Лилия Беляева

УБИЙЦА-ЮМОРИСТ

Роман-детектив

Сначала все шло хорошо. Хоронили большого, маститого, широко известного писателя-поэта-драматурга Владимира Сергеевича Михайлова. Народ безмолвствовал с букетами цветов в руках, ораторы произносили речи, перечисляя заслуги усопшего перед страной, народом, читателями и всем прогрессивным человечеством. Я не спускала глаз с Валентина Верестова, прекрасного поэта и добряка, у которого должна была взять интервью для газеты. Он очень неважно себя чувствовал, и редакция спешила… Действительно, вскоре он скончается, буквально через неделю после похорон Михайлова…

Итак, похоронный обряд шел своим чередом. Ораторы сменяли друг друга. Периодически, нагнетая скорбь и усиливая величие тягучих минут, вступал в дело духовой оркестр…

И вдруг… вдруг кто-то громко хохотнул. Я, было, прошлась взглядом по лицам, но все они оставались серьезны, полны печали.

Потом, уже за воротами кладбища, дедок в орденских планках на кургузом пиджачке, объяснит тем, кто оказался поблизости:

— Не иначе могильщик сплоховал, позволил посмеяться. А чего им, могильщикам! Ребята они крепко пьющие. А чего их судить? Нельзя! Чумовая у них работенка, чумовая!

В ответ некая полная дама в лиловом, в черной шляпке с вуалью на рыжих крашеных волосах отозвалась:

— Никакой это не могильщик! Его первая жена Клавдия позволила себе это. Я лично видела, как она, ханжа старая, скривила губы. Она до сих пор думает, что самая главная из жен, а все остальные — дерьмо собачье, в подметки ей не годятся!

Потом я буду кусать себе локти, почему не задержалась с могильщиками, не спросила, кто из них такой юморной, почему позволил себе хохотнуть в самую неподходящую минуту.

Тем более, буду кусать эти самые локти, что мой поход к Клавдии Ивановне, первой по счету жене восьмидесятидвухлетнего Михайлова, убедил меня в том, что эта высокая костлявая дама с черными глазами из-под черных бровей, уж никак не могла позволить себе бестактность.

Но это будет потом, мой поход к этой многозначительной даме, когда волею судьбы и обстоятельств я окажусь лицом к лицу с событиями и фактами, пахнущими не одним, а несколькими преступлениями…

— Можете не признаваться, кто на меня наплел такое! — величественным жестом Клавдия Ивановна закинет на плечо конец бледно-лилового прозрачного шарфа. — Говорите, она была рыжая и толстая? Да это же бесстыжая Софка! Это же его прихихешка периода развитого социализма, когда Галина Брежнева скупала бриллианты стаканами! Когда Володя был без ума от этой рыжей наглячки и таскал её из страны в страну и в каждой покупал ей песцовое манто! Как говорится, из грязи да в князи! Из плохоньких актрисуль в секретарши, а оттуда — прыг в постель к известному писателю. В двадцать один год к человеку, которому стукнуло целых шестьдесят лет! Вот она могла смеяться над покойником! Могла!

И я ей поверю. Потому что старая старуха весь угол заставила иконами, перед которыми колебался неувядаемый лепесток пламени лампадки.

— Я верующая, и чтобы на похоронах позволила себе подобную бестактность?! — едва не до слез возмущалась вдова, наклоняя над моей чашкой белый кофейник в синий горошек и проливая кофе через край. — Я даже не какой-то там юморист, вроде Петросяна или Лени Ленча! Ах, Бог ей судья! Прощу и этот наговор. Она же тоже пострадавшая. Владимир кинул её через девять лет. Я же прожила с ним целых двадцать семь. У меня от него целых два сына и три внука! Все яркие, талантливые, особенные! А у неё что? Ни одного ребенка от Владимира! Бездетная пустышка! Бог покарал! Бог покарал! Но я с некоторых пор научилась не держать в душе зла. Зло разрушает. Зло повышает давление. Зло — это депрессия и к тому же банк перестает выдавать вклады.

— Какой банк, какие вклады? — полезла я за уточнением.

— Запоры, голубушка, мучают! Вам не понять… по молодости лет, какое это фэ! Но держусь. Несмотря на страшный, с вашей точки зрения, возраст, живу полнокровно. Много гуляю, читаю, хожу в театры, вспоминаю. А вспомнить есть что… Вот, например, как мы с Володей первый раз побывали на приеме в Кремле… Или как мы с…

Я поднапрягусь и вырвусь из паутины старушечьих бесконечных воспоминаний, заявив решительно:

— Извините, меня ждет редактор.

Однако Клавдия Ивановна успеет поделиться со мной одним своим предостережением:

— Имейте в виду — ни Софке, никому другому я не позволю испачкать имя Владимира Сергеевича. Это имя носит наш сын, между прочим, в прошлом крупный хозяйственник, а сейчас — директор серьезной фирмы, два моих внука и правнучек Федечка. И если вы как журналистка попробуете как-то непочтительно осветить жизнь и творчество Владимира — я сделаю все, чтобы вы об этом очень и очень пожалели.

Старая дама сдвинула брови в суровую черную нитку. Взгляд её был пронзителен и речист. Седые пышные волосы были похожи на дым обещанного сражения.

Конечно же, я не придала этой её угрозе никакого значения. Страшное, непонятное к тому сроку находилось совсем в другом месте и меня касалось меньше всего.

До поры до времени, как окажется вдруг.

Не более, как курьез, восприняла я и забавное происшествие, о котором рассказал в заметулечке Вася Орликов, новенький молоденький наш сотрудник, желающий укрепиться пока на плацдармишке «хроники происшествий». Вася сообщил, что, конечно же, мы, люди периода недоразвитого капитализма, ко всему привычные, но случаются настолько поразительные вещи, что остается только руками развести. Далее конкретика: «Неизвестный или неизвестные осквернили могилу умершего на днях известного писателя, драматурга, поэта Владимира Сергеевича Михайлова. Он или они проявили при этом циничную изощренность».

К «циничной изощренности» Вася отнес не тарабарский текст, написанный тушью на бумажке, а способ, каким эта самая бумажка была намертво приклеена к деревянному кресту — временному памятнику В. С. Михайлова. «Не иначе, как использовался клей «Момент», — уточнял добросовестный Вася, — поэтому больших трудов стоило работнице кладбища отодрать листок и очистить крест от клея».

— А чо там, чо там было написано-то? — пристали мы к коллеге Васе, тощенькому и страсть как бегучему.

— Да чушь какая-то! — отмахнулся Вася. — Я тут списал… в блокнот. Нате, читайте, если такие любознательные.

Мы прочли:

«Д. В. Пестряков-Водкин — прозаик,

С. Г. Шор — драматург,

Н.Н.Н. - поэтесса.

Венок лавровый в щах хорош. А также в борще. Расходовать не сразу, с умом.»

И конечно же, легко согласились с Василием — ересь и бред. И, удовлетворенные, разошлись по своим рабочим местам.

Однако Вася бдил, не доверяя окружающей действительности, возможно, как бывший часовой при военном объекте. На всякий случай, или как он сам выразился, «от балды» позвонил через дня два в дирекцию кладбища и узнал «циничная изощренность» проявила себя опять, то есть новая бумажка с прежним текстом была наклеена тем же почти неотдираемым клеем на деревянный крест, что поставлен как временный знак присутствия на данном участке тела покойного В. С. Михайлова.

Хуже всего для кладбищенского персонала было то, что именно в это утро, когда злополучную бумажку ещё никто из смотрителей не заметил, появилась у могилы последняя вдова В. С. Михайлова — поэтесса Ирина Аксельрод. А ведь именно она сумела где-то и в исключительно сжатые сроки заказать этот высокий, словно мачта корабля, сосновый крест и, как сказали Васе кладбищенские служащие, — гневу её не было конца. Она лично попыталась с помощью пилочки для ногтей отодрать злополучную бумажку, но у неё ничего не вышло, только ногти поломала и расплакалась, и просила-умоляла в дальнейшем лучше, тщательнее приглядывать за могилой. Ей пообещали. Все это Вася как истый искатель «изюма в навозе» красочно изложил в своей очередной заметулечке под искрометным названием: «Ну и ну!»

Впрочем, историю с бумажкой подхватило ещё с десяток изданий, ибо чего же и не подхватить и не подать на стол читателю лакомое блюдо с запашком скандала! Эдакие фальшиво-морализаторские размышлизмы о катастрофическом падении нравов и неспособности особо пошлых, отвязных типов уважать представителей отечественной культуры, чтить их могилы.

Однако как ни увещевали газетчики неизвестных циников, как ни взывали к их совести — спустя какое-то время на том же кресте и опять поутру была обнаружена ещё одна белая бумажка с неизменным текстом, написанным черной тушью.

А вечером, когда я наскоро запивала холодные макароны горячим чаем, чтобы успеть настучать интервью со знаменитым путешественником Петром Евграфовым, — на экране телека вдруг возникла Ирина Аксельрод в черных кружевах, в меру подкрашенная, хорошо, гладко, как балерина, причесанная. Она сидела на пурпурном диване и отвечала на вопросы молоденькой блондиночки, исправно и чуток заискивающе улыбающейся ей.

— На меня это все производит тягостное впечатление… — с кроткой печалью произносила Ирина, собственно даже Павловна, потому что только рядом с усопшим Михайловым она могла смотреться молодой вдовой. В действительности ей было почти сорок, и она, пусть искусно, но красила волосы в темный цвет. Это я не в укор, а всего-навсего в погоне на голой правдой…

Кстати, в то время, когда другие женщины-бабенки весьма и весьма осуждают неравные браки, тем более если жена моложе мужа на целых сорок лет, — я к этому явлению отношусь вполне терпимо, хотя и с юморком. Стыдно, конечно, признаться, но мне, как и прочим сестрам по разуму, приходит в голову: «А чего они делают на предмет любовных утех, в постели-то?»

«Ну да ладно, — думаю потом, — каждому свое. Не судите, да не судимы будете».

Еще Ирина, красавица с большими черными глазами под высокими дугами породистых бровей, призналась, что собирается сделать документальный фильм о своем муже Владимире Сергеевиче Михайлове которого она полюбила как-то сразу, за ум, благородство и талант, а также за нежное, преданное, чуткое отношение к ней, к её душе и поэтическому дару.

— Но вам, наверное, нужен спонсор? — спросила эрудированная девушка-блондинка.

— Конечно, — согласилась с ней молодая вдова. — Но уже есть одно серьезное предложение. Есть человек, который чтит творчество Владимира Сергеевича и считает, что оно служит и долго ещё будет служить укреплению нравственных начал в нашем обществе.

Мне стало что-то скучновато, я дожевала последнюю макаронину, села за машинку…

Но печатать мне позволили не больше трех минут. Позвонила Дашка Разгонова, школьная ещё подружка, вертушка и хохотушка, с которой локоть к локтю просидели энное количество лет. Она сходу принялась смеяться и разоблачать вдовствующую Ирину Аксельрод:

— Чего она придуривается-то? «Она его за муки полюбила, а он её за состраданье к ним»! Во вруша! Да мне точно известно от родной тетки, которая в одном доме с Михайловым жила, что эта поэтесска ютилась в пятиэтажке, в однокомнатной, а Михайлов привез её на «вольво» в свои апартаменты из четырех комнат. И дачу ей агромадную подарил. А ещё она с ним успела по разным великосветским тусовкам помотаться, себя показать, на фото со всякими знаменитостями покрасоваться. Теперь её на части рвут. Зовут даже во Францию как вдову автора «Письма о благородстве»… Помнишь, лет десять в газетах было? Ну где нам с тобой это засечь! Нам тогда было по шестнадцать всего, только-только целоваться учились… Ну, в общем, в этом письме он призывал чтить зверей, детей, стариков. Что-то в этом роде. Снискал симпатии разных народов. Господи! Танька! Ну зачем этой мадаме лезть в телеокошко, расписывать свою несъедобную любовь к богатому старцу! Сидела бы себе…

— Дарья! — оборвала я. — Мне к утру интервью надо сделать. Салют! Как дите? Не болеет? Ну слава Богу. Твой очерк про старушку-почтальоншу очень, очень… Молодец! Разбежались? Спи! А я пошла стучать дальше!

И жизнь побежала дальше: командировки, а следом крутая необходимость срочно «отписаться», личные проблемы разнообразного свойства, домашние, включая необходимость вызвать и ждать электрика, прихлопнуть в зародыше как всегда неуместный, отвратный — грипп и т. д. и т. п. Да мало ли что происходит с человеком за почти четыре месяца до…

До серии странных смертей. А точнее — до ухода из жизни одного за другим с интервалом примерно в месяц тех трех человек, чьи имена значились на бумажке, которую кто-то не поленился раз пять приклеить к временному сосновому кресту над могилой В. С. Михайлова.

Мне об этом, как об открытии острова в океане или новой звезды, первым сообщил, едва я вернулась из командировки, — Вася Орликов:

— Татьяна! Ты сколько отсутствовала? А ты знаешь, что я обнаружил! Я обнаружил, что почти весь список уже мертвый!

— Какой список?

— Ну с бумажки! Что на крест клеили какие-то или какой-то…

— Да ты что?!

— Ну! Сначала умер Дэ Вэ Пестряков-Водкин. Он, конечно, не Водкин. Это у него кличка такая. Крепко, говорят, пил товарищ. За ним окочурился Семен Григорьевич Шор. Нынче писатели-поэты шибко мрут. Не вписываются в товарно-рыночные отношения, тоскуют, ну и отдают Богу душу, горемыки неприкаянные. Но, согласись, все равно прослеживается некая закономерность… Если ещё и эта Н.Н.Н. полетит в рай…

— Прослеживается, прослеживается, — легко согласилась я с Васиными изысканиями, потому что некогда мне было вникать в сюжет, не имеющий прямого отношения к моим насущным делам, заботам, переживаниям.

И как же ошиблась-то! Как оплошала-то! Как непочтительно отнеслась к жизни, чудовищно принизив её способность плести захватывающие интриги и втягивать тебя в них с головой!

Но пока я вне истории со смертями мало кому известных писателей-прозаиков, умерших друг за другом. Мне очень-очень весело. Я лечу с американских горок в ликующем громе и звоне. Над Красной площадью. Внизу, замечаю, великий маэстро Ростропович машет руками — дирижирует со свистом. В одиночку. Потому что музыканты во фраках летят поблизости от меня вместе со своими инструментами и букетами цветов. Букеты, впрочем, реют сами по себе и звенят колокольчиками.

Это сон. Выныривать из него, столь красивого, необыкновенного, никак не хочется. Но телефон трезвонит не переставая. Снимаю трубку с закрытыми глазами, готовая ругаться-кусаться. Ночь же! Надо же совесть иметь!

— Да, слушаю. Дарья, ты, что ли?

— Татьяна. Ты в командировке была? А у меня мать умерла. Ее отравили.

— Ты что?! Откуда знаешь? Кто? Где? Где ты сейчас?

— На садово-огородном. Одна. Я её здесь и нашла мертвую. Вот сижу, реву, ничего понять не могу. Кому она мешала? Кому?!

— Почему думаешь, что отравили?

— Я тебе все-все расскажу. Если приедешь. Ты же приедешь?

Тусклый, мертвый Дарьин голос никак не вязался с её обычным веселым, насмешливым, бойким.

— А милиция что?

— Была. Сказали, дело заведут. Я жду тебя, я хотела до утра… но не выдержала. Я очень сначала хотела поверить, что милиция дело раскрутит, но у нас в лесу нашли зарезанного парня ещё осенью, и до сих пор его мать около того дерева цветы сажает, а убийц все ищут… За что, за что ее?! Детскую поэтессу… бедную, как церковная мышь! И кто? Кто?

— Дарья, твоя мать ведь Никандрова? Как ты?

— Никандрова. А что? Ты разве забыла?

— Уточняю. Нина Николаевна Никандрова. Так?

— Так, Татьяна, все так, а за что, за что?

Сон с меня слетел, конечно. Но влезать в историю с убийством… Но подставлять свою спину под тяжкий груз чужих, скоропалительных, наивных надежд…

— Ты совсем одна? А где твой брат? — спрашиваю, чтоб хотя бы оттянуть окончательное решение.

— Нигде. По северу где-то бродит. Забрал мольберт, краски и пошел. Теперь до осени. Он же у нас перекати-поле. Ни письма не пришлет, они открытки… Мать его любила все равно больше меня. Они часто шептались в последнее время, а о чем — меня не посвящали… Да мне и не интересно было. Она все уговаривала его не пить, не курить, обзавестись новой, то есть третьей, женой. А почему б и нет? Двадцать восемь лет охламону!

