Олесь Бенюх

ГИБЕЛЬ «ЭСТОНИИ»

Роман

Чтобы добыть дневную дозу героина, шестнадцатилетний московский бомж убил троих человек. Остро заточил найденный на помойке кухонный нож, выбрал на Мясницкой внушительный жилой дом, поднялся в лифте на четвертый этаж и позвонил в одну из квартир. Почему именно в эту? Дверь ему приглянулась — один звонок, обивка светленькая. Открыла старушка, пухленькая, седенькая, приветливая.

— Вам… — начала было она, но парень мгновенно всадил ей нож в живот. На предсмертный всхлип бабушки из детской выглянула восьмилетняя девочка. Пришелец в два прыжка оказался возле неё и со всей силы полоснул острым лезвием по горлу. Труднее всего ему оказалось справиться с женщиной лет сорока, которую он обнаружил в кухне. Увидев окровавленный нож и дикие нечеловеческие глаза парня, она закричала. Но входная дверь захлопнулась и её никто не услышал. Она оказала сопротивление, дралась, царапалась и он нанес ей двадцать шесть ударов ножом. Обшарив всю квартиру, он нашел двести тридцать рублей, сбросил окровавленную рубашку и, надев чью-то курточку, ушел. Приобретя вожделенный наркотик, он забился в свой угол в подвале обреченной на снос многоэтажки и впал в полузабытье. В отличие от соседей по подвалу, он почти всегда получал одно видение. Ему лет пять-шесть. Летний солнечный день. Он с мамой и папой на даче. Лужайка зеленым-зелена, они втроем играют в бадминтон. Так весело, так радостно! Щебечут птицы, верещат кузнечики, подмигивают цветы. Закончив игру, ставят мангал, на углях жарят шашлык. Вкуснота — объедение!

Вдруг откуда-то потянул ветерок. Он все резче, злее. На небе появились тучи, темнеет все сильнее и сильнее, и вот они уже затянули солнце. Ливень. Гром. Молнии. И он совсем один посреди бушующей, словно сорвавшейся с цепи стихии.

— Мама! Папа! — кричит он и не слышит свой собственный голос. Трещат и валятся деревья, бурные, беспощадные потоки ледяной воды несут его в непроглядную темь, он чувствует, что тонет, идет ко дну.

— Мама… Папа…

Очнувшись, он долго, тупо смотрит на отопительные трубы, на грязные стены, на серое пятно выходной двери. Все тело словно деревянное, чужое, голова налита чугуном. Не хочется ни есть, ни пить, ничегошеньки. Но постепенно в груди начинает тлеть огонек, он разгорается, вот он уже полыхает пламенем — всесжигающим, беспощадным, неистовым. И погасить его можно только новой дозой, новой дозой, нооовоой дооозой!

Парень через великую силу спускает ноги с топчана на пол, нащупывает нож и начинает движение к выходу. Он должен погасить горящее в нем пламя, ибо с ним нет ему жизни, как нет ему жизни и без него.

— Люди! Разве вы не видите, как я страдаю? Что по сравнению с этим все круги ада! Уж лучше убейте меня — и сразу, сейчас, мгновенно. Я не в силах, не могу сдержать себя, я же факел, облитый смолой. Мозг горит, легкие горят, сердце горит.

По-ща-дите!

I. Пути Господни неисповедимы

«Добыл золотое руно. Ээт посрамлен.

Ясон»

Прочитав эту записку, подсунутую под дверь его номера, Иван Росс спешно оделся и быстро пошел по пустынному гостиничному коридору к лифту. Вместо «Ясон» должно было стоять «Эхнатон». «Что это — провал? Или небрежность? — думал он. — Ведь такая подпись — логичная! — получалась по шифру Х-734. Для истинной нужно было применить шифр Н-07-23».

Пушистый ковер скрадывал звук шагов, на нем бесконечное множество раз повторялось изображение дурашливой головы играющего тигренка. «Забавный котенок. Ласковый, — подумал Росс. — Ласковый… И коварный». Он почувствовал сзади себя чье-то дыхание и резко обернулся. За ним быстро шел китайченок-посыльный. Красная униформа, отделанная золотыми галунами и шнурками, четырехугольная высокая фуражка с фирменной кокардой «Оберой», в руках — серебряный подносик. Остановившись на почтительном расстоянии, он заулыбался, на ломаном английском поприветствовал: «Сэр, добрый вечер, сэр!»

— Это ты принес, бой? — приветливо спросил Росс, показывая записку.

— Моя, моя приносил, — обрадованно закивал посыльный.

— Почему не постучал?

— Моя будить не хотел, сэр.

— Кто прислал? — Росс достал пять сингапурских долларов, протянул их мальчику.

— Один леди, очень красивый, — бой беспрестанно кланялся. — Леди говорил — сэр ждет, спасиба будет. Только будит не можно.

— И где она сейчас?

— Леди сразу-сразу уехал. Ба-а-лшой авто, — китайченок широко раздвинул руки, показывая какой большой автомобиль увез леди. «Значит, леди, — думал Росс, спускаясь в ресторан в бесшумно скользящем лифте. Значит, провал. Записку должен был передать Чжуан. Значит, провал. Хотя, может… Нет, не может быть двух нестыковок. Подпись не та и связник не тот. Что ж, покой нам только снится».

Чтобы попасть в ресторан, нужно было пройти вдоль просторного голубого бассейна. Еще издали Росс увидел у торца его большую толпу. Ее сдерживали полицейские. На поверхности воды лицом вниз, раскинув широко руки и ноги, лежал человек. Под грудь ему был подложен спасательный круг. Вокруг всего тела широкой темной полосой разошлась кровь.

— Такая стрельба! Такая стрельба! — ужасалась по-английски с явным континентальным выговором молодящаяся блондинка в малиновом купальнике. Мы спокойно купаемся и вдруг — тра-та-та! Как в телебоевике. В этого бедолагу сразу трое палили.

— Из автоматов? — спросил какой-то мужчина с могучей золотой цепью на дряблой шее.

— Из таких коротких полуружей что-ли, — неуверенно отвечала блондинка, то и дело отбрасывая волосы с лица. — Он-то в них из пистолета такого маленького, знаете. Тоже попал. В женщину. Среди них женщина была! Так они её подхватили — и след их простыл.

— Чего его не достанут? Он, может, жив.

— Комиссара ждут. А этот… Он умер сразу. Как был в одежде, упал в воду после первой же очереди — и готов. Они его уже мертвого в бассейне добивали. Ну не звери?

Полиция стала теснить толпу к выходу. Росс подошел к краю бассейна. Сомнений не было — убит был Чжуан. Расстроенный, растерянный, весь взмокший, взъерошенный главный администратор как мог успокаивал постояльцев гостиницы. Высокий, дородный, обычно — воплощение респектабельности, он как-то скукожился, объявляя плачущим голосом через мегафон:

— Успокойтесь, дамы и господа! Произошел несчастный случай! Сейчас все уладится, все, все уладится.

— Что уладится? — обескураженно вопросила блондинка. — Убийство?

— Мадам, надо же ему свой бизнес защищать, — с русским акцентом увещевательно заметил обладатель могучей золотой цепи. Усмехнувшись в пшеничные усы, добавил: — Чего переполошились? Вот невидаль — убийство!

Бросив неприязненный взгляд на цепеносца, Росс прошел в бар, сел за стойку, заказал большую рюмку текилы. «Жаль Чжуана, — думал он, машинально выискивая в вазе с орехами миндаль. — Жаль. Толковый был агент. И молодой совсем. Однако, ещё в Москве меня предупреждали, что по последним оперативным данным он в чем-то слегка прокололся. Увы, в нашем деле «слегка» может стоить жизни. Что ж, оплакивать мертвых дело пустое. Чжуана похоронят, о семье позаботятся. Надо решать, что делать теперь. Кто-то раскрыл шифр Х-734 и вышел на меня. Кто? Американцы? Местная служба? Китайцы? «Законсервироваться» даже на сутки я не могу. В моем случае время не просто деньги, может сорваться вся операция. Нда, думай, Иван, думай хорошенько. Задействовать резервного агента, дублера Чжуана? Или идти ва-банк — выходить на связь с Ясоном? Вступать в игру, делая вид, что я не знаю, что он — подстава?»

— Сэр, простите, не найдется ли у вас огонька?

Эти слова, произнесенные негромко приятным женским голосом на безукоризненном английском, заставили Росса повернуться и встать со стула. Перед ним стояла молодая европейка, выжидающе держа в руке тонкую, длинную сигарету.

— Я не курю, мэм, — не сразу ответил он. — Но дар Прометея всегда со мной.

Он достал из кармана пиджака спички, услужливо зажег одну из них.

— Вы не возражаете, если я присяду рядом?

— Почему бы и нет?

Женщина грациозно уселась на довольно высокое сиденье, положила на стойку тоненькую матерчатую сумочку, вышитую бисером. Бок её просел, отчетливо выступили силуэты сигаретной пачки и зажигалки. Скользнув по ней взглядом, Росс любезно спросил:

— Не хотите ли что-нибудь выпить?

— Пожалуй, — нерешительно ответила она.

— Заказывайте, — он кивнул в сторону бармена.

— Минеральную воду с лимоном, пожалуйста.

«Проститутка? — думал Росс, с улыбкой разглядывая соседку и с удовольствием медленно потягивая текилу. — Богатая искательница приключений? Или… курьер Ясона?»

— Меня зовут Иван, Иван Росс. А вас?

— Сальме. Просто Сальме.

— Что вы здесь делаете, Сальме? Здесь, в знойном Сингапуре? Вы, судя по имени, скандинавка, так ведь?

— Вы проницательны, Иван. Можно мне вас так называть? — она впервые улыбнулась, показав два ряда удивительно ровных красивых зубов.

— Валяйте, — согласно махнул он рукой, однако про себя отметил: «А глаза голубовато-льдистые, как исландские айсберги. Искры в них мерцают льдышками.»

— Я действительно северянка. Но не скандинавка, а эстонка. Родилась в Таллине, не приходилось там бывать?

Она продолжала улыбаться, чуть склонив набок голову, холодные глаза пытливо вглядывались в его лицо.

— Нет, к сожалению не довелось, — уверенно соврал он и подсознательно ощутил, что она ему не верит. — Хотя очень хотел побывать. Особенно в восьмидесятом году во время Олимпийских игр.

— Регата в Пириту — поддержала его Сальме.

— Какими же судьбами вы оказались заброшены из края прохладных озер в пекло тропических суховеев?

— Пути господни неисповедимы.

— Вы что же, занимаетесь каким-то делом?

— У каждого из нас свой бизнес в жизни. Мой — путешествия, — она вновь улыбнулась, глаза её вдруг потеплели, все лицо сдержанно просветлело, словно его обрызгало лучиком скупого северного солнца. «А путешественница и впрямь хороша, — восхищенно отметил про себя Росс. — Только вот каковы цели её странствий?» И словно отвечая на этот его немой вопрос, она задумчиво сказала:

— Ищу философский камень вечной молодости.

— Пока старость вам не грозит.

— О, она коварна и подкрадывается неслышно, незаметно. И неотвратимо.

— Неотвратимо близится время ужина, — переводя разговор в шутливое русло, сказал Росс. — Вы не составите мне компанию?

— Спасибо.

— Спасибо — да? — смеясь, переспросил он. — Отлично. Как вы относитесь к французской кухне?

— Приемлю, все, даже лягушек.

— Жду вас в семь в ресторане «Силь ву пле».

Выйдя из бара, он окинул быстрым взглядом бассейн.

Два-три человека неспешно плыли в разных его секторах, пожилая дама, сидя в шезлонге, читала пухлую книжку, изредка потягивая коктейль, молодая парочка ворковала о чем-то интимном на мелководье. Чистая вода, чистый воздух, ленивый покой. Ничто не напоминало о недавней трагедии. «Отменно работают службы, — вздохнув неприязненно подумал Росс. — Да, иначе нельзя. Иначе бизнес терпит урон. Особенно такой бизнес как гостиничный». Было шесть часов пятнадцать минут и он решил окунуться. Зайдя в мужскую раздевалку, он скинул костюм, облачился в услужливо предложенные слугой плавки и четверть часа носился своим любимым брассом по дальней пустынной дорожке. И хотя вода была приторно теплой, она снимала напряжение, успокаивала. Хотя какое тут могло быть спокойствие — убрали связника, значит, он сам почти наверняка под колпаком. Значит, надо принимать решение. И он его уже принял. Он выходит на Ясона. Через полчаса во французском ресторане он встречается с Сальме. Поединок начинается. Ну что ж, посмотрим, какова эта эстонская Мата Хари в действии.

Без пяти семь Росс вошел в «Силь ву пле». Учтивый метрдотель торжественно провел его к заказанному ранее столику, официант предложил меню (разумеется, без указания цен), распорядитель напитков — винную карту. Минут пятнадцать спустя появилась Сальме. Росс встал и, увидев его, она помахала ему приветственно рукой с другой стороны зала. На ней было темное вечернее платье с глубоким декольте, нитка крупного бело-розового жемчуга. «Уже хорошо, что передающей аппаратуры на ней нет,» — подумал он, сдержанно улыбаясь. И только тут увидел на её левом запястье массивный браслет — тот же крупный бело-розовый жемчуг в три ряда.

— Не люблю опаздывать, — произнесла она извиняющимся голосом, — но вдруг кончился бензин. Пришлось тратить время, заправляться.

— Надеюсь, время, которое мы затратим здесь на нашу «заправку», не будет потерянным, — Росс кивнул официанту и тот хорошо отрепетированным речитативом стал представлять наиболее изысканные — с точки зрения шеф-повара — блюда. Шансонье из Парижа слабеньким дребезжащим голоском исполнял песенки из репертуара Мориса Шевалье, кордебалет «Марсельские милашки» стройно отрабатывал незамысловатые па, певица Лулу Помпадур, молодая грузная шатенка с мальчишеской стрижкой, задорно, вдохновенно сообщала хриплым баском скабрезные куплеты, дополняя их не менее забористой мимикой и жестикуляцией.

— Предлагаю следующий регламент, — Росс поднял бокал с шампанским, рассматривая золотистые пузырьки. — Каждый задает другому три вопроса. Три вопроса — три ответа.

— Если только они будут из области любви, — Сальме наморщила нос в иронической усмешке. — По другим вопросам я даже у своего священника не исповедуюсь.

— Вы замужем? — кивнув, продолжал Росс.

— Нет.

— И никогда не были?

— Простите, это второй вопрос?

— Нет, уточнение первого.

— И никогда не была.

— Браво! Я уже было решил, что между нами не может быть ничего общего. И я ошибся — матримониальный опыт у нас абсолютно идентичен. Вопрос второй: будучи плодом любви родителей, где именно в Эстонии они произвели вас на свет?

Сальме молчала довольно долго. Она вспомнила хутор на берегу чистого, прозрачного озера в тридцати километрах от Тарту, скромные красавицы-липы, таинственные заросли камыша, земляничный ковер в лесу, гордые семейства белых грибов, птичьи выводки и рачьи норы. Она смотрела на шампанское и видела топленое молоко своего детства, сквозь голоса искусных исполнителей слышала колыбельную матери.

— Пангоди, — все ещё купаясь в таких теплых, в таких незабвенно теплых воспоминаниях детства ласково произнесла наконец Сальме.

— Пан-го-ди, — нараспев произнес за ней Росс. И вспомнил как однажды летом он был с женой на отдыхе в эстонской Швейцарии. Приехали в Тарту жена мечтала купить эстонские национальные поделки из кожи и дерева. Заскочили уже к вечеру в ресторан «Волга». Там их и засек Эльмар Тыйу, старинный друг Ивана. Не слушая никаких возражений, потащил их в Пангоди: «У хлебокомбината банька на берегу волшебного озера. Сказка!» Тот вечер запомнился Россу бесподобным рыбным шашлыком. И тем, как под прохладными лучами северной луны с плеч и ладоней его любимой Лены падали в неподвижное черное озеро алмазные капли. Да, это было их последнее отпускное турне. Через полгода она погибла в автомобильной катастрофе. Нелепая, страшная смерть. Впрочем, разве она бывает, разве она может быть иной? Разве что в избавление от страданий.

— Звучит как стих, — продолжал он. — Должно быть, красивые места.

— В стране детства все красиво. Слезы легкие, обиды пустячные.

Подкрался официант, поставил на стол ведерко со льдом, в нем — бутылка брюта, Франция, 1918 год, передал Сальме сиреневый с золотой окантовкой конверт. Вынув из него записку, она прочитала послание, усмехнувшись, передала Россу. Компьютерный текст гласил: «Несравненной мадонне. Примите сей скромный дар в знак преклонения перед вашей красотой. Почитатели прекрасного.» «Однако же,» — подумал он. — Я был уверен, что подобные подношения возможны только в Грузии. Век живи, век учись.» Сальме оглядывалась, ища глазами щедрых дарителей.

— Они в отдельном кабинете, — сообщил понятливый виночерпий.

— Так вот, — она озорно подмигнула Россу, быстро приказала: Передайте им ответную бутылку сладкого, Франция, год тот же. Письма не будет.

— Слушаюсь.

— Да, счет на неё отдельный — и лично мне.

И тут же без всякой паузы или перехода: «Итак, вопрос третий.»

«Хотел бы я знать, что в действительности означает эта записка и ответный ход. Раз ответ — бутылка, значит в них дело. Или, скорее, в годе. Пожалуй, в годе. Но… не будем торопиться.»

— Третий я задам несколько позднее, — и с этими словами Росс принялся за паштет из гусиной печенки.

— Воля ваша, — Сальме внимательно разглядывала плечи, шею, грудь собеседника. — Вы производите впечатление мощного физически человека, настойчиво и профессионально тренированного атлета. Мой первый вопрос: как вы этого достигаете?

— Геракл и конюшни чистил, и с кентаврами сражался, — серьезно отвечал Росс. — Чтобы освободить Прометея или победить Антея нужна была не только сила, но и умение. Беря пример с великого грека, я в силу моих скромных природных возможностей и разумения занимался и занимаюсь, правда, чуть-чуть, самую малость многими видами спорта.

— Но должна же быть какая-то единая система, сводящая воедино все эти частности? — настаивала Сальме.

— Это что — второй вопрос? — улыбнулся Росс, подливая и ей и себе шампанского. — Ах, какой брют, какой брют!

— Нет, — живо ответила она. — Это в развитие первого.

— Йога, — сказал он. И, сделав несколько небольших, медленных глотков, продолжал: — Йога. Что на санскрите означает «сосредоточение, усилие, единение».

— Йога? — наморщила лоб Сальме. — Это когда стоят на голове часами?

— И это тоже, — снисходительно улыбнулся Росс. — Но главное заключается в том, что йога — это и философия, и религия, и управление психикой и физиологией. Цель всей этой стройной системы — достичь «мокши», освобождения, нирваны. Систему эту разработал в древности философ Патанджали, написавший «Йога-сутру». Сложнейший комплекс физических упражнений способствует, например, регулированию дыхания, правильной работе всех органов человеческого организма.

— Каждая философская школа плодотворна главенствующей идеей, — в голосе Сальме звучали явные нотки сомнения.

— Разумеется, — подхватил Росс. — Человек, его психика и физиология сопоставляются с телом Вселенной.

— А назначение бытия? — заинтересовалась Сальме. — Зачем, для чего все сущее? И самый космос?

— Противопоставление и разъединение двух вечных начал — первоматерии («пракрити») и духа («пуруши») и в конечном итоге «высвобождение» духовного начала каждого индивидуума…

Сальме захотелось танцевать. Приглушенно звучали мелодии Шарля Азнавура, Ива Монтана, Эдит Пиаф. Мягко переливались волны желтого, синего, красного, зеленого цвета. Несколько пар несуетно, плавно кружились на просторной площадке перед миниатюрной эстрадой. Росс задумчиво вел партнершу. «Что же это за сообщение? И, видимо, очень спешное, если отправивший его не мог дождаться окончания ужина. Заглянуть бы в душу нашей эстоночке, мысли прочитать. Эх, Вольфа Мессинга бы сейчас сюда. Или, на худой конец, бабушку Вангу… А что, если весть эта ко мне не имеет никакого отношения?» Росс сам тихонько рассмеялся ребяческой наивности, нереальности такой мысли.

— Думаю, второй вопрос будет сейчас в самый раз, — Сальме заглянула ему в глаза и он с удивлением заметил, что её зрачки потеплели, льдинки растаяли, словно их не было вовсе. — Вы в жизни счастливы?

Лицо Росса окаменело, он почему-то почувствовал себя дискомфортно, словно он очутился совершенно голым на губернаторском балу. «Простейший вроде бы вопрос, а у меня такая реакция,» — недоуменно подумал он. И, чтобы выиграть время, спросил в свою очередь:

— Все зависит от того, что вы понимаете под словом «счастье», не так ли?

— Не хитрите, мистер Росс, — она прошептала лукаво, едва не касаясь губами его уха. — Счастье есть счастье и в устье Амазонки, и в песках Сахары, и во льдах Гренландии.

— Очень разное счастье, — возразил он. — В хижине и во дворце, у молодого и у старого, у мужчины и у женщины.

— О-ля-ля! Да вы ещё и мужской шовинистический свинтус! — воскликнула она, несколько отстраняясь, с деланным возмущением. — И все-таки?

— Карл Маркс — помните такого? — отвечая на подобный вопрос, кратко ответил: «Борьба». Я отвечу тоже кратко, но иначе — «Победа».

— Любая? Даже пиррова?

— Мне думается, римляне, потерпев поражение от царя Эпира и желая во что бы то ни стало приуменьшить свой позор, придумали и запустили в обиход клише, которому придали уничижительный смысл. К слову сказать, Пирр громил войска Рима не единожды: и при Гераклее, и при Аускулуме…

Потом они долго шли по пустынным улицам ночного города. Сальме увлеченно рассказывала о последней поездке по Австралии и Новой Зеландии.

— И разделяет их всего лишь Тасманово море. А какие они разные, как непохожи! И флора, и фауна, и положение аборигенов — все другое. Австралия — огромный тигель, в котором явно выплавляется новая нация. Новая Зеландия — царство полусонное, жизнь размеренна и лениво-спокойна. Британия Южных морей, ещё более консервативная и чопорная, чем сама островная метрополия. Австралийские аборигены, несчастные пасынки цивилизации, по всем меркам живут в каменном веке. И это в ХХ столетии, на самом его исходе. Маорийцы, сохраняя и быт, и язык, и культуру, достойны и симпатии, и уважения. Людоеды в недавнем прошлом? А разве наши предки в не таком далеком прошлом не кушали друг друга?

«Что предки! — подумал Росс. — По сей день жрем друг друга, иногда так изощренно, что ни одному каннибалу и не снилось.»

— Из всех наций, бывших колониальными рабами белых, а ныне являющихся составной частью новых государственных формирований, маори, пожалуй, единственный народ, сохранивший и свободу духа, и гордость, и достоинство. И я, представительница маленькой, веками гонимой, притесняемой и немцами, и русскими, шведами, датчанами и поляками нации, ощутила это особенно остро. И оценила! Ведь до самого недавнего прошлого срок эстонской государственности длился всего двадцать лет — с девятнадцатого по сороковой год. Все остальное — войны, оккупации, войны! В этом отношении наши старшие братья финны куда удачливее.

— Сальме, а почему вы не спрашиваете, откуда я родом?

— Мне это незачем делать. Я и так вижу.

— Любопытно.

— Вы немец, на худой конец — австриец.

«Знает? Или… Играет? Прикидывается?» — Росс загадочно улыбнулся. Вслух сказал:

— Пива мюнхенского мы вроде бы с вами не пили, сосиски с капустой не заказывали.

Сальме рассмеялась, подмигнула — мол, знаем мы вас. Подумала: «Мастер придуриваться этот русский. С ним ухо держи востро.»

Гостиничный комплекс жил обычной ночной жизнью. У ярко освещенного подъезда толпились подъезжавшие и отъезжавшие автомобили. В фойе и барах было многолюдно; на диванах и креслах парами и группами сидели, болтая, смеясь, поглощая напитки и закуски, любители поздних встреч и развлечений. Бесшумно сновали официанты и посыльные, слуги ловко мчали тележки с чемоданами и баулами, портпледами и саквояжами. Дорогие многоопытные путаны царственно поджидали достойных клиентов, которых искусно отлавливали расфранченные сутенеры со стажем.

— Сегодня был такой нервный денек, — как-то совсем по-детски улыбнулась Сальме. — Я так устала.

Они шли по фойе и Росс только теперь понял, что вероятно она сняла номер в этой же гостинице. Однако, он был немало удивлен, когда администраторша, смазливая бойкая китаянка, выдала им ключи: её номер был соседним с его.

— Вот так совпадение, — Сальме была сама несведущая наивность.

— Будем ходить друг к другу в гости, — сказал Росс, провожая её до двери.

— А я приму ванну и через полчасика к вам загляну. Для меня горячая ванна — лучший эликсир бодрости.

Зайдя в свой номер и включив свет, Росс тотчас увидел, что балконная дверь приоткрыта и сквозняк вталкивает в неё легкую белую тюлевую занавесь. Он весь напрягся, замер.

— Кто здесь? — негромко спросил Росс. Занавесь с легким шелестом сдвинулась в сторону и в гостиную шагнул мужчина. Увидев его лицо, Росс приложил палец к губам и кивком показал на входную дверь. Это был Ши Найдунь, резервный агент.

С интервалом в полминуты они вышли в коридор, разными лифтами спустились один в фойе, другой в бельэтаж, поодиночке вышли на улицу. Росс сел в такси. Ши Найдунь поехал за ним в своей «мазде», отпустив его на сто ярдов. Минут через пять, Росс приказал водителю остановиться у небольшого парка, расплатился и вышел. Найдя неосвещенную скамейку, он сел, стал внимательно наблюдать за улицей. Редкие авто, ни единого пешехода. «Решили, что меня надежно пасет Сальме, — предположил он. — Иначе был бы хвост». Запарковавшись на параллельной улице, из темноты легкой тенью выплыл Ши Найдунь. Они хорошо знали друг друга. Встречались и в Гонконге, и в Тайбее, и в Бангкоке.

— Дракону известно, что ты из московского бюро ИНТЕРПОЛа, — заговорил Ши Найдунь. — Известно, что твоя задача — срыв операции «Джони Уокер».

— Что ты знаешь об эстонке по имени Сальме?

— Чита — опытнейший ликвидатор. Ван Душень, правая рука Дракона, приказал ей убрать тебя. Цианистый калий — в одной из пластинок её браслета. Но хозяин отменил акцию.

«Вот что значила подарочная бутылка в «Силь ву пле», — мелькнуло в сознании Росса.

— Как думаешь — почему?

— Если ты пойдешь с грузом дальше, они поведут тебя до самого конца. Чтобы выяснить все промежуточные контакты и расчистить путь на будущее. Кроме того, прощупать, интересы каких других служб пересекаются с нашими.

— Да, Дракон как всегда копает глубоко, — Росс вспомнил хрестоматийные «действа» всесильной организации: «Сеульский крах», «Заложник-премьер», «Тонна цезия». — А насчет меня откуда утечка, не знаешь?

— Москва, Кремль, — по-русски, почти без акцента бесстрастно сказал Ши Найдунь.

Еле слышно шурша шинами к парку со стороны гостиницы подкатила контактная «тойота», со стороны аэропорта — неуклюжий «ситроен», обе с потушенными фарами.

— Операция «Джони Уокер» начинается завтра. Рейс «Эйр Индиа» Сингапур — Лондон. Груз сопровождают двое, Чита и кто-то еще, кто — не знаю. Билет на твое имя получишь в любом отделении компании.

Они уже выходили из парка на параллельную улицу. Кружным путем Ши Найдунь довез Росса до стоянки такси у старинного английского отеля колониальной постройки. Вернувшись к себе в номер, Иван скинул пиджак и галстук, налил полстакана виски, бросил в него несколько кубиков льда и с наслаждением полулег в мягкое кресло с выдвинутой подставкой для ног. «Все было — раз десять в меня стреляли, — отрешенное думал он, — подстраивали автокатастрофу, пытались утопить, метали кинжал, душили. Но то все были мужики. Баба и яд — впервые. Ай да Чита! Опоздай Дракон на чуть-чуть и…» В дверь раздался негромкий стук и, не дожидаясь ответа, распахнув её широко, по-хозяйски, на пороге появилась Сальме.

— Вот и я! — она, будто не касаясь ковра ногами, скрытыми длинным малиновым кимоно, проплыла через всю гостиную к бару, налила себе водки с тоником. Разрумянившаяся, с влажными волосами, со слегка обнажившейся грудью, она вдруг напомнила ему девушек с его любимой картины Франциско Гойи «Махи на балконе».

— Пришла задать вам третий вопрос, — Сальме села на диванчик, стоявший рядом с креслом Росса. — Но прежде дайте мне вашу левую руку.

— Вы хиромантка? Занятно, — заметил он.

— Тааак, — протянула она, внимательно вглядываясь в бугорки и линии его ладони. — Вы в семье единственный ребенок.

— Точно.

— Вдовец. И больше никогда не женитесь.

— Это почему же? — Росс сам с удивлением взглянул на свою ладонь. Где это отмечено?

— Вот эта бороздка, видите, оборвана и продолжения нет? А линия жизни, линия жизни через все запястье бежит и на его тыльную сторону заворачивает!

— А вы профессионально постигали умение читать по руке?

— И не только это. Гадание, магия, колдовство — три года я училась в университете оккультных наук в Лондоне.

— И мысли можете узнавать?

— Иногда и мысли, хотя это не моя специализация.

— Ну, хорошо, давайте ваш вопрос.

Сальме допила водку, налила ещё и только после этого сказала:

— Вы не очень расстроитесь, если завтра вашей соседкой по салону «Эйр Индиа» окажусь я?

Росс долгим бесстрастным взглядом изучал её лицо.

— Фантастика! — наконец, выдохнул он. — Вы и впрямь — ясновидящая.

Он вспомнил, что не так давно приятель затащил его в Москве к одной модной колдунье. Он по литературным и историческим источникам знал, что на Руси во времена потрясений и бед народных испокон веков объявлялись несметные толпы прорицателей, чародеев и вещунов. И вот теперь, обе столицы, и губернские города, и деревни и села кишели колдунами, ведьмами, целителями, юродивыми. О них создавались телепрограммы, их объявлениями были заполнены страницы газет и журналов. Та, московская, оказалась очень миленькой пухленькой блондиночкой средних лет. Скромно одетая, мягкая и обходительная, она приняла их в обычной гостиной с обычными безделушками на полочках, пресным набором дешевых детективных романов в книжных шкафчиках, случайными репродукциями работ посредственных художников. Одно, правда, их поразило сразу же — огромные черные глаза хозяйки. И никаких особых колдовских аксессуаров, кроме древнего ворона, неподвижно застывшего на высоком треногом столике из черного дерева с круглой подставкой, огороженной невысоким резным бордюром. Да, разумеется, ещё были карты, не обычные, нет, раза в два больше, с рисунками, стилизованные под русские миниатюры XVIII–XIX веков. Карты Торо. Ни устрашающих жестов, ни загробных модуляций голоса, ни утробного скрежета потусторонних музыкальных вариаций. Тон колдуньи ласковый, домашний, материнский, временами загадочно-торжественный, временами нейтрально-отрешенный. Поразило и Росса и его приятеля то, с какой обворожительной скромностью она рассказывала им — и весьма точно! — об их прошлом, с какой предупредительной осторожностью предсказывала будущее (и о смерти жены Ивана, и о фатальной болезни приятеля). А ведь они пришли к ней, что называется, с улицы — ни рекомендаций, ни предварительного собеседования. Помнится, ещё поднимаясь в лифте на седьмой этаж довольно старого дома вблизи Москворецкого рынка, отпускали снисходительно желчные шуточки-прибауточки насчет всякой и всяческой чертовщины. Уже провожая их до двери, колдунья печально и нежно сказала:

— Вы оба такие сильные и чистые. И хотела бы вам соврать, приукрасить судьбу, да только не в моих это силах. Белая магия не позволяет никакой лжи, даже во спасение.

При этих её словах сидевший дотоле неподвижно ворон повернулся в их сторону и произнес скрипучим, почти человеческим голосом: «Устами Любавы глаголет истина. Истина! Истина! Истина!»

— Расстроюсь?! — Росс поставил свой стакан на боковой столик, легко притянул к себе эстонку, поцеловал её в теплые влажные губы. Подняв её на руки («Упитанная пушинка!»), он хотел было направиться в спальню, но Сальме соскользнула на пол. Подбежала к телевизору, включила программу «Мы танцуем день и ночь» и под звуки очередной синкопированной мелодии сбросила с себя туфельки и кимоно. Оставшись, в чем мать родила, она на мгновение застыла в грациозной позе — одна ножка слегка согнута в коленке и поставлена на носок, руки подняты над головой, пальцы переплетены, голова запрокинута в едва заметном наклоне. И — ррраз, закружилась, запрыгала, завихрилась нимфа лесная, нимфа заоблачная, нимфа городская. Безгрешная дева и многоопытная матрона, нега и буря, Лолита и Айседора! «Видно, не только оккультизм постигала она в Лондоне или где там еще,» — думал Росс, одобрительно следя за танцующей девушкой. Он не был любителем примитивных стриптиз-шоу, заштатных колоний нудистов, театриков и варьете ню. То, что он видел сейчас, не несло и намека на тошнотворное порно. «Это было искусство, — с удивлением констатировал он, — ибо именно одно оно может вплотную подойти к границе запретного и не преступить её. Не этим ли отличается любое произведение, сработанное мастером (кисти, пера, резца, нотного ключа), от поделки неумехи-бездаря? Браво, Сальме!»

Часа через полтора, уставшая от танца и изысканно нежных объятий Росса, она заснула на его постели. Осторожно, чтобы её не разбудить, он достал снятый и положенный ею на ночной столик браслет и долго крутил и вертел его, пытаясь обнаружить потайной паз. Наконец, когда он был уже и вовсе готов отказаться от этой затеи, одна из ничем неприметных, абсолютно идентичных пластин медленно выдвинулась вверх. Под ней оказалось небольшое углубление. Оно было заполнено белым порошком. Росс смотрел на смертоносную пыльцу и вспоминал, когда он до этого в последний раз так плотно заглядывал в глаза своей смерти. Пожалуй, где-то недалеко от Сан-Диего, когда его оглушенного и раненого, сбросили с обрыва в океан в его верном «феррари». Хотя…, хотя уже после этого в его номере пятизвездочного отеля в самом центре Мельбурна ночью он едва не наступил на одного из трех королевских аспидов, невесть как попавших туда и извечно готовых к неспровоцированной атаке.

Приведя браслет в порядок, он положил его на место и лег рядом с Сальме. Такое тихое, такое просветленное лицо, такое ровное, младенчески ровное дыхание, такая беспечная, доверчивая улыбка во сне. Он смотрел на неё и вдруг вспомнил, как в Афгане командир саперной роты показал ему изящно сработанную мину-ловушку. Миленький восточный ларец для драгоценностей. Откроешь дверцу и…

«Давненько не страдал я бессонницей»

II. Неистовый Дракон

Кан Юай задержался в своем гонконгском офисе дольше обычного на пять минут. Отсюда, с сорок третьего этажа через окно, занимавшее широкую стену за его спиной, был виден весь город. Огни в окнах домов, огни разноцветных реклам, огни уличных автомобилей и уличных фонарей — сплошное бурлящее море огня. Задержка была вызвана непредвиденным обстоятельством и необходимостью принятия срочного и в известной степени неординарного решения. По сведениям, полученным от надежных, проверенных в самых серьезных делах агентов в Москве и Таллине, возникла реальная опасность провала операции «Джони Уокер» (как остроумно окрестил её контакт в Кремле «Иван Ходило»). «Да, тревожные сигналы сразу из двух пунктов, которые были так надежны. Из Москвы в Сингапур отправлен опытный оперативник. Задание — вскрыть всю цепочку и проследить за ходом доставки товара, — Кан Юай забарабанил пальцами по столу, наблюдая как из гавани осторожно выползает океанский лайнер. — Где-то произошла утечка. Где? В Таллине вдруг сменили весь персонал морской таможни. Рутинное действие? Может быть, может быть… Теперь придется заново их покупать. Ставка велика. Товара много, даже по меркам Триады, даже для Золотого Треугольника. Его ждут и в Стокгольме, и в Гамбурге, и в Амстердаме, и в Лондоне, и в Нью-Йорке. Да, дилеров и их многочисленных клиентов подводить нельзя. Никак нельзя». Кан Юай нажал кнопку офисного видеофона. На экране возникла голова главного помощника.

— Слушаю, сэр.

— Сообщите членам Совета, ответственным за операцию «Джони Уокер», что я жду их на борту моей яхты через полтора часа, то есть, — он взглянул на настенный «лонжин», — ровно в семь.

— Простите, на какой, сэр?

— Ах, да, — Кан Юай вспомнил, что его любимый «Конфуций» все ещё на ремонте. — Пусть будет «Император». И вот ещё что — на время совещания всем девицам следует уединиться в своих каютах.

— Будет исполнено, сэр! — бесстрастно поклонился приученный ко всему помощник.

Пока автомобиль ехал по тоннелю, соединяющему Викторию с Коулуном, Кан Юай задремал. Он обладал удивительным свойством — закрыть глаза и тотчас утонуть в целительном сне. Фамильный доктор одобрительно свидетельствовал: «Редчайшее свойство здоровых нервов и младенчески чистой натуры.» И снился Кан Юаю странный сон. Будто он с отцом, который бросил семью, когда сыну было полгода и которого он, разумеется, помнить не мог, в дремучем лесу и охотятся они на тигра. Отец, могучий, как сказочный великан, и огромный полосатый зверь, свирепый и беспощадный. Кан Юай, мальчик, несмышленыш, из-за дерева наблюдает за схваткой. Он дрожит, он обмирает, он жаждет победы отца. В руках отца золотой жезл, он взмахивает им и в мгновение ока из-за каждого дерева выпрыгивает воин. Их тьма и они окружают тигра, угрожая ему острыми копьями. Но и тигр вдруг встает на задние лапы, издает громоподобный рык и словно из под земли появляются такие же свирепые тигры. И несть им числа. Глаза их сверкают ненавистью и из ноздрей вырываются языки пламени и дыма. «Славный бой, — очнувшись от краткого сна, Кан Юай улыбается. — Жизнь — это вечное движение, вечное сражение. И в этом сражении нужно всегда побеждать». Он снова энергичен, обуян жаждой битвы, бодр, готов, как огнедышащий вулкан, непрерывно извергать идеи, планы, замыслы, один причудливее, неожиданнее другого. Недаром и друзья и враги дали ему кличку «Неистовый Дракон».

Верхний салон «Императора» просторен, прохладен, ярко освещен. Бронированные окна зашторены. Справа, в дальнем углу — обильный «шведский» стол, рядом столик с безалкагольными напитками. Все, допущенные к общению с Кан Юаем, осведомлены, что он девственный трезвенник и строгий приверженец растительной диеты. Не терпит он и когда кто-либо из его окружения увлекается травкой или «снежком». Девиз Кан Юая — «Бизнес и дурман вещи несовместные». Всякий, будь то заместитель или курьер, нарушивший его хоть раз, просто перестает существовать. Дисциплина. Без неё обречены на гибель и могущественная империя, и ничтожный рыночный ларек.

Кан Юай долго раздумывал, что бы ему выбрать в качестве главного блюда на ужин. Наконец, бережно положил на тарелку три ломтика сырой цветной капусты, дольку помидора и нежную стрелку зеленого лука. Отменно вышколенный дворецкий, высокий лысый старик со сплюснутым носом и заросшими седым мхом оттопыренными ушами, без промедления подал небольшой серебряный судок с излюбленным хозяйским соусом, самим хозяином изобретенным майонез, кетчуп, ещё два-три ингредиента и специи. Какие? «Фирменный секрет. Защищен авторским правом», — слабо улыбался Кан Юай, неизменно польщенный успехом своих кулинарных изысков. Тщательнейшим образом разжевав овощи своими великолепными фарфоровыми зубами, он выпил маленький бокал минеральной воды, сел в небольшое жесткое кресло (единственное в салоне), положил руки на подлокотники. Тотчас дворецкий ударил в миниатюрный гонг, призывно поплыл приятный мелодичный звон. Все присутствовавшие, человек десять, без суеты, но весьма быстро водрузили свои тарелки и стаканы на столик для грязной посуды и выстроились полукругом перед Кан Юаем. Несколько секунд он сидел в абсолютной тишине с закрытыми глазами. Потом ощупал внимательным взглядом лица стоявших перед ним людей и сказал:

— Господа! Завтра мы начинаем операцию «Джони Уокер». Я вижу кое на чьих лицах удивление. А те, кто не выражает этого явно, тем не менее, внутренне недоумевают — к чему такое высокое внимание к текущему рутинному делу? Исходный момент: мы впервые отправляем столь внушительную партию чистого товара — почти пол-тонны. Во-вторых, завершена прокладка нового дальнего маршрута, опробованного мелкими доставками. «Джони Уокер» — своего рода премьера. И в-третьих, в Сингапур уже прибыл русский ревизор. Что это значит — крах ещё не начавшейся операции? И если так, то кто предал (продал, выдал)? Или это досадное совпадение? И какие меры предлагается предпринять для нейтрализации этого русского?

Начальник контрразведки: По нашим данным ни русские, ни американцы, ни кто другой про «Джони Уокер» не знают.

Член Совета, разработчик маршрута: Поскольку маршрут впервые проходит через Эстонию, в группу обеспечения включена Чита.

Первый заместитель главы Совета: Именно ей поручено убрать русского. (Смотрит на часы). Через тридцать минут он благополучно почит в Бозе.

— Немедленно, сию же минуту отмените приказ о ликвидации, — Кан Юай побагровел, привстал с кресла. И вновь сел лишь после того, как первый зам отдал соответствующее приказание по радиотелефону. — Что даст устранение одного комиссара? На его место немедля пришлют другого. Взяв его на поводок, можно многое выяснить. Вот пусть Чита этим и займется. А главное запутать, пустить по ложному следу, сбить с панталыку — вот достойная цель. Да и шум подымется, а нам он именно сейчас ни к чему. Истинно большие дела вершатся в тиши. Ажиотаж, мельтешение — удел бессильных и неудачников.

Вскоре он отпустил всех членов Совета. Однако, напоследок высказал первому заму — разумеется, с глазу на глаз — свое неудовольствие.

— Куда вы торопитесь, Чжэн? — и его немигающий взор впился в переносицу застывшего в полупоклоне довольно молодого, подтянутого, щеголевато одетого человека. — Заслуги вашего отца, моего предшественника, это дивиденды, которые вы уже проели. А ситуация складывается, скажем так, пасмурная. Однажды вы, не изучив досконально вопрос, поторопились приобрести двадцать плавучих единиц для нашего каботажного флота. Не шхуны быстроходные, современные, а рухлядь. Итог — на этой сделке мы потеряли пятьдесят миллионов. Сумма, конечно, ничтожная. Но рачительный хозяин и цент за так не выбросит. Ладно, на сей раз нагрели руки за наш счет тайваньцы.

В другой раз нас обошли корейцы. И опять ваша некомпетентность, ваше нежелание подумать и изучить проблему стоили нам немалых сумм. У ловких международных мошенников вы приобрели сеть подпольных публичных домов, которые на самом деле не существовали. Их просто не было в природе. Теперь эта история с русским. Не надо быть особо многоопытным мудрецом, чтобы дать команду сломать, выбросить, убрать. Сложнее, изучив и обдумав все «за» и «против», разработать план что-либо стоящее построить, разумно приобрести, хитроумно заставить конкурента, противника работать на вас, таскать каштаны из огня для вас.

Чжэн слушал, покорно склонив голову. Он знал, что с корейскими бардаками его подставил начальник контрразведки, метивший сесть в его кресло. Что до распроклятых фрегатов и джонок для пиратского флота, то половина «потерянной» суммы благополучно уплыла на один из его безымянных номерных счетов в Цюрихе — справедливая, по его мнению, добавка к его основному капиталу. Вот с выволочкой за этого русского он категорически не согласен. От живого (все равно — друга ли, недруга ли) жди любую мерзость, любой подвох. Другое дело — мертвый. Тих, безвреден, недвижим. Дракон оставил русского в живых. Что ж, дракон играет с огнем. Дракон мудрствует лукаво, он маститый философ, стратег, гений.

— У вас нет более права на ошибки, мой милый Чжэн, — Кан Юай раздвинул узкие губы в улыбке и его первый зам похолодел. Уж кто-кто, а он-то знал: Дракон улыбался лишь в одном случае — отправляя человека на смерть. Минут двадцать спустя Кан Юай лежал на жестком, покрытом шелковистой кожей столе. Кряжистый детина с бойцовскими бицепсами и мощным торсом, лучший массажист во всей Поднебесной, чудодействовал над дряблым телом восьмидесятилетнего старца, не желавшего сдаваться ни возрасту, ни многочисленным потенциальным недугам. Могучими дланями он шлепал, бил, тер, мял, давил, щипал, гладил, крутил, растягивал каждый мускул, каждую клеточку, каждый сустав — то с силой нещадною, то с нежностью беспримерною. Пятьдесят минут сладких ежедневных истязаний, десять минут благостно-щекотного душа «шарко», чтобы смыть все массажные масла, кремы и мази — и вот он, бассейн, неглубокий, круглый, выложенный бледно-желтой мраморной плиткой, с фонтанчиком-драконом в центре. Вокруг умело омоложенного Кан Юая вьют упоительную вязь три нимфетки — беленькая Шарлотта, черненькая Идис и желтенькая Айрис. Правда, для активной потенции Кан Юай раз в месяц получает безболезненный укол гормонного эликсира (плевать, что он разрушающе действует на многие органы, без любовных утех и жизнь не в жизнь) и за час до объятий прелестниц проглатывает два тончайше раскатанных листа золота наивысшей пробы, запивая их концентрированной настойкой женьшеня. Зато ни одна из счастливых — как считают подружки и соперницы — наложниц (а их у Кан Юая немало) не остается обделенной его энергичными ласками…

Вернувшись на борту «Императора» в свою резиденцию на склоне горы Виктории (причал был оборудован у самого края огромного личного парка), Кан Юай какое-то время сидел в своей беседке в отдалении от великолепного дома, стилизованного под древнюю пагоду, мысленно беседовал с покойной женой. Она была европейкой, из Венгрии. Руфина. Не католичка. Иудейка. Встретились они на Сицилии. Это было целую вечность назад, в год образования Израиля, за год до победы красных в Китае. Ему было тридцать лет. Этакий экзотический для Европы восточный плейбой, безмерно щедрый кутила и гуляка, приехал с Дальнего Востока (по легенде — из Манилы) изучить вопрос о вложении наследных богатств своей семьи и клана в едва оправлявшийся от безумств войны Старый Свет. На самом же деле вице-президент ведущего шанхайского банка должен был восстановить нарушенные военно-политическими катаклизмами деловые контакты с крупнейшими финансовыми домами победителей и побежденных. Как помогла ему тогда Руфина! Дальняя родственница Голды Мейр («Десятая вода на киселе!» — смеясь, говорила Руфина), она свела его с легальными и — что ничуть не менее, если не более важно — подпольными воротилами Парижа и Рима, Амстердама и Лондона, Вены и Кельна, Бостона и Женевы. Начало их долгого совместного пути по жизни было положено на казалось бы скромной и невинной вечеринке в неброском, дешевом ресторане на окраине Сиракузы, недалеко от развалин древнегреческого театра. Спартански простой отдельный зальчик, грубые столы сдвинуты в центре в один. Он покрыт холщовой скатертью, посуда и столовые приборы примитивны до предела, еда и питье просты и грубы. А на лавках с обеих сторон вдоль стола сидят главари мафиозных фамилий и кланов обоих полушарий. Знаменитый Сицилийский Сход 1948 года — вот куда судьба угораздила попасть Кан Юая. Узнал он об этом позднее, когда уже вернулся в Шанхай с Руфиной и ему внезапно сделала лестное предложение Триада. Это и значило великую удачу — оказаться в нужное время в нужном месте. Правда тогда, в той ничтожной сиракузской траттории он надувал щеки, совсем не понимая, почему Руфина так настойчиво просила его произвести скромностью, сдержанностью и находчивостью благопристойное впечатление на всех этих полуграмотных, угрюмых, неразговорчивых мужланов. А его и допустили-то на эту вечеринку (как он потом узнал — прощальный прием) только из-за нее. Руфину знали. Она привезла два тайных послания: от младшего Ротшильда (по английской ветви) и от Джорджа Кэтлетта Маршалла. Внешне она была весьма ординарна. Ничем не примечательное лицо, небрежная стрижка, стандартная одежда. Однако, Кан Юай, дока, весьма поднаторевший в безошибочной оценке женских достоинств, в первую же встречу был восхищен её грудью («Без бюстгальтера, это видно, и не желе, а крупный слиток радости и соски рвутся наружу сквозь платье») и ногами («Упругие, сильные и растут прямо из подмышек»). И неукротимой и рациональной энергией, и поистине мужским умом. Он неизменно посмеивался над мужчинами, которые предпочитали глупышек. Даже проституток. «Лучше с умным потерять, чем с дураком найти». А он — он покорил её необычной красотой и изысканной, почти неземной лаской, от которой она за ночь умирала множество раз. Она никогда не знала других мужчин, была ревнива до безумия и частенько на ложе любви наизусть читала строки из Книги Песни Песней Соломона: «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою; ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы её — стрелы огненные; она — пламень весьма сильный…»

Кан Юай смотрел на убегавшую вдаль морскую темь, кое-где вспоротую золотистыми каплями судовых огней. Да, Руфина была верной женой. Но ведь и он, пока она была жива, не дотронулся ни до единой сторонней женщины. Теперь… теперь другое дело. Хотя со всеми этими пассиями, со всеми их ухищрениями и невероятными сексуальными выкрутасами он никогда не мог избавиться от гнетущего ощущения холодного, смертельного одиночества.

— Ты знаешь это, как никто, Руфь, — шептал он, смежив веки. — Уход из жизни неизбежен. Так стоит ли бояться неизбежного? Гаснут и звезды, гибнут и целые цивилизации. Что в общем сонмище бегов в небытие смерть одного человека? Который к тому же не верит ни в какую реинкарнацию? Но когда вокруг тебя, живого, абсолютный вакуум, заполненный ничтожным суррогатом всего сущего, постепенно с годами начинает одолевать ощущение тотальной никчемности продолжения поединка с распадом, который начинается в самый момент зачатия. Не проигрыша, нет, а именно никчемности, бесполезности, тщетности.

— Человечество живет великой силой инерции, — услышал он из далекого далека приглушенный вечностью голос Руфи. — Инерции, сообщенной людям Богом. И пока эта сила не истает, люди будут из кожи лезть вон в «крысиной гонке», дьявольской погоне за богатством и успехом. Не останавливайся, мой принц, мой сладкий, мой навсегда!

«Инерция — вздохнул Кан Юай, поднимаясь из кресла и направляясь к дому по маленькой боковой дорожке. Телохранители бесшумными тенями двинулись за ним, скрываясь в кустах и за деревьями — нарушение приказа об абсолютной интимности сокровенных вечерних раздумий влекло за собой мгновенное увольнение. — Руфина верила в своего Бога. Но продолжателя её рода он ей не дал. Хотя она и умоляла его об этом. Смешно. Как будто у него только и дел было, чтобы заниматься просьбами миллионов молящихся попрошаек… Инерция. Что-то в этой мысли разумное есть».

Поднявшись в кабинет, он долго листал многостраничный конфиденциальный доклад президента токийского филиала его банка. Игра на понижение курса японской иены, в которую были вовлечены филиалы в Лос-Анджелесе, Дортмунде, Лионе и Иоганнесбурге дала краткий, но весьма эффективный результат. Не в денежном (какие-то сто сорок пять миллионов долларов), в психологическом плане. И главное — все спецслужбы Страны Восходящего Солнца так и не доискались, откуда ветер дует. В нужное время он сам приоткроет карты. И, пожалуй, очень скоро. Чтобы некоторые партнеры в Островной Империи были более сговорчивыми.

Кан Юай подошел к карте мира, долго стоял у нее, изучая маршрут операции «Джони Уокер». Взяв два больших костяных шара, стал разминать ладонь. Теперь взгляд его упал на Южно-Китайское море. Не выпуская шарики из правой руки, продолжая вращать их пальцами, левой он надавил клавишу внутреннего телефона.

— Дежурный секретарь, сэр, — был немедленный ответ.

— Чан Дун здесь? — Кан Юай посмотрел на часы, было два часа ночи.

— Ждет, сэр.

— Зовите.

В кабинет сразу же вошел широкоплечий выше среднего роста человек. Он был явно европейцем, хотя в лице его было что-то восточное, скорее всего разрез глаз. Волевая ямка на подбородке, густые усы и бакенбарды придавали ему выражение решительное и вместе с тем независимое.

— Здравствуй, — приветствовал его Кан Юай, выходя из-за стола. Последовало крепкое рукопожатие, которым Дракон удостаивал едва ли двух-трех человек из всех его знакомых. Из бара холодильника, спрятанного в книжном шкафу за разноцветными корешками, он достал бутылку выдержанного киянти, налил в очень высокий стакан, передал Чан Дуну, себе плеснул немного гранатового шербета.

— Смотрел сегодня последние данные по нашему флоту, адмирал, — прервал он наконец молчание. — Я очень доволен. Очень. Молодец, что прижал корейцев. Молодец, что не трогаешь русских.

— С ними связываться — себе дороже, — спокойно заметил адмирал. Хотя, ты знаешь, после Большой Войны мы под самым их носом на Черном море, на севастопольском рейде затопили линкор, взятый у нас в счет репараций.

— Мне об этой великолепной акции ещё задолго до твоего переезда сюда Руфь рассказала. И о том, что ты принимал в ней участие.

— Руфь… да, она была в курсе, — кивнул адмирал. Он вспомнил, как в сорок восьмом она познакомила его, Джузеппе Ливеро, с Кан Юаем. А десять лет спустя Кан Юай и Руфина пригласили его в Гонконг и предложили взять под свою команду весь отважный, но малопрофессиональный пиратский флот. Так он превратился в Чан Дуна и получил звание адмирала. Сказочный скачок, если учесть, что на флоте Муссолини он был лишь капитан-лейтенантом. И денежное содержание сказочное!

— Ты ведь в Европе не был целую вечность, так? — Кан Юай подлил вина в стакан гостя.

— Так, — согласился тот, не понимая, куда клонит Дракон.

— Я понимаю, — продолжал Кан Юай, — в Италии и особенно на Сицилии появляться тебе небезопасно. Но, скажем, Скандинавия — почему бы тебе не развеяться, не глотнуть свежих северных ветров после набивших оскомину южных муссонов?

Адмирал неопределенно хмыкнул, но промолчал. За многое ценил его Кан Юай, не в последнюю очередь — за умение слушать.

— Да-да, ты верно читаешь мои мысли. У меня есть для тебя суперважное поручение.

Он вновь приблизился к карте.

— Завтра, точнее уже сегодня мы начинаем операцию «Джони Уокер». Тысяча двести фунтов героина проследуют из Сингапура через Бомбей, Москву, Таллин — до Стокгольма. И далее во все конечные пункты.

Говоря это, он двигал по карте небольшой никелированной указкой.

— Новый путь, — с интересом отметил адмирал.

— Новый. Курьеры, охрана, таможни — все под контролем. Кроме того, каждый отрезок поручен особо доверенному лицу. Это самые опытные, самые проверенные, самые бескомпромиссные бойцы. Как сказали бы у тебя на родине — они являются эталоном приверженности Томерта, кодексу чести. Я правильно произнес это слово?

Джузеппе улыбнулся. Его частенько поражала эрудиция Кан Юая, знание таких деталей и мелочей, сокровенных и глубинных реалий быта и морали, что он диву давался, откуда и когда он все это умудрялся нарыть.

— Безупречно. Как стопроцентный мафиози, родившийся и выросший в Палермо.

В знак благодарности за похвалу Кан Юай на секунду закрыл глаза, итальянец был предельно скуп на доброе слово.

— Хочу тебя просить, — Кан Юай прикрыл на карте ладонью Скандинавский полуостров, — осуществить надзор за последним отрезком. Это единственный морской участок. Так что тебе, адмирал, вершить его судьбу сам Бог велел.

«О Боге говорит, а сам не верит ни во что на свете, — без осуждения подумал Джузеппе. — Я-то хоть Всевышнего боюсь. Может, его и нет вовсе. А вдруг есть?..»

— Как я доберусь до Таллина вовремя?

— Мой самолет доставит тебя в Сан-Франциско. Оттуда прямой рейс на Лондон. Дальше — Франкфурт, пересадка — и ты на месте.

— По нашим годам поездка не из легких, — протянул, поднимаясь, Джузеппе. — Легче десять абордажных боев провести.

— Мы ещё ничего, старый товарищ, — Кан Юай обнял адмирала за плечи. Поскрипим десяток-другой лет. Теперь таких крепких парней, как мы, пожалуй и не делают.

Он взял со стола конверт, протянул его Джузеппе: «Здесь Золотая кредитная карточка. На ней миллион американских долларов. Просто на всякий случай. Теперь вот что — паспорт, водительские права, билеты — все выправлено на имя Луиджи Торини. Гражданин США, лицо реальное, чист как ангел. Твой одногодок, пенсионер. Хобби — путешествия. Все остальные данные получишь у секретаря, включая контакты на каждый день. Bon voyage!

«Итак, я американец Луиджи Торини. Разумно, — думал Джузеппе, садясь в свой «ягуар». — Любая компьютерная проверка покажет, что Джузеппе Ливеро фашистский офицер, пропавший без вести. А на совести адмирала Чан Дуна, находящегося в розыске, столько загубленных душ во время морских разбоев, что из них можно было бы сформировать и полк, и дивизию. Значит, янки, из города Нью-Хейвен, штат Коннектикут, капитан рыболовного судна. Четко работают службы империи Кан Юая. И в образ вживаться не надо. Одна профессия — море… Да, посылал меня Дракон и в Бразилию, и в Мексику. Теперь посмотрим Балтику».

А Кан Юай, оставшись один, достал из сейфа тоненькую папку, в которой было подшито около двадцати страниц. К обложке, в её правом верхнем углу, была пришпилена скрепкой белая полоска бумаги. Текст на ней гласил: «Росс Иван Антонович, 1955 года рождения, село Игнатовка, Воронежская область. Русский. Закончил Военное училище имени Верховного Совета РСФСР, академию имени Фрунзе, Военно-дипломатическую академию, все с отличием. Вдовец, бездетный. Хобби — трудоголик». Усевшись в свое любимое кресло-качалку, он углубился в чтение. Иметь дело с русскими вплотную ему, пожалуй, и не приходилось. Так, случайные мимолетные знакомства. Юношей довелось ему побывать в Харбине. Город этот на северо-востоке Китая, рождением своим обязанный начавшемуся в конце прошлого столетия строительству Китайско-Восточной железной дороги, заложен был русскими и всегда имел мощный русский сеттльмент — церкви, школы, суды, пресса, торговля. Приход русской Красной Армии приветствовали многие, но далеко не все. Он общался именно с этими, недовольными. Недовольными — это мягко сказано. Они ненавидели большевиков за то, что в итоге гражданской войны потеряли поместья и особняки, заводы и банки, настоящее для себя и будущее для своих детей. Потеряли Великую Империю, Родину, Дом. Эти желали победы Гитлеру, Муссолини, Хирохито. Их бесконечную непримиримость Кан Юай понимал, но не разделял. Иногда даже мимоходом подначивал: «А как же христианская всетерпимость, всепрощение, вселюбовь?» Ответ был, как правило, обескураживающе прост: «Все это — святые нормы общения с людьми. С людь-ми, а не с лютыми зверями!» В следующий раз судьба свела его с живыми русскими во время той поездки с Руфиной по Европе. Ознакомительный визит в Оксфорд был и приятным, и полезным. Чопорные островитяне были консервативно гостеприимны (рекомендательные письма банкиров и политиков — чудотворный «Сезам»), сдержанно ироничны, неназойливо предупредительны. Желаете посетить лекции и семинары? Поприсутствовать на заседании Ученого Совета? Повеселиться на студенческой пирушке? Понаблюдать за тренировками легендарных восьмерок? Да, да и ещё раз — да. Есть ли среди преподавателей иностранцы? Разумеется, мы же открытое общество. Вот, к примеру, мужской колледж Ориэль. Профессор всемирной истории и мировой политики — русский ученый Виталий Колчанов. Хотите познакомиться?

Профессор оказался пожилым, сутулым господином с достойной шевелюрой и окладистой бородой. Близоруко щуря большие серые глаза, он негромким приятным голосом поведал свою историю. Его родителей, крепких середняков, раскулачили и выселили из пензенской области в Сибирь. Ему, пятнадцатилетнему пареньку, удалось сбежать. Добрался до Ленинграда, где жил его двоюродный брат, потомственный парикмахер, холостяк, весельчак и балагур. Шутя и играючи он устроил Виталия на рабфак. Ученик мастера фасонной стрижки и бритья проявил способности к наукам. Через четыре года он поступил на истфак университета. Прошло ещё шесть лет и, защитив кандидатскую диссертацию, Виталий был назначен заведующим кафедрой марксизма-ленинизма. В двадцать шесть лет! В немалой степени этому способствовала сама тема его объемистого труда: «Роль газеты «Правда» в канун Великого Октября» (март-октябрь 1917 года). Ведь её тогда редактировал Сталин. Да, грянула война и Колчанов, презрев «бронь», ушел на фронт. В сорок втором перешел к немцам, вступил в Р.О.А. Власова. Он не простил большевикам гибель родителей где-то в тайге за Яблоневым Хребтом. Такое не прощается. Что он у генерала Власова делал? Служил по специальности. Руководил воспитательной работой. Борцам со сталинизмом тоже требовалась духовная пища. Приготовленная со знанием дела, умело, квалифицированно. Тут, как говорится, зав. кафедрой марксизма-ленинизма и карты в руки. Твори, выдумывай, пробуй. Яд субъективной славянской ненависти качественно разбавлялся живительной влагой объективной научной мысли и общественного анализа политологов Запада. Каково его отношение к Гебельсу? Фашист. Но эксперт и умелец отменный, хотя частенько его заносило.

Итак, лично Кан Юай общался вскользь с немногими русскими и они были или прирожденными или убежденными оппонентами коммунистического строя. Сейчас и строя того вроде бы нет. Хотя он мало в это верит. Чтобы семьдесят лет планировать, строить, укреплять, победить в Великой Войне, стать в ровень с могущественной Америкой по всем статьям — и вдруг саморазвалиться?! Неет, это ещё одна какая-то чудовищная загадка этих непостижимых азиато-европейцев. Впрочем, сейчас его занимает другое. Он, пусть и заочно, но весьма подробно знакомится с русским, который преданно защищает интересы того, что сегодня зовется Россией. Ага, вот достойные заметки штрихи: орден за Афганистан, орден за работу в США, ещё один за Австралию. Предан, за что и обласкан властью… Стоп, не стесняясь ни обстоятельств, ни выражений, эту самую власть почем зря поносит… Хм… Любопытное высказывание: «Служу не режиму, а Родине…» Характер. А негатив? Где, в чем его слабина? «Излишне самолюбив». А я всегда считал это плюсом. «Не умеет проигрывать». И, хорошо, что не научился, сказал бы я на месте его боссов. «Морально устойчив, однако допускал связи, не вызывавшиеся оперативной обстановкой». Наконец-то кое-что. Женщины. Было бы полнейшим абсурдом, если бы такой великолепный самец принял монашеский обет. Надо, чтобы на подстраховку Сальме подготовили Лили, Барбару и Сьюзан… Попытки перевербовки не проходят. Быть этого не может. Или мало, или неумело предлагают. Ладно, пусть. В этом случае цель другая. Переиграть. Как? Очень просто. Где-то на марштуте пустить по ложному следу. Теперь надо решить — где? Для этого вполне подходит Бомбей. Оттуда рейсы расходятся веером на все четыре стороны, поди угадай. Наша парочка француз Канделябр и эстонка Сальме — не промах. Он из легионеров, отменный жох, она — отчаянная пройда. Думаю, даже этот русский им по зубам. В экстремальной ситуации можно будет столкнуть его лбами с американцами. Их ведь тоже всполошило появление Росса в наших акваториях…

В половине четвертого утра Кан Юай, после небольшой разминки на легких тренажерах, поплескался в горячем джакузи, выпил стакан молока буйволицы, съел свое любимое королевское манго. По потайной лестнице, о существовании которой не знали ни телохранители, ни даже секретари, он прошел по просторным подземным переходам на юго-восток и вскоре поднялся в гостиную особняка, расположенного за высоким плотным забором на соседнем участке земли. Он якобы принадлежал одному из родственников короля Марокко, которого впрочем никто здесь никогда не видел. При появлении Кан Юая с дивана порывисто поднялся молодой человек, стройный, загорелый, белозубый. Подойдя к нему, Кан Юай положил ему руку на плечо и долго смотрел в глаза. Потом сел сам и показал кивком на кресло напротив.

— Я рад, что ты жив, Рауль. Рассказывай.

Молодой человек осторожно сел и какое-то время собирался с мыслями. Наконец, вздохнул и начал гортанно-воркующе на каталонском языке:

— Мне не очень много остается добавить, сэр, ко всей той информации, которую я регулярно передавал. Колумбийский наркобизнес перестал существовать. Конечно, временно. Восемь из девяти наркобаронов или ликвидированы или арестованы. Один ещё на свободе, но он в глубоком подполье, из которого руководить бизнесом просто невозможно.

— И десятый барон, проникший в классно законспирированную сеть и виртуозно её сдавший, жив и невредим передо мной, — явно любуясь молодым человеком и тем не менее сдержанно и тихо заметил Кан Юай. Рауль хотел что-то сказать, но Дракон остановил его властным взмахом ладони: — Я всесторонне изучил твое интересное и заманчивое предложение. Очень заманчивое! Не просто разрушить колумбийскую систему, но включить её сейчас, когда она обескровлена, в нашу оперативную схему, поднять, развить, усовершенствовать. Мы просчитали бюджет трижды. Надо менять всю сеть. Сборщики, курьеры, охрана, дилеры. Кроме того, полиция, таможня, пограничники, судьи, адвокаты. Прибыли — при благоприятном стечении обстоятельств, при самом благоприятном! — начнут поступать через четыре-пять лет. А ведь я не молод и к тому же нетерпелив. Разгром конкурента, для нас бескровный и безубыточный — это ли не триумф? А для тебя у меня приготовлен сюрприз. Ты, я знаю, любишь прохладу и красивых девушек. Где идеальное сочетание этих двух составных твоей духовной и телесной нирваны? Стокгольм, Швеция — вот где. Я хочу, чтобы ты поехал туда хотя бы на месяц — пока не утвердится новый маршрут. Что скажешь?

Рауль знал, что — хочет он того или нет — Дракон сделает по-своему. К тому же, будучи южанином, уроженцем столицы Каталонии Барселоны, он вовсе не любил прохладу, а красивых девушек — где ж их нет. Непринужденно улыбнувшись, объявил:

— Я никогда не поражался прозорливости ваших замыслов и решений, значительности дел и побед. Но ваше потрясающее умение угадывать, читать безошибочно чужие мысли — это непостижимо. Когда я?..

— В Стокгольме тебе надлежит быть через три дня, — прервал его Кан Юай. — По пути проштудируй эти справочники, — он указал на стопку книг на письменном столе. — Когда мне предстояла первая поездка в Konungariket (?) Sverige, я начал знакомство со шведским королевством со слов гимна. Как он начинается? Да, конечно: «Du gamla, du fria» — «Ты древняя, ты рожденная свободной». Кстати, обрати внимание на функции омбудсмена, ничего подобного нет ни в одной другой стране мира.

Глядя в спину выходившего из гостиной испанца, Кан Юай разразился мысленным монологом: «Ему не нравится новое поручение. Мне тоже многое не нравится. Однако, терплю. Терплю юридические наскоки злобных и тупых властей. Терплю сосуществование жадных и пронырливых конкурентов в Таиланде, Вьетнаме и континентальном Китае. Терплю заданный ещё в молодости бешеный темп жизни, без которого не было бы ни всей моей империи, ни меня императора. И если я не щажу себя, то тем более не могу, не смею щадить моих подданных. Остановка в любом деле, малом ли, большом ли, означает стагнацию, крах, коллапс. Вперед, Рауль, только вперед! И запомни: лучший, разумнейший, единственно сохраняющий жизнь отдых — непрестанное, убыстряющее темп движение».

Прошло пять минут и дежурный секретарь представил пред очи Дракона, вернувшегося в свой кабинет, двух региональных шефов — из Нью-Йорка и Монреаля — предстоял их полугодовой отчет о стратегических перспективах развития североамериканского рынка.

III. Сеграре значит победитель

Есть город матросов,

Ночных контрабасов,

Лохматых барбосов

И старых карбасов.

Там ворвани бочки

Не моря подачки.

Грудасты там дочки,

Горласты рыбачки…

Хотя эти стихи под непретенциозным заголовком «Северная песенка» великолепный русский поэт Павел Шубин полвека назад посвятил заштатному норвежскому городку, они как нельзя более точно характеризовали этот сегодняшний пригород Стокгольма (правда, теперь следовало бы пририфмовать ещё и автомобильный завод и завод электроники). Здесь царили портовые нравы, обычаи, неписаные, но жестоко претворявшиеся в жизнь законы. Здесь гнездились все мыслимые и немыслимые пороки. Здесь безраздельно господствовало Право Силы. Здесь было свое маленькое королевство со своими королями, сборщиками податей, штрафными санкциями и палачами. Верховным правителем был Ёне Стромберг. И хотя жил он довольно далеко, в самом фешенебельном городке-спутнике и появлялся здесь от силы раз в полгода, знал его каждый житель, даже подростки. Ибо Ёне был живой легендой — как лучший хоккеист «Тре крунур», как самый популярный певец из «Аббы», как весьма почтенный член Нобелевского комитета.

Сегодня Ёне Стромберг приехал в Стокгольм, чтобы встретиться со своим человеком в портовой таможне. Даже в самом близком окружении Стромберга этого человека, как впрочем и целый ряд других высоких доверенных чиновников, не знал никто. И в бухгалтерских ведомостях его выплаты фигурировали в графе «Прочие расходы». В редких телефонных разговорах, которые велись только из общественных телефонов-автоматов (каждый раз из разных частей города) он представлялся кратко: «Здесь Бёрн». И под довольно хитрым кодовым названием, которые были расписаны на год, Ёне обозначал место предстоящей встречи. На этот раз это был Скансен, популярный, просторный, всегда многолюдный парк. Ёне любил его несуетное веселье, его деревья и газоны, его изысканные аттракционы и музеи под открытым небом. И особенно привлекал его зверинец. Во время своих редких наездов сюда он мог часами простаивать у вольеров и клеток, наблюдая за повадками зверей и птиц и размышляя о сходствах и различиях натур двуногих и четвероногих. Приказав своим телохранителям исчезнуть на шестьдесят минут, Ёне попетлял по парку, наблюдая, нет ли за ним хвоста, и подошел к загону, где содержались белые медведи. Огромная мама плескалась в бассейне со своим детенышем. Он ловко подныривал под неё и когда долго не всплывал, медведица вытаскивала его за шиворот и легонько бросала на землю. Малыш забавно отфыркивался и через какое-то время вновь прыгал в воду.

— Медведь медведю шкуру никогда не попортит, — услышал Стромберг за собой сдержанный баритон. Не оборачиваясь, ответил:

— Есть, есть чему людям учиться у природы.

Он отошел от загона шагов на двадцать. Бёрн молча последовал за ним. Потянул слабенький сентябрьский ветерок, Стромберг лениво расправил пятерней упавшие на глаза густые волосы.

— Вот ваша и ваших людей доля за августовскую партию. Здесь семьдесят тысяч долларов, — он передал Бёрну дешевенькую бумажную папку — в таких папках студенты носят конспекты. Бёрн спокойно взял папку, улыбнулся скупо, снисходительно, словно профессор, принимающий для проверки курсовую работу своего питомца. Сказал, глядя на посетителей у медвежьего вольера:

— Когда следующая партия?

— Через две недели.

— Надо бы проверить всю цепочку. Один из моих агентов информирует, что где-то на континенте произошла утечка.

— На континенте! — легонько присвистнул Ёне. — Континент велик.

— Более точной наводки у меня нет, — ровным голосов сообщил Бёрн. Ёне кивнул, прощаясь, и молча вернулся к загону с медведями. Теперь под присмотром матери на земле резвились два медвежонка. Они боролись, кувыркались, негромко пофыркивая, иногда становились на задние лапы и смешно мотали головой, выпрашивая у посетителей лакомство. «Что мне известно? — думал Стромберг. — Известно, что из Москвы в Сингапур прибыл русский оперативник. Но это ещё вовсе не значит, что утечка произошла в России. Во всяком случае, в сообщении Кан Юая не высказывается даже предположения об этом. Проверку следует устроить по всему маршруту. Моя задача — мой участок, мои люди». Он мстительно улыбнулся, вспомнив как в прошлом году отдал приказ о ликвидации засланного в его организацию полицейского провокатора. Это была очаровательная блондинка и она знала, на что идет. По прозвищу «Датчанка», она и впрямь была из Копенгагена и однажды ночью разделила хмельное ложе с Ёне. На следующий день он велел своему верному контрразведчику Корвету проверить её на «приманку». Это означало выдать ей якобы весьма важную информацию, которая на самом деле была мастерски закамуфлированной «дезой», и проверить реакцию спецслужб.

— Причина? — осведомился Корвет.

— Уж больно она старалась околдовать сексом, — задумчиво ответил Ёне. — Слишком большое старание всегда подозрительно.

Спустя три дня Корвет доложил Стромбергу:

— Шеф, с «Датчанкой» приманка сработала безошибочно. Вы как в воду смотрели.

Сказано это было без лести, буднично, деловито — в организации знали одну непреложную истину: Ёне, как опытнейший сапер, не имеет права на ошибку.

— Высунулась военная контрразведка. Кстати, они с нами уже облажались вторично, — продолжал Корвет. — Дальше дразнить их опасно.

— В припадке ярости злобный пес разум теряет, — сухо отметил Ёне. И добавил, улыбаясь широко и ласково:

— «Датчанку» спеленать и отправить баиньки. Сегодня же.

Это означало замуровать ноги в бетонную тумбу, ночью вывезти в одну из глубоких бухт и там сбросить в море. Малоэстетичная, но неизбежная рутина в извечном противоборстве закона и его принципиальных оппонентов.

В детстве Ёне был тихим, застенчивым мальчиком. Лопоухий, лупоглазый, болезненный, он с готовностью услуживал более сильным и более нахрапистым сверстникам: носил ранцы, бегал за кока-колой, таскал записочки девочкам. Когда подрос, был вечным подающим шайбы, вылетавшие за пределы площадки, достающим сигареты и пиво, караулящим дерущихся или целующихся. Перелом наступил, когда Ёне исполнилось четырнадцать лет. Однажды жирный увалень Карл, одноклассник и сосед по дому, специально пустил в туалете струю мочи мимо писсуара и приказал: «Ну-ка, лопух, живо швабру в руки и вылизать все, до ка-пель-ки!» Бывшие при этом младшеклашки с удивлением и интересом ждали, что же будет дальше. Ёне покраснел как рак, из глаз его от обиды брызнули слезы. Он уже сделал было движение рукой в сторону стоявшей у стены швабры, но вдруг передумал и, зажмурившись, с раздирающим воплем, пригнув голову, ринулся на обидчика. Удар пришелся в лицо. Брызнула кровь, Карл отлетел к окну, разбил затылком стекло и медленно сполз по подоконнику на пол. С удивлением и ужасом глядя на Ёне, он прошептал: «Я же пошутил», Медленно размазал кровь по лбу и щекам, повторил: «Шутка. Извини…» Новость о победе Ёне над силачом Карлом вмиг разлетелась по колледжу. И так же в мгновение ока из «лопуха» и «затычки» он превратился в «викинга» и «сеграре» (победителя). И отныне всем, у кого он был хоть раз на оскорбительных побегушках, Ёне мстил и, как оказалось, довольно крепким кулаком, и весьма изобретательными унижениями.

На последнем году учебы в колледже Ёне перепробовал все доступные синтетические наркотики (кокаин и марихуану он познал в школе). Наблюдая жизнь и размышляя над увиденным (а природа щедро наградила его — среди прочих способностей — терпеливо и зорко наблюдать и неспешно и настойчиво размышлять), он задолго до совершеннолетия без чьей-либо подсказки пришел к выводу: слабые, а их большинство, погрязают в пороках; сильные, а их единицы, используют эти пороки к своей выгоде. И тогда же запретил себе раз и навсегда два пагубных пристрастия — наркотики и курение. Что же касается двух других — выпивки и женщин — то отношение к ним, вырабатывавшееся трудно и долго, сводилось в идеале к известному во всем мире возвышенному постулату: «Пить так шампанское, любить так королеву». Насчет плебейского «Воровать так миллион» речи вообще не шло. Речь шла о создании мощной структуры по торговле наркотиками.

Отец Ёне, избороздив в свое время все моря и океаны планеты, служил мелким клерком в известной пароходной компании. Мать, сколько он помнил, пела двусмысленные куплеты во второразрядных кафешантанах. Мальчик с детства видел и слышал всякое — чудовищные оргии, пятиэтажные ругательства. В сознании откладывалось худшее. Мечта жизни сводилась к абсолютному изобилию крон, фунтов, долларов. Однако, первая же сделка едва не окончилась трагично. Украв у матери две ампулы морфина, он удачно сбыл их приятелю-старшекласснику. Радостно пританцовывая, он возвращался из колледжа домой, размышляя о том, как удачно пустить в оборот без труда свалившиеся в руки денежки. Метрах в двухстах от колледжа его остановил тощий, неряшливо одетый субъект. Ухватив Ёне за рукав, он притиснул его к себе и, дыша перегаром, сипло произнес:

— На моей территории «райским товаром» торгую только я. Тебе это известно?

— Нннет, — испуганно выдавил из себя Ёне.

— Да-а? — задумчиво просипел субъект.

— Богом клянусь, дяденька!

— Ну, положим, на клятвы твои, сопляк, мне начхать. Ладно. Но — ещё разик-разочек согрешишь — и твой трупчик пойдет на корм морским рыбкам. Акууулам!

Ёне читал и слышал о внезапных исчезновениях людей самых разных возрастов и степеней достатка. Нет, играть в прятки с лукавым — последнее дело. Последнее и, заведомо проигрышное. Пусть рыбок кормят другие. Он будет руководить структурой (ему очень понравилось это слово «струк-ту-ра»). Он всегда будет руководить. Он, Ёне Стромберг, прирожденный лидер. И не просто лидер — сеграре. Его миссия в жизни — мыслить, создавать структуры. А ежедневный, ежечасный риск — удел всех, эти структуры составляющих. Так уж устроен издревле мир. Устроен разумно, жестоко и рационально.

Три месяца спустя в районе, где расположен колледж Ёне, вспыхнула война между людьми старого пушера и невесть откуда взявшейся бандой новичков. В результате поножовщины трое человек попали в госпиталь. Был затеян довольно громкий судебный процесс. Однако в ходе его имя Ёне Стромберга даже не было упомянуто, хотя создателем новой структуры был именно он. Старый пушер исчез в тюремных лабиринтах, канул в небытие. Ребята из банды Ёне были, как несовершеннолетние, осуждены условно. Стромберг-младший праздновал первую большую жизненную победу. Путь к созданию воистину мощной структуры был открыт. И почти с самого начала она, строящаяся, развивающаяся, многообещающая, попала с сферу интересов далекого Гонконга. Жил в фешенебельном районе Лиденгё латыш Эрик Калминьш. Богато жил, но не шумно, не напоказ. Деньги, и немалые, достались ему вроде бы по наследству вскоре после того, как он бежал в Швецию от Советов в июне 1940 года. Откуда наследство? Отец, известный банкир, погиб во время шлюпочного перехода через Балтику. Почему не бежали в Германию? Отец, ярый националист, одинаково не любил ни русских, ни немцев. Итак семнадцатилетний Эрик, имея крупные счета в швейцарских банках, обосновался в Стокгольме. Сравнительно небольшая латышская диаспора приняла его с распростертыми объятиями. Еще бы — завидный жених, спортсмен, поборник национальной идеи. Поступив в том же году в университет, он, играючи освоив шведский, с охотой учился, много читал, пробовал свое перо в поэзии. Пер Фабиан Лагерквист из него не получился, впрочем чрезмерным тщеславием он не отличался. Во время войны Швеция, страна нейтральная, не только поставляла фюреру стратегические материалы и оружие, но и пропускала немецкие войска через свою территорию в соседнюю Норвегию. И, к удивлению руководства университета, Эрик Калминьш попал в кондуиты шведской контрразведки как один из активнейших сторонников национал-социализма. Однажды он даже выступил в известной столичной газете с панегириком в адрес III Рейха за то, что «его Латвия была освобождена от красной чумы и очищена от блудливого жидовства». По неподтвердившимся, но имевшим настойчивый характер слухам, сам переезд его из Риги в Стокгольм был инициирован могущественным Абвером. После войны Эрик очертя голову ринулся в большой бизнес, причем средств у него оказалось намного больше, чем оставил ему отец. В биржевых спекуляциях ему неизменно сопутствовала удача. Но вскоре это ему наскучило и, купив полуразвалившуюся адвокатскую контору, он всерьез занялся юриспруденцией. Шумные дела, широкие знакомства, благоприятные связи. На элитном фуршете он был представлен завершавшим свой длительный вояж по Европе Руфине и Кан Юаю. Именно случайные встречи и знакомства чаще всего оборачиваются самыми полезными и многообещающими. Много лет из сказочно далекого Гонконга приходили красочные открытки с Рождественскими поздравлениями. Шло становление Дракона. И вот, совсем неожиданно для Калминьша, в одно хмурое осеннее утро в его офисе появился неброско, но добротно одетый джентльмен с незапоминающимся, словно стертым лицом, вкрадчивыми манерами и таким же вкрадчивым голосом.

— У вас назначена аудиенция с господином Калминьшем? — строго вопросила секретарша, заглядывая в список встреч шефа.

— Увы, нет, — с извиняющейся улыбкой ответил незнакомец. — Но если вы соблаговолите ему доложить обо мне, я думаю, он меня примет.

— О ком я должна доложить?

— Будьте любезны сказать, что прибыл кузен дядюшки Кана.

«Кузен» привез подарок — коробку дорогой «гаваны». Она была с двойным дном и содержала кроме отменных сигар полфунта качественнейшего героина. «Золотой треугольник» — Бирма — Таиланд — Лаос производил львиную долю опиума планеты и Триада прощупывала новые рынки. Для Эрика Калминьша начинался этап новых жизненных приключений. Довольно долго поставка наркотиков носила спорадический характер. Сеть диллеров создавалась медленно, с большим трудом. Провалы следовали один за другим. Калминьш предельно осторожничал. Именно в это время в поле его зрения и попал молодой ещё совсем Ёне Стромберг. Постепенно мальчик мужал, поток товара увеличивался, причем источников было два — Южная Америка и «Золотой треугольник». И, наконец, состарившийся Калминьш отошел от дел, наркобароны были вытеснены, наступал час Дракона и его скандинавского наместника Ёне Стромберга. Раньше только в Стокгольме было четверо «ведущих представителей» Дракона. Ёне сумел подмять их под себя — своей мгновенной находчивостью, недюжинной изобретательностью, воловьим трудолюбием. В Гонконге из соображений конспирации он побывал лишь раз. Кан Юаю приглянулся и его благорасположением безмерно дорожил. Дракон даже взял его с собой в Бангкок, где было намечено совещание главных поставщиков. Krung Thep, Райский Город, Город Ангелов, Венеция Востока — каналы, дворцы, храмы. Триста прелестных жилищ-храмов Будды! Они прилетели туда на самолете Кан Юая и в течение двадцати шести часов, с небольшими перерывами на еду, Ёне с восхищением наблюдал за бешеной работой Дракона. Поставщики находились в городе нелегально (все они числились в розыске) и Кан Юай свел до минимума период такого для них жизненноважного ежегодного общения. Обсуждались и определялись контрольные цифры, пути доставки, пункты первичной обработки, методы взаимодействия с местными властями, кадровые вопросы — все максимально конкретно, точно, ясно. Зато и расслабиться Кан Юай умел воистину по-богдыхански. Через дружественных сановников королевского двора был снят один из ближних загородных дворцов. В нем на незабываемые сутки обосновались лишь двое мужчин — Кан Юай и Ёне Стромберг, все остальные участники встречи исчезли столь же скрытно и внезапно, сколь и появились. Зато женщин было несколько десятков. И каких! Юные, чистые, скромные. Загадочно-томные тамилки, огненно-страстные аравитянки, пикантно-соблазнительные француженки, недоступно-очаровательные берберки, бесстыдно-влекущие полячки, огненно-таинственные таитянки. Волшебство оргии начиналось с трапезы. Сто четыре блюда Запада и Востока, Юга и Севера следовали одно за другим размеренной нескончаемой чередой. Кан Юай пил шербет, Стромберг рюмкой-наперстком дегустировал вина, каждая бутылка которых на самых придирчивых аукционах Старого и Нового света стартово оценивалась в годовой бюджет небольшого развивающегося государства. Мужчины возлежали на тахтах, покрытых искусно расшитыми пуховиками, среди множества разноцветных подушек из тончайшей замши. Девушками умело руководила пожилая двадцатилетняя матрона, судя по одежде — приближенная королевы. По её командам они развлекали Дракона и Ёне. Церемонные восточные танцы сменялись азартным кик-боксингом, па-де-де на пуантах — чечеткой а ля партнерши Фреда Астера, сцены воинских подвигов магараджи — гомосексуальными интрижками буддийских монахов. Пиршественное застолье с изысканным возлиянием чередовалось с веселыми любовными утехами, такими непринужденными, такими пылкими, такими похотливо-сладкими.

Уже потом, когда он летел домой и отсыпался в широком удобном кресле, и во сне его нет-нет да и пробирала сладострастная дрожь. Он дергался, вскакивал, отирал пролившуюся на подбородок слюну. На предупредительно-заботливое внимание стюардесс отвечал обезоруживающей улыбкой: «Почему-то в самолете мне всенепременно должны привидеться самые откровенные сцены из фильма «Калигула». А сам император-то — вот властолюбец был! Недаром его преторианцы прикончили… А вам эротика в этом фильме по душе?» Стюардессы застенчиво улыбались, поджимали губы, что можно было понять и как «да», и как «нет». Ёне Стромберг вздыхал, падал в кресло. Заказывал большой стакан горячего саке, прикрыв глаза, пил крупными глотками, думал: «Этот Калигула по сравнению с Кан Юаем сущий младенец. Подумаешь, ввел в Сенат коня. Дракон, если только захочет, в любой парламент слона введет. Да… А вот насчет преторианцев, право, не знаю. Они есть у каждого владыки и ни один от них — от их гнева, мести, предательства — на сто процентов не застрахован. Это верно и по отношению к Кан Юаю с его огромной империей, и по отношению ко мне, Ёне Стромбергу, с моей маленькой — по мировым меркам — империей провинциальной…»

Вернувшись после встречи в зоопарке, он принял решение прокатиться с инспекционной миссией до Москвы. Делал он это на собственный страх и риск, не вступая лишний раз в контакт с Гонконгом и отлично понимая, что Кан Юай одобрит подобную инициативу. В Таллине его принимал Томас Крэгер, видный столичный авторитет, в качестве хобби занимавшийся крупными спекуляциями недвижимостью. Они были знакомы много лет, не раз и не два вытаскивали друг друга из самых щекотливых ситуаций. В одном из трех его роскошных особняков Ёне — разумеется, поочередно, в разное время — встретился с двумя своими доверенными людьми. По данным небольшой, но мудро организованной сети агентов-наблюдателей, доставщиков, сбытчиков товара, все было спокойно. «Обстановка ровная, — размышлял Ёне. — Не чересчур ли благостно? Тишь да гладь, да Божья благодать. Не нравится мне это. Спокойствие не обязательно перед бурей, но операция «Джони Уокер» особая. Чересчур особая. Здорово хорошо — тоже нехорошо. Когда ничего не случается, все службы сыска и надзора особенно напрягаются. Силятся доказать, что не зря хлеб едят. С маслицем.»

В Москве он, как всегда остановился у советника посольства, школьного товарища, Карла, того самого. На следующий же день после приезда Стромберга Карл устроил небольшой коктейль. На нем Ёне пообщался с Рэмом Зондецким, который уже второй год работал в администрации президента, и крупным банкиром Яковом Слонимским. Оба были крупные, веселые, жизнерадостные, одетые от Гивенчи. Они с завидным аппетитом привычных посетителей халявных фуршетов сметали все подряд: кэнопеи с икрой и анчоусами, сэндвичи с курятиной и ветчиной, кебабы и стейки; запивали водкой и бурбоном, джином с тоником и скотчем с содовой. При этом Яков незло подтрунивал над Рэмом, чем тот впрочем нимало не конфузился. Улучив момент, Ёне отвел его в укромный уголок между полукруглым диваном и балконной дверью и Рэм, словно похлопывая Стромберга по груди, ловко засунул ему за малиновый шелковый платочек в нагрудном кармашке плотно сложенный листок бумаги. Попади он ненароком в чужие руки, прочитавший набранный на нем компьютерный текст с удивлением узнал бы о семи весьма впечатляющих правилах поведения учащихся одного из привилегированных московских лицеев.

— Сынишка Карла собирается получить классическое постсоветское образование, — весело объявил он. — Хочет быть лучшим в Скандинавии русистом.

— Похвальное желание, — одобрил Стромберг. — А главное — профессия редкая и нужная.

— За океаном не такая уж и редкая. Россию открывать посложнее будет, чем Америку. Самый верный мостик — мы, банкиры. Верный и на-а-а-дежный, хохотнул Яков.

«Не мостик, приятель, а мостище,» — одобрительно подумал Стромберг.

Поздно вечером он расшифрует эти «правила». Текст гласил:

«Босс крайне раздражен задержкой с выплатой текущего гонорара на два дня. Я попытался убедить его в том, что это досадное недоразумение, которое в будущем не повторится.

Обеспечение операции «Джони Уокер» находится постоянно в поле нашего зрения. Контроль осуществляется через Драчуна (МВД), Скупого (ФСБ), Кормчего (Главное Таможенное Управление). Последнего страхует генерал погранвойск Варяг.

О миссии Ивана Росса своевременно информирован Дракон. Пока неизвестно, откуда ИНТЕРПОЛ узнал о новом маршруте. Мы тщательно проверили тех немногих, кто у нас посвящен в детали. Утечку следует искать вне Москвы. Может быть, в Лэнгли? Я бы также дотошно проверил Таллин. По нашим данным (правда, пока из одного канала) кто-то из ваших людей в Эстонии перевербован американцами.

Кузен».

Вернувшись через два дня в Таллин, Ёне Стромберг попросил Томаса Крэгера — разумеется, не раскрывая карты — установить поочередно круглосуточную слежку за пятью парнями.

— Я им доверяю… — со смешком заметил Стромберг.

— Но… доверяй, да проверяй, — понимающе заключил фразу Крэгер. Тебя интересует что-то определенное?

— Не так, чтобы очень, — задумчиво ответил Ёне. — Впрочем, изволь пусть твои обратят особое внимание на то, у кого из этой пятерки есть контакты с янки.

— С янки? — удивился Крэгер. — С каких пор это стало компроматом?

Стромберг поморщился:

— Янки — наши и ваши друзья. Просто у меня есть несколько ниточек, а я не знаю, за какую тянуть, чтобы вытянуть весь клубок.

Томас глубокомысленно хмыкнул и кивнул. И хотя он ничего не понял, однако почел за благо лишних вопросов шведу не задавать — чем меньше знаешь, тем крепче спишь. Даже если ты крутой авторитет.

Нет, наблюдение не дало сколько-нибудь ощутимых результатов. И Ёне Стромберг отправил Дракону шифрованную депешу: «Используя известные вам источники, участок Москва — Таллин — Стокгольм ещё раз проверен, теперь лично мною. Чистота и готовность удовлетворительные.»

— Молодец, Ёне, — думал Кан Юай, перечитывая послание. — Осторожен, как всегда максимально осторожен. Оценку дает сдержанную «удовлетворительно». Разумно. Великие царства гибли из-за того, что их венценосные владыки всего лишь на какую-то ничтожную йоту недооценивали противника или на ту же йоту переоценивали свои возможности. На йоту!

IV. Кучно стреляете, ребята

Древний, огромный, могучий Бомбей славен многими восьмыми чудесами Света. Одни пещеры Элефанта чего стоят! Именно там по преданию Божественный Будда провел годы, совершенствуя и проповедуя свое учение о четырех благородных истинах — страдании, его причинах, освобождении и путях к нему. А мрачная Башня Молчания, таинственная усыпальница предприимчивых парсов. А памятник великому Махатме и его гениальному пророку Джавахарлалу. Я имею в виду Ворота Индии, через которые страну угрюмо покинули никем непрошенно «гостившие» солдаты далекого северного острова и их чванливый вице-король. А… Впрочем, есть в этом городе и анти-чудеса. Как везде в этом подлунном мире. Вечносаднящая язва — самый большой на планете район Красных Фонарей (по весьма консервативным данным десять тысяч белых, черных и желтых рабынь). Однако, наибольшее любопытство иностранных туристов вызывают не жрицы любви — всех возрастов и национальностей, на любой, самый извращенный вкус и прихоть. В этом гетто человеческого греха есть улочка, где ненасытных заморских клиентов и клиенток ублажают жрецы похоти — такие же разные, умелые, безропотно послушные, как и их подруги по древнейшему ремеслу.

Приземлившись в Санта-Крузе, Росс и Сальме взяли такси и отправились в гостиницу Тадж-Махал. Водитель, молодой, смешливый маратхи, всю дорогу бойко тараторил на забавном Pidgin English, давая свои объяснения всему, что проплывало по обе стороны за окнами малокомфортабельного «амбассадора». Видимо, исходя из личного опыта общения с саибами, он решил сделать крюк и прокатить эту парочку богатых путешественников по самому злачному месту. Таксист ехал медленно и Росс, сидевший слева и знавший эти места по предыдущим поездкам, ждал появления мужского сегмента этого азиатского парадиза. Ага, вот он, вот! И Росс широко раскрыл глаза от удивления. На углу начинавшейся тут улочки он увидел человека, которого никак не ожидал здесь обнаружить. Билл Кохен, кличка «Синоптик», сотрудник ЦРУ, знакомый по Вашингтону. «Что он делает в Индии? Он же специалист по Европе. Хотя, смешной вопрос для профи, он может решать сугубо европейскую проблему в Занзибаре, в дебрях Ориноко, на Японских островах. А вот педик ли он? Этого Росс не помнил из оперативных разработок на Кохена. Нет, убей Бог, не помнил. Вот начальник Кохена Уинстон Даггерти — тот был, на него даже собран был косвенный компромат. Правда, для действенного шантажа ущербный, но вполне сносный для дискредитации в прессе. В случае нужды, разумеется… Итак, Билл Кохен здесь. Любопытно.

В «Тадж Махале» их номера оказались рядом. Принимая холодный душ, Иван мысленно прокручивал ряд взбудораживших его моментов. Во время перелета из Сингапура в Бомбей, перелета многочасового, с тремя промежуточными посадками (Куала Лумпур, Бангкок, Рангун) его не переставал занимать вопрос — кто напарник Сальме. Было бы смешно ожидать, что в присутствии Росса они хотя бы мимолетно встретятся или просто обменяются репликами, даже многозначительными взглядами. Пассажиров первого класса он изучил досконально. Росс знал, что это был мужчина. Их там было всего трое. Этот сикх с традиционной сеткой-накладкой на бороде, в голубой чалме, в белом чесучовом костюмчике? Держится спокойно, уверенно, облик не бутафорный, его привычный облик. Рядом жена, двое детей, мальчик и девочка. Понятно, легенда может быть даже более усложненной. Но Росс ни минуты не сомневался — нет, не он. Этот сухонький девяносто-столетний китаец со слезящимися, едва видящими глазами, голым черепом и трясущимися, скрюченными артритом пальцами, которого сопровождает молоденькая католическая монашка? Явно, не он. Этот белый здоровяк с могучими бицепсами и бычьей шеей? Не исключено. Хотя… хотя он начал пить неразбавленное виски ещё до взлета и продолжал активно утолять жажду до Бангкока. Потом откинулся на спину и захрапел, издавая рулады, способные заглушить самую мощную электропилу. В Рангуне он сошел. Значит, в первом классе напарника Сальме не было. Значит, он был среди пассажиров других салонов. Или, что тоже возможно, летел другим рейсом. «Итак, остается загадкой, кто напарник. И главный ребус, напрямую связанный с ней — где груз. Сальме сдавала в багаж два чемоданчика с личным барахлом, которые скрупулезно досматривал сам начальник смены таможенников в Сингапуре. Делал это нарочито, напоказ. Да, груз сдавал кто-то другой. Кто?» Выйдя из душа, Росс, облачившись в свой любимый махровый халат, красный с серым, взял телефонный справочник Большого Бомбея, отыскал в нем ювелирный магазин «Махарани Патиалы». Набрав номер, он попросил подозвать Вирендру Муккерджи и, когда тот пропел в трубку приветливо «Хеллоу», сказал на чистейшем ория:

— Мой друг из Бхубанешвара — он живет рядом с храмом Лингараджа заказывал у вас месяц назад золотые запонки с рубинами, изумрудами и сапфирами.

После небольшой паузы приветливый Вирендра ответил:

— Запонки в виде птицы киви?

— Да.

— Они готовы именно сегодня, уважаемый. Куда и когда их прислать?

— Через час — на Юпитер. Ха-ха-ха!..

В гостиничном баре было покойно, дремотно. После семи он превратится в пчелиный улей, разворошенный бесцеремонным гималайским мишкой. Теперь же там за разными столиками убивали время всего три человека. Когда Иван подошел к стойке, один из них поднялся со стула и с уверенной улыбкой направился к нему.

— Уважаемый мистер Росс, — глаза его лучились радушием, он был явно рад встрече. — Как это у вас говорится? Ах, ну конечно — сколько лет, столько и зим!

— Мистер Кохен, — Росс тоже улыбнулся, пожал руку американца. — The devil's luck to meet you here of all places!

Росс с удовольствием сделал несколько больших глотков водки с тоником.

— Ты, говорят, контору сменил, — словно бы нехотя поинтересовался Кохен и осушил двойной Jand B.

— Что контора?! — махнул рукой Росс. — У нас теперь такой кавардак творится. Засыпаешь при одной формации, просыпаешься при другой.

— И у тебя и у меня — перед всеми другими — есть бесценное преимущество, — Кохен прищурил левый глаз, словно прицеливался. — Мы служим не формации, а стране.

«Почти точная цитата из «Века неопределенности» Джона Гелбрайта, хмыкнул про себя Росс. — Только бы не начал ликбез по теории конвергенции». Он выразительно посмотрел на часы и Кохен понимающе заметил:

— Спешишь? А почему бы нам вместе не пообедать? Скажем, поздний обед часов в восемь? Ты к тому времени освободишься, не так ли?

Выслушав этот каскад вопросов, Росс согласно кивнул:

— Здесь в двадцать ноль-ноль.

«Синоптик и пальцем зря не двинет. Лучше попытаться выяснить от него самого, чего ему надобно», — подумал он, выходя из бара. Оказавшись на Марин Драйв, он в который уже раз залюбовался простором державной набережной. Нарядная воскресная толпа несуетно плыла в обоих направлениях. Стайка юношей и девушек, молодые пары, семьи с чадами и домочадцами лениво фланировали, наслаждаясь прохладным бризом. Разносчики зазывно выкрикивали: «А вот холодный шербет! Кока-кола! Мороженое!» И у каждого лотка толпились дети. Уткнувшись спиной в парапет, на тротуаре сидел, поджав под себя ноги, факир. Перед ним на вытертом коврике стояла вместительная корзина. Факир затягивал на самодельной флейте нехитрую заунывную мелодию и из корзины медленно выползала четырехметровая королевская кобра. Нехотя принимала боевую стойку, раздувала капюшон, раскачивалась из стороны в сторону, танцевала. Пасть была закрыта, но маленькие глазки злобно обещали муку кромешную любому, кто попадется на пути. За первой змеей выползала вторая, третья и вот уже частокол аспидов под взорами восторженных зевак послушно клонился вправо, влево, вправо, влево. На коврик изредка летела скупая пайса.

Росс подошел к лестнице, которая спускалась к воде. На её серединной площадке, куда не долетали брызги волн, стоял высокий старик, вся одежда которого состояла из узенькой набедренной тряпицы. Густые седые волосы на его голове были всклокочены, черная кожа на худом теле лоснилась, словно смазанная жиром. На одном плече его сидела обезьянка, на другом широкий ремень держал довольно большую открытую коробку, в которой стоймя толпились разноцветные конвертики. У ног старика чертенком крутился мальчишка. С тщательно причесанными на косой пробор волосами, в новеньких белых сандалиях, синих брючках с идеальной стрелкой, белой рубашке и голубом галстуке, он объявлял звонким дискантом на безукоризненном английском:

— Дамы и господа! Вы имеете уникальную возможность заглянуть в свое близкое и не столь близкое будущее. Перед вами прямой потомок Великого Прорицателя Лхасы из монастыря Потала и незабвенного царя Тибета Сронцзангамбо. Материализуется раз в двести пятьдесят лет. Всего за сто рупий вы обретете Верховное Знание Вишну и его аватаров Кришны и Рамы.

Желтые, синие, красные полоски на лбу и щеках старика задвигались, закрытые дотоле глаза распахнулись и он пронзительно выкрикнул несколько слов, значение которых никто не понял. От звуков голоса его люди, стоявшие подле него полукругом, вздрогнули, по телу многих пробежали мурашки.

— Откровение! — закричал мальчишка. — На саньяса снизошло космическое откровение!

Из толпы тотчас выдвинулся толстяк в белоснежном дхоти, протянул крупную новенькую купюру. Ее проворно схватила обезьянка, положила в коробку, достала зеленый конвертик. Старик приложил его ко лбу, что-то прошептал и передал прорицание толстяку. Тот, отойдя в сторонку, стал читать. Постоял, глядя на синюю рябь бухты, и, с неожиданной легкостью перескакивая через несколько ступенек, ринулся вверх по лестнице.

Только что все выжидали, не решаясь расстаться с такой всегда нужной и желанной сотней и, вдруг, целая гирлянда ровненьких и помятых банковских билетов потянулась к предсказателю. Две девушки в богатых ярких сари, пожилой европеец со своей леди, шумный американец, три японца. Наконец, очередь дошла до Росса. Обезьянка вытянула ему из коробки единственный фиолетовый конвертик, оказавшийся там, и он тут же развернул фиолетовую записку. Прочитав, он усмехнулся, разорвал её на мелкие клочки и, перегнувшись через парапет, выбросил их в море. Медленно удаляясь от лестницы, он краем глаза видел, как два парня, европеец и индиец, следовавшие за ним от «Тадж Махала», отстали, обсуждая что-то весьма энергично и напряженно глядя на волны. «Молодо-зелено, — снисходительно отметил про себя Росс. — Откуда им знать, что в конверте две бумаги. Одна чистая, её я и разорвал и выбросил. Хрестоматийная истина. Именно на таком «пустяке» провалился сам Зорге».

Вернувшись в гостиницу, он ещё раз перечитал «предсказание». Текст гласил: «Напарник эстонки Канделябр по русской рекомендации от операции отстранен, как окончательно засветившийся. Его заменил Моцарт, который уже в Москве и со всем товаром ждет её. Остерегайтесь «Синоптика». По его данным, свою долю с товара имеете именно вы.»

«Ничего себе дезу подкинули Кохену, — невесело подумал Иван. — Он же лихой ликвидатор, это я знаю». В этот момент на телефонном аппарате загорелась красная лампочка.

— У вас для меня послание? — спросил он операторшу, нажав на нулевой клавиш.

— Вас просили позвонить в 320 номер, сэр.

— Мисс Сальме, — Росс прижал головой трубку к плечу, пытаясь продеть запонку в манжет рубашки, — я к вашим услугам.

— Зачем так формально, мистер Росс? — обиженно удивилась Сальме и он представил, как она выпятила нижнюю губу.

— Милая, очаровательная Сальме, — Росс наконец справился с запонками, улыбнулся. — Я весь глаза и уши.

— Я почему-то ужасно проголодалась. Почему бы нам вместе не полакомиться шедеврами индийской кулинарии?

Росс сразу же представил мину, которую состроит Синоптик, когда увидит, что он явился к столу не один. «А что, почему бы и нет? И беседа будет дипломатичнее, да и забористее — в присутствии столь авантажной дамы. Вряд ли они знают друг друга. Впрочем, заодно и это прояснится».

— Обожаю кухню Тандур. Жду вас у лифта через…

— Через пять минут.

«Завораживающе элегантна, завораживающе эффектна», — Росса слегка позабавило чувство мужского тщеславия, когда он, следуя за Сальме, исподтишка разглядывал её в зеркальной стене. Метрдотель узнал Росса, хотя он последний раз был здесь более года назад.

— Добро пожаловать вновь в наше королевство аппетита и веселья, досточтимый господин Росс и ваша прелестная спутница! Мистер Кохен уже ждет вас.

— Кто такой этот Кохен? — улыбаясь, напряженно спросила Сальме.

— Сейчас увидишь, дорогая, — также улыбаясь, ответил Росс. Метрдотель провел их к столику, за которым сидело двое мужчин. Они встали, учтиво поклонились. Лица всех источали искреннее радушие.

Росс: — Мисс Сальме Пихт. Мистер Билл Кохен.

Кохен: — Мистер Иван Росс. Мистер Лесли Коллинс.

Для всех четверых встреча за этим столом была в какой-то мере сюрпризом. Что и отразилось в их мыслях.

Сальме: «Почему Иван не предупредил, что будет ещё кто-то? Да кто Синоптик и Скунс! Премиленькая компашка — црушник и сотрудник комиссии по борьбе с наркотиками! Оба в наших черных списках. Вышли на Росса именно в Бомбее. А теперь и на меня. Что они замышляют? И какая роль во всем этом отведена Россу?»

Билл Кохен: «Агентурные данные верны. Эта мерзкая сучка Дракона спелась с русским из ИНТЕРПОЛа. Значит он замазан в проверке и апробации нового маршрута. Работал во внешней разведке. Опытен, чем особенно опасен. Недешево достался он Дракону. Хотя и не доверяет ему император Гонконга, девку-киллера приставил. Правильно делает.»

Лесли Коллинс: «Вот она какая, Восточная Потрошительница. И русский ей под стать — то ли боксер, то ли борец. Сладкая парочка. Российская мафия объединяется с интеллектуальными хунхузами. Худший из возможных международных альянсов, жалом своим смертоносным направленный в сердце нашей цивилизации».

Иван Росс: «Если объединяют усилия ведомства Кохена и Коллинса, значит в Вашингтоне берет верх клан, который представляет Уинстон Даггерти. И это означает войну с Драконом. Уж не первые ли её вестники эти двое?»

Сделали заказ. Всех удивил Кохен.

— Я, пожалуй, возьму лег бара (целиком зажаренная баранья нога) и мурга макхан (курица тушеная в особом масляном соусе).

— Аппетит у вас надежный, — засмеялся Росс.

— Кто не ест, тот не работает, — глубокомысленно парировал Кохен.

— Откуда мне знакомо ваше лицо? — Коллинс внимательно рассматривал Сальме. — Ваш портрет никогда не публиковался на первой обложке журнала «Глэмор»?

— Я убеждена, что мы видимся с вами впервые, — Сальме посмотрела Коллинсу в глаза холодным, жестким, истинно эстонским взглядом. — Что же до журнала «Глэмор», то я не фотомодель. Но если бы была ею, то именно для этого журнала позировать никогда бы не стала — ни для первой, ни для последней его обложки.

— Почему? — недоумевающе всплеснул руками Коллинс.

— Потому, что это инфантильное издание для перезрелых кокоток.

— Лесли, будьте джентльменом, предложите восхитительной хозяйке нашего стола бокал чего-нибудь приятно-горячительного, — увещевательным тоном попросил Кохен.

— Вы же сами только что сокрушались, что Бомбей город абсолютно сухой, — обескураженно вздохнул Коллинс.

— Верно, — Кохен заговорщицки оглянулся по сторонам. — Закон есть закон. Чтобы его обходить. Когда очень нужно или очень хочется.

Он достал из плоского чемоданчика три бутылки кока-колы и одну с содовой, поставил их на стол.

— Если есть время, — продолжал он, откупоривая бутылочки под любопытно-насмешливыми взглядами Росса и Сальме, — можно получить лицензию на алкогольные напитки. Недорого. Когда же её нет, — он наклонился над столом, продолжил тихо: — В этих плебейских сосудах — Смирновская водка, коньяк Хеннеси, бурбон Оулд Кроу и шотландское виски Чиваз Ригал.

Ответом ему был дружный благодарный смех сотрапезников.

— У нас есть подходящая пословица, — заметил Росс. — Голь на выдумку хитра.

— А как же это перевести на язык Шекспира? — наморщил лоб Лесли, изучавший русский в Оклахомском университете факультативно.

— Need makes the old wife trot.[1]

— Великолепно!

— Сейчас мы с Лесли, так же как и вы, здесь гости транзитные, на день-два, — заговорил само собой разумеющимся тоном Кохен, и Росс обменялся с Сальме быстрым взглядом. — А когда-то я в нашем консульстве здесь пять лет оттрубил. Друзей — миллион. Город изучил, как свои пять пальцев. И была договоренность — за грины, конечно — с владельцами нескольких ресторанов мы всегда начинали с чаепития. Посредине стола ставился огромный заварочный чайник, наполненный виски. Из него наполнялись чашки, из них некоторые любители острых ощущений наливали «чай» в блюдца; прежде, чем пить, дули на коричневую жидкость, округлив щеки. С трудом от тостов удерживались.

— Не все же время вы в Бомбее чаи гоняли, — глотнув «Чиваз Ригал», подмигнул Кохену Росс. — Небось, и на Север езживали, помолиться в Золотом Храме.

Это был скрытый намек на известный в среде посвященных факт, что Билл Кохен поддерживал связь с руководством сикхских сепаратистов и его тень маячила за заговором, итогом которого стала гибель Индиры Ганди.

— Было, — после некоторой паузы признался Кохен. — Люблю Гималаи, Симлу, творение великого Корбузье — Чандигарх. А вы все больше на юге загорали, у мыса Коморин в Аравийском море пятки мочили.

— Было, — признался и Росс. — Грешно не поклониться первому месту захоронения Васко да Гама, не побывать в одной из древнейших синагог.

В словах Кохена тоже был скрытый намек на поддержку Советским Союзом коммунистического правительства штата Керала.

— Господа, вы говорите какими-то полузагадками, — Сальме произнесла эти слова полушутливо, полукапризно. — Пойдемте танцевать, мистер Коллинс.

— Буду счастлив. И зовите меня просто Лес.

«Похоже, им надо остаться вдвоем, — думала Сальме, без особого энтузиазма двигаясь в такт музыке, машинально улыбаясь партнеру. — Что Кохен, что Коллинс — чувствуют себя здесь хозяевами. Закон ломают налево и направо. Я тоже на законы, любые и везде, плевать хотела. Но я и в друзья к аборигенам не напрашиваюсь. У меня есть цель и я или покупаю путь к ней, или беру силой. Овечкой не прикидываюсь… Сгораю от любопытства, о чем они там пикируются. Нечего и ждать, что Росс расскажет. Все равно, я поступила правильно. Может, поймет, что эти янки тут замышляют.»

Коллинс, невзначай оглаживая талию и плечи партнерши по танцу, размышлял о том, каким разным может быть восприятие одного и того же человека от знакомства с его досье и от личной встречи. «Враг — то — она, конечно, враг, — думал он, отвечая механической улыбкой на её загадочный взгляд. — Но такого врага ой как неплохо было бы затащить в постель. С одним условием — знать наверное, что ты выберешься из неё не на катафалке».

Сальме впрочем ошибалась — никакой пикировки между Россом и Кохеном не происходило.

— Предлагаю локальный тост за корпоративную стойкость, — американец едва приподнял пиалу, вращательным движением раскрутил находившуюся в ней жидкость. — Я знаю, многие у вас там тяжело переживают крушение империи. Это пройдет. От завидного чувства сопереживания и коллективизма вы очень скоро переймете наш индивидуализм и главенствующее правило нашего образа жизни — человеческое отчуждение. Вы уже утратили то, что было вашим главным преимуществом — заботу государства о человеке с улицы. Все другие потери суть производные от этой, коренной. Теперь вы будете заботиться о себе сами, каждый сам! Каждый умирает в одиночку. Это не надуманная сентенция. Это суть сути.

— Я думал, все американцы — убежденные пропоненты американской мечты.

— Просто нет приемлемой альтернативы. Альтернатива — нищета, прозябание, небытие. Вот раньше ты был сильнее меня.

— Чем же? — спросил Росс, удивляясь откровенности Кохена.

— Ааа, — махнул рукой тот и жест этот красноречиво означал: «Брось дурака валять, знаешь это лучше меня». Но, помолчав, он все же продолжил: Идеалами. У вас было много скверного, грязного, страшного. Как и у нас. Но было и то, что подразумевается под «не хлебом единым». Победил золотой телец. Наши деньги оказались сильнее ваших идеалов. Теперь и ты, и я — мы каждый чисто и голо только за себя. За се-бя!

«И пусть проигравший плачет,» — усмехнулся про себя Росс…

После обеда американцы умчались на своей роскошной «Краун Виктория» в консульство. Росс и Сальме поднялись к себе на этаж.

— Разрешите пригласить вас на nightcap, — Иван галантно поклонился, открывая дверь своего номера.

— Приглашение принимается, — не менее галантным реверансом ответила Сальме. Скинув туфли и усевшись в просторное кресло с ногами, поджатыми под себя, она задумчиво помешивала пальцем кубики льда в стакане с джином и тоником. Спросила, глядя на Росса задумчиво, пристально:

— Зачем они пригласили тебя на этот ужин?

— Ты, конечно, училась в школе советской, — он не спеша мерил гостиную из угла в угол по мягкому пушистому ковру, с удовольствием делая небольшие глотки из своего бокала. — И поэтому знаешь, как князь Святослав, сын Игоря, громил Хазарский каганат, Волжскую Болгарию и Византию, и каким благородным воином он был. «Иду на вы,» — предупреждал он через гонца своего очередного недруга.

— Насчет Волжской Болгарии не знала, — призналась Сальме, смакуя коктейль. — Все остальное…

— Мне кажется, они передали мне нечто подобное. Объявление войны, что ли.

— Янки?! — Сальме поднялась, встала на колени, глаза её сузились, стали вновь двумя льдинками. — Янки и благородство — вещи несовместимые!

«Верный боец Кан Юая, — отметил про себя Росс. — Эту за доллары не купишь. Американцев ненавидит так же, как и нас.»

— О благородстве речи нет, тут ты, пожалуй, права, — заметил он спокойно, добавляя себе коньяк. — На понт взять хотят, запугать. Когда я был мальчишкой, мы дрались улица на улицу — зацепские с каляевскими, серпуховские с полянскими и ордынскими, новокузнецкие с пятницкими. И всегда, прежде чем биться на кулачки, вступали в душеспасительную беседу. Авось противная сторона дрогнет, испугается и ретируется без боя. И хотя кулаки чесались до одури, такая бескровная хитростная победа всегда ценилась ох как высоко.

«Если они охотятся за ним, то почему? — думала Сальме. — Груз везет не он. Скорее через него решили достать меня. Кан Юай строго-настрого предупредил — опаснее всех янки. Попытаются ли они остановить меня здесь? А если почему-либо нет? Двинутся ли они за мной в Москву? Вот тогда хлопот не оберешься, у них там могучие агенты влияния. Впрочем, надо полагать, не сильнее наших» Словно откуда-то из далекого далека до неё долетели слова Росса:

— … поэтому я предлагаю романтическую вылазку. Ведь наш самолет на Москву летит завтра в пятнадцать сорок пять, так?

— Так, — машинально подтвердила она и только после этого её поразила его осведомленность. «Ведь я ему об этом не говорила. Откуда он знает? Но знает же!»

— Вещей у нас по небольшому чемодану, — как ни в чем не бывало продолжал Росс. — Берем их и прямо сейчас сматываем удочки.

— Куда? Зачем? — всерьез всполошилась она, думая о том, что на завтрашнее утро намечен плановый выход на неё контрольного связника.

— Отвечаю на первый вопрос. Я зафрахтовал на сутки старинную прогулочную яхту. Ощущения подруг и соратников Фрэнсиса Дрейка гарантированы.

— Шустро сработано, ничего не скажешь, — произнесла Сальме и он не понял, чего больше было в её голосе — удивления или одобрения.

— На второй вопрос ответить сложнее, — Росс подошел к окну, едва приоткрыл портьеры и долго смотрел на улицу. Повернувшись, сказал, пожав плечами:

— Есть такая эфемерная вязь ощущений. В просторечии называется интуиция. Меня она ещё ни разу не подводила.

«Моя интуиция молчит, — фыркнула внутренне Сальме, — а яхта… в любом случае это заманчиво».

Через десять минут за ней зашел Росс.

— Э, нет, — протянул он, бросив взгляд на смятую постель, — так не пойдет. Сделаем точно как у меня.

И он, запихав под пикейное покрывало диванные подушки, ловко смастерил подобие спящего человека. Подхватив её и свой чемоданы, он быстро вышел в коридор. Сальме направилась было к лифту, но Росс тихо бросил через плечо: «Зачем лишний раз беспокоить дежурного администратора, портье? Мы спустимся по лестнице и выйдем через дверь для слуг. Номера наши оплачены, не так ли?» Она ещё раз подивилась его информированности.

— А торжественные проводы нужны нам сейчас менее всего, — добавил он уже на улице.

Такси быстро домчало их до одного из причалов, у которого была пришвартована большая трехмачтовая красавица. Капитан приветствовал их у трапа. Вышколенные матросы мгновенно, без суеты выполняют негромкие команды. И вот уже бережно баюкают шхуну волны Аравийского моря, медленно тает золотое ожерелье бомбейских огней, и просторная комфортабельная каюта приятно продувается предусмотрительно устроенным сквозняком. Росс принимал душ после Сальме. Стоя под струей приятно прохладной воды, он смотрел в иллюминатор и огромные яркие звезды казались такими близкими, что он протянул к ним руку. Она коснулась стекла и он засмеялся.

Когда он вернулся в каюту, свет был погашен. На широкой, «королевской» кровати, подложив руки под голову, лежала обнаженная Сальме. В белесо-голубых лучах луны, отражавшихся от волн и проникавших в каюту через иллюминаторы, её тело казалось изваянным из цельного самородка бирюзы. И лишь волосы мерцали причудливыми связками крупных золотых браслетов и колец.

В этот раз близость с Россом потрясла Сальме. У неё было много, очень много мужчин. И все они были как досадная, но обязательная необходимость как билеты на поезд или самолет для всякого законопослушного пассажира, как ступенька, которую никак не обойти и без которой нет хода далее, не получится следующий шаг по жизни. С Россом вдруг обрушилось, ушло в небытие, сгинуло ощущение неизбежности грязной, мерзкой, склизкой паутины, которая постоянно тебя опутывала и сквозь которую нужно было продираться, выбиваясь из сил. Оказалось, что существует кардинально иная реальность радость от легкого, робкого касания рукой, нежное тепло солнечного взгляда, забытое напрочь ощущение благодарного удивления, что ты просто дышишь, ходишь, смеешься, что ты есть, счастье бытия, окутанного запахами лесной земляники и парного молока, только что испеченного хлеба и свежескошенной травы, материнских губ и шершавой ладони отца. «Неужели это происходит со мной? Неужели такое и вправду возможно? — думала она, глядя сквозь полузакрытые веки на спавшего Росса и испытывая истому и негу, доселе ей неведомые. — Но ведь это возможно, это же есть! И оно такое огромное, необъяснимое, всепоглощающее. Что же это, что есть в нем и чего не было ни в одном из всех этих жадных, спешивших невесть куда и зачем липких, потных, слюнявых мужланов с зиявшими вместо глаз и ртов черными дырками? Да, счастливая грешница Сальме, это есть. И что же теперь делать, как с этим жить?» И, может быть, впервые после внезапно окончившегося с арестом отца детства, после стольких лет тяжкой битвы за жизнь, неверия и хулы небес, запинаясь и путая слова полузабытой Молитвы Господней, эта безбожница и отступница, преступившая многожды святые заповеди и никогда ранее в том не раскаивавшаяся, смеясь и плача, стала на колени и обратилась к Богу.

Всегда предельно чуткий во сне, Росс почувствовал горячие капли на груди и с удивлением посмотрел на вздрагивавшую и всхлипывавшую Сальме. «Не могу видеть женских слез, — подумал он. — Плачущая женщина, даже очень злая и старая, превращается в беспомощного, беззащитного ребенка». И не зная, не понимая причину этих слез, он нежно притянул её к себе и стал молча целовать её щеки, глаза, волосы. И вскоре она уже смеялась, шмыгая носом совсем как ребенок и вытирая со щек слезы. И впервые за много-много лет мир казался ей таким уютным и гармоничным, жизнь — такой безоблачной и желанной, сама она — такой раскованной и счастливой. Счастье — какое это в сущности простое, естественное и доступное явление, ощущение, существо. Да, да, существо — горячий, мягкий, пушистый клубок радости, безопасности, свободы. Вот оно, протяни руку, дотронься до него, возьми его в ладони, подними над головой и крикни: «Люди! Я счастлива! Возрадуйтесь вместе со мной, Хотите, я подарю и вам добрую его толику. Всем хватит. Хочу, чтобы все были такими же счастливыми, как я. Все, все, все!..»

Они приехали в Санта-Круз за два часа до вылета. В Капитанском Клубе для пассажиров первого класса приятно холодил бесшумный кондиционер, предупредительная дежурная вовремя сообщала о посадках на соответствующие рейсы, опрятный бой молнией доставлял напитки и закуски. Народу было совсем мало, кроме них — пять человек на весь вместительный салон. Росс развернул свежий номер «Хиндустан таймс», Сальме нажимала кнопки пульта дистанционного управления, прыгая с одной программы на другую. Он мельком посмотрел на свои часы, сказал, глядя на Сальме поверх газеты:

— Время последних известий. Глянем, что творится в мире?

В мире творилось все то же: встречи лидеров, голодовки и забастовки, демонстрации и катастрофы, биржевые спекуляции, ограбления, проповеди лжепророков и пляски Святого Вита кумиров масскультуры. Сальме уже хотела с молчаливого согласия Росса отключить великолепный театровижн «Сони», как вдруг замерла от слов диктора:

— Загадочное происшествие в гостинице «Тадж Махал». Минувшей ночью пятеро неизвестных, вооруженных автоматами, проникли в гостиницу под видом гостей постояльцев. Вломившись в два соседних номера-люкс, бандиты выпустили в темноте полные диски по постелям, в которых должны были находиться их потенциальные жертвы. По счастливой случайности, однако, там никого не оказалось. На место происшествия сразу же прибыли офицеры службы безопасности гостиницы и полиция. В завязавшейся перестрелке были убиты трое бандитов и один полицейский. За двумя нападавшими, один из которых ранен, была организована погоня.

Текст диктора сопровождался показом фойе, лифта, коридора и обоих номеров. Пикейные одеяла, заботливо натянутые Россом на разнокалиберные подушки с диванов и кресел, были изрешечены пулями.

Сальме вжалась в спинку стула и почувствовала как на лбу внезапно выступила испарина. Она, бесстрашная, непредсказуемая, бесшабашная Чита, которой всегда и все было нипочем, которая не боялась ни черта, ни дьявола, ни их несметных подручных, которая, очертя голову, бросалась в самое пекло отчаянных авантюр, она испугалась. И не того, что есть или будет, а того, что могло быть — и миновало. Она впервые осознала, что ей теперь действительно есть что терять. И тут услышала спокойный, насмешливый голос Росса:

— Надо же, как кучно стреляют ребята. Не очень результативно, но зато кучно. Словом, молодцы!

V… — Я червь, — я Бог!

Иван быстро шел по длинному кремлевскому коридору. Прилетев в Москву, Сальме остановилась в «Президент-отеле». Номер был заказан солидным лондонским агентством по путешествиям с недельной предоплатой, кем именно неизвестно. Росс проводил её до Якиманки и договорился о встрече тем же вечером. От самого Шереметьева он поставил её под неусыпное око наружки, а гостиничный люкс — на прослушивание. Без заезда домой заскочил на работу, где ему сообщили, что его срочно вызывает Зондецкий. И вот, созвонившись с чиновным нуворишем, он въехал на служебном «ауди» через Боровицкие ворота в главную русскую крепость и отмерял теперь четвертую сотню шагов по священным переходам. Вот и искомая дверь, не дверь — ворота, мастерски инкрустированные дорогими породами заморской древесины. За ними кабинет, размером с теннисный корт, с американским затейливым письменным тейблом с множеством шкафчиков, приспособлений и приспособленьиц, чернильниц, ламп, календарей — ежедневных, еженедельных, ежемесячных; с грудастым шведским конференц-столом, отполированным до зеркального блеска на всей своей безупречной двадцатиметровой обширности; с затейливыми испанскими книжными шкафами, рачительно заполненными многознающими томами энциклопедии «Британика» и «Американа» и всевозможными справочниками вроде «Who's who» и «Almanac please»; с пленительно импозантными итальянскими диванчиками и креслицами, обтянутыми тончайшей кожей цвета переспелой вишни.

С Рэмом Зондецким Росс был знаком по Америке. Иван, уже первый секретарь посольства, приехал однажды по делам из Вашингтона в Нью-Йорк и на каком-то проходном приеме, случившемся в ту пору в Советской миссии при ООН, познакомился с совсем ещё зеленым студентиком, которому посчастливилось попасть по обмену в Колумбийский университет. Год спустя, когда Рэм вернулся в родные пенаты, его уже ждало местечко в аспирантуре Академии общественных наук. Парень он был совсем не дурак и, защитившись через два года, получил место референта в одном из секторов отдела Международной информации ЦК. Завистливые друзья ломали голову, пытаясь отгадать причину столь яркой и цепкой карьеры.

— Шалишь, — говорили они во время очередной вечерней кухонной посиделки. — В нашем наисправедливейшем социальном устройстве ни одно карьерное чудо не вершится без чьей-либо могучей мохнатой лапы. Весь вопрос в том, чья она?

И мохнатая лапа действительно была. Муж старшей сестры Рэма был влиятельным заместителем председателя Совета Министров РСФСР. Уже когда Рэм Зондецкий стал заведующим сектором, по разным влиятельным кабинетам пополз нешуточный слушок, что «относительно этого колумбийского выскочки есть мнение, будто он завербован американцами». Некоторые шли в своих предположениях даже дальше: «Он двойной агент, иначе какого ляда он дважды и трижды в год по делу и без дела ошивается и в Японии». Однако, лапа была настолько мохнатой, настолько действенной, что особо ретивых сплетников дружески приструнили суровые чины «Слова и дела государева», а Рэм Зондецкий продолжал благоденствовать.

«Отменный пловец из него получился, если он не только не пошел ко дну во всех наших перестроечных и постперестроечных бурях, но и выплыл к самому что ни на есть демократическому Клондайку, — думал Росс, постучав в дверь-ворота и двигаясь по персидскому ковру по направлению к стоявшему в глубине кабинета, у дальнего окна справа (совсем как у всех Генеральных Секретарей) начальственному тейблу.

— Иван Антонович! — Зондецкий оторвался от кипы бумаг, легко поднялся с кресла, вышел из-за стола, улыбчиво пожал руку Росса.

— Привет, Рэм, — Иван тоже улыбнулся, отметив тут же про себя, что его старый знакомый за год с небольшим, что они не виделись, изрядно располнел, поседел, постарел. «Заматерел — более точное слово» — решил он. Как когда-то в Америке, по-прежнему независимо от должностей, которые каждый из них занимал, Рэм звал его по имени-отчеству и обращался на «вы», а Росс на «ты» и просто по имени.

— Ты извини, на какую-то демонстрацию наткнулся, потом на пикеты. Задержался малость.

— Пустое, Иван Антонович. Я так и думал.

Они присели на один из боковых диванчиков. Зондецкий откровенно изучал лицо Росса. Сказал со вздохом: «Вы ни капельки не изменились, словно годы над вами не властны вовсе. Словно вы секрет нестарения знаете, а?» «Главный секрет — держаться подальше от начальства и не лезть во власть,» внутренне хмыкнул Иван. Сказал прямо, решив, что смешно лукавить:

— А вот ты несколько сдаешь, Рэм. Хотя… хотя и времени с нашей последней встречи прошло немало.

— И времена всё непростые, и заботы всё многочисленные и неординарные, — Зондецкий потер ладонями щеки, словно пытаясь сбросить с себя все эти тяготы. И через мгновение продолжал: — Вы сейчас воочию могли убедиться, как бурлит наше свободное общество. Излишне свободное, я бы сказал. Демонстранты, протестанты, манифестанты! — он брезгливо поморщился сквозь кислую, снисходительную улыбку. И тут же повеселел от пришедшей на ум и, как ему показалось, удачной и мудрой мысли: — Впрочем, это проблема из разряда геронтологических. Ведь выступают главным образом лица преклонного возраста. Скоро эта публика, для которой незыблемым остается идея коммунистического рая, уляжется на погостах на вечный покой и проблема сама исчерпает себя!

Он хохотнул, подмигнув при этом Россу, как бы говоря: «Как я дал, а?» Видя, однако, что собеседник никак не отреагировал на его сентенцию, он почмокал губами, разыскивая нужную бумагу среди завалов на тейбле. Негромко протянул мотивчик популярного некогда шлягера о том, что «Всё могут короли» и заговорил тоном озабоченным и одновременно доверительным:

— Начальство, — он вздернул брови и его высокий, красивый лоб сложился гармошкой, — обеспокоено развитием общей ситуации с наркотизацией страны. С одной стороны Средняя Азия, Казахстан, Кавказ увеличивают потоки смертоносного зелья. С другой дальнее зарубежье — Пакистан, Афганистан, Нигерия, Золотой Треугольник нахраписто, нагло прокладывают новые пути на новые рынки. Пути эти пролегают через Россию и у нас оседает существенная часть губительной контрабанды. Естественно, ваша миссия, Иван Антонович, вызывает повышенный интерес руководства. И не только силовых ведомств.

Он сделал размашистый и вместе с тем неопределенный жест рукой, словно характеризуя уровень руководства. «Вроде бы ничего не сказал, — отметил мысленно Росс, — а понять можно как угодно: председатель кабинета министров, парламента, президент, и даже сам Господь Бог».

— «Джони Уокер» — по своим масштабам дерзости, планетарному характеру — операция беспрецедентная. И то, что ею в оперативном плане занимаетесь именно вы, Иван Антонович, справедливо и похвально. Вы заслужили и такое право и такую честь.

«Вот вы и сподобились, товарищ Росс, получить похвалу из уст самого Рэма Зондецкого, стойкого прораба перестройки, прозорливого оракула действительно всенародной демократии» — лицо Ивана было непроницаемо, взгляд бесстрастный.

— Теперь я хотел бы услышать от вас, — продолжал Зондецкий тоном строгим и властным, — оценку всего, что уже произошло, прогноз на будущее и — главное — рекомендации.

«Любопытно, какой интерес у этого всережимного, пронырливого ферта в операции «Джони Уокер», — размышлял Росс. — У него и того или тех, кто стоит за ним. Один дилетант своими «гениальными» указивками может опрокинуть всю работу дюжины профессионалов. Это если он просто напыщенный индюк. А если он к тому же ещё и ангажирован противной стороной… Надо бы прощупать, насколько полно он информирован.»

— Пока, — начал докладывать он четко, деловито, — все идет так — или почти так — как мы и предполагали. Груз, пятьсот двадцать килограммов героина, в четырнадцати чемоданах был отправлен из Сингапура рейсом «Air India» на Бомбей. Там он был перегружен на самолет «Аэрофлота». Сейчас находится в Москве. Далее планируется поездом переправить его в Таллин, а затем паромом в Стокгольм. Сопровождают груз двое — эстонка Сальме Пихт и австриец по кличке Моцарт.

При этих словах у Зондецкого в глазах зажегся коварный огонек. За десять минут до прихода Росса контрразведчики доставили ему набор фотоснимков, на которых были зафиксированы Иван и Сальме — с момента посадки в самолет в Бомбее и до прощания у «Президент-отеля». Несмотря на привычную сдержанность Росса, не требовалось особой проницательности, чтобы безошибочно определить характер их взаимоотношений. «Боже упаси, никакого криминала в этой любовной интрижке нет! — воскликнул про себя Зондецкий. И раньше не было никакого криминала, если оперативник в ходе выполнения задания шел на интимную связь. Правда, если она была санкционирована. А теперь и подавно. Времена парткомовских вторжений в супружеские спальни миновали. К тому же, Росс — вдовец. Но вот не использовать этот необычный роман для пользы дела было бы непозволительной роскошью».

— Как вы думаете, Иван Антонович, почему отстранили от дела Канделябра? — как бы между прочим задал вопрос Зондецкий. «Хм, — удивился Росс, — степень его осведомленности значительно выше, чем я предполагал».

— Я думаю, что его не просто отстранили. Француза скорее всего уже нет в живых. Он начал баловаться «экстази», чем нарушил главное табу Дракона. А это не прощается.

Росс помолчал, прикидывая, что мог знать и чего не знать Рэм Зондецкий.

— Можно было и раньше и сейчас брать и товар и сопровождающих курьеров, — словно размышляя вслух, заговорил он. — Все зависит от того, что за цель мы ставим перед собой.

Зондецкий слушал, облокотившись на коленку, уложив подбородок в ладонь. Бирюзовые глаза полузакрыты, дышит через нос, изредка приподымая верхнюю губу и касаясь ноздрей темной ниткой усов. Глядя сейчас на него, Росс вспомнил, как однажды попал на советско-американский диспут в Колумбийском университете. Тема диспута: «Человечество — век ХХI». Одним из выступавших с советской стороны был старый академик, случившийся в ту пору в научной командировке в Штатах. Математик с мировым именем, он откровенно пренебрегал социальными изысканиями футуристического толка и построил свое экспромтное сообщение на принципах возрастно-половой структуры мирового населения и её взаимосвязь с воспроизводством и ростом. Преподнесено это было скрипучим голосом безумно усталого человека на довольно скверном английском. И хотя тезисы именно этого доклада дали заголовок и составили девяносто процентов содержания отчета о диспуте в «Нью-Йорк таймс», аудитория приняла его весьма прохладно. Зато когда начал говорить горячо и страстно молодой студент Рэм Зондецкий, присутствовавшие в зале словно проснулись, полетели реплики, записки. А Рэм был в ударе. С каким заразительным убеждением, с какой радостной верой рисовал он перед собравшимися профессорами и студентами картины светлого будущего Земли и землян. Коммунистического будущего! И хотя с ним не были согласны почти все его слушатели, проводили его дружными, веселыми хлопками. Аплодировали преданности прекрасной утопической Идее… Да, печатные статьи и эссе, телевизионные выступления и интервью нынешнего Рэма Зондецкого с прежней страстностью и убежденностью предавали анафеме коммунизм и объявляли всеспасительной панацеей частную собственность и рыночную экономику. Стыдливо избегая термина «капитализм», да и не в термине дело. Дело в том, что человек повзрослел, избавился от надетых во младенчестве шор, возмужал и окреп духовно.

— Цель? — Зондецкий встал, медленно прошелся взад-вперед вдоль конференц-стола. Подошел к одному из книжных шкафов, мягко прошелся пальцами по разноцветным корешкам. — Цель одна — раздавить гидру международного наркобизнеса. Я так себе представляю эту нашу общую цель.

«Глобальными категориями мыслит наш пострел, — Росс сидел неподвижно, скрестив руки на груди. — Глобальными — и все тут». Чутко ощутив неловкость, внезапно прокравшуюся в кабинет и волнами отражавшуюся от молчавшего собеседника, Зондецкий резко повернулся к нему лицом, заговорил извиняющимся тоном:

— Простите, ради всего святого, если это произвело впечатление нравоучительного постулата. По непреодолимой инерции мышления озвучил тезис сановного спичрайтера из готовящегося радиовыступления шефа.

Улыбнулся и тут же снял улыбку с лица: — Конкретно по операции «Джони Уокер». Наша цель: вскрыть всю цепочку задействованных по маршруту людей собственно курьеров, охранников, контактных агентов, замазанных в той или иной степени госслужащих. Таможня, полиция, спецслужбы. Что еще? Ах, да пограничники, чиновники авиакомпаний и железных дорог, портов и пароходств, пилоты, стюардессы, проводники. Следовательно, было бы совсем мало логики в том, чтобы до Стокгольма брать и товар и курьеров. Или я не учитываю какие-то непредвиденные моменты, упускаю важные обстоятельства, вторгаюсь в сферу чьих-то квази-интересов?

«Вот именно «квази», — Росс открыл бутылку «перье», наполнил хрустальный бокальчик, быстро его осушил. — Только чьи это интересы?»

— Совсем мало логики, — согласился он. — Правда, обеспечение «Анти-Джони Уокер» получается громоздким и дорогостоящим.

— Эт-та ни-че-го! — живо откликнулся Зондецкий, делая ударение на «го» и произнося этот слог не как «во», а как горловое «го». — Зато и дивиденды велики, ой как велики! И пусть сегодня — ноль, а вот завтра, послезавтра… Помните, дорогой Иван Антонович, как это бессмертно сказано у великого старика Державина?

Он выпрямился, развернул плечи, вздернул руку над головой и голосом неожиданно мощным и зычным продекламировал:

— Я раб, — я царь, — я червь, — я Бог!

«Артист! — искренне восхитился Росс. — Правда, у Гаврилы Романовича сперва царь, потом раб. Но все равно — артист!»

— Я обсуждал стратегию действий со всеми заинтересованными ведомствами и все они единодушно сходятся во мнении, что именно так и следует поступить. Все же я счел своим долгом, приятным долгом получить и ваше веское подтверждение, — Зондецкий сел за свой супермодерновый тейбл, взял в руки трубку аппарата правительственной связи, набрал номер:

— Андрей? Это я. Санкюлот держит сторону Марата. Да, идет до самой Бастилии.

Положив трубку, он нахмурился, помрачнел.

— И здесь приходится конспирацию соблюдать, — поспешил он с пояснениями, заметив на губах Росса кривую ухмылку. — Нет никаких гарантий от прослушиваний, записи, даже съемок скрытой камерой. А говорил я с координатором всех усилий. Не буду сейчас называть его фамилию. Могу только сказать, что человек это опытный, доверенный, в Кремле сравнительно новый. Ну а Санкюлот — это вы. Надеюсь, псевдоним не из обидных.

«Сподобился быть причисленным к лагерю якобинцев, — улыбнулся Росс, спускаясь по лестнице и выходя из здания на одну из кремлевских площадей. Хорошо, что не попал в жирондисты. Впрочем, теперь никто наверное не сможет сказать, что надежнее. Я не за нынешнюю революцию и не против нее, хотя обидеть она уже успела многих, десятки миллионов. Ваучеризация, шоковая терапия с внезапным обнищанием большинства и фантастическим обогащением одного процента, разруха, развал армии… Не знаю, прав я или нет, придерживаясь нейтралитета, не ввязываясь в драку. Не знаю. Я не политик, а профессионал, делаю свою работу. Уверен, что делаю нечто важное, отстаивая интересы России. Конечно, мало радости сознавать, что эти кабинеты занимают зондецкие. С другой стороны — почему бы и нет? Зависть, даже белая, которой игриво заслоняют себя самые отъявленные завистники, не присуща мне ни в какой степени. А Рэм — что ж, он не глуп, вальяжен, тертый калач. В Нью-Йорках и Токио пообтесался, обполитесился, связишками всесильными оброс. Беспринципный флюгер? Карьерист, готовый через мать родную переступить, лишь бы до власти добраться? Наторелый брехун, который ради красного словца не пожалеет и отца? Кто разберет, может все это и есть те непременные составные, без которых нет реального политика. Ведь об этом без стеснения талдычат все эти модные, влиятельные, нахрапистые президенты центров по изучению общественного мнения, председатели геополитических фондов, ректоры университетов стратегических и тактических исследований.»

Временами побрызгивал мелкий нехолодный дождик. Подняв воротник плаща, Росс улыбнулся. «Иван шагает по Ивановской площади». Он оглянулся на огромное здание, пытаясь среди множества других найти окна кабинета Зондецкого. Остановился на мгновение: «Неужто такой вершит людскими судьбами? Нет, не может, не должно такого быть.» Как он ошибался, многоопытный, проницательный, умудренный и победами и поражениями разведчик. Именно в этот момент у окна кабинета, который он покинул десять минут назад, стояли двое — хозяин кабинета и координатор, моложавый генерал, щеголь, красавец, кровь с молоком.

— Бодро идет, — улыбнулся он всей белизной крупных, крепких зубов, глядя сквозь оконное стекло на уходившую к воротам одинокую фигурку. Выправка, стать, уверенность.

— Уверенность — да, этого ему не занимать стать, — подтвердил Зондецкий. — Главное, чтобы твои молодцы, Андрей, не спугнули его раньше времени.

Генерал ответил пытливым взглядом.

— Исключено, — он резко разрубил воздух рукой сверху вниз. Словно саблей. — Ребята подобраны один к одному и точно знают, чего стоит успех и неуспех.

— Ладно, — Зондецкий взглянул генералу прямо в глаза и тот — отнюдь не робкого десятка — чуть заметно вздрогнул. «Такой взгляд я видел только однажды — у палача в подвале на Лубянке. А тут — милейший ученый, доктор наук, душа общества — и… Дела!»

— Ладно, — повторил Рэм, отводя взгляд, — твоя головная боль. Теперь значит так. Убрать Санкюлота надо будет на самом последнем этапе, за час до прибытия груза в Стокгольм. Вместе с его шлюхой, этой эстонкой Читой. Он один из тех, кто не в деле, знает все детали операции, да и многое другое. Ненароком может ей разболтать. В припадке страсти нежной.

Генерал понимающе ухмыльнулся:

— Ясненько. А как насчет его шефа? Тоже знает немало.

— Этот щуренок свою блесну глубоко заглотал, — Зондецкий плутовато прищурился и генерал в знак одобрения поднял вверх большой палец левой руки — он был левша. Однако, выйдя в коридор и плотно притворив дверь, он с полминуты разглядывал медную табличку с надписью: «Рэм Евгеньевич Зондецкий». «Крепко сидит в седле, — со вздохом подумал он. — Хочешь, не хочешь — и стремя подведешь, и уздечку подашь. Терпи, казак, терпи…» И бодро зашагал под древними сводами, внушительный, властный.

В своем офисе, московском отделении ИНЕРПОЛа, Росс пробыл всего час. Его шеф, Павел Груздев был в командировке в Лондоне. Иван накоротке пересекся с двумя его заместителями. Темой разговоров была ситуация в стране и проникновение русской мафии в Европу и за океан. Простое упоминание, а тем более какое бы то ни было обсуждение операции «Джони Уокер», было строжайше запрещено. Сам Росс по всем документам числился в ежегодном отпуске. И загар, полученный за эти дни (а загорал он мгновенно и качественно), был как нельзя кстати.

— Где бы вы ни отдыхали, Иван Антонович, я уверена — там здорово, секретарша шефа Оленька склонила в улыбке хорошенькую мордашку, мечтательно прикрыла глаза.

— Хотите, возьму вас на свой курорт? — Росс выложил на её стол коробку швейцарского шоколада.

— Спасибо, — пропела Оленька, разглядывая глянцевый октаэдр и читая по-немецки выходные данные. — Небось, в Альпах на лыжах катаетесь?

Росс, купивший набор в Новоарбатском гастрономе, согласно кивнул.

— Ну как, едем? — он оперся руками в стол, гипнотизируя девушку.

— Вечно вы шутите, Иван Антонович, — Оленька смущенно прикрыла глаза ладошкой, наблюдая за ним сквозь пальцы. Из всех сотрудников ей безумно нравился именно Росс, «настоящий полковник». Но ведь он же был на три года старше её папы. «Допустим, случится невозможное и мы поженимся, — мечтала она, оставаясь наедине с собой, — и через день-другой я ему до смерти наскучу. Он ведь такой необыкновенный, изъездил весь мир, столько видел, знает. А я даже свой иняз и тот ещё не кончила. Стенографистка Машка, она, конечно, завистница, и стерва порядочная, но она, как ни крути, права — не по Сеньке шапка».

За её спиной заработал факс.

— Извините, Иван Антонович, — Оленька повернулась к нему спиной, стала смотреть на выходившую из аппарата ленту.

— Что ж, раз вы меня отвергаете, Оленька, я вынужден ретироваться.

— Постойте, — строго объявила Оленька, — постойте, это по вашу душу. Из Лондона.

Она оторвала кусок ленты, первый экземпляр передала Россу, второй принялась регистрировать в журнале входящих факсограмм. Росс прочитал: «Передайте Петрову («Первый помощник, из новых», — вспомнил Иван), что я прилетаю сегодня в 19.00 рейсом TWA. Был бы рад, если бы Росс с попутчицей смог приехать ко мне на дачу после 21.00. Груздев».

— Кто эта… — сорвалось с губ Оленьки, но она тут же осеклась. Одним из нетерпимых пороков в учреждении считалось не вызываемое служебным долгом любопытство. Однако, Росс отреагировал невозмутимо и доверительно:

— Попутчица? Это сочинская — я ведь отдыхаю в Сочи — массажистка. Да, да, прелестная особа. Сопровождает меня чисто в медицинских целях. Никаких амуров!

Оленька смотрела на него с явным недоверием.

— Ну ладно, — сдался Росс. — Раскрою тайну — Павел и я решили заняться бизнесом. Хотим открыть массажное заведение. А попутчица квалифицированный эксперт. Иначе прогоришь — и по миру пойдешь…

Из автомата Росс позвонил Сальме. Она долго не брала трубку, наконец сонным голосом объявила: «Слушаю.» «Спим?» «Аха, погода сонливая.» «У нас заманчивое приглашение на вечер. Русская баня, княжеский ужин.» «Кто же этот гигиеничный и хлебосольный князь?» «Много будешь знать, скоро состаришься. Скажу лишь, что человек он достойный во всех отношениях. Поедем — увидишь. Ну как?» «Я заинтригована.» «Славно. Заезжаю за тобой в семь сорок пять.»

Когда Росс звонил Сальме, она не спала. После приезда в гостиницу она ополоснулась в душе, переоделась, надела черный парик, темные очки и отправилась в «Метрополь». Заняв столик на двоих в нижнем кафе, она с удовольствием выпила свое любимое капучино и съела рулетики из вырезки с ананасом и сыром. В этот момент, галантно испросив разрешения, к ней за столик подсел средних лет человек, среднего роста, средней упитанности. Обычные ботинки и костюм, обычное лицо — ни усов, ни родимых пятен, ни вычурной прически. Единственным, за что мог бы зацепиться взгляд внимательного обозревателя, был массивный перстень-печатка на мизинце левой руки. Это был Моцарт, остановившийся на скромной двухкомнатной квартире, снятой в Марьиной роще каким-то АООО. Сальме позвонила ему из города, однако и её звонок и их встреча были зафиксированы наружкой, о чем Россу стало известно ещё до вечера. Моцарт сообщил Сальме, что с грузом полный порядок; он встречался со связным, таможня, пограничники, железнодорожники стопроцентно контролируют ситуацию.

— Все в ажуре, мадам, — он допил свой апельсиновый сок, ловко забросил в рот пару орешков.

— Отправляемся, как и было намечено планом, завтра. На скорый «Москва-Таллин», который стартует вечером, вам забронировано купе на двоих в СВ. Я буду в соседнем вагоне.

Он ушел так же тихо и незаметно, как и появился. А Сальме ещё довольно долго сидела за уже убранным столиком и думала, кто мог распорядиться насчет купе на двоих. Если Кан-Юай — это одно, если Чжэн — совсем другое. Вроде бы Моцарт, говоря о купе на двоих, сально ухмыльнулся. В то же время весь разговор был им выдержан в весьма уважительном тоне, чем этот любимчик Чжэна никогда не отличался. Впрочем, игрок он опытный, ушлый, этого у него не отнимешь.

Так и не прийдя ни к какому выводу, с довольно сумбурными чувствами возвратилась она в гостиницу. И сразу же позвонила Ноне, своей единственной в Москве подружке. Она знала, что по многим причинам делать этого не следовало, но знала также, что только так она сможет совладать с внезапно нахлынувшим муторным настроением. Они познакомились в Пярну, две пятнадцатилетние девушки, голенастые, смуглые, угловатые. Еще не девушки, уже не девочки. Вместе бегали купаться, загорать. Тайком от взрослых ходили на танцы, танцевали друг с дружкой, кавалеров не хватало и для зрелых девиц. Сальме поражала самостоятельность суждений юной москвички. Она открыто и громко говорила все, что думала, не боясь ни окружающих, ни Сальме, которую едва знала. Тогда уже началась афганская кампания и Нона костила почем зря «бровеносца в потемках» и его престарелых подручных по Политбюро. Откуда у обычно инфантильных девятиклассниц такая прочувствованная, такая идейно-подкованная воинственность? Позднее Сальме узнала, что мама Ноны — отважная диссидентка, два с лишним года провела в психушке, но от своих «крамольных» убеждений не отказалась: «А она все-таки вертится!» Уже два года кряду Нона приезжала на лето в Эстонию. Мама, хорошо известная в Прибалтике, большую часть времени проводила в Таллине с соратниками-правозащитниками и девочки отдыхали у родственников Сальме то в Эльве, то в Вильянди, то в Хаапсалу. Однажды, когда Сальме было двадцать лет, она приезжала на зимние студенческие каникулы в столицу, останавливалась у Ноны. Мать, перепрыгнув через себя, достала им билеты в Большой. «Спартак» Хачатуряна заворожил Сальме. В театре «Эстония» в Таллине и особенно в «Ванемуйне» в Тарту она посмотрела многие спектакли. Здесь, в стенах вдохновенного творения Осипа Бове, на этой сцене, прославленной Шаляпиным и Обуховой, Улановой и Васильевым, все было на несколько порядков выше — режиссура, хореография, декорации, костюмы; здесь вершились чудеса воистину высокого искусства, задавался тон лучшим мировым храмам вокала и балета. Все время, пока они возвращались из театра домой к Ноне на Преображенку, Сальме молчала. Лишь перед самым выходом из метро сказала:

— И твоя мама, как те гладиаторы, за свободу бьется. И что? Спартака и его друзей вдоль Аппиевой дороги распяли, её просто упрятали в дурдом. Выходит, поиск свободы и даже её временное обретение ведут к неизбежному проигрышу. Моя родина тому тоже пример. Печальная диалектика…

«Это было… Это было ровно десять лет тому назад,» — успела подумать Сальме, как на другом конце провода раздался такой забытый и такой незабываемый голос: «Говорите, пожалуйста. Вас слушают.»

— Нонка, милая, как я боялась, что сменился номер, или что ты переехала, уехала, вышла замуж и тебя тут нет.

— Сальме! Нет, я не верю — Сальме, душечка, ты где — в Москве?

— На пару часов — да.

— Как я хочу тебя видеть. Надеюсь, ты не забыла адрес?

— Ноночка, лучше если бы ты смогла подъехать ко мне. Я жду очень важный звонок.

— Лечу. Давай твои координаты. Какая ты умница, что объявилась после стольких лет молчания.

И через полчаса они сидели в номере Сальме. Нацеловавшись и наобнимавшись, пили чай, даже сделали по глотку красненького — «со свиданьицем, tere kallis sоbranna!» «Tere tulemast mu armas!»[2]

— Ты, верно, бизнесом занимаешься немалым. И преуспела, — Нона ещё раз обвела взглядом просторные апартаменты. — В таком отеле и такой номер! Здесь либо короли, либо бандиты останавливаются.

— Я не королева и не Аль Капоне в юбке, — засмеялась Сальме. — Ныне, в эпоху младокапитализма, спонсоров развелась тьма тьмущая. Проходу не дают.

Нона покачала головой, произнесла с сомнением в голосе:

— Значит, новые эстонцы добрее новых русских. Наши все под себя гребут. И чем богаче становятся, тем необоримее обуревает их безграничная жадность.

«Как же, добренькие как Гимлер,» — Сальме махнула рукой: — Все хороши. Нашу безгранично суверенную республику то и дело сотрясают скандалы, один безобразнее другого. Министры, — да что там министры! — чиновники всех рангов, словно наперегонки, мчатся за взятками, перепрыгивая через закон, как лучшие мастера барьерного бега.

— Тем более, что прокуроры и следователи, сами завзятые взяточники, эти барьеры услужливо и вовремя убирают. За мзду, конечно же, и немалую. А громкие заказные убийства!

— Ну её к бесу, эту политику со всем её дерьмом, блевотиной, миазмами! — Сальме презрительно поморщилась. — Расскажи про маму, про свои сердечные дела.

— Ты думаешь, мама изменилась? Говорить о ней и не касаться политики все равно, что говорить о лодке и избегать упоминания о воде.

— Это верно, — согласно кивнула Сальме.

— Раньше она громила в пух и прах Советские порядки. Решительно все было плохо!

— Она была недалека от истины.

— Допустим. Хотя теперь я уже так не думаю. Но самое любопытное — и она уже так не думает. Говорит, что если бы знала, что сотворят со страной демократы, ни за какие коврижки не приняла бы участие в раскачивании лодки до восемьдесят пятого. Кстати, многие видные диссиденты — Максимов, Зиновьев, другие — на той же позиции.

— Что же, она совсем ушла из политики?

— Мама считает, что занимается самой высокой, самой действенной политикой. Она принялась за мобилизацию государственных и общественных сил и ресурсов на борьбу с наркотиками.

— С чем?! — Сальме вспыхнула, поднялась из кресла.

— Ты что? — удивилась Нона. — Надеюсь, ты не сидишь на игле?

— Нннет, — протянула Сальме. — Просто мне кажется, это неожиданный поворот.

— Нисколько, — жестко возразила Нона. — Считают, что СПИД — чума ХХ века. Но ведь он является следствием. А причина, настоящая чума наркотики. Как я ненавижу всех, кто жиреет на всех этих ЛСД, анашах, героинах, кокаинах, экстази, — она сжала пальцы в кулаки, лицо — ласковое, нежное — посуровело, помрачнело. — Моя бы воля, производителей и торговцев, наркобаронов и мафиози без сожаления отправляла бы на эшафот, на виселицу, на гильотину!

«Черт меня дернул завести такой разговор, — тоскливо подумала Сальме, разливая вино по фужерам и выпивая свой залпом. — Хотя откуда мне было знать… Нона — известная журналистка. То-то заварилась бы катавасия, расскажи я ей хоть самую малость про мои жизненные пути-дорожки».

— Ну а сердечные-то дела как? — чтобы сменить тему повторила она свой вопрос.

— Нынешние мужики — разве это мужчины? — Нона заговорила лихо, напористо, будто выступала на телешоу. — Ах, о чем ты говоришь! Учтивость, благородство, трепетное поклонение даме сердца и в самый-то золотой век рыцарства были присущи ничтожному меньшинству. А в наше время рыцарь в лучшем случае — белая ворона, над которой с откровенной издевкой смеются, которую тюкают и клюют циники и хамы.

— А в худшем? — всерьез заинтересованно спросила Сальме.

— А в худшем — музейный экспонат, герой романов Вальтера Скотта или Генрика Сенкевича. Одним словом, прошедшее время, история.

— Я думала точно так же, до того, как… — Сальме чуть не сказала: «Встретила Ивана Росса», но вовремя спохватилась и остановилась.

— Думала?! — Нона недоуменно вскинула брови. — До того, как… что?

Сальме одной рукой медленно вращала на столе пустой фужер, таинственно улыбалась, молчала…

А Росс в это время в своей видавшей виды «Волге» подъезжал к Ваганьковскому кладбищу. До встречи с Сальме оставалось два часа и он решил навестить своих стариков и жену. Оставив машину на боковой улочке, он прошел в церковь, заказал панихиду, поставил свечки. Спасителю и Пресвятой Деве Марии. Верующим он стал, когда чудом остался жив после падения в океан под Сан-Диего. Однако, к церкви и её служителям относился со снисходительной терпимостью. Зная о случаях чревоугодия, пьянства и прелюбодеяния и даже Никодимовом грехе священников и монахов, он с простительной усмешкой замечал: «Но они ведь только люди. А какой человек не без греха.» И, в отличие от многих собратьев по тяжкому и опаснейшему ремеслу, никогда не богохульствовал.

Три могилы были огорожены довольно высоким металлическим забором, покрытым серебряной краской. У отца и матери надгробие было общим. На массивной плите черного мрамора были укреплены четырехугольник и овал с портретами. Скромные надписи гласили: «Антон Иванович Росс. 1923–1975», «Надежда Сергеевна Росс. 1939–1991». Памятник над могилой жены был сделан добрым знакомым Ивана, довольно известным московским художником. В центре квадратной полутораметровой плиты серого мрамора был вырезан сквозной православный крест. Под ним прописью было высечено: «Мария Росс. 1964 1991». Положив три букетика к памятникам, Росс сел на откидную скамеечку, задумался. Прошло три года с того трагического дня, когда он в одночасье лишился и матери, и жены. Они вместе отдыхали в Карловых Варах, вместе возвращались домой. Мария была классным водителем с десятилетним стажем, азартным и вместе с тем предельно бдительным. «Жигуленок» свой знала и любила и в её руках он был послушным и приятным, как она ласково его сама называла, «коньком». И вот где-то в районе Брно двадцатитонный трейлер, за рулем которого сидел пьяный мерзавец, выехал для обгона на встречную полосу и превратил «Жигуль» в лепешку. Хоронили обеих в закрытых гробах и для Росса они навсегда остались живыми, жизнерадостными, веселыми, такими, какими он видел их, провожая в страшное смертельное путешествие. Оставшись один, Иван никак не мог первые полгода отделаться от чувства тотального, сумрачного одиночества. Где-то в Белоруссии были дальние, почти незнакомые родственники — троюродные дядья, четвероюродные тетки. Отец и мать Марии жили в далеком Мариуполе. Сидеть одному в четырех стенах было невыносимо и первое время он старался быть как можно больше на людях. Потом вдруг произошла резкая перемена — его стали раздражать шумные, людные места. Спасением была работа. Он искал её, напрашивался на самые сложные, самые трудоемкие задания, сопряженные с далекими поездками. Женщин он избегал. Хотя соседи ещё по старой, отцовской квартире незлобливо говаривали, просиживая порты и юбки на пенсионной лавке: «Ванюшка весь в папашу пошел ни одну юбку не пропустит». Антон Иванович, бравый гвардейские полковник, отвоевал в Великую Отечественную, как говорится, от и до. В военкомат явился 22 июня сам, не дожидаясь повестки и 9 мая встретил в Праге. Окончив краткосрочные курсы лейтенантов, уже в сентябре сорок первого он месил грязь на горьких дорогах отступления в пехоте-матушке. Со своим взводом, ротой, батальоном, полком и, наконец, дивизией прополз на пузе, протопал, проехал с боями пол-Европы. Ранен был Антон Иванович семь раз. Одна из этих ран (осколок в голове, который нельзя было удалять) и доконала отважного воина. Ваня отца боготворил, во всем старался ему подражать. Уйдя на фронт со второго курса геофака МГУ, Антон в окопах, при малейшей возможности штудировал учебники, за что получил кличку «академик». В окопах он изучил и немецкий язык, да так, что его не раз вызывали в штаб армии — вести допросы особо важных пленных.

— Мы германца, Ваня, на колени поставили, — сказал он как-то сыну, — и будем держать его на них, чтобы он никогда славянам угрожать не смог. Реальная угроза — англоговорящий мир. Вот и учи этот английский. И приятно — сможешь в оригинале насладиться Шекспиром и Твеном; и полезно — будешь в состоянии защищать наши интересы на международной арене. Ты ведь мечтаешь стать разведчиком, я верно говорю?

Мальчик смущенно кивнул. «Откуда папа мог догадаться? — подумал он. Я ни с кем и не думал толковать на такую тему». Догадаться было несложно, достаточно было интересоваться, какие книжки он постоянно читает…

Из раздумий Росса вывели громкие мужские голоса. По аллее мимо его участка шли три могильщика. Они, видимо, только что помылись — дождь закончился давно, но их робы забрызганы водой, волосы блестят, на лицах капли.

— Имею право, — задиристо говорил высокий молодой блондин. — Очень даже имею. Мы сколько жмуриков сегодня умиротворили? По десять на брата. Стахановская работа, ага. И чтобы после этого не хряпнуть? Распоследний я буду тогда человек.

— И чего разоряешься? — миролюбиво заметил шедший посредине пожилой брюнет с обрюзгшим лицом и заметно выдающимся брюшком. — Ведь речь о чем, мил человек? Выпил свои семьсот грамм — и будя. А то, неровён час, в алкаши загремишь.

— Тогда нормалек, — блондин дернул головой, будто боднул кого-то, одному ему видимого. — Тогда нормалек.

— Слышь-ка, Егор, — пожилой повернулся к молчаливо шедшему лысому с крупным сизым носом и огромными, как лопата, пятернями, — предпоследний, кого обслужили, был поэт?

— Ннну, ббыл, — слегка заикаясь, отвечал лысый.

— А ведь и ты у нас поэт. Песенки сочиняешь.

— Ннну, ссочиняю.

Пожилой остановился и остановил своих товарищей.

— Ну, спел бы, — попросил он.

— А чё, без балды, душа песню просит, — поддержал его блондин. Лысый долго стоял молча, уставившись на носки своих кроссовок. Помассировал щеки, растер уши. Пожилой и блондин терпеливо ждали, видимо хорошо знакомые с такой подготовительной процедурой. Наконец, лысый легонько кашлянул и чистым приятным тенором затянул:

Разгайдарили Расею,

Отчубайсили народ.

Во дела — тот, кто не сеял,

Тот сегодня лихо жнет…

Дача Груздевых была расположена в ста тридцати пяти километрах от Москвы в Озерном районе. Миновав Коломну, довольно сносный тракт выскакивал на левый берег красавицы Оки. На её холмистом берегу, вдоль глубокой излучины разбежались дома большой деревни Груздево. Разбежались и спрятались в вишнево-яблоневых садах, от злых ветров и снежных бурь защищенные окрест девственными лесами. Дачей назывался родительский дом, возведенный отцом Павла на месте дедовской курной избы спустя пять лет после войны. Потомственный плотник, воевавший в саперных войсках и наводивший понтоны и на Днепре и на Шпрее, вложил всю душу в создание светлого, удобного и просторного домашнего очага для матери, жены и сына-победителя, родившегося 9 мая сорок шестого. Могучий пятистенок из бревен в добрый мужской обхват был сработан без единого гвоздя. Склонный к привычному для русского умельца изобретательному творчеству, наглядевшийся в разных заграницах на причуды иноземного архитектурного стиля, он не только спроворил ажурный и вместе с тем вместительный мезонин, но и прилепил к дому с одной стороны утепленную, с двойными рамами террасу, а с другой — теплицу, вернее сказать, оранжерею, где задумал выращивать круглый год не только огурцы, помидоры, редис и салат, но и дыни, арбузы и персики. А взяв однажды в школьной и районной библиотеках специальную литературу по садоводству и с восторгом вычитав скупые данные о том, что за отменные урожаи получались в подмосковных помещичьих хозяйствах в тридцатых-сороковых годах прошлого столетия, вознамерился удивить односельчан ананасами и виноградом.

За домом сразу начиналась бесподобная по красоте и царившему в ней первозданному покою березовая роща. Под сенью царственных застенчивых девственниц срубили черную баньку, рядом пробурили артезианскую скважину. По субботам парились самозабвенно, поддавали так, что дух перехватывало, нещадно хлестались березовыми веничками с добавкой можжевельника и крапивы. Зимой, раздухарившись до малинового цвета, ныряли в белоснежные мягкие сугробы, летом наперегонки рвали стометровку до Оки. Любимой присказкой отца по завершению субботнего ритуала было: «Сам Петр Великий повелевал хоть грязное белье продай, а после бани выпей».

Росс и Сальме приехали в Груздево как раз в банный день. Еще издали Иван увидел дымок меж стройных белых стволов. Не успели они выйти из машины, как услышали радушный бас Павла:

— Предлагаю истинно русский эмоционально-оздоровительный аперитив.

В дверном проеме баньки появился и он сам — облаченный в плавки сгусток мускул.

— Илья Муромец! — любуясь другом воскликнул Росс.

— От Добрыни Никитича слышу, — улыбаясь, Павел подошел к гостям, обнялся с Россом, представился Сальме: «Груздев». Она с любопытством его разглядывала: «Вот он какой. Слыхать слышала, и много всякого. Но чтобы живьем увидать — никак не думала». Подошел отец, крепкий ещё старик.

— Добро пожаловать! Угощайтесь нашим свежим парком.

Парок был отменный. Это Сальме, как эстонка, могла оценить в полной мере. Мать Павла, опрятная, на вид совсем ещё не старая женщина, бесшумно хлопотала у стола.

— Попробуйте моей домашней водочки, — отец налил в лафитники из литровой бутыли прозрачную жидкость. — Крепкая. Тройной перегонки…

Сальме, приехав на лето из Тарту к родителям, попробовала хуторской самогонки. Конечно, запах не самый приятный, зато крепость такая, что мгновенно шибает в голову и утром она не болит, если с бражкой не мешать. Груздевский продукт напомнил ей ту давнюю поездку. После второго тоста сладостная истома разлилась по всему телу, однако сознание оставалось ясным, мысли текли спокойно, ровно. «Зачем эта встреча? Что она дает Россу? Груздеву? Они — команда или каждый сам по себе? Что обо мне знает хозяин Росса? И что и как докладывал ему Иван?»

В перерыве между тройной рыбной похлебкой и зажаренным целиком поросенком, фаршированным гречневой кашей, Павел пригласил Ивана на перекур.

— Я более менее в курсе хода операции «Джони Уокер», — начал он, когда они отошли от дома довольно далеко. — Ты понимаешь, что не я сам жаждал познакомиться с Читой, хотя с точки зрения работы это не бесполезно. Смотри, Ваньк, она штучка серьезная. Гораздо серьезнее, чем тебе кажется. И опаснее.

Он как-то отчужденно взглянул на Росса, отчужденно и даже зло — так показалось Ивану.

— И ты и я знаем на собственной шкуре, что наша работа — не хлопоты домохозяйки на кухне. Хотя и там время от времени плита взрывается. По лезвию ходим или по минному полю, как сказал бы мой батя. А эта операция…, - он сделал глубокую затяжку, долго-долго выпускал дым через нос, — в ней столько заинтересованных сторон, замешаны такие интересы…

Он бросил недокуренную сигарету, тщательно втоптал её в землю.

— У меня даже возникает желание вынуть тебя из нее.

— Это невозможно, — спокойно возразил Росс. — Да и с какой стати?

— Я и сам знаю, что невозможно. Мы труса с тобою никогда не праздновали, но сейчас мне страшно.

«Странно, — подумал Росс. — Он будто извиняется за что-то. За что? Никогда его таким не видел».

— А, впрочем, трус в карты не играет, — улыбнулся он и Россу не понравилась эта улыбка — вымученная, фальшивая. — Бог не выдаст, свинья не съест.

«Что-то его мучает, — решил Росс. — Но говорить не хочет или не может. И не скажет. Что ж, плакать не будем. Вольному воля, спасенному рай».

— Вечер перезрел, — сказала мать, обращаясь к гостям, когда закончили трапезничать. — Вы, поди, намаялись за день. Я вам наверху постелила, там у нас две горенки. Вам (обращаясь к Сальме) в той, что слева от лесенки. Там перина пуховая.

— Эх, жаль Вера Ивановна в Москве, — вздохнул, зевая, Павел. — Пацаны, школа. А то бы пульку расписали, хоть бы сочинскую.

Росс вспомнил, как лет десять назад они с Павлом бывало просиживали ночь за преферансом. Славное было время, время самых смелых надежд, азартной, самозабвенной погони за знаниями, открытий и зубрежки. Да, да, изнурительной зубрежки до одури, иначе как можно было изучить за три года в дополнение к английскому ещё два иностранных языка. Иван и Павел были лучшими слушателями Военно-дипломатической академии, «отчаянными друзьями-соперниками», как назвал их однажды заместитель начальника по учебной части генерал Вагранян. Ибо ни один не хотел уступать другому ни в учебе, ни в спорте. И когда получили свои первые назначения — Павел в Дели, Иван — в Вашингтон, ревниво следили за успехами и неудачами друг друга. Правда, была между ними и существенная разница, которая не могла ускользнуть от наметанного взгляда съевших собаку на своем ремесле воспитателей: Иван при утверждении своего «я» думал прежде всего о деле; Павел же, казалось, был весь соткан из безоглядного, оголтелого самолюбия. Потому и погоны у него были уже генеральские, а у Ивана все ещё с двумя просветами. Лишь самые близкие знали, сколько разных чинов с красными лампасами перебывало с «племянницами» на этой славной дачке в Груздево.

Зато и чином и должностью не был обижен Павел. Жена Вера всячески избегала подобных компаний: «Чтобы я улыбалась и обслуживала этих старых кобелей и их грязных потаскух?! Ни в жизнь!» А мать и отец души не чаяли в Павлуше: «Он академик, ему и карты в руки. А нам только в радость гостей сыночка приветить. Мужики-то все гладкие, справные, девки-то в шляпках, грудастенькие, глазастенькие. Рази жалко баньку протопить да стол спроворить!» Вот и теперь они не спрашивали сына, кто приехал да зачем. Пашенькиным друзьям завсегда рады. Тем более, про Ивана он им рассказывал разное и не раз.

Росс и Сальме расположились в той спальне, где постель была без пуховой перины. Спать не хотелось. Сидели впотьмах в самодельных креслах-качалках, говорили вполголоса.

— Скажи честно, Груздев на меня, как в зверинце на мартышку хотел посмотреть? — Сальме смотрела на его профиль, который чернел на фоне белесого окошка. Не зная деталей, она тем не менее была в курсе того, что Груздев какой-то ниточкой привязан к операции. Не со стороны государства или ИНТЕРПОЛ'а. Со стороны Дракона.

— Я не знаю причину его интереса, — ответил Росс. — Однако, о том чтобы я приехал сюда вместе с тобой, он попросил ещё из Лондона. «Видимо, как охотник, жаждущий лицезреть зверя, на которого устраивается гон», подумал он. — В любом случае, ты у меня в долгу.

Он сделал паузу, ожидая её реакцию. Но она молчала и он продолжил: — Я познакомил тебя со своим шефом. А ты прячешь своего напарника от меня, как мать ядовитую жидкость от пятилетнего несмышленыша. Моцарт, так ведь его зовут?

«Ты, Иван, далеко не несмышленыш. А Моцарт — кстати, откуда тебе известно его имя? — тот да, смесь мышьяка, стрихнина и цианистого калия». Вслух сказала:

— Он в бегах. У него в Москве свой интерес. Он промышляет бандитским бизнесом. Я его боюсь. И… и почему ты решил, что он мой напарник? Нет у меня никаких напарников. Путешествую по миру в свое удовольствие — и все.

— И все, — Росс долго раскачивался в кресле, потом встал, подошел вплотную к Сальме. Взял её голову в ладони, заговорил шепотом:

— Надеюсь, нас никто здесь не записывает. Думаю, настало время нам оставить игру в прятки. Мы с тобой вовлечены в смертельную схватку. Может быть, более страшную, чем все, что было у нас до этого. И мы с тобой по разные стороны этой схватки. Вопреки этому, назло этому мы должны держаться плечо к плечу. Иначе…

— Я люблю тебя, Росс, — она мягко освободила лицо от его ладоней, поцеловала его дважды недолгим, нежным поцелуем в губы. — Еще неделю назад если кто-нибудь сказал бы мне, что со мной случится такое, я высмеяла бы его зло и беспощадно. Но что я могу сделать? Отойти в сторону, сбежать, исчезнуть? Нет такого места на земле, где меня не достали бы мои… напарники. А потом, я Чита…

— Не надо, дорогая, не надо, — Росс приложил палец к её губам. — Я не призываю тебя ни к предательству, ни к дезертирству. Хотя и то и другое было бы оправдано. Я предлагаю пройти маршрут до конца вместе и найти достойный выход. Какой? Не знаю. Но он должен быть.

«Смерть — вот единственный выход, который ты можешь мне предложить, любимый, — безнадежно подумала она. — Какой ужас, ведь я почти согласна с этим».

— Я не знаю, кто кому более спасительно нужен, — Росс взял Сальме на руки и она покорно положила голову на его плечо. — Друзья становятся врагами. Враги готовы бросить в бездну всех и вся ради новых и новых унций золота. Я хочу, чтобы ты была счастлива и ради этого я готов уничтожить все зло на свете.

Засыпая, Сальме видела себя совсем маленькой девочкой. Она на родительском хуторе. Стоит на берегу небольшого затона озера Пангоди. Едва слышен шепот камыша, колышатся на водной ряби застенчивые лилии, балует изредка рыбешка. Солнце в зените. Призывно гукает какая-то птица в близком лесу, над цветами гудят шмели. Сальме поправляет на голове венок из полевых ромашек и прыгает в затон. Вода теплая. Она плывет саженками, ловко разгребая поднявшиеся вдруг волны. Рядом плывет мальчик. Она его знает, она его знала всегда. Это самый лучший мальчик на свете. Его зовут Иван Росс.

В одном из заброшенных домов Бруклина посреди пищевых отбросов, смрада и нечистот умирал седой морщинистый старик. Ему было двадцать шесть лет, но он ощущал себя столетним старцем. Изредка, с трудом повернувшись на груде жалкого тряпья, старик слезящимися глазами искал просвет окна. Когда это ему удавалось, опухшими негнущимися пальцами он касался девочки-подростка, которая лежала рядом на голом, прогнившем от мочи матрасе, косноязычно спрашивал:

— Посмотри, может Тэдди идет. Вроде день ещё не кончился….

Просьба его неизменно оставалась без ответа — девочка была без сознания, бессвязно бредила, иногда звала на помощь Эзру или Сэру:

— Возьмите меня домой. До-мой хочу!

В комнате были, кроме этих двоих белых, ещё какие-то люди — черные, пуэрториканцы, мексиканцы. Это был своеобразный стихийный хоспис, не носителей, но больных СПИДом, куда кто-то приползал сам, кого-то приносили ещё не дошедшие до последнего жизненного рубежа такие же горемыки. Иногда здесь появлялся веселый, броско одетый Тэдди. Оглядывал новичков зоркими глазками, похохатывая, скороговоркой вещал:

— А вот мы сейчас отправим на станцию «Счастье» — без обратного билетика! — кажного жентильмена и кажную ледю, которые имеют чуток «Капусточки». Чу-ток! Налетай на самые качественные во всем Нью-Йорке ампулки и порошочки. First come, first serve![3]

Люди отдавали последнее. Тех, кто не мог двинуться, Тэдди обшаривал тренированными руками, снимая кольца, броши, цепочки. Сам услужливо, ловко делал таким укол в вену. Концентрация, как правило, была слабой, но для большинства его укол оказывался финальным. Не приходя в сознание, человек уплывал на станцию «Счастье» и в переносном и в прямом смысле — умирающего ночью два глухонемых помощника Тэдди в багажнике старенького, не вызывающего ничьих подозрений «плимута» вывозили тайком и сбрасывали в Гудзон. Дальше — океан, успокоение, вечность.

Старик не мог вспомнить, как все это начиналось. Путь на Голгофу у каждого свой. Иногда в забытьи через отравленный мозг проходили причудливые видения и он не понимал и не мог понять, что это выскальзывают из прошлого картинки его, а не чьей-то чужой и потому ненужной, несущественной жизни….

Маленький, симпатичный городок в благословенном штате Нью Джерси. Школьный стадион. Оркестр. Поддерживающая группа девочек. Бравурные, с детства знакомые, будоражащие душу мелодии, яркие костюмы, платья, юбочки. Родители, друзья, соседи всех этих здоровых, радостных, азартных мальчиков. Он себя уже не узнает, но это он капитан всегда выигрывающей бейсбольной команды. Сильный, гордый, обожаемый родителями, учителями, девочками.

— Он будет спортивной звездой, поверьте мне, — говорит взволнованный тренер членам родительского комитета. — Хенри Аароном, Бейбом Рутом, Сэнди Коуфэксом, Кристи Мэтьюсоном!

Мелькает сияющее лицо мамы, но он не помнит и маму…

Тихие, узкие улочки Гарварда, строгие, прохладные университетские аудитории. Достойный во всех отношениях юноша выступает с докладом на международном коллоквиуме о взаимовлиянии и взаимозависимости политической экономии и юридического права. Настороженное внимание, растущий интерес и, наконец, восторженные апплодисменты. Юношу окружают профессора, студенты, жмут руку, похлопывают по плечу. Мелькает лицо отца, но он его не узнает. Старенький английский академик-экономист говорит канадскому коллеге: «Я полагаю, сэр, перед нами будущий Уэсли Митчелл». «Или, что не менее достойно, Роско Паунд,» — учтиво возражает канадец-юрист…

Манхэттен. Богатый офис преуспевающей адвокатской фирмы. Шикарно одетый молодой человек ведет дело химического концерна против властей одного из штатов Новой Англии. Дело крупное, на кону сто девяносто миллионов, и, похоже, адвокат его выиграет, умело сталкивая интересы «Green Peace» с конкурирующими с концерном компаниями. Президент фирмы провожает вице-президента концерна и тот говорит в вестибюле: «Америка не устает рождать светлые умы. Этот ваш юноша — ценное приобретение». «Будет на то воля небес, станет со временем моим преемником». «Завидная смена. Его умение мыслить аналитически, успешно применяя неожиданные парадоксы, напомнило мне частично острые эссе Збигнева Бжезинского, частично доклады Генри Киссинджера»…

Как же это все начиналось? Он был уже вторым человеком в своей фирме. В двадцать три года! На Хэллоуин собрались в доме у модного певца, клиента фирмы. Получилась дикая богемная туссовка. Водка мешалась с шампанским, виски с текилой, жены с девочками. Когда было сделано блаженное внутривенное вливание, он был в грандиозной отключке. Но синтетический препарат был настолько действенным, что на следующий день ему захотелось еще. Через полтора месяца он прочно сидел на игле.

Он стал неряшлив, опаздывал на важные встречи и переговоры, иногда вовсе не появлялся в офисе по два-три дня кряду. Президент, у которого под напускной суровостью скрывалось доброе сердце, несколько раз и по всякому пытался его увещевать.

Обещания сыпались как из рога изобилия. Но он уже был верным рабом беспощадно разрушительного зелья. Распад личности ускорялся убийственными дозами алкоголя. Спустя полгода вежливо и холодно его уволили «по собственному желанию». На дно опускался он стремительно. Из дорогого пентхауза переехал в дешевенькую квартирку на Ямайке в Квинсе. «Кадиллак» сменил компактный «Фордик». Редкие дела вести доводилось все реже и реже. Сбережения таяли как кубики льда в кастрюле с кипят ком. Через год с небольшим его схватила служба безопасности «Мейси» — он пытался вынести из универмага дорогую норковую шубу. От тюрьмы спас знакомый судья, ограничившись штрафом. Еще через год его видели где-то на Бродвее в районе Ривердейла. Одет он был в лохмотья, передвигался с палочкой, просил милостыню, работая под слепого, подворовывал по мелочи. Он уже был болен СПИДом, но ещё не знал об этом. Тогда и встретил он девочку-бродяжку, которую очень скоро заразил, пользуясь одним шприцем. Последние доллары он снял со своего счета в «Chemical Bank», зайдя в одно из его центральных отделений и не понимая, что люди, проходя мимо него, брезгливо зажимали носы, отстраняясь, чтобы случайно его не коснуться. Дилеры, ранее охотно его обслуживавшие, какое-то время, правда очень скупо, отпускали ему товар в долг. И вдруг разом отказали — был запущен слух, что «Юристу» скоро кранты и денежки кредиторов плакали». В каморке, которую он снимал, обшарили все углы и половицы, вынесли все что было, даже ночной горшок. За все надо платить, особенно когда нечем. И он стал бомжем. Стыдиться? Бомж это древнейшее естественное состояние хомо сапиенса. В Бруклин он с девочкой попал из Бауэри. Там провели они трудную зиму, добывая деньги на ежедневную порцию наркотиков каждый своим ремеслом: он — воруя и попрошайничая, она — торгуя своим ещё не вполне оформившимся телом. Девочка сбежала из вполне благополучного дома — фермы в Орегоне — в сказочный Нью-Йорк, чтобы ухватить за хвост свою жар-птицу. В год таких, как она, подростков, убегает несколько сот тысяч. И гибнет, так и не коснувшись Американской Мечты волшебной палочкой везения.

Теперь старик и девочка были у самого конца своего жизненного пути. Говорят, надежда уходит последней. Может быть. Для старика она ушла давно. Но полуживой, почти мертвый, он все ещё жаждал одного — укола, который унесет его далеко-далеко, на Планету Грез и он будет могуч, свободен и раскован, он будет Властелином Космоса. В дырявом, потном носке у него была запрятана последняя заначка, заветная пятидесятидолларовая бумажка. И он ждал Тэдди. И молился:

— Господи! Ты ведь Спаситель наш. Так спаси и помилуй раба твоего Тэдди. Он дарит нам радость и её не измерить ни одним ярдом, не взвесить ни на каких весах. Дай ему светлых дней, благодетелю нашему!

Молодой пуэрториканец повернулся к своему приятелю и спросил:

— Ты слышал, о чем хрипел этот белый старик?

— Дух жизни из него вышел, вот что.

— А девчонка?

— А она перед этим отошла.

— Хорошие места освободятся, у окна. А вот и хозяин идет. Эй, Тэдди!

VI. Голубое каприччо

Заместитель начальника ЦРУ Уинстон Даггерти прибыл в Нью-Йорк один, без помощников и без предварительного уведомления кого бы то ни было. О поездке знали только его шеф, куратор в Администрации Белого дома и жена Клодия. Номер в весьма посредственном отеле «Холидей инн» он заказал сам, разумеется, на подставную фамилию. На неё же у него имелись водительские права и кредитные карточки. Приняв душ и побрившись, он подошел к окну. Налив щедро из склянки в пригоршню своего любимого «Опиума», он тщательно втирал его в подбородок, грудь, под мышками. Отель был расположен в одном из пригородов, населенном преимущественно «цветными», и потому вид из окна открывался достаточно угрюмый — дешевые многоквартирные дома, бельевые веревки с развешенными на них разноцветными тряпками, ребятишки, гоняющие самодельный мяч на щербатом пустыре. Сразу за ним открывалось автомобильное кладбище, ещё дальше — кладбище человеческое.

Отношение к этому городу у Даггерти с отроческих дней было всегда двояким. Когда его отец, довольно удачливый коммивояжер, перевез семью из далекого Вайоминга в «столицу мира», поселились они в Бронксе, на отшибе, в маленькой квартирке с двумя спальнями на последнем этаже старенького трехэтажного дома. Зябкая нищета, страшное, бесприютное детство и ещё более страшная окаянная старость, кровавые войны уличных банд и бесконтрольное засилье лидеров преступного мира и их подручных — сутенеров, наркодилеров, сбытчиков краденого, наемных громил и киллеров — все это изо дня в день видели глаза мальчика, фиксировал и впитывал как губка юный мозг. Отвращение, даже ненависть к той жизни воспитывала в юном Уинни мама, тихая, умная, добрейшая мама на свете. Однажды она повезла его в субботу в Манхэттан. Эта поездка потрясла впечатлительного мальчика. Он был ошеломлен открытием — всего в часе езды от затхлого, беспросветного ада трущоб находился совершенно иной мир — мир роскоши и процветания, сытого веселья, капризной беззаботности. Прятавшееся за равнодушным безразличием отвращение к миру отверженных и трепетное преклонение перед властителями жизни навсегда закрепилось в сознании Даггерти-младшего именно с того памятного путешествия.

Шел 1955 год. В стране лютовал могущественный Джозеф Реймонд Маккарти. Жертвами главного заокеанского опричника были в основном интеллигенты: ученые, писатели, актеры. Однако общенациональная «охота на ведьм» велась по принципу ССовских и НКВДистских облав. В лапы асов сыска попадались неожиданные антиамериканцы. Среди них оказался Даггерти-старший. Как выяснилось, он был активным распространителем злокозненных марксистских идей. Во второй половине двадцатых годов он — из чисто коммерческих соображений — попутно с продажей товаров «Вестин — гауза» продавал подписку на самые разные газеты и журналы. В том числе — на газету «Дейли уорлд», которая тогда издавалась в Чикаго. Абсолютно аполитичный американец, не имевший ни малейшего понятия ни о классовой борьбе, ни о «планах Кремля распространить большевистскую заразу на весь мир», не смог доказать своей непричастности к крамоле и был занесен в черные списки Сенатской Постоянной Подкомиссии по Расследованиям антиамериканской деятельности. Десятилетний Уинстон, не любивший вечно путешествовавшего отца, к тому же обожавшего легкомысленные приключения с перчиком, не без тайного злорадства наблюдал за тем, как родитель быстро спивается. Арчибальд Лайонел Даггерти, прямой потомок одного из отцов-пилигримов, прибывших в Северную Америку на славном корабле «Мей — флауэр» в 1620 году, умер в одной из нью-йоркских церковных ночлежек, так и не убедив даже своих нищих собутыльников, всегда готовых усидеть с ним галлон-другой дешевого муншайна, в непричастности к смертельно опасным махинациям мирового коммунизма. Вдова и сын главы семейства, исчезнувшего из дома за полторы недели до кончины, получили печальное известие от сердобольного священника пресвитерианской церкви, закрывшего глаза грешника. За гробом шли лишь Уинни и мать да несколько соседей, надеявшихся подкрепиться на поминках. В жизни Даггерти-младшего начинался новый этап, полный удивительных неожиданностей. Вдруг объявился богатый дядя, известный дирижер, сделавший себе имя в Старом Свете и решивший вернуться в Штаты. Он был полной противоположностью своего брата Арчибальда — замкнутый, чопорный, не терпящий безалаберности и беспутства богемы. Старый холостяк, он нуждался в экономке и предложил вдове с мальчиком переехать вместе с ним в Филадельфию, где ему было предложено место второго дирижера в знаменитом симфоническом оркестре. Его особняк стоял в конце Индепенденс-Молл и, облицованный темными сортами гранита и мрамора, был похож на своего мрачного, вечно нахохлившегося владельца. Он никогда не вмешивался в хозяйственные вопросы и, хотя был скуповат, все денежные дела доверял вести невестке без каких бы то ни было счетов или проверок. Уинстон был определен в дорогую частную школу-пансион, который был расположен в двух часах езды от города на берегу океана. Он приезжал домой обычно в пятницу вечером на весь уикэнд. И при любой возможности посещал репетиции и концерты дяди Лео, поражаясь тому, как тот преображался, становясь за дирижерский пульт. Находясь, как правило, за кулисами, он видел светлое, одухотворенное лицо, глаза, то охваченные неистовым пламенем, то подернутые нежной, совсем девичьей поволокой; движения то редкие, отрывистые, почти угрожающие, то плавные, умиротворяющие, баюкающие. Кончалось выступление, и с ним неизменно кончалось чудо трансформации. Дядя вновь становился холодным, недоступным, ушедшим в себя молчуном. Именно так — бывало, сутками он не ронял ни единого слова. Случайно Уинни слышал разговор матери с домашним доктором. Оказывается, за один концерт дядя Лео терял двадцать пять-тридцать фунтов веса. Больше, чем боксер-тяжеловес за пятнадцатираундовую схватку! Да ещё неоднократно попадал в прединфарктное состояние. Да, в высоком искусстве ставка — жизнь.

За год до поступления в Пенсильванский университет Уинстон познакомился и подружился с молодыми оркестрантами. Особенно интересно ему было проводить время с валторнистом Грегори, разбитным, жизнерадостным увальнем, который знал множество пикантных историй и анекдотов из жизни джазистов и актеров. Как-то он бросил вскользь, говоря о голливудской звезде первой величины, что тот является «голубым».

— Что это такое? — поинтересовался Уинстон, который, несмотря на свои шестнадцать лет, был девственником и ничего не смыслил в половых извращениях.

— Хм… — отозвался Грегори и как-то по-особому — оценивающе и с явным интересом — посмотрел на юношу. — Ну, как тебе сказать… Любовь дедовским способом — это когда мужчина совокупляется с женщиной.

— А не дедовским? — облизнув пересохшие губы, хрипло спросил Уинстон.

— А не дедовским, — так же хрипло, сглотнув слюну, ответил Грегори, это когда мужчина любит мужчину.

— Но от такой любви разве могут родиться дети? — простодушно воскликнул Уинстон.

— При чем тут дети! — с досадой заметил Грегори. И тут же расхохотался: — По сексуальному воспитанию ставлю тебе… У вас в школе какая система отметок?

— Двенадцатибальная. А что?

— А то. Ставлю тебе ноль баллов. Ты что, всерьез полагаешь, что главная цель любви — производить на свет детей?

Уинстон молчал, покраснев до кончиков ушей. «Так в Библии говорится», — виновато подумал он.

— Цель любви — наслаждение друг другом, — менторским тоном изрек Грегори. — И чувства мужчины к мужчине в сто крат возвышенней и чище, чем мужчины к женщине. Кстати, твой дядя мог бы многое порассказать на эту тему.

— Но… он же старый холостяк!

— Вот именно, дружище. Вот именно.

Этот разговор внес в душу Уинстона смятение. Вернувшись домой, он достал с полки в библиотеке соответствующий том энциклопедии «Американа». Но в нем статьи «голубой» не оказалось. Он не знал, что термин этот стал бытовать в языке сравнительно недавно и не мог быть включен в издание 1947 года. Зато он нашел статью «гомосексуализм» — это слово валторнист тоже произносил. «Почему Грегори утверждал, что это что-то новое? — размышлял он, прочитав статью. — Старо как мир. И в Древней Элладе, и в древнем Риме, и в армии Ганнибала и Александра Македонского процветала эта «возвышенная и чистая любовь». Значит, что-то в ней есть? Ведь не по принуждению, а по взаимному согласию».

На день Святого Патрика Грегори пригласил Уинстона в Нью-Йорк. Маму уговаривать пришлось недолго. И вот уже в новеньком бежевом «олдсмобиле» Грегори ни свет ни заря они мчатся на северо-запад в предвкушении традиционного парада и праздничных развлечений. Они бросают машину в одной из боковых улиц и пробираются на Авеню Шествий. В Солнечных лучах торжественно движется платформа, на которой установлена статуя легендарного Первого Епископа и патрона Ирландии и всех ирландцев. Гремят оркестры, слышны восторженные возгласы, бодро маршируют девушки в национальных нарядах и с обязательными зелеными юбками, шарфами, гетрами. С верхних этажей небоскребов летят конфетти, легкий ветерок развевает ирландские знамена, колонна старых ветеранов следует за молодежью, из динамиков несутся милые сердцам переселенцев мелодии древней и всегда любимой, незабвенной Родины.

Пивком Уинстон баловался с товарищами и раньше. Тайком, конечно. В этот день он пил открыто, как взрослый. Грегори не осуждал, напротив поощрял лихую удаль в питии. Пиво, вино, снова пиво, опять вино. Море разливанное! К пяти часам стало ясно, что отправляться в обратный путь небезопасно. Не то, чтобы оба они лыка не вязали, нет. А лучше не рисковать, ведь и сам чувствуешь себя за рулем всемогущим лордом, и у других хмельной фанаберии — хоть пруд ею пруди. В скромной гостинице сняли два номера, приняли душ, часик отдохнули. Заснуть не удалось: здание было хлипкое, сквозь тонкие стенки были слышны голоса, музыка, кто-то пел, кто-то хохотал, кто-то увещевал, уговаривал, обнадеживал. Грегори пригласил Уинстона к себе. На тщедушном боковом столике, притулившемся у видавшего виды дивана, уже стояли две литровые бутылки «Джим Бима», дюжина «Милуоки лайт», «Севен ап», картонка «Кентакки фрайд чикен», пакет сэндвичей. Гулять так гулять! — он улыбался, он был само радушие. Выпили за первого ирландца-христианина, выпили за всех ирландцев-христиан, католиков и протестантов; выпили за Дублин и Белфаст; выпили за тридцать пятого президента и за дядю Лео; за Третью Авеню; за приютившую на эту ночь обитель; за тараканов, которые приветствуют постояльцев своими смешными усищами…

— Смотри, Грегори, люстра из пяти лепестков, лампа лишь в одном. И она вертится, вертится… И вместе с ней кружатся стены, и пол, и потолок, и ты, и я! Какой танец, какой быстрый, стремительный! И я па… па… па…

И, не закончив слово, Уинстон упал на пол. А проснулся голым, в постели Грегори, в его плотных, жадных объятиях.

В самом начале первого года учебы в университете, в День Благодарения, после традиционной индейки дома, Уинстон умчался к приятелю по курсу. Тот жил в студенческой коммуне и пригласил его на вечеринку. Если не считать сугубо национального окраса питья и еды, студенческие междусобойчики во все мире похожи как две капли воды. По духу. Музычка, анекдотцы, танцульки все и всё слегка во хмелю, в легкой хохмаческой дурашливости. Парочки жмутся по темным укромным уголкам. Вот и Уинстон, захмелев от нескольких вместительных рюмок метаксы (один из членов коммуны был греком) приглянулся миленькой креолке из Бразилии. Началось с изобретательного рок-н-ролла, а закончилось тем, что неистовая Кончита увлекла его в темный чуланчик на втором этаже. Она была гиперактивна, наивно и твердо полагая, что именно это — главное в любви. На Уинстона же эта близость произвела гнетущее впечатление. Грегори был нежен, предупредителен, первая в жизни женщина нахраписта, нетерпелива, неряшлива. И хотя потом он женится и пройдет через всю жизнь бисексуалом, на стороне у него будут исключительно «голубые» связи. И все из-за пьяного грехопадения, безрадостного, оставившего в душе мерзко горькую, отвратительную оскомину.

Как ни странно, на работу в ЦРУ его рекомендовал дядя Лео. Нет, он никак не был связан с могущественным разведывательным сообществом. Просто его тогдашний глава, меломан и поклонник знаменитого маэстро, на приеме в Белом Доме 4 июля спросил, сколько у него детей и чем они занимаются.

— У меня один племянник и он только что закончил университет.

— Естественник?

— Нет, гуманитарий.

— Есть определенные планы?

— Пока нет. Знаете, у мальчика аналитический склад ума.

— Мы могли бы его посмотреть.

— Буду признателен.

Дядя Лео не одобрял сумбурного поведения Уинстона, что и высказал ему однажды в своей обычной немногословной, жесткой манере. Теперь он выполнял свой долг: «Уинни вряд ли будет рыцарем плаща и кинжала. Но аналитиком почему бы и нет?». Перспективу работы в ЦРУ Уинстон принял восторженно. Бороться с беспощадно-кровожадным КГБ и его филиалами-сателлитами вроде изощренно-коварной Штази, завербовавшей помощника канцлера Брандта, сотрудничать с отчаянными ребятами из Моссада и многоопытными джентльменами из Интеллидженс Сервис — это же верх мечтаний для молодого предприимчивого янки! Нет, он не имел желания просиживать штаны за компьютером и сводящими от скуки скулы мертвыми бумажками. Он жаждал живой работы, он рвался на оперативное агентурное пространство. И хотя ему не довелось попасть ни в Европу, ни на Ближний Восток (экспертная комиссия пришла к выводу, что он идеально подходит по главным показателям разведчика для южно-американского направления), он шел по тернистым дорогам Боливии, Чили, Бразилии, Панамы и Колумбии настойчиво и увлеченно. Ликвидация «этого красного отступника» Госсенса Альенде, смертельная ловушка для «этого аргентино-кубинского выродка» Гевара де ла Серна под ущербной кличкой Че, искусные путы для лидеров, возводимых на президентские престолы — везде успевал приложить умелую руку Уинстон Монтегю Даггерти. Однако главным его достижением, абсолютно неизвестным даже для самых доверенных и высокопоставленных сотрудников организации, было установление максимально доверительных контактов с колумбийскими наркобаронами. Определение текущей квоты поставляемого товара, «окон» на сухопутной и морской границах, гонорара (куратор в администрации Белого дома, прямой шеф Даггерти и он сам), методов связи с представителем картеля — все это обсуждалось ежегодно. Это и было целью нынешнего приезда Даггерти в Нью-Йорк.

До встречи оставалось часа полтора и он позвонил в бюро обслуживания в номерах и попросил прислать виски с содовой и фисташки. Официант, прикативший заказ на трейлере, слащавый низкорослый мексиканец, показался Даггерти знакомым. Он и задержал его, усиленно роясь в карманах и якобы ища доллар на чай и исподволь рассматривая лицо мексиканца. «Показалось, скорее всего так, — решил он, так и не придя к выводу, видел он его когда-либо или нет. — Старею. Что категорически противопоказано людям моей профессии. Разведчикам, как и актерам, надо уходить вовремя. Иначе неизбежен провал».

Ровно в три часа пополудни раздался телефонный звонок и мягкий мужской голос объявил: «Джуно, Аляска, выходит на связь в четыре пятьдесят по местному времени». Положив трубку, Даггерти не спеша надел коричневый твидовый пиджак, надвинул на глаза шляпу и поднялся двумя этажами выше. На круглой ручке двери с номером «450» висела табличка «Просят не беспокоить». Даггерти вошел в номер без стука, запер за собой дверь. Тотчас из ванной раздался тот же мягкий мужской голос: «Извините, я сейчас».

— Не торопитесь, друг мой, — ответил Даггерти, подошел к небольшому бару-холодильнику, достал из него широкую рюмку с «маргаритой». Появился хозяин номера, высокий, узкоплечий, кареглазый брюнет. Причесывая волосы, приветственно улыбнулся:

— Надеюсь, прослушивание нам не грозит?

— Надеюсь, — усмехнулся Даггерти. Готовясь к подобным встречам, он всегда заблаговременно включал места, где они планировались, в текущий план выборочной проверки на безопасность объектов возможного интереса для организации. С Хосе Бланко, лидером криминального мира, он был знаком со времен работы в Боготе.

— Вот вы и лицезреете последнего из «Великолепной девятки», — все так же улыбаясь, продолжал Хосе, делая себе коктейль — два сорта джинна, ром, текила и водка.

— Я верую в чудо Лернейской гидры, — заметил Уинстон.

— Я — тоже, — с расстановкой, смакуя гремучий напиток, подтвердил Хосе. — И очень не хотелось бы обнаружить новоявленного Геракла. А он вполне реален.

— Полагаю, вы не ФБР имеете в виду? — удивленно вопросил Уинстон.

— ФБР?! — так же удивленно повторил Хосе. — Вы знаете не хуже меня ФБР нам не помеха. Есть зверь пострашнее. Дракон Гонконгский.

— Опасен, слов нет. Восточная хитрость, восточное коварство плюс оригинальный, непредсказуемый ум.

— Как мы проморгали Рауля! — Хосе заскрипел зубами, побледнел. — Вот этими руками его связал бы, бросил на муравьиную кучу в наших джунглях и наблюдал до тех пор, пока не остались чистые косточки!

Уинстон зажмурился, пытаясь представить Рауля, которого он тоже знал, на муравьиной куче.

— Рауля мы достанем, — спокойно сказал он. И встретился с недоверчивым взглядом Хосе. — Да, да, могу предложить миллионное пари.

«Ого, — Хосе принес из бара ещё «маргариту» для гостя, свой коктейль из миксера подлил себе. — Своим двухмесячным гонораром рискует». Вслух сказал.

— По моим данным, Дракон обрел влиятельных союзников в Московском Кремле. Учитывая русскую мафию в этой стране…

— Мы тоже кое-что учитываем, — Даггерти раздраженно прервал Хосе. — И у нас в России есть друзья. Наша с вами задача — не дать Дракону возможность стать всемирным монополистом.

— Рауль и его люди так умело сдавали моих друзей, что полиция и агенты ФБР волей-неволей вынуждены были их брать. А, как известно, свято место пусто не бывает. Я домой возвращаться сегодня не могу. Не вижу, кто может помешать Дракону.

— В Колумбию вы вернетесь, это уже прорабатывается. И всю сеть восстановите, хотя на это уйдет немало времени, — Даггерти взглянул на Бланко ободряюще. — В этом я не сомневаюсь ничуть. Но есть первоочередное дело, которое не терпит ни малейшего отлагательства. Дракон, учитывая отсутствие вашей конкуренции, прокладывает новый международный маршрут и намерен завоевать ваши традиционные рынки.

Хосе отставил миксер в сторону, заложил руки за голову, впился глазами в Даггерти.

— Штаты и Канада, — глухо проговорил он.

— Да, Штаты и Канада, — подтвердил Уинстон.

— В этом случае — если сидеть сложа руки — вы и ваши друзья тоже многого лишаетесь.

— Вы отнюдь не младенец, но вашими устами глаголет истина. Лишаемся, если сидеть сложа руки. Но вы меня достаточно знаете, чтобы всерьез допустить подобное.

Хосе медленно выпил целый стакан своего коктейля, который он нежно называл «Кобальтовая снежинка», закусил сэндвичем с ветчиной и сыром, налил еще.

— Знаю, — и он протянул свой стакан. Чокнулись, пригубили каждый свое.

— Мои коллеги, вы знакомы с обоими, Билл Кохен и Лесли Коллинс идут по маршруту за людьми Дракона и русским агентом, который делает то же самое. Мне не до конца ясна его роль. Я знаю, что он послан Москвой. Знаю, с каким заданием. Однако он может быть и двойником. А это осложнило бы все дело.

— Я его случайно не знаю?

— Возможно. Его зовут Иван Росс.

Хосе встал, неслышно подошел к двери, резко её распахнул. За ней никого не было. Он вернулся в свое кресло, пробормотал:

— Показалось.

— Я подумал, что вы решили — он уже пришел! — натянуто рассмеялся Даггерти. — Так что — знаете его?

— Знаю, — кивнул Хосе. — Очень опытный и очень опасный. Лично не сталкивался, но знаком с кое-какими его делами. Живуч, как морской змей.

— А и вправду, живуч. Была попытка нейтрализовать его на днях в Бомбее. Ушел, мерзавец!

Уинстон сказал это без осуждения, даже с какой-то долей одобрения (мол, вот незадача: мы этого парня просто в снукер обыграть хотели, только и всего, а он не поддался).

— Московский источник, — продолжал он, — подчеркивает особо его непредсказуемость, нетрадиционный подход к решению любых проблем. В этом он в какой-то мере походит на Дракона. Смесь концепций Бисмарка с повадками Тамерлана. Наметки этого просматривались в нем ещё когда он стажировался в вашингтонских гостиных и лос-анджелесских портовых кабачках.

Теперь о неотложном деле.

Уинстон включил телевизор почти на полную громкость.

— Береженого Бог бережет, — сказал он, подвигая свое кресло вплотную к креслу Хосе. — Хотя для современной техники подслушивания это не помеха. Итак, операция «Джони Уокер». Что мы знаем? Мы знаем объем товара. Знаем, кто и куда его доставляет на первом этапе — до Стокгольма. Знаем, что ИНТЕРПОЛ в лице Росса идет по следам. Чего мы не знаем? Мы не знаем, один ли Росс или у него группа поддержки. Мы не знаем, работает ли он только на свою контору или он двойник. Не знаем, куплены ли Драконом шведские службы и если да, то как проследует товар дальше — в Европу и в Америку. Это, пожалуй, самое главное.

Хосе выжидательно смотрел на Даггерти. «Куда клонит этот хитроумный гринго? — думал он. — Даже, судя по его краткому перечню, предстоит решать уравнение со слишком многими неизвестными. Оно и понятно — речь идет о миллиардах и миллиардах долларов, в таких делах простых решений не бывает. Но чего он от меня-то хочет? Еще лет десять назад я бы прямо ему сказал: «Хватит ходить-юлить вокруг да около. Выкладывай, «Золотой Бык» (он шел у нас под этой кличкой), что у тебя на уме!». Теперь приходится миндальничать, теперь он крупный босс. Гнилой педик! Педик — а ничего не поделаешь. Слишком он нам нужен. Позарез».

Слабость Уинни главари картеля обнаружили совершенно случайно. Обратили внимание на молодого американского дипломата, пропадавшего в старинном университете Боготы. Из студенческой среды он довольно неуклюже вербовал агентов, точнее — потенциальных в будущем агентов влияния. Ординарное явление. Удивляла вот какая деталь: особо смазливым студентам он неизменно назначал встречу в Музее Золота, оттуда парочка отправлялась в один из дорогих ресторанов, а после обильного ужина — в резиденцию дипломата. Зачем? Особого труда уточнить не составило. Умельцы из картеля за четыре месяца составили объемистый фотоальбом неотразимо компрометирующего документального материала. И наступил день, когда альбом положили на стол дипломата.

Комментарии представителя картеля были лаконичны и убедительны: «Вы нам, мы — вам». Кроме щедрой платы за услуги, которые становились разнообразнее и весомее по мере продвижения Даггерти по служебной лестнице, картель умело подставлял ему наторелых красавцев, неутомимых и знающих цену молчания любовников. И пожалуй исключительной осторожностью Даггерти и жесточайшей осмотрительностью и заинтересованностью картеля можно было объяснить то, что о «голубых» страстях Уинстона не ведали не только в его всеведущей конторе, но даже и в ФБР.

— Изучив все аспекты ситуации, прикинув «за» и «против», я вижу целесообразность в том, чтобы предпринять нестандартный ход. Если он, конечно, встретит понимание и поддержку с вашей стороны.

Даггерти посмотрел на Бланко, будто прикидывая, стоит ли продолжать дальше, скрестил руки на груди:

— Ход этот — ваша поездка… ну, скажем, по маршруту Нью-Йорк-Копенгаген-Таллин-Стокгольм.

«Отправляйся туда сам, чертов гринго!» — чуть не взорвался Бланко, но с огромным трудом сдержался. Однако лицо его красноречиво отразило внутреннюю борьбу, и умудренный опытом физиономист Даггерти поспешил заметить:

— Риск есть. Немногим более, чем когда мы спим в собственной постели.

Он пожал плечами, нахмурился.

«Вот подонок! Меня, Хосе Бланко, трусом хочет представить. Ловкач!». Хосе имел много пороков. Был жаден до денег, до женщин красивых, был легок на спуск курка, на ложные клятвы. Но трус — никогда.

— Там вас не знает практически никто, — продолжал Даггерти. — А с таким противником, как Росс…

— Я согласен, — перебил его Хосе. — Давайте обсудим детали. Документы, билеты, гостиницы, шифры связи, контакты на местах. Как себя вести при встрече с Кохеном и Коллинсом… И возможные и приемлемые способы срыва операции «Джони Уокер» — место, время, люди.

«Ишь, торопыга, как все латиносы. Однако не с места в карьер, не очертя голову. Предусмотрителен. Школа картеля!»

— Все готово, кроме способов срыва. Они будут определены на последнем этапе и по вашим ориентировкам. Настоятельная рекомендация — избегать необязательную мокруху. Опасные следы, урчание вездесущих папарацци — кому это нужно… И вообще… — Даггерти улыбнулся, словно договаривая — и вообще убивать — это смертный грех. Помните Десять Заповедей?

«Ну просто ангел во плоти, — хмыкнул про себя Бланко. — Только не приведи Господь встретиться с ним темной ночью на пустынной обочине».

— За успех и бон вояж, — Уинстон поднял свою рюмку и, поспешно сделав глоток, озабоченно посмотрел на часы. «Большой белый вождь торопится. Заботы государства», — Бланко понимающе кивнул, тут же откланялся.

Спустившись на парковочную площадку, он направился к своему автомобилю не напрямую, но делая довольно большой и замысловатый крюк. Проходя мимо довольно потрепанного «крайслера», арендованного в аэропорту через «Rent-a-car» Уинстоном Даггерти, Хосе на какое-то мгновение задержался, делая вид, что отыскивает взглядом свой «вольво». Этого было достаточно, чтобы через приспущенное окно «крайслера» сидевший там за рулем мужчина передал ему магнитофоннную миникассету. Выбравшись на одну из магистральных улиц, Бланко поехал к мосту Джорджа Вашингтона. Человек, передавший ему кассету, был Мигелем, очередным воздыхателем любвеобильного гринго и на свидание именно с ним торопилась, нетерпеливо глядя на часы, «голубая пассия».

«Все идет своим чередом, — меланхолично размышлял Хосе. — Охотник привычно гонит дичь, не зная того, что на него самого поставлен капкан». Он отнюдь не был в восторге от предстоящей поездки, хотя и понимал всю важность превентивной акции. «Беда в том, — вздохнул он, — что наш всезнайка из ЦРУ информирован не так исчерпывающе, как ему кажется. Кое-где в Европе меня знают. Даже слишком хорошо». После завершения курса учебы в университете в Боготе он был направлен на год в Сорбонну. Картель хотел иметь международно подкованного экономиста. Тогда он и стал одним из лидеров знаменитого движения студенческих протестов, которые потрясли Францию до основания. Он едва избежал ареста, скрываясь несколько месяцев в Астурии, в Кантабрийских горах. И хотя во Франции быть он не намеревался, даже транзитом, при нынешней глобальной компьютеризации, Интернете и прочих прелестях технократичской цивилизации, вычислить любого человека в любой точке планеты, даже если он претерпел пластическую операцию, особого труда не представляло. И все же этот Даггерти прав — надо сделать все, чтобы попытаться остановить Дракона сегодня. Завтра будет поздно.

Хосе въехал на мост. Стройные конструкции отвлекали, успокаивали. Он улыбнулся, предвкушая развлечение, переключил регистр магнитофона, вставил в него миникассету. Какое-то время был слышен лишь шум бегущей пленки, потом минут пять мелодии гавайских народных песен. «Записал, называется, возмутился Хосе. — Нам компромат любовный нужен, а Мигель гонит никчемное бренчание и стоны шестиструнки под плектром. Не те стоны!». И вдруг смолк. Из динамиков раздался голос Даггерти, хриплый, взволнованный, страстный:

— Я трепещу, я обмираю от восторга, предвкушая нашу близость, о лучший в мире из любовников… Я — я ощущаю, о-щу-ща-ю, как ты вввходишь в меня, сильный, горячий, желанный! Зачем, ну зачем дано мне познать такое блаженство? Чтобы жаждать его вечно? И мечтать о несбыточном — о бессмертии?… Теперь обними меня, прижми к себе — сильнее, ещё сильнее так, чтобы я испытал боль. Иначе, Иисус Христос, я растаю, умру от бесконечного приступа сладких судорог. О! Оо! Ооо! Ты превращаешь меня в пылающий клубок сладо-ссстрастия! Никакая Нефертити, никакая Клеопатра не в силах доставить и тысячной доли той небесной нирваны, которой награждаешь меня ты, мой волшебный возлюбленный, мой стройный кипарис, мой божественный лотос, мой несравненный и всемогущий Харун-ар-Рашид…

— Ни дать ни взять — Песнь Песней «голубой» невесты царя Соломона, сказал Хосе Бланко, и в голосе его ощутимо звучали злорадство и презрение. Переключив магнитофон на радиоприемник, он аккуратно вложил кассету в металлическую коробочку, опустил её в нагрудный карман пиджака.

Диктор четким ровным голосом вещал: «Как нам стало известно от одного из членов делегации Сената, только что вернувшейся из ознакомительной поездки в Россию, в Кремле назревает очередной скандал. Сенатор, чье имя мы по его просьбе не раскрываем, сообщил, что в высших эшелонах московской власти сложился кружок влиятельных чиновников — членов сексуальных меньшинств. Поскольку «голубые» администраторы особо не скрывают своих нетрадиционных наклонностей, в традиционно консервативном русском обществе растет глухое недовольство и вряд ли можно исключить взрывоопасную реакцию экстремистски настроенной оппозиции. Несмотря на послабления, внесенные в Уголовный Кодекс, лиц, делающих свободный выбор в любви, русские и по сей день, в отличие от западных демократий, держат на положении прокаженных париев.

— Будто здесь любой педик или лесбиянка кричат на каждом углу о своих половых пристрастиях, гордятся ими, выставляют напоказ, — скривился в ухмылке Хосе. — Особенно те, кто во власти или богатстве. Черта с два, господа лицемеры! Кстати, фамилию своего московского источника Даггерти не обозначил. Думает, нам неизвестны его контакты с мистером Рэмом Зондецким. Известны. И даже на пленке зафиксированы. Слов нет, в укромное местечко увез его Уинни во время недавнего визита русских сюда. Местечко укромное, надежное, а мальчиком-то он его нашим угощал, красавчиком Альфонсом. Ну а наши мальчики — исполнительные ребята. Они отлично знают, какие длинные руки у картеля. В случае чего.

VII. Надежно молчит лишь мертвый

Яаанус Кыйвсаар в свои шестьдесят четыре года чувствовал себя безмерно усталым человеком.

Vasimus…[4]

В министерском кабинете было просторно, прохладно. Тишину нарушало лишь негромкое тиканье старинных напольных часов. Он сидел в своем любимом широком кресле в стороне от крупного шведского письменного стола, заваленного деловыми бумагами, смежив веки, слегка ссутулившись и положив большие натруженные ладони на колени. Над высоким чистым лбом топорщился редкий седой ежик.

Вошла неслышно пожилая секретарша, поставила на боковой столик стакан кефира, приготовленного из топленого молока, также неслышно вышла. Едва приоткрыв один глаз, Кыйвсаар проводил её взглядом. Седая, степенная, строгая. Кого она ему напомнила? Какую тень вызвала из Великой Страны Ушедших? Он посмотрел на внимательно наблюдавшего за ним с противоположной стены президента Пятса, прикрыл глаз, распрямил спину, скрестил руки на груди. И вздрогнул: перед его мысленным взором из временных далей возникла недавно возведенная кирпичная, двухэтажная с просторными окнами гимназия в Петсери. Освещенный скупыми лучами сентябрьского солнца белый фасад улыбается, веселит глаз. Родители и учащиеся собрались на митинг начинается новый учебный год. Директор гимназии, маленький, сухонький, милейший Пауль Линнас говорит, вернее даже кричит о «великом историческом событии — воссоединении с Россией, свидетелями которого мы только что имели счастье быть». Большинству собравшихся его вынужденно пафосная речь малопонятна, для многих взрослых и старшеклассников и вовсе неприемлема, однако младшеклашки, среди которых и десятилетний Яаанус, создают атмосферу радости, доброжелательности. Piduplev![5] Их неуемная энергия, невинные шалости, заразительный смех заставляют даже самых угрюмых мам, бабушек и пап улыбаться и допускать невозможное: «Вдруг обойдется? Вдруг и впрямь образуется?» Линнас предоставляет слово старейшей учительнице города Евгении Каарма, и даже самые неразумные первоклассники уважительно примолкли. Седая, степенная, строгая, она тихо повествует о значении просвещения в общечеловеческом прогрессе, о влиянии искусств на формирование личности, о роли усердия и прилежания в становлении таланта. И ни единого слова о политике: ни о славном старшем брате Карле Густаве Маннергейме, ни о дружественном канцлере Адольфе Гитлере, ни о кровожадном генеральном секретаре Иосифе Сталине, две недели назад оккупировавшем беззащитную крохотную Эстонию.

В том же сентябре стали твориться страшные дела. Исчезали люди, целые семьи. На восток потянулись составы теплушек. В Сибирь отправлялись тысячи и тысячи человек, безвинных, сплошь да рядом не просто не знавших, даже не могущих хоть как-то достоверно предположить — в чем их вина. Пасторы и священники, учителя и судьи, врачи и ветеринары, члены управы уезда и владельцы лавок и лавчонок, актеры и журналисты, лояльные к Советам и недолюбливавшие свирепого Медведя — все интернировались и с минимумом жалких пожитков бросались на колеса и увозились неведомо куда. Закон?! Какой закон! Ни суда ни следствия, ни даже короткого разбирательства для видимости…

Кыйсваар, не обращая внимания на многочисленные телефонные звонки, выпил кефир, аккуратно выскреб ложечкой остатки со стенок и дна стакана. Делал он это машинально — впервые любимый с детства напиток не принес ему удовольствия.

— Seadus![6] — довольно громко произнес он и рассмеялся сухим старческим смехом. — Здорово у русских говорится: «Закон — что дышло, куда повернешь, туда и вышло». Сегодня мы хозяева в своем маленьком доме. А закон также глух, нем и слеп, как пять, десять, пятьдесят лет назад. Формы беззакония другие, суть та же — у кого сила, тот и прав.

Он всю жизнь помнил разговор, невольным свидетелем которого оказался неделю спустя после школьного митинга. Он был дежурным по классу и перед самым звонком отправился в учительскую за географической картой. В учительской были двое — Евгения Каарме и Вениамин Раструбов. Учительница протянула мальчику укрепленную на рейках карту мира, но Раструбов вырвал её, злобно выкрикнув:

— Ты что, старая карга, антисоветчину своим заморышам вдалбливать собираешься? Здесь, — он бросил карту на пол и стал топтать её сапогом, Латвия, Литва и Эстония не входят в состав Советского Союза. Так?

— Так. Новых карт ещё не успели приготовить, — спокойно отвечала Каарма.

— Значит, ты признаешься в саботаже? Отвечай — да или нет?

Каарме молчала, жестко поджав губы, глядя прямо в глаза обидчика.

— Молчишь? А не ты ли намедни называла меня и Тийта «jitised»[7]? Вот все вы так. Как гадить — вы тут как тут. Как ответ держать — так вас как ветром сдувает. Ни-че-го, очен-на даже скоро мы всех вас законопатим туда, куда Макар телят не гонял.

И он, злорадно усмехаясь, махнул рукой в сторону востока. Да, много дел наворотили в те дни в городе Венька Раструбов и Тийт Леэметс, первейшие лоботрясы и пьяницы, бездельники и скандалисты. Потомственный батрак, Венька прыгнул в начальники милиции, а вечный студент Тийт из пролетарской семьи (отец его был сельский кузнец) заделался ответственным сотрудником НКВД. Вот уж погуляли всласть эти субчики, выместили накопившуюся злобу, покуражились в отместку за обиды истинные и мнимые — и за скверные отметки в школе; и за то, что порядочные девчонки с ними не желали гулять; и за то, что в долг им уже не давали, не верили. Шепотом горожане передавали слова, сказанные Тийтом Леэметсом священнику из Вярска: «Ты нас, отец, покормил все эти годы опиумом, теперь сам поедешь лагерное дерьмо хлебать».

В одном эшелоне с этим священником и Евгенией Каарма отправилась в Магадан и семья Кыйвсаар. Многие умирали в пути, их хоронили кое-как, наспех, без гробов и в безымянных могилах на безлюдных полустанках — пока ждали встречного или обгоняющего состава. Отец Яаануса Эльмар и мать Лия умерли через год с разницей в месяц. Яаанус узнал об этом лишь после войны. Он был единственным из всего семейства, кто избежал депортации. Дальними родственниками Лии были сету, и за день до высылки она тайком отправила младшенького к бабушке Варваре в сельцо Ястребье, на болота. Там он прожил четыре года войны. Оттуда в сорок пятом ушел в южные чащобы к «лесным братьям», был связным, занимался разведкой. А через два с небольшим года объявился в Таллине и, покорпев какое-то время над учебниками и помаявшись с бывалыми репетиторами, поступил в Тартусский университет. С документами и пропиской особых проблем не было — помог дядя, младший брат отца, известный в республике писатель. Учиться на биолого-географическом факультете было и легко и интересно. Экспедиции во время летних каникул отправлялись на острова Хийумаа, Сааремаа и Муху, на Тянь-Шань и Таймыр, в пойму Волги и Авачинскую губу. Во время поездок по транссибирской магистрали Яаанус часами просиживал у окна вагона. Его отец и мать, отправляясь в свой скорбный, последний путь, пересекали эти же горы и реки, видели эти же сопки и эту же тайгу. После одной из таких летних практик («Какое диво дивное эта сказочная Фергана!») он написал большую восторженную статью, которую почти без редактуры опубликовала «Rahva Hiil»[8]. Ему понравилась и популярность — «О, преемник Оскара Лутса и Антона Таммсааре идет!» — и гонорар, который тут же был израсходован по его самому прямому назначению в популярном тартусском пивном баре, что на Виктора Кингиссепа, в компании сокурсников, экспансивных и жаждущих почитателей творческого таланта. После третьего курса он стал печататься регулярно и в различных газетах и журналах, и предложение выпускнику университета с красным дипломом Яаанусу Кыйвсаару поступить на работу в центральный комсомольский орган было совершенно естественным. В установленном порядке началась рутинная проверка анкетных данных. И все бы ничего, да старший контрразведчик, которому по должности надлежало визировать разрешительную резолюцию, признал в подающем надежды комсомольском рыцаре пера пронырливого и удачливого разведчика «лесных братьев». Случилось то, что называется «один шанс из миллиона»: контрразведчик был заслан с особым заданием в тот же отряд. И хотя Яаанус, выйдя из леса, взял фамилию матери, дотошный чекист имел феноменальную зрительную память. Яаануса арестовали. Не на шутку переполошившийся дядя помчался в Таллин и испросил аудиенцию у самого Ивана Густавовича Кэбина. Разговор был трудным, долгим. Когда он вернулся в Тарту, жена спросила: «Ну как?» «Амнистирован за молодостью лет», — бросил он и надолго заперся в кабинете. Ни о какой работе в комсомольской газете, вообще в печати и речи быть не могло. Не посадили — и за то спасибо. Устроился Яаанус на работу в университетскую библиотеку и через два года вышла в свет его первая повесть о студентах под претенциозным названием «Колдуны в Колизее». Ее заметили читатели, не замолчала и критика. Яаанус перебрался в столицу республики. Работал он увлеченно, читал запоем всё мало-мальски стоящее, что выходило на эстонском, русском, английском, немецком. Незаметно для себя то попадал под влияние Франца Кафки (после прочтения сборника «Превращение»), то Андре Жида (после прочтения романа «Фальшивомонетчики»), то Эжена Ионеско (после прочтения пьес «Лысая певица» и «Небесный пешеход»). Эти влияния видимо ощущались в его рассказах, однако, несмотря на эпигонский характер довольно многочисленных произведений, Кыйвсаар был принят в Союз писателей и довольно неплохо подрабатывал внештатным рецензированием. И до выхода Эстонии из Союза и особенно после этого эпохального для эстов события Яаанус ощущал симпатии и поддержку многих. Теперь же «юный борец против русского деспотизма» был нарасхват, интервью и выступления следовали восторженной и нескончаемой чередой. Несколько месяцев он даже вел свою собственную рубрику на телевидении. Это сладкое слово свобода! Благословенная республика, вернувшаяся к таким желанным устоям и порядкам буржуазной демократии, широко раскрывала двери для званных и незваных, особенно из иностранных. С Запада, Севера, Юга — отовсюду, кроме Востока. Слово «русский» обрело несколько синонимов: «враг», «окку — пант», «негражданин». Скандинавские, европейские, американские доброхоты хлынули заинтересованным, менторским потоком. Жажда разбогатеть любой ценой и непременно в одночасье порождала скандалы один громче и изощреннее другого. Одна загадочная история с чеченскими миллиардами чего стоит! Осведомленные и желавшие показаться таковыми депутаты и чиновники, кто всерьез, а кто сквозь улыбочку создавали утечку: «Рублики увязаны с наркотиками, с оружием. По сравнению с нашими умельцами и джигитами Ичкерии Пабло Эскобар — мальчишка». В эти славные денечки и въехал в Тоомреа, таллинский Вышгород, на тройке с бубенцами Ёне Стромберг. Кутил с «новыми» и перспективными, изучал, присматривался. Познакомился и с независимым депутатом Рийгикогу Яаанусом Кыйвсааром. Эстонец ему явно приглянулся рассудительностью, обстоятельностью, эрудированностью. Запивая бесподобную сырую строганину скверной местной водкой, они неспешно обсуждали наилучшие пути освоения миллиардов крон безвозмездных субсидий и пожертвований Запада на интеграцию иноземцев.

— Об этих русских пусть заботится Россия, — меланхолично заметил Стромберг, краем глаза наблюдая за реакцией Кыйвсаара. — Ведь после того, что они сделали с вами и вашей страной, вы должны их ненавидеть. На вашем месте я только так к ним и относился бы.

Ненависть к русским… Нет, у Яаануса её не было. Была зябкая, неодолимая неприязнь. И неверие всему русскому и всему, что от русских исходило. Допустим, судьба его родителей, судьба тысяч и тысяч эстонцев результат государственной политики; преступная, бесчеловечная, она формулировалась и руководилась одним человеком, который не был русским. Но у него лично уже после университета была любовь, которой он отдал себя всего без остатка. Псковская красавица Алена Дымова, преподавательница русского языка и литературы, восторгавшаяся его творческими порывами и планами, прожила с ним в мире и согласии пять месяцев и ушла к его лучшему другу, актеру Эстонского драмтеатра Эдгару Таммеру. «Любовная лодка разбилась о быт», — полупечально, полувесело процитировала она поэта, показав рукой на убогую мебель арендованной комнатушки. От горя Яаанус онемел. Где ему было тягаться с Эдгаром, сыном начальника таллинского пищеторга. Одно он твердо усвоил после такого предательства: жестокость и коварство составляют неотъемлемые черты русского характера.

— Ненавидеть? Нет. Но сознавать постоянно исходящую от них опасность да, это я сознаю в полной мере.

— У нас с ними старые счеты, — Стромберг погладил этикетку на бутылке, бросил взгляд на ресторанную эстраду, с которой чернокожая певица томно исполняла «Очи черные». — Со времен Карла XII и Полтавской битвы. И мы слишком хорошо понимаем, что значило для вас вырваться из их смертельно цепких объятий.

Он помолчал, задумчиво наполнил фужеры. И сказал без эмоций, совсем обыденно: — Да здравствует наше скандинавское балтийское братство.

И выпив: — Помощь соседу каждый понимает по-своему. Ну разве это дело, когда вам сбагривают залежалые товары и лекарства? «Даже на них прощалыги и жулики делают состояния,» — отметил про себя Яаанус.

— Далеко ходить не надо, — продолжал словоохотливый швед, — финны задарма скидывают вам залежалое дерьмецо и за вашей же спиной называют вашу страну kaatopaikka..

— Помойка? — удивился Кыйвсаар. — Сами легионами прут сюда каждый уикенд, напиваются как свиньи.

— Вот именно! — подхватил Стромберг. — Платят черной неблагодарностью за радушие и гостеприимство. Одно слово — финны, суомалайсет. «Шведы тоже хороши, — вновь с неприязнью подумал Яаанус. — Аэродром в Эмари под Хаапсалу превращают в дешевую парковку для частных самолетов, яхты на зимний прикол тоже по дешевке ставят. Будто мы последний задворок Европы».

— Американцы оплатили вывод русских войск из стран Балтии и недовольны нынешней нестабильностью.

— Вы имеете в виду «Freedom Support Act»?[9] — уточнил Яаанус.

— 24 миллиарда долларов! — воскликнул Стромберг.

— Это верно, — сокрушенно вздохнул Кыйвсаар. — Сейчас американцы для русских чуть не первые друзья, а мы, эстонцы, чуть не первые враги. Какая уж тут стабильность, когда такой могучий недруг денно и нощно тебе в затылок дышит. Хотя… и они, и мы стоим на коленях и бьем поклоны Международному Валютному Фонду. Правда, бьем их по разному: русские — пряча в карманах атомные бомбы, мы — пугливо сложенные фиги. А вот Нобелевский лауреат Милтон Фридмен вообще считает, что надо с этой Мировой Финансовой Интервенцией в частное предпринимательство и стихию свободного рынка покончить.

«Мы к тому же ещё и кичимся нашей банковской системой. А британцы, опытнейшие асы финансового бизнеса, считают её ничем иным, как «детской порнографией». Эти мысли Яаанус хотел высказать вслух, но в последний момент передумал. Уж больно обидными они ему показались.

— Мы, мы ваши самые верные друзья и заступники, — негромко вымолвил Стромберг и легонько хлопнул ладонью о ладонь Яаануса.

Впоследствии депутат Кыйвсаар частенько вспоминал этот разговор. И когда делал запрос о ходе выполнения программы «Тигровый прыжок» (куда девались сотни и сотни компьютеров, поставленных из-за рубежа с целью построения инфообщества — одному Богу известно); и когда пытался выяснить, куда идут средства от реализации бесплатно присланной одежды и обуви через сеть магазинов «Second hand»; и когда возникала очередная свара из-за отмывания феноменальных сумм грязных денег.

Следующая встреча Яаануса Кыйвсаара с Ёне Стромбергом произошла в Стокгольме во время визита делегации Рийгикогу в крупнейшее скандинавское королевство. Кроме общих переговоров, бесед и участия в симпозиуме «Европейский Север в 3-ем тысячелетии», каждому парламентарию был предложен индивидуальный план пребывания. Хозяином всего свободного времени Яаануса оказался Ёне. Вовсе не депутат риксдага. И не популярный министр. Частный гражданин. Гораздо влиятельнее и могущественнее, чем любой министр и, уж конечно, чем любой депутат. Королевский дворец, ратуша, храмы Стор и Риддархольмс и любимый парк Скансен (и в нем — зверинец с баловнями белыми медведями) — это, так сказать, обычное туристическое меню. А вот в университете Стокгольма он показал гостю документы и свидетельства времен Кальмарской войны, Кровавой Бани и освобождения от Унии.

— Вот тогда-то, в 1523 году, при славном короле Густаве I Вазе Стокгольм и стал столицей независимой Швеции, — Ёне Стромберг любил и знал свою историю.

— Кровавая Баня? — Яаанус в школе и особенно в университете все больше слышал о победах шведов.

— Мрачные дни, ноябрьские дни 1520 года, — хмуро ответил Стромберг. Датский король Кристиан II решил силой сохранить Унию, ведь она держалась к тому времени более ста лет. Датчане, шведы с финнами, норвежцы с исландцами — любопытный и естественный конгломерат. Но нам он уже мешал развиваться. Да, много голов сторонников регента Стена Стуре Младшего слетело в те два роковых дня по всей стране. Зато через три года — свобода!

— Похоже, она всегда шествует рука об руку с кровью, — Яаанус оторвался от старинного манифеста.

— Пожалуй, — согласился Стромберг.

Встречи в Королевской Академии Наук тоже имели определенный исторический крен. Наконец, венцом этой части программы была доверительная беседа с двумя рабочими членами Нобелевского комитета, в ходе которой слегка приоткрылась завеса над действительным механизмом присуждения премий. Сделано это все было не из древнемодного принципа: «Ученость свою хочу показать». Отнюдь. В университете в разных контекстах словно бы между просим повторялась дата его основания — 1252 год. Впечатляет? В Академии среди многочисленных миссионерских подвижничеств было замечено, что в 1632 году король Швеции Густав II Адольф основал Дерптский университет. Помните? Ну а о Нобелевских премиях и распространяться вроде бы даже неловко, любой школяр знает, какую они играют роль в формировании мировой интеллектуальной элиты. И во всех этих достопочтенных учреждениях Ёне Стромберг был уважаем, привечаем, чтим. Меценат. Основатель стипендий. Спонсор фундаментальных наук. В одном из своих особняков на острове Лиденгё Ёне устроил небольшой человек на тридцать — прощальный прием. Публика собралась изысканная депутаты, капитаны индустрии, литераторы, артисты. Изысканная публика, изысканный стол, изысканные беседы. В тиши по спартански обставленного кабинета, куда Ёне позвал Яаануса на «непревзойденную гавану», он попросил покровительства для племянницы близкого друга.

— Зовут её Сальме, девица самостоятельная, смышленая. Особо надоедать она не будет. Так, обратится в случае крайней нужды.

— Буду рад, — коротко ответил Яаанус. Подумал: «Мы, эстонцы, во всем разнимся с русскими — во вкусах, характерах, обычаях, повадках. Но в одном мы схожи до неприличия — если кто тонет, мы не то что руку подать, нет, мы с удовольствием по башке веслом трахнем. В смысле взаимопомощи одна нация молодцы, евреи. Да… что ж, Сальме так Сальме. Такого шведа, как Ёне, можно уважить»…

Кыйвсаар вызвал звонком секретаршу:

— Ингрид, закажите, пожалуйста, отдельный кабинет со столиком на двоих в «Империале» на 20.00. Она ещё не звонила?

— Нет. господин министр.

— Позвонит. Делегация шведских юристов прибыла?

— Ждут.

— Их, кажется, как и тех бакинских комиссаров, двадцать шесть. Гости тартусского университета. Посмотрим, какое впечатление произвела на них славная Академия Густавиана. А главное — наша трансформированная юриспруденция.

Он бросил взгляд на перекидной календарь.

— 26 сентября, Вторник. Завтра они на «Эстонии» отбывают восвояси.

Он встал, застегнул пиджак, поправил галстук.

— Пусть заходят…

Впервые Иван Росс увидел Моцарта в вагон-ресторане, куда они отправились ужинать с Сальме. Миновали Московское море, Тверь, потянулись столетние смешанные дубравы. Сальме почувствовала внезапную усталость и потребовала водку с тоником. Официантка заявила, что в меню такой коктейль не значится. Росс пригласил директора ресторана и примирительным тоном попросил выполнить заказ дамы.

— Господа, виноваты, водка есть любая, но тоник… о тонике легкомысленно не позаботились, — чуть не плача оправдывался директор. И вдруг на столике перед Сальме появились две банки тоника «Швепс». Поставил их невзрачный мужчина со стертым лицом, одетый в стандартный костюм.

— Примите сей скромный дар во избежание международного инцидента, бесцветным голосом предложил он и вернулся за свой столик в конце вагона.

— Запасливый джентльмен, — обрадовался директор, отбежал к буфетику и тотчас вернулся с бутылкой «Смирновской». — Какой изволите консистенции?

— Спасибо, я справлюсь, — заявила Сальме, беря у него бутылку.

Моцарта Иван узнал мгновенно. В оперативной разработке содержалось точное описание примет, вернее полное их отсутствие.

— Мг, он, — тихо сказала Сальме в ответ на вопросительный взгляд Росса.

— В таком случае, — также тихо проговорил он, — есть любопытная информация. Кроме основного товара им отправлены в Таллин два трейлера редких металлов.

— Какие ещё редкие металлы?

— Кобальт. 50 тонн.

— Быть этого не может, — Сальме бросила возмущенный взгляд на столик в конце вагона. — Это нарушение всех запретов Дракона. Несанкционированный частный бизнес, да ещё при такой операции!

— И, тем не менее, это так, — Росс пожал плечами.

Вопреки тому, что сказал Сальме Моцарт, в соседних с СВ вагонах его не оказалось. «Может, оно и к лучшему — отложить объяснение с австрияком, решила она. — Протаскивая два лишних трейлера под эгидой «Джона Уокера» он подвергает реальной угрозе все! Эти мелкие жулики постоянно и не во время забывают непреложную истину: «Жадность всегда фраера губит». Ладно, ситуация прояснится во время встречи с Кыйвсааром. Последний этап, последний рывок.» Она не знала ни о миссии Рауля, ни о задании адмирала. Она и знакома с ними не была. В империи Дракона всесторонняя конспирация была на уровне.

К Яаанису Кыйвсаару Сальме раньше не обращалась. Особой нужды не было. Не было её и сейчас — во всяком случае по тем данным, которыми располагала Чита. И все же она позвонила из Москвы и попросила о встрече. Лучше перебдеть. И вот они сидят в «Империале» в великолепном кабинете — ковры, картины, зеркала. Бесшумно снуют официанты, еле слышно звучат сладенькие мелодии. «Миленькая кошечка эта Сальме, — Кыйвсаар любезен, заботлив по-отцовски. — Ёне умеет подбирать племянниц близких друзей. С такой штучкой побаловаться — скучно не покажется. Жаль». «Папаша Кыйвсаар ещё крепкий гриб, — Сальме играет наивную гимназистку, неопытную, но жаждущую быстрее познать жизнь. — Глазки масляные, голос елейный. Еще минута и предложит содержание с квартирой-гнездышком и «мерсом».

Но нет, папаша Кыйвсаар стреляный воробей, он лучше, пропустив бутылочку-другую, потискает обвисшие груди Ингрид, чем позволит соблазниться красоткой Стромберга. Мешать бизнес с постелью дело последнее. И — особенно в этом случае — неблагодарное, и опасное.»

— Ты что же, теперь гражданка Швеции? — он подливает ей и себе марочного Калифорнийского (знай наших, для нас французские изыски — день вчерашний), ставит бутылку в ведерко со льдом так, чтобы она могла видеть этикетку. Усмехнувшись, Сальме вспоминает, сколько «гражданств» она сменила за последние годы.

— Эти виноградники, — она указывает кокетливо пальчиком на этикетку, в десяти милях от моего дома.

— Американка? — министр ласкает её взглядом. Сальме смеется. Пусть его воспринимает этот смех как «да» или как «нет». Как ему больше хочется. То и дело взглядывая на папашу, гимназистка ловко намазывает на устрицу черную икру, отправляет диковинное блюдо в очаровательный ротик, запивает смачно игристым. Кыйвсаар пытается приготовить себе то же самое, однако, ничего не получается — икра сползает с моллюска. Он не заметил, что Сальме предварительно делает довольно глубокий надрез. Ладно, икра отдельно, устрицы отдельно — так тоже пойдет.

— Как поживает дядя?

— Отлично! Однако, дела его окончательно достали. В сутки работает по 18 часов. Я ему говорю, что всех денег в мире все равно не заработаешь. А он твердит свою излюбленную поговорку: «Именно самозабвенный труд отличает среднестатистического миллионера от среднестатистического нищего».

Сальме смотрит на Кыйвсаара, думает — какого «дядю» он имеет в виду? Уж, конечно, не Дракона, они же не знакомы. Скорее всего, Ёне Стромберга, да, его. В любом случае ответ подходит. «Глядя на наших новоявленных богачей, я бы от этой поговорки воздержался, — замечает про себя Кыйвсаар. — Ловкачи — да, мошенники — да, воры и казнокрады — да. Труженики — ну уж это дудки. Такая вот у нас среднестатистическая. Увы и ах».

— В первой половине дня ваш партнер Вольфганг встречался с моим помощником Эдгаром, — сообщил министр. — Он передал все данные на три легковых автомобиля — «ауди», «бентли» и «феррари», и два трейлера «мерседес».

«Вот мерзавец! — кровь прихлынула к щекам Сальме. — Значит, это правда. Что ж, он не получит своих трейлеров. Не получит!» Она улыбалась спокойно, почти радостно. Если бы только Кыйвсаар мог прочитать в её душе, если бы. Он понял бы, что такое улыбка, несущая смерть. Но он подумал совсем другое: «Эээ, да мы ещё краснеть не разучились. Выходит, это не просто партнер. Выходит, к тому же ещё и возлюбленный. Молодость!» И хотя молодой человек ему вовсе не понравился, он сказал:

— Обстоятельный этот ваш Вольфганг, дотошный. Хоть я и видел его мельком.

— А если… — начала было говорить Сальме, но Кыйвсаар живо её перебил:

— Никаких «если». Всем, кому следует, уже дана команда. Пять машин будут оформлены, как тому и следует быть — в соответствии с бумагами, представленными Вольфгангом (одобрительный взгляд в её сторону) — как дипломатический груз ООН. Моя скромная задача заключается лишь в том, чтобы не было обычных бюрократических проволочек и случайных сверхбдительных идиотов.

«За все уплачено, папаша, — вздохнула Сальме. — И умным, и дуракам. Твое благословение есть та окончательная гарантия, та финальная охранная грамота, которая добавляет спокойствия каждому игроку». На дне большущего конического бокала плещется коньяк. Кыйвсаар вдыхает запах, зажмурив глаза.

— Микроклимат божественный, — шепчет он. Пробует жидкость на язык, делает глоточек, другой. — Медики рекомендуют даже инфарктникам.

— Надеюсь, вам инфаркт не грозит, — посмеивается Сальме, смакуя свой любимый ликер гран-марнье. Настроение у обоих благостное, умиротворенное. Она достает из вечерней сумочки плоский красный футляр. Раскрывает, протягивает ему. На черной подушечке золотая булавка для галстука. В центре её искрится гранями бриллиант.

— У вас ведь две недели назад был день рождения, да? — говорит Сальме и кладет коробочку на стол перед ним.

— Да, — отвечает он, пытаясь вложить в ответ интонацию и недоумения и признательности за память.

— Ёне и я просим принять этот пустячок в знак дружбы.

Министр осторожно берет коробочку в руки, разглядывает булавку. «Этот «пустячок» потянет на пятнадцать карат, никак не меньше. Взять — взятка в особо крупных размерах. Не взять — обида такого влиятельного, искреннего друга, Ёне Стромберга. Взятка. Взятка за что? За оформление пяти автомобилей транзитом в Швецию? И что в них может быть такого особенного? Не уран же. И не атомные бомбы. Баловство какое-нибудь, побрякушки или спирт, сигареты. Швед — коммерсант достойный, солидный. Конечно, дипломатические коносаменты хороший компьюторщик за полчаса на классной технике изобразит. Но вряд ли стоит быть мелочным в общении со старшими братьями по региону… А камень чудо как хорош!»

И он стал благодарить Сальме и Ёне за королевский подарок.

Со светлых дней своей первой практики в Западном Берлине Росс был влюблен в «фольксваген». К сожалению, недолгий век такой милой сердцам автолюбителей во всем мире каплевидной модели канул в Лету, но приходившие ей на смену хотя и в меньшей мере — тоже пользовались популярностью, особенно в Европе. Остановившись в загородном пансионате в пяти милях от Таллина, Росс арендовал пятидверный вишневый красавец и первый свой визит нанес почтовому ведомству республики.

— Вам пишут, господин Йонсен, — слегка склонив хорошенькую головку и игриво улыбаясь, сказала пухленькая блондинка, просматривая корреспонденцию до востребования. — Пишут, пишут… Нет, поздравляю, уже написали! И вы везучий. Только-только поступило.

И вместе со шведским паспортом она передала ему дешевенькую открытку букет скромных полевых цветов, на обороте несколько небрежно набросанных наспех фраз. Он пробежал их глазами, сказал то ли блондинке, то ли самому себе:

— Еще одно семейное торжество. Кузина в очередной раз выходит замуж. И все по любви.

Блондинка прыснула. Когда через двадцать минут её спросят, на какое имя она выдала открытку мужественному красавцу (описание будет объективным) и что в ней было, её хватит нервный тик и она сквозь слезы будет твердить одно слово: «Швед… швед… Он швед…»

Открытка была просьбой о срочной встрече. Росс посмотрел на часы, было три пятнадцать пополудни. Он позвонил в редакцию популярного еженедельника.

— Уно, это я, Даг. Как поживаешь?

— Эльза, какая ты умница, что позвонила, — закричал Уно. — Мечтаю свидеться.

— Когда и где?

— Давай так — тридцать минут… тридцать минут… в тридцать минут десятого на нашем месте.

Сослуживцы, слышавшие разговор, смеялись:

— Наш неугомонный Уно закадрил очередную простушку. Калевипоэг любви вновь на тропе секса.

— Секс тут не при чем, — слабо отмахнулся он. — Родственница с дальнего хутора в столицу второй раз в жизни решилась приехать.

— Откуда же тогда «наше место»?

— А ну вас, — беспомощно улыбнулся он. — А мне ещё в ратушу на пресс-конференцию надо успеть и отписаться в номер.

С этими словами он выскочил на улицу. И через полчаса встретился с Россом в головном вагоне электропоезда Таллин — Вильянди. Молодая женщина с двойной коляской, в которой посапывали близнецы, пожилая седовласая пара, дебелая тетка, глаза-щелочки, щеки свекольные, с полдюжиной пустых корзинок — вот и все пассажиры. Правда, почти на ходу заскочил одетый в черно-голубой спортивный костюм мужичок, под хмельком. Сел у двери, закрыл глаза, захрапел как старая газонокосилка. Росс и Уно вышли в тамбур покурить.

— Здесь сегодня дана с самого верха команда таможне открыть зеленый коридор трем легковушкам и двум трейлерам, — некурящий Уно затянулся, закашлялся.

— Что слышно из Стокгольма? — Росс подошел к двери, заглянул в вагон.

— В Стокгольме будет то же самое. Данные сегодняшние.

— Спасибо. Уходи, быстро. Пьяный — подсада. Поезд оставь на первой же остановке.

Дверь раскрылась, в проеме появился мужичок в спортивном костюме. Руки распахнуты, улыбка широченная.

— Музики, дай-те закурит, — с акцентом, твердо выговаривая каждое слово, сказал он. И вдруг хмель с него как рукой сняло.

— Гте фторой? Кута потефался?

Он оттолкнул Ивана, окинул злым, встревоженным взглядом второй вагон и, не увидев того, что он надеялся увидеть, рванулся к стоп-крану. Росс преградил ему дорогу и тогда мужик, выхватив из кармана кастет, с угрожающей ухмылкой процедил:

— Уйти, хузе бу-тет!

«Ну куда ты лезешь, мозгляк занюханный!» — снисходительно подумал Иван и схватил оба запястья тщедушного противника. Но тот на удивление легко освободился и нанес Россу мощнейший удар в челюсть. Тот едва удержался на ногах.

«Профессионально, — приложив руку к щеке подумал он и ощутил кровь. Боевик. По внешнему виду никогда не скажешь». Молниеносно был нанесен второй удар — в солнечное сплетение, на сей раз рукоятью пистолета. «Ого, тут не шутят, — охнул Иван. — Пора и рассердиться». И захватив голову оппонента стальным замком, он рванул руками вниз слева направо. Гулко хрустнули шейные позвонки и мужик стал мягко оседать на пол. Второй вагон был совершенно пуст и Росс, втащив боевика туда, устроил его на сидении у окна. Электричка тормозила. «Уно сошел на предыдущей остановке. В первом вагоне появился контролер. Самое время исчезнуть».

В свой пансион Иван вернулся на удачно подвернувшемся под руку такси. Приняв душ и обработав ссадины, он облачился в свой любимый свободного покроя костюм — крупная серо-синяя клетка — и, заправив полный бак и проверив масло милого сердцу «фольксвагена» на ближайшей бензоколонке, направился к центру города. «Становится горячей, — думал он. — Оно бы все ничего, работа. Однако, пожалуй, впервые в практике я не вижу никакого пути решения задачи. С операцией «Джони Уокер» все шло логично до Москвы. С самим выпуском гигантской партии героина из России, как я чувствую, связана столь же гигантская тайна. Зондецкий, куратор, мой шеф — они в курсе всех дел. И что же? Теперь ясно, что груз беспрепятственно проходит через Эстонию, ведь так? Так. Уно резидент. Осведомлен из первых рук, у него сходятся многие нити. Главное его качество — скрупулезная перепроверка данных через три, четыре, пять источников. Надежен, знаю его ещё по академии. Значит, через Эстонию проходит. Но и шведского адресата достигает беспрепятственно. Как же так?! Мы вскрываем всю сеть и не разваливаем её и не берем товар. Почему? И что могу сделать я, Иван Росс? Поднять вселенский хай? Не дадут, тут же угробят. Нет, видимо, я чего-то не знаю. Какую-то высшую правду. Или… или я пешка в чьей-то игре. И именно этого очень бы не хотелось. Нет, не хотелось бы…»

Ужинал он в модном пивном баре с разъездным контролером ИНТЕРПОЛ'а Джэком О'Двайером. «Славный малый, умный и вместе с тем наивный и малоопытный, он гонится вот уже второй год за владивостокским авторитетом Вячеком и бостонским мафиози Альдо. Создали ушлые пацаны совместное предприятие по торговле подержанными автомобилями, потом организовали несколько офшорных банков — Кипр, Люксембург, Мальта — для отмывания грязных денег. Международная шпана, цена которой — 5–7 миллионов долларов. Мелочевка… От таких операций, как «Джони Уокер», далек как небо от земли,» — такие мысли обуревали Ивана Росса, когда он с деланным интересом внимал историям с «немыслимыми» приключениями — автомобильными погонями, перестрелками, компьютерными банковскими кражами. Когда они, завершив обильную трапезу, вышли из душного зала на свежий воздух, О'Двайер предложил:

— Есть две туземочки, проказницы, выдумщицы. Конкурентноспособны. Любых амстердамочек обскачут. Не хотите ли составить мне компанию?

— Спасибо, не могу, занят, — Иван при этом сделал вид, что смутился, хотя и польщен. «Я к своей туземочке едва успеваю на свидание,» — подумал он. И подивился, как всего его вдруг обдала волна нежности и щемящей боли. Почему боли?

Около полуночи, оставив «фольксваген» внизу, он встретился с Сальме у Вышгородского Замка. Она была весела, рассказывала, какой смешной «этот мужлан» Кыйвсаар, и Росс чувствовал, что папаша пришелся ей по душе. «Она словно светится изнутри, — думал Росс, вглядываясь в контуры её лица. Наверняка родная земля, родная вода, родной воздух сделали её красоту… утонченнее… нет, не то… одухотвореннее — вот точное слово».

— Как здорово, что мы договорились встретиться именно здесь, — Сальме задумчиво смотрела на башню. — Я ощущаю себя шестнадцатилетней девочкой, прилетевшей на первое в жизни любовное свидание. Я счастлива, я так благодарна тебе!

Когда свет фонаря упал на лицо Ивана, она встревожилась:

— Что случилось? Почему у тебя пластырь на скуле?

— Это? Ерунда, брился и порезался.

— Электробритвой?!

— Нет, безопасной, «жилетом». Я иногда даю коже отдохнуть.

— Выходит, не такая уж она безопасная.

— Ничего, до свадьбы заживет.

Где-то невдалеке слышался настойчивый мужской голос, натыкавшийся на капризно-непреклонный женский. Звонкий хлопок, резкий сухой смех — и диалог возобновлялся в той же тональности.

— Надеюсь, тебе удалось получить билеты на паром? — осторожно гладя его щеку пальцами, спросила Сальме. Росс достал из кармана пиджака конверт, раскрыл веером два плотных купона:

— Завтра среда, свободных мест на такой громадине, как эта «Эстония» предостаточно. И у тебя «люкс» и у меня «люкс».

— Но они соединяются, да?

— Разве это столь важно?

Сальме засмеялась, приникла к нему в поцелуе.

— Скорее бы добраться до борта благословенной «Эстонии», — сказала она, когда обнявшись, они медленно спускались по аллее в Нижний город. Хочу заснуть в твоих объятиях, проснуться в них, все время ощущать твое дыхание, биение сердца… Это так несправедливо, что я должна ночевать в гостинице, а ты в этом дурацком пансионате. Ну, скажи, что я права, Росс!

Он вдруг остановился и стал молча и напряженно всматриваться в освещенный уличным фонарем «фольксваген», до которого оставалось ещё метров пятьдесят.

— Что ты там увидел? — спросила она удивленно. И вдруг улыбнулась. — У этой улочки дурная репутация. В полночь её посещают привидения.

— Пожалуй, одно из них я видел сейчас у моей машины, — озабоченно сказал он. И, уже когда они поравнялись с «фольксвагеном», заговорил вновь: У тебя, конечно, газеты нет?

— Газеты? Зачем тебе?

— Костюм жаль. А я хочу взглянуть на днище.

Сальме протянула ему «болонью», достав её из маленькой сумочки. Подняв кузов домкратом и сняв пиджак, он забрался под машину и тут же протянул оттуда руку:

— Дай мне, пожалуйста, из левого внутреннего кармана ручку-фонарик.

Секунд через двадцать он выскочил из-под автомобиля, сильно ударившись при этом головой о нижний край дверцы, схватил Сальме за руку и, увлекая её за собой, опрометью бросился прочь. Пробежав метров сто, они остановились.

— Что… что ты обнаружил?

— Часовой механизм с взрывчаткой.

— Он пущен?

— Странно, что он ещё не жахнул.

Они смотрели вдоль безлюдной улицы в ту сторону, где стоял «фольксваген».

— Ты хорошо его разглядел? Может, показалось.

Росс молча взял из её рук пиджак, надел его, поежился. Разглядел ли он его? Это было новейшее стандартное устройство, с которым оперативный состав спецслужб знакомили эксперты месяца три назад. Однажды запущенное, оно не могло быть подвергнуто деактивации. Только вот что странно — когда он его обнаружил на днище, ему оставалось тикать полторы минуты. А прошло больше. Росс посмотрел на часы, поднял глаза на Сальме, повернулся в сторону машины.

— Привидение тебе привиделось, — лукаво улыбнувшись, Сальме показала ему язык. И в это время грянул оглушительный взрыв. Полыхнула вспышка и через мгновение искореженный «фольксваген» превратился в огненный столб. Раздались тревожные крики, в окнах стал вспыхивать свет, где-то завыла сирена.

— Уходим, — резко бросил Росс. — Через несколько минут тут будет все перекрыто, начнется охота за свидетелями.

Проводив Сальме до гостиницы, Росс направился на центральный телеграф. «Свои игрушку подкинули, — негодовал он. — Или янки? Вряд ли. Какая им выгода? Команду дал Рэм Зондецкий, другой никто не посмел бы. Значит, в Москве очень хотят, чтобы груз был доставлен по назначению. Даже ценой моей жизни. Вернее — не даже, а именно такой ценой. Обычная история — кто слишком много знает, весьма опасен. Может заговорить в самый неподходящий момент. Надежно молчит не тот, кто связан клятвой молчания. Надежно молчит мертвый. Ну, держитесь, заклятые друзья! Я вам картишки-то попытаюсь смешать. Слово Ивана Росса».

На телеграфе он быстро набросал печатными буквами текст по-английски:

«Господину Омбудсмену — лично, офис Королевского Омбудсмена, Стокгольм, Швеция.

В среду, 27 сентября из Таллина в Стокгольм отплывает паром «Эстония», на котором в автомобилях «ауди», «бентли» и «феррари» будет заложено 500 кг героина. Кроме того, в двух трейлерах «мерседес» будет перевезено большое количество редких металлом. Помешать преступной контрабанде может только ваше вмешательство.

Доброжелатель».

Посетителей было мало и дежурная телеграфистка, молодая брюнетка с царским бюстом и пушистыми ресницами, откровенно зевала.

— Будьте любезны, отправьте эту телеграмму, — сказал он, подавая в окошко свой текст.

— Сию минуту, hirra,[10] — брюнетка, не знавшая английского, пробежала глазами адрес. — А где точный адрес?

— Извините, забыл. Вот он, — и Росс сделал необходимую приписку. Брюнетка набрала текст и улыбнулась:

— Все в порядке, телеграмма получена. Вот подтверждение.

— Tinan, proua.[11]

Обычно Росс спал сном младенца — едва голова касалась подушки, как он проваливался в теплое, баюкающее нечто. Однако внутренне был запрограммирован мгновенно вскочить на ноги при малейшем тревожном шорохе. В эту ночь просыпался трижды, хотя опасности не чувствовал. И каждый раз будил его один и тот же сон. Бирюзовое море, бирюзовое небо. Штиль. На верхней палубе океанской яхты в шезлонгах, составленных кружком, сидят Павел, куратор-генерал, Рэм Зондецкий, Росс и толстомордый очкарик по кличке «Слюнтяй», суперберебежчик и главный консультант ЦРУ по русским вопросам.

— Я всю жизнь боролся с Советами, — горделиво заявляет «Слюнтяй». — И в Москве, и в Нью-Йорке. А меня…

— Не будь чванной цацей, брат Аркадий, — прерывает его Рэм. — Тебя ценят, тебя любят, тебя знают. Мы ведь все в одной обойме.

— Ура! — кричит куратор и Зондецкий довольно жмурится. Вдруг широко раскрывает глаза, смотрит на Росса с улыбочкой, ласково грозит ему пухлым пальчиком, говорит с отеческой укоризной:

— А вы, оказывается, шалунишка, Иван Антонович. Мы к вам с добром…

— С добром! — кричат все, и громче всех — куратор-генерал и закадычный друг Павел.

— А вы… — болезненно куксится Зондецкий.

И Росс просыпается.

VIII. Три меры зла

Когда Луиджи Торини увидел «Эстонию» в порту, он вовсе не пришел в восторг, как это бывало со всеми пассажирами великолепного красавца-парома. Адмирал Чан Дун, он же Джузеппе Ливеро — бесстрашный капитан-лейтенант флота Бенито Муссолини, незабвенного дуче, оценивал любую посудину, способную бороздить моря и океаны, лишь с одной точки зрения: как скоро смогли бы её взять на абордаж его отчаянные головорезы. «Водоизмещение 15500 тонн, — вспоминал он рекламный проспект, полученный вместе с билетом, — 9 палуб, 4 машины по 5000 лошадок каждая. Предельный ход — 21 узел. Совсем, совсем неплохо. Только мои-то скорости порезвее. При полной загрузке 2000 пассажиров на 500 кают и 6 ресторанов и баров. Да, чтобы освободить всех этих преуспевающих бездельников от наличности и ценностей пришлось бы побегать. Длина этой красотки — кажется, когда боши спустили её на воду в 1980 году, ей дали имя «Sally» — почти 160 и ширина 25 метров. Только бегуны мои молодцы отчаянные и, поймав пытающихся выскользнуть из их умелых ручонок, особо не церемонятся. Мужчин без раздумий пускают на корм рыбам, а женщин… Все зависит от того, какая женщина…» Адмирал улыбнулся, с благожелательным интересом разглядывая представительниц прекрасного пола, прогуливавшихся по пирсу. Их цветистые одежды радовали глаз. «Можно было бы с ходу торпедировать какую-нибудь глазастенькую скандинавочку. В моих южных водах это экзотика. Однако, дело превыше всего. Завтра Стокгольм, а шведки… ооо! Даже Кан Юай как-то восхищался. Теперь же и груз надо проверить, и убедиться, что машины закреплены надежно, и после автомобильной палубы ознакомиться хотя бы бегло с главными службами». Он уже был на борту парома и ожидал лифт, чтобы подняться в каюту. Наконец, дверцы раскрылись и из кабины неспешно вышла Сальме. Холодно скользнув взглядом по лицу адмирала, она подошла к дежурному администратору. Луиджи Торини также бесстрастно взглянул на женщину и слегка поклонился — как кланяются в таких ситуациях незнакомым джентльмены. «Чита ведет груз вместе с Моцартом, — думал он, распаковывая свой чемодан в каюте. Он мне ничего не говорил. И Кан Юай не сказал про неё ни слова. Старый конспиратор как всегда прав. Чем меньше посвященных, тем надежнее». Раздался осторожный стук в дверь. Адмирал прислушался. Морзянка: «Эскадра на рейде».

— Входите, не заперто, — крикнул он. В каюте появился молодой человек в морской форме с нашивками младшего офицера. «Похож, — вспомнил адмирал описание, которое дал ему устно Моцарт. — Таким, наверное, был в молодости и я».

— Кайдо Силласте. Рад приветствовать вас на борту «Эстонии», — лихо отчеканил он по-английски. И добавил доверительно: — Гибралтар на горизонте.

— Луиджи Торини. Десантируемся на Мальте.

— В нашем распоряжении один из механиков, сэр.

— Хорошо, — адмирал посмотрел на часы. — Через пять минут отчаливаем?

— Задержка на пятнадцать минут. Перепроверка на автомобильной палубе.

— Хм. Нарушение графика ещё в порту? Либеральный у вас капитан. Итак, через тридцать пять минут встречаемся на автопалубе. Хочу посмотреть пульт управления носового люка. Предупредите механика.

— Слушаюсь, сэр.

Офицер щелкнул каблуками, взял под козырек, исчез. Он понравился адмиралу: немногословен, подтянут, даже молодцеват. «Что ж, посмотрим, так ли он хорош в деле».

Удивилась, увидав Чан Дуна, и Сальме. «Вот уж кого не думала не гадала здесь встретить, так это адмирала. Впрочем, понятно — Дракон максимально обеспечивает операцию со всех сторон. Даже в море. Ведь с морем адмирал на «ты».

На капитанском мостике жизнь тем временем шла своим чередом. Размеренно, четко, без суеты и вредной торопливости. Руководители всех служб поприветствовали капитана и после деловой пятиминутки разошлись по своим рабочим местам. Капитан, высокий, статный, с франтоватыми усиками, поморщился, когда ему доложили о вынужденной задержке с отправлением на четверть часа.

— Вечно с этой автомобильной палубой что-нибудь не так, — сказал он. Сказал почти спокойно, ибо знал, что при переходе до Стокгольма наверстать эти злополучные пятнадцать минут (их ведь регистрируют, о них докладывают начальству, оно требует объяснений) не составит никакого труда. Подоспел и капитан-дублер, который направлялся в Швецию сдавать экзамен по лоцманскому делу.

— Ты знаешь, Арво, — сказал он после взаимных приветствий, — мои женщины ни за что не хотели меня отпускать из дома.

— Что, не исполнил достойно накануне свои супружеские обязанности? На тебя не похоже, Аво.

— Ты шутишь, а я чуть не опоздал. Дверь закрыли и ключ спрятали. Еле-еле вырвался.

— В чем же дело?

— Чуть больше недели назад знаменитый русский астролог Павел Глоба, выступая в Таллине, предупредил: «28 сентября (то есть завтра, понимаешь? Завтра!) путешествующих ожидают несчастья. Особенно родившихся под знаком Водолея».

— Водолея? — насмешливо повторил капитан.

— Водолея! — эхом откликнулся капитан-дублер. — А я и есть Водолей.

Он выглядел действительно встревоженным.

— Ну и что? Я тоже Водолей, — поспешил его успокоить капитан. Взяв только что полученный от пассажирского помощника рапорт, он заглянул в него и продолжал: — Сейчас на борту 803 пассажира и 186 человек команды. Итого 989 живых душ. Сколько из них Водолеев? Раз, два и обчелся. И вообще вот что — kurat vitaks kiiki neid ennustajaid![12] Летучий Голландец — это я понимаю. Сам видел его в Атлантике. Или что в Понедельник не следует выходить в море. Но чтобы какой-то болтун — да ещё русский! — предрекал нам катастрофы?! И чтобы мы в это поверили?!

— Трезубец Нептуна ему в горло! — состроив страшную мину, воскликнул любимец капитана вестовой Тиит, хохмач и ловелас. Он слышал разговор и не сдержался. Два капитана взглянули на него и рассмеялись.

— Добряк Тиит зря не скажет, — резюмировал капитан под прощальный гудок «Эстонии».

Росс тоже едва не опоздал, но совсем по другой причине, чем капитан-дублер. В первой половине дня он вновь встречался с разъездным контролером ИНТЕРПОЛ'а.

— Слышал про взрыв «фольксвагена»? — спросил он, когда Иван разыскал старинный особняк, арендованный Джэком. «Это та улочка!» — поразился он.

— Какой взрыв?

— Э, да ты ничего не знаешь, — О'Двайер предложил Россу кофе и тосты с джемом и маслом. — Я уже лег спать, вдруг страшный грохот, сыпятся стекла, слышатся чьи-то вопли. Представь, почти у моего подъезда. Выглядываю горит жарким и ярким костром машина, словно кто бензином поленницу обдал. Ну, как водится, полиция, «скорая помощь», пожарные. Свидетелей — никого.

— Мафиозные разборки? — предположил Росс.

— В том-то и дело, что вряд ли. Предварительной стрельбы не было никакой. Да и в машине и около никого. И свидетелей — ни единого.

— А почему ты решил, что это был именно «фольксваген»?

— Это просто — машину опознали сотрудники фирмы по аренде автомобилей. И арендовал её какой-то… — О'Двайер заглянул в блокнот на столе: — Швед Стиг Йонсен. Только его нигде найти не могут, как сквозь землю провалился.

«В пансионат возвращаться нельзя», — отметил Росс. Он слышал утренние теленовости, тогда ни о марке машины, ни о Стиге Йонсене речи ещё не было. «Быстро работают. И то правда — городишко маленький, один за стеной чихнет, десять соседей разом кричат: «Будь здоров!»

— Тебя-то чем так этот случай заинтересовал? Кроме того, что рядом гром прогремел?

— Видишь ли, подобным методом Вячек и Альдо не одного конкурента в преисподнюю авангардом отрядили. Чем черт не шутит, может, этот взрыв — их или их подельников рук дело.

Росс улыбнулся: — Может. Правда, один шанс из миллиарда… — Пусть, упрямо сдвинул брови Джэк О'Двайер. — И одного шанса не упущу! Они в прошлом году моего лучшего друга таким вот взрывом на кусочки разнесли в Париже. Я их все равно достану. Даже на Целебесе, Тасмании или Стюарте.

После ланча — салаты, копченый угорь, тушеная говядина — которым О'Двайер любезно угостил гостя, Иван позвонил в американское посольство. «Вас слушают,» — любезно отозвалась телефонистка. «Я хотел бы поговорить с господином Биллом Кохеном». «Могу я узнать, кто спрашивает?» «Мистер Росс». В трубку хлынул энергичный мотивчик. Он звучал полминуты. Потом раздался щелчок и Росс услышал знакомый голос:

— Иван? Привет. Какими судьбами?

— Привет, Билл. С детства люблю страны Балтии. Уверен — как и вы.

— Угадал.

— Хотелось бы повидаться, Билл.

— С величайшим удовольствием. Как насчет пяти часов здесь, под Звездно-Полосатым?

— Договорились.

Распростившись с гостеприимным ирландцем, Росс на такси объехал несколько магазинов и купил минимальный набор вещей первой необходимости. «Кто его знает, возможно, со слов служащей фирмы по аренде автомобилей полиция изготовила фоторобот. Естественно, никаких доказательств, что я Стиг Йонсен, кроме отпечатков пальцев в пансионате и возможных показаний его владельца, быть не может. И само по себе это — о чем все это может свидетельствовать? Только о том, что я путешествовал по чужому паспорту. Главное — не сам же я организовал охоту на самого себя! Как бы там ни было, но если начнется разбирательство, это будет означать потерю времени, темпа, остановку, неприятную и вынужденную, в Таллине. Так что со всех точек зрения лучше отправиться в пасть ЦРУ, наверняка — по данным Уно — Кохен тоже окажется на борту «Эстонии». Лучшего эскорта не придумаешь». И ровно в пять он, обменявшись любезными приветствиями с картинным морским пехотинцем, вошел в вестибюль посольства США, где его по-братски обнял жизнерадостный Билл.

— Как это говорится по-русски? Ага, вот: «На ловчего и зверюга спешит». Так? Нет, вы скажите — так?

— Так, так, — засмеялся Росс.

— Нет, в самом деле, Иван — вы позволите мне так вас называть? Как и прежде? Спасибо! Так вот, в самом деле я очень, очень хотел вас повидать. После того ужасного инцидента в Тадж Махале! Какой ужас!

«Который ты сам и устроил», — подумал Росс, дружелюбно глядя на американца.

— Нет, вы, Иван, вы несомненно родились, как считаем мы, англоговорящая часть человечества, с серебряной ложкой во рту. Да-да!

И обхватив Росса за талию, повел его в малый конференц-зал. Там за овальным столом сидел Лесли Коллинс.

— О, привет комиссару! — легко поднялся он со стула и с жаром потряс руку Росса. Иван не заметил, каким злым взглядом полоснул Кохен Коллинса под большим подпитием Билл как-то рассказал Лесли, что по картотеке ЦРУ Росс проходит под кличкой «Комиссар». И, хотя русский вряд ли мог об этом знать (а именно так оно и было), вслух и при нем этого слова не следовало произносить ни при каких обстоятельствах. Лесли и сам теперь осознал это и осекся.

— Я подумал, вам будет приятно вновь пообщаться со стариной Лесли, сказал Кохен. — Вспомнить очаровательный вечер в Бомбее.

— Бомбей — сказочная феерия, — поддержал его Росс. — Океан, пещеры, пальмы, девочки. И мальчики…

— Кстати, у меня приятель — начальник Таллинского порта, — Коллинс поднял со стола несколько сшитых степлером листов. — Он по моей просьбе любезно подослал список сегодняшних пассажиров «Эстонии». Выходит, мы вновь соберемся вчетвером под одной крышей: вы, Билл, я и очаровательная мисс Сальме Пихт. «Логично, ЦРУ и Бюро по наркотикам объединяют усилия. Куда конь с копытом, туда и рак с клешней, — Росс разглядывал список, словно искал в нем нечто весьма важное. — Вопрос — с какой целью? Три дня назад Кохен был в Москве. Хотел бы я знать, с кем он встречался? И что обсуждал?»

— Для меня это новость, — наконец, сказал он.

— Надеюсь, приятная? — осклабился «Синоптик».

— Не то слово! — кивнул Росс. — Тем более, что у меня просьба — не могли бы вы меня выручить?

Кохен посерьезнел, молча ждал, что скажет Росс. Коллинс неопределенно улыбался.

— У меня случились непредвиденные расходы и мне позарез нужны 500 долларов.

Не говоря ни слова, Кохен достал из заднего кармана брюк сложенный вдвое кошелек, отсчитал пять сотенных купюр. Подумал при этом: «Руку отдал бы на отсечение, чтобы выяснить истинную причину прихода сюда «Комиссара». Денег у него самого, как они говорят, куры не клевали».

— А вас сегодня ночью взрыв не разбудил? — простодушно спросил Коллинс. — Такой взрыв мощный был.

— Я сплю как убитый, — так же простодушно ответил Росс. — Вы имеете в виду несчастный «фольксваген»?

— А что, ещё что-нибудь подорвали? — заинтересовался «Синоптик».

— Магазин в Бейруте и жилой дом в Иерусалиме.

— Это другое, — вздохнул Кохен. — Это вечно саднящие раны человечества.

Разговор перешел на темы обоюдоострые — Вьетнам и Афганистан, Северная и Южная Кореи, центробежные и центростремительные силы и их роль в распаде мировых империй. И в связи с СССР дилемма: Горбачев и Ельцин — иуды или герои? Нелицеприятный и вместе с тем вполне корректный обмен мнениями. Он сдабривался скверным американским пивом («бадвайзер», «куэрс») и орешками кэшью. Незаметно пролетел час. Стали собираться, чтобы ехать в порт. И тут Кохена вызвал посол. Отсутствовал он довольно долго и Коллинс вынужден был позвонить на «Эстонию» и сообщить, что три пассажира, подпадающие под категорию «V.I.P», возможно прибудут в последнюю минуту. Появился Кохен, лицо в красных пятнах, глаза встревоженные. До борта «Эстонии» не проронили ни слова.

«Квалифицированную вздрючку получил «Синоптик», — без злорадства заключил Росс. — Даже жаль сердешного.»

Эх, Иван, знал бы за что, — не жалел. Шифрованной телеграммой Даггерти сообщалось, что арестован бывший подчиненный Кохена. Имея доступ к особо конфиденциальной информации о военно-морском флоте США, он регулярно на протяжении последних четырнадцати лет снабжал ею русских. Ущерб национальной безопасности колоссален. Вдобавок досталось и от посла:

— Русские в самом Лэнгли агентов вербуют, а вы с ними на доллары налогоплательщиков пиво распиваете. Были бы вы в штате моего посольства, я скорехонько отправил бы вас в отставку. С минимальной пенсией. Из Стокгольма извольте первым же авиарейсом отправиться в Вашингтон.

На автомобильную палубу «Эстонии» Кохен, Коллинс и Росс въехали ровно в девятнадцать ноль-ноль. Договорились встретиться после ужина в Адмиральском пабе и разошлись по каютам. Проходя мимо информационного бюро, Иван обратил внимание на свежую надпись на доске метеорологических данных: «Скорость ветра — 8-10 метров в секунду. Высота волн — 3,5–4,5 метра.»

— Для такой громадины, как распрекрасная «Эстония», это семечки, или как выражается англоговорящая часть человечества — peanuts, прокомментировал он эти показатели и танцующей походкой вошел в свой люкс. В центре гостиной на круглом пуфе сидела Сальме. Она слабо улыбнулась Россу, едва ответила, когда он, склонившись, поцеловал её в губы.

— Что с тобой, Сонечка? Или ты не рада мне? — он стал перед ней на колени, положил ладони на плечи. Она нежно коснулась рукой его лица, ей нравилось, когда он называл её этим именем.

— Рада ли я тебе? — вздохнула она. — Я только о тебе и думаю.

— Тогда что же?

— Устала я, Ванечка. Потому, верно и томят душу дурные предчувствия. Вот до того, как тебе появиться, я вдруг подумала, что ты и вовсе не придешь.

— Глупышка! Мы по-моему раз и навсегда договорились, что между нами теперь правда, только правда и ничего, кроме правды. А значит…

— Я знаю, знаю, — зашептала она, обнимая его за шею и целуя щеки, губы, глаза. — Знаю! Только поделать с собой ничего не могу. Когда я одна, мне кажется, что и ты сам, и все… — она не отважилась произнести слово «любовь» — и все, что случилось между нами, все это привиделось мне во сне. Глаза открыла — и нет тебя. И никогда не будет.

Он взял её на руки, а она продолжала смеяться, и плакать, и шептать еле слышно: «Ты прости меня, дуру сумасшедшую! Я так боюсь, я не могу потерять тебя. Потерять те-бя!»

Когда они одевались к ужину, Росс спросил:

— Хочешь, загадаю загадку, и легкую и сложную одновременно?

— Милый, до загадок ли мне сейчас. Впрочем, если ты хочешь…

— Не в моем хотении дело. Ты должна это знать. Итак, кто довез меня до порта и сейчас располагается в своих каютах?

— Туше.

— Кохен. И Коллинс, твой бомбейский партнер по танцам.

Сальме оторвалась от зеркала, удивление на её лице сменилось тревогой?

— Что им надо, Росс, как ты полагаешь?

— Кохена я знаю давно. Это классный разведчик. Коварный, базжалостный. Несколько дней назад он был в Москве. Зачем? Не знаю. Сейчас он в связке в Коллинсом. Значит, наркотики. Идут по маршруту — значит, операция «Джони Уокер». Неясно главное — их цель.

— Их цель? — она нахмурилась и на мгновение Росс увидел легендарную гонконгскую Читу. — Сдать товар и людей шведам. Глупцы! Как все янки самонадеянны, предельно влюблены в себя. В Швеции нет такой силы, которая остановила бы «Джони Уокер». Их же доллар ломает любой закон.

«Есть такая сила, — подумал Росс. — Есть. Надо рассказать ей о моем факсе омбудсмену. Ладно, сделаю это позднее, когда вернемся. Не стоит отравлять ей вечер».

— Моцарт не объявлялся?

— Нет, — буркнула она сумрачно. — Машины на автопалубе я видела. А его нет даже в списке пассажиров.

— Трейлеры тоже там, «мерседесы»?

— Там. Новехонькие. Сверкающие.

В списке пассажиров Моцарта и не могло быть. В соответствии с легендой он превратился в Карла Кулласеппа, скромного строительного подрядчика из Ванкувера.

Хосе Бланко же, превратившийся в Янара Леппа, с помощью Кайдо Силласте был зачислен в штат команды и определен матросом автопалубы. Все пять машин пригнали люди Томаса Крэгера (владелицей была объявлена госпожа Сальме Пихт) и, пока они не прошли таможенный досмотр, Моцарт — Карл Кулласепп, внимательно следивший за этим со стороны, заметно нервничал. Проявлялось это в том, что он поминутно то сцеплял руки за спиной, то складывал их на груди. И часто шмыгал носом. Знал, что осложнения исключены напрочь, но ничего не мог с собой поделать. Как только вышли в море, Хосе Бланко — Янар Лепп поставил знатную выпивку — белый явайский ром и Смирновскую водку, настоенную на клюкве, — всей своей вахте, включая механика. «Вступительный магарыч» удался на славу. Новичок на ломаном английском с примесью испанских крепких выражений и соленых словечек уже поведал о том, что его родители из Пярну бежали от большевистских палачей в Финляндию, перекочевали в Аргентину, где он и появился на свет Божий; что он удрал от назойливой родительской опеки в Боливию, юнгой болтался по Южным морям, а став матросом обогнул в своих бурных океанских плаваниях с портовыми драками и жаркими ласками неприступных красоток трижды по экватору земной шарик. И в это время появился адмирал в сопровождении Кайдо Силласте. Все встали, в кубрике наступила тишина.

— Иво, — обратился офицер к механику, — господин Луиджи Торини хотел бы ознакомиться с работой автомобильной палубы.

— Это можно, — помедлив с ответом, пробасил тот. «Вечно это начальство врывается не во время», — подумал он, бросая прощальный взгляд на довольно ещё обильный стол. — Сейчас?

— Сейчас, сейчас, — подтвердил Силласте. — Покажи все, начиная от крепежных устройств и кончая пультом управления носовым люком, «атлан-тическим замком», визиром и прочим.

Пропустив к выходу адмирала, он наклонился к уху приземистого механика, прошептал внушительно: «Учти, это гость капитана, «V.I.P.»

— Усек, — так же шепотом ответил механик, посмотрев теперь на спину адмирала уважительно.

— Новичок Янар Лепп, тебе тоже полезно будет пройтись с нами, — не то приказал, не то попросил механик.

— Да, сэр, — бодро ответил тот и, опорожнив кружку и запихнув в рот большой кусок карбоната и вареный картофель, поспешил к двери. Хосе Бланко заочно знал руководство своего главного конкурента — гонконгской Триады, и почти мгновенно понял, что встретился с легендарным адмиралом Чан Дуном. «Ну и рандеву! — поразился он. — Гроза как раз тех самых Южных морей. А вдруг он меня признает?» Но это не был страх. Это чувство вообще не было известно Хосе Бланко. Ощущение опасности лишь разжигало его азарт, заставляло сжаться пружиной, мобилизовать все внутренние ресурсы. «Далеко заплыл адмирал. Всегда ему удача посылает девять футов под килем. Самое время его на риф посадить. Пора!»

— Ты как относишься к «шведскому столу?» — ожидая ответа Сальме, Росс снял телефонную трубку.

— Поскольку мы на пути в Швецию — положительно.

— Алло, — вкрадчиво произнес он, набрав номер. — Ресторан «Посей-дон»? У вас много посетителей?

— Пока места есть.

— Зарезервируйте столик на двоих для мистера и миссис Росс.

— Сожалею, остались только четырехместные.

— Мы согласны с кем угодно, кроме занудных и угрюмых.

— Не беспокойтесь, сэр. Подберем достойных.

Пожилой метрдотель, близоруко щурясь и потирая левую щеку, провел Сальме и Росса к столику, за которым уже сидели молодой мужчина и девушка. Они громко смеялись, как обычно смеются люди беззаботные и вполне довольные жизнью.

— Поделитесь с нами вашей радостью, — предложила по-эстонски Сальме, обращаясь к девушке.

— Извините, — смущенно ответила та на великолепном английском, — я почти не знаю вашего музыкального, так приятно звучащего языка. Мы, Альфред и я — шведы.

— Вы знаете… — Сальме замешкалась и девушка поняла причину этого и тут же подсказала: — Кристина.

— Спасибо, я — Сальме, а мой спутник — Росс. Так вот, Кристина, в далеком 1936 году в Италии проводился международный конкурс именно на самое красивое и мелодичное звучание языка.

— И, конечно, эстонский… — притворно-торжественно начал Иван.

— Да, ты прав, — со скрытым раздражением прервала его Сальме. Эстонский язык занял почетное, я это так понимаю — весьма почетное второе место. Ибо первое было присуждено, кажется, итальянскому.

— Браво! — захлопал Альфред. — Ай да эстонцы! Браво!

— Интересно, каков же был критерий, которым руководствовалось почетное жюри? — не унимался Росс.

— Разумный и безошибочный, — Сальме сделала вид, что не замечает его подтрунивающего тона. — Все участвовавшие в конкурсе языки представляли одно осмысленное и законченное предложение.

— Какое было предложение на эстонском? — нетерпеливо воскликнула Кристина. Сальме встала и с чувством продекламировала, дирижируя в такт слогам рукой:

— S(itis vanker (le silla.

— Браво! — теперь хлопали и Альфред, и Кристина.

— И что означает в переводе сия безупречная гармония звуков? — на сей раз заинтересованно спросил Росс.

— Перевод звучит предельно обыденно: «Ехала телега через мост».

— И все?

— И все. Никакой сверхидеи от предложения не требовалось. Только смысл и завершенность.

— А как насчет того, чтобы поделиться вашей радостью? — напомнил Иван, когда все четверо вернулись за столик, наполнив свои тарелки с ломившихся от изобилия яств полок и столов, уставленных блюдами, противнями, соусницами.

— У нашего любвеобильного босса родилась дочка, — ответил Альфред. И вновь он и Кристина залились громким сердечным смехом.

— И что — виноват в этом сосед? — сделал догадку Иван.

— Что вы! — ужаснулась Кристина. — Более набожной женщины я не встречала. Просто она очень ждала мальчика.

— Ну, это дело поправимое, — заверил её Росс.

— Если бы, — сквозь смех возразила девушка. — Это же у них шестая девица.

— Ситуация, — покачал головой Росс. — Выход один — идти до конца.

— А вы сами посоветуйте ему это. Вон он сидит за большим столом, мрачный как туча, принимает поздравления. Телеграмма пришла уже на борт «Эстонии» пять минут назад.

— Простите, это вон тот с седыми усами и в форме лейтенанта полиции? удивлению Сальме не было предела. — Он ваш босс?!

— Да, — ущемленная недоумением Сальме отвечала девушка. — Мы члены делегации шведской полиции, которую он возглавляет.

Переглянувшись, Иван и Сальме какое-то время молча сосредоточились на содержимом своих тарелок. Альфред остановил пробегавшего мимо официанта и тот наполнил высокие узкие бокалы золотистым игристым.

— И слишком сладкое, и не в меру шипучее, и букет жидковат, — словно извиняясь сказал он. — Итальянское шампанское! Но именно им бесплатно угощает капитан. Поэтому грех не напиться. Ура нашему лейтенанту, верному слуге короля и последовательному пособнику феминисток всего мира!

— Ну и как вам служба? — спросил Росс, вернувшись с полной тарелкой от рыбного стола.

— Наша работа особо привлекательна и интересна. Меня и Кристину недавно перевели в отдел по борьбе с наркотиками.

Росс посмотрел на Сальме. Она сделала вид, что поглощена беседой со шведкой о последних ролях Ингрид Бергман, но он понял — она слышала ответ Альфреда. «Любопытно, — думал Росс, — они нас ни о чем не расспрашивают. Беспечность молодости, раскованность нахождения вне службы или… Постой, постой, Иван, так ведь можно и манией преследования заболеть. Достаточно убедить себя, что и за одним столиком нас всех свели умышленно. А на самом-то деле эти милые дети и знать не знают, и ведать не ведают, кто мы такие».

— Неужели и в Швецию проникают контрабандные наркотики? — услышал он голос Сальме и подивился, каким наивным, каким бесхитростно наивным мог он быть.

— Увы, ещё как, — помрачнел Альфред. — Слава Богу, Стокгольм не Амстердам по безумной вседозволенности.

— Да, — подхватила Кристина, — нам больше по душе американская воспретительная демократия.

— Как-как? — заинтересовался Росс.

— Полная свобода личности, — пояснила девушка, — но в жестких рамках христианской морали.

— Как же в эти рамки вписывается открытое пиршество сексуальных меньшинств? Вакханалия богопротивных сект? Педофилия? Рэкет?

— Наше дело — блюсти закон, — вмешался Альфред, — и только закон. Все остальное является прерогативой политиков.

— Которые кладут на алтарь Отечества все, даже жизнь, — Кристина отодвинула тарелку и бокал, опустила глаза. — Наш незабвенный Улоф Пальме… как мы его любили…

Она отвернулась, вытирая глаза маленьким батистовым платком.

— Убийца до сих пор не найден, — Альфред развел руками, словно извиняясь за всю шведскую полицию.

— Тебе не кажется, что качка усиливается, — спросила Сальме Росса и поморщилась, словно от внезапной боли.

— Мы в открытом море, — ответил он. — В твоем море.

— Пожалуй, я вернусь в каюту, — она поднялась, прощаясь со шведами. А ты потанцуй, если хочешь. Развейся.

— Танцевать вроде особо не с кем, — Росс обвел глазами зал. — Говорят, обычно много молодежи бывает. А сегодняшний контингент в возрасте.

— Мы идем в клуб «Эстония», — Альфред галантно помог встать Кристине. — Там дискотека.

— Буду рада подарить вам танец-другой, — вежливо улыбнулась шведка.

— Ловлю вас на слове, — так же вежливо ответил Росс. Из ресторана он выходил в потоке пожилых мужчин и женщин. Многие оставляли еду в своих тарелках, едва тронутой. Люди спешили обмануть качку в постели…

Если бы Росс задержался у рыбного стола на несколько секунд, он столкнулся бы лицом к лицу с Хосе Бланко…

Тогда, много лет назад, Хосе не был ещё одним из наркобаронов, тогда он был помощником министра юстиции, тогда он лихорадочно обзаводился связями и искал надежные выходы на королей порно и наркобизнеса. Иван и Хосе встречались на официальных раутах и вечерах, и только однажды на приеме в советском посольстве Россу удалось его разговорить. Удивила хвастливая амбициозность молодого колумбийца. И хотя он был изрядно пьян, его заявление: «Наступит время и я буду править этой страной», заставило Ивана внимательнее к нему присмотреться. К нему, к его окружению, к его реальным перспективам. И первую развернутую объективку на Хосе Бланко составил Иван Росс. Кстати, не будучи ясновидящим, но обладая цепким аналитическим умом, он предсказал — этот колумбиец, в силу доминирующих черт характера, воспитания, влияния кумиров склонен к карьере главаря уголовного мира. Но присматривался не только Иван к Бланко. Присматривался и Хосе к Россу. Особого компромата он не нашел, хотя однажды встретил русского в модном борделе. По его меркам это было не компроматом, а достоинством. Хотя о моральном кодексе строителей коммунизма он знал. Была и ещё существенная мелочь — после одного приема Росс на скорости ударил своей машиной джип влиятельного генерала и скрылся. Бланко держал в памяти и в картотеке эти факты — так, на всякий случай. Знакомство с Россом не афишировал. И Даггерти сказал, что лично с ним не сталкивался. Почему? Он полагал — и не без оснований — что жизнь складывается иногда так непредсказуемо, так причудливо, что надо иметь про запас все, что может вдруг пригодиться. Особенно данные об агентах такой разведки, как американская, русская, английская. Чем черт не шутит.

В Таллине Хосе Бланко встретился с Биллом Кохеном за три дня до отплытия «Эстонии». Кохену была неприятна мысль о том, что Даггерти прислал контролера операции, которая доверена ему, опытному сотруднику с безупречной репутацией. И кого? Какого-то безвестного колумбийца. Однако, вида не подал, кто его знает, что и кто за ним стоит; напротив, оказал ему радушный прием, посвятил, разумеется, в самой минимальной степени, в детали и обстоятельства операции. Бланко внешне держался подчеркнуто уважительно, хотя в глубине души презирал Кохена как неудачника, как посредственность. По его мнению, если человек к сорока годам продолжал таскать каштаны из огня для других, а не для себя, он был несомненно посредственностью. Притом весьма опасной — по досье, имевшемуся в его организации на Билла Кохена, он был мстителен, при любой возможности проявлял себя как извращенный садист. И, как многие голубые, был откровенно брезгливым женоненавистником. Знал Хосе и то, что многое к удивлению сослуживцев сходило Кохену с рук по деликатной причине — когда-то Билл покорно делил с Уинстоном ложе любви. Благодарным Даггерти быть умел.

«Прежде всего следует перепроверить достоверность беспрепятственного прохождения груза через эстонскую таможню, — решил Бланко, слушая краткий и точный рассказ Кохена о состоянии дел на час их встречи. — Учитывая, что тут транзит. Если героин идет транзитом». И он задал этот вопрос американцу.

— Пытаемся выяснить, — недовольно ответил Кохен. Колумбиец задавал неприятные вопросы, на которые у него не было ответов. Он, видите ли, хотел бы знать, на кого работает этот русский — Иван Росс, только на ИНТЕРПОЛ, или на Дракона тоже. Билл сам хотел бы это знать. Когда он несколько дней назад был в Москве, на этот вопрос не мог ответить ни Драчун, ни Скупой, ни Кормчий. Ни даже Кузен. Об этом ему сообщил советник шведского посольства Карл Юхансен, школьный приятель Ёне Стромберга, которого завербовали ловцы перспективных душ из Лэнгли, когда Карл учился в Принстонском университете в Нью-Джерси.

Через день Хосе Бланко вызвал на встречу Яаака Риита, которого в качестве особо надежного источника информации предложил ему Даггерти. Он проходил под кличкой «Рысь» и впрямь был похож на большую кошку — глаза зеленые, ресницы белесые, усы в растопырку, походка мягкая, бесшумная, движения в зависимости от обстоятельств либо замедленные, сомнамбулические, либо молниеносные. «Клички дают мастерски, — подивился Хосе. — Какая у меня?» Узнай её, он едва ли бы заплясал от восторга: «Кондор». Точнее не придумаешь — нос, взгляд, повадки.

Яаак Риит по натуре был парень свой в доску. Легок на подъем, скор на выпивку и закусь, охоч до коротких веселых связей с женщинами — без взаимных претензий и обязательств. Потому и знакомства у него были широчайшие, и врагов и даже просто недоброжелателей не нажил себе Яаак за все свои пятьдесят с лишком лет. Правда, с женой разошелся и сына видел раз в месяц-два. Зато на работе — а был он чиновником средней руки в мэрии Таллина — души в нем не чаяли и прощали и частые опоздания, и далеко не всегда точное выполнение поручений. Угодить выше и нижестоящим по служебной лестнице, срочно заменить кого-нибудь на дежурстве, организовать вечеринку вскладчину по поводу и без оного — одним словом, любые, даже самые неудобные задания он готов был взять на себя по первой же просьбе. Таков был двойной агент по кличке «Рысь», данной ему в Вашингтоне, и числившийся в Москве просто под номером 78/211. Хосе пришел ко входу в церковь Нигулисте, где предстоял концерт органной музыки, в без четверти семь. И тут же к нему плавно подошел круглолицый веселый человек с белой гвоздикой в петлице темного костюма и со свернутым в трубку журналом в руке.

— Надо же, мы не виделись с прошлого сентября! — воскликнул он, ласково щуря зеленые рысьи глаза.

— Не с сентября, а с июля, мой друг, — отвечал Бланко, обнимая Риита. — Хорошо хоть музыкой тебя соблазнил.

И они вошли в церковь. Весь концерт отсидели молча, старательно внимая божественным фугам. Незаметно обменялись программками. В той, которую получил Бланко, была сложенная вдвое страничка с набранным на компьютере текстом. После концерта зашли в кафе, заказали по рюмке коньяку, бутылку «Вярской», сыр, жареную рыбу, кофе. Яаак без умолку говорил, сообщая последние городские новости, околоправительственные сплетни и пересуды, передавал подробности финансовых скандалов, факты коррупционных разоблачений. Все это перемежалось более менее сносными анекдотами откровенно старыми и бородатыми, но перелицованными на современный лад. Со стороны это выглядело, как встреча старых друзей, один из которых долго отсутствовал, а другой старается ввести его в курс событий. Однако, из этого казалось бы такого сумбурного словесного потока Бланко умело вылавливал крупицы нужной ему и ловко завуалированной информации: министр Кыйвсаар принимал двух курьеров — мужчину (видимо, немца) и женщину (зарубежную эстонку), с которой даже ужинал и от которой получил баснословно дорогой подарок; груз на трех легковых машинах и двух трейлерах идет транзитом (нет, он не ошибся — именно три легковушки и два больших трейлера); Ёне Стромберг недавно был здесь, пытался выяснить, откуда произошла утечка информации об операции «Джони Уокер», за ним, Яааком Риитом, несколько дней шел плотный хвост парней Томаса Крэгера и слава Богу это не профессионалы сыска, а уголовники, настырные, старательные, неутомимые, но всего лишь бандиты.

«У нас ты бы так никогда не сказал, — усмехнулся про себя Хосе. — В Колумбии, Аргентине, Бразилии bandito — человек высшей общественной квалификации. Куда там до них жалким полицейским ищейкам и армейским M.P.!»

Расстались они довольно поздно. Город спал. Пустынные улицы легко просматривались и Хосе вскоре расслабился. Он шел фланерской походкой, сдвинув шляпу на затылок, расстегнув плащ, вглядываясь в названия улиц и магазинов на незнакомом языке. «Таллин — приятный милый городок, размышлял он. — Даже по цвету строений прохладный, северный, совсем не то, что наши южане. Но я чувствую себя здесь уютно, покойно. И в этой старинной крепости, и в этих узеньких улочках есть свой неизъяснимый шарм. Здесь на меня не давит груз веков, который я неизменно ощущаю, скажем, в древних и чопорных английских городах. Даже старый Томас, при всей его респектабельности, мне кажется шаловливым мальчишкой, бодро и неунывающе перескакивающим через бурные столетия. А ведь ещё пару недель назад я само название этого города смутно помнил лишь по школьной географии». Из темного подъезда причудливого особняка — смесь готики с неоклассицизмом — выплыла женщина в большеполой шляпе с перьями и плаще-накидке. Дождалась, пока Бланко поравняется с ней, проговорила что-то отрывисто и хрипло, показывая незажженную сигарету. Хосе достал зажигалку. В её свете лицо женщины выглядело помятым, слой белил, румян и помады подчеркивал изъяны и морщины, нанесенные возрастом. Она тут же продолжила, улыбаясь и обнажив при этом черную пропасть рта, свой монолог, но Хосе поспешил прочь. «У нас за предложение услуг в таком возрасте женщину штрафуют,» — неприязненно подумал он. Недалеко от входа в гостиницу он увидел довольно прилично одетого субъекта. Широко расставив ноги и держась одной рукой за водосточную трубу, другой он безуспешно пытался отыскать ширинку. И при этом, и сердясь, и смеясь, то и дело восклицал негромко: «Kurat! Kuradi raisk! Mine perse…»[13]

Поднявшись к себе в номер, он прочитал записку, которую ему передал в церкви Яаак Риит. В ней сообщались номера и марки трех автомобилей и двух трейлеров. Со ссылкой на источник в Стокгольме подчеркивалось, что следы московских связей с Драконом ведут к Рэму Зондецкому и выше. Следовал также вывод — по состоянию на 18.00 26 сентября реальных препятствий для доставки груза в Стокгольм не существует ни в Эстонии, ни в Швеции.

Хосе сжег записку и спустил пепел в туалет. Приняв душ и облачившись в пижаму, долго готовил свой любимый коктейль «Кобальтовую снежинку» — два сорта джина, ром, текилу и водку. Эстонская водка ему не нравилась, но не выливать же её в писсуар, в самом деле! В каждом городе, куда он приезжал впервые, Хосе обязательно приобретал на пробу по бутылке крепких напитков местного производства. С эстонской водкой он теперь знаком.

Поудобнее устроившись в кресле, Хосе едва цедил придуманную им самим когда-то смесь, наслаждаясь её пикантным запахом и обжигающей крепостью. «Неужели Дракон и мерзопакостный предатель Рауль будут праздновать победу? — при этой мысли он передернулся и долго не мог прокашляться. Лицо его покраснело, на глазах проступили слезы. Со стороны могло показаться, что с человеком приключился приступ отчаяния. Но к такому выводу мог бы прийти лишь тот, кто совершенно не знал Хосе Бланко. Ему могло быть присуще любое состояние, но только не отчаяние, только не депрессия, только не готовность капитулировать. — Скорее я взорву этот паром, чем покорно буду взирать на торжество ублюдков!» Эта мысль, вполне естественно пришедшая к нему в припадке ожесточения, показалась очередным озарением свыше. Впрочем, сказать так значит совершить кардинальную ошибку. Родившись в семье католиков, Хосе в церковь не ходил, священнослужителей презирал, считая их духовными тунеядцами, в Бога не верил. Верил ли он во что-либо сверхъестественное? Верил. В силу Зла, которое благоволит к тем, кто ему служит. Опять-таки в его восприятии это не был классический Дьявол с рогами, копытами и хвостом. Нет, это был хозяин гигантского сгустка энергии, составляющие которой Сила, Беспощадность, Рационализм. И которая постоянно утверждает себя, побеждая Совесть, Целомудрие и Любовь. Он никогда всерьез не задумывался, хорошо это или плохо — нарушать Десять заповедей. Если ему что-либо было нужно, он делал это, говоря: «Мое желание — высшая целесообразность и справедливость». Единственный человек, которого он боялся и боготворил, была его мать. Если бы она жила дольше, возможно, в этом мире было бы больше одной христианской душой. Но она умерла от рака в страшных мучениях, когда Хосе было десять лет. А дяде и тетке, которые взяли его на воспитание (отец погиб ещё раньше в перестрелке в горах, занимаясь контрабандой оружия), оказалось не под силу удержать его на стезе добродетели. «Он запрограммирован на черные деяния, — жаловался священнику дядя, владелец небольшой обувной фабрички. — Третьего дня в чулане повесил соседскую кошку, вчера украл из моего бара бутылку джина. Неужели Господь не наставит его на путь истины?» «Хорошо бы и вам, Антонио, сделать это, показывая мальчику благой пример». Пьяница и прелюбодей Антонио укоризненно махал руками.

Убив первого в своей жизни человека, Хосе не испытал ни малейших угрызений совести. Ему было шестнадцать, а жертве шестьдесят два. Хосе только что приняли в отряд Отчаянных и проверкой на зрелость было задание убрать отца главаря враждебной банды. Вознаграждение было чисто символическим — тысяча песо, что-то около двадцати пяти американских долларов. Решающим для Хосе было, однако, другое — он ощутил вкус пролитой им крови, прекратить чужую жизнь оказалось легче легкого. Ему теперь казалось все по плечу. Он хотел быть вершителем судеб этих букашек, которые заносчиво считали себя венцом творения. И он им будет. После той первой расправы, он лишил жизни множество мужчин и женщин, стариков и детей. Но убийцей себя никогда не считал даже в самых глубинных глубинах своего сознания. Вершитель судеб во имя исполнения его, Хосе Бланко, желаний.

Утром ушел в Вашингтон вполне невинный факс. В нем в зашифрованной форме Хосе Бланко предложил в качестве единственного способа сорвать операцию «Джони Уокер» пустить ко дну паром «Эстония», когда он выйдет в открытое море.

Даггерти находился в Белом Доме, когда дежурный по связи сообщил, что поступил срочный факс гражданской связью из Таллина.

— Какая там подпись? — спросил Уинстон из офиса по связи с прессой, где он обычно встречался с курирующим шефом.

— Янар Лепп, — ответил дежурный.

— Сейчас буду, — бросил трубку Даггерти. «Хосе Бланко, — думал он, пересекая Потомак и поворачивая направо к Лэнгли. — Шеф только что интересовался им. Сегодня «Эстония» с грузом выходит в Стокгольм. Какое решение предложит наш загнанный в угол «Кондор»? И почему молчит Кохен?» Закрывшись в своем кабинете, он быстро расшифровал депешу Хосе. «Итак, «Кондор» предлагает радикальное решение. В завуалированной форме шеф тоже намекал на нечто подобное. Торпеда, мина, подводная лодка-робот — все это возможно. Но… все это, так сказать, воздействие извне. Без труда обнаруживается при расследовании. И далее размотать весь клубок источников и связей — дело техники для опытных специалистов. И вместо Гонконга, откуда героин отправлен, или Москвы, с благословения и с помощью чьих всесильных мудрецов он беспрепятственно движется к цели, следы приведут прямехонько в округ Колумбию». Вскоре поступила из посольства в Таллине шифровка от Кохена. В ней сообщалось о взрыве «фольксвагена» и о том, что Росс сам вышел на «Синоптика». «Ну и живучи этот русский и эта «Чита», второй раз дядюшку Сэма надувают! — одобрительно хмыкнул Даггерти. Достойных противников он уважал и никогда не недооценивал. — Понятно, на Билла Росс уповает, как на щит, за которым без осложнений доберется до парома. Что же, приводим в действие вариант «Четыре», открытие въездного люка. Сделает это «Кондор». Одним махом распрощаемся и с товаром и с непотопляемыми доселе эстонской легионершей и русским соглядатаем. А Билл и Лесли из любой ситуации вывернутся.»

Даггерти посмотрел через окно на тронутые позолотой листья деревьев. Обычно сентябрь в Вашингтоне месяц погожий и Уинстон любил его больше, чем любой другой месяц года. И по богатой зелено-желто-красной палитре, создаваемой природой в парках и на бульварах, и по устойчиво прозрачному, приятно-теплому воздуху, и по осторожно-испуганным рассветам и восторженно-щемящим закатам скучал он и слякотно-простуженной зимой, и пыльно-раскаленным летом. Долго-долго стоял он у окна и чувствовал, как где-то в глубине его сознания зарождаются сладкие и вместе величественные звуки романтической симфонии. Звуки эти ширились, захлестывали всю душу и непрошенные слезы появлялись на глазах. Где-то далеко и высоко над кронами деревьев высился силуэт чьей-то головы. Уинстон вглядывался в него сквозь слезы и постепенно силуэт становился узнаваемым, как узнаваемой становилась и музыка. Любимый дядя Лео дирижировал Филадельфийским симфоническим оркестром, созидая свое гениальное прочтение Пятой симфонии Бетховена. Ее сменяют разрывающие грудь мукой любви тончайшие, нежнейшие, совершеннейшие романсы Чайковского. И вот вместо дяди Лео Уинни видит Мигеля. Его волнующий профиль тает, тает во внезапно нахлынувшем розовом мареве и Даггерти чувствует на щеке теплый луч заходящего солнца.

Наконец, оторвавшись от вдохновенного пейзажа и феерических музыкальных картинок, он садится за стол и собирается написать ответный факс Хосе Бланко. «Разница во времени с Таллином семь часов», — прикидывает он. И пишет: «Борт парома «Эстония», господину Янару Леппу — вручить немедленно. Согласен. Ждем дома. Успешная сдача экзамена обязательна. Антс.»

Вызвав дежурного шифровальщика, приказал:

— Зашифруйте и пошлите номеру 154/19 в Мыйзакюла — с указанием передать адресату тотчас же.

Знает ли Уинстон Даггерти основные характеристики парома? Например, что обычно в рейсе на его борту может находиться около двух тысяч человек пассажиров и команды?

Закончив недолгий разговор с шифровальщиком, он берет в руки красочный проспект «Приглашаем на борт незабываемой «Эстонии». Внимательно листает его в последний раз и мягко опускает в корзину для мусора…

Рауль акклиматизировался в Стокгольме легко. Скрупулезно изучив всю литературу по Швеции, данную ему Кан Юаем, он при первой же встрече с Ёне Стромбергом получил подробную наводку о наиболее популярных кафе, ресторанах и злачных местах, которые посещают сотрудники центральных ведомств столицы. В первый вечер он часа полтора проскучал у стойки дорогого бара, где пожилые чопорные дамы и господа были похожи на тех, кого он как-то увидел однажды в закрытом лондонском клубе. И атмосфера была сродни той, замкнуто-английской. Рауль перекочевал оттуда в диско. Там наоборот было все просто и свободно. Но сначала к нему приклеились две толстухи — старшеклассницы, а когда он их довольно неделикатно отшил (кстати, как он это сделал бы и в своей родной Барселоне), его цепко взяла на абордаж среднего возраста смазливая блондинка, владелица «Макдональдса» и страстная коллекционерша экзотических чужестранцев.

— Испанцы у меня, разумеется, были, — откровенничала она, — но все какие-то укороченные, карликовые. Ты знаешь, мой муж, он профессиональный боксер, сейчас на соревнованиях в Мальмё, так что…

Рауль еле увернулся от назойливой коллекционерши, убежав от неё перед самой посадкой в её шикарный «роллс-ройс» и больше в тот вечер решил судьбу не испытывать. Зато второй вечер оказался на редкость удачным. В людном кафе, где собирались преимущественно художники, писатели и актеры, он встретил худенькую, невзрачную девчушку, которая оказалась сотрудницей секретариата министра экономики. Рауль и Эльза выпили по рюмочке перно, потолкались пару минут среди танцующих, когда к ним подошла стройная светлоглазая шатенка, оказавшаяся подругой Эльзы.

— Эва, — представилась она и Рауль вздрогнул. «Видимо, таких имел в виду Дракон, — подумал он, исподтишка разглядывая её лицо, грудь, ноги, когда говорил о прелестных северянках». Эва была словно создана для первородного греха. Все в ней было от природы предельно сексуально, сочилось желанием — голос, улыбка, взгляд. И при всем том она не была ни испорчена, ни развратна. Это Рауль понял, как только они пошли танцевать ламбаду. Даже самые откровенные па в её исполнении выглядели целомудренными. Будучи сексуальной, она не приглашала к сексу, она даже стеснялась избытка откровенной женственности, о которой кричала каждая её клеточка. Рауль сравнил двух подруг — дурнушка Эльза была откровенно навязчива, слегка прикрывая это ироничной бравадой; красавица Эва застенчиво прятала свою притягательность, выпячивая остроумие и широту мышления приятельницы. Во втором часу ночи Эльза предложила отправиться к ним домой (подружки снимали квартирку недалеко от ратуши) и продолжить знакомство там. Она так и сказала: «Знакомство», многозначительно улыбнулась, облизала губы. Дома она быстро сняла с себя всю одежду и белье, вплоть до крохотных трусиков-бикини и заставила Эву сделать то же.

— Здоровее всего быть голышом, — заявила она, заходя за стойку маленького бара. — Наши далекие предки были мудры и свободны, как сама природа.

Рауль вызвался сбивать коктейли, но Эльза заметила, что у них кроме «абсолюта» ничего нет, так что придется пить водку «neat» or «streight» or «on the rocks». Угомонились они лишь под утро, часов в пять. В центре широкой кровати лежал Рауль, по бокам расположились девушки.

Проснувшись в полдень, он обнаружил, что обе хозяйки ушли. На стойке бара лежали две визитные карточки. На каждой — имя, фамилия, номер телефона. Сварив кофе, он сделал несколько глотков и набрал номер Эльзы, хотя хотелось ему поговорить с Эвой.

— Эльза на совещании, — услышал он скрипучий женский голос. Что-нибудь передать?

Он почти с радостью положил трубку. Второй звонок был более удачным.

— Офис омбудсмена! Говорите, — мелодичный баритон был вежливо требователен. «Омбудсмена! — Рауль мгновенно вновь вспомнил напутствие Кан Юая. — Ошибся номером, что ли? Хотя она ничего не говорила насчет своей работы».

— Можно Эву Ричардсон?

— Сию минуту.

И тут же звонкое «Да, здесь Эва», от которого он, как и вчера, вздрогнул.

— Здравствуйте, это Рауль.

Молчание. И потом:

— Я думала, вы не позвоните.

— Почему же?

— Нну… потому что.

— Хотел бы встретиться.

— Опять… втроем?

— Вовсе нет. Только с вами.

— Мне с вами даже разговаривать по телефону неловко… после… вчерашнего.

— Давайте спишем это за счет алкоголя.

— Так умеет Эльза. Всегда виноват «абсолют».

Они встретились вечером в тихом китайском ресторане. «Почти как в Гонконге, — усмехнулся Рауль, обозревая затейливую роспись стен драконами, пагодами, райскими птицами, настенные и настольные фонарики, скамеечки и столики. — Раскроется дверь и появится сам Кан Юай». Раскрылась дверь и появилась Эва. Строгий темный костюм, белая в красную полоску рубашка, в волосах бордовая гвоздика.

— Как вы смотрите на то, чтобы сегодня ничего не пить, кроме минеральной воды? — она смотрела на него строго, испытующе. — И каждый платит за себя сам.

«Скандинавская эксцентричность, — отметил он. — Или гипертрофированная степень феминистического идиотизма?» Кивнув, сказал:

— Согласен.

И заказал угодливо склонившемуся китайчонку ассорти из разных кухонь. «Прошлой ночью я был близок с этой женщиной, но я не только не помню ощущений от её тела и губ, я едва помню, что это вообще было, — подумал он, злясь на себя за то, что не мог вовремя остановиться с проклятым «абсолютом». — В этой паре Эльза — злой гений. Вопрос — добрый ли гений Эва? Пожалуй, да. Иначе чем бы могла держаться их дружба, как не противоположными духовными зарядами?»

После обеда они поехали в парк Скансен. Нити разговора держал в руках Рауль. Он рассказывал про свою родную Каталонию, королевство Арагон, гражданскую войну, незабвенного генералиссимуса, популярного короля. Эва рассеянно слушала, задумчиво смотрела на рассказчика и вдруг спросила:

— Рауль, скажите, с какой целью вы приехали в мою страну?

Он не ожидал такого вопроса и долго, сосредоточенно смотрел куда-то поверх кроны деревьев. Улыбнулся одними глазами, сказал, коснувшись указательным пальцем ямочки на её подбородке:

— Чтобы встретить такую девушку как вы.

Она отстранилась от его руки.

— Сегодня утром мы получили анонимный факс из Эстонии, что сюда следует колоссальная по нашим да и любым мировым масштабам партия героина. На борту таллинского парома. Все необходимые службы приведены в состояние готовности номер один. Так что — при всей коррумпированности и продажности и боссов, и рядовых — ни один грамм смертельной отравы не будет пропущен на наш берег.

Сердце Рауля екнуло, но он рассмеялся — деланно, натужно:

— Какое это имеет отношение ко мне?

— Ночью мы фотографировались, не помните?

Он смотрел на неё непонимающе.

— Этот факс толкнул меня на то, что без него я никогда даже не подумала бы сделать.

«Что? Что ты, стерва, сделала?» — чуя недоброе, хотел заорать он на весь парк, но чудом сдержался.

— Я пропустила ваше фото через картотеку ИНТЕРПОЛ'а.

— И? — усмешка его была ехидной, злой, ответ Эвы был для него очевиден. Оглянувшись на проходившую мимо парочку, он прощупал незаметным движением руки в наружном кармане пиджака пистолет.

— И, — продолжала девушка, глядя на его руку, — обнаружилось поразительное сходство десятого наркобарона, недавно таинственно исчезнувшего из Колумбии, с вами, Рауль.

— А вы исключаете возможность существования абсолютно идентичных двойников?

— Вот что, Рауль, — сказала Эва и только тут он заметил, что кисть её руки спрятана в висевшей через плечо сумочке. — У меня есть то же, что и у вас. Но не будем же мы устраивать ковбойский поединок в гуще благодушно веселящихся горожан.

От этих слов Рауля прошиб пот. «Что это я, в самом деле, с девочкой стреляться задумал?» — брезгливо поморщившись, он сплюнул и проговорил:

— Извините. Что вы предлагаете?

— Я не знаю, связаны ли вы каким-то образом с этой именно партией наркотиков. И знать не хочу, — торопливо заявила она, боясь, что он скажет нечто роковое. — Предлагаю, пока есть время, вот что: до завтрашнего утра любым ночным рейсом самолета, поезда, автобуса вы покинете мою страну. И больше никогда здесь не появитесь. Утром ваше фото будет в руках сотен сыщиков, полицейских, военных. В газетах, на телеэкранах.

В свете ночных фонарей её лицо было строгим, торжественным. И ослепительно прекрасным.

— Пусть будет по-вашему.

Рауль бросил на неё прощальный взгляд. «Похоже, делать мне здесь действительно нечего. Дракон напророчил, говоря об омбудсмене. Вызвал фатального джина из черной дыры-небытия… И Эва, Эва-то хороша! Вот тебе и фе-ми-нист-ка! Сам ты, Рауль Эспартеро, феминист хренов! И засветился, и такую девочку упустил. А все алкоголь. Фотографироваться ему, видите ли, в голом виде захотелось. Модель Версаче и Кардена…»

Прямо в аэропорту он зафрахтовал небольшой спортивный самолет и в шесть часов утра вылетел в Осло. Однако, расставшись с Эвой, он тотчас помчался на телеграф и отправил шифрованный факс в Аделаиду, откуда он был незамедлительно переправлен в Гонконг Кан Юаю: «Неизвестный источник в Таллине информировал шведского омбудсмена о финальном этапе операции «Джони Уокер». Груз в Стокгольмском порту будет встречать военная контрразведка. Послезавтра обо всем доложу лично. Пеле.» Эта телеграмма на какое-то время вывела из равновесия даже Дракона. Кто мог из Таллина послать предательский донос? Ведь Стромберг только что лично проверял всех наших людей. Или Ёне начинает буксовать (но это начисто исключается), или этот кто-то — не из наших, но в курсе операции. Таких там нет. Хотя… хотя как это нет? От самого Сингапура идет по маршруту этот русский. Иван Росс. «Чите» было дано разрешение поиграть с ним. По мере необходимости. Но как измерить эту меру? И кто это сделает? Канделябр смог бы. Моцарт — никогда. А вдруг Чита из кошки превратилась в мышку. Возможно? Насколько я её знаю — нет, не возможно. Но… Зря, видимо, этому русскому дали дойти до Таллина. Зондецкий обещал убрать его на последнем этапе. Не слишком ли поздно? Потом… потом, помнится, тот же Зондецкий как-то высказал предположение, что в Таллине американцы перевербовали человека Ёне. Однако пока это не было подтверждено ни из одного дополнительного источника.

Что же делать с грузом? Купить начальника шведской военной контрразведки? Где же взять на это время? Кстати, кто там сейчас военный министр? Если бы раньше знать, что он может так экстренно понадобиться. Если бы только знать… Вот кого точно не купить, так это шведского омбудсмена. Всё и все на свете имеют свою цену. Аксиома. А этот — не имеет. Абсурд какой-то, нонсенс.

Появился секретарь, поставил на стол тарелку. На ней покрытый салфеткой стакан буйволиного молока, королевское манго. Привычная трапеза не мешала раздумьям. Еще и ещё раз убеждаемся в разумности решения послать адмирала для участия в морском этапе операции. Он сам объяснял действие всех механизмов, которые держат паром на плаву. Следовательно избавиться от груза вместе с паромом не составит труда. Что мы в таком случае теряем? Тысячу двести фунтов героина. Партия немалая, но для нас потеря, в сущности, невелика. Что мы приобретаем? Дальнейшее обеспечение безопасности всей нашей работы, которой — в случае международного скандала — был бы нанесен чувствительный удар. Конфуз шведских властей в европейском и даже мировом масштабе. Все защитные механизмы приведены в действие — и какой пассаж! — все впустую. Ибо действия предприняты по наводке лжеинформатора. Наконец, время для более тщательной, продуманной, законспирированной операции по прокладке нового маршрута». И вызвав секретаря, Кан Юай продиктовал ему текст телеграммы: «Борт парома «Эстония», господину Луиджи Торини, весьма срочно. Приобретение дома откладывается в связи с невозможностью получить кредит в известном вам банке. Изыскиваем другие возможности. Дядя».

Ёне Стромберг узнал об анонимном послании, полученном в офисе омбудсмена, от почтового чиновника. Ёне постоянно коллекционировал случайных знакомых, так, на всякий случай — вдруг пригодятся. Телеграфиста Лео, старого холостяка и заядлого рыбака, он повстречал во время своих летних каникул (ежегодно он позволял себе расслабиться на две недели в июле), которые проводил тогда на острове Эланд. Проводил в одиночестве, отдыхая от всего и всех. Часами бродил по лесам или уходил в море на катере со спиннингом. Созерцал деревья, волны. Тщетно пытался очистить душу от мерзости, копившейся годами. Даже пытался молиться, глядя в курчавые облака или на далекие солнца, светившиеся в ночном небе золотистыми дрожавшими точками. Молитвы получались странными. Ёне Стромберг не умел ни каяться, ни просить. Даже у Бога он требовал — здоровья, успеха, денег, женщин. Все же возвращался домой умиротворенный, тихий, задумчивый. Правда, хватало такого состояния ненадолго, но потому и ценил его Ёне особо и дорожил каждой минутой. Перед тем, как ринуться вновь в беспощадную битву за жизнь, любил пообщаться с простым людом: официантами придорожных харчевен, служащими бензоколонок, случайными попутчиками, голосующими на дорогах. Лео он подобрал почти у самого моста, соединяющего остров с полуостровом. Пока ехали по шестикилометровому гиганту, оба молчали. Потом постепенно разговорились. Лео был скромным служащим со скромной зарплатой, скромным жилищем и скромными запросами. Судя по машине, одежде, манерам, речи Стромберг был из другого мира — шикарного, недосягаемого. Тем более Лео был приятно поражен, когда Ёне пригласил его как-то к себе на ужин. Просто так, без всякого повода, посидеть, выпить, поболтать о рыбалке (тема бесконечная, которую они начали разрабатывать пока ехали от Кальмара до Стокгольма). Через два-три года Лео в общих чертах представлял себе круг деловых интересов «свойского парня и финансового воротилу Ёне». Ибо встречаясь с ним раз в три-четыре месяца, внимательно следил за телевизионными и газетными разделами скандальных и криминальных новостей. Потому и позвонил Стромбергу и простодушно зачитал по телефону «презабавную телеграмму самому омбудсмену», добавив при этом, что «эстонцы совсем офонарели, если пускаются в подобные розыгрыши». У Стромберга от этой новости потемнело в глазах. Потом, спустя какое-то время он сам похвалит себя за свое необычное хобби — коллекционировать и поддерживать сувенирами, выпивкой, общением на первый взгляд никчемные знакомства. Сейчас же он стал лихорадочно оценивать ситуацию, исходя из одной непреложной истины — омбудсмена ни подкупить, ни обмануть нельзя. Значит, будут обнаружены и наркотики, и кобальт. Пока ему удавалось ускользать от рук правосудия. И дела были мельче, и его личная вовлеченность была всегда прикрыта спинами и головами других. Операция «Джони Уокер» в части её всестороннего обеспечения (полиция, таможня, портовые службы) в значительной степени в Таллине и целиком в Стокгольме была его, Ёне Стромберга, рук делом. Слишком много свидетелей, чье содействие и молчание оплачено, увы, лишь до тех пор, пока их самих жареный петух не клюнет в то самое место. Крах империи. Тюрьма. Выход? Единственный выход — избавиться от героина и кобальта, утопить их в море. Ёне посмотрел на часы. Через час паром выйдет в море. Да, машины уже на борту. Как же их сбросить? Хорошо, если они ближайшие к въездному люку. А если нет? Если нет, то избавиться следует от самого парома. Надо немедленно информировать Кан Юая и Рэма Зондецкого. Их люди на борту. Они смогут предотвратить катастрофу, именно провал всей операции. Потеряем волосы, сохраним головы. Удачно, что Лео сегодня работает в вечерней смене».

Вскоре «дружище» Лео отправил два зашифрованных факса. Один получил в Москве школьный приятель Ёне Карл. И тут же переправил его Зондецкому. Второй был послан в Чайна-таун в Сан-Франциско и через три часа лежал на столе Дракона. «Неплохо, Ёне, совсем неплохо, — Кан Юай прищурился, положил рядом факсы Рауля и Стромберга. — Факт подтвержден из двух источников. Решение принято верное».

Зондецкого факс Стромберга привел в ярость. «Мамочка родная! — с замиранием сердца подумал он. — Теперь доберутся до меня. Как пить дать доберутся. С героина мы только комиссионные получаем. А кобальт-то весь мой. С Моцартом столько провозились, пока все не отладили. Сволочь какая-то предала. Теперь прощай все — власть, благополучие. А может и свобода! Не хочу! За что? За что, гады?» Обычно он подавлял страх, свирепея. И начинал тут же искать козла отпущения. Вызвав координатора по операции «Джони Уокер», он откинулся на спинку кресла, водрузив на стол крепко сжатые кулаки. Усугубило напряжение то, что генерал явился в раскованно-благодушном расположении духа.

— Чуть свет и я у ваших ног, — радостно отрапортовал он с порога.

Не предлагая ему сесть, Зондецкий толкнул кулаком факс по столу. Прочитав его, генерал тоже помрачнел.

— Начнем с того, кто этот «доброжелатель», — почти выкрикнул Зондецкий, злобно тараща глаза. Генерал молчал.

— Есть какие-нибудь идеи на сей счет? — на лице Рэма заиграли желваки. «Он пугает, а мне не страшно», — внутренне усмехнулся генерал.

— Им могут быть многие, — ответил он.

— Это не ответ, — зловеще отрезал Рэм. — Я спрашиваю вас как человека военного и отвечающего за порученное дело — кто конкретно?

— Не знаю.

— Вот так, «не знаю». У него на погонах большие звезды, а он ни хрена не знает. А? Ну так слушайте, что я вам скажу. Этот человек либо двойной агент, которого зацепили янки (помните предположение Стромберга?), либо… — Зондецкий замолчал, достал из стола пачку сигарет, закурил. «Довели батеньку обстоятельства, — удивился генерал. — Первый раз вижу, чтобы он курил».

— Либо…, - подсказал он, поскольку пауза тянулась неестественно долго.

— Либо это Иван Росс.

— Допустим.

— Допустим! — передразнил генерала Зондецкий. — Уже допустили такое, что хоть стой, хоть падай. Была команда… нейтрализовать Росса? Была! А он до сих пор жив-здоров. И функционирует. Что прикажете делать? Киллеров приглашать? Те без осечки работают.

— Был разговор о последнем этапе операции, то есть, когда он будет на пароме, — напомнил генерал.

— Вы только на него посмотрите! — Зондецкий грохнул по столу обоими кулаками. — Неужели нельзя проявить пусть самую малость инициативы и действовать согласно обстоятельствам? Да с такими генералами, как вы, не то что войны или крупного сражения, боя местного значения за какую-нибудь паршивенькую высотку 7,03 не выиграешь. А ещё уверял, что на операцию брошены лучшие агенты. Просрали ответственнейшее дело, генерал.

Координатор хотел было что-то сказать, но Зондецкий в сердцах махнул рукой:

— Идите, генерал.

Посмотрев на часы, Рэм быстро набрал на компьютере текст и послал его с нарочным к Карлу. Незашифрованным был лишь адрес: «Борт парома «Эстония», Моцарту». Карл сам отвез бумагу на Тверскую, предварительно зашифровав и адрес и приписав новый: «Финляндия, Турку, номер, госпоже Эрике Каппонен». Оттуда и получили факс на борту парома. В нем Моцарту, который был завербован ещё КГБ, было приказано во что бы то ни стало избавиться от всего груза. Под текстом стояла подпись «Кузен».

Все три телеграммы были получены на пункте связи «Эстонии» незадолго до полуночи. Перечитав каждую из них по несколько раз, старший телеграфист Як позвонил на капитанский мостик и попросил разрешения туда подняться. Капитан отдыхал и он обратился к вахтенному помощнику:

— Вот, пришли телеграммы, — Як протянул фирменные бланки с наклеенными на них лентами текста.

— Все мне? — осклабился офицер.

— Нет, две пассажирам, одна — члену команды.

— Терпеть не могу читать чужую корреспонденцию. Вы знаете, как это называется?

Як молчал, глядя мимо помощника.

— Перлюстрация.

— Понимаю.

— Тогда в чем дело, damn it, sailor?[14]

— На всех пометка «срочно», sir. А срочного в них, вроде бы, ничего нет.

Як, служивший в советское время в батальоне связи при штабе армии в Ворошилове-Уссурийском, явно гордился своей способностью применять метод дедукции.

— Вам не связистом бы быть, а в сыске трудиться. С вашими навыками и наклонностями там вам самое место.

— Мое дело доложить, — обиделся Як.

— Немедленно вручите телеграммы адресатам, — приказал помощник. И добавил едва слышно: «Шляются тут всякие шалопаи, работать мешают. R(pane kuulujutu levitaja!»[15]

Прежде всего Як отправился к Янару Леппу — из чувства корпоративной солидарности. Тот лежал в кубрике. Лицо серое, глаза красные, слезятся, охает и постанывает в такт качке. «Как баба перед родами», — поморщился Як.

— Тебе весточка с материка, — объявил он, передавая телеграмму новичку, который — по его собственному признанию — вышел в первый в своей жизни рейс в Балтийском море, в этой северной луже.

— Господи, когда же эта пытка кончится? — новичок взял бланк и силился прочитать текст, держа его вверх ногами.

— Кончится?! — присвистнул Як. — Все только начинается. Скоро подойдем к стыку Финского залива и Балтики. Это наш Бермудский треугольник. Волны, что твой четырехэтажный дом — десять и больше метров.

— Не могу прочитать, — заныл новичок. — Буквы плывут. Давай ты, вслух.

— На твое счастье, я учил английский в армии, — с гордостью сообщил Як. И выразительно продекламировал текст.

— Можешь ещё разок, — он медленно сел, потом подошел к умывальнику, подставил под холодную струю голову. И на глазах у Яка (все остальные, кто был в кубрике, спали сном праведника) преобразился — протрезвел, щеки порозовели, взгляд стал осмысленным.

— Одно наложилось на другое, пьянка на качку или наоборот. Дай-ка сюда это послание, а ты пока хлебни чего душа примет — горького или сладкого, и он подвинул к Яку несколько початых бутылок. Телеграфист выбрал клюквенную «Смирновку», выпил залпом полстакана, крякнул, отер губы тыльной стороной ладони, сказал:

— Ты вроде по имени и фамилии эстонец — Янар Лепп. А языка не знаешь. Вон тебе даже Антс из Мыйзакюла по-английски телеграмму строчит.

— Что? — оторвался новичок от бланка. — Ааа… Я родился в Буэнос Айресе.

— Да, и внешность у тебя того… тамошняя. Ты извини за любопытство, о каком экзамене идет речь?

— Экзамен? На компьютерщика-оператора. В Стокгольме.

— Что ж, успеха тебе, Янар Лепп. Я хлобыстну за это ещё чуток. Aite!

И он исчез за дверью. Прочитав телеграмму ещё раз, Хосе Бланко посмотрел на спящих, подмигнул, тихо произнес со зловещей улыбкой: «По-лундра!» Снова прилег, обдумывая предстоящие действия, пощупал широкий водонепроницаемый ремень, в котором находились три пачки стодолларовых купюр и кредитные карточки. «Наконец-то наш «голубой» гринго решился на истинно мужской поступок. Это будет чувствительный удар по ненавистному Дракону. А дальше… дальше я и до Рауля доберусь. Пусть сам погибну, но его глотку перерву!»

Адмирала в его люксе не оказалось. Як объявил из радиорубки: «Господин Луиджи Торини! Вам срочная телеграмма. Пожалуйста, сообщите, где вы находитесь!» И почти тут же раздался телефонный звонок: «Я в комнате отдыха на восьмой палубе». Когда телеграфист туда добрался (качка заметно усилилась), Луиджи Торини разливал по стаканам «Johny Walker» (black label). На диванах и у стола, на котором стоял ящик виски и тарелки с закусками, расположились десять женщин и пять мужчин, продавцы магазинов, закрывшихся из-за качки.

— Это ничего, что покупатели разбежались, — успокаивал он расстроенных негоциантов. — Завтра с утра будет штиль и до Стокгольма вы сумеете распродать весь свой замечательный товар.

Ближе всех к гостеприимному Луиджи сидела кукольная блондинка, Вайке Ягомяэ из ювелирного салона, и Як сразу понял, что этот богатый пожилой господин из люкса положил на неё глаз. Як вздохнул (он и сам был не прочь приволокнуться за пухленькой красоткой, да разве против тугого кошелька попрешь!) и вручил телеграмму обладателю роскошных усов и бакенбардов. Быстро пробежав её глазами, он небрежно сунул бланк в карман брюк. Як ждал, что он расстроится, как никак банк отказывает в кредите на приобретение дома. Но, похоже, у этого Торини не один дом и кредиты его не очень волнуют.

— За удачу в делах и любви всех прелестных дам, путешествующих на божественной «Эстонии», — радостно оживился он после пятисекундной напряженной паузы, вызванной чтением телеграммы. — И вы, вы тоже пожелайте им того же, молодой человек, — и Як получил свой стакан.

Торини наклонился к Вайке, чей день рождения отмечался, сказал что-то сквозь улыбку и удалился. Почти сразу же за ним вышел и Як, но обладателя усов и бакенбардов и след простыл.

Последним телеграмму получил Карл Кулласепп — Моцарт. Он располагался один в небольшой двухместной каюте второго класса. Около одиннадцати вечера он ушел в Адмиральский паб и оставил в дверях соответствующую записку. «Как будто знал, что его будут разыскивать», — подумал Як, прочитав её. Когда он добрался до указанного в записке бара, там — в отличие от всех других ресторанов — было людно. Рекой лилось пиво, многие выпивали и более крепкие напитки. Огромного роста детина, похоже, один из членов делегации из Выру, встав на стул и размахивая литровой пивной кружкой, дирижировал нестройным, но веселым смешанным шведско-финско-эстонским хором:

«Vana Kuusti ostis valge hobuse,

Ostis valge hobuse!

Kuusti, Kuusti anna piitsa,

Oma valge hobusel.»[16]

Чтобы удержаться на ногах, детина наклонялся то вперед, то назад, то вдруг выделывал такие коленца, что захмелевшие хористы хохотали до колик.

— Господин Кулласепп! — пытаясь быть услышанным, что есть мочи выкрикнул Як.

— В чем дело? — также громко ответил неприметный мужичок, оторвавшись от кружки и сверля телеграфиста неприязненным взглядом.

— Вам срочная депеша, сэр! — балансируя между столиками, Як чуть не упал, но мужичок неожиданно сильными руками удержал его.

— Вот это хватка! — воскликнул он, морщась от боли в плечах, за которые взял его маэстро. — Вам не Карлом Кулласеппом, вам впору Йоханнесом Коткасом зваться.

— Весом не вышел, — ответил мужичок, читая телеграмму.

— Ну вот, — пробормотал он разочарованно, — опять сестра родила девочку.

— Чудак! — загремел детина. — Девочки — это же к миру, радоваться должен. За здравие новорожденной!

Все были рады очередному поводу для тоста. Один лишь новоявленный «дядя» был явно раздосадован.

— Мы мальчика ждали, — хмуро повторял он, пробираясь к выходу.

В нескольких столиках от Моцарта сидели Сальме и Росс. Перед ужином они забежали на часик в сауну и теперь отдыхали, потягивая бочковой «Хайникен». В эту ночь Иван решил не выпускать Моцарта из вида. Никаких конкретных подозрений у него не было. «Не интуиция, а наваждение какое-то», — злясь на самого себя, раздраженно подумал он, сказал Сальме, что отлучится туда, «куда царь пешком ходил», и направился за Моцартом. «Срочная депеша, — повторил он мысленно слова телеграфиста. — Пришла на паром ночью. Более чем странно».

Коридор был пуст, лишь в дальнем его конце промелькнула фигура вахтенного матроса. Росс посмотрел на часы, была половина первого. «Четко работают ребята, — одобрительно отметил он. — Каждые полчаса обход и регистрация всей контрольной аппаратуры. Можно кремлевское и даже астрономическое время сверять».

Иван вернулся в паб и позвал Сальме.

— Что стряслось? — спросила она, когда он, поддерживая её за руку, заторопился вдоль по коридору к лифту.

— Думаю, лучше нам отлежаться в каюте, — сказал он мягко, ловя её в свои объятия. Сын Кроноса и Реи сердится все сильнее.

— А я решила, что ты отправился выяснять отношения с моим напарником.

— Вроде нам выяснять-то нечего, — эти слова Росса прозвучали неубедительно. И потому он добавил: — А вот телеграмму, её истинный смысл и — главное — её срочность я очень хотел бы разуметь.

— У тебя будет время это сделать, — успокоила она его. «Чего, чего, а времени будет навалом, вагон и маленькая тележка», — скептически хмыкнул он. Наконец, они зашли в каюту Сальме. Иван уложил её в постель, накрыл пледом, сам устроился в кресле. Посвист ветра и надсадное уханье волн сливались в оглушительный поток адской какофонии. Сальме задремала. Иван никак не мог отделаться от мысли, куда подевался Моцарт. Набрал номер телефона каюты, никто не ответил. Где, где он может быть? Не к девушке же на свидание отправился он в такую качку. Нет, тут что-то другое. Что? И это «что» находится в прямой связи со срочной телеграммой.

Не успел Росс положить трубку, как аппарат призывно замурлыкал мелодию песенки «Мой милый Августин».

— Да, — сонным голосом выдохнула Сальме в укрепленный на стенке над её головой изящный пластиковый тюльпан.

— Сальме? — раздался в трубке сквозь шумы мужской голос.

— Я, — она сделала жест рукой, призывая Росса приблизиться.

— Это адмирал Чан Дун. Ты меня слышишь? Я с автопалубы, сюда льет вода. Через двадцать-тридцать минут «Эстония» будет на дне моря. Подымайся на верхнюю палубу, отыщи плот и…

Голос смолк. Раздался мощный удар металла о металл. Погас свет. Почти сразу же он вновь включился, но был уже вдвое слабее.

— Ты видишь, корабль дал легкий крен вправо, — Иван подхватил Сальме на руки и, раскрыв ногой дверь, выскочил из каюты. Пронзительно завыл сигнал тревоги. Сальме встала, ухватившись за поручень.

— Мы должны быть на автопалубе, там наверняка требуется помощь.

— Я — да. Но ты… Ты женщина, — возразил Росс. — И ты слышала, что сказал адмирал.

— Женщина! — крикнула она и он залюбовался ею — так вдохновенно-прекрасно было её лицо, такой силой и решимостью сверкали её глаза. — Любящая. Без тебя мне жизни нет. Куда ты, туда и я.

Лифт быстро опустился до второй палубы. За переборками раздался глухой удар. Еще. И ещё — с нарастающей силой. «Машины сорвались с креплений», подумал Росс, открывая дверь на автодек. Невдалеке от входной лестницы они увидели двух мужчин по колено в воде с пистолетами, направленными друг на друга. Паром качнуло, по полу побежала волна и почти одновременно раздались два слабых хлопка. Стреляли Моцарт и Хосе Бланко.

IX. Save our souls!

На автомобильную палубу адмирал вышел первым из троих, получивших телеграммы. Обычно на ней болталось много всякого люда — члены команды, пассажиры. Теперь там не было ни души. Отступив от пульта управления на два ярда, адмирал вскрыл переборку и отыскал нужные провода. «Механик толковый малый, — подумал он, вспоминая недавний ознакомительный тур. — Его бы я взял в свою команду. Так… замкнем здесь. Готово. Теперь на мостике все время будет гореть успокоительный зеленый глазок». Затем он подошел к пульту и, перекрестившись, нажал кнопку открытия «атлантического замка». Прошло несколько секунд и мощный удар встречной волны обрушился на герметически закрытые въездные ворота. «Есть такое дело! — удовлетворенно отметил он. — Визир поднят. Теперь осталось выпустить гидрозащелки ворот. Кажется, вот эти рычаги. Они! Император Кан Юай, задание вашего величества выполнено». И в этот момент он позвонил в каюту Сальме. «Надо бы и Моцарта предупредить. Пакостный стервец. Но ведь наш», — подумал он. И услышал за спиной скрежет металла и несколько глухих ударов. Обернувшись, он едва успел отскочить в сторону — громада трейлера, сшибая легковые автомобили, мчалась на ворота. «Кто-то раскрепил найтовы! — пронеслось в его сознании. — Кто?» И тут адмирал увидел вдали Моцарта. «А этот фрукт с какой стати здесь шляется в такое время? — адмирал втиснулся в небольшую нишу в стене. — Дракон продублировал то же поручение? Исключается. Моцарт не имеет визы стопроцентной надежности. Я помню — его дважды проверяли. Значит, он здесь…

Мысль эту оборвал огромной силы удар трейлера о въездные ворота. Они подались и черная вода хлынула в автодек. Адмирал нагнулся и зачерпнул её пригоршней. Вода была холодной и он, поежившись, бросился к выходу. И столкнулся в дверном проеме с высоким узкоплечим брюнетом. «Это из команды, — успел рассмотреть его при слабом освещении адмирал. — Очередной вахтенный… Или… Еще один искатель приключений? Спеши в соленую бездонную купель». И, подтолкнув брюнета внутрь автодека, он заторопился по лестнице наверх. «Адмирал?! — Хосе Бланко удивленно посмотрел на захлопнувшуюся дверцу, за которой исчез Чан Дун. — Проверяет груз в машинах?» Спрыгнув на пол, он оказался по щиколотку в воде. Трейлер покатился от въездного люка вглубь палубы и Хосе успел вскочить на его подножку. Неожиданная встряска с крупногабаритным грузовиком — и он оказался по горло в набежавшей волне. С трудом поднявшись на ноги, он увидел Моцарта, пытавшегося освободить грузовик от крепежного троса.

Моцарт: «Прискакал чертов матросик спасать это паршивое корыто! Сейчас я покажу тебе, что мы делаем с чучелами на стрельбище».

Хосе: «Закрепляет найтовы или… наоборот… Что бы он ни делал, это лишний соглядатай, возможный свидетель, никому не нужный балласт». Они выстрелили одновременно и одновременно упали в набегавшую волну. Трейлер и грузовик, набирая скорость, помчались к въездному люку и с силой врезались в правую половину ещё кое-как державшихся ворот. Паром ещё заметнее накренился на правый борт.

— Мы необратимо теряем остойчивость! — крикнул Росс, вынося на руках Сальме к лифту, который уже не работал. — И ход. Машины работают в воздухе вхолостую.

— Получил! Этот гад Моцарт получил свое! — кричала Сальме, оглядываясь на бушевавшие по автодеку волны.

Когда они кое-как добрались до пятой палубы, паром уже лег на правый борт. Крики ужаса, мольба о помощи, плач и стон раздавались со всех сторон. Люди в полутьме пытались ползти по тому, что минуту назад было потолком. И не знали, куда ползти. Болтанка сбрасывала их вглубь коридоров, они налетали друг на друга, цеплялись за головы, волосы, ноги. По поручням подтягивались лишь самые сильные, опрокидывая женщин и детей, наступая на них. Двери многих кают заклинило и оттуда слышался стук, ругань, хрип. Росс вышиб несколько дверей, через их проемы вываливались объятые паникой, полуживые мужчины и женщины.

В коридоре шестой палубы пожилая финка обхватила Сальме за шею мертвой хваткой. Глаза её вылезли из орбит, она беспрерывно повторяла:

— Мне нельзя умирать! У меня муж инвалид и трое внуков-сироток!

На самом краю поручня Росс увидел белокурую девчушку. Ей было годика три. Замкнув руки вокруг металлической трубы, она молча смотрела на него. Ни слез, ни всхлипа, ни крика. Он попытался взять её на руки, но она никак не могла оторваться от поручня. Наконец, дотащив Сальме, финку и девочку до выхода на левый борт палубы, Росс вытолкнул их сквозь болтавшуюся на одной петле дверь. И тут же накатившаяся волна смыла их в море…

Иван с детства обожал морские купания. «Артек». Алушта. Новый Афон. Пицунда. Дзинтари. Сейчас он с замиранием сердца ждал погружения в темную беснующуюся пучину. Это был страх не за себя — чего ему здоровому мужику, опытному пловцу, бояться? А вот эта девчушка, Сальме, старая финка S.O.S.! Господи! Их души!

Подняв девочку над головой, Росс опасался, что уйдет глубоко под воду. Ррррраз — он шлепнулся в самую середину надувного плота. «Фу, пока обошлось! Девонька, держись!» Прижимая к себе ребенка, он пытался разглядеть что-нибудь вокруг. На блеклом фоне неба он увидел медленно задирающийся вверх нос «Эстонии».

— Сальме!

— Ваня!

Ее голос — отчаянный, раненый, угасающий — его слух выловил из всего мятущегося хаоса звуков и тотчас он увидел, что Сальме держится за канат на бортике соседнего плота. Мгновение спустя он понял, почему её голос такой сдавленный. Финка по-прежнему висела у неё на шее. «Переохлаж-дение! ужаснулся Росс. — Полчаса в такой воде — и все, кранты, каюк!» Притянув к своему плоту соседний, он перетащил через борт обеих женщин. Наконец финка отпустила Сальме и она начала по очереди выжимать мокрую одежду. Спустя несколько минут они легли, прижавшись друг к другу, попеременно согревая девочку на груди. Финка, впавшая в полузабытье, Сальме и Росс держались руками за канаты вдоль борта плота, ибо его нещадно раскачивали волны, которые ничуть не слабели с приближением утра.

Стрекот вертолета первым услышал Росс. Приглядевшись, он прочитал на борту два слова «Super Puma». «Англичане? — подумал он. — Откуда они здесь так быстро?» Нет, это были не англичане. Это был финский спасательный геликоптер. Через час с четвертью он приземлился на острове Утю, куда доставил первых шестерых спасенных. Среди них были девочка, финка, Сальме и Росс.

Всего из 1047 человек, находившихся в том рейсе на борту парома «Эстония», было спасено 137 человек. 910 погибли. Правда, в списках спасенных обнаружились неточности: восемь пассажиров и членов экипажа, в том числе капитан-дублер, старший механик, сестры-близнецы — танцовщицы варьете по данным спасательных служб, полиции, свидетелей были доставлены в больницы живыми. Однако, затем исчезли. А капитан-дублер якобы выступал даже по немецкому телевидению.

Впрочем, мало ли тайн, гораздо более значительных, чем эти, хранит наш мир…

Официантка ресторана Sea Side

Я проснулась оттого, что меня вдруг скинуло с моей полки. Тускло горел ночник и я никак не могла спросонья понять, почему в каюте все вверх ногами, и я сама, вместо пола, сижу на потолке. Рядом оказалась моя подруга, барменша из Балтийского бара. Или мы свихнулись, или наш паром. Подползла к двери, подергала её — не открывается. Нащупала трубку — телефон мертвый. Мы вместе разом закричали: «По-мо-ги-те!» В ответ завывание ветра и плеск волн. И вдруг змеей поползла по ногами вода. Мы попытались весом своих тел вышибить дверь. Только бока и руки отбили. Воды уже набралось порядком. Мы сели прямо в нее, обнялись и заревели. Вот ведь всю жизнь прожили у этого моря, а никогда не думали, что родная вода может так жалить, может быть такой убийственно чужой. Через три дня моему сыночку исполняется пять лет. Я заранее накупила ему подарки — машинки, пистолетик, электронного футболиста. И оставила их в камере хранения порта, чтобы захватить на обратном пути домой в Тарту. Мальчик мой, как я хотела бы увидеть тебя в твой день рождения! Да видно не судьба. Вот и ночник погас совсем. Теперь ясно — беда. Тонем. Неужели нас не спасут? Господи, ты, один ты можешь нас спасти. Я великая грешница, но ради моего сыночка, моего Лембита, я клянусь, если уцелею, не согрешу никогда. Ни-ког-да…

Вода уже по горло. Я не чувствую холода. Я ничего не чувствую… Когда мне было семнадцать, мы с Юханом катались на санках с Домберга. Было так хорошо, никак не хотелось уходить домой. Юхан согревал мои руки своим дыханием и мы счастливо смеялись. А мама дома… ругалась сквозь улыбку за поздний приход.

Мама… Как мало ценила я твою теплоту и заботу, как бездумно верила в то, что ты будешь вечно. И даже похоронив тебя, считала, что ты будешь вечно жить в моем сердце. Только когда муж бросил меня с малюткой-сыном, я поняла, что на свете ничего вечного нет — ни любви, ни верности, ни порядочности. И жить стоит лишь ради того, чтобы вырастить из своего ребенка полноценного человека. Ради единственно этого. Я и жила.

Теперь прощай, мой малыш. Такая кроха — и один, совсем один. Надежда на добрых людей. Хилая надежда. Потому и молю Господа нашего Иисуса Христа о счастье для моего мальчика…

Спасайся, кто может!

Я вестовой капитана парома «Эстония» Арво Андерсена. Зовут меня Тиит. Я дезертир и подлец, из всех, кто был на капитанском мостике после полуночи 28 сентября, я единственный остался в живых. Согласитесь — дезертир и подлец, но дышу, бегаю, выпиваю и закусываю в компании миленьких девушек; это же лучше, чем герой, лежащий в земле под могильной плитой или на дне моря под саркофагом в неприкосновенной зоне.

Когда раздалось два внушительных удара и за ними последовал ужасный скрежет, капитан посмотрел на зеленый огонек на панели управления и сказал:

— Не нравятся мне эти непонятные шумы. Зная паром, говорю — они исходят с автопалубы. Тиит, голубчик — одна нога здесь, другая там. И доложишь мне лично.

Я помчался исполнять приказание. Но, ещё не добежав до лифта, остановился. Наш капитан — опытнейший, мировой моряк. Дай Бог всем кораблям всех флотов мира такого капитана! Но на сей раз он по-моему чересчур перестраховывался. Во-первых, зеленый глаз говорил, что все в порядке. Во-вторых, минут семь назад вернулся вахтенный матрос и сообщил — на судне полный порядок. Матрос этот, Хендрик, был мой корешок, парень аккуратный и дотошный. И я решил не торопиться. Заглянул в один кубрик, в другой. Во втором на столе стояли симпатичные бутылки, братва видать что-то обмывала, и теперь все спали. Я попробовал водочки, рома. Благодать! Поклевал закусочки, покурил. И пошел дальше. На подходе к одной из дверей на автопалубу встретился солидный дядя. Косая сажень в плечах, как говорят русские. И шкиперская бородка, и усы, и баки. Обличьем военный моряк. Глянул на меня пронзительно и молча удалился. Я раскрыл дверь и — мать моя родная! Въездной люк раскрыт, через него на автопалубу хлещет вода. Грузовики сорвались со своих мест и долбят правую часть ворот. Оттуда, где я стоял, был виден зеленый глазок на пульте управления. Почему? Ведь творилось что-то страшное, а он всех обманывал. Я хотел закричать «Полундра!» — но у меня вдруг пропал голос. Я снял телефонную трубку, но провод был оборван. Я испугался. Так, как никогда ещё не пугался в жизни. Корабль в опасности. И я не успею, не успею предупредить капитана. Я бросился вверх по лестнице. Но я не добежал и до третьей палубы. Ноги подкосились и я сел на ступеньки, тяжело дыша и обливаясь потом. Я, такой молодой, я ещё и не жил вовсе. И что — каюк?! Не хочу! Не буду жертвой моря! Спасусь — во что бы то ни стало! А на всех других мне наплевать. Конечно, капитана люблю. Но своя рубаха ближе.

Пересиливая себя, разбивая в кровь лицо и пальцы, я полз вверх в темноте, подминая под себя стонущих и хрипящих, отбрасывая с пути неподвижных и тех, кто пытался ухватиться за меня. Удивительно, но внятных слов ни на каком языке я тогда не слышал. Лишь где-то прямо в затылок мне кто-то дышал и все время жалобно просил: «Piistke, hirrad!»[17] Наконец, дав хорошего пинка обеими ногами, я избавился от этого идиота.

Я вестовой капитана парома «Эстония» Арво Андерсена. Зовут меня Тиит. Я дезертир и подлец, но я умный. Вывалившись на седьмой палубе на левый борт, я глотнул свежего воздуха полной грудью и крикнул: «Дьявол, я готов отдать тебе душу! На кой мне хрен она, если тела не будет. Спаси меня!» И тут же волна смыла меня в море. Я ухватился за надувной плот, но вскоре получил страшный удар в скулу. Наглотавшись солений, я разглядел моего обидчика. Это был тот крутой мужик, которого я встретил у одной из дверей на автопалубу. Он держался у бортика и видно ждал, когда я снова попытаюсь взобраться на его плот. Ручищи — оглобли, кулаки — двухпудовые гири. Нет, с меня было довольно одного хука. Невдалеке скакал по волнам ещё один плот. На нем никого не было. Взобравшись на него, я был во сто крат счастливее, чем если бы взобрался на первую красавицу Раквере, Выру или даже Пярну. Ура, живой! А живой Тиит — это сила.

Капитан

Я чист перед людьми и богом. Вовсе не потому, что не бежал как крыса с мостика, спасая свою шкуру, а вместе со своим кораблем ушел под воду. «Эстония» была великолепным творением германских корабелов паппенбургских верфей. И по всем законам кораблевождения не должна была затонуть. Выполняя мои команды, офицеры и матросы боролись за её спасение и спасение всех, кто находился на борту. Мы попытались развернуть судно кормой к волне. Но «Эстония» не шлюпка, сила инерции была такова, что при скорости 15 узлов в час, нас протащило около километра, а за это время на автопалубу вливалось 10 тонн воды в секунду. За три минуты 1800 тонн! Оторвавшиеся от креплений трейлеры и грузовики сползли на правый борт, туда же перелилась и поступившая через въездной люк вода и произошел неизбежный в этих условиях оверкиль.

Пассажирам, кто сумел выбраться на палубы левого борта, члены команды раздавали спасательные жилеты, помогали спуститься на надувные плоты, в шлюпки, успокаивали, удерживали от паники. Темень, штормовой ветер, семибальные волны. Не у всякого морского волка нервы выдержат все это и позволят сражаться за жизнь. А здесь пожилые люди, женщины, дети, которые надеялись на веселую морскую прогулку.

Я принимаю свой уход спокойно, без ропота. Я люблю жизнь, но я моряк и выполняю свой долг до конца. Из всех членов команды у капитана есть особый, святой долг — если он не может спасти свой корабль, он обязан разделить с ним судьбу.

Простите, люди! Виноват, и потому ухожу на строгий суд владыки морского Нептуна. Засим последует суд небесный — ещё более строгий, беспристрастный, праведный.

Прощайте!

Innelaps[18]

Небольшой, крытый, домашний бассейн был ласковый, стенки выложены радостными плитками с веселыми морскими пейзажами: парусные гонки, дельфиньи аттракционы, соревнования по прыжкам в воду. Из сауны выбежала голенькая белокурая девчушка, остановилась у края бассейна, недоверчиво глядя на его зеленоватую толщу, за ней Сальме и Хильда в купальничках. Посмотрев на ребенка, Хильда покачала головой и сказала:

— Ыннелапс все ещё боится воды.

— А ты? — лукаво улыбаясь, Сальме краем глаза следила за финкой.

— Я? — воскликнула та, делая вид, что не поняла подначки. — Я ни-че-го не боюсь. Когда я с тобой! — и, обхватив Сальме за талию, прыгнула вместе с ней в бассейн. Девочка поначалу широко раскрыла глазенки, но видя, что женщины смеются, успокоилась и тоже заулыбалась.

— Все ещё молчит, — тихо сказала Хильда, выбираясь из воды и ложась рядом с Сальме в парусиновый шезлонг. — Интересно, на каком языке она заговорит. Если это, конечно, случится. Мы ведь даже не знаем её национальность.

— Заговорит, — убежденно ответила Сальме, отжимая волосы. — Пройдет потрясение и заговорит.

Из сауны появились Иван Росс и муж Хильды Кристьян. Оба были в белых плавках, которые резко оттеняли пунцово-распаренные тела.

— Хильда молодчина, что настояла на вашем приезде к нам после госпиталя, — продолжая начатый разговор, сказал Кристьян. «Необычно пространный для финна монолог,» — Иван улыбнулся, касаясь ладонью плеча хозяина дома:

— У нас есть подходящее обстоятельствам ходячее выражение: «Дорогие гости, не надоели ли вам хозяева?» Пора и честь знать.

— Девочка, — Кристьян кивнул в сторону Ыннелапс. — Оттаять надо.

— Крис, — повернулась к мужу Хильда. — Проверь, как там дети готовят завтрак.

Через минуту Кристьян вернулся, протянул утренний выпуск «Eesti P(evaleht» Сальме, «Helsingin Sanomat» Хильде, «Moscow News» и «Правду» Россу.

— Пока ничего не сгорело, — объявил он, имея в виду завтрак, и вновь удалился. И хотя доступным средством общения между ними был английский, каждый с удовольствием погрузился в родную стихию.

— Твоя газета публикует списки спасенных? — спросила Хильду Сальме.

— Да, — ответила та, отрываясь от чтения. — Правда, каждый день он изменяется. А что?

— У тебя есть Луиджи Торини?

— Сейчас посмотрю. Сейчас. Да! — радостно воскликнула Хильда. — Есть! Это твой знакомый?

— Знакомый, — выдохнула Сальме, глядя на Росса. — очень даже знакомый.

— Кто он? Итальянец?

— Адмирал, — не задумываясь, вымолвила Сальме. И тут же спохватилась: — Так друзья его зовут. У него своя яхта.

— Хильда! — крикнул из-за двери, ведущей в кухню, Кристьян. — Помогай!

Оставшись втроем, Сальме взяла на руки девочку, подошла к Россу, стала их поочередно целовать. Ыннелапс положила голову на плечо Сальме и взгляд её упал на газету, которую та держала полураскрытой в руке. Глаза девочки вдруг застыли на одном из слов в заголовке. Пальцем она показала на это слово и Сальме стала читать вслух: «Vanemaid… Lapsed kaotavad oma vanemaid»[19]. Вроде, она узнала буквы и даже слова.

— Такая кроха, разве она могла выучить чтение… хотя я сам начал читать в четыре года. А мы даже не знаем, сколько ей времени.

Девочка взяла в руки газету и стала её рассматривать. А Сальме, уронив голову на руки и раскачиваясь из стороны в сторону, негромко запричитала:

— Какой ужас, Ванечка! Какая трагедия! Сколько людей погибло. Из-за меня… из-за таких, как я… а главные… лидеры, что все это устроили они чистенькие, они не пострадали. Они далеко и от глаз, и от смертей. Для них это лишь очередная коммерция. Как жить с этим? Как мне жить? И зачем? Скажи — зачем и как? E-e-e-ma-k-e-e-ne, itle mulle![20]

В это время Хильда и Кристьян вкатили на двух никелированных трейлерах завтрак: соки, йогурт, молоко, корнфлекс, сыр, мед, булочки, фруктовый салат, омлет с беконом. Не обращая на них внимания, Сальме встала, подошла к Россу, внятно, словно сама вслушиваясь в то, что говорила, произнесла:

— Я уже звонила сегодня Нонке в Москву. Завтра она с мамой прилетает в Хельсинки. Я решила выйти на международную пресс-конференцию. Я знаю — была бы жива моя мамочка, она бы одобрила такой шаг. Несмотря на то, что это смертельно опасно.

Росс обнял её, стал целовать, приговаривая: «Ай да Чита! Ай да Сальме! Ай да эстоночка моя любимая!»

— Я сделаю это ради моей любимой мамочки, — отвечая на его поцелуи, повторяла она. — Minu kallis emakene.[21]

И тут к ней подбежала девочка и, обняв её шею ручонками, чисто, без акцента произнесла:

— Minu kallis emakene!

И, дотянувшись до щеки Росса губами, добавила:

— Minu kallis isakene![22]

— Innelaps![23]

— Innelaps!

Requiem aeternam dona eis

Господь наш всевышний, Всевидящий, Всезнающий, Великомудрый и Великосердный! Извечно разумны твои деяния, касаемые вершения судеб космических — галактик, звезд, планет, Вселенной, и судеб ничтожно малых трав, дерев, зверей и человеков. Непостижимы загадки рождения и ухода, смешны и жалки вопли возмущения: «За что?» и заклинания: «Если ты есть, то сверши чудо!» Чудо есть весь этот мир и все, что в нем, и я склоняю голову перед добром и добрыми как перед естеством Твоим и чадами Твоими. Каждому воздается по делам и помыслам его, ибо у каждого есть самая великая свобода из всех — избрание пути. Контуры его очерчены, а итоги занесены в Книгу Судеб. Но знать это наперед не дано никому, кроме Него, а на выбор зла подталкивают падшие ангелы, всегда прикрываясь самыми красивыми одеждами. И испытание человека добром и злом есть самая точная проверка его на годность к вечности бытия в свете или тьме. Уходит роженица вместе с плодом своим и уходит столетний старец, они одинаково исполнили заданную им миссию. В ужасах войны, катастроф и катаклизмов уносятся многие жизни. В отчаянных потугах жалкого и несовершенного мышления своего ученые книжники жаждут найти разгадки и объяснения того, что является основой неподдающегося познанию высочайшего промысла.

Все, даже самое сложное, в первооснове состоит из простейшего. Симфония — из нот, повесть — из слов, дворец — из кирпичей. Все зависит от того, как ноты, слова и кирпичи уложены и соединены. Гений слагается из миллионов частиц примитива. Различнейшего. Ибо высшим примитивом является деление всего на абсолютное добро и зло, на «да» и «нет», день и ночь.

Пытаясь проникнуть за кулисы событий прошедшего, исследователь стремится разложить все по полочкам, интерпретировать слова и действия сообразно собственному пониманию (а чаще всего непониманию), создает версии, которые взаимоисключают друг друга. Эта книга написана с одной целью — склонить голову перед всеми, кто в ту жуткую сентябрьскую ночь погиб вместе с паромом «Эстония». Светлая им память! И пусть господь Иисус Христос Спаситель успокоит их души.

Я проклинаю всех и каждого, кто — ведая, что творит — убивает миллионы слабых, сирых, безвольных наркотиками. Всех производителей, курьеров, торговцев, наркодилеров и наркобаронов, их агентов, покровителей, банкиров, властителей наркомафии! Как и террористы, они не имеют национальности, они враги человечества и Бога. Они слуги Сатаны. Они сеятели сумасшествия и СПИДа, вербовщики душ в ад. Гнуснейшие из гнусных промышляют в школах и гимназиях, колледжах и университетах. Впрочем, есть ли мера зла, боли, страдания? Слеза младенца и слеза его матери, гибель полевого цветка под косою и гибель юноши на поле боя под косою Костлявой, ужас теленка перед забоем и ужас жертвы киллера, заглянувшей в глаза своего убийцы — чем измерить глубину трагизма, страха, горечи в каждом случае? И пусть мы живем в окаянный век тотального обесценивания чувств, отношений, самой человеческой жизни, пока мы не окончательно опустились на четвереньки в омерзительной погоне за властью над себе подобными и жажде обогащения любой ценой, даже горький вздох, а тем более стон не проходят незамеченными на небесах. Нет, не проходят! Злодей, злорадно хохочущий над своей жертвой и в черном ослеплении полагающий, что неизбежное возмездие есть не что иное, как призрачная химера, придуманная для трусливых дурачков, рано или поздно познает неодолимую истинность вещих слов: «Каждому воздастся по деяниям его».

Молю небо о таком устройстве жизни, при котором не будет места ненависти и злобе, жадности и зависти. «Утопия!» — тотчас слышу я ответные крики со всех сторон и громче всех вопят самые злобные и алчные. А я мечтаю о том, чтобы Господь ещё перед вторым пришествием своим стер с грешных душ наших всю дьявольскую накипь. И, оградив людей от губительного воздействия черных сил, научил их думать и поступать праведно. Не заставил, а научил. Разве можно заставить быть добрым и честным? И тогда вместо общества исковерканных по нашей же злой воле судеб создастся непорочное содружество верящих и любящих. Без болезней и страданий, предательств и наговоров, лжи и преступлений.

И само слово «наркотик» исчезнет из человеческой памяти.

Гонконг — Сингапур — Бомбей — Москва

деревня Клишино (Озеры) — Таллин — Тарту

Нью-Йорк — Вашингтон — Стокгольм

7 сентября 1998 года

Примечания

1

— Нужда заставляет старую жену суетиться. (англ.)

2

«Здравствуй, дорогая подружка!» «С приездом, моя дорогая!» (эст.)

3

Первый пришел, первый угостился! (англ.)

4

Усталость… (эст.)

5

Праздник! (эст.)

6

— Закон! (эст.)

7

«отбросы» (эст.)

8

Газета «Голос народа» (эст.)

9

«Указ о поддержке Свободы» (англ.)

10

Господин (эст.)

11

Благодарю, госпожа. (эст.)

12

К черту всех этих предсказателей! (эст.)

13

«Черт! Чертова падаль! Иди в ж…!» (эст.)

14

… черт побери, моряк? (англ.)

15

Распространитель грязной клеветы! (эст.)

16

«Старый Кусти купил белую лошадь,

Купил белую лошадь!

Кусти, Кусти, дай ей кнута!

Ошпарь свою белую лошадь!» (эстонская народная песня)

17

«Спасите, господа!» (эст.)

18

Счастливица (эст.)

19

«Родителей… Дети теряют своих родителей» (эст.)

20

Ма-мо-чка, подскажи!

21

Моя дорогая мамочка! (эст.)

22

Мой дорогой папочка! (эст.)

23

Счастливица! (эст.)

Content

Олесь Бенюх
ГИБЕЛЬ «ЭСТОНИИ»
Роман

I. Пути Господни неисповедимы

II. Неистовый Дракон

III. Сеграре значит победитель

IV. Кучно стреляете, ребята

V… — Я червь, — я Бог!

VI. Голубое каприччо

VII. Надежно молчит лишь мертвый

VIII. Три меры зла

IX. Save our souls!

Примечания