую. Позади выстроился ряд охранников в шлемах. С повозок свисали знамена с воронами, орлами и волками, у ног Зигфрида лежали флаги, захваченные на судах Этельреда. Огромный флаг самого́ лорда Мерсии с гарцующей лошадью тоже был там, рядом с ним – флаги с крестами и святыми. Посмотрев на грязные штандарты, я догадался, что датчане по очереди помочились на захваченные флаги.

Этельфлэд нигде не было видно. Я был почти уверен, что ее выставят напоказ, но она, должно быть, находилась под охраной в одном из дюжины зданий, расположенных на вершине холма.

– Альфред прислал щенков, чтобы они на нас потявкали! – объявил Зигфрид, когда мы дошли до грязных знамен.

– Альфред посылает тебе приветствия, – сняв шлем, сказал я.

Я думал, что мы встретимся с Зигфридом в его доме, но понял: он хочет, чтобы мы поздоровались с ним на открытом месте, – тогда как можно больше его людей увидят мое унижение.

– Ты скулишь, как щенок, – бросил Зигфрид.

– И он желает, чтобы общество госпожи Этельфлэд было тебе в радость, – продолжал я.

Зигфрид озадаченно нахмурился. Его широкое лицо стало толще, да и сам он выглядел располневшим, потому что рана, которую нанес ему Осферт, лишила его возможности ходить, но не избавила от аппетита. И вот он сидел, искалеченный, сутулый и грязный, негодующе глядя на меня.

– Радость, щенок? – прорычал он. – О чем ты тявкаешь, а?

– У короля Уэссекса, – громко проговорил я, чтобы все меня услышали, – есть и другие дочери! Есть милая Этельгифу, и ее сестра, Эфтрит, так на что ему Этельфлэд? И вообще – кой толк от дочерей? Он – король, и у него есть сыновья, Эдуард и Этельверд, а сыновья – это слава мужчины, в то время как дочери для него – обуза. Поэтому он желает тебе радоваться обществу его дочери, и послал меня попрощаться с ней.

– Щенок пытается нас позабавить, – пренебрежительно бросил Зигфрид.

Конечно, он мне не поверил, но я надеялся, что посеял маленькое зернышко сомнения и его хватит, чтобы уменьшить размер выкупа, который я собирался предложить. Я, как и Зигфрид, знал, что окончательная цена будет огромной. Но, возможно, если повторять достаточно часто, что Альфред не очень-то заботится о дочери, то он в это поверит?

– Может, мне взять ее в любовницы? – предложил Зигфрид.

Я заметил, что стоящий рядом с братом Эрик неловко шевельнулся.

– Тогда ей повезет, – беспечно ответил я.

– Ты лжешь, щенок! – сказал Зигфрид, но в его тоне звучала еле слышная нотка нерешительности. – Но сакская сука беременна. Может, отец купит ее ребенка?

– Если родится мальчик, возможно, – с сомнением проговорил я.

– Тогда ты должен предложить цену, – сказал Зигфрид.

– За внука Альфред может немного заплатить, – начал я.

– Но не мне, – перебил Зигфрид. – Ты должен убедить Веланда, что стоишь доверия.

– Вёлунда?[21] – переспросил я, думая, что он имеет в виду кузнеца богов.

– Гиганта Веланда, – сказал Зигфрид и с улыбкой мотнул головой, указывая куда-то за мою спину. – Он датчанин, и ни один человек ни разу не смог побороть Веланда.

Я обернулся и увидел самого большого из всех когда-либо виденных мною людей. Огромного. Без сомнения, то был воин, хотя он не носил ни оружия, ни кольчуги. На нем были только кожаные штаны и сапоги, а выше пояса он был обнажен, и его мускулы походили на перекрученные под кожей канаты. На его широкой груди и массивных руках извивались черные вытатуированные драконы, на предплечьях красовалось множество браслетов – таких больших я еще не видел, потому что обычный браслет не налез бы на руку Веланда. Он был лыс, в его бороду, черную, как драконы на его теле, были вплетены маленькие амулеты. Покрытое шрамами лицо Веланда было злобным и тупым, но, перехватив мой взгляд, он улыбнулся.

– Ты должен убедить Веланда, – сказал Зигфрид, – что не лжешь, щенок, иначе я не буду с тобой разговаривать.

Я ожидал чего-нибудь в этом роде. Альфред считал, что мы явимся в Бемфлеот, учтиво проведем переговоры и придем к умеренному компромиссу, о котором я должным образом ему доложу. Но мне больше было известно о нравах скандинавов. Им нравились развлечения. Если я явился для переговоров, то сперва должен показать свою силу, доказать, что чего-то стою. Однако, поглядев на Веланда, я понял – меня ждет поражение. Веланд на голову возвышался надо мной, как я на голову возвышался над большинством других мужчин. Но тот же самый инстинкт, который предупредил меня о грядущем испытании, побудил меня взять с собой Стеапу.

Стеапу, с его лицом, похожим на череп и страшной улыбкой. Он не понял ни слова из нашего с Зигфридом разговора, но все понял по позе Веланда.

– Его нужно побить? – спросил меня Стеапа.

– Дай мне это сделать, – ответил я.

– Пока я жив, не дам, – ответил тот, расстегнул пояс с мечами и отдал оружие отцу Виллибальду, потом стянул через голову тяжелую кольчугу.

Наблюдающие за нами люди в предвкушении боя разразились хриплыми радостными криками.

– Лучше надейся, что твой человек победит, щенок, – сказал за моей спиной Зигфрид.

– Он победит, – ответил я с уверенностью, которой не испытывал.

– Весной, щенок, – прорычал Зигфрид, – ты помешал мне распять священника. Мне все еще любопытно, каково это, поэтому, если твой человек проиграет, я приколочу к кресту тот кусок церковного дерьма, что стоит рядом с тобой.

– Что он говорит?

Виллибальд увидел зловещий взгляд, брошенный на него Зигфридом; неудивительно, что голос священника звучал тревожно.

– Он велит тебе не пускать в ход христианскую магию, чтобы повлиять на исход боя, – солгал я.

– И все равно я буду молиться, – храбро сказал отец Виллибальд.

Веланд вытянул огромные руки и согнул толстые пальцы. Топнув, он встал в борцовскую стойку, хотя я сомневался, что этот бой ограничится только борьбой.

Внимательно наблюдая за ним, я тихо обратился к Стеапе:

– Он сильнее опирается на правую ногу. Возможно, когда-то получил рану в левую.

Я зря старался, потому что Стеапа меня не слушал. Глаза его сощурились и стали яростными, а лицо застыло, превратившись в маску сосредоточенного гнева. Он казался безумным.

Я вспомнил, как однажды сражался с ним. Это было в день перед Йолем, в тот самый день, когда датчане Гутрума неожиданно обрушились на Сиппанхамм, и перед тем боем Стеапа был спокоен. В тот далекий зимний день он казался мне рабочим, готовящимся к труду, уверенным в своих орудиях и навыках, но сейчас он выглядел совсем по-другому. Теперь его охватила первобытная ярость – то ли потому, что предстояло сразиться с ненавистным язычником, то ли потому, что меня в Сиппанхамме он недооценил, не знаю. И мне было все равно, почему он такой.

– Помни, – вновь попытался я заговорить с ним, – кузнец Вейланд был хромым.

– Начинайте! – выкрикнул за моей спиной Зигфрид.

– Господь и Иисус! – взвыл Стеапа. – Ад и Христос!

Он проорал это не в ответ на приказ Зигфрида – я сомневаюсь, что он вообще услышал команду. Он просто собирал остатки своего напряжения, как лучник, натягивающий тетиву лука еще на один дюйм, чтобы придать стреле смертоносную силу.

А потом Стеапа по-звериному завыл и напал.

Веланд тоже ринулся вперед, и они встретились, как два оленя, сражающихся в брачный период.

Датчане и норвежцы столпились вокруг; их кольцо ограничивали копья телохранителей Зигфрида. И наблюдающие воины задохнулись, когда два человекозверя врезались друг в друга. Стеапа наклонил голову, надеясь попасть Веланду в лицо, но Веланд в последний миг увернулся, и они сшиблись и с яростью вцепились друг в друга.

Стеапа схватил Веланда за штаны, Веланд тянул Стеапу за волосы, и оба молотили друг друга свободной рукой. Стеапа попытался укусить Веланда, Веланд и впрямь укусил противника, и тогда Стеапа потянулся вниз, чтобы раздавить промежность врага. После еще одного неистового шквала ударов Веланд вскинул массивное колено, попав Стеапе между ног.

– Благой Иисус! – пробормотал рядом со мной Виллибальд.

Веланд вырвался из хватки Стеапы и крепко ударил его в лицо. Кулак его опустился с влажным звуком, с каким топор мясника врезается в мясо. Теперь из носа Стеапы лилась кровь, но, казалось, он не замечал этого. Он отвечал ударами на удары, молотя Веланда по бокам и по голове, потом распрямил пальцы и с силой ткнул датчанина в глаза. Веланд ухитрился избежать ослепляющего удара и с хрустом костяшек ударил Стеапу в горло, так что сакс, шатаясь, отступил, не в силах вдохнуть.

– О Господи, о Господи… – шептал Виллибальд, крестясь.

Веланд быстро последовал за противником, нанося удар за ударом, потом огрел Стеапу по голове рукой, затянутой в тяжелые браслеты, так что изукрашенный рельефный металл вспорол кожу. Снова полилась кровь.

Стеапа качался, спотыкался, задыхался, давился – и внезапно упал на колени.

Толпа издала оглушительный радостный крик при виде его слабости. Веланд занес могучий кулак, но не успел его опустить, как Стеапа метнулся вперед и схватил датчанина за левую лодыжку. Он потянул и вывернул ее, и Веланд упал, подобно срубленному дубу. Он врезался в дерн, а Стеапа, окровавленный и рычащий, бросился на врага, придавил его и начал бить снова.

– Они убьют друг друга, – испуганно сказал отец Виллибальд.

– Зигфрид не позволит умереть своему лучшему воину, – ответил я, не уверенный в том, что прав.

Я обернулся, чтобы посмотреть на Зигфрида, и обнаружил, что и он за мной наблюдает. Он хитро улыбнулся и снова уставился на бойцов.

«Это просто игра, – подумал я. – Исход сражения никак не повлияет на ход переговоров. Если не считать жизни отца Виллибальда, которая зависит от жестокого зрелища. Все это просто игра».

Веланд ухитрился перевернуть Стеапу, и теперь они лежали на траве бок о бок. Они обменялись несколькими неэффективными ударами, а после, словно по взаимному соглашению, откатились друг от друга и снова встали.

Наступила пауза – оба переводили дыхание. Потом великаны врезались друг в друга снова.

Лицо Стеапы стало окровавленной маской, из нижней губы Веланда и из его левого уха текла кровь, один глаз датчанина почти полностью заплыл, его ребрам здорово досталось. Мгновение оба бойца стояли, обхватив друг друга руками, стараясь найти захват получше, переставляя ноги и издавая натужные звуки, потом Веланд ухитрился схватить Стеапу за штаны и швырнуть так, что огромный сакс перевернулся через левое бедро датчанина и шлепнулся на землю. Веланд поднял ногу, чтобы наступить на пах Стеапы, а Стеапа схватил его за ногу и вывернул.

Веланд взвизгнул.

То был странный, тонкий звук, его дико было слышать от такого большого человека, да и после того битья, которое уже вынес Веланд, ему как будто ничего особенного не сделали. Но Стеапа наконец вспомнил Вейланда-кузнеца, которого сделал хромым Нидунг, и вывернул ногу датчанина, растревожив старую рану. Веланд попытался вырвать ногу, но потерял равновесие и упал, а Стеапа, хрипло дыша и плюясь кровью, пополз к нему и снова начал бить. Он бил безрассудно, кулаки его обрушивались на руки, грудь и голову противника. Веланд в ответ попытался выдавить Стеапе глаза, но сакс вцепился зубами в шарящую руку, и я отчетливо услышал хруст, когда он откусил мизинец Веланда. Тот дернулся прочь, Стеапа выплюнул палец и уронил огромные ручищи на шею датчанина. Он начал сжимать ему горло, а Веланд, давясь, дергался и метался, как выброшенная на берег форель.

– Довольно! – крикнул Эрик.

Никто не двинулся. Глаза Веланда расширились, а Стеапа, ослепший от собственной крови, оскаливший зубы, все не отпускал горло врага. Стеапа издавал невнятные звуки, потом крякнул и попытался вогнать пальцы Веланду в кадык.

– Довольно! – взревел Зигфрид.

Кровь Стеапы капала на лицо Веланда, пока сакс душил датчанина. Я слышал, как Стеапа рычит, и знал – он не остановится, пока гигант не умрет. Поэтому я протиснулся мимо одного из копий, удерживавших зрителей на расстоянии.

– Остановись! – закричал я Стеапе.

Он не обратил на меня внимания, и, вытащив Вздох Змея, я плашмя ударил его по окровавленной голове.

– Остановись! – снова закричал я.

Он зарычал, и мгновение казалось, что сейчас он бросится на меня, но потом взгляд полузакрытых глаз Стеапы стал осмысленным, он отпустил горло Веланда и уставился на меня снизу вверх.

– Я победил, – сердито пробормотал Стеапа. – Скажи это!

– О да, ты победил, – ответил я.

Стеапа встал. Сперва он непрочно держался на ногах, потом расставил их пошире и вскинул обе руки в теплый летний воздух.

– Я победил! – заорал он.

Веланд все еще задыхался. Он попытался встать, но снова упал.

Я повернулся к Зигфриду.

– Сакс победил, – сказал я, – и священник будет жить.

– Священник будет жить, – ответил Эрик.

Хэстен ухмылялся, Зигфрида, казалось, забавляло происходящее, а Веланд издавал скрипящие звуки, пытаясь вздохнуть.

– Теперь говори, сколько ты хочешь предложить за суку Альфреда, – сказал мне Зигфрид.

И начался торг.

Глава десятая

Четыре человека сняли Зигфрида с платформы из сдвинутых повозок, с трудом подняв его кресло и осторожно опустив на землю. Он бросил на меня негодующий взгляд, словно я виноват в том, что он стал калекой. Полагаю, так оно и было.

Четыре человека перенесли кресло в дом Зигфрида, и Хэстен, который не поздоровался со мной и даже не подал виду, что меня заметил, если не считать хитрой улыбки, жестом велел нам следовать за ними.

– Стеапе нужно помочь, – сказал я.

– Женщина вытрет его кровь, – беспечно ответил Хэстен и вдруг рассмеялся. – Итак, ты выяснил, что Бьорн – всего лишь иллюзия?

– Хорошая иллюзия, – нехотя признал я.

– Он уже мертв, – сказал Хэстен так, будто говорил о сдохшей гончей. – Спустя две недели после того, как ты его увидел, он подхватил лихорадку. И больше уже не встанет из могилы, ублюдок!

Теперь Хэстен носил на шее тяжелую золотую цепь из толстых звеньев, свисавшую на его широкую грудь. Я помнил его молодым человеком, почти мальчиком, таким он был, когда я его спас. Но теперь я видел Хэстена взрослым – и мне не нравилось то, что я видел. Его глаза были достаточно дружелюбны, но смотрели настороженно, будто за ними скрывалась душа, готовая ужалить, как змея.

Он фамильярно стукнул меня по руке.

– Ты понимаешь, что королевская сука саксов будет стоить тебе кучу серебра?

– Если Альфред решит, что хочет ее вернуть, – беззаботно ответил я. – Полагаю, тогда он может кое-что заплатить.

Хэстен засмеялся.

– А если не захочет? Мы повезем ее по всей Британии, по Франкии и по нашим родным землям, раздев догола и привязав к раме с раздвинутыми ногами, и дадим всем прийти и посмотреть на дочь короля Уэссекса. Желаешь ей этого, господин Утред?

– Хочешь, чтобы я стал твоим врагом, ярл Хэстен? – спросил я.

– Думаю, мы уже враги, – ответил Хэстен, в кои-то веки сказав правду. Но тут же улыбнулся, обращая все в шутку. – Люди заплатят много серебра, чтобы посмотреть на дочь короля Уэссекса, как ты думаешь? И мужчины будут платить золотом, чтобы насладиться ею.

Он засмеялся.

– Думаю, твой Альфред захочет избежать такого унижения.

Конечно, он был прав, хотя я не осмеливался это признать.

– Ей что-нибудь сделали? – спросил я.

– Эрик не позволил к ней приблизиться! – Хэстена это явно забавляло. – Нет, на ней ни царапинки. Если продаешь свинью, ты же не бьешь ее палкой остролиста, верно?

– Верно, – ответил я.

Если свинью бить палкой остролиста, остаются такие синяки, что мясо уже не годится для хорошей засолки.

Люди Хэстена ждали неподалеку, среди них я узнал человека, в доме которого я ожидал восстания Бьорна из мертвых, – Эйлафа Рыжего. Он слегка поклонился мне. Я оставил его учтивость без внимания.

– Нам лучше войти, – сказал Хэстен, показав на дом Зигфрида, – и посмотреть, сколько золота мы сможем выжать из Уэссекса.

– Сперва я должен взглянуть на Стеапу, – ответил я.

Но Стеапу уже окружили рабыни-саксонки и смазывали его порезы и синяки целебной мазью. Во мне он явно не нуждался, и я последовал за Хэстеном в дом.

Вокруг центрального очага стояли кольцом табуреты и скамьи. Виллибальду и мне дали два самых низких табурета, в то время как Зигфрид сердито смотрел на нас из своего кресла, стоящего у дальней стороны пустого очага. Хэстен и Эрик заняли места слева и справа от калеки, остальные – на руках у каждого блестело много браслетов – заполнили пустые места круга. Я знал: тут собрались самые важные норманны, те, что привели два и более кораблей. Если Зигфрид преуспеет в стремлении завоевать Уэссекс, он наградит этих людей богатыми землями. Приверженцы этих вождей столпились по краям зала, где женщины разносили рога с элем.

– Делай свое предложение, – отрывисто приказал мне Зигфрид.

– Она – дочь, а не сын, – ответил я, – поэтому Альфред не заплатит огромную сумму. Триста фунтов серебра кажутся ему подходящей ценой.

Зигфрид долго смотрел на меня, потом пристально оглядел зал, где люди наблюдали и слушали.

– Я слышал, как пернул сакс? – вопросил он и был вознагражден смехом собравшихся.

Он нарочито втянул воздух, сморщил нос, и зрители начали дружно издавать неприличные звуки. Потом Зигфрид стукнул огромным кулаком по подлокотнику кресла, и в зале тут же воцарилась тишина.

– Ты оскорбил меня, – сказал он, и я увидел гнев в его глазах. – Если Альфред решил предложить так мало, то я приведу девчонку сюда и заставлю тебя смотреть, как мы все ее отымеем. Почему бы нет?

Он забарахтался в кресле, словно хотел встать, потом снова осел.

– Ты же этого хочешь, сакская вонючка? Хочешь посмотреть, как ее изнасилуют?

Мне подумалось, что гнев его притворный. Как я должен был пытаться преуменьшить цену Этельфлэд, так Зигфрид должен был преувеличивать грозящую ей опасность. Но я заметил промелькнувшее на лице Эрика отвращение, когда Зигфрид предложил изнасиловать дочь короля, и это отвращение относилось к брату, не ко мне.

Я заговорил по-прежнему спокойно:

– Король дал мне некоторую свободу действий, чтобы увеличить сумму выкупа.

– О, какая неожиданность! – саркастически произнес Зигфрид. – Тогда позволь мне выяснить предел этой свободы действий. Мы желаем получить десять тысяч фунтов серебра и пять тысяч фунтов золота.

Он сделал паузу, ожидая ответа, но я молчал.

– И эти деньги, – в конце концов продолжил Зигфрид, – должен доставить сюда сам Альфред. Он должен заплатить их лично.

То был длинный день, очень длинный день, сдобренный элем, медом и березовым вином. Переговоры перемежались угрозами, гневом и оскорблениями. Я пил мало, только немного эля, но Зигфрид и его капитаны сильно набрались и, возможно, поэтому уступили больше, чем я ожидал. Да, они хотели денег, целое судно серебра и золота, чтобы можно было нанять еще людей, купить еще больше оружия и, таким образом, начать завоевание Уэссекса. Я приблизительно прикинул число людей в этой крепости на высоком холме и решил, что Зигфрид может собрать армию примерно из трех тысяч воинов, а этого не хватило бы для вторжения в Уэссекс. Ему требовалось пять или шесть тысяч человек, и даже этого могло оказаться недостаточно. Но если под его началом окажутся восемь тысяч, он может победить. С такой армией он может завоевать Уэссекс и стать королем-калекой тамошних тучных полей.

А чтобы получить недостающих воинов, ему нужно серебро. Если же он не получит выкуп, даже те люди, которые сейчас с ним, быстро ускользнут прочь в поисках других господ, способных дать им яркое золото и блестящее серебро.

После полудня мы договорились о трех тысячах фунтов серебра и пятистах фунтах золота. Норманны все еще настаивали, чтобы Альфред доставил деньги лично, но я решительно отказался выполнить это требование. Я зашел так далеко, что даже встал и потянул за руку отца Виллибальда, сказав, что мы уходим, так как не смогли достигнуть соглашения.

Многие зрители уже заскучали, многие были пьяны; они гневно заворчали, увидев, что я встаю. На мгновение мне показалось – на нас сейчас нападут, но потом вмешался Хэстен.

– А как насчет мужа суки? – спросил он.

– А что насчет его?

Я снова повернулся, и зал медленно утих.

– Разве ее муж не называет себя лордом Мерсии? – спросил Хэстен, сопроводив этот титул издевательским смехом. – Так пусть лорд Мерсии и привезет деньги.

– И пусть молит вернуть ему жену, – добавил Зигфрид. – На коленях.

– Согласен, – сказал я, удивив всех тем, что так легко уступил подобному требованию.

Зигфрид подозрительно нахмурился: я сдался слишком легко.

– Согласен? – переспросил он, сомневаясь, что правильно расслышал.

– Согласен, – повторил я и снова сел. – Лорд Мерсии доставит выкуп и преклонит перед тобой колени.

Зигфрид все еще не мог избавиться от подозрений.

– Лорд Мерсии – мой кузен, – объяснил я, – и я ненавижу маленького ублюдка.

Теперь даже Зигфрид рассмеялся.

– Деньги должны быть доставлены сюда до полнолуния, – сказал он, показав на меня пальцем. – А ты явишься на день раньше, чтобы сообщить мне, что серебро и золото уже везут. На топе твоей мачты будет зеленая ветвь в знак того, что ты явился с миром.

Он хотел иметь в запасе целый день перед появлением выкупа, чтобы собрать как можно больше людей, которые станут свидетелем его триумфа.

Что ж, я согласился явиться за день до прибытия корабля с сокровищем, но объяснил, что корабль не сможет явиться скоро, потому что на сбор такой громадной суммы потребуется время. Услышав это, Зигфрид зарычал, но я поспешно заверил, что Альфред – человек слова и что к следующему полнолунию весь первый взнос, столько, сколько удастся собрать, будет доставлен в Бемфлеот.

Я настаивал на том, что после этого Этельфлэд следует отпустить, а оставшееся золото и серебро будет доставлено до следующего полнолуния. Они торговались и спорили с моими требованиями, но к тому времени скучающие люди в зале стали злиться и волноваться, поэтому Зигфрид уступил – ладно, пусть выкуп заплатят двумя частями, а я уступил в том, что Этельфлэд не освободят до тех пор, пока сюда не привезут вторую часть.

– И я желаю немедленно увидеть госпожу Этельфлэд, – сказал я, давая понять, что это мое последнее требование.

Зигфрид небрежно махнул рукой:

– Почему бы и нет? Эрик тебя проводит.

За весь день Эрик едва ли проронил пару слов. Он оставался трезвым, как и я, и не присоединялся ни к оскорблениям, ни к смеху.

– Сегодня вечером ты будешь ужинать с нами, – сказал Зигфрид и внезапно улыбнулся, продемонстрировав толику того обаяния, которое я ощутил в нем во время нашей первой встречи в Лундене. – Мы отпразднуем наше соглашение пиром, – продолжал он, – и твоих людей в Тунреслиме тоже накормят. А сейчас можешь поговорить с девчонкой! Ступай с моим братом.

Эрик повел меня и отца Виллибальда к дому поменьше, который охраняла дюжина людей в длинных кольчугах, с оружием и щитами. Было ясно, что там и держат Этельфлэд. Дом стоял недалеко от укреплений лагеря, обращенных к морю.

Пока мы шли, Эрик молчал. Казалось, он почти не замечает нашего присутствия. Он не отрывал взгляда от земли под ногами, и мне пришлось направить его в обход ко́злов, на которых люди острили новые копья. Длинные стружки пахли странно сладко в теплом предвечернем воздухе. Сразу же за козлами Эрик остановился и, нахмурившись, повернулся ко мне.

– Ты сегодня говорил всерьез? – сердито спросил он.

– Сегодня я много что говорил, – осторожно ответил я.

– Насчет того, что король Альфред не хочет платить за госпожу Этельфлэд большую сумму? Потому что она девушка?

– Сыновья стоят больше дочерей, – дал я достаточно правдивый ответ.

– Или ты просто торговался? – горячо спросил он.

Я колебался, не зная, что сказать. Вопрос показался мне странным, ведь Эрик явно был достаточно умен, чтобы видеть насквозь мои слабые попытки сбить цену Этельфлэд. Но в его голосе звучала настоящая страсть, и я почувствовал: ему нужно услышать правду. Кроме того, что бы я теперь ни сказал, это уже не изменит соглашения с Зигфридом. Мы с Зигфридом выпили шотландского эля, поплевали на руки и соприкоснулись ладонями, а потом поклялись на амулете-молоте верить друг другу. Договор был заключен, значит теперь я мог сказать Эрику правду.

– Конечно, я торговался, – ответил я. – Этельфлэд дорога своему отцу, очень дорога. Он страдает из-за того, что с ней случилось.

– Я так и думал, что ты обязан торговаться, – задумчиво сказал Эрик.

Он повернулся и уставился на широкое устье Темеза. Корабль с драконом на носу скользил с приливом к ручью, его весла поднимались и опускались, отражая блеск заходящего солнца с каждым ленивым гребком.

– Сколько король заплатит за свою дочь? – спросил Эрик.

– Сколько будет необходимо, – ответил я.

– Правда? – Теперь голос Эрика звучал сердито. – Он не устанавливал ограничений?

– Он велел мне, – правдиво ответил я, – согласиться на любую плату, какая потребуется, чтобы вернуть Этельфлэд домой.

– К мужу, – ровным голосом проговорил Эрик.

– К мужу, – согласился я.

– Который умрет, – сказал Эрик.

Его передернуло, и это показало мне, что и его душе не чужд гнев.

– Когда господин Этельред явится с серебром и золотом, – предупредил я Эрика, – вы не можете его тронуть. Он явится под знаменем перемирия.

– Он ее бьет! Это правда?

Вопрос был задан отрывисто.

– Правда, – ответил я.

Биение сердца Эрик пристально смотрел на меня, и я видел, как он старается совладать со внезапным приступом гнева. Потом он кивнул и отвернулся.

– Туда, – бросил он и повел меня к небольшому дому.

Я заметил, что все охранявшие дом воины – люди солидного возраста. Думаю, им доверяли больше, потому что они не только будут охранять Этельфлэд, но и не станут к ней приставать.

– Ей не сделали ничего дурного, – сказал Эрик, быть может угадав мои мысли.

– Меня в этом заверили.

– С ней три ее служанки, – продолжал Эрик, – и я дал ей двух датских девушек. Славных девушек. И поставил у дома этих охранников.

– Людей, которым ты доверяешь.

– Это мои люди, – тепло ответил он. – И – да, они достойны доверия.

Он поднял руку, останавливая меня.

– Я приведу ее сюда, чтобы вы с ней встретились, – объяснил Эрик. – Ей нравится бывать на свежем воздухе.

Я ждал. Отец Виллибальд тревожно оглянулся на норвежцев, которые наблюдали за нами от дома Зигфрида.

– Почему мы встретимся с ней тут, снаружи? – спросил он.

– Эрик говорит, что ей нравится бывать на свежем воздухе, – объяснил я.

– Но они убьют меня, если я ее тут причащу?

– Потому что подумают, что ты творишь христианское колдовство? – спросил я. – Сомневаюсь, отец.

Я наблюдал, как Эрик отдернул кожаную занавеску, служившую дверью дома. Сперва он что-то сказал охранникам, и эти воины отодвинулись, освободив пространство между фасадом дома и стенами крепости. Укрепления представляли собой широкий земляной вал всего в три фута высотой, но я знал, что с внешней стороны высота куда больше. Вал был увенчан палисадом из крепких, заостренных сверху дубовых бревен. Я не мог себе представить, как можно подняться на холм от ручья, а потом преодолеть эту грозную стену. Но я не мог и придумать, как атаковать с дальней от моря стороны укреплений, на виду у всех спустившись в ров, взобравшись на стену и преодолев защищающий крепость палисад. Это был хороший лагерь – не неприступный, но взятие его стоило бы невообразимо огромных жертв.

– Она жива, – выдохнул отец Виллибальд.

Я обернулся к дому и увидел Этельфлэд – пригнувшись, она прошла под кожаной занавесью, которую держала изнутри невидимая рука.

Этельфлэд казалась более маленькой и юной, чем когда-либо, хотя ее беременность наконец-то стала очевидна. И все равно она выглядела гибкой.

«Гибкой и беззащитной», – подумал я.

Потом она увидела меня и улыбнулась. Отец Виллибальд двинулся было к ней, но я удержал его, схватив за плечо. Что-то в поведении Этельфлэд заставило меня удержать священника.

Я почти ожидал, что Этельфлэд с облегчением побежит ко мне, но вместо этого она задержалась у двери, и обращенная ко мне улыбка казалась вымученной. Было ясно, что она рада меня видеть, но настороженность не ушла из ее глаз, когда она обернулась к вышедшему вслед за ней Эрику. Тот жестом показал, что она может со мной поздороваться, и, только получив его одобрение, она пошла ко мне. Теперь лицо ее сияло.

А я вспомнил день, когда Этельфлэд венчалась в новой церкви своего отца в Винтанкестере. Сегодня она выглядела так же, как тогда. Счастливой. Сияющей. Она шла легко, будто танцуя, и улыбалась так мило – и я вспомнил, как подумал, находясь в том храме, что влюблена она в любовь. И внезапно осознал разницу между тем днем и сегодняшним. Ее сияющая улыбка предназначалась не мне.

Она снова оглянулась, поймала взгляд Эрика, а я молча смотрел на них. Следовало догадаться еще по словам Эрика. Я должен был догадаться, потому что это бросалось в глаза, как только что пролитая кровь на девственно-чистом снеге.

Этельфлэд и Эрик влюбились друг в друга.

Любовь – опасная штука.

Она приходит тайком, чтобы изменить нашу жизнь. Я думал, что люблю Милдрит, но то была просто похоть, хотя некоторое время мне казалось, что это любовь. Похоть – обманщица. Похоть выворачивает наши жизни, пока все не становится не важным, кроме людей, которых, как кажется, мы любим. И под действием этих обманчивых чар мы убиваем за этих людей, отдаем все ради них, а потом, получив желаемое, обнаруживаем, что все оказалось лишь иллюзией, не более. Похоть – путешествие в никуда, в пустую землю, но некоторые любят такие путешествия и никогда не заботятся о цели назначения.

Любовь – тоже путешествие; путешествие, цель которого – лишь смерть, но это путешествие блаженства. Я любил Гизелу, нам с ней повезло, потому что нити наших жизней переплелись и остались вместе. Мы были связаны друг с другом, и три норны по крайней мере какое-то время были к нам добры.

Любовь имеет власть даже тогда, когда нитям жизни не очень удобно вместе. Я научился понимать, что Альфред любит Эльсвит, хотя та походила на примесь уксуса в молоке. Может, он просто к ней привык, а может, любовь – это скорее дружба, чем похоть, хотя боги знают: похоть есть всегда.

Мы с Гизелой тоже ощущали довольство, как и Альфред с Эльсвит, хотя я думаю, что наше путешествие было более счастливым, потому что наше судно танцевало по освещенным солнцем морям, подгоняемое порывистым теплым ветром.

А Этельфлэд?

Я видел это на ее лице. Я видел в ее сиянии всю внезапно посетившую ее любовь, и все несчастья, которые должны были последовать за этим, и все слезы, и все разбитые надежды. Она совершала путешествие, путешествие любви, но ее ждал шторм столь суровый и темный, что сердце мое почти разбилось от жалости к ней.

– Господин Утред, – сказала Этельфлэд, приблизившись.

– Моя госпожа, – ответил я и поклонился.

А потом мы стояли молча.

Виллибальд непрерывно болтал, но мы с Этельфлэд едва ли слушали его. Я смотрел на нее, она улыбалась мне, и солнце освещало тот весенний высокий холм, над которым пели жаворонки. Но я слышал только гром, сотрясающий небо, и видел только волны, разбивающиеся в белой ярости, и затопляемый корабль, и его отчаявшуюся тонущую команду.

Этельфлэд была влюблена.

– Твой отец посылает тебе свою любовь, – сказал я, обретя наконец дар речи.

– Бедный отец, – проговорила Этельфлэд. – Он на меня сердится?

– С виду он ни на кого не сердится, – ответил я. – Но он должен сердиться на твоего мужа.

– Да, – спокойно согласилась она. – Должен.

– И я здесь, чтобы договориться о твоем освобождении, – продолжал я, отметая уверенность, что освобождение – последнее, чего сейчас желает Этельфлэд. – Ты будешь рада узнать, моя госпожа, что все решено и ты скоро будешь дома.

Она не выказала радости, услышав эту новость. Отец Виллибальд, не сознавая ее истинных чувств, просиял, глядя на нее, и Этельфлэд одарила его кривой улыбкой.

– Я здесь для того, чтобы тебя причастить, – сказал Виллибальд.

– Мне бы этого хотелось, – серьезно ответила Этельфлэд.

Потом подняла на меня глаза, и на лице ее на мгновение отразилось отчаяние.

– Ты меня подождешь? – спросила она.

– Подожду?

Меня озадачил этот вопрос.

– Подождешь здесь, пока дорогой отец Виллибальд будет молиться со мной в доме? – объяснила она.

– Конечно, – ответил я.

Она благодарно улыбнулась и повела Виллибальда в дом, а я отправился к укреплениям, взобрался на невысокий вал, наклонился над согретым солнцем палисадом и уставился на ручей, бегущий далеко внизу.

Корабль с драконом (резная голова была уже снята) входил на веслах в ручей, и я наблюдал, как люди отвязывают цепь сторожевого корабля, преграждающего вход в Хотледж. Корабль этот был привязан за нос и за корму тяжелыми цепями, закрепленными на массивных стволах, торчащих из илистых берегов, и его команда сняла цепь с кормы и вытравила ее с помощью длинного каната. Цепь легла на дно ручья, и корабль повернулся на прибывающей воде прилива, удерживаемый цепью на носу. Он повернулся, как створка ворот, и освободил проход.

Вновь прибывшее судно прошло мимо, и команда сторожевого корабля потянула за канат, чтобы вернуть цепь на место и снова поставить корабль поперек русла.

На заграждающем корабле находилось не меньше сорока человек, и они были на борту не только для того, чтобы тянуть канаты и травить цепи. Борта корабля были надстроены толстыми досками, поэтому его бортовая линия находилась куда выше бортовой линии любого судна, которое могло бы на него напасть. Атаковать сторожащий русло корабль было все равно что штурмовать палисад форта.

Корабль с драконом скользнул вверх по Хотледжу, проходя мимо судов, вытащенных высоко на илистый берег – туда, где люди конопатили их шерстью и дегтем. Дым от костров под горшками с дегтем поднимался вверх, туда, где кружили чайки, чьи крики резко раздавались в полуденном теплом воздухе.

– Шестьдесят четыре корабля, – сказал Эрик.

Он поднялся на вал и встал рядом со мной.

– Знаю, – ответил я. – Сосчитал.

– А на следующей неделе у нас здесь будет сотня команд.

– И у вас кончится еда, когда придется кормить столько ртов.

– Здесь много еды, – отмахнулся Эрик. – Мы ставим верши на рыбу, ловушки на угрей, ловим сетями дичь и хорошо едим. А будущее серебро и золото позволяет закупать много пшеницы, ячменя, овса, мяса, рыбы и эля.

– И в придачу позволяет покупать людей, – сказал я.

– Да, – согласился он.

– Таким образом Альфред Уэссекский платит за собственное уничтожение.

– Похоже на то, – тихо проговорил Эрик.

Он пристально смотрел на юг, туда, где над Кентом громоздились огромные облака. Сверху они были серебристо-белыми, а снизу – темными, нависшими над далекой зеленой землей.

Я повернулся, чтобы взглянуть на лагерь в кольце укреплений, и увидел Стеапу – тот шел, слегка прихрамывая, с перевязанной головой. Он только что появился из хижины и, похоже, был слегка пьян. При виде меня он помахал и сел в тени стены дома Зигфрида, где вроде бы заснул.

– На что, по мнению Альфреда, вы будете тратить деньги выкупа, как ты считаешь? – спросил я, снова повернувшись к Эрику.

– Но что он может с этим поделать?

– Я не об этом, – сказал я, пытаясь намекнуть на то, каков ответ на мой вопрос.

По правде говоря, если семь или восемь тысяч норманнов появятся в Уэссексе, у нас будет один выход – сражаться. И я подумал, что битва будет ужасной. Это будет даже более грандиозное кровопролитие, чем сражение при Этандуне, и исходом его, скорее всего, станет появление нового короля Уэссекса и новое название для королевства. Может, Земля Норвежцев.

– Расскажи мне о Гутреде, – внезапно попросил Эрик.

– О Гутреде?

Я посмотрел на него, удивившись такому вопросу. Гутред был братом Гизелы и королем Нортумбрии, но какое он имел отношение к Альфреду, Этельфлэд и Эрику, я не мог себе представить.

– Он христианин, верно? – спросил Эрик.

– Так он говорит.

– Так он христианин или нет?

– Откуда мне знать? Он заявляет, что христианин, но я сомневаюсь, что он перестал поклоняться истинным богам.

– Он тебе нравится? – тревожно спросил Эрик.

– Гутред всем нравится, – ответил я.

И это была правда, хотя меня не переставало удивлять, что такой приветливый и нерешительный человек так долго продержался на троне. Я знал – мой шурин в основном продержался так долго потому, что его поддерживал Рагнар, брат моей души, и никто не хотел сражаться с его дикими воинами.

– Я тут подумал… – начал было Эрик и замолчал.

И по его молчанию я внезапно понял его мечту.

– Ты подумал, – выложил я жестокую правду, – что вы с Этельфлэд можете взять корабль, возможно корабль твоего брата, и отправиться в Нортумбрию, где окажетесь под защитой Гутреда?

Эрик уставился на меня так, будто я был волшебником.

– Она тебе рассказала?

– Мне рассказало твое лицо, – ответил я.

– Гутред нас защитит, – проговорил Эрик.

– Каким образом? – спросил я. – Думаешь, он поднимет армию, если за вами явится твой брат?

– Мой брат? – переспросил Эрик, как будто Зигфрид простил бы ему все, что угодно.

– Твой брат, – грубо сказал я, – ожидает получить три тысячи фунтов серебра и пятьсот фунтов золота. А если ты увезешь Этельфлэд, он потеряет эти деньги. Как думаешь, он захочет ее вернуть?

– Твой друг Рагнар… – нерешительно предположил Эрик.

– Хочешь, чтобы Рагнар сражался за вас? – спросил я. – А почему он должен это делать?

– Потому что ты его попросишь, – твердо сказал Эрик. – Этельфлэд говорит, что вы с Рагнаром любите друг друга, как братья.

– Так и есть.

– Так попроси его! – потребовал Эрик.

Я вздохнул и уставился на далекие облака. Я подумал о том, как любовь выворачивает наши жизни и вгоняет нас в сладкое безумие.

– А что ты будешь делать с убийцами, которые явятся в ночи? – спросил я. – С людьми, жаждущими мести, которые сожгут твой дом?

– Я буду защищаться, – упрямо ответил он.

Я наблюдал, как облака громоздятся все выше, и думал о том, что еще этим летним вечером Тор пошлет молнии на поля Кента.

– Этельфлэд замужем, – осторожно проговорил я.

– За жестоким ублюдком, – сердито сказал Эрик.

– А ее отец, – продолжал я, – считает, что брак священен.

– Альфред не вернет ее из Нортумбрии, – уверенно заявил Эрик, – ни одна армия восточных саксов не сможет добраться так далеко.

– Зато он пошлет священников, которые будут терзать ее совесть, – ответил я. – И откуда ты знаешь, что он не пошлет людей вернуть ее? Для этого не нужна армия. Достаточно и одной команды решительных людей.

– Все, о чем я прошу, – дать нам шанс! Дом где-нибудь в долине, поля, чтобы их пахать, скот, чтобы его выращивать, место, где можно жить в мире!

Некоторое время я молчал.

«Эрик, – подумал я, – строит корабль своих грез, красивый, быстроходный, изящный корабль, но это – всего лишь грезы!»

Я закрыл глаза, пытаясь найти нужные слова.

– Этельфлэд – приз, – в конце концов проговорил я. – Драгоценный приз. Она – дочь короля, ее приданым были земли. Она богата, она красива, она драгоценна. Любой мужчина, жаждущий разбогатеть, будет знать, где она находится. Любой падальщик, желающий получить выкуп, будет знать, где ее найти. Вы никогда не найдете мира.

Я повернулся и посмотрел на Эрика.

– Каждую ночь, запирая дверь на засов, тебе придется опасаться врагов во тьме, каждый день ты будешь высматривать врагов. Для вас не будет мира – нигде.

– Дунхолм, – решительно сказал он.

Я чуть было не улыбнулся.

– Мне знакомо это место, – сказал я.

– Тогда ты знаешь, что эту крепость нельзя взять, – упрямо произнес Эрик.

– Я взял ее.

– Никто больше не сделает этого. До тех пор, пока не рухнет мир. Мы сможем жить в Дунхолме.

– Дунхолм держит Рагнар.

– Тогда я принесу ему клятву верности, – неистово проговорил Эрик. – Я стану его человеком, поклянусь ему своей жизнью.

Минуту я размышлял об этом, взвешивая дикие мечты Эрика и суровую реальность жизни. Дунхолм на высоком утесе, покоящемся в изгибе реки, и в самом деле был почти неприступен. Человек мог умереть в своей постели, если у него был Дунхолм, потому что даже горстка воинов могла успешно защищать каменистую тропу – единственный путь к крепости. А я знал, что Рагнара развеселит история Эрика и Этельфлэд, потому что и сам чувствовал, как меня захватывает неистовство Эрика. Может, его мечты не такие сумасшедшие, как мне казалось?

– Но как ты заберешь туда Этельфлэд втайне от брата? – спросил я.

– С твоей помощью, – ответил он.

И в этом ответе я услышал смех трех норн. В лагере протрубили в рог – видимо, призывая на обещанный Зигфридом пир.

– Я дал клятву верности Альфреду, – решительно сказал я.

– Я не прошу тебя нарушать клятву, – ответил Эрик.

– Нет, просишь! – резко заявил я. – Альфред дал мне поручение. Я выполнил его только наполовину. Вторая половина – вернуть ему дочь!

Большие кулаки Эрика сжимались и разжимались на верхушке палисада.

– Три тысячи фунтов серебра, – сказал он, – и пятьсот фунтов золота. Подумай, сколько на них будет куплено людей.

– Я уже думал об этом.

– Команду испытанных воинов можно нанять за фунт золота, – сказал Эрик.

– Верно.

– И у нас уже достаточно людей, чтобы бросить вызов Уэссексу.

– Вы можете бросить вызов Уэссексу, но не победить его.

– Но победим, когда у нас будут золото и люди.

– Верно, – снова признал я.

– Золото приведет сюда еще больше воинов, – неумолимо продолжал Эрик, – еще больше кораблей, и этой осенью или следующей весной мы приведем в Уэссекс целую орду. Мы соберем армию, в сравнении с которой армия, побежденная тобой при Этандуне, будет казаться маленькой. От наших воинов почернеет земля. Мы принесем в Уэссекс копья, топоры и мечи. Мы сожжем ваши города, возьмем в рабство детей, попользуемся вашими женщинами, заберем вашу землю и убьем ваших мужчин. Именно такой услуги хочет от тебя Альфред?

– Таковы планы твоего брата?

– И чтобы это сделать, – продолжал Эрик, не обратив внимания на мой вопрос, потому что знал – мне уже известен ответ, – Зигфрид должен продать Этельфлэд, вернув ее отцу.

– Да, – признал я.

Если выкуп не будет заплачен, люди, собравшиеся в Бемфлеоте и его окрестностях, исчезнут, как исчезает роса жарким утром. Сюда больше не явятся корабли, и Уэссексу ничего не будет угрожать.

– Твоя клятва, как я ее понимаю, – уважительно проговорил Эрик, – заключается в том, чтобы служить Альфреду Уэссекскому. Ты и вправду служишь ему, господин Утред, позволяя моему брату разбогатеть настолько, чтобы он мог уничтожить Альфреда?

«Итак, – подумал я, – любовь обратила Эрика против брата. Любовь заставит его рассечь клинком любую клятву, какую он когда-либо приносил. Любовь сильнее самой силы».

Рог протрубил снова, более настойчиво. Люди спешили к большому дому.

– Твой брат знает, что ты любишь Этельфлэд? – спросил я.

– Он считает, что моя влюбленность пройдет, что я отдам Этельфлэд за серебро. Он думает, что я пользуюсь ею, чтобы получить удовольствие, и это его забавляет.

– А ты ею пользуешься? – резко спросил я, глядя в его честные глаза.

– А тебе какое дело? – с вызовом отозвался он.

– Никакого, – ответил я. – Но тебе нужна моя помощь.

Он поколебался, потом кивнул.

– Я бы это так не назвал, – защищающимся тоном сказал он, – но мы любим друг друга.

«Итак, Этельфлэд выпила горькой воды перед тем, как согрешила, и это было очень умно с ее стороны», – подумал я.

Я улыбнулся, подумав о ней, а потом отправился на пир Зигфрида.

* * *

Этельфлэд посадили на почетном месте, справа от Зигфрида, я сидел рядом с ней. Эрик разместился по левую руку Зигфрида, рядом с Эриком сел Хэстен.

Я заметил, что Этельфлэд ни разу не взглянула на Эрика. Ни один из наблюдавших за ней людей – а множество мужчин в зале интересовались дочерью короля Уэссекса – не мог с уверенностью сказать, что она стала любовницей Эрика.

Скандинавы знают, как задавать пиры. Было много еды, вволю эля и развлечений. Там были жонглеры и люди на ходулях, музыканты, акробаты и сумасшедшие, заставлявшие гостей за столами разражаться смехом.

– Мы не должны смеяться над безумцами, – сказала мне Этельфлэд.

Она едва прикоснулась к еде, только слегка поклевала из миски с вареными моллюсками.

– С ними хорошо обращаются, – ответил я. – И у них наверняка есть неплохой кров и еда.

Я наблюдал за тем, как голый сумасшедший судорожно искал свой пах. Он все время оглядывал хохочущих гостей, не в силах понять, откуда раздаются звуки. Женщина со спутанными волосами, подстрекаемая хриплыми криками, снимала свои одежды одну за другой, не сознавая, почему она это делает.

Этельфлэд уставилась на стол.

– Есть монастыри, где присматривают за безумными, – сказала она.

– Только не в тех местах, где правят датчане, – ответил я.

Некоторое время Этельфлэд молчала.

Два карлика потащили полностью раздевшуюся женщину к голому мужчине, и зрители рухнули от смеха.

Этельфлэд на мгновение подняла глаза, содрогнулась и снова опустила взгляд.

– Ты говорил с Эриком? – спросила она.

Мы могли без опаски разговаривать по-английски, потому что никто не мог нас подслушать. И даже если бы нас услышали, бо́льшая часть сказанного нами осталась бы непонятной.

– Как ты и хотела, – заметил я, поняв, что именно поэтому Этельфлэд постаралась увести отца Виллибальда в дом. – Ты как следует исповедалась?

– А тебе какое дело?

– Никакого, – ответил я и засмеялся.

Этельфлэд посмотрела на меня с очень смущенной улыбкой и покраснела.

– Итак, ты нам поможешь?

– Помогу сделать что?

Она нахмурилась.

– Эрик тебе не сказал?

– Он сказал, что ты желаешь моей помощи, но какой именно?

– Помоги нам отсюда уехать.

– А что сделает твой отец, если я тебе помогу? – спросил я – и не получил ответа. – Я думал, ты ненавидишь датчан.

– Эрик норвежец, – ответила Этельфлэд.

– Датчане, норвежцы, норманны, викинги, язычники – они все враги твоего отца.

Этельфлэд посмотрела на открытое пространство рядом с очагом, где два голых безумца теперь боролись, вместо того чтобы заниматься любовью, как, без сомнения, предвкушала аудитория. Мужчина был больше, но тупее, и женщина под громогласные ободряющие крики била его по голове пучком подобранного с пола тростника.

– Почему они позволяют им это делать? – спросила Этельфлэд.

– Потому что их это развлекает, – ответил я, – и потому что у них нет своры одетых в черное клириков, которые рассказывали бы им, что правильно, а что неправильно. И за это, моя госпожа, я их и люблю.

Она снова опустила глаза.

– Я не хотела влюбляться в Эрика, – тихо проговорила Этельфлэд.

– Но влюбилась.

В глазах ее стояли слезы.

– Я ничего не могла с собой поделать. Я молилась, чтобы этого не произошло, но чем больше молилась, тем больше о нем думала.

– И вот ты его любишь.

– Да.

– Он хороший человек, – заверил я.

– Ты так думаешь? – жадно спросила она.

– И я вправду так думаю.

– И он собирается стать христианином, – воодушевленно продолжала Этельфлэд. – Он мне это пообещал. Он хочет стать христианином. Правда!

Это меня не удивило. Эрик давно показывал, как его зачаровывает христианство, и я сомневался, что Этельфлэд пришлось долго его уговаривать.

– А как же Этельред? – спросил я.

– Я его ненавижу!

Этельфлэд прошипела это так яростно, что Зигфрид повернулся и уставился на нее. Он пожал плечами, не понимая, что она сказала, и снова стал смотреть на драку голых.

– Ты потеряешь семью, – предупредил я.

– Я обрету семью, – твердо сказала Этельфлэд. – Мы с Эриком станем семьей.

– И ты будешь жить среди датчан, которых ненавидишь.

– Ты ведь живешь среди христиан, господин Утред, – ответила она с проблеском былого озорства.

Я улыбнулся:

– Ты уверена? Насчет Эрика?

– Да, – с силой ответила она.

Конечно, то говорила любовь.

Я вздохнул:

– Я помогу вам, если смогу.

Она положила маленькую руку на мою:

– Спасибо.

Теперь подрались две собаки, и гости криками подбадривали животных. Когда снаружи летний вечер стал переходить в ночь, зажгли свечи и поставили во главе стола.

Подали еще эля и березового вина, и уже хрипло распевали первые пьяные.

– Скоро они начнут драться, – сказал я Этельфлэд.

Так и вышло.

Четверым сломали кости, не успел закончиться пир, а еще одному выдавили глаз, прежде чем его сердитого, пьяного противника успели оттащить. Стеапа сидел рядом с Веландом, и, хотя они говорили на разных языках, они передавали друг другу оправленный в серебро рог с выпивкой и отпускали пренебрежительные комментарии насчет дерущихся, которые в пьяной ярости валились на пол. Веланд явно хорошо упился, потому что обхватил Стеапу огромной ручищей за плечи и начал петь.

– Ты ревешь, как теленок, которого кастрируют! – заорал Зигфрид Веланду.

Потом потребовал, чтобы привели настоящего певца, и слепому скальду дали кресло возле очага. Он ударил по струнам арфы и начал петь о могуществе Зигфрида. Он рассказывал о франках, которых убил Зигфрид, о саксах, сраженных мечом Зигфрида – Внушающим Страх, и о фризских женщинах, которых сделал вдовами облаченный в медвежью шкуру норвежец. В поэме упоминались имена многих людей Зигфрида, перечислялись их геройские подвиги в битвах, и всякий раз, когда назывался очередной человек, он вставал, а его друзья разражались приветственными криками. Если упомянутый герой был мертв, слушатели трижды ударяли по столу, чтобы мертвец услышал торжественную овацию, находясь в зале Одина. Но самые громогласные крики звучали в честь Зигфрида, который каждый раз, когда упоминалось его имя, поднимал рог с элем.

Я оставался трезвым. Это было трудно, потому что меня подбивали не отставать от Зигфрида: против каждого осушенного им рога – мой. Но я знал, что на следующее утро мне предстоит вернуться в Лунден, значит нужно было закончить разговор с Эриком этой ночью. Хотя, по правде говоря, небо на востоке уже светлело, когда я покинул зал.

Этельфлэд в сопровождении наиболее трезвых охранников солидного возраста отправилась в постель несколько часов назад. Пьяные громко храпели, растянувшись под скамьями, Зигфрид полулежал на столе, когда я вышел. Он открыл один глаз и нахмурился, увидев, что я ухожу.

– Так мы договорились? – сонно спросил он.

– Договорились, – подтвердил я.

– Привези деньги, сакс, – прорычал он и снова уснул.

Эрик ждал меня у дома Этельфлэд. Я знал, что он будет там, и мы заняли прежние места на укреплениях, откуда я наблюдал, как серый свет растекается, как пятно, по спокойным водам устья.

– Вон «Покоритель волн», – сказал Эрик, кивнув на корабли, вытащенные внизу на илистый берег.

Может, он и в состоянии был различить красивое судно, которое построил сам, но для меня все корабли были лишь темными силуэтами на сером фоне.

– Я дочиста выскоблил корпус, – сказал Эрик, – проконопатил его, и теперь у судна снова быстрый ход.

– Твоей команде можно доверять?

– Все они поклялись мне в верности. Им можно доверять.

Эрик помолчал.

Легкий ветерок шевельнул его темные волосы.

– Но вот чего они не станут делать, – продолжал он тихо, – так это сражаться с людьми моего брата.

– Возможно, им придется с ними сразиться.

– Они будут защищаться, но не нападут. У них родня среди людей Зигфрида.

Я потянулся, зевнул и подумал о долгом пути в Лунден.

– Итак, проблема в корабле, который перегораживает ручей? – сказал я.

– На котором команда из людей моего брата.

– Не Хэстена?

– Его людей я бы убил, – горько проговорил Эрик, – тут кровных связей нет.

Я заметил, что и привязанности тоже нет.

– Итак, ты хочешь, чтобы я уничтожил корабль? – спросил я.

– Я хочу, чтобы ты открыл ручей, – поправил он.

Я уставился на темный заграждающий корабль с надстроенными бортами.

– Почему бы тебе просто не потребовать, чтобы он убрался с твоего пути?

Это казалось мне самым простым и безопасным способом бегства. Команда прикованного корабля привыкла передвигать тяжелое судно, чтобы дать кораблям покинуть ручей, так зачем им останавливать Эрика?

– Ни один корабль не выйдет отсюда, пока не доставят выкуп, – объяснил Эрик.

– Ни один?

– Ни один, – решительно ответил он.

И это имело смысл, – что могло помешать какому-нибудь предприимчивому человеку взять три или четыре корабля, отвести их вверх по реке и ждать в ручье, спрятанном в камышах, пока мимо не проследует флот Альфреда с сокровищем? А потом выскользнуть из ручья – пенящие воду весла, обнаженные мечи, завывающие люди…

Огромные амбиции Зигфрида зависели от выкупа, и он не стал бы рисковать и не отдал бы его в руки каких-то викингов, еще более подлых, чем он сам. Мысль эта подсказала мне имя человека, который, вероятно, олицетворял подобные страхи Зигфрида.

– Хэстен? – спросил я Эрика.

Тот кивнул.

– Он ловкач.

– Ловкач, – согласился я. – И человек ненадежный. Он нарушил клятву.

– Конечно, с ним поделятся выкупом, – сказал Эрик, отметая тот факт, что выкуп не будет выплачен, если мечта его исполнится. – Но я уверен, что он предпочел бы заполучить все.

– Итак, ни один корабль не поплывет, – сказал я, – пока не поплывете вы. Но сумеешь ли ты забрать Этельфлэд на свое судно без ведома брата?

– Да, – ответил Эрик.

Он вытащил нож из висящих на поясе ножен.

– До полнолуния осталось две недели.

Он сделал глубокую зарубку на заостренном конце дубового бревна.

– Это – сегодняшний день.

Он постучал по свежей зарубке и острым концом ножа сделал еще одну.

– Завтрашний рассвет, – сказал он, показав на новую метку.

Эрик продолжал полосовать верхушку палисада, пока не сделал на ней семь зарубок.

– Ты явишься на рассвете через неделю?

Я осторожно кивнул.

– Но стоит мне напасть, – заметил я, – как кто-нибудь подует в рог и разбудит лагерь.

– Мы будем на плаву, готовые отправиться в путь. Никто не доберется до тебя из лагеря, ты успеешь вернуться в море.

Похоже, его беспокоили мои сомнения.

– Я тебе заплачу!

Я улыбнулся, услышав это.

Рассвет белил мир, окрашивая длинные низкие пряди облаков бледно-золотыми полосками, а края – сияющим серебром.

– Моя плата – счастье Этельфлэд, – сказал я. – И через неделю после сегодняшнего дня я открою тебе ручей. Вы сможете уплыть вместе, подойти к берегу у Гируума, во весь опор поскакать к Дунхолму и передать мои приветствия Рагнару.

– Ты передашь для него послание? – тревожно спросил Эрик. – Предупредишь, что мы явимся?

Я покачал головой.

– Ты передашь послание за меня, – ответил я.

И тут некий инстинкт заставил меня повернуться – и я увидел, что за нами наблюдает Хэстен.

Он вместе с двумя товарищами стоял у большого дома и пристегивал мечи, которые принес ему управляющий Зигфрида оттуда, где все оставили оружие перед пиром. В том, чем занимался Хэстен, не было ничего странного, но он казался таким настороженным, что это обострило мои чувства. У меня появилось ужасное подозрение, что он знает, о чем говорим мы с Эриком.

Хэстен продолжал смотреть на меня. Он стоял совершенно неподвижно, но наконец чуть заметно издевательски поклонился и пошел прочь. Я увидел, что один из его спутников – Эйлаф Рыжий.

– Хэстен знает о тебе и Этельфлэд? – спросил я Эрика.

– Конечно нет. Он просто думает, что я отвечаю за ее охрану.

– Он знает, что Этельфлэд тебе нравится?

– Это всё, что он знает, – настойчиво проговорил Эрик.

Проныра, не стоящий доверия. Хэстен, обязанный мне жизнью. Тот, кто нарушил клятву. Человек, чьи амбиции, вероятно, превосходили даже мечты Зигфрида. Я наблюдал за ним до тех пор, пока Хэстен не вошел в дом, который, как я решил, принадлежит ему.

– Будь поосторожнее с Хэстеном, – предупредил я Эрика, – думаю, его легко недооценить.

– Он – хорек, – ответил Эрик, отмахнувшись от моих опасений. – Какое послание я должен доставить Рагнару?

– Скажи ему, что его сестра счастлива, и позволь Этельфлэд рассказать новости о ней.

Не было смысла отправлять письменное послание: даже если бы у меня имелись пергамент и чернила, Рагнар не умел читать. Но Этельфлэд знала Тайру, и ее вести о жене Беокки убедят Рагнара, что сбежавшие любовники говорят правду.

– И спустя одну неделю после сегодняшнего дня, – сказал я, – когда нижний край солнца коснется кромки мира, будь наготове.

Эрик подумал одно биение сердца, быстро подсчитывая в уме.

– Будет отлив, – сказал он, – стоячая вода. Мы будем готовы.

«Для безумия, – подумал я, – или для любви».

Безумие. Любовь. Безумие.

Как, должно быть, смеялись три сестры у корней Иггдрасиля, древа жизни!

* * *

Я был неразговорчив по дороге домой. Финан радостно болтал о том, что Зигфрид не поскупился на еду, эль и рабынь. Я слушал его вполуха, пока ирландец наконец не понял, в каком я настроении, и из чувства солидарности не замолчал.

Только когда показались знамена на восточных укреплениях Лундена, я жестом попросил Финана поехать вперед вместе со мной, чтобы остальные не могли нас услышать.

– Через шесть дней ты должен подготовить «Морского орла» к плаванию, – сказал я. – Нам понадобится эль и еда на три дня.

Я не ожидал, что мы будем отсутствовать так долго, но на всякий случай лучше было приготовиться.

– Вычисти корпус в промежутке между приливом и отливом, – продолжал я, – и позаботься, чтобы к плаванию все до единого были трезвы. Трезвы, с наточенным оружием, готовые к битве.

Финан слегка улыбнулся, но ничего не сказал.

Мы ехали между хижин, разбросанных по краям болот близ Темеза. Многие из живущих здесь людей были рабами, сбежавшими из Восточной Англии, от датских господ. Они добывали пропитание, роясь в городских отбросах, хотя некоторые возделывали крошечные поля ржи, ячменя и овса. Сейчас они как раз собирали скудную жатву, и я слышал звук лезвий, срезающих пригоршни стеблей.

– Никто в Лундене не должен знать, что мы отплываем, – сказал я Финану.

– Они не узнают, – мрачно ответил ирландец.

– Люди должны быть готовы к битве, – повторил я.

– Они будут готовы, еще как.

Некоторое время я ехал молча.

Люди при виде моей кольчуги поспешно давали нам дорогу. Они прикасались к своим лбам или становились на колени в грязь, а потом ползли вперед, когда я бросал им пенни.

Наступил вечер, солнце скрылось за огромным облаком дыма, поднимающимся от огней Лундена, на которых готовилась еда, в воздухе плыла городская вонь – кислая и густая.

– Ты видел корабль, преграждающий ручей у Бемфлеота? – спросил я Финана.

– Видел краешком глаза, господин.

– Если мы на него нападем, они заметят, как мы приближаемся, из-за надстроенного борта.

– Они будут выше нас почти на человеческий рост, – согласился Финан, тем самым дав понять, что смотрел на корабль не только краешком глаза.

– Поэтому думай, как убрать тот корабль.

– Мы ведь не собираемся этого делать, господин, правда? – с хитрым видом спросил Финан.

– Конечно не собираемся, – ответил я, – но все равно думай.

Потом раздался скрип несмазанных петель, возвестивший, что ближайшие ворота открываются, и мы въехали в полумрак города.

* * *

Альфред ждал нас: гонцы уже рассказали ему о нашем возвращении, поэтому я даже не успел поздороваться с Гизелой, как меня призвали в стоящий на холме дворец.

Я отправился туда с отцом Виллибальдом, Стеапой и Финаном.

Король ожидал нас в большом зале, ярко освещенном свечами, по которым Альфред подсчитывал время. Воск оплывал, густо стекая по опоясанным метками свечам, и слуга подреза́л фитили, чтобы пламя не мерцало. Альфред писал, но бросил работу, когда мы вошли.

В зале находились также Этельред, а еще брат Ассер, отец Беокка и епископ Эркенвальд.

– Ну? – рявкнул Альфред.

Не гнев, а беспокойство сделало его голос таким резким.

– Она жива, – сказал я. – И невредима. С ней обращаются с уважением, подобающим ее положению, ее очень бдительно охраняют, и ее нам вернут.

– Слава Богу! – сказал Альфред и перекрестился. – Слава Богу, – повторил он, и я подумал, что он сейчас упадет на колени.

Этельред ничего не сказал, он просто пристально смотрел на меня змеиными глазами.

– Сколько? – вопросил епископ Эркенвальд.

– Три тысячи фунтов серебра и пятьсот фунтов золота, – ответил я.

После чего объяснил, что первую часть следует выплатить к следующему полнолунию, а остальное следует доставить вниз по реке месяцем позже.

– И госпожу Этельфлэд не выпустят до тех пор, пока не будет выплачена последняя монета, – закончил я.

И епископ Эркенвальд, и брат Ассер вздрогнули, услышав о размере выкупа, но Альфред и глазом не моргнул.

– Мы будем платить за собственное уничтожение, – прорычал епископ Эркенвальд.

– Моя дочь дорога мне, – мягко проговорил Альфред.

– С такими деньгами они соберут тысячи человек! – предупредил епископ.

– А без денег? – Альфред повернулся ко мне. – Что ее ждет, если выкуп не будет уплачен?

– Унижение, – ответил я.

По правде говоря, Этельфлэд могла бы обрести счастье с Эриком, если бы выкуп не заплатили, но об этом не расскажешь. Потому я описал судьбу Этельфлэд так, как ее жадно расписывал Хэстен.

– Ее доставят в каждое селение норманнов и покажут издевающейся толпе голой.

Альфред вздрогнул.

– Потом, – безжалостно продолжал я, – ее изнасилуют те, кто даст самую высокую цену.

Этельред глядел в пол, церковники молчали.

– На кон поставлена честь Уэссекса, – тихо произнес Альфред.

– Значит, люди должны погибать за честь Уэссекса? – спросил епископ Эркенвальд.

– Да!

Альфред вдруг рассердился.

– Страна – это история страны, епископ, это собрание всех ее историй. Мы – то, чем сделали нас отцы; их победы дали нам то, что у нас есть, а вы заставляете меня оставить потомкам историю унижения? Вы хотите, чтобы люди рассказывали о том, как Уэссекс стал посмешищем воющих варваров? Эта история, епископ, никогда не умрет, и если ее будут рассказывать, каждый человек, думая об Уэссексе, будет думать о принцессе Уэссекса, которую язычники выставили голой. Всякий раз, думая об Англии, люди будут думать об этом!

«Интересно», – подумал я.

В те дни мы редко употребляли название «Англия». То была лишь мечта, но Альфред в приступе гнева приподнял занавес, скрывающий его грезы. И тогда я понял: он хочет, чтобы его армия продолжила путь на север – и еще дальше на север, пока не будет больше Уэссекса, не будет Восточной Англии, не будет Мерсии и Нортумбрии, а будет только Англия.

– Господин король, – непривычно покорно проговорил Эркенвальд, – не знаю, будет ли существовать Уэссекс, если мы заплатим язычникам и те соберут армию.

– Чтобы собрать армию, требуется время, – твердо проговорил Альфред, – и ни одна языческая армия не нападет до окончания жатвы. А как только урожай будет собран, мы сможем созвать фирд. У нас будут люди, чтобы им противостоять.

Это было верно, но большинство наших людей будут необученными фермерами, в то время как Зигфрид приведет воющих, голодных норманнов, приученных к мечу.

Альфред повернулся к зятю:

– И я ожидаю, что нас поддержит фирд Южной Мерсии.

– Так и будет, господин, – с жаром заверил Этельред.

Болезнь, которая скрутила его тогда, когда я в последний раз видел его в этом зале, не оставила следов на его лице. На щеки вернулся румянец, бойкая самоуверенность Этельреда, кажется, вовсе не пострадала.

– Может, это промысел Божий, – сказал Альфред Эркенвальду. – В милосердии своем Он дал нашим врагам шанс собраться тысячами, чтобы мы могли одолеть их в одной великой битве. – Голос его окреп при этой мысли. – Господь на моей стороне, – твердо сказал Альфред, – и я не боюсь!

– Таково слово Бога! – набожно сказал брат Ассер, крестясь.

– Аминь, – проговорил Этельред. – И еще раз аминь. Мы победим их, господин!

– Но прежде чем вы одержите эту великую победу, – обратился я к Этельреду, испытывая злорадное удовлетворение при мысли о том, что сейчас скажу, – тебе придется исполнить свой долг. Ты должен будешь доставить выкуп лично.

– Клянусь Богом, я этого не сделаю! – негодующе сказал Этельред, но перехватил взгляд Альфреда и осел в кресле.

– И ты должен будешь опуститься перед Зигфридом на колени, – сказал я, повернув нож в его ране.

Даже Альфред ужаснулся.

– Зигфрид настаивает на этом условии? – спросил он.

– Настаивает, господин, – ответил я, – хотя я и спорил с ним! Я умолял, господин, возражал и молил, но он не сдался.

Этельред молча смотрел на меня; на его лице читался ужас.

– Тогда быть по сему, – сказал Альфред. – Иногда Господь Бог ждет от нас больше, чем мы в силах вынести, но ради славы Его мы должны вытерпеть все.

– Аминь, – истово сказал я.

Я заслужил скептический взгляд, который бросил на меня король.

Они говорили столько, сколько потребовалось одной из свечей Альфреда, чтобы сгореть на две отметки, показав, что прошло два часа. И все это было пустой болтовней – разговорами о том, как собрать деньги, как перевезти их в Лунден и как потом доставить в Бемфлеот. Я вносил свои предложения, Альфред делал пометки на пергаменте, и все это было напрасной тратой времени и сил, потому что, если я преуспею в своих намерениях, выкуп не будет выплачен, Этельфлэд не вернется, а трон Альфреда будет в безопасности.

И я собирался сделать все от меня зависящее, чтобы этого добиться. Через одну неделю.

Глава одиннадцатая

Тьма. Последний дневной свет угас, и теперь нас окутывала тьма.

Лунного света тоже не было, но луна пряталась за облаками, поэтому края их серебрились. И под этим громадным серебряным небом, черным и звездным, «Морской орел» скользил вниз по Темезу.

За рулевым веслом стоял Ралла. Не приходилось даже мечтать стать когда-нибудь таким же хорошим мореходом, как он, и я верил, что Ралла проведет нас в кромешной тьме по широким изгибам реки.

По большей части невозможно было сказать, где кончается вода и начинаются болотистые берега, но Раллу это как будто не беспокоило. Он стоял, широко расставив ноги, время от времени топая – знак замедлить движения весел. Он говорил мало, но временами слегка выправлял курс длинной рукоятью рулевого весла; и перо руля ни разу не коснулось отлогого илистого берега реки.

Порой луна выскальзывала из-за облаков и вода перед нами начинала мерцать ярким серебром. На берегах то появлялись, то исчезали красные искры – маленькие огни в хижинах на болотах.

Мы пользовались последними часами отлива, который нес нас вниз по реке. Недолгое мерцание луны на воде показывало, что берега все дальше отходят друг от друга – река едва ощутимо расширялась, вливаясь в море.

Я все время поглядывал на север, ожидая увидеть сияние в небе – отблеск костров в высоком лагере Бемфлеота и вокруг него.

– Сколько языческих кораблей в Бемлфеоте? – внезапно спросил Ралла.

– Неделю назад было шестьдесят четыре, – ответил я. – Но, вероятно, сейчас около восьмидесяти. Может, даже сотня или больше.

– И мы против них одни, а? – забавляясь, спросил он.

– Одни, – согласился я.

– А вверх по берегу будут еще корабли. Я слышал, что у Скеобирига тоже сооружают лагерь.

– Они там уже месяц, – сказал я. – И там по крайней мере пятнадцать команд. А сейчас, может, и все тридцать.

Скеобириг был пустынной илистой косой в нескольких милях к востоку от Бемфлеота, и команды причаливших там пятнадцати датских кораблей соорудили форт с земляными стенами и деревянным палисадом. Я подозревал, что они выбрали Скеобириг потому, что в ручье у Бемфлеота уже не осталось места, и потому, что близость флота Зигфрида давала им защиту. Без сомнения, они заплатили Зигфриду серебром и, без сомнения, надеялись последовать за ним в Уэссекс, чтобы урвать часть добычи, какую смогут.

На берегах каждого моря, по лагерям, стоящим вверх по рекам, по всему миру норманнов уже распространились вести о том, что королевство Уэссекс беззащитно, – поэтому здесь собирались воины.

– Но мы не собираемся сегодня драться? – спросил Ралла.

– Надеюсь, нет, – ответил я. – Потому что сражения очень опасны.

Ралла захихикал, но ничего не сказал.

После паузы я заявил:

– Боя быть не должно.

– А то на случай боя у нас на борту нет ни одного священника, – заметил Ралла.

– У нас никогда и не было священников на борту, – в свою защиту сказал я.

– Но нам следовало бы иметь священника, господин, – возразил Ралла.

– Зачем? – воинственно спросил я.

– Потому что ты хочешь умереть с мечом в руке, – с упреком проговорил Ралла, – а нам нравится умирать причащенными.

Эти слова заставили меня устыдиться. Моим долгом было заботиться о своих людях, и, если они умирали без священника, какая бы польза ни была от него умирающим, значит я их подводил. На мгновение я не знал, что ответить, потом мне в голову пришла одна идея.

– Брат Осферт мог бы стать нашим священником на сегодня, – сказал я.

– Хорошо, – отозвался Осферт с гребцовой скамьи.

Мне понравился этот ответ, потому что Осферт наконец-то с охотой вызвался сделать то, что явно не желал делать. Позже я выяснил, что неудавшийся послушник не имел права совершать христианские обряды. Но мои люди верили, что Осферт ближе к их богу, чем они сами, и оказалось, что им этого довольно.

– Но я не ожидаю сражения, – твердо проговорил я.

К нашей беседе прислушивалась дюжина человек, те, что были ближе всего к рулевой площадке. Финан, конечно, плыл со мной, как и Сердик, Ситрик, Райпер и Клапа. То были мои личные войска, моя гвардия, карлы[22] из моего домашнего круга, мои товарищи, кровные братья, люди, давшие мне клятву верности, и они следовали за мной этой ночью в море. Они доверяли мне, хотя и не знали, куда мы плывем и чего ожидать.

– Итак, что мы собираемся делать? – спросил Ралла.

Я помедлил, зная, что ответ его взволнует.

– Мы собираемся спасти госпожу Этельфлэд, – в конце концов ответил я.

Я услышал, как задохнулись слушающие меня люди, потом – бормотание голосов, когда весть передавалась по скамьям к носу «Морского орла». Мои люди знали, что от этого путешествия жди беды и были заинтригованы моим свирепым требованием держать все втайне. Должно быть, они догадывались, что наше плавание связано с пленением Этельфлэд, но теперь я это подтвердил.

Рулевое весло скрипнуло, когда Ралла слегка изменил курс.

– Как же мы ее спасем? – спросил он.

– В любой день, – ответил я, не обратив внимания на вопрос и говоря достаточно громко, чтобы меня услышали все люди на судне, – король начнет собирать выкуп за дочь. Если у тебя есть десять браслетов, он захочет получить четыре из них! Если у тебя припрятано серебро, люди короля найдут его и заберут свою долю! Но то, что мы сделаем сегодня, предотвратит это.

Люди снова начали тихо переговариваться. Уэссекс уже хандрил при мысли о деньгах, которые будут отобраны у землевладельцев и торговцев. Альфред поручился, что отдаст собственные богатства, но ему нужно было больше денег, гораздо больше, и единственная причина, почему сбор еще не начался, – споры, кипевшие среди королевских советников. Некоторые хотели, чтобы церковь внесла свой вклад, ведь, несмотря на настойчивые заверения клира, что у них нет денег, все до единого знали, что монастыри ломятся от богатств. Ответом церкви на такие требования была угроза отлучить от церкви любого, кто осмелится прикоснуться хоть к одному серебряному пенни, принадлежащему богу, – а точнее, божьим епископам и аббатам. Хотя я втайне надеялся, что в выкупе не будет необходимости, я рекомендовал собрать всю сумму с церкви, но этот совет, конечно, был отвергнут.

– А если выкуп будет заплачен, – продолжал я, – наши враги станут достаточно богаты, чтобы нанять десять тысяч мечей! Война охватит весь Уэссекс! Ваши дома сожгут, ваших женщин изнасилуют, ваших детей продадут в рабство, а ваши богатства отберут. Но то, что мы сегодня сделаем, помешает этому!

Я слегка преувеличивал, но ненамного. Выкуп наверняка мог помочь собрать пять тысяч копий, топоров и мечей – вот почему викинги собирались в устье Темеза. Они чуяли слабость, а слабость означала кровь, а кровь означала богатство. Длинные корабли шли на юг, их кили вспарывали море, когда они двигались к Бемфлеоту. А потом викинги собирались вторгнуться в Уэссекс.

– Но норманны жадны! – продолжал я. – Они знают, что в лице Этельфлэд имеют настоящее сокровище, и огрызаются друг на друга, как голодные псы! Что ж, один из них готов предать остальных. Сегодня на рассвете он выведет Этельфлэд из лагеря! Он отдаст ее нам за куда меньший выкуп! Доле из большого выкупа он предпочитает выкуп поменьше, который целиком достанется ему! Но он недостаточно богат, чтобы нанять войска.

Я решил рассказать такую историю. Я не мог вернуться в Лунден и сказать, что помог Этельфлэд убежать с любовником, поэтому притворился, что Эрик предложил предать своего брата, а я решил помочь этому предательству. Потом я притворюсь, что Эрик предал меня, нарушив наше соглашение. Вместо того чтобы отдать мне Этельфлэд, заявлю я, он просто уплыл с нею.

Альфред все равно разъярится, но он не сможет обвинить меня в том, что я предал Уэссекс. Я принес на борт большой деревянный сундук, полный песка, замкнутый на два огромных запора, закрепленных железными штырями, скованными в круг, так что крышку нельзя было поднять. Все люди видели, как сундук принесли на «Морского орла» и поместили под рулевой площадкой, и все наверняка подумали, что в этом сундуке находятся деньги для Эрика.

– Еще до рассвета, – продолжал я, – госпожу Этельфлэд приведут на корабль! А когда солнце коснется края мира, это судно унесет ее прочь! Но на пути стоит сторожевой корабль, корабль, прикованный поперек устья реки от одного берега до другого. Наша работа состоит в том, чтобы убрать его с дороги! Вот и все! Мы просто должны передвинуть одно судно – и госпожа Этельфлэд будет свободна, и мы заберем ее обратно в Лунден, и нас будут чествовать как героев! Король будет благодарен нам!

Им это понравилось. Им понравилось, что король вознаградит их, а я почувствовал укоры совести, потому что знал – мы только разгневаем Альфреда, хотя и спасем от необходимости собирать выкуп.

– Я не рассказал вам об этом раньше, не рассказал и Альфреду, потому что, если б я это сделал, один из вас или один из людей короля мог бы напиться и выболтать все в таверне. А шпионы Зигфрида доложили бы норвежцу, и, едва добравшись до Бемфлеота, мы обнаружили бы целую армию, желающую поприветствовать нас, вместо того чтобы спать. Итак, мы спасем Этельфлэд!

Они разразились одобряющими криками. Только Ралла молчал и, когда шум стих, задал тихий вопрос:

– И как мы передвинем тот корабль? Он больше нашего, его борта надстроены, на нем боевая команда, и команда эта спать не будет.

– «Мы» не будем его передвигать, – ответил я. – Я его передвину. Клапа! Райпер! Вы двое поможете мне. Втроем мы передвинем корабль.

И Этельфлэд будет свободна, и любовь победит, и всегда будет дуть теплый ветер, и всю зиму будет еда, и ни один из нас никогда не состарится, и на деревьях будет расти серебро, и золото будет появляться, как роса, на траве, и яркие звезды влюбленных будут блистать вечно.

Все было так просто.

Пока мы шли на веслах на восток.

* * *

Прежде чем покинуть Лунден, мы сняли мачту «Морского орла», и теперь она лежала на подпорках вдоль центральной линии корабля. Я не укрепил на форштевне и ахтерштевне головы чудовищ, потому что хотел, чтобы наш корабль не бросался в глаза. Я хотел, чтобы он был лишь черным силуэтом на фоне тьмы, без орлиной головы и высокой мачты, которые виднелись бы над горизонтом. Мы тайком явимся перед рассветом. Мы были Движущимися Тенями в море.

И я прикоснулся к рукояти Вздоха Змея – и не почувствовал в ней дрожи, не услышал пения, не ощутил голодной жажды крови. Это утешило меня. Я подумал, что мы откроем выход из реки и будем наблюдать, как Этельфлэд плывет навстречу свободе, а Вздох Змея будет молча спать в выстланных овчиной ножнах.

Потом я наконец-то увидел сияние высоко в небе, тускло-красное зарево там, где горели костры укреплений Зигфрида на вершине холма. Зарево становилось все ярче, пока мы гребли по спокойной воде прилива. А за этой водой, на холмах, постепенно понижающихся к востоку, на изнанке облаков виднелись отсветы других костров. Эта красные зарева отмечали места от Бемфлеота до низинной земли Скеобирига, где протянулись новые укрепления.

– Даже не получив выкупа, они могут попытаться напасть, – заметил Ралла, обращаясь ко мне.

– Могут, – согласился я, хотя сомневался, что у Зигфрида достаточно людей, чтобы он чувствовал уверенность в успехе.

Уэссекс с его недавно построенными бургами было нелегко атаковать, и я полагал, что Зигфрид захочет собрать по крайней мере еще три тысячи человек, прежде чем кинуть игральные кости войны. А чтобы заполучить этих людей, ему требовался выкуп.

– Ты знаешь, что делать? – спросил я Раллу.

– Знаю, – терпеливо ответил он, понимая, что вопрос продиктован скорее нервозностью, чем необходимостью. – Я пройду мористее Канинги и заберу тебя на восточном конце острове.

– А если река не будет открыта? – спросил я.

И почувствовал, как Ралла ухмыльнулся в темноте:

– Тогда я заберу тебя, а ты примешь решение.

Потому что, если мне не удастся передвинуть корабль, запирающий вход в ручей, Этельфлэд окажется в ловушке; тогда мне придется решать – бросить ли «Морского орла» в бой против корабля с высокими бортами и злой командой. Такого боя я не хотел и сомневался, что мы сможем в нем победить. Значит, я должен был найти выход, прежде чем появится необходимость в сражении.

– Гребите медленней! – крикнул Ралла гребцам.

Он повернул корабль на север, теперь мы медленно и осторожно шли к черному берегу Канинги.

– Ты промокнешь, – сказал он мне.

– Сколько осталось до рассвета?

– Часов пять-шесть, – предположил Ралла.

– Хватит, – ответил я.

Тут нос «Морского орла» коснулся грязи на отмели, и длинный корпус корабля вздрогнул.

– Греби назад! – прокричал Ралла.

Гребцы вспенили веслами мелкую воду, чтобы отвести нос от предательского берега.

– Скорей, – велел мне Ралла, – здесь быстро начинается отлив. Я не хочу сесть на мель.

Я повел Клапу и Райпера на нос.

Я колебался – надеть ли кольчугу, надеясь, что мне не придется сражаться в приближающемся летнем рассвете. Но в конце концов осторожность победила, и я надел кольчужную куртку, взял два меча, но оставил шлем. Я боялся, что в моем шлеме со сверкающей волчьей головой отразится неяркий ночной свет, поэтому вместо него надел темный кожаный. Еще я носил черный плащ, который соткала для меня Гизела, тот самый плащ с неистовым зигзагом молнии, бегущим по спине от ворота до подола, что прятал меня в ночи.

Райпер и Клапа тоже носили темные плащи поверх кольчуг, оба взяли мечи, а к спине Клапы был пристегнут огромный военный топор с крючком на обухе.

– Ты должен позволить пойти и мне, – сказал Финан.

– Ты остаешься здесь за главного, – ответил я. – И если мы попадем в беду, тебе, возможно, придется нас бросить. Решение будет за тобой.

– Греби назад! – снова закричал Ралла, и «Морской орел» отступил еще на несколько футов, избегая угрозы очутиться на мели при отливе.

– Мы тебя не бросим, – сказал Финан и протянул руку.

Я стиснул ее, потом позволил ему опустить меня за борт корабля, откуда плюхнулся в смесь воды и грязи.

– Увидимся на рассвете, – окликнул я темный силуэт Финана и повел Клапу и Райпера через широкую береговую полосу, затопленную водой.

Я услышал поскрипывание и плеск весел «Морского орла», когда Ралла отвел корабль от берега, но, когда я повернулся, судно уже исчезло.

Мы высадились на западном конце Канинги, острова, граничащего с ручьем у Бемфлеота, и вышли на берег вдалеке от того места, где были вытащены на берег или стояли на якоре корабли Зигфрида. До высоких стен укреплений было достаточно далеко, чтобы часовые не увидели, как наш темный корабль без мачты подошел к темной земле. Во всяком случае, я молился, чтобы не заметили. А теперь нам предстоял долгий путь пешком.

Мы пересекли широкую полосу грязи, на которой отсвечивала луна; теперь, когда вода отступала, эта полоса все ширилась. Местами мы не могли идти, а только барахтались, с трудом продвигаясь вперед. Мы брели и спотыкались, борясь с засасывающей грязью, ругались и хлюпали. Береговая полоса представляла собой ни воду, ни сушу, а густую, липкую трясину.

Я торопливо продвигался вперед, пока наконец под ногами не стало больше земли, чем воды, и нас не окружили крики просыпающихся птиц. Ночной воздух был полон биения крыльев и пронзительных птичьих протестов. Я подумал, что шум этот наверняка встревожит врага, но все, что я мог сделать, – это стремиться вглубь острова, молясь о том, чтобы выбраться на место повыше.

И в конце концов идти стало легче, хотя земля все еще пахла солью.

Ралла сказал, что, когда прилив достигает верхней точки, Канинга может полностью исчезнуть под волнами. И я подумал о датчанах, которых утопил на западе заливаемых морем болот, заманив их именно в такой прилив. Это случилось до битвы при Этандуне, когда Уэссекс, казалось, был обречен. Но Уэссекс все еще жил, а датчане погибли.

Мы нашли тропу. Овцы спали среди пучков травы; то была овечья тропа, хотя и трудная, предательская, потому что ее то и дело пересекали канавы, в которых извивались щупальца отступающего отлива. Я гадал, нет ли поблизости пастуха. Может, раз овцы на острове, их не надо охранять от волков, значит пастуха при них нет. Еще лучше, если при них нет собак и не будет собачьего лая. Но даже если там были собаки, они спали, пока мы продвигались на восток.

Я высматривал «Морского орла», но, хотя на водах устья блестел лунный свет, я не видел корабля.

Спустя некоторое время мы отдохнули, сперва пинками разбудив нескольких овец, чтобы занять их теплые места на сухой земле. Клапа вскоре заснул и захрапел, а я глядел на Темез, снова пытаясь увидеть «Морского орла», но корабль был тенью среди теней. Я думал о Рагнаре, моем друге, и о том, как тот среагирует, когда Эрик и дочь Альфреда появятся в Дунхолме. Я знал – это его развеселит, но долго ли продлится веселье? Альфред отправит посланников к Гутреду, королю Нортумбрии, требуя, чтобы его дочь вернули, и каждый норманн с мечом будет жадно поглядывать на утес Дунхолма.

«Безумие», – подумал я, когда ветер прошелестел по жесткой болотной траве.

– Что там такое, господин? – спросил Райпер, заставив меня вздрогнуть.

Голос его звучал встревоженно, и я перестал рассматривать воду, повернулся и увидел огромное пламя, поднявшееся над холмом Бемфлеота. Пламя взметнулось в темное небо, высветив силуэты укреплений, и над этим мечущимся огнем в толстом столбе дыма, что клубился над холмом Зигфрида, кружили яркие искры.

Я выругался, пинком разбудил Клапу и встал.

Дом Зигфрида был в огне, значит все в крепости проснулись, но случайно вспыхнул пожар или дом подожгли, можно было только гадать. Может, это спланировал Эрик как отвлекающий маневр, чтобы тайно увести Этельфлэд из ее маленького дома. Но я почему-то не думал, что Эрик рискнул бы заживо сжечь своего брата.

– Почему бы ни разгорелся пожар, – мрачно сказал я, – это дурные вести.

Огонь только что разгорелся, но соломенная кровля, должно быть, была сухой, потому что пламя распространялось неслыханно быстро. Зарево стало ярче, освещая вершину холма и бросая четкие тени на низкую болотистую землю Канинги.

– Они нас увидят, господин, – нервно сказал Клапа.

– Мы должны смириться с этим риском, – ответил я и понадеялся, что люди на корабле, перекрывающем ручей, глядят на огонь, а не высматривают врагов на Канинге.

Я собирался добраться до южного берега ручья, где громадная цепь, привязанная к толстому столбу, удерживала корабль против течения. Отвяжи или разруби эту цепь – и судно снесет отливом. Цепь, которой оно привязано за нос к столбу на северном берегу, удержит его, судно повернется и откроет путь, как огромные ворота.

– Пошли, – сказал я.

И мы двинулись по овечьей тропе. Теперь идти было легче, потому что путь нам освещал огромный пожар.

Я все время поглядывал на восток, где небо становилось все бледнее. Близился рассвет, но солнце появится еще очень нескоро. Один раз мне показалось, что я вижу «Морского орла», его длинный корпус на фоне мерцания серого и черного, но я не был уверен, что мне не померещилось.

Подойдя ближе к пришвартованному сторожевому кораблю, мы покинули овечью тропу и начали пробираться через заросли тростника. Тростник тут был достаточно высоким, чтобы нас спрятать. Снова раскричались птицы. Мы останавливались через каждые несколько шагов, и я взглядывал поверх тростника: команда сторожевого корабля смотрела вверх, на высокий пылающий холм. Теперь огонь был гигантским – преисподняя в небе, окрашивающая красным высокие облака.

Мы добрались до края тростниковых зарослей и присели там в сотне шагов от огромного столба, к которому была привязана корма корабля.

– Может, нам и не понадобится твой топор, – сказал я Клапе.

Мы принесли топор, чтобы попытаться перерубить тяжелые железные звенья.

– Ты собираешься перекусить цепь зубами, господин? – весело спросил Райпер.

Я дружески хлопнул его по голове.

– Если ты встанешь Клапе на плечи, то сможешь снять цепь со столба. Так будет быстрее.

– Мы должны сделать это прежде, чем рассветет, – сказал Клапа.

– Нельзя дать им время снова пришвартовать корабль, – ответил я.

И подумал: стоило ли мне высаживать людей на берег? Потом понял, что поступил правильно. Потому что на Канинге мы были не одни.

При виде чужаков я положил ладонь на руку Клапы, чтобы заставить его замолчать. И все, что казалось простым, стало трудным.

Я увидел людей, бегущих вниз по южному берегу ручья. Их было шестеро, вооруженных мечами и топорами, и они бежали к столбу, на который нацелились мы. И тут я понял, что произошло. Во всяком случае, понадеялся, что понял, – но в тот момент все висело на волоске.

У меня оставался всего один миг, чтобы принять решение, и я вспомнил о трех норнах, сидящих у корней Иггдрасиля. Если я сделаю неправильный выбор (выбор, о котором норны знали наперед), я могу погубить все, чего я хотел тем утром добиться.

«Возможно, – подумал я, – Эрик решил сам открыть выход из ручья».

Может, он решил, что я не приду. Или понял, как открыть выход, не нападая на людей своего брата. Может, те шестеро были воинами Эрика. А может, и нет.

– Убейте их, – сказал я, едва сознавая, что говорю, едва сознавая, какое решение я принял.

– Господин? – переспросил Клапа.

– Немедленно!

Я уже двигался.

– Быстро, пошли!

Команда сторожевого корабля метала копья в шестерых воинов, но ни одно копье не попало в цель; а трое из бегущих уже добрались до столба.

Райпер, гибкий и быстрый, обогнал меня, и я оттащил его назад левой рукой, прежде чем обнажить Вздох Змея.

И так в безжалостном зареве перед рассветом явилась смерть. Смерть на грязном берегу.

Шестеро добрались до столба раньше нас, и один из них, очень высокий, замахнулся топором на цепь, обвивающую столб. Но брошенное с корабля копье ударило его в бедро, и он, шатаясь, с ругательствами отступил. Пятеро его товарищей повернулись к нам; они казались изумленными. Мы застали их врасплох.

Я издал боевой клич, клич без слов, и прыгнул на этих пятерых. То была безумная атака. Меч мог пронзить мой живот и оставить меня корчиться в крови, но боги были со мной. Вздох Змея ударил в центр щита, отбросив его владельца назад и сбив с ног. Я последовал за упавшим, веря, что Райпер и Клапа не дадут скучать четырем остальным. Клапа размахивал огромным топором, Райпер танцевал танец меча, которому научил его Финан.

Я полоснул Вздохом Змея человека, пытавшегося подняться, и клинок разрубил его шлем, так что он снова упал. Я извернулся, чтобы сделать стремительный выпад, метя Вздохом Змея в того высокого воина, что пытался перерубить цепь.

Он обернулся, взмахнув мечом, и в небе хватило света, чтобы я разглядел под ободом шлема ярко-рыжие волосы, а между нащечниками – торчащую ярко-рыжую бороду. Это был Эйлаф Рыжий, давший клятву верности Хэстену. И тут я понял, что случилось в то предательское утро.

Пожар запалил Хэстен.

И Хэстен должен был увезти Этельфлэд.

А теперь ему нужно было открыть выход из ручья, чтобы его корабли могли уйти.

Поэтому мы должны оставить выход из ручья закрытым. Мы явились, чтобы его открыть, а теперь нам придется сражаться на стороне Зигфрида, чтобы русло осталось перегороженным… И я ткнул мечом в Эйлафа, который, однако, ухитрился увернуться от клинка. Его топор попал мне по запястью, но слабо – я едва почувствовал удар сквозь кольчугу и плащ. Мимо просвистело копье, брошенное с корабля, потом еще одно тяжело ударилось в столб и осталось торчать в нем, дрожа.

Я, спотыкаясь, миновал Эйлафа, неуверенно ступая по болотистой земле.

Эйлаф был быстр, а у меня не было щита. Я нырнул под замах топора, повернувшись к противнику, потом двумя руками попытался вогнать ему в живот Вздох Змея, но щит Эйлафа остановил выпад. Я услышал позади плеск и понял, что команда сторожевого корабля идет нам на выручку. Там, где сражались Клапа и Райпер, кто-то вопил, но у меня не было времени проверить, что там случилось.

Я снова сделал выпад. Меч проворнее топора, и Эйлаф Рыжий все еще заносил правую руку; ему пришлось щитом отразить мой клинок, а я сделал быстрое движение снизу вверх, и Вздох Змея, скрипя и звеня, скользнул по железному ободу щита. Из-за этого удара верхняя кромка щита Эйлафа врубилась в его череп под краем шлема.

Я почувствовал, как сломалась кость. Топор продолжал двигаться, я перехватил топорище левой рукой и дернул. Эйлаф покачнулся, глаза его стали стеклянными из-за только что полученной раны. Я пнул его в ногу, в которую попало копье, высвободил Вздох Змея и ткнул им сверху вниз. Клинок пробил кольчугу, заставив Эйлафа дернуться. Потом он грузно рухнул в грязь и попытался вырвать топор из моей хватки. Он рычал на меня, его лоб превратился в кровавое месиво.

Я обругал его, пинком отбросил его руку от топорища и полоснул по шее Вздохом Змея. А потом наблюдал за его предсмертными содроганиями.

Люди из команды сторожевого корабля пробежали мимо меня, чтобы убить людей Эйлафа, а я сорвал с окровавленной головы Рыжего шлем. Со шлема капала кровь, но я надел его поверх своего кожаного и понадеялся, что нащечники скроют мое лицо.

Люди, явившиеся с корабля, скорее всего, видели меня на пиру Зигфрида и если узнают меня, то повернут свои мечи против меня. На острове было десять или двенадцать членов команды, они убили пятерых товарищей Эйлафа Рыжего, но перед этим Клапа получил свою последнюю рану.

Бедный Клапа, такой тугодум, обычно такой ласковый, а во время сражения такой сильный, лежал теперь с открытым ртом, и по его бороде текла кровь. Я увидел, как он задрожал, и прыгнул к нему, нашел упавший меч и вложил в пустую правую ладонь Клапы, а после сомкнул его пальцы на рукояти. Грудь Клапы изувечил топор, смешавший его ребра, легкое и кольчугу в кровавое булькающее месиво.

– Кто ты? – закричал человек с корабля.

– Рагнар Олафсон, – назвался я выдуманным именем.

– Зачем ты здесь?

– Наш корабль сел на мель у берега, – ответил я, – и мы отправились на поиски помощи.

Райпер плакал. Он держал Клапу за левую руку, снова и снова повторяя имя друга.

В битве мы заводим себе друзей. Мы дразним друг друга, насмехаемся друг над другом и оскорбляем, но все равно любим друг друга. В битве мы становимся ближе братьев, и Клапа с Райпером стали такими близкими друзьями. А теперь датчанин Клапа умирал, а сакс Райпер плакал. Однако его слезы были не слезами слабости, а слезами дикого гнева, и, крепко сжимая руку Клапы, сомкнутую на рукояти меча, я заметил, как Райпер повернулся и поднял свой меч.

– Господин, – сказал он.

Я круто повернулся и увидел, что по берегу спускаются новые люди.

Хэстен послал целую команду, чтобы открыть выход из ручья. Их корабль был вытащен на сушу в пятидесяти шагах вниз по берегу, а за этим кораблем я увидел множество других судов, ожидающих возможности выйти в море, когда им освободят путь.

Хэстен и все его люди бежали из Бемфлеота и увозили с собой Этельфлэд.

А за ручьем, на холме под горящим домом, я увидел воинов Зигфрида и Эрика, бесстрашно несущихся вниз по крутому склону, чтобы напасть на предателя Хэстена. А его люди, намного превышая нас числом, теперь угрожали нам.

– «Стена щитов»! – проревел кто-то.

Я понятия не имел, кто это прокричал. Помню только, мне подумалось: «Мы все умрем на этом илистом берегу».

Я похлопал Клапу по окровавленной щеке, увидел его топор, лежащий в грязи, и почувствовал такую же ярость, какую чувствовал Райпер. Вложив в ножны Вздох Змея, я схватил этот огромный, с широким лезвием и длинным обухом, военный топор.

Команда Хэстена мчалась с воплями, подгоняемая необходимостью поскорее вырваться из ручья, прежде чем люди Зигфрида придут, чтобы их прикончить. Хэстен делал все, что в его силах, чтобы задержать погоню, – он поджег корабли Зигфрида, вытащенные на дальний берег ручья. Я смутно сознавал, как вспыхнули эти новые огни, как пламя быстро струится по покрытому дегтем такелажу, как ветер гонит клубы дыма через ручей, вздувшийся от наступающего прилива. Но наблюдать за всем этим мне было некогда.

Я успел лишь приготовиться встретить вопящих людей… Но когда им осталось промчаться последние несколько шагов, а нам – умереть здесь, кто-то позвал нас в «стену щитов». «Стена» выбрала удачное место для построения: перед нами извивалась одна из многочисленных канав Канинги. То была не ахти какая канава, просто ложе илистого ручья, но атаковавшие нас люди начали спотыкаться на ее скользких склонах. И тогда мы ринулись вперед.

Пришла наша очередь вопить, и моя ярость выплеснулась в красном неистовстве битвы.

Я замахнулся громадным топором на споткнувшегося человека. Тот не успел восстановить равновесие, и мой боевой клич превратился в торжествующий вопль, когда лезвие врезалось в его шлем, разрубив пополам череп и мозг. Хлынувшая кровь казалась черной. Все еще крича, я выдернул топор и замахнулся снова.

Я забыл обо всем, остались только безумие, отчаяние и гнев.

Веселье битвы. Безумие крови.

Воины, которых следовало убить.

И наша «стена щитов» двинулась к краю канавы, в которой барахтались наши враги.

То были мгновения неистовой резни; клинков, сверкающих в свете луны; черной как деготь крови и криков людей – криков диких, как вопли птиц в темноте.

И все-таки врагов было куда больше, и они окружали нас с флангов. Все мы погибли бы там, у столба с цепью сторожевого корабля, если бы с бортов привязанного судна не попрыгали новые люди и не побежали по мелководью, чтобы атаковать наших врагов слева.

Но людей Хэстена все равно было больше, и они протискивались из задних рядов, мимо умирающих товарищей, и кидались на нас.

Нам пришлось медленно отступать – не только под натиском их оружия, но и под натиском их массы, а у меня не было щита. Я размахивал топором, сжимая топорище двумя руками, рыча, удерживая людей на расстоянии тяжелым лезвием, хотя копейщик, находившийся за пределами досягаемости моего топора, все время тыкал в меня копьем. Рядом со мной был Райпер: он подобрал упавший щит и делал все, что мог, чтобы меня прикрыть, но все равно копейщик ухитрился нанести удар мимо щита и пропороть мне лодыжку. Я замахнулся топором, и тяжелое лезвие ударило врага в лицо.

Потом я выхватил из ножен Вздох Змея; его вопль был песней войны. Моя рана была несерьезной, чего нельзя было сказать о ранах, которые наносил Вздох Змея.

Какой-то безумец, широко разинув рот и показывая беззубые десны, замахнулся на меня топором. Вздох Змея легко и изящно отобрал его душу – так изящно, что я торжествующе засмеялся, выворачивая клинок из живота врага.

– Мы сдерживаем их! – взревел я, и никто не заметил, что я кричу по-английски.

Но хотя наша маленькая «стена щитов» и впрямь стойко держалась, стоя перед громадным столбом, нападающие обошли нас слева, и люди на нашем левом фланге, на которых напали с двух сторон, бросились бежать. Спотыкаясь, мы подались назад, чтобы последовать за ними.

В наши щиты вреза́лись клинки, топоры расщепляли доски, мечи звенели о мечи – и мы отступали, не в силах сдержать такое множество врагов. Нас оттеснили от огромного причального столба, и в небе теперь было достаточно света, чтобы я увидел зеленую слизь, облепившую столб, на котором ржавела цепь.

Люди Хэстена издавали оглушительный победный клич, широко разинув рты; их глаза ярко блестели от разгоревшегося на востоке света. Они знали, что победили, – а мы просто бежали прочь.

У меня нет слов, чтобы описать момент перед тем, как рассвет начался в полную силу.

Шестьдесят или семьдесят человек пытались нас убить, они уже расправились с несколькими членами команды сторожевого корабля, а остальные люди с этого судна бежали обратно на затопляемую приливом береговую полосу, в густую грязь. Я снова подумал, что мне предстоит умереть здесь, где море гонит рябь по скользкому мелководью…

Но нападавшие удовольствовались тем, что отогнали нас от столба, а потом вернулись к нему и намотанной на него цепи.

Некоторые наблюдали за нами, словно приглашая осмелиться и вернуться на твердую землю, бросить им вызов, в то время как остальные рубили цепь топорами.

За ними – там, где гасли последние звезды, – я увидел корабли Хэстена, дожидающиеся возможности выскользнуть в море: они чернели на фоне самой темной части неба.

Топоры со звоном рубили, а потом прозвучал радостный крик, и я увидел, что тяжелая цепь скользнула по грязи, как змея. Отлив уже превратился в сильный прилив, и сторожевой корабль поворачивал на восток – его несла в ручей вздымающаяся вода. А я ничего не мог сделать, только наблюдал, как Хэстену открывают путь к бегству.

Теперь нападавшие на нас люди бежали обратно на свой корабль. Цепь исчезла в мелкой воде – сторожевой корабль медленно тащил ее прочь.

Я помню, как брел по грязи, спотыкаясь, держа одну руку на плече Райпера, а моя левая нога хлюпала в полном крови сапоге.

Сжимая Вздох Змея, я понимал, что не могу помешать увезти Этельфлэд в плен куда хуже нынешнего.

«Теперь выкуп удвоят, – подумал я, – а Хэстен станет повелителем воинов, человеком, чье богатство превосходит даже его безмерную алчность. Он соберет армию. Он явится, чтобы уничтожить Уэссекс. Он сделается королем, и все это произойдет лишь потому, что перерубили цепь и наконец-таки открыли путь из Хотледжа».

И тут я увидел Хэстена. Он стоял на носу своего корабля, который, как я знал, носит название «Дракон-мореплаватель». Это судно держалось впереди всех кораблей, ожидающих, когда устье ручья будет открыто.

Хэстен в доспехах и плаще гордо стоял под головой ворона, венчающей нос его корабля. Его шлем блестел в наступившем рассвете, клинок обнаженного меча сиял, сам он улыбался. Он победил. Я не сомневался – Этельфлэд на этом корабле, а за ним двадцать других: флот Хэстена, его люди.

Воины Зигфрида и Эрика добрались до ручья и спустили на воду несколько судов, которые пощадил огонь. Они завязали сражение с кораблями Хэстена, находившимися в арьергарде, и в зареве горящих кораблей я увидел блеск оружия. Там снова гибли люди – но все это было слишком поздно. Ручей был открыт.

Сторожевой корабль, который удерживала только цепью на носу, поворачивался все быстрее. Я знал – спустя несколько биений сердца узкий проход станет широким. Я наблюдал, как весла Хэстена глубоко погружаются, чтобы удержать «Дракона-мореплавателя» против прибывающего прилива, и понимал, что в любой момент на эти весла сильно налягут и я увижу, как стройное судно промчится мимо сидящего на мели сторожевого корабля. «Дракон-мореплаватель» пойдет на восток, к новым укреплениям, к судьбе, которая принесет Хэстену королевство, некогда называвшееся Уэссексом.

Мы молчали. Я не был знаком с людьми, рядом с которыми сражался, а они не знали меня. Мы стояли молча, безутешные незнакомцы, и наблюдали, как выход из ручья ширится и светлеет небо.

Солнце почти коснулось кромки мира, восток разгорелся красным, золотым и серебряным светом. И солнечный свет отразился на мокрых лопастях весел корабля Хэстена, когда его люди вынесли их далеко вперед.

На мгновение эти отражения ослепили меня, а потом Хэстен прокричал команду, лопасти исчезли в воде, и длинный корабль рванулся вперед.

И только тут я осознал, что в голосе Хэстена звучит паника.

– Гребите! – кричал он. – Налегайте!

Я не понял, почему он паникует. Ни одного из кораблей Зигфрида, на которые в спешке погрузились люди, не было рядом, перед Хэстеном лежало открытое море, и все-таки голос его звучал отчаянно.

– Гребите! – завопил он. – Гребите!

И «Дракон-мореплаватель» еще быстрее скользнул навстречу ярко-золотому морю. Его драконья голова, с задранным носом и оскаленными зубами, бросала вызов восходящему солнцу.

А потом я увидел, почему паникует Хэстен. Приближался «Морской орел».

Финан принял решение. Позже он объяснил мне, почему решил именно так, но даже много дней спустя ему давалось это трудно. Им руководил не только разум, но и инстинкт. Он знал: я хочу открыть ручей, однако, приведя «Морского орла» в Хотледж, Финан снова преграждал путь в море. И все-таки он это сделал.

– Я увидел твой плащ, – объяснил он.

– Мой плащ?

– Зигзаг молнии, господин. И ты защищал столб с цепью, а не атаковал его.

– А если меня убили? – предположил я. – Если мой плащ забрал враг?

– А еще я узнал Райпера, – сказал Финан. – Этого уродливого коротышку ни с кем не спутаешь, верно?

Поэтому Финан велел Ралле привести «Морского орла» в ручей. Они притаились у восточного конца острова Двух Деревьев – клочка болот и грязи, образовывавшего северный берег входа в канал, и с прибывающим приливом Ралла вошел в Хотледж. Перед тем как войти в ручей, он приказал втянуть весла, а потом направил «Морского орла» так, чтобы корабль прошелся по веслам одного из бортов «Дракона-мореплавателя».

Я наблюдал за этим. «Морской орел» находился в центре ручья, в то время как корабль Хэстена был ближе ко мне, поэтому я не видел, как сломались длинные весла, но слышал треск. Я слышал, как расщепляется дерево, когда ломается весло за веслом, слышал вопли людей Хэстена, когда отброшенные назад вальки крушили им груди – то было ужасное ранение. Крики все еще звучали, когда «Дракон-мореплаватель» внезапно вздрогнул и остановился. Ралла налег на рулевое весло, чтобы толкнуть корабль Хэстена, направляя на илистый отлогий берег Канинги.

А потом «Морской орел» тоже внезапно остановился, пойманный в ловушку между севшим на мель сторожевым судном и только что оказавшимся на мели «Драконом-мореплавателем».

Ручей снова был перекрыт, теперь сразу тремя кораблями.

А солнце уже совсем поднялось над морем, сверкающее, как золото, заливающее землю ослепительным новым светом. И ручей у Бемфлеота превратился в место убийств.

Хэстен приказал своим людям взять на абордаж лишенного мачты «Морского орла» и перебить его команду. Я сомневался, что Хэстен знает, чей это корабль, – он знал только, что это судно разрушило все его надежды. И люди Хэстена начали с воплями прыгать на борт «Орла», где обнаружили Финана во главе моих гвардейцев; и две «стены щитов» сошлись у передних скамей гребцов.

Топор и копье, меч и щит.

Мгновение я мог только наблюдать. Я слышал треск щитов, врезающихся друг в друга, видел, как блестит свет на воздетых клинках, видел, как все больше людей Хэстена толпится на носу «Морского орла».

Сражение шло по всему устью ручья. Позади трех сцепившихся кораблей прилив гнал остальной флот Хэстена обратно, к горящим судам на берегу. Но не все суда Зигфрида горели, и все больше и больше кораблей, на которые погрузились люди, шли на веслах к арьергарду флота Хэстена. Там тоже начался бой.

А надо мной, там, где виднелись очертания зеленого холма Бемфлеота, все еще горел дом; на берегу Хотледжа пылали суда, и свет золотистого утра затеняли клубы дыма, под которыми умирали люди, и клочки черного пепла, трепеща, как мотыльки, плыли с небес.

Люди Хэстена на берегу – те, что загнали нас в грязь и разрубили цепь сторожевого корабля, – прошлепали по мелководью, чтобы взобраться на «Дракона-мореплавателя», а потом присоединиться к бою на борту «Морского орла».

– Следуйте за ними! – крикнул я.

У людей Зигфрида не было никаких причин мне повиноваться. Они меня не знали, знали только, что я сражался рядом с ними. Но они поняли, что я хочу сделать, и их переполняла боевая ярость. Хэстен предательски нарушил соглашение с Зигфридом, а они были на стороне Зигфрида, поэтому люди Хэстена должны были умереть.

Те, кто заставил нас обратиться в постыдное бегство, уже забыли про нас. Теперь они находились на борту «Дракона-мореплавателя» и пробирались к «Морскому орлу», собираясь убить команду, которая помешала Хэстену сбежать. Мы не встретили отпора, взбираясь на борт их корабля. Люди, которых я вел, были моими врагами, но они этого не знали и охотно последовали за мной – им не терпелось послужить своему господину.

И вот мы ударили по людям Хэстена с тыла и на мгновение стали хозяевами положения. Наши клинки разили воинов в спины, и те умирали, даже не успев понять, что на них напали. А потом выжившие повернулись, и мы превратились всего лишь в горстку людей, противостоящих сотне.

На борту корабля Хэстена было слишком много людей, и на носу «Морского орла» не хватило места, чтобы все они присоединились к битве. Но теперь у команды «Дракона-мореплавателя» появился собственный враг. У них появились мы.

А корабль был узким. Наша «стена щитов», которую легко могли обойти с флангов на суше, растянулась здесь от одного борта «Дракона-мореплавателя» до другого, а скамьи гребцов останавливали тех, кто рвался к нам. Этим людям приходилось притормаживать, иначе они рисковали споткнуться о скамьи, доходившие им до колена. И все равно они спешили до нас добраться.

У них была Этельфлэд, и каждый человек сражался за свою мечту разбогатеть, и все, что им было нужно, чтобы стать богачами, – это нас убить.

Я поднял щит человека, которого сразил во время нашей первой неожиданной атаки. И теперь – с Райпером по правую руку и с незнакомым воином по левую – я позволил врагам приблизиться. И пустил в ход Вздох Змея. Мой короткий меч, Осиное Жало, обычно лучше подходил для сражения в «стене щитов», но сейчас враг не мог сойтись с нами вплотную, потому что мы стояли позади скамей гребцов.

Там, где я стоял, в центре корабля, не было скамей, а препятствием для нападавших служила подпорка мачты. И я все время посматривал влево и вправо, мимо огромной подпорки, чтобы вовремя заметить опасность.

Человек со всклокоченной бородой взобрался на скамью перед Райпером, собираясь рубануть того топором по голове. Но этот воин слишком высоко держал щит, и Вздох Змея пронзил его живот снизу вверх. Я повернул клинок, дернул вбок, и топор норвежца упал позади Райпера, пока враг вопил и дергался на моем клинке.

Что-то врезалось в мой щит – топор или меч. Человек со вспоротым животом упал на это оружие, и кровь побежала по клинку Вздоха Змея, согревая мою руку. Рядом со мной воткнулось копье – его отразил мой щит. Наконечник копья исчез, когда копье дернули назад, и я внахлест сомкнул свой щит со щитом Райпера как раз перед тем, как копейщик ударил снова.

Я помню, как думал: «Пускай! Они могут все утро тыкать копьями в щиты, и без толку!»

Чтобы нас сломить, нужно было перебраться через мешающие атаке скамьи и сразиться с нами лицом к лицу. Посмотрев поверх края щита, я увидел лица и бороды врагов. Враги кричали. Я понятия не имел, какими оскорблениями они нас поливают, знал только, что они нападут снова.

И они напали, и я снова вскинул щит. Слева от меня человек вскочил на скамью, а я ткнул его в ногу Осиным Жалом. То был слабый удар, но умбон моего щита попал противнику в живот и отбросил его назад. Чей-то клинок ударил меня в низ живота, но кольчуга не порвалась.

Теперь они толпой двигались по кораблю; те, что были в задних рядах, заставляли передних идти прямо на наши клинки. Они теснили нас своим весом, и я смутно сознавал, что кое-кто из наших людей защищает нам спины от контратаки воинов Хэстена, взявших на абордаж «Морского орла», а теперь пытающихся отбить у нас «Дракона-мореплавателя».

Два человека сумели пройти мимо подпорки мачты и обрушили на меня свои щиты. Эта сокрушительная атака заставила меня качнуться вбок и назад. Я обо что-то споткнулся, сел на край гребцовой скамьи и в слепой панике ткнул Вздохом Змея мимо края щита. Я почувствовал, как клинок пронзил кольчугу, кожаную одежду, кожу, мышцы и плоть. Что-то врезалось в мой щит, и я толкнул его вперед – мой меч застрял в теле противника. Это было чудом, что никто не помешал мне встать. Края моего щита соприкоснулись с краями щитов стоявших слева и справа, я проревел боевой клич и, вывернув Вздох Змея, вырвал его из тела врага.

Топор зацепился за верхнюю кромку моего щита; противник попытался оттянуть его вниз, открыв меня для удара. Но я резко опустил щит, высвободил его, а потом снова вскинул вверх. Мой меч снова был свободен, и я смог сделать им выпад, целясь в того, кто держал топор.

Теперь во мне смешались воедино инстинкты, ярость и вопящая ненависть.

Сколько длился этот бой?

Может, мгновения, а может, час. Я не знаю и по сей день. Я слушаю, как мои поэты поют о былых боях, и думаю: «Нет, все было не так». И уж наверняка тот бой на борту корабля Хэстена не имел ничего общего с песнями, которые распевают мои поэты. Тот бой был не героическим и грандиозным, и не лорд войны приносил смерть своим непобедимым искусством владения мечом.

Была паника. Был малодушный страх. Люди обделывались в том бою, люди мочились, люди истекали кровью, люди гримасничали и люди плакали жалобно, как высеченные дети.

То был хаос взлетающих клинков, ломающихся щитов, увиденных краем глаза промельков, отчаянного парирования ударов и выпадов вслепую. Ноги скользили по крови, мертвые лежали со скрюченными руками, раненые зажимали ужасные смертельные раны, и плакали, и звали матерей, и кричали чайки. И все это воспевают поэты, потому что такова их работа. Они заставляют все это выглядеть просто чудесным.

Мягкий ветер дул над приливом, заполняющим ручей Бемфлеота, где крутилась вода. Только что пролитая кровь струилась и растворялась, растворялась и струилась, пока ее не поглощало зеленое море.

Вначале было две битвы. Моя команда на борту «Морского орла», возглавляемая Финаном, при помощи уцелевших воинов Зигфрида со сторожевого корабля отчаянно сражалась против гвардейцев Хэстена. Мы помогали им, взобравшись на «Дракона-мореплавателя», до тех пор, пока в конце ручья, где ярко горели корабли, люди Зигфрида и Эрика не атаковали задние суда флота Хэстена.

Теперь все переменилось.

Эрик увидел, что случилось у устья ручья, и, вместо того чтобы сесть на корабль, повел своих людей вверх по южному берегу, шлепая по мелководью маленького канала, который вел к острову Двух Деревьев. А потом они ринулись на очутившийся на мели сторожевой корабль. С этого корабля они перепрыгнули на «Морского орла» и присоединились к «стене щитов» Финана. Финану нужна была эта помощь, потому что корабли Хэстена наконец-то начали грести, чтобы спасти своего господина, и на борт «Морского орла» взбирались новые люди, а другие карабкались на «Дракона-мореплавателя».

То был хаос. И когда люди Зигфрида увидели, что сделал Эрик, многие последовали за ним, и сам Зигфрид, на борту длинного корабля поменьше, нашел достаточно глубокое место, чтобы грести против прилива. Он повел корабль туда, где шло сражение у устья ручья, туда, где сцепились вместе три судна, где люди дрались, не ведая с кем.

Казалось, все были против всех. Помню, мне подумалось, что так будут выглядеть битвы, которые ожидают нас в зале мертвых Одина, – вечное веселье, когда воины будут сражаться весь день и воскресать, чтобы всю ночь напролет пить, есть и любить женщин.

Люди Эрика, хлынув на борт «Морского орла», помогли Финану отогнать назад абордажную команду Хэстена. Некоторые из этой команды попрыгали в ручей, который был здесь достаточно глубок, чтобы в нем утонуть, другие спаслись на только что подошедших кораблях флота Хэстена, а оставшиеся упрямцы построились дерзкой «стеной щитов» на носу «Морского орла».

Финан с помощью Эрика выиграл эту битву, поэтому многие люди Финана смогли взойти на борт «Дракона-мореплавателя», придя на помощь нашей окруженной «стене щитов».

И бой на корабле Хэстена стал не таким яростным, когда его воины поняли: их не ждет ничего, кроме смерти. Они подались назад, перешагивая через скамьи и бросая своих погибших, и зарычали на нас с безопасного расстояния. Теперь они ждали, когда мы атакуем.

Именно тогда, во время этой маленькой передышки, когда противники с обеих сторон взвешивали вероятность жизни и смерти, я увидел Этельфлэд.

Она съежилась под рулевой площадкой «Дракона-мореплавателя» и оттуда смотрела на путаницу смертей и клинков. На лице ее не было страха. Она обхватила руками двух своих служанок и наблюдала за боем широко раскрытыми глазами, но страха не выказывала. Она должна была быть в ужасе, потому что последние несколько часов не видела ничего, кроме огня, паники и смерти вокруг.

Как выяснилось позже, Хэстен приказал поджечь крышу дома Зигфрида, и в последовавшем затем хаосе его люди ринулись на охранников, которых Эрик поставил у дома Этельфлэд. Охранники погибли, а Этельфлэд похитили из ее жилища и стремительно потащили вниз по склону холма, туда, где ждал «Дракон-мореплаватель».

Это было хорошо проделано; умный, простой и жестокий план. И он мог бы сработать, если бы не «Морской орел», ожидавший сразу за устьем ручья. А теперь сотни людей рубили и кололи друг друга в дикой схватке, где никто в точности не знал, кто его враг. Люди сражались просто потому, что сражение было их весельем.

– Убейте их! Убейте их!

Это кричал Хэстен, побуждая своих людей вернуться к бойне. Ему нужно было только убить наших людей и людей Эрика – и он вырвался бы из ручья. Но позади него быстро плывущий корабль Зигфрида пронесся мимо других судов Хэстена. Рулевой Зигфрида направил судно на три корабля, блокировавшие ручей. Там оказалось достаточно места, чтобы весла сделали три сильных гребка – и меньший корабль с силой врезался в нос «Морского орла», на котором шел бой. Врезался как раз туда, где последние люди из абордажной команды Хэстена стояли «стеной щитов».

И я увидел, как эти воины качнулись вбок от удара, а еще увидел, как обшивку «Морского орла» вогнало внутрь, когда ахтерштевень корабля Зигфрида с силой врезался в мое судно. Зигфрида столкновение чуть не выбросило из кресла, но он сумел сесть прямо, облаченный в медвежий плащ, с мечом в руке, и взревел, обращаясь к своим врагам, чтобы те пришли и погибли от его меча – Внушающего Страх.

Люди Зигфрида прыгали через борт, спеша присоединиться к битве, в то время как Эрик, с взлохмаченными волосами, с мечом в руке, уже перебрался через корму «Морского орла», чтобы взобраться на борт «Дракона-мореплавателя». Он дико рубился, прокладывая дорогу к Этельфлэд.

Чаша весов боя стала клониться в другую сторону.

Появление Эрика и его людей, атака корабля Зигфрида заставила воинов Хэстена перейти к обороне. Остатки этих воинов на «Морском орле» дрогнули первыми. Я увидел, что они стараются вернуться на «Дракона-мореплавателя», и подумал, что люди Зигфрида, должно быть, атаковали с воющей яростью, раз их противники так быстро обратились в бегство. Но потом увидел, что мой корабль тонет: судно Зигфрида расщепило его борт, и морская вода хлестала через сломанные доски.

– Убейте их! – вопил Эрик. – Убейте их!

И под его предводительством мы двинулись вперед, а люди перед нами отступили, попятились, пройдя мимо ряда скамей. Мы следовали за ними, перебираясь через препятствия, чтобы вновь и вновь обрушивать на их щиты град ударов.

Я сделал выпад Вздохом Змея, но попал только в щит. Топор просвистел мимо моей головы, удар не попал в цель лишь потому, что «Дракон-мореплаватель» в тот момент резко качнулся. И я понял, что прибывающий прилив поднял корабль со дна. Мы были на плаву.

Раздался громовой крик:

– Весла!

Топор застрял в моем щите, расщепив дерево, и я увидел безумные глаза уставившегося на меня человека, который пытался вытащить свое оружие. Я далеко толкнул щит и вонзил Вздох Змея в его грудь, вложив в удар всю свою силу, так что клинок проткнул кольчугу. А человек все таращился на меня, когда мой меч нашел его сердце.

– Весла!

Это кричал Ралла, обращаясь к тем моим людям, которым больше не приходилось защищаться от нападающих воинов Хэстена.

– Весла, вы, ублюдки! – гаркнул он, и мне подумалось, что он, должно быть, спятил, раз пытается грести на тонущем корабле.

Но Ралла не спятил. Он рассуждал весьма разумно. «Морской орел» тонул, но «Дракон-мореплаватель» был на плаву, и нос его нацелился на устье Темеза. Однако Ралла расщепил весла с одного борта «Дракона», поэтому теперь посылал нескольких моих людей перенести весла «Морского орла» через разделявшее два корабля пространство. Он собирался захватить корабль Хэстена.

Вот только «Дракон-мореплаватель» превратился теперь в водоворот обезумевших людей. Команда Зигфрида перебралась через погружающийся в воду нос «Морского орла» и столпилась на рулевой площадке над головой Этельфлэд. Оттуда они рубили людей Хэстена, которых теснили назад мои товарищи и команда Эрика, сражавшегося с яростью безумца. У Эрика не было щита, только длинный меч, и я подумал, что он уже дюжину раз должен был погибнуть, кидаясь на врагов, но боги любили его в тот момент – Эрик оставался жив, а враги его погибали. И все больше людей Зигфрида наступали с кормы, так что Хэстен и его команда оказались зажаты с двух сторон.

– Хэстен! – закричал я. – Иди сюда и умри!

Он увидел меня и явно удивился, но я не знал, услышал ли он мой крик. Хэстен хотел жить, чтобы сражаться снова. «Дракон-мореплаватель» плыл, но по такому мелководью, что я чувствовал, как киль его ударяется о дно. А позади были другие корабли Хэстена.

Хэстен прыгнул за борт, оказавшись по колено в воде, и его команда последовала за ним: они побежали по берегу Канинги к их следующему кораблю, где были бы в безопасности.

И сражение, только что такое неистовое, угасло в мгновение ока.

– Сука у меня! – закричал Зигфрид.

Он каким-то образом сумел высадиться на корабль Хэстена. Его туда не перенесли, потому что кресло с шестами, на котором его поднимали, все еще стояло на корабле, потопившем «Морского орла». Но огромная сила рук Зигфрида помогла ему перебраться через опускающийся борт, а потом взобраться на «Дракона-мореплавателя». А теперь он лежал, вытянув бесполезные ноги, и в одной руке держал меч, а другой сжимал волосы Этельфлэд.

Его люди ухмылялись. Они победили. Они вернули свой трофей.

Зигфрид улыбнулся брату.

– Сука у меня, – повторил он.

– Отдай ее мне, – сказал Эрик.

– Мы заберем ее обратно, – ответил Зигфрид, все еще не понимая.

Этельфлэд пристально смотрела на Эрика. Ей пришлось распластаться по палубе, потому что ее золотые волосы были в огромной ручище Зигфрида.

– Отдай ее мне, – повторил Эрик.

Не скажу, что наступила тишина. Тишины не могло быть, потому что вдоль линии кораблей Хэстена все еще кипела битва, и ревел огонь, и стонали раненые, но все равно как будто наступила тишина.

Зигфрид обвел глазами людей Эрика и остановил взгляд на мне. Я был выше остальных, и, хотя стоял спиной к восходящему солнцу, Зигфрид, должно быть, увидел что-то, что помогло ему меня узнать, и потому он поднял меч и указал на меня клинком.

– Сними шлем, – приказал он своим удивительно высоким голосом.

– Я не твой человек, чтобы ты отдавал мне приказы, – ответил я.

Со мной все еще было несколько людей Зигфрида, тех самых, что явились со сторожевого корабля, чтобы помешать первой попытке Хэстена вырваться из ручья. Теперь эти люди повернулись ко мне с поднятым оружием, но Финан тоже был здесь, а с ним – мои гвардейцы.

– Не убивайте их, – сказал я. – Просто выбросьте за борт. Они сражались рядом со мной.

Зигфрид выпустил волосы Этельфлэд, пихнув ее назад, к своим людям, приподнял свое громадное, искалеченное тело, облаченное в черное, и подался вперед.

– Ты и сакс, а? – обратился он к Эрику. – Ты и этот предатель-сакс? Ты предаешь меня, брат?

– Я заплачу твою долю выкупа, – ответил Эрик.

– Ты? Заплатишь? Чем? Мочой?

– Я заплачу выкуп, – настаивал Эрик.

– Ты не можешь заплатить даже козе, чтобы она слизала пот с твоих яиц! – взревел Зигфрид. – Заберите ее на берег!

Последние слова были обращены к его людям.

И Эрик напал. Ему не следовало этого делать. Люди Зигфрида не смогли бы свести Этельфлэд на берег, потому что «Дракон-мореплаватель» был подхвачен приливом и его несло мимо наполовину затонувшего «Морского орла». Теперь мы дрейфовали вниз по течению, двигаясь на следующие корабли Хэстена, и я боялся, что в любую минуту нас возьмут на абордаж.

Ралла тоже этого боялся, поэтому потащил нескольких людей к гребцовым скамьям.

– Гребите! – закричал он. – Гребите!

А Эрик бросился в бой, собираясь сразить тех, кто теперь держал Этельфлэд. Ему пришлось пройти мимо брата, который припал к скользкой от крови палубе, – черный и сердитый. И я увидел, как Зигфрид поднял меч, увидел удивленный взгляд Эрика при виде того, как родной брат обратил против него оружие. И я услышал вопль Этельфлэд, когда ее любовник наткнулся на Внушающего Страх.

Лицо Зигфрида ничего не выражало, ни ярости, ни сожаления. Он держал меч, когда его брат согнулся на клинке… А потом, не дожидаясь приказа, мы напали.

Люди Эрика и мои, плечом к плечу, снова начали убивать, и я помедлил лишь для того, чтобы схватить за плечо одного из своих воинов.

– Позаботься о том, чтобы Зигфрид остался жив, – приказал я, даже не посмотрев, с кем именно говорю.

А потом понес Вздох Змея в последнюю резню, случившуюся тем кровавым утром.

Воины Зигфрида умерли быстро. Их было мало, а нас – много. Они продержались мгновение, встретив наш натиск сомкнутой «стеной щитов», но мы налетели на них с яростью, рожденной горьким гневом, и Вздох Змея пел, как вопящая чайка.

Я отбросил щит, желая лишь одного – рубить этих людей, и первый же мой удар сбил вниз вражеский щит и рассек челюсть человека, который попытался завопить, но только выплюнул кровь, когда Ситрик вогнал клинок в открытую красную утробу его рта.

«Стена щитов» сломалась под нашей яростью. Люди Эрика сражались, чтобы отомстить за своего господина, а мои – за Этельфлэд, которая скорчилась, прикрыв руками голову, пока вокруг нее погибали люди Зигфрида. Она пронзительно вопила, безутешно, как женщина на похоронах, и, может, именно потому осталась в живых: в резне на корме «Дракона-мореплавателя» люди боялись ее ужасных воплей. То были ужасные, затопляющие весь мир звуки скорби, и они не умолкли даже после того, когда последние люди Зигфрида прыгнули за борт, чтобы спастись от наших мечей и топоров.

Зигфрид остался один, а «Дракон-мореплаватель» шел теперь полным ходом против прилива, чтобы на немногочисленных веслах выбраться из ручья.

Я набросил на плечи Этельфлэд свой пропитанный кровью плащ. Корабль стал двигаться быстрее, когда гребцы Раллы поймали ритм и еще несколько человек, бросив щиты и оружие, схватили длинные весла и просунули их в отверстия в бортах «Дракона-мореплавателя».

– Гребите! – крикнул Ралла.

Он сошел с палубы, на которой хлюпала кровь, чтобы взять рулевое весло.

– Гребите!

Зигфрид остался на корабле. Зигфрид был жив. Он сидел на палубе, подогнув бесполезные ноги, без меча, у его горла держали меч. Осферт, сын Альфреда, сжимал рукоять этого меча и нервно поглядывал на меня.

Зигфрид ругался и брызгал слюной. Тело его брата с Внушающим Страх, все еще торчащим в животе, лежало рядом с Зигфридом.

Небольшие волны захлестывали мыс Канинги: вода заливала широкую полосу, затопляемую во время приливов.

Я пошел к Зигфриду и встал над ним, глядя на него сверху вниз, не слыша его оскорблений.

Потом посмотрел на труп Эрика и подумал, что этого человека я мог бы полюбить, мог бы сражаться рядом с ним, мог бы узнать его как брата. После я взглянул в лицо Осферта, так похожее на лицо его отца.

– Я сказал тебе когда-то, – обратился я к нему, – что, убивая калек, ты не заработаешь себе репутацию.

– Да, господин, – ответил он.

– Я был не прав. Убей его.

– Дайте мне мой меч! – потребовал Зигфрид.

Осферт заколебался, когда я оглянулся на норвежца.

– Я проведу жизнь после смерти в зале Одина, – сказал я ему. – И буду там пировать с твоим братом. И ни он, ни я не хотим оказаться в твоей компании.

– Дайте мне меч!

Теперь Зигфрид умолял. Он потянулся к рукояти Внушающего Страх, но я пинком отбросил его руку от трупа Эрика.

– Убей его, – велел я Осферту.

* * *

Мы швырнули Зигфрида Тарглисона за борт где-то в море, по которому плясал солнечный свет, за островом Канинга. Потом повернули на запад, чтобы наступающий прилив понес нас вверх по реке.

Хэстен ухитрился подняться на борт одного из своих кораблей и некоторое время гнался за нами, но наше судно было длиннее и быстрее, и мы уходили от него все дальше. В конце концов он бросил погоню, и дым Бемфлеота становился все меньше, пока не стал походить на длинное низкое облако.

А Этельфлэд все плакала.

– Что нам делать? – спросил меня кто-то.

Это был главный из двадцати трех уцелевших воинов Эрика, которые спаслись вместе с нами.

– Все, что угодно, – ответил я.

– Мы слышали, твой король вешает норманнов, – сказал этот человек.

– Тогда первым он повесит меня, – сказал я. – Вы будете жить, – пообещал я. – И в Лундене я дам вам корабль, чтобы вы могли отправиться куда захотите. – Я улыбнулся. – Вы можете даже остаться и служить мне.

Эти люди благоговейно уложили тело Эрика на плащ. Они вытащили меч Зигфрида из тела своего господина и отдали мне, а я передал его Осферту.

– Ты его заслужил, – сказал я.

Так и было, потому что в этой убийственной неразберихе сын Альфреда сражался как мужчина.

В мертвой руке Эрика был зажат его меч, и я подумал, что Эрик уже в пиршественном зале и наблюдает за мной оттуда.

Я увел Этельфлэд от трупа ее любовника на корму и обнимал, а она плакала. Ее золотые волосы касались моей бороды, она цеплялась за меня и плакала, пока слезы ее не иссякли. Тогда она заскулила и спрятала лицо на моей окровавленной кольчуге.

– Король будет нами доволен, – сказал Финан.

– Да, – ответил я.

Выкуп не будет выплачен. Уэссекс в безопасности. Норманны передрались и убили друг друга, их корабли горели, их мечты обратились в пепел.

Я чувствовал, как Этельфлэд дрожит, прижимаясь ко мне. А я смотрел на восток, где ослепительное солнце стояло над горящим Бемфлеотом.

– Ты отвезешь меня обратно к Этельреду, да? – обвиняющим тоном спросила она.

– Я отвезу тебя к твоему отцу, – ответил я. – Куда еще я могу тебя отвезти?

Она не ответила, потому что знала – выбора нет.

Wyrd bið ful aræd. Судьбы не избежать.

– И никто никогда не должен узнать, – тихо продолжал я, – о тебе и об Эрике.

Она опять ничего не ответила, да и не могла уже ответить. Она слишком бурно всхлипывала, а я обхватил ее руками так, как будто мог укрыть от наблюдающих людей, и от мира, и от мужа, который ее ждал.

Длинные весла погружались в воду, речные берега становились ближе, а на западе дым Лундена пятнал летнее небо.

Когда я вез Этельфлэд домой.

Историческая справка

В «Песне меча» больше выдумки, чем в предыдущих романах об Утреде Беббанбургском. Если Этельфлэд и была взята в плен викингами, хроники хранят странное молчание об этом событии. Так что данная сюжетная линия – моя фантазия.

Зато старшая дочь Альфреда в самом деле вышла замуж за Этельреда из Мерсии, и есть много свидетельств того, что брак этот не был заключен на небесах. Подозреваю, что я очень нечестно обошелся с настоящим Этельредом, но честность – не первая обязанность автора исторических романов.

Записи о царствовании Альфреда сравнительно богаты, отчасти потому, что король был грамотеем и хотел, чтобы такие записи велись. Но все равно подобное обилие записей – загадка. Мы знаем, что войска Альфреда взяли Лондон, но насчет того, в каком именно году город был, по сути дела, включен в состав Эссекса, имеются разные версии. Официально Лондон оставался мерсийским, но Альфред был амбициозным человеком и, несомненно, решил оставить не имевшую короля Мерсию в подчинении Эссекса.

С захвата Лондона Альфред начал свою неуклонную экспансию на север, которая в конце концов, уже после его смерти, превратила королевство саксов Эссекс в землю, известную теперь под названием Англия.

Бо́льшая часть романа основана на истинных фактах.

Викинги и впрямь решительно атаковали Рочестер (Хрофесеастр) в Кенте, и их нападение закончилось полным провалом. Этот провал доказал правильность оборонительной политики Альфреда, окружившего Эссекс кольцом бургов, то есть укрепленных городов, в которых стояли постоянные гарнизоны из людей фирда. Главарь викингов все еще мог вторгнуться в Эссекс, но не многие армии викингов странствовали с осадными приспособлениями, и при любом таком вторжении имелся риск оставить в своем тылу сильную армию.

Система бургов была безупречно организована – подозреваю, в ней нашло отражение одержимое стремление Альфреда к порядку. Нам посчастливилось иметь в своем распоряжении копию XVI века, снятую с копии XI века, переписанной с оригинального документа, рассказывающего об организации бургов. Этот документ, известный под названием «The Burghal Hildage», описывает, сколько людей понадобится для каждого бурга и как должны быть собраны эти люди.

Все это говорит о чрезвычайных оборонительных мерах. Древние разрушенные города были возрождены, укрепления вновь отстроены. Альфред даже спланировал некоторые из этих городов, и в наши дни, идя по улицам Уорегема в Дорсете или Уоллингфорда в графстве Оксфорд, вы идете по улицам, проложенным землемерами Альфреда, – по ровным линиям, продержавшимся двенадцать столетий.

Если оборонительная схема Альфреда имела блестящий успех, то его первые попытки наступательных военных действий были менее выдающимися.

У меня нет никаких свидетельств того, что Этельред из Мерсии возглавлял флот, напавший на датчан на реке Стаур. Вообще-то, я сомневаюсь, что такой набег был делом Этельреда, но в других отношениях мой рассказ об этой экспедиции правдив: после первоначального успеха она была погублена викингами.

У меня также нет ни малейших свидетельств того, что Этельред подвергал свою юную жену испытанию горькой водой, но любой заинтересовавшийся этим древним и злым колдовством может найти указания для проведения этой церемонии в Ветхом Завете (в главе пятой книги Чисел).

Альфреду Великому в конце «Песни меча» оставалось править еще несколько лет, Этельреду Мерсийскому предстояло обрести славу, а Утреду Беббанбургскому (вымышленному персонажу, хоть и имеющему прототип в лице реального человека, одного из моих предков) предстояло пройти еще долгий путь. Англия в конце IX столетия все еще была грезой немногих мечтателей. Однако грезы, как выясняют мои самые удачливые персонажи, могут стать правдой. Поэтому история Утреда будет продолжаться.

Примечания

1

Эрслинг – задница (староангл.). (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Витан, или витенагемот, – совет старейшин при короле у англосаксов.

3

В данном случае имеется в виду не собственно корабельный экипаж, а количество людей.

4

Непереводимая игра слов: английское ass имеет два значения: осел и задница.

5

Втор. 2: 33–34.

6

Втор. 7: 2.

7

2 Кор. 9: 7.

8

Большой Лондон – административно-территориальная единица; состоит из Лондона и частей графств Мидлсекс, Эссекс, Кент, Суррей, Хартфордшир.

9

«Holy Ghost» (англ.) – «Святой Дух»; то же, что «Haligast» (ст. – англ.).

10

Данеланд – земли в Англии, где правят датчане.

11

В английском варианте: «Не возжелай жены соседа своего».

12

«De consolatione philosophiae» – «Об утешении философией» (лат.). Труд христианского философа и ученого-энциклопедиста Аниция Манлия Северина Боэция (ок. 480–524).

13

Иез. 36: 36.

14

Тит. 2: 5.

15

Поль – 5,029 м.

16

Притч. 22: 15.

17

Ширстрек – верхний пояс наружной обшивки борта судна.

18

«…И найдет на него дух ревности, и будет ревновать жену свою, когда она осквернена, или найдет на него дух ревности, и он будет ревновать жену свою, когда она не осквернена, пусть приведет муж жену свою к священнику и принесет за нее в жертву десятую часть меры ячменной муки…» (Числ. 5: 14–15).

19

«И заклянет ее священник и скажет жене: если никто не переспал с тобою, и ты не осквернилась и не изменила мужу своему, то невредима будешь от сей горькой воды, наводящей проклятие» (Числ. 5: 19).

20

Полная цитата звучит так: «…Но если ты изменила мужу твоему и осквернилась, и если кто переспал с тобою кроме мужа твоего, тогда священник пусть заклянет жену клятвою проклятия и скажет священник жене: да предаст тебя Господь проклятию и клятве в народе твоем, и да соделает Господь лоно твое опавшим и живот твой опухшим» (Числ. 5: 20–21).

21

Вёлунд, или Вёлундр (норвеж.), Вейланд (сакс.), – главный ремесленник богов из скандинавского и британского фольклора. Король Нидунг похитил бога-кузнеца и подрезал ему сухожилие на ноге, чтобы тот не мог убежать, а потом заставил работать.

22

Карлы – сословие свободных людей в средневековой Скандинавии и англосаксонской Британии.

Content

Бернард Корнуэлл
Властелин Севера.
Песнь меча

Властелин Севера

Географические названия

Часть первая Король-раб

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть вторая Красный корабль

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть третья Движущаяся Тень

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Историческая справка

Песнь меча

Географические названия

Пролог

Часть первая Мост

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть вторая Город

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть третья Наказание

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Историческая справка

Примечания