— Значит, тебе одной хоронить…

— Тетки помогут. У меня много теток, и все душевные, ничего не скажу. Но гуманитарии со всей вытекающей неприспособленностью к жизни. Плачут и не верят, что Нины нет… Моя мать из них троих самая трудяга была, самая талантливая верблюдица… В последние годы сидела до холодов в этом домишке на огороде, с огорода и питалась… От нас с Витькой ничего не брала. Не хотела. Сама по себе. Писала, естественно… На старой-престарой машинке отстукивала. На клеенке её рукой: «Забавно, забавно, люди добрые». И дата. К чему? О чем? И запах рвоты… Я мыла, мыла с порошками, но все равно… Ее кровью рвало… Она пробовала звонить, но телефон не отвечал… Кто-то перерезал провод. Если бы дозвонилась до врача, может быть, её спасли бы. Но…

— Рассказывай, как к тебе доехать. Где ты меня встретишь?

— Истра. С Рижского. Потом автобус. Я на платформе буду стоять у первого вагона. Есть электричка в восемь…

— В восемь, так в восемь, — ответила я. — Жди. Буду!

Вот так оно и пошло с тех пор, как я опубликовала три «подвала» под общим названием «Старость — радость для убийц» о Доме ветеранов работников искусств, о грязных циничных наркодельцах, приспособивших для своих черных дел беззащитность старых стариков. Сначала волна писем и звонков: как правильно я сделала, что рассказала о чудовищных хищниках, процветающих в столице. Потом пошли конверты, раздались звонки с мольбами-просьбами вмешаться в «дело, которому не видно конца, потому что никто из правоохранителей не заинтересован в поисках преступника, в торжестве справедливости, нам отвечают «следствие ведется», а мы, выходит, полные полудурки и должны верить и чего-то ждать годами…» Вот, примерно, все в этом роде. А далее: «Вы своим смелым, честным журналистским поведением вызываете самое искреннее восхищение, и мы все, вся родня, глубоко убеждены, что если вы возьметесь распутывать клубок лжи, в который замотали чиновники нашу горькую историю, то у вас все получится. Не откажитесь, дорогая и уважаемая журналистка Татьяна, Танечка! Выведите на чистую воду тварей поганых, убивших нашего сыночка, и всю милицию, которой плевать на страдания простых людей…»

Прочтешь, посидишь, подумаешь… И хорошо бы, если бы эти наивные просьбы умещались в одном ящике стола! А то ведь мешок потребовался и тот оказался мал… И сама себя чувствуешь обманщицей. Вроде, без злого умысла, но все-таки обнадежила многих и многих…

Конечно, отвечала, объясняла, что я всего лишь журналистка, что я никак не в состоянии «раскрутить» каждое из присланных (подчас курьер приносил толстые пакеты с копиями документов) дел, что…

Но как отказать школьной своей подружке? Той, которая когда-то, давным-давно, волокла тебя на себе? А Дашка именно волокла, потому что я сломала ногу, прыгая на лыжах с обледенелого бугра. Никто не сломал, а мне не повезло.

Дашка, сколько помню, всегда легко возбуждалась при виде чужих страданий. Возможно, потому, что мать её писала стишата для детей-дошколят, а отец лечил от туберкулеза даже грудничков. Лечил, лечил и сам умер от той же самой заразы, хотя, казалось, врач, у которого под рукой все-все лекарства, всегда может вылечиться.

Но он умер, когда мы учились в десятом, и перессорились после похорон ужасно. Потому что многие не пришли на похороны, отговорились занятостью. Остальные, «сознательные», вроде меня, уличали их и обличали, не жалея нехороших слов. Ведь Дашкин отец, Сергей Сергеевич, никогда не отказывал в просьбах, если кто-то из нас заболевал и надо было найти место в хорошей больнице. Он находил всегда.

Однако в те минуты, когда меня несла электричка в подмосковную Истру, я меньше всего думала о Дашкином отце. Я вспоминала её мать, которую видела года три назад в райбиблиотеке, где она выступала, читала свои стихи перед детьми младшего школьного возраста. Она располнела немного, поседела до серебряной искры в темно-серых волосах, забранных сзади в пучок. Но эта седина очень шла к её светло-серым глазам. И вообще она выглядела не как-то там хорошо-не хорошо, а просто приятно и воздушно в шелковом платье, посыпанном бледно-голубыми незабудками.

Вспомнила еще, что если я приходила к Дарье в дом — Нина Николаевна вовсе не спешила радоваться, что вот, мол, гостья пришла, и звать к столу, чай, к примеру, пить. Она выходила из своей маленькой комнаты в очках, с суровой морщиной на переносье, с карандашом или ручкой наперевес, откровенно демонстрируя свою крайнюю занятость, и сообщала Дарье:

— Таня пришла. Что же ты ждешь? Предложи чаю.

Нет, нет, она ничуть не была слезливо-сентиментальна по отношению к детям, как можно было бы подумать, учтя, что в её стихах для самых маленьких действовали «зайчики», «мышки», «лгунишки», «топтыжки»…

Была ли она выдающейся детской поэтессой, вроде Агнии Барто? Однозначно — нет. Числилась в разряде «середнячков», то есть среди читателей детских книжек меньше всего было тех, кто запомнил её фамилию «Никандрова», а больше — кто не знал. Хотя некоторые стихи Нины Николаевны изредка читали по радио известные актеры. Я запомнила:

Погоди-ка, Ниночка,

Вот тебе корзиночка.

Для малины, для опят

И для рыженьких котят.

Видела я её и на похоронах Владимира Сергеевича Михайлова, куда меня послал зав отделом «в рассуждении чего бы изобразить информационно-завлекательное, чтобы затем покушать на честно заработанные деньги». Но видела, почти не видя. Она стояла где-то там, в толпе, с черной косынкой на голове — одна из многих, никому из примчавшихся телевизионщиков не интересная. Они, эти «собиратели алмазов», лишь мазали своими объективами своих «бетакамов» по «серой руде» второстепенно-третьестепенных представителей творческой интеллигенции. А вот всяких «известных», «прославленных», «знаменитых» подолгу держали под прицелом своей дорогой, добросовестной оптики, отслеживая проявление скорби, возникновение слез, прихватывая невольные вздохи…

Это и понятно: простому-рядовому интересно же обнаружить, что и самые маститые-знаменитые в отдельные моменты жизни очень даже похожи на него самого.

Я тоже, как уже говорила, пришла не столько хоронить Михайлова, сколько выжидать, когда освободится поэт Валентин Берестов, улетающий через три часа в Прагу, и взять у него интервью

… Когда поезд тормозил на подходе к Истре, вспомнила, что там, на похоронах, нещадно эксплуатировал свой дешевый фотоаппарат вездесущий Вася Орликов, недавний провинциал, которому, видимо, казалось, что все эти служители муз, сгрудившиеся у могилы, — явление экстраординарное и когда-нибудь со временем эта его пленка будет ходить в раритетах. Что вполне возможно. Если Вася успел снять для истории Нину Николаевну, Пестрякова и Шора наряду с «известными, признанными, увенчанными».

… Дарья в джинсах и клетчатой зелено-белой рубашке навыпуск поплыла назад, мимо окна, но меня успела углядеть. Ее большие светлые глаза стали особенно непомерными, словно хотели не упустить меня случаем, а сейчас же вобрать в себя всю, целиком и навсегда.

Я вышла из вагона. Мы молчком посмотрели друг на друга. Она сказала:

— Сюда.

Шли. Потом стояли, ждали автобус. Потом ехали в его тряском, изработанном нутре, где что-то скрипело и покряхтывало. Минут двадцать ехали, а мимо проплывали одноэтажные островерхие домишки, заваленные до бровей и выше густыми лилово-зелеными, бело-зелеными сугробами сиреней.

Вышли там, где дорога делилась на две, и одна, узкая, карабкалась на пригорок, к череде этих самых садово-огородных домишек, долгое время, до появления замков-особняков новых русских, изображавших высокую степень обеспеченности и комфорта.

Дарья привела меня к кривоватой деревянной калитке, упершейся рогом в разнотравье, отворила её со скрипом. За ней спасалось от ног прохожих разливанное море одуванчиков. Среди них, как царский трон, — полосатый тряпичный шезлонг. Здесь же — деревянный стол под цветущей яблоней и скамейка. И все это простое, непритязательное, дачное казалось чуть-чуть приподнятым над землей и плыло в свете утреннего солнца, ярко испятнавшего все вокруг. В том числе книгу в синем коленкоре, что лежала на столе лицом вниз, распахнув крылья… Прочла: «Анна Ахматова. Избранное». Тут же, скомканно, — розовое полотенце с подпаленным углом и белый чайник с ситечком, вставленным в носик.

— Как при маме, — сказала Дарья, взяла в руки подпаленное полотенце и стала выкручивать его, словно воду выжимала.

— Где её нашли? Кто?

— Соседка. Она пришла рассказать, что макароны оказались качественными. И консервы говяжьи тоже. Тетя Женя. Геологиня на пенсии.

— Какие макароны? Какие консервы?

— Пойдем, — сказала Дарья, — тетя Женя тебе сама все расскажет. — Она тащила полотенце за собой, как собаку на поводке.

Бывшая геологиня оказалась худенькой изящной старушкой в белом переднике, белых носочках и голубых босоножках. И в сильных очках.

— Видите ли, — сказала она, лаская длинное тельце шоколадной таксы, забравшейся к ней на колени, — видите ли, в этот день ко мне и ко многим тут пришел молодой парень, сказал, что он от фирмы, выполняет благотворительную акцию, раздает вместе с товарищами продукты. Но не всем, а только пожилым людям. Он выложил лично мне на стол из желтого полиэтиленового пакета две пачки длинных макарон, две банки говяжьей тушенки, пачку чая «Императорский» и бутылку минеральной воды. Я, будучи человеком не слишком доверчивым, усомнилась в качестве именно воды. Тогда он… кстати, на нем были темные очки… можно объяснить — день был очень солнечный… Так вот, он откупорил бутылку, налил воды себе и мне и просто настоял, чтобы я выпила немного вместе с ним. Я не отказалась. Мы даже дурашливо так чокнулись. Ему очень понравилась моя таксика Ксюша, он её погладил, подержал на руках… Вообще произвел хорошее впечатление. Я заметила, он носит крестик… Решила, что это хороший знак и не следует больше придираться к принесенным продуктам. Нельзя же считать, что сейчас кругом одни жулики и убийцы. Есть же и немало нормальных людей. Разве я не права?

— Куда же он пошел от вас, этот парень?

— К Нине Николаевне. Но прежде спросил, сколько ей лет. Пошутил: «По молодым нам ходить не велено!» Я видела, как он от моей калитки повернул к её и как вошел на её участок. Я даже слышала их голоса. Они сидели под яблоней. Потом, правда, Ксюша бросилась за кошкой и едва не схватила её за хвост. Я отвлеклась на этот эпизод. Потом у меня чайник засвистел в кухне… Признаюсь, я не сразу обратила внимание на то, что на дачке у Нины Николаевны наступила тишина, а только тогда, когда сварила макароны и запустила в кастрюлю консервы, которые принес мне молодой человек. Я попробовала это блюдо и отправилась к Нине Николаевне доложить, что никакого обмана нет, продукты качественные, надо сказать спасибо добрым людям, которые…

— Где вы её увидели? Нину Николаевну?

— Возле садового стола, на траве, на одуванчиках. Она сидела в странной позе, выгнувшись назад… Я сначала, сослепу, решила, что спит… Невероятно же, трудно поверить, если только что разговаривал с живым человеком и вдруг…

— Говорят, она пыталась звонить по телефону…

— Вполне возможно. Телефон валялся рядом с ней. Он имел длинный шнур, чтобы можно было таскать его туда-сюда. Это удобно. Тем более, что столик в саду стоит совсем неподалеку от дома.

— Что же было на столе? Если помните, конечно…

— Помню, прекрасно помню. Я же геолог, мне по роду занятий следует все замечать. На столе стоял белый чайник и две чашки. В них был чай. И стояла пластмассовая бутылка «Веры». Непочатая. Я ещё подумала о том, что Нина Николаевна угощала молодого человека чаем. Она ведь непременно угощала чаем всех, кто к ней приходил. Следователь спрашивал меня, а сколько чая было в чашках. Чего не помню, того не помню. А вы, я верно поняла? Та самая журналистка, которая написала о Доме ветеранов работников искусств? На которую Дашенька так надеется?

— Та самая. Но…

— Таня, Татьяна, — перебила меня Дарья. — Не надо «но». Я хочу верить в тебя и буду.

Что там ещё делают настоящие следователи? Подробно расспрашивают о том человеке, на которого падает подозрение в убийстве. Хотя, конечно, убийцей мог оказаться совсем иной тип.

— Как выглядел внешне этот самый ваш благодетель? Сколько ему, на ваш взгляд, было лет? Как он был одет? Может быть, заметили на его лице, руках, в походке что-то особенное?

Геологиня приложила морщинистые пальчики к худому подбородку:

— Среднего роста… светловолосый… Усики чуть темнее. Глаза не знаю какие — в очках же темных… Нос — обыкновенный, скорее прямой, на руке золотое обручальное кольцо. Одет аккуратно, скромно: джинсы и голубенькая рубашка… Да! Вот ещё что! К рубашке приколот такой картонный квадратик и на нем алый крест и полумесяц и печатными буквами написано, что этот молодой человек Сергей Богомолов… видите, я запомнила… Значит, так, Сергей Богомолов является представителем фирмы… вот название забыла… Оно такое… как нынче принято… полуиностранное.

— Светловолосый? Блондин то есть? — уточнила я.

— Мне так показалось, — ответила геологиня. — Еще, знаете ли, у него такой приятный, мелодичный голос… Располагает. Вот почему я сомневаюсь, что именно он… Да и зачем? Зачем? Ведь у Нины Николаевны никаких изумрудов-бриллиантов! Она печатает на машинке, которую приобрела в годы едва ли не хрущевских реформ!

— Не знаете, к кому ещё из ваших соседей приходил тот молодой человек?

— К Ипатьевым. Там был дома один старик Александр Андреевич, в прошлом специалист по радиотехнике, профессор. Молодой человек и ему оставил тот же набор продуктов, что и мне. Как подарок от фирмы. Александр Андреевич не хотел брать, он гордый старик, но гость его пересилил. Потом смеялся, мол, дожил до подарков с неба. Его жена Вера Терентьевна проще смотрит на вещи. Макароны с мясом сварила, всех накормила, включая приблудного пса Игрунка… И никто, никто не умер! Даже дурно себя не почувствовал!

— Какой диагноз врачи поставили, от чего умерла твоя мать? — спросила я Дашу по дороге к Феликсу Пушкарскому, переводчику с немецкого.

— Сердечно-сосудистая недостаточность. Ну, это, говорят, всем почти пишут так…

Феликс Пушкарский в тот день, когда некий молодой человек от некоей фирмы разносил «благотворительную помощь», на месте отсутствовал. То есть его дачка была пуста, очень такая хлипенькая и облезшая, как и все прочие здесь, что свидетельствовало: у хозяев-интеллигентов на сегодняшний день есть денежки лишь на самое необходимое для выживания, но не на всякие, даже мелкие, плотницко-малярные работы, связанные с покупкой необходимых материалов и наймом рабочей силы.

— Ничему, ничему не стоит удивляться, — заявил этот худой человек в полосатой пижаме и расшлепанных, как блины, тапках. — Все кричат «налоги, налоги»! Словно слепо-глухие. Хотя знают, что налоги платят с единицы товарной продукции. А поскольку идет катастрофический спад производства, огромное количество предприятий разворовано, лежит, то какие налоги способны поднять страну? Есть такие? Нет! Есть масса шпаны, «жучков», прохвостов, называющих себя бизнесменами. Вполне допускаю, — он залез пятерней в свои седые растрепанные волосы, расколошматил их ещё больше и заключил: — Вполне допускаю, что некие хулигано-грабители запустили на наш участок своего сотоварища, чтобы он обследовал обстановку и доложил, есть ли тут возможность хоть отчасти озолотиться. Молодец с мешочками подарков это нонсенс, это из сказки для самых последних дурачков начала этой дебильной перестройки.

Мы сходили ещё к нескольким дачникам. Но никто из них никакого блондина не видел. Лишь девочка Маша, лет двенадцати, в чудесном ярко-желтом венке из одуванчиков, вспомнила:

— Я в кустах сидела, вон там, возле пруда, я окунулась и замерзла, я в полотенце сидела. Он… такой человек в джинсах, не наш, в синей шапочке с длинным козырьком, не на автобусную остановку пошел, а в лес повернул. За лесом, конечно, тоже есть остановка. Но автобус как раз к этой остановке, у пруда, подошел. Я ещё удивилась, зачем ему чапать через лес… Я ему даже крикнула: «Эй, вон же автобус!» А он словно не слышал ничего. Вот я и удивилась.

— Он что-нибудь нес?

— Нет, ничего, пустой шел.

Мы с Дарьей вернулись к ней на участок, сели на скамейку у деревянного стола. Голубоватые тени от яблоневых веток, усыпанных белым цветом, скользили по дощатой столешнице и на миг то и дело затеняли яркое солнечное пятно на круглом, как луковица, боку чайника с ситечком.

— Убеждена, — сказала Дарья, приподнимая и опуская крышечку чайника, мать поила его чаем. Она всех поит чаем. Но для этого ей надо было сходить в дом, включить чайник и принести оттуда чашки. Он мог предложить свою заварку. Мог сказать, что она какая-то удивительная. Моя мать — человек исключительно эмоциональный, она легко поддается… подавалась внушению. Могла, могла согласиться. И он дал ей какой-то отравы. Подсыпал в чай… Потом вымыл чашки.

— А что показало вскрытие?

— Говорят, никаких ядов в организме не обнаружено. Ничего, кроме клофелина. Но она, действительно, пользовалась этим лекарством. У неё гипертония, а клофелин ей по карману, не то что все эти дорогущие импортные лекарства.

— Ей что, очень мало платили в последнее время?

— Очень. За детские стишата всегда платили смешные деньги. За переводы чуть побольше. У неё был какой-то очень большой перевод. Она над ним сидела чуть ли не год. И получила, вроде, неплохо. Но долги накопились… Почти все, если не все, ухнуло в эту бездну. Я-то к ней со своими проблемами не лезла. Мы с Виталькой крутимся как можем. Я на рынке сумки продаю. Виталька после работы ездит бомбить на своем «жигуленке» до трех-четырех ночи. А как же! Дите же завели! Но мать мне все-таки от этих своих денег сунула немножко, прямо в бюстгальтер затолкала, чтоб я Юрику непременно купила педальную машину. В свое время не смогла это чудо техники приобрести Витьке, а уж он так хотел… ревел… Он вообще у нас ревучим был. Даже когда поступил в Суриковское — прибежал домой в слезах радости. Художественная натура, что с него взять! Мать очень, очень его жалела. Он запьет, а она свое: «Нервишки у него слабенькие. Моя вина. Он пережил столько после того, как облил себя кипятком. В три годика столько мук испытать!»

— Наверное, для него это будет большой удар… — сказала я.

— Когда узнает, что мать умерла? — Дарья поймала в ладонь падающий яблоневый лепесток и рассматривала его долго-долго. — Запьет. Крепко запьет. Я даже не знаю, что с ним будет дальше… Сегодня художников тьмы и тьмы. А покупают все больше модерновых, с сильным подвывихом. Правда, ему повезло как-то. Он сделал портрет Екатерины Великой, ну, копию с известного портрета. Тут же купил какой-то англичанин, заплатил хорошие деньги. Дальше — опять жди удачи и прозябай. Обычное, в общем-то, дело… Его две жены бросили. Не кормилец, а так… мечтатель. Но дочке своей Настеньке старается помогать. От первого брака Настенька. Ее мать Людмила вроде меня — филолог-массажистка. Во гибрид!

— Почему ты, Дарья, ничего не говоришь про ограбление? Этот тип что-то взял на даче? Украл?

— Будильник на батарейках. Но разворошил и постель, и бумаги в шкафу. Искал, значит, серебро-золото. Это у моей-то матери! Во идиот! Во придурок! Во гадина! Со зла, небось, поломал клавиатуру на машинке. И порвал нас с Витькой. Ну снимок: мы из моря выходим в белых панамах и смеемся. Мне десять, а Витьке четырнадцать. Мать тогда получила хороший гонорар за какую-то свою книжку. У Витьки астма началась. Врачи посоветовали отвезти его в Крым, на восточное побережье. Ну и мне досталось заодно красивой жизни.

… Мы подъезжали к Москве, когда Дарья вжикнула молнией на сумке раз десять, не меньше, и, глядя на меня в упор тусклым от слез взглядом, проговорила:

— Почему-то я очень, очень верю, что ты сможешь… ну как-то… что-то… У тебя характер! Нельзя, никак нельзя было убивать мою мать, грешно до жути. Нищая женщина по сути в свои пятьдесят два года… Вот ещё загадка бытия: почему одни могут становиться богатыми, а другие — никак? Мы, даже когда был жив отец, все равно всегда перебивались от зарплаты до зарплаты, все равно только «дырки затыкали»… Дачку строили все хором: с помоек собирали доски, дощечки, то, се… Вон редактор страшно оппозиционной к режиму газетки «Правдивые новости» прикупил на днях квартиренку за двести тысяч «зеленых», и ничего. Ну ладно, у властителей в карманах «баксы», шуршики шуршат, но этот-то, что все о чести, о совести печется! Где накопал эдакие деньжищи?!

— Может, врут?

— Ха! Лично я его жене делала массаж. Уже в той новой квартиреночке из пяти комнат с холлом, как футбольное поле.

— Кому-то дано, кому-то не дано, — высказала я нечто скользковатое и мутное. — Если уж гении сплошь да рядом умирают в нищете… Что прежде, что теперь…

— Зато Михайлов умер в богатстве, — сказала Дарья недобрым голосом. Весь в лауреатстве и орденах. При очередной молодой жене.

— Работал, как вол, говорят…

— Ну это-то да, — согласилась Дарья. — Этого у него не отнять. Но моя мать тоже ведь не сидела, а вкалывала… Обидно мне, Танька! Он вон успел столько баб перетрахать! И все равно — «выдающийся»… Вон он, вон! Из киоска на нас глядит! Видишь, со свечкой в руке? Прежде коммунистом был, а теперь всюду со свечкой… Мемуары выпустил — «Раздумья о былом».

— Да, ведь он не один такой! Чего к нему придираться!

— А ты забыла, что ли, что моя мать из-за него умерла?

— Ну ты преувеличиваешь! Он-то, покойник, при чем?

— Хочу и преувеличиваю! На его ведь могиле какой-то гад вешал листок с фамилиями, где и моя мать? На его!

— Ты несправедлива.

— Пусть! Какая-то все это чушь собачья: восьмидесятилетний старикан женится на сорокалетней!

— Зря ты так… Можно ведь и так посмотреть: какой могучий старикан, однако! Пишет в восемьдесят толстенную книгу мемуаров и живет с сорокалетней! Какая же в нем мощная энергия жизни сидела! Какое уникальное жизнелюбие! Танком не пробить!

— Это уж, Танька, точно! Он как-то тут отвечал по телеку на вопросы, способно ли что-то его сильно разволновать и выбить из колеи. Могучий старец ответил, мол, никогда стараюсь ничего близко к сердцу не принимать… О как! Может, я тогда на него и разозлилась? Ну как можно так беречь свое сердце? Тем более писателю-поэту? Захочешь — не получится. А моя мать всегда все принимала… когда Витька разошелся с Людмилой разволновалась до потери пульса… Над хроникой о чеченской бойне плакала и не могла наплакаться. Осиротелому мальчику-инвалиду послала деньги, сколько смогла. И на дом, где живут несчастные дебилы, выслала. За что же её убивать?

— Дарья, — сказала я, — все, что смогу, — сделаю. Постараюсь. История, действительно, из ряда вон. Если это убийство, то какое-то нелепое, бестолковое. Или же… вдруг ты не знаешь что-то из жизни твоей матери?

— Да ты что! Да она всегда вся была на виду! — почти возмутилась Дарья. — Либо убирается, либо обед варит, а в промежутках стучит на машинке… Если сходит в газету или журнал или издательство — обязательно расскажет, что там было, взяли ли её рукопись, сколько будут платить… Что можно скрыть друг от друга в нашей малогабаритной трехкомнатной? Или здесь, на дачке? Нет, нет, не в ту сторону надо идти за грибами… Но в общем-то твое право. Чего я лезу со своим…

— Жаль, конечно, — сказала я — что твой брательник уехал. Может, он бы что подсказал…

— Вряд ли, Татьяна. Он ведь в последний год один жил на чердаке. Там у него, на Ново-Басманной, мастерская. Летом жара, зимой холод. Весной, летом, правда, здесь работал иногда, на даче, вернее, в хозблоке. Там у него вроде филиала мастерской. Сам по себе. У него давно свои дела, заботы приятели. Только матери и делал исключение. Говорю, шептались они о чем-то в последнее время и пересмеивались. Но на всех прочих «обывателей», вроде меня, Витька смотрел как-то вкось, со скукой, препротивно. Мог брякнуть: «Все ещё живете? А Петька Сафьянов, график от Бога, помер двадцати пяти лет от роду». Но, конечно, конечно, если бы он был сейчас… он бы стал тебе помогать. Он бы стал что-то предпринимать. Он сумел псу Игрунку на сломанную ногу шину наложить, и нога нормально срослась, хотя в медицине Витька ничего не смыслит… Но когда припрет — смекалкой берет. Игрунок так уж скулил… худой, шерсть клочьями, ничейный… Теперь бегает, скачет. Вот какой поворот: Игрунок жив, а матери моей нет… Народ несется по своим делам, трамваи звенят, а…

— А я, Дарья, недавно прочла у Ивана Шмелева, писателя-эмигранта: «Праведники… В этой умирающей щели, у засыпающего моря, ещё остались праведники. Я знаю их. Их немного. Их совсем мало. Они не поклонились соблазну, не тронули чужой нитки, — и бьются в петле.» Ну то есть либо ты в стае и рвешь кого-то ради собственного процветания, либо, как твоя мать, с совестью, но с копеечками на ладони. Как моя мать… Понятно, когда богатеев убивают. Но нищету! Стыдно спрашивать, но спрошу — может быть, у неё какое-нибудь дорогое колечко было? Или перстенек? Или цепочка золотая?

— Стыдно сказать, Татьяна, но она недавно снесла в скупку свое обручальное кольцо. Я сначала не заметила… Потом смотрю… Моему Юрке нужна была операция, с ухом-горлом у него проблемы. Деньги позарез! Вот и снесла, оказывается… За что же её убивать? За что?!

Я, конечно, верила Дарье. Никаких причин не верить ей у меня не было. Но если бы мы с ней поговорили — и разошлись… А то ведь мне надо разыскивать правду, чистую правду, связанную со смертью её матери. Поэтому до конца я верить ей не могла. Поэтому на другой день поехала в милицию, к следователю.

Он принял меня нормально. Не отмахнулся, не стал, как бывает, изображать крайнюю занятость, намекая на то, что хоть ты и журналистка, а я на тебя плевал, мало ли вас развелось и ходют, ходют, высматривают. Молодой парень. Мы с ним сразу нашли общий язык. Хотя ничего нового я от него не узнала.

— В остатках чая был клофелин. Но она его принимала от давления. И в организме с избытком было этого самого… Кто-то мог подсыпать? Мог. Надо искать. Чем и занимаемся. С другой стороны, она сама могла превысить дозу. Почему? Ну не рассчитала… Или, может, жить надоело… Такое тоже бывает.

— А может так быть, что отравили её совсем другим препаратом, а клофелин сыпанули в чашку для отвода глаз?

— Запросто, — ответил следователь. — Сейчас столько способов есть! Столько лекарств-ядов из-за границ навезли! — Он отхлебнул из стакана черный, с парком, кофе, встал из-за стола, прошелся справа налево, слева направо, продемонстрировав хороший рост. — Почему вы именно этим делом интересуетесь? — остановился резко и глянул на меня в упор карими, блестящими глазами.

— Потому что умерла или погибла поэтесса… Я её знала…

— Ясненько. Ну что ж, звоните, заходите. Если будет что-то новенькое сообщу…

— Спасибо, — сказала я. — Хочу верить, что вы найдете ответы на вопросы.

— Но не сразу. Как хотите, но дел невпроворот. Сами знаете — убийство за убийством… Сил не хватает… Бегаешь с высунутым языком…

— Понимаю… Но скажите, у вас хоть есть уже фоторобот этого парня, что приходил на дачи с этими «благотворительными продуктами»?

— Пока нет. Приоткрою маленькую неувязочку: он в черных очках был, в усах. Усы могут быть наклеенные. Но усы всегда бросаются в глаза. Очевидцы запомнили именно их. И очки. Трудно с такими данными рисовать фоторобот…

Куда дальше? Решила идти в Союз писателей, уточнить, кто умер за прошедшие три месяца. Кроме тех, чьи фамилии значились в странном списке. Союзов, как оказалось, было несколько, в зависимости от политических и национальных симпатий. В том, где состоял Семен Григорьевич Шор, значившийся как драматург, поэт и переводчик, встретили меня очень любезно, но попросили подождать, потому что именно в эти минуты решался вопрос о дачах в Перебелкине. На этих дачах, как я поняла, до самой смерти поселились-угнездились всякие литературные начальники ещё советского периода, и теперь они хотели приватизировать эту общественную собственность. В приоткрытую дверь кабинета я увидела вдруг сверхизвестного поэта Отушенку, как оказалось потом, специально прилетевшего из Америки, где он спасается от нашей российской демократии, которой когда-то пел дифирамбы. Прилетел же он для того, чтобы убедить широкую общественность в том, что ему следует отдать дачу в собственность. Я имела возможность услышать его аргументацию:

— Мои заслуги перед отечественной литературой… Я давно живу на этой даче… Я не настолько богат, чтобы купить себе новую дачу…

— Побойтесь Бога! — вскричал тонкий женский голосок. — Как можно! Это же не государственная собственность, а общественная! Эти дачи принадлежат всем писателям! Почему вы хотите их ограбить? На каком основании?

— На основании своих заслуг перед отечественной литературой! — живо отозвался длинный костлявый старец. — И не вижу здесь ничего аморального!

— Я согласен с Александром Евгеньевичем, — пробасил некто. — Пишите в протокол. Поддерживаю эту идею. Чего скрывать: в Союзе есть люди заслуженные, а есть так себе… И я, Борис Жатинский, за барахло себя считать не намерен. Я перевел десятки книг. Почему же мне не получить в собственность немного дачной площади?

— Побойтесь Бога! — вскричал тот же тонкий женский голос. — Литфонд это товарищество, это прежде всего забота о самых бедствующих…

«Ну и ну, — подумалось мне, — и тут разбойничьи нравы». И уже ничуть не удивилась, когда этот самый литначальник Борис Жатинский принял меня с раздражением человека, которому не удалось ухватить лакомый кусок, а все остальное ему, стало быть, до лампочки.

— Шор? А что Шор? — бранчливо переспросил меня сильно пожилой толстячок, с трудом запихавший себя в коричневые вельветовые брюки. В глаза он мне не смотрел. — Шор был переводчиком… в основном… Ну драмы писал… Что еще? Ну умер. Сердце. Сейчас масса народу умирает от сердца. Вы пришли удивляться? Что поделаешь — сначала живем, потом умираем. Кстати, он не принадлежал к нам, «левым». И к «правым» не принадлежал. Барахтался сам по себе… не осуждаю. Его право.

— Вы были на его похоронах?

— Нет. Честно скажу, нет, — рыженький этот толстячок продолжал командирски распоряжаться событиями и фактами, а заодно и моими пристрастиями. — Почему я должен был быть? Вам от этого было бы легче? Или кому? Я не имею времени находиться сразу в нескольких местах. Шор, скажу честно, не числился в корифеях… так, немножко драматург… немножко переводчик… О чем говорим? Не мальчик, а совсем наоборот. Ему стукнуло семьдесят пять! Или все восемьдесят! Я не могу помнить! Я скорблю, но есть ещё жизнь, есть проблемы! Что вам дался Шор? Если даже его сын не приехал хоронить отца! Сослался на нездоровье! Хотя из Тель-Авива всего ничего лететь и есть полный комфорт!

— У Семена Григорьевича какой характер был? Он, может быть, имел врагов?

— Остановитесь! Какие враги! — закричал на меня начальник «левых». Он был исключительно тихий человек. Он никуда не совался! Он зарабатывал себе на небольшой кусок хлеба и не посягал на булку с большим куском масла! Тихо жил, тихо умер. Почему он вас так заинтересовал? — толстяк уставил в меня короткий палец, заросший рыжим пухом. — Что вы хотите от меня узнать? Есть причины эксгумировать труп? Я и без этого вам скажу — попивал мальчик, излишне попивал… О чем речь?

— Да нет, просто я собираю материал о жизни писателей… Их насущных проблемах… как им вообще в сегодняшних условиях… Кто может приспособиться, кто не очень…

— Умный всегда приспособится! Дурак — никогда! — пылко выпалил Борис Жатинский. — Все. Я пошел. Мы, «левые» писатели, сегодня проводим очередное торжество по случаю награждения наших сторонников премией «Пенкин-клуба». А не напишете ли вы об этой акции в своей газете? Не преувеличиваю, она имеет мировое значение! Мы высоко держим знамя русской культуры! Вам, конечно, известно уже, что русского народа как такового нет, но мы, «левые», не даем исчезнуть русской культуре. Мы приняли на себя нелегкий труд выступать от её имени и наши всемирно известные творцы Бакланович, Гемерович и…

Мне следовало незамедлительно положить руль резко вправо и отправиться из ковчега «левых» в ковчег «домостроевцев», как мне их отрекомендовал все тот же бойкий старичок-боровичок, покрытый до ушей рыжим мхом.

… «Ковчеговцы» тоже заседали, и их главный начальник, Усев-Аничев Владимир Валерьевич, как я поняла, распределял между своими активистами премии имени Пушкина, имени Чехова, имени Бунина и имени Льва Толстого. Процедура проходила в хорошем темпе, без проволочек. Вставал, к примеру, сам Усев-Аничев и предлагал:

— Присудить премию имени Бунина Серафиму Рогову.

Вставал Серафим Рогов:

— Присудить премию имени Пушкина Усеву-Аничеву.

И опять все тянули руки вверх.

Так же запросто, в темпе, правофланговая литноменклатура оделяла своих премиями помельче. Например, «за выдающиеся заслуги в области литературы и за вклад в дружбу народов» получил тут же именные часы некий Виктор Петрович Козенко, как оказалось — «известный переводчик с украинского».

Мне показалось, что я присутствую на генеральном прогоне комедии. Но лица присутствующих были строги и значительны. Поневоле подумалось: а где же простые-рядовые писатели? Знают ли, догадываются ли как лихо раздают друг дружке блага избранные ими начальнички?

А если знают — чего молчат, не сшибают деляг с постаментов?

Но боле всего меня подивило то, насколько родственно похож в словах и повадках Усев-Аничев на Борю Жатинского, хотя первый был телесно не столь обширен и со вкусом употреблял слово «патриотизм»:

— Вы говорите Пестряков-Водкин? Такого писателя, отрицаю категорически, у нас в списках нет. Есть просто Пестряков. Увы, вел жизнь отнюдь не аскетическую, употреблял… Поэтому наши шутники к его фамилии приспособили «Водкин». Пестряков-Водкин. Дмитрий… а как по батюшке, позабыл. Писал рассказы, даже романы… Но потом как-то отошел… Семьдесят шесть ему было, когда преставился… царствие ему небесное… Не живут, к сожалению, ныне подолгу русские люди! Нервы… переживают за общую ситуацию, за Россию, ну и, естественно, пьют…

— А как умер-то Дмитрий Степанович? Вы знаете?

— Милая девушка! — Усев-Аничев воздел руки к люстре о трех белых матовых шарах. — Если бы вы знали, сколько дел! Сколько необходимостей! Завтра мы все выезжаем в Омск на Дни литературы. Из Омска летим в Иркутск… Далее — Киев.

Тут зазвонил телефон. Он снял трубку:

— Да, да, лечу с женой. Я же уже говорил!

Положил трубку и ко мне:

— Надо спасать Россию! Надо бороться с космополитами! Вы читали мои книги? Вы патриотка! Если патриотка — давно бы написали о том, что мы, «правые», учредили и уже чеканим орден с профилем Ивана Грозного и Некрасова. Для особо отличившихся… Первый уже сделан и вручен.

— Кому же?

— Товарищи посчитали, что… и вручили его мне. Хотя я, хочу особо заметить, отказывался… Но они сочли, что пора поднимать престиж истинно русского печатного слова. Так вы не ответили на мой вопрос: вы читали мои книги? И как вам?

Признаться, что не читала и вряд ли когда прочту, было неловко, негуманно и невыгодно.

— Да… конечно, — промямлила, не опуская своих наглых глаз. Очень… очень… да… весьма… Но, видите ли, я хотела бы узнать у вас, как умер Пестряков, где и точно ли от водки. С кем посоветуете поговорить?

— У вас ещё есть какие-то сомнения? — насмешливо скривил Усев-Аничев лиловатые расшлепанные губешки. — Он в последнее время только и делал, что пил… Дети? У него только дочь. Она замужем за академиком. Она его на даче нашла… Бутылка, стаканы, а он под столом. Если хотите, секретарь даст вам её телефон. Извините, у меня нет больше времени. Масса проблем, глобальных проблем… Жить России или умереть. Лучшие писатели земли русской обязаны мыслить широко, масштабно… бить в колокола!

Мне почему-то захотелось остановить его на всем скаку. И я спросила:

— Ваша жена тоже писатель?

— Нет, бухгалтер.

— Но зачем тогда она едет с вами? На Дни литературы?

Он смутился лишь на миг. Чувствовалась матерая номенклатурная шкура, от макушки до пят, которой все по барабану…

— Видите ли, — отозвался сурово, словно обличая во мне прямого врага России и антипатриота высшей квалификации, — видите ли, губернаторы предложили… Я в принципе против, но губернаторы…

Потом я, любопытства ради, все-таки схожу в библиотеку, открою одну его книжицу, вторую и убеждение мое будет тугоплавким: «Бездарь полная! Никакого отношения к писателям не имеет! Ни языка, ни оригинальной мысли. Серость, серость…» Но — что при советской власти в номенклатурщиках, то есть при корыте с единоверцами, то есть с «братвой», что при «демократах»… Вот у кого учиться надо, как жить!

Ладно. Это — мимоходом. К делу.

Туда, куда послал меня Усев-Аничев, ни секретаря, ни секретарши на месте не оказалось. Я пошла в поэтическую секцию, чтобы спросить, сколько поэтесс скончалось за три последних месяца. Женщина лет сорока пяти, к которой все здесь обращались по имени «Лялечка», тихим голосом поведала мне:

— Целых четыре поэтессы за четыре месяца! Целых четыре! Вам по фамилиям и сколько лет? Сейчас подумаю… Первая Алена Рыжова, лет ей было пятьдесят семь, потом у нас идет Руфина Андриевская, лет ей было семьдесят семь, потом Яна Янская тридцати трех и, наконец, Нина Николаевна Никандрова. Всех жалко, всех! Поэтессы — это же от Бога, это же такая тонкая субстанция… Их сердце подводит. Всех четверых сердце подвело.

— Сердце… это понятно. Но вряд ли они умерли в одно время и в одном месте…

— Разумеется, нет. Нина Николаевна, насколько мне известно, умерла на даче. Алена Рыжова — в Англии, она там жила последнее время, у двоюродной сестры… Руфина Андриевская, видимо, зря поехала в самую жару в Ялту. По правде, особенно как-то жалко Яну Янскую… молодая, только что замуж вышла и тоже не в Москве с ней случилось — в Анталии. У неё с детства, говорят, сердце слабенькое было, и стихи она писала грустные… Видимо, муж уговорил, ну там, все ездят и ничего, зато море какое чудесное, чистое… Так ведь часто бывает. Ну и сломаешься себе во вред. Потом только спохватишься: «Что же это я за дура такая!»

— Кто-то от Союза ходил, хоронил к примеру, Нину Николаевну? спросила я.

— Возможно… хотя и не обязательно. В последнее время с этим напряженка. Все как-то распалось… Все порознь существуют… Конечно, это горько признавать, но что есть, то есть…

— А как же Михайлова хоронили? Тоже глухо, кое-как?

Лялечка замотала головой в пергидролевых кудряшках:

— Ну что вы! Ну ведь это сам Михайлов! Почти классик! Совсем другой сорт! Я сама ходила на эти похороны… Там даже из правительства были… Как же! Лауреат, в орденах!

Я лишний раз убедилась: иерархия — неприкосновенна, и привилегии соответственно рангу вечны, как бы ни назывался очередной режим и какого бы цвета флаг ни бился под ветром над сельпо и Кремлевским сортиром.

… Секретаршу секции прозы я все-таки дождалась. Зеленоглазая, черноволосая, как бы женщина-вамп, — она тем не менее безо всяких проволочек сообщила мне задумчивым голосом:

— У Пестрякова действительно есть дочь. Она все похороны взяла на себя. Вовсе она не за академиком замужем. У неё муж летчик-испытатель. Бывший. Инвалидность имеет. Она женщина очень энергичная. Сама все и с крематорием, и с похоронами провернула. Записывайте её телефон и адрес… У вас ко мне больше нет вопросов? Тогда я свободна?

Я не успела ответить. Массивная дверь в соседний кабинет отворилась, появился Усев-Аничев:

— Алена! Ждем-с!

Из-за двери доносился отчетливый стук бокалов, крики:

— Пей до дна, пей до дна, за себя и за Сашку Пушкина!

Усев-Аничев немножко как бы застыл лицом при виде меня у двери на выход и сморозил от неловкости:

— Негде, понимаете ли, общаться. Приходится в кабинетах. Наш писательский ресторан, видите ли, приватизирован, цены бешеные… А хочется побыть вместе… поговорить, обсудить проблемы… в тесном кругу единомышленников.

Глаз у меня, конечно, сволочной. Вовсе не мое дело, как там писатели живут, разделившись по лагерям, зонам, нац и политбаракам. И отправилась я в третье объединение, названное довольно пугающе — «Сообщество». Но здесь, как мне сказали, одно время подрабатывал Семен Григорьевич Шор.

Однако в первые же минуты моего пребывания в этом самом «Сообществе» я поняла, что здешним деятелям ни до покойного Шора, ни до меня. Пахло празднеством. Очередным узкокелейным торжеством. Несмотря на вполне приемные часы, наблюдалась энергичная подготовка к балу или приему. Ну то есть в распахнутую дверь конференц-зала, где длинно тянулся стол для заседаний, женщина неизвестного звания и назначения тащила, выставив живот, стопку тарелок, вторая несла коробку с вилками-ложками, а мужичок в бороде прижимал к груди бутылки водки и тоже стремился в респектабельное пространство конференц-зала. Я остановила, было, ту, что благополучно опустила белую башню из тарелок на зеленое сукно казенного стола, спросила, где бы кто бы рассказал мне о Шоре Семене Григорьевиче. Но она посмотрела на меня как на полоумную и отрезала:

— Нашли время, когда прийти! Мы сегодня празднуем сто десять лет со дня рождения знаменитого междуреченского поэта Курнабега Иса Касымовича!

— Неужели? — подивилась я. — Как радостно это знать!

— Именно! — грозно ответила деловая дама и принялась расставлять тарелки, уже забыв про меня.

Пришлось выйти в вестибюль, сесть в сторонке и наблюдать, как из своих кабинетов, застенчиво оглядываясь, повалил голодный чиновный люд, а другой люд уже спешил от гардероба, высмаркиваясь на ходу.

Я сообразила — «активисты», то есть опять же спецкоманда, прикормленная «сообществом»… ну то есть все свои люди из письменников, желающие попитаться задарма.

Само собой, скоро двери в конференц-зал захлопнулись крепко-накрепко, и «чистые» были таким образом отделены от «нечистых». В вестибюле наступила музейная тишина. И потому я услыхала не только звон ножей-вилок, но и смех оттуда, из праздничной атмосферы закрытого пиршества.

Я решила все-таки пройтись по кабинетам данной епархии, вдруг да обнаружу кого-никого. И не ошиблась. При трех телефонах сидела старенькая, морщинистая дамочка и подремывала, склонив седую головку на ладонь. Мне она даже как бы обрадовалась и отвечала на вопросы с готовностью отличницы:

— О да, да! У нас часто собираются в конференц-зале! Три дня назад отмечали сто семьдесят пять лет со дня рождения знаменитого какого-то поэта Абдыкеримова, а ещё три дня назад что-то связанное с Юсифом оглы или что-то в этом роде.

— И всегда с закуской и выпивкой?

— Конечно. Это же праздник!

— А деньги откуда?

— Не знаю… Но есть… Ради дружбы народов, наверное, кто-то дает…

Нет, нет, не бывает случайных встреч. Наша беседа с Нелли Леонардовной не остановилась на подробностях курьезных халявных обедов, которые чиновники придумали себе за спинами все тех же рядовых писателей под маркой «в честь знаменитого междуреченского поэта Оглы-заде», — а сделали скачок к обобщению. Нелли Леонардовна, дворянка по происхождению, а ныне секретарь у здешнего босса, Омар Хаяма Булатова, не смогла сдержать набежавших недоумений и первой выразила нашу общую мысль:

— Ну нельзя же так! Все, все делается чиновниками! Никаких документов, приказов на доске объявлений! Гребут под себя что при советской власти, что сейчас. Я, конечно, человек маленький, но почему никакого развития в сторону совестливости не происходит, почему хищники по-прежнему в первых рядах? У них же у всех исключительно пролетарское происхождение!

А далее она мне рассказала о Шоре Семене Григорьевиче очень даже любопытные вещи.

— Очень, очень был трудолюбивый человек. Он много переводил с разных языков, даже с абхазского. По подстрочнику. Когда здесь работал — всегда был вежливым, внимательным. Очень такой располагающий человек. У него лет десять назад умерла жена, а сын уехал в Израиль. Он очень переживал эти две драмы. Особенно смерть жены. Он был очень семейным человеком. Они жили в нашем доме… Я имею в виду дом творчества в Малеевке. У него свет горел, помню, до четырех утра. И машинка стучала. Он из тех мужчин, которые не могут видеть, если жена одета плохо, в доме — корка хлеба, ребенок в рвани. Он себя не жалел, так я думаю. Но умер не по заслугам… Один… Говорят, на даче, где был один… Отравился некачественной водкой. Что ж, Бог ему судья, если пил многовато. Но от одиночества и запить можно… Ох, можно, вздохнула Нелли Леонардовна, уставив в окно голубые глаза.

— Кто же его нашел? Как говорят?

— Молочница. Она ему через день молоко приносила. Удивительно, конечно, ведь он не так давно приходил на похороны Михайлова. И вот — нет и его.

— Далеко у него дача?

— Не знаю. В каком-нибудь из писательских кооперативов, скорее всего. Ой, помню, как, вроде, совсем недавно такие споры-раздоры шли из-за этих клочков земли! А теперь то и дело их счастливые владельцы уезжают на погост.

— А что, Семен Григорьевич дружил с Михайловым?

Старая дама поджала губы и словно бы в гневе раздула тонкие ноздри:

— Чего не знаю, того не знаю. Дружба — понятие сложное…

Встала и ушла. Я поняла, что больше мне с ней не беседовать…

Но почему, почему? Что её от меня отпугнуло?

В коридорах «сообщества» стояла тишина. Но из конференц-зала, если встать у дверей, слышались бодрые голоса, произносящие тосты, и звон ножей-вилок. Любопытства ради я приотворила дверь и заглянула внутрь. Батюшки-светы! С какой же торопливой энергией перемалывали халявную пищу все эти чиновные руководители неизвестно чего непонятно чем! С каким воистину неустрашимым энтузиазмом, склонив голову набок, пробовал изжевать нечто плохо поддающееся вставным челюстям сгорбленный дедок, пришлый из «активистов»! дело известное — «активисты», то есть «толпа» — вещь необходимейшая для создания миража бурной, благороднейшей деятельности любой кучки лицемеров-хапужников!

Я вышла в скверик, посидела у подножия памятника Льву Толстому, дожидаясь, пока съедят и выпьют чиновные приживалы, а затем опять, как кость в горле, застряла в приемной Омар Хаяма Булатова. и хотя он принял меня, даже предложил сесть, но разговора как-то не получилось. Он уставился на меня всем своим пренебрежением восточного владыки, который заранее знает, кто ему нужен, а кто — нет, кто принесет пользу, а кто — никакой.

— Ну, умерли, — согласился с непонятным раздражением. — Все умрем. Что дальше? Нет, я с ними не был знаком. Что дальше? Михайлова знал. Фигура. На похоронах не был — находился в Китае. Хотите из пальца какой-нибудь скандал высосать? Я вас не оскорбляю! Я знаю, что говорю! Я вижу, как газетчики желтизной всех мажут без разбора!

С этим человеком неприятно было находиться в одной комнате. Таких повидала уже довольно. Как правило, это бывшие парт и всякие иные шишки, которых в прежние времена держал в узде страх потерять партбилет, а с ним и выгодное место. Теперь такого страха нет, и вовсю прет из их кишечника, даже сквозь ноздри, зрачки, это самое дерьмо спеси и вседозволенности. Своим хамством они словно бы подзуживают: «А нукося, укуси! А нукося зацепи меня хоть как! Не выйдет! Теперь свобода! Захочу — по морде дам!»

… Мимо меня по коридору пронеслась пожилая тетя, та, что таскала тарелки в конференц-зал. на этот раз она с какой-то капризно-злой энергией кричала на седого человека с тростью:

— Сколько раз я буду вам все объяснять?! Эту бумагу вы должны были подготовить ещё в среду! Имейте совесть! У нас же через неделю юбилей! Надо же суетиться! Какой-то бардак кругом! Сплошной бардак!

Она умчалась. Седой человек как ни в чем не бывало отворил дверь в пустой кабинет, поставил трость в угол, сел за пустой стол.

Я вошла следом.

— Почему вы разрешаете оскорблять себя, кричать на себя? — спросила, стоя перед ним. — Кто она такая? Где она прежде обитала?

— Это Людмила Салтыковская из ЦК ВЛКСМ. Это её стиль — орать и не уважать. Перед Булатовым лебезит, начальник же, а с нами, у кого одна зависимость, — дерзит. Всем, независимо от возраста.

— Ну рявкнул бы кто хоть раз!

— Как-то не получается. Это же какое-то исчадие. Опять присосались… Видите ли, я вообще подозреваю, что и прежние наши властители от мала до велика, и нынешние делались по одному рецепту: наглость, бесстыдство и алчность. Но почему вас так задело хамство Салтычихи? Оно же падало мимо… Оно же призвано выполнять одну важную функцию — создавать видимость кипучей деятельности данной конторы «Рога и копыта».

— Но если вы все понимаете, почему…

— Увы! Повязали! Здесь мне хоть что-то платят. Жена у меня лежит в больнице после тяжелой операции… А на пенсию разве проживешь? Банальная истина… И без того почти ангел: не пью, не курю… А вы откуда? Какой у вас здесь интерес?

— Из газеты. Меня удивляет, как много теперь смертей… Умирают поэты, писатели…

— Тоска, девушка, немыслимой силы тоска! — старик стукнул по столу кулаком. — Как после землетрясения. Обвал. И великий обман. Мы думали поначалу, что вот кончим петь дурацкую песню «Сегодня мы не на параде, мы к коммунизму на пути…», разгоним партноменклатуру и начнется благодать, куда ни глянешь — честные, любезные, чуткие правители, готовые ради нас, народа, хоть на плаху. Не получилось.

— Но разве прежде мало было ничтожеств при почестях? Лизоблюдов? Рвачей?

— Увы, девушка, увы… Тоже хватало… Но тогда жила рядом Великая Надежда — прихлопнем и с чистого листа. Как говаривал мой приятель Пестряков Дмитрий Степанович, «в дерьме мы родились, в дерьме мы умрем»…

Я не поверила своему везению. И не стала торопиться, чтобы случайным словом не дать понять этому беловолосому старику с профилем актера-красавца Ланового, что страшно интересуюсь именно Пестряковым…

— Да-с, — произнес он мрачно. — Был человек и нет человека.

— А что случилось?

— Умер.

— От чего?

— Говорят, от некачественной водки. Очень может быть. Пил. Ну кто нынче не пьет? И возраст не мальчиковый! Семьдесят девять! Войну отбомбил! До самого Берлина! Мне-то полегче было — я генерала возил.

— Вы были на его похоронах?

— Был. Морг, автобус, кладбище и небольшие поминки у него в квартире, где все оказалось перевернуто. Даже пол в нескольких местах разворочен. Сначала дочь думала, что воры побывали. Потом решила, что у отца были приступы белой горячки, ну он и бузил… То же самое и на даче. Перерыто. Ну на даче могли бомжи орудовать. Он и с ними, говорят, пил — не брезговал. Такая вот грустная история, любознательная девушка. Тем более грустная, что Дмитрий Пестряков хорошо начинал. Его повесть «Это было под Вязьмой» гремела в пятидесятых. Его имя то и дело по радио произносили. Такое выпадает на долю не каждому.

— А что ж потом?

— Как говорится, «суп с котом». Остальные его повести послабее были… Романы пробовал писать… Ну, средненькие такие выходили… Слава и заглохла. Но писал, писал. Двоих детей надо было на ноги ставить. Поставил. Сын садится в тюрьму, потом исчезает. Остается дочь. Да и она не остается уходит от отца замуж. Жена умирает. Надергалась с сыном, чего уж тут… Оставаться с ним — верная и скорая смерть.

Он бы, наверное, рассказал мне ещё что-то полезное для меня. Но тут открылась дверь, в комнату не вошла, а словно ворвалась в процессе штурма Людмила Салтыковская, старая тетка с грязно-седыми космочками, в очках, с поджатыми губами.

— Вам звонил Вяткин?

— Нет.

— Как же он не звонил вам, если он говорит, что звонил?! — закричало это странное существо, отряженное историей «вправлять мозги» и тем и этим.

— Я же говорю, мне Вяткин не звонил, — членораздельно повторил старик.

— Но он же сказал?! Он же обещал?!

— Немедленно саблю и коня! — сказала я, обращаясь к ней.

— Какую саблю и коня? — опешила она.

— Ну чтоб сразу в бой! Там и орите, там это уместно! — посоветовала я. — А здесь хватит. Уши болят от вашего хамства.

— А вы кто такая?! — она вытянула голову в мою сторону. — Что вы тут делаете? Откуда?!

— Из «службы спасения». Укрощаю психопатов и психопаток. А теперь не мешайте. Мне надо договорить.

Вот тебе и раз: Салтычиха замерла и тихо вышла за дверь и даже не отлаялась…

— Потрясен! — воскликнул старик с профилем Ланового в роли князя Андрея Болконского. — Так легко обуздать стихию!

— Когда вы в последний раз видели Дмитрия Степановича живым?

От неожиданности и стремительности моего скачка на новую тему старик немного растерялся, но довольно скоро ответил на вопрос:

— Да на кладбище, когда хоронили Михайлова.

— Давайте познакомимся. Меня зовут Татьяна Игнатьева, вот моя визитка. А вас?

— А меня Константин Константинович Ермолаев.

— Пестряков дружил с Михайловым?

Константин Константинович посмотрел на меня долгим и словно бы придирчивым взглядом, пожал плечами, улыбнулся улыбкой проигравшего:

— Какая может быть дружба между барином и нищим? Вельможей в орденах и Поприщиным? Видимость дружбы — это да, но — не более…

— И все-таки Пестраков пришел на похороны Михайлова.

— Очень может быть потому, что когда-то вместе начинали писать. Михайлов в тех же пятидесятых выпустил повесть «Последняя пуля» и был расхвален не просто критикой, но партийной. Получил лауреата в первый раз.

— А Пестряков не получил?

— Нет.

— Почему?

— Поясняю: в те годы, после войны, была установка — про бои, про военные страдания писать поменьше, чтоб народ забывал огромную цену, какой нам далась победа. Партийный Олимп теперь приветствовал правдоподобные рассказы из жизни сел, деревень, городов, где рассветы-закаты, любовь-морковь и прочее. Владимир Сергеевич со своей «Последней пулей» явился как та ложка к обеду. Есть, Танечка, замечательное слово — «удача». И к кому-то она в руки так и бросается. А кто-то, тоже не бездарный, но бесталанный, неудачливый, просидит всю жизнь в забвении. Михайлову удача улыбнулась вовремя, в полном соответствии с решениями-постановлениями партии и правительства. Спонтанно ли из него вылетела эта «Последняя пуля», или же в результате проведенной рекогносцировки литместности — кто знает. Но факт есть факт. Заметьте — наиболее воспитанные люди непременно ходят на похороны своих товарищей по перу. Бывшие фронтовики эту традицию особо чтят. Дмитрий Степанович чтил…

— А вы не знаете, где находится дача Пестрякова?

— Как же не знаю! По Рижскому направлению, но гораздо ближе к Москве, чем эти писательские дачные кооперативы! Нас ведь новая родня Михайлова не позвала на поминки, так мы и махнули к Дмитрию, к Димычу, по-нашему, по-дружески.

— На чем же?

— Да на электричке!

— И много вас собралось?

— Посчитаю: Димыч, я, Семка Шор, Ниночка Никандрова да моя жена Светлана Михайловна. Там по-простому как если бы после боя, хором картошку чистили, колбасу резали, водочку во что пришлось разливали.

— А почему Нина Николаевна согласилась с вами поехать?

— Да потому что человек она компанейский, без фордыбаченья, одним словом, человек.

— А она дружила с Михайловым?

— Ну! Как же можно! Она ж в Союз пришла недавно, лет двадцать назад. А Михайлов — зубр! Он мог её в Союз принимать. Тогда она могла быть ему благодарна, вот и не забыла, вот и пришла на похороны. Но дружить — нет…

— Дмитрий Степанович там, на кладбище, речь держал?

— Что вы! Хватало «звезданутых»!

— А Нина Николаевна?

— Смеетесь? Маленькая поэтесска, а там один Вознашенский чего стоит! Они с Михайловым весь свет проехали, борясь за мир во всем мире! Нынче же открещиваются от своего советского прошлого изо всех сил! Лепятся к банкирам!

— А вам палец в рот не клади, Константин Константинович…

— Правильно. И не надо. Откушу и выплюну. Иначе б как я дожил до таких абсолютно седых волос?

Мне очень, очень хотелось узнать, как там было-то, на даче Пестрякова, что говорилось, какие тосты поднимались. Однако Константин Константинович отвечал на телефонный звонок и, вероятно, не очень приятному собеседнику, потому что крепко наморщил лоб.

— Что там говорили? Какие тосты поднимали? — уже без интереса повторил мои слова, опуская зеленую трубку в гнездо. — Ну-у… обычные слова… Желали покойному всех благ на том свете… Ну за его творчество пили… Сами за себя, конечно, чтоб не враз сыграть в ящик, а ещё поглядеть на небо, на траву, на колбасу любительскую недоступную в витрине супермаркета «Бериозка Интернейшнл». Мы ведь, писатели, только с виду зануды, а внутри те же Гришки да Аришки, какими были в детстве… я от всей души поблагодарила Константина Константиновича и попросила разрешения прийти к нему сюда, на службу, или куда он захочет, если у меня будут к нему ещё какие-то вопросы. Он кивнул, подмигнул:

— Какие проблемы? Я с детства обожал блондинок!

Но последние слова его были серьезны:

— Мне тоже показалось как-то странно: Пестряков, Шор, Никандрова друг за другом отправляются на тот свет, точно по списку на могильном кресте. В этом что-то есть. Какая-то мистика. Или злой умысел. Но если бы они были вроде Михайлова или подобного ему, — тогда наше литначальство, вероятно, встрепенулось бы, дало пинка в зад следствию… А так… Я был у Омара Булатова. Он как раз улетал в Нью-Йорк на конференцию «Цивилизация и гуманизм». Он мне сказал: «Вы почему-то решили, что торжество справедливости уже увековечено? Или у вас есть деньги, чтобы купить справедливость? Тогда зачем вы тут?» Я ушел. Вы пришли… Девушка-блондинка, уясните: маленькие людишки нужны только тогда, когда надо выбирать главарей. Для аплодисментов. Для опускания в урну бюллетеней. В остальное время им цена — грош. И Пестряков, и Никандрова, и Шор для наших писательских чиновников чистая мелочь, сор. Умерли — не умерли… Вот и вся правда. Другой нет, не найдете… — Старый писатель пошарил в кармане пиджака и кинул в рот таблетку. — Завидую вам. У вас впереди ещё столько открытий и причин для удивления!

И он был прав. В скором времени я убедилась в этом. Когда по скрипучей лестнице поднялась в темный закуток, очутилась в отделе кадров и попросила добродушную толстушку Лидию показать мне личные дела двенадцати писателей, умерших в последний гол. Среди прочих мне принесли нужные бумаги, касающиеся Пестрякова, Шора и Никандровой.

При этом как можно небрежнее я сказала бдительной, настороженной Лидии:

— Хочу понять, как они жили как умерли… Есть спонсор. Он готов оказать материальную помощь семьям умерших…

Прости меня, Господи, за то, что я врала!

Но зато Лидия растаяла:

— Ой, как бы хорошо было! Трудно живут многие писатели! И старики, и не очень. А если уж у кого умер кормилец, то…

Я рассматривала маленькую фотографию Дмитрия Степановича Пестрякова, наклеенную на картон. Он выглядел довольно молодо, не старше сорока. Имел в лице что-то разбойничье и смотрел на меня насмешливо, приподняв одну бровь. Глаза горели огнем. Крепкая шея выпирала из ворота белой рубашки. Темный чуб круто летел со лба в сторону. Вообще у этого человека чувствовалась нешуточная, азартная сила, даже её переизбыток.

Невольно приходило на ум: «Мог ли он даже в страшном сне представить, как одиноко, неприкаянно кончит жизнь? И попадет в категорию «сора»?»

Семен Григорьевич Шор, напротив, вид имел неброский: почти безволосый череп, уши врастопырку, нос пуговкой, рот толстогубый и какой-то младенческий. Выражение маленьких глаз растерянное. Аккуратист на момент съемки: темный пиджак, светлая рубашка, ровный ручеек галстука, с уголком белого платка из кармашка.

Нина Николаевна на фото казалась непохожей на себя. Ее русые, кудрявые волосы стараниями фотографа выглядели черными, ямочки на щеках словно дырки от гвоздя. Но глаза смотрели ясно, прямо, молодо.

— В свое время хорошенькая была, — сказала Лидия, глядя издалека на фотографию. — Вообще милая такая… безобидная. И ни с кем не спала. Другие поэтесски и пили с мужиками, и в постель к ним лазали… Ну чтоб от Союза получить то, это, а Нина — никогда. В стороне стояла.

Мне показалось, что стоит задержаться, что Лидии скучно, что она таит в себе массу знаний о писателях-поэтах, и она рада бы выложить их передо мной.

Так оно и вышло. Я же, змея, задала лишь тон:

— Слыхала, Михайлов у мер. Может быть, его семья тоже нуждается?

— Это уж непременно! — развеселилась толстуха. — Это уж обязательно! Всю жизнь все его жены только и делали, что нуждались. И любовницы впридачу. Как вспомню, так и вздрогну, какие они все у него были бедные, обделенные!

— Как? — будто бы изумилась я. — Неужели и у такого человека… секретаря Союза были любовницы?! Он же, небось, и членом КПСС был?

— Ой! — Лидия махнула на меня пухлой ручкой. — Да кто ему что мог! Да у него ж роман за романом, премии за премиями и пьесы еще. Он всегда был впереди. Он во всех комитетах, какие были, состоял, во всех общественных организациях. Он до последнего времени хоть с палкой, но ходил прямо, как столб. Он успел такие толстые воспоминания написать! Я вон читаю, — она дернула головой в сторону и глазами показала на раскрытую книгу. Интересно, между прочим.

— Продается? Купить можно?

— Конечно. Во всех книжных магазинах. С его портретом на обложке.

— Дайте взглянуть…

Притворялась я, притворялась… Вовсе неинтересна была мне эта книга в эту минуту. Ну хотя бы потому, что я её уже купила…

— Железный мужик! — восхитилась Лидия, протягивая мне книгу. Намотать столько текста, когда тебе под восемьдесят — это подвиг!

Я сделала вид, что с большим интересом рассматриваю обложку, яркую, как цыганский платок. За моим взглядом неотступно наблюдали его темные из-под темных бровей глаза. В. С. Михайлов глядел спокойно, умудренно и неподкупно. В руке у него желтела горящая свеча, и пламя слегка осветляло коротковатый, квадратный подбородок. Седые волосы, прореженные расческой, сбегали со лба назад. Шик и элегантность были в белоснежной тверди манжеты с запонкой, приспустившейся с руки, в переливчатом галстуке, прихваченном ребристой пластинкой зажима…

— Интересный, должно быть, мужчина был лет тридцать назад, — подначила я. — Рост кавалергардский. Знаменит. Неужели вы, Лидия, не были в него влюблены?

— Я не в его вкусе. Я толстая. А он любил борзых. Чтоб ноги от ушей. Фигуристых целил. За это и награждал по-царски. Что жен, что любовниц. Этого у него не отнять! Настоящий мужик. Не то что вся эта шушера, которая стишки какие-то пописывает и норовит за твой счет винца хлебнуть. Насмотрелась! Это со стороны слово «поэт» звучит жуть как красиво, а вблизи, бокал к бокалу, коленка к коленке, многие поэты в моих глазах не то, что упали, — рухнули и вдребезги.

— Так уж и многие?

— Многие, — подтвердила Лидия. — Пьянчуг среди них столько! А Владимир Сергеевич не пил. Нет, конечно выпивал, но знал меру. Бабы и за это его ценили. Он отказа не знал. Но тоже вот, — Лидия перешла на шепот, — он сам же их и бросал, когда надоедали. Но всем своим женам, если уходил, оставлял квартиру, машину и дачу. Всем троим оставил. Чего им обижаться? А когда с ними был — всюду их с собой таскал-возил. Это ещё в то время, когда писатели не очень-то ездили за рубеж. А он в Комитете мира, на самом виду. Первая жена Клавдия Ивановна — самая порядочная из них из всех. Она с ним долго, лет тридцать прожила. Она, говорят, с нами, маленькими людишками, нормально обращалась, без спеси. Но тоже, говорят, сорвалась. Когда Михайлов секретаршу свою, Софочку, в любовницы взял. Ой, говорят, как ворвалась Клавдия Ивановна в каракулевом черном манто… Ей его в ателье Литфонда сшили, а Софочка стоит в таком же манто, ей тоже сшили его в том самом ателье, её туда Михайлов сам приводил… Вот и стоят они друг против друга, разинув рты. Тут Клавдия Ивановна как схватит графин с водой, как закричит «Убью!» — и всю воду на рыжую Софочкину голову. Кто там был, испугались страшно, потому что у Клавдии Ивановны глаза сверкали, как у ведьмы. И я, между прочим, Клавдию Ивановну понимаю. Попробуй проживи с мужиком целых тридцать лет, жди его с фронта, бегай вокруг него, когда он болеет или что, роди ему сыновей, выслушивай все его жалобы, подсказывай, как ему дальше действовать… Дело же известное — жены всегда как маршалы Жуковы у мужиков… И вдруг — такое! Обалдеть!

— И чем же кончилось?

— Для Клавдии Ивановны кончилось плохо — разводом. К тому времени уже нельзя было вернуть мужа через партком. Только посмеялись бы… Да и кто захотел бы связываться с самим Михайловым? Он сам мужик решительный. Как-то же сумел отвязаться от первой жены без последствий. Но, говорят, ушел от неё в чем был. В однокомнатную, к Софочке. А ведь красиво! — Лидия вздохнула, переживая полоснувшую по её сердцу зависть. — Только чего ему! У него книжки одна за другой. Самое большее через год переехал с Софочкой в новую большую квартиру, купил машину, дачу у очень известного композитора, очень такую не дешевую… Софочка, конечно, рассчитывала, что он с ней будет вечно, хотя сама ему понемножку изменяла. Ей же было всего двадцать два, а ему — ого-го! Он ей тоже изменял вовсю. Здесь такое рассказывают… Он себе в делегацию специально таких подбирал молоденьких секретарш и поэтесс, чтоб там, в гостинице, с ними спать.

— Почему же они-то соглашались? Почти задарма?!

— Не совсем задарма. Он, когда был секретарем и владел деньгами Союза писателей, распоряжался ими как хотел. Смотрим, а одна наша девочка из иностранной комиссии после поездки с ним в Швецию получает от Союза квартирку, а вторая после поездки с ним в Индию — тоже получает квартирку. Он щедрый был, когда брал из общего, писательского, государственного кармана! А вот из своего — ну ни копеечки никому! Поверите, ему позвонят из той же «Пионерской правды», что стихотворение напечатали, что ему причитается гонорар в размере трех рублей, — вызывает личного шофера, дает доверенность: «Поезжай, получи, Вася!»

Само собой, я молила невесть кого, чтобы вдруг дверь не открылась и не оборвала волшебный рассказ, наполненный необходимыми мне подробностями. И этот «невесть кто» стоял на страже моих интересов…

— А почему же и с Софочкой он развязал? Чем она его перестала устраивать?

— Софочка? Артистичная натура, имею в виду развязность и склонность к эффектам. Скажу так: эта девочка не выдержала проверку богатством и Кремлевским Дворцом. Она же перебивалась, а не жила до этого… Она из Житомира. Умела ходить по канату, шарики бросать… Сломалась… с позвоночником что-то… устроилась к нам секретаршей, отрастила длинные волосы ниже пояса, покрасила их в медь. Михайлов как увидел… и кинул верную Клавдию. А Софочка взошла на трон. Многое себе позволяла. Капризничать научилась. Он её ведет в немецкое посольство на прием, а она губки подковкой: «Фи! Не хочу в немецкое, хочу во французское!» По большому счету была она маленького ума и не рассчитала… И надоела Михайлову через семь лет… Бросил он красотулю. И стал жить один.

— Совсем?

— Да вы что! Лет пять — с Изабеллой, балериной из Большого. Не расписываясь. Она не хотела. Она давно решила остаться за рубежом. Поехала на гастроли и осталась в Америке. Михайлов — за ней. Говорят, на коленях умолял вернуться в Россию. Это было в начале восьмидесятых. Она отказалась. Он, возможно, и по заданию вел с ней беседы. Ему всюду можно было и летать и ездить. Он, — Лидия задышала мне в ухо, — хоть и писатель, но… служил кое-где… кое-кем… Вы меня понимаете?

И громко:

— А Софочка стала искать себе подходящего мужа. Искала, искала и, говорят, нашла. Но уж очень самоуверенная! Говорят, при Михайлове романы крутила с посторонними. Говорят, он её однажды застал в… нехорошей позе с хахалем. Нахалка, конечно! Перенадеялась на свои прелести. И — сорвалось. Выставил. Без шума. Он вообще шума не любил. Ни шума, ни крика. Воспитанный. Дворянин по происхождению. Теперь-то это всем известно… Он Софочку, говорят, и раньше заставал в не самых благонравных позах, но тут ему подвезло. Говорят даже, что он специально все это устроил, что тот молодой поэт по его указке и действовал. Ну не знаю… Может, и врут. Но кончилось разводом. Софочка даже не пикнула против. А чего ей было пикать? И он же её не на улицу выбросил! Он ей купил квартиру. Машину дал, то, се… Настоящий мужчина, а не какой-то там жлоб. Пусть Софочка была на тридцать лет его моложе, но ведь таких, как она, в Москве хватает. А Михайлов — величина! С секретарями ЦК за руку здоровается! Целуется даже. Да ведь и из себя видный! Чего уж там… За ним каждая пойдет, если он на неё глаз положил. Ну когда ему было шестьдесят даже, ну и в семьдесят ещё неплохо смотрелся. Он ведь за Изабеллой приударил, когда ему было уже шестьдесят с хвостом. Говорят, привел её в ювелирный и — бери, что хочешь. Она и взяла бриллиантовые сережки с перстнем немыслимой цены. Но ему нипочем! У него же гонорары бешеные!

— И, все-таки, не завлек совсем?

— Сорвалось! Девочка оказалась с характером. Очень честолюбивая. Ей хотелось карьеру строить, а не в постели со старцем лежать. Убежала! Нью-Йорк пересилил.

— Страдал?

— По нему не поймешь. Никогда вида не покажет. Но года три — без никого, без баб, значит. Хотя, наверняка, находил с кем спать. Ну а потом нашел Наталью и вступил в очередной законный брак. Все глаза вылупили. Совсем ведь молоденькая! Ну не больше двадцати двух! Можно сказать, с улицы взял. Она, бедная, где-то там за грошики трудилась. Он выступать явился. Глянул — и взял. А чего же? Бедненькие обычно благодарные… Так?

— Вроде.

— Только ведь до поры до времени. Пока не пообвыкнутся. Так и с Наташкой… Дело-то было в совершенно советское время, когда привилегии одной номенклатуре, когда за сапогами надо отстоять часа три-четыре… И колготки купишь, если вдруг при тебе их «выбросили». В парикмахерской опять очередища. И сейчас простым-рядовым не сладко. И тогда — один замот. И вдруг эта бедная девочка Наталья попадает в рай… Все к её услугам. Она быстренько сориентировалась и сразу же сделала себя золотистой блондинкой. И такая вся вышла Лорелея! Такая эффектная! Волос тьма и все локонами до пояса. Сколько же надо было изводить перекиси каждый раз! Но не сама, конечно, красилась… У такого большого человека жены по салонам сидят, за хорошие деньги наводят красоту… Но и она не выдержала долго ходить в порядочных! И её богатство съело!

— Как это? Как?

— Да очень просто. С банкета на банкет… Из французского посольства в английское. А ещё рестораны! Сам ведь тоже любил вкусно поесть, сладко выпить. Но меру знал. А Наташка влезла в это корыто всеми четырьмя ногами… Пила, веселилась и спилась. Она у него до сих пор прописана в Кремлевке. Он упросил власти. Не в районке же лежать такой цыпочке! Она же в мехах-духах привыкла! Она же не какая-то там дешевая проститутка. Самого Михайлова ублажала! Для таких, особенных, Кремлевка существовала и существует. Алкаши и алкашки из «верхов» там называются «нервнобольными». Всего-навсего… И отделение для них «неврологическое». Все правильно. Народ не должен знать, какая у него знать. Пусть думает, что без сучка, без задоринки. Разные вожди, их жены, всякие знаменитости и их жены не бывают алкоголиками, у них только что-то с нервами…

— Когда же он женился на Ирине Аксельрод? И что она-то из себя представляет?

— Буквально три года назад и женился. И очень даже хорошо сделал. А то приходил в нечищеных туфлях, в мятом костюме, на рубашке… он их сам в прачечную в авоське возил… Пуговки не хватает. Эту женщину все сразу принялись осуждать не знамо как! Словно она им всем на мозоль наступила, и тот мозоль расплющился. Я же считаю — Владимиру Сергеевичу на этот раз повезло. Что из того, что она на сорок лет его моложе? Ну что? Если он ей интересен. Он же столько всего знает! Со столькими интересными людьми встречался! Конечно, как мужчина… Но ведь есть и другие свежие примеры. Ну вот Олег Табаков и Марина Зудина. Живут же! Я же что вижу? Ирина настоящая заботливая женщина. Как только они поженились — Владимир Сергеевич стал хорошо, аккуратно и со вкусом одеваться. Он поправился, посвежел. А то ему и готовить было некому. От него ушла домработница. Говорят. Надоело ей за копейки прислуживать. Ну скряга он, скряга! Но мне лично нравилось, как Ирина оборудовала его жизнь. Она отлично водит машину. Он стал, пока не умер, ездить с ней. Вообще всюду появлялся с ней — даже на приеме у Президента. И она вела себя достойно. Всегда хорошо, со вкусом, одета, причесана… И не слушайте никого! Если им было хорошо вдвоем, какая разница, кто и на сколько старше или младше! Ирина — женщина утонченная. Она никогда не позволит себе явиться без маникюра или с пятном на юбке, как многие наши поэтесски. Она не пьет, даже не курит. Они с Владимиром Сергеевичем познакомились, говорят, в мастерской художника Архангельского. Он писал её портрет. У неё пальцы красивые, длинные такие… глаза выразительные, агатовые.

— Она замужем была до?

— Была. За каким-то артистом.

— Дети есть?

— Нет. Она с этим тенором однажды в фильме снялась. В роли поэтессы. Маленькая ролька. Будто стоит она на сцене в колхозном клубе где-то после Великой Отечественной и стихи читает. В горошковом платье, две косы поверх груди. Ничего особенного. Дальше не пошла… Говорят, она и в натурщицах была, ну, голая сидела совсем… Но чтоб как Наталья, с кем попало, и чтоб обязательно бутылка на столе, — этого не было. Наверное, строгое получила воспитание. У неё отец, говорят, в прокуратуре работает.

Зачем я все это выслушивала? Зачем мне понадобилось столько добавочных знаний от интимной жизни В. С. Михайлова? Я и сама тогда толком не понимала. Но обрывать информированную толстушку из писательского отдела кадров не спешила. Пусть говорит. Вдруг что-то из её данных пригодится мне в дальнейшем.

— Спасибо, Лидия, — искренне поблагодарила её. — Оказывается, писатели живут куда более интересной и разнообразной жизнью, чем мне представлялось.

Вышла на воздух столичного летнего вечера, когда ещё солнце не село, но тени от деревьев и домов сгустили синь и легли полусонно, не шевелясь. Хотелось есть и послушать музыку, хорошую, мелодичную, без слов. Слишком много насыпалось в меня сегодня разных слов и словосочетаний… Устала.

Но много ли человеку надо! Похватала жареной картошки прямо со сковороды, запила все это чаем — и как новенькая. Запустила кассету в магнитофон и под гитарные переборы какого-то испанца принялась изображать танцовщицу из, положим, Севильи. Алешкин подарок. Эта кассета. Ему следовало сказать спасибо, и я сказала…

Отметаю все прочие подробности собственного быта. Они не имеют никакого отношения к моему расследованию.

Итак, с утра я сидела за столом, отхлебывала из чашки кофе и думала: «За что, почему убивают малоизвестную пожилую поэтессу Никандрову? Есть связь между клочком бумаги с тремя фамилиями, который кто-то прилепил к кресту на могиле Михайлова и быстрыми смертями этих самых троих? Или все это — простое совпадение? К кому пойти в первую очередь?»

Женское любопытство настаивало: «Иди к Софочке! Забавная же бабенка… Спросишь, кстати, не она ли хохотнула там, на кладбище и почему…»

Но разум требовал: «Действуй логично. Самое время идти к родственникам и знакомым Пестрякова и Шора, к соседям по их дачам, в милицию, к следователям, чтобы узнать, как ответтоварищи оценивают случившееся смерти, возбудили ли уголовные дела или же нет… или что… или почему…»

По дороге в поселок Зинино, где нашли мертвым на даче Семена Григорьевича Шора, в электричке, я прикинула: он умер ещё в конце апреля, первым из троих. В конце апреля мало кто выезжает на дачу. Что же заставило очень пожилого человека оказаться там? Или у него достаточно комфортная, утепленная дача? Или у него какие-то квартирные проблемы в Москве? С кем он пил в тот день своей смерти: сам с собой или кто-то был еще?

Дачку Семена Григорьевича я обнаружила легко: на третьей улице, которая тянулась параллельно рельсам и платформе. Одноэтажный домок сельского типа, с двумя окошками по фасаду и крыльцом под навесом сбоку. Крыша железная, давно не крашеная. В палисаднике густо, аврально растет все, что хочет — бузина, сирень, жасмин, кленок и всякий-разный чертополох. Крылечко о трех ступенях подкосилось, перильца отъехали в сторону. То есть эта дачка не выглядела солидно, презентабельно, демонстрируя холодноватое величие жилища самого Писателя.

Напротив, во всем облике домка ощущалась старость и подкошенность и даже как бы необязательность дальнейшего существования. Даже окошки, расставленные немножко косенько, глядели так, словно заранее давали отступного.

И внутри дачки, как я вскоре убедилась, не пахло духами «Нина Риччи», не сверкала белизной широкая кровать, вывезенная специально из Арабских Эмиратов, и не полеживала на персидском ковре брыластая скучная псина с великокняжеской родословной, вся в воспоминаниях о родной Италии.

Здесь у темных окон, закрытых бестолково разросшейся зеленью, стоял двухтумбовый стол темного цвета с бордовым, плешивым, там-сям залитым чернилами суконцем, с дверцами, где вместо аккуратных прорезей для ключа белели дырья разломов. Видно, ключ был потерян, а другого пути как искалечить предмет — хозяин не нашел, а, возможно, и не искал. А ещё возможно, что так варварски действовал грабитель-убийца.

На столе справа темнел миниатюрным надгробьем футляр для пишущей машинки, верно, стародавней, ещё времен первых паровозов-пароходов.

Я приподняла футляр, обнаружила под ним машинку… Пригляделась: так и есть — клавиатура поломана, как была она поломана на машинке Нины Николаевны.

— Ага, ага, — сказала тетя Тося, — кто-то сломал машинку. А, может, и сам Григорьич… Он смурной бывал… Вдруг сядет, выпьет и ну смеяться. А то бумажку палит в ведре… Я про все это следователю уже говорила. Жалко, ещё как жалко-то! Уж больно хороший человек был! Сердечный такой! Всегда в положение войдет и поможет, если что…

Еще в комнате стояло три разномастных стула. Один, с высокой спинкой, придвинут к столу, стародавний такой, с плоской, грязно-лиловой бархатной подушкой на сиденье и белесым пятном на зеленой бархатной спинке.

Далее здесь в тесноте, но не в обиде обитала деревянная кровать, застеленная бордово-алым пледом, тумбочка возле нее, диван с откидными подлокотниками в сером чехле и стеллаж от пола до потолка, заставленный книгами.

Еще я отметила то, что пол явно находился в полете и потому взял резкий крен, отчего ножка стеллажа справа потеряла опору и зависла слегка над пространством и временем.

Из интересных вещей, намекающих на стремление хозяина украсить свое жилище, я отметила полосатый палас, висящий на стене вдоль кровати на гвоздиках, не до конца вбитых в деревянные стены. И ещё — настольную лампу на железной ножке под стеклянным изумрудным колпаком.

— Вот так он и жил, Семен-то Григорьевич, — скорбно подытожила пожилая полнотелая тетя Тося, которая очень кстати оказалась на дачке и, судя по всему, не принадлежала к породе бестолковых, вредных домоправительниц, а напротив — понимала не очень простую для многих истину: по-доброму встретить человека много легче для сердца, чем вскипая и раздражаясь. Она сразу попросила называть её тетей Тосей, отвела в кухоньку, поставила передо мной стакан в подстаканнике с горячим дымком над ним, села напротив, обтерла углы рта чистым носовым платком и, как по-писаному, по-печатному принялась рассказывать с охотою то, что уже, как я догадалась, рассказывала многим.

— Не знаю, ничего не знаю, что случилось-то в точности. Я к племяннице ушла, у её сыночка чегой-то ушки приболели, а матери на работу, ага, она мне и позвонила, мол, выручи, посиди до утра… Ага… Я и говорю Семену Григорьевичу, что, значит, уйду на ночку, что такая необходимость подступила. Он и говорит: «А и впрямь иди. Я не маленький». Вот я до утра и была на том конце поселка, где кирпичный завод, за пять километров отсюда. Ага. Сердце ничего не чуяло. Семен Григорьевич, вроде, в хорошем состоянии, тверезый, печатает чегой-то свое на машинке… А прихожу к обеду на второй день — глядь, лежит. Он-то так частенько лежал, когда выпьет… И тут, словно спит. Ага. Тронула — холодный. Испугалась — страсть! В комнате свет горит, на столе — бутылка с водкой… И две кружки для чаю. Ага. Я как подхвачусь… и давай в милицию звонить. А телефон-то молчит. Думаю, чего это ж такое, вроде уплочено, сама ходила платила… А, видно, Семен-то Григорьевич случайно шнур из розетки выдернул. Он такой! Если выпьет, то ходит, ходит, сморит строго и со строгим лицом может кружку об пол трахнуть либо дверью хлопнуть так, что стекла зазвенят в окнах. Дозвонилась до врачей, до милиции… А толку? Был человек — нет человека.

— Значит, он с кем-то пил?

— Вроде того. Хотя, бывало и так: два стакана нальет, один, значит, себе, другой какому-то Егору. И, вроде, разговор ведет задушевный. «Ну и к какому ты, Егор, окончательному выводу про всю эту жизнь пришел? Не юли, начистоту выкладывай, кем я тебе прихожусь. Можно ли меня уважать? Я ведь сколько разных драм насочинял! И про колхоз, и про совхоз, и про кукурузу, и про искусственное осеменение! Я все могу! «Партия сказала — надо, — я, Семен, ответил — есть!» Шутил он так, я понимала, а на душе у него камень тяжелый лежал, — тетя Тося всхлипнула. — У него же такая хорошая жена была! Он все, бывало, «Розочка, Розочка»… А как померла от… не буду говорить, а то и на меня может перекинуться эта страшенная болезнь… так и свял. Пить приучился. Получит где что или пенсию — и пошел за бутылкой.

— Один сидел и пил?

— Я ж говорю — как когда. Иной раз уж такого страшенного бомжа приведет, уж такого порченного человека! И ничего. Гутарят, смеются… Ага. Он же на войне был, он всякого насмотрелся. Ему всякий человек если в бедствии — все равно человек. А как он собак-то любил! Вот уж любил! Его Рейган под кустом все лежал и лежал, дожидался хозяина. Я кормлю, а он без охоты. Он этого Рейгана на путях нашел. Глядит, щенок беленький бежит по шпалам, а издаля уже электричка гудит. Успел, выхватил у смерти… А Жаклин у ребятни взял. Ребятня над собачкой сильно измывалась. Теперь она такая пошла, ребятня. Ага. Отцы — пьянь да и матери пьют. Какая радость этой ребятне? Я вон про Юрку скажу…

— А говорят, — перебила я, — сын Шора на его похороны не приехал… Почему, как вы думаете?

— А очень просто. Этот Гарик — человек занятой и очень культурный. Он и в шахматы какой-то чемпион, и в компюторах этих все понимает. Он по всему свету летает. У него дел невпроворот. Его, может, на месте не оказалось, когда телеграмма пришла в эту самую Израиловку. Я ещё думаю, не сам ли Григорьич виноват? Он в последний-то раз как только этого Гарика не обзывал! Даже «клопом вонючим»! Ага. Может, Гарик и обиду затаил? Разные они очень. На Гарика посмотреть приятно: костюмчик с иголочки, брючки со стрелочкой, выбритый до мозоли на подбородке. А Григорьич? Отец его? Абы в чем. И брился не каждую неделю. Потом, когда Гарик улетел в свой Израиль, он и вовсе бороду отрастил. Ага.

— А какие к нему бомжи приходили в последнее время? Помните кого, тетя Тося?

— Да на него похожие — в усах, бороде. Правда, Семен лысенький, а бомжи с волосами вкруг головы. Нечесанные, в рванье, тьфу!

Хорошая рассказчица тетя Тося, одно удовольствие её слушать. Вот только если бы в день смерти Шора она была на месте… И все-таки, — это что-то: Шор, оказывается, мог пить с посторонними. Значит, посторонний мог подлить ему в чашку любой дряни…

— Ладно. Откроюсь. Если вы по-хорошему к Григорьичу, — вдруг сурово произнесла тетя Тося. — Я ведь кто тут? Вроде домработницы при нем состояла. Я живу неподалеку. Или няни. Ага. Григорьич мне как родной. Уж столько лет вместе. Он знал, что Гарик им пренебрегает. За то, что отец не умел жить. За бедность, если сказать просто. Гарику, небось, хотелось, чтоб папаша его при хороших деньгах был, или чтоб знаменитый. Мне Григорьич проговаривался… «Жаден, — скажет, — жаден уродился у меня сын. Жаден и глуп». Так ведь так оно и есть. На днях получила письмо из Израиловки. Гарик просит меня поберечь дачку-то. Он её собрался продавать. Скоро, говорит, приеду и продам… Его право. Ага. Я уж тут совсем ни при чем… Уж сколько он получит за эту хибару? А летит… Знал бы Григорьич — вот уж посмеялся от души.

Тетя Тося, конечно, захотела знать, зачем я все расспрашиваю да разведываю. И я, конечно, не очень честно призналась, что собираю материал… ну всякие сведения о том, как живут сейчас писатели, не от большой ли бедности умирают.

Тетя Тося меня поняла по-своему:

— И правильно делаешь. Надо чтоб люди знали друг про дружку, чтоб понимали, как надо держаться, чтоб раньше сроку на тот свет не отправиться. Только когда будешь чего писать, — кротко попросила вдруг, — ты про то, что Григорьич пьющий, — не надо, не говори… Мало ли… Ты лучше о том расскажи, какой он ужасный собачник. Уж так он их любил, так любил! Два инсульта из-за них получил! Отлежался и за свое. Двух таких неприглядных в дом привел. Настоящих бродячих. Одна уж и вовсе доходяга: шерсть клочьями, спина лысая. А он без брезгливости. Сам вымыл в тазу, вытер, в одеяло закутал. Всех двоих по очереди. Пошел в магазин, мяса купил. Я ему говорю: «Зачем, Григорьич, их на мясе держать? Не при твоей пензии!» А он мне: «Не шуми, Тося, мне при них никакой кусок в горло не полезет. Чем они виноватые, если жизнь у них не сложилась?» А они, окаянные, отъелись и давай таскать Григорьича по буеракам. Он их еле-еле за поводки удерживал. Ну два раза не удержал и сам упал, да затылком об землю и кровь, и сознание потерял и попал в больницу… Такой неприспособленный к жизни человек… Такой детский…

— И что же? Где теперь его собаки? Я что-то не вижу…

— А бегают, небось, где-то… Набегаются — явятся. Так бывало… Ой, что же это я-то… — тетя Тося сильно зажмурилась от смущения. — Не так я все тебе говорю, не по последней правде. Григорьич сильно огорченный после больницы был. Я, я не доглядела, и сучонка Найда сбежала. Пока он на койке в больнице… Он попереживал, попереживал, но с ним был его любимый черный лохматущий Жека. Ага. Он в его шерсть и пальцами и всем лицом, и всякие ему слова говорил хорошие. Ага. Писатель! У них у всех, небось, чего-то маленько сдвинуто. И вдруг он идет гулять с Жекой вечером в лесок, а возвращается ночью один и руки трясутся! Спрашиваю, что да что. А у него слова прыгают: «Жека убежал! Жека! Наверное, течную сучонку почуял». Ну и опять слег. Здесь вот лежал. Я врача вызывала. И я народ подняла. Всем мальчишкам сказала, чтоб искали Жеку и Найду. Ну хотя бы одного Жеку. Я такая виноватая кругом была… И я обрадовалась, когда Григорьич встал, пошел в магазин, а вернулся с хорошим лицом. Сказал мне, что за две бутылки «Русской» водки Михаил берется найти ему Жеку. Они уже сговорились. Этот Михаил сказал, что знает, где в лесу все бродячие собаки собираются. Этот Михаил придет за фотографией Жеки, чтоб не спутал его с какой другой… Ну я вот в тот вечер и ушла к племяннице, а вернулась только утром… Если бы, конечно, Григорьич меня попросил не уходить, я бы осталась. Но он даже обрадовался — «Иди, иди!» И что уж у них тут было — не знаю. Вроде, по-хорошему сидели… Две бутылки усидели…

— Закусывали хоть?

— Ну как же! Григорьич хлеба нарезал, колбасы… чесночок положил… Ага. Ну я так решила, когда утром-то объявилась, когда увидала, что Григорьич лежит без жизни, — ну, думаю, перепил, а сердце-то у него ерундило давно, а он не пожалел его нисколько, доконал водкой-то… Что поделать-то? Это ведь нынче сплошь да рядом. Водка тоже, вон злая какая пошла, из одного вредного спирта делается, я по телеку и видала и слыхала.

— А тот, бомж, чего-нибудь из вещей прихватил, может?

— Нет, ничего. Хотя рылся. Под матрасом, в шкафиках. Вон на тех книжных полках, где книги. В бумагах рылся. Нашел ли чего, нет, не могу сказать. Ай, да ведь прихватил, прихватил! Подстаканник Григорьича испарился, из серебра подстаканник. Он из стакана с подстаканником любил пить чай и водку тоже. Ага. Но больше, не скажу, ничего не пропало.

— Вы обо всем этом рассказали милиционерам?

— Все, все рассказала. Ну они сами поняли, что с Григорьича нечего взять, что помер обыкновенно, водка, проклятая, сгубила… Вот если бы он не пил…

— Ну, конечно, — согласилась я с тетей Тосей. — А скажите, кто-нибудь из соседей видел того бомжа? Хоть случайно?

Тетя Тося закивала, закивала:

— Петровна видела. Петровна как раз калитку свою на щеколду запирала, когда Григорьич и этот бомж мимо шли.

— А можно с этой Петровной поговорить?

— А чего нет? Она никуда не девается. Ей сынок, он при магазине шоферит, сам всякую еду привозит, чего ей куда-то ходить? Пошли к ней, если нужда.

Петровна оказалась дородной, немного пучеглазой старухой семидесяти трех лет. Она встретила меня строго, как и подобает бывшему председателю профсоюзного комитета ткацкой фабрики.

— Вас кто ко мне рекомендовал? — поинтересовалась, пробуя оледенить меня суровым, сквозь очки, взглядом. — Тетя Тося? При чем тут тетя Тося? Я хочу знать, от какого учреждения вы зашли ко мне во двор?

— От редакции.

— Попрошу удостоверение.

Пришлось просьбу удовлетворить. Петровна долго держала мои корочки в своих руках, прочла, вероятно, там все слова от первого до последнего не один раз.

— Ну и что? — спросила ещё более враждебно и неподкупно. — Что вы тут мне?

— А ничего особенного, — отозвалась я резко и небрежно, потому что уже знала, что с подобного сорта отставными общественницами особо церемониться не стоит — уж очень им охота при случае продемонстрировать свою, пусть и надуманную, но значительность. — Хотите говорите, хотите — нет. Некогда мне болтать попусту.

— Петровна, — искательно произнесла тетя Тося, — ответь человеку про бомжа. Ты же его видела. Для дела же человеку это надо.

— Про какого бомжа? — пенилось и пузырилось в старухе неизрасходованное зазнайство тети, которая в свое время забиралась на трибуну и чего-то официальное талдычила с нее, усыпляя подневольный люд. Почему именно про бомжа?

— Я начинаю… подозревать, — раздельно отчеканила я внаглую, — что этот бомж имеет к вам какое-то отношение. Возможно, он хороший знакомый вашего сына. Вы что-то хотите скрыть от общественности?

Как и ожидала, мой железный тон и демагогическая аргументация вогнали бывшую, наверняка хитрованную распределительницу квартир, путевок и прочих благ в плохо скрытый испуг:

— Да при чем тут мой сын! Да почему этот бомж с ним связан! Я и видела того бомжа только один раз, когда калитку запирала! Зачем он мне сдался?

— И какой же он с виду был? — не теряя железа в тоне, перебила я. Что вам запомнилось? Высокого роста? Маленького?

— Какой, какой… да обыкновенный… средний… Да я вон Тосе рассказывала, чернявый, бородатый. Из-под кепки волосы длинные. В очках.

— И сколько же ему лет, по-вашему?

— А кто его знает… Бомж и бомж… Ну не старик, а так… они ж, бомжи, мне кажется, все одинаковые.

— Без одежды был? Голый?

— Да вы что! — возмутилась моей глупости разговорившаяся старуха. Как это голый? И брюки на нем были, и куртка болоньевая, но все старье сплошное, даже с первого взгляда — дрянное, порченное. Я бы, по правде, никакого бы внимания на него не обратила, если бы не Григорьич. Он его к себе вел. Вот если бы Григорьич был мой сын, я бы ему сразу запретила это делать. Но у него свой закон, жил, как хотел, ему никто не указ. Писатель! Интеллигенция!

— Вы хотите сказать, что не видели, когда этот бомж уходил от Шора?

— Чего не видела, того не видела. Спрашивала сама, по собственной инициативе, у соседей, но и они не видели. Он мог и не через уличную калитку уйти. А через садовую. И не вечером, а ночью.

— Но трупа его, отравленного, никто тоже не видел?

— Никто. Этот бомж был моложе Григорьича. Он мог проблеваться где-нибудь и не умереть.

— Согласна с вами. Спасибо вам за очень толковое разъяснение.

Видимо, старая общественница была польщена. Ответила с чувством:

— Как же можно не помочь полезному мероприятию! Я в свое время сколько одних субботников организовала! И по сбору металлолома, и по уборке территории, и по сбору подписей в борьбе за мир… Может, зайдете, чайку попьете?

В общем, рассталась я с этими двумя пенсионерками дружелюбно, по-хорошему.

Уже когда шла вдоль улицы, Петровна крикнула вдогонку:

— На ногах у него сапоги резиновые были! У бомжа! Брюки в них заправил и шел!

— Спасибо! — я благодарно отсалютовала вскинутой рукой. «Рот фронт, бабуля, рот фронт! Верным путем идем мы с вами! Враг будет разбит, победа будет за нами!»

Но сама-то уже мелась на развилке трех дорог. Одна вела к магазину «Продукты», синевшему сквозь оранжево-пепельные колоннады старых сосен, вторая — к платформе, где в этот самый момент, тормозя, шипела по нисходящей электричка.

Третья дорога вела на окраину поселка, в неизвестность и туманность. Я выбрала, в конце концов, первую и пошла к магазину. И не ошиблась. То, что нужно было, находилось поблизости от него, а именно — кучка алкашей на посиделках, которые гуторили о чем-то своем, заветном, и одновременно внимательно оглядывали окрестности. Их заботы очень скоро стали мне ясны, до донышка, едва я приблизилась к их полевому лагерю и прислушалась:

— Гошка придет! Куда он денется! Мы его поили вчера? Поили? Теперь он пусть только голяком припрется! Обещал у бабы своей выманить чего-ничего. Она у него зарплату получила. Он своего добьется! Он с ней не будет чикаться!

— А если не придет? Может, самим сходить? В дверь долбануть?

— Соседи! Милицию вызовут. С ними лучше не связываться…

Я быстро проглядела их лица и одежки. Ни один ничем не походил на того, что пил с Семеном Григорьевичем. Это были безбородые, хотя и щетинистые мужики, и как один — с проплешинами, либо вовсе лысые. К ним, правда, лепились два молодых парня с красными глазами и шевелюрами, но росточку они были незначительного, подросткового.

Я рискнула подойти к этой ватаге, жаждущей похмелиться, в полной боевой готовности.

— Я тут из газеты, — завела разговор. — У меня к вам есть вопросы. Может быть, вы мне поможете?

— А чего? Какой аспект тебя тревожит? — подал голос старикан, очень похожий на Никиту Сергеевича Хрущева, но только без его сановного живота, и, видимо, хвативший в свое время образования. — Можем ли мы быть уверены, что в случае положительного исхода беседы с нами возникнет возможность нашего вознаграждения?

— Конечно! Дам двадцать, — отозвалась я без промедления. — Если вы ответите на несколько вопросов. Первый. Знаете ли вы человека, возможно, бомжа, по имени Михаил? Или слышали о таком? Или даже пили с ним когда-нибудь вместе?

Примагазинные, несчастно порочные мужички добросовестно задумались, уставив тусклые взоры кто кута, кто на что. Ответ их был один:

— Не-а. Михаилов нету в этом поселке. Чтоб безработный какой? Не слыхали.

— Но, может быть, кто-то из вас видел бомжа, с которым шел писатель Шор? В конце апреля? Под вечер?

— Это который старик и помер? Собачник, что ли?

— Точно.

— Ну водку он всегда сюда ходил покупать. Собак к дереву привяжет и идет. Он и нам когда деньжат подкинет… после пенсии. Было. Потом он плакал ходил, собак искал… старый дурак.

— Почему же «дурак»?

— А потому! — пошел хлестать правду-матку молодой алкаш с заскорузлым от пьянства ликом, обиженно скривив толстые мокрые губешки. — У людей нутро горит, выпит хочется, а он на полезные деньги псов кормит!

— Говорят, псы-то у него потерялись… Кто-нибудь из вас помогал их искать?

Заложники «зеленого змия», валяющиеся на пыльной траве вблизи магазинной витрины, где за тонким стеклом зазывно посверкивают бутылки, полные вожделенной влаги, ответствовали почти срепетированным хором:

— Ходили! Искали! Да где там! Собак нынче кругом по лесам-поселкам, как… как собак нерезаных!

— Дохлых находили?

— А то! Ну не волочь же для показа эти трупешники! Ему ж живые нужны были! Рыжая лохматая и черная лохматая…

— С вами пил когда?

— Пил… Тогда и пил… От переживаний… Лекарство глотнет и запьет. Сердце лечил, по ходу дела…

— Значит, никакого Михаила в бороде и усах вы не видели, не знаете?

— Почему? Знаем! — вдруг отозвался одноглазый мужичок с ноготок, сидевший на корточках. — Был у нас, вон на том конце поселка, дед Мишка, рыбак, да помер с год как, утонул при исполнении… рыбачил, заснул и бултых… с перепою… Плащом брезентовым накрыло и — загудел в царствие Божие!

— Во, сколько вам мы чего пересказали в соответствии с вашим предписанием, — заключил «Никита Сергеевич». — Теперь дело за вами… выполнять взятое на себя обязательство…

Я сказала этим бедолагам «спасибо», протянула две десятки и спиной успела услышать, как по-детски мгновенно возликовали их перепутанные, раскрепощенные голоса:

— Живем, братва! Леха, гоп-хоп! Сыпь, Федюха! Мальчики, мальчики. Ни фига, по понятиям, как вчерась, у нас свобода, долбанем родименькой!

Вот умствующие талдычат, талдычат про счастье, и сколько его кому надо, и где его перелив, а где недолив, а пьющие человеки способны схватить его за жабры сей момент… Вообще-то грустная то тема, как безбожно пьют русские мужики, потерявшие цель и смысл жизни в стране, где то и дело слышится грохот падающих вождей и вонь от прорванных труб канализации, которую собирались ремонтировать ещё пятьдесят лет назад… Чур не я отвечаю за все это! Чур не я! Мне бы со своими задачами справиться более-менее…

Солнце светило славно, в зеленом разнотравье желтые одуванчики улыбались всем, кто на них смотрел, в высшей степени прямодушно и ободряюще. Но там же, на зеленой обочине, осыпанной улыбками одуванчиков, лежало недвижимо тело мужского пола и похрапывало. На одной ноге сохранился ботинок без шнурков, другая босая с черными ногтями. Я тщательно осмотрела трофей. Рыжий, конопатый и нет у бедняги одной руки… И этот, значит, не мог быть тем, с кем распивал водку поздним апрельским вечером далеко не всем известный драматург С. Г. Шор…

Я ещё побродила по утоптанной, пыльной площадке перед вокзальчиком, где кособокие обшарпанные автобусы вдруг нехотя дергались с места и, надрывая последние стариковские силенки, с натужливым ревом катили прочь. Неужели я думала, что вдруг да встречу где-то здесь того самого Михаила, потенциального убийцу Семена Григорьевича Шора? Неужто я была такая наивная?

Да нет, конечно. Однако мало ли что бывает…

Стая разношерстных собак шарахнулась от бензовоза, промчавшегося по дороге. И к собакам этим я с интересом: вдруг среди них последняя любовь старого чудаковатого писателя? И в этом собачьем сообществе, действительно, были рыжие, черные, лохматые. Но что дальше-то?

Дальше я отправилась на поиски участкового милиционера. Нашла его, пожилого грузноватого дядю, на пестром половичке, расстеленном по только что вымытому крашеному крылечку. Попросила уделить мне время. Участковый, с давным-давно усталым взглядом и, судя по всему, полным неверием в возможность хотя бы через тыщу лет построить светлое будущее, послушно-равнодушно пообещал:

— Спрашивайте чего — отвечу.

И пошел по травянистой тропинке в сторону скамейки об одну доску, без спинки. Она отливала сиреневым в этот яркий июньский день и вся была как обрызгана белыми лепестками.

— Вы по чью душу? — спросил, едва усевшись грузно. — И кто вы есть, откуда?

Я прилежно ответила, размахав со скамейки белые лепестки и присаживаясь.

— А-а, — отозвался участковый Бутусов. — Старик вас, значит, интересует…

— А вас — нисколько?

— Меня на сегодня женщина в плаще и синей косынке… Ее тут неподалеку в кустах нашли. Убитую.

— Понятно, Петр Петрович. Нелегкий у вас хлеб. Но мне хотелось бы знать о Шоре, о писателе… Он умер? Или погиб? Что вы обо всем этом думаете?

— О писателе… Тоже мне — писатель.

Участковый потер плохо выбритую щеку и вдруг с явным пренебрежением ко мне отозвался:

— Да пьяница он был, ваш писатель! С кем, с кем только не пил! В тот раз с бомжом каким-то. Мало ли этих самых бомжей живут по чужим дачам втихомолку!

— Но вы сами этого бомжа не видели?

— Нет, конечно. Видел бы — сгреб. Теперь ищи-свищи его — сел в поезд и тю-тю. Пустым делом занимаетесь, девушка. Милиция, конечно, плетется в хвосте многих событий. А почему? А потому, что не спад идет всякого рода преступлений, а рост. Вон маньяка третий год поймать не можем. А Шор… Старик. Свое отыграл. Признаков грабежа замечено не было. Да и что у него грабить-то? С пенсии кое-как кормился. Подумаешь, подстаканник…

— Была экспертиза? Ну насчет водки, что он пил с бомжом?

— Была. Разведенный технический спирт пили. Эка новость! От этого спирта сколько молодняка поумирало, в самой силе молодняка! А старику много ли было надо?

— Так вы совсем отметаете версию об убийстве?

— Зачем? Мало ли… Но только причин не вижу, за что было даже бомжу уничтожать бедного старика? За что?

— Но вы видели мертвое тело? Сразу после того, как тетя Тося позвонила в милицию, вы пришли?

— А как же! Ну лежит и лежит старичок… Ну бутылка на столе. В стаканах остатки водки… Вот только на бутылке никаких следов, то есть отпечатков пальцев. И на стаканах нет. И нигде. Это, прямо скажу, смущает. Кто-то либо в перчатках действовал, либо стер все…

— То есть могло быть так, что старик Шор пил совсем из другой бутылки, а не из той, что стояла на столе?

— Могло… И следователь Ершов это отметил. Это есть в деле. Вы к нему сходите, он вам все уточнит. Он дело завел.

— Не знаю, как Ершов, но вижу, вы — человек опытный, с большим стажем работы, — польстила без нажима, — и мне ваше мнение пока очень интересно. Может быть, вы все-таки заметили в доме Шора какой-то беспорядок? Бомж должен был искать деньги, ценности, если он действительно бомж.

— Он и искал, рылся. У Шора шкафчики внизу, в стеллаже, — вот там он тоже рылся но опять же следов не оставил… А взял один подстаканник серебряный. За две бутылки продаст где-нибудь…

Падающие с яблони лепестки осыпали его казенную фуражку и украсили игривым легкомыслием серые полоски погон с четырьмя звездочками.

— Петр Петрович! — вдруг раздался истошный женский крик со стороны забора. — Петр Петрович! Драка идет! Паренька режут!

Участковый подхватился сказал мне уже на полубегу, обернувшись с явной укоризной:

— Вот вам и Шор! Шора проехали!

И исчез за калиткой. Но его фуражка ещё какое-то время попрыгивала по ту сторону забора.

Я, конечно же, добралась и до следователя Ершова. Молодой, суровый студент-заочник юридического института был краток и категоричен:

— Дело завели. Работаем.

— Как?

— Ну как? Тут маньяк ходит… насилует, режет, женщин и девушек… Вот загвоздка! А Шор… Пока «висяк»… С кем пил? Неизвестно. Диагноз обыкновенный: «Отравление этиловым спиртом. Сердечно сосудистая недостаточность». Если взять отсутствие на месте серебряного подстаканника, то грабеж имел место. Никаких других улик — нет. Ворошил вещи, бумаги разве что… Ну, искал чего-то… Только не исключено, что их сам Шор ворошил…

— Следов никаких нигде?

— Ну от резиновых сапог есть… Только если бы сразу с собакой… Да бомж этот, видно, не дурак. Он на электричке уехал, ночью. Хотя мы опрашивали, не думайте, никто человека лохматого в бородах и усах на вокзале в те часы не видел. Есть ещё одна версия, держу в уме, — этот бомж мог и на машине уехать, здесь же шоссе. Посигналил… и — след простыл… Так что ничего мы пока особо не накопали. Надеемся, честно скажу, на удачу. Вдруг где-нибудь этот подстаканник всплывет — он приметный, гражданка Таисия Рыжова описала, на серебре монограмма «А» и «М» в венке из лавровых листьев и год одна тысяча девятьсот третий. Честно скажу — «висячок» без права на первую роль. Только-только насильника вычислили, маньяк-убийца пошел творить чернуху… Так что поймите меня правильно.

Я поняла все правильно. Нечего было старому Шору опускаться до распития водки неизвестного происхождения с неизвестным бомжом. В результате не только умер, но подкинул забот и без того заваленным делами работникам правоохранительных органов. Сам виноват!

Вот только… если бы его фамилия не значилась среди трех других, обнаруженных на листке бумаги, который приклеил к кресту какой-то странный злоумышленник, там, на кладбище… Буквально на следующую ночь, как крест был водружен четвертой женой-вдовой известного, прославленного писателя В. С. Михайлова.

Я спросила озабоченного и все-таки вежливого Ершова, а знает ли он об этой бумаге. Он знал. Как и о том, что да, все упомянутые в этом списке уже не числятся в рядах живых.

— А как вам кажется, кто мог этот список приклеить к кресту? С какой целью? — спросила напоследок.

Светлоглазый парень с новеньким, блестящим обручальным колечком на пальце нарисовал в блокноте красным фломастером треугольник, тут же превратил его в четырехугольник и ответил:

— Какой-то юморист, скорее всего… Ради хохмы. Мало ли…

— Но ведь все трое умерли после этой самой хохмы всего за каких-то два с половиной месяца?

И на это у начинающего юриста тотчас нашелся ответ:

— Были б они молодые — один вопрос. А тоже ведь старые. Да и второй… как его…

— Пестряков…

— Вот именно, Пестряков, тоже, говорят, зашибал по-крупному.

— А Нина Николаевна Никандрова? Поэтесса?

— Тоже не девочка. Да вы не беспокойтесь, мы в курсе! — утешил меня этот за много чего отвечающий маленький начальник.

Он, вероятно, повозился бы со мной и ещё какое-то время, но в кабинет без стука вошел, громыхнув дверью, какой-то милицейский чин с усами, доложил:

— Привели. Можно, или подождать?

— Давай! — ответил следователь и поправил полосатенький галстук, чтоб он лежал ловчее.

В коридоре я лицом к лицу столкнулась с «лицом кавказской национальности», на котором горели огнем черные глаза. От конвоира, бухающего сапогами, лязгающего какой-то металлической сбруей, на меня пахнуло крутым запахом застарелого пота. Душа запросилась на волю, на простор, к цветущим деревам…

Сидела в электричке, мчащейся в Москву, глазела в окно, отламывала от теплого белого батона ватные куски, жевала, икала и итожила: «Нина Николаевна умерла после того, как к ней пришел некий представитель какого-то банка, возжелавшего облагодетельствовать пенсионеров. Молодой мужчина. Вроде светловолосый. Вроде они пили чай. Шор умирает после того, как знакомится с каким-то чернявым бомжом, и они пьют с ним водку. Что общего в том и другом случае? Мужчины, возникшие в жизни убитых. Возможно, разные, а возможно, и один, умеющий гримироваться. Если я узнаю, что и смерть третьего из списка на кресте, прозаика Пестрякова, тоже наступила после знакомства с неким мужчиной…

И ещё я подумала так, вышагивая из вагона на асфальт московского вокзала вслед за дедулей, согбенным от тяжеленного битком набитого рюкзака, — что, если подтвердится моя догадка с Пестряковым, — значит, убийца этих всех писателей был не только юморист, как заметил молодой следователь Ершов, но и отчаянный наглец. Сначала он лепит к кресту имена своих будущих жертв, что никаких секретов для широкой общественности, включая органы правопорядка, а затем уничтожает этих старых людей одного за другим в короткий срок с начала апреля до начала июня. Ради чего? Не пахнет ли здесь сумасшествием? Кто станет убивать бедных людей? Чтоб взять будильник у Нины Николаевны и подстаканник у Шора? А что если тут действует сумасшедший? Тот же маньяк?

Едва пришла домой, едва сунула на огонь чайник — телефонный звонок. Даша…

— Татьяна! Я знаю, кто отравил мою мать!

— Кто?

— Сумасшедший! Только сумасшедший мог это сделать. Только чокнутый! Только псих!

— Почему ты так думаешь?

— Потому что никаких врагов у неё не было! Никаких завистников! Она никогда ни у кого ничего не отняла! Она не делала зла! Она, знаешь, какие умилительные стишата писала? Для самых-самых маленьких… Слушай:

Ну никак я не пойму,

Почему река в дыму?

Догадалась! Там туман!

А в тумане — пеликан!

Она только и делала, что стучала на машинке, работала и работала… Витька и я были для неё всем. Особенно Витька. Ей очень хотелось сына. Она была им беременная и написала такие стихи:

На ромашке погадаю,

Потому что знать желаю:

Кто мне крикнет в этом мае:

«Я люблю тебя, родная»?

Или лучше не гадать,

А тихонько ждать-пождать?

Потому что выйдет срок,

И появится сынок…

Я это нашла в её бумагах… Она всегда все от души делала. Она на все письма отвечала. Она меня в детстве только раз полотенцем хлопнула. За то, что я котенка за лапу подняла, а он запищал…

— Дарья, ты на работу-то ходишь?

— Хожу. Сижу с сумками. Думаю. Вчера одну украли. Придется из своего кармана… Моя мать, Татьяна, подавала нищим и один раз до того наподавалась, что домой принесла три рубля… Это ещё когда был жив отец… Он ей сказал: «Стыдись, несчастная!» Он в тот день тоже постарался, ухнул всю свою зарплату на детали для нашего чудища-юдища, «москвича» дореволюционной выделки. Ничего, сели, пожевали хлебца, поиграли в лото… Или, Татьяна, уже начался целенаправленный отстрел именно жалостливых, непрактичных людишек? И нечего суетиться? Взывать? Надеяться и верить? Ты что-нибудь узнала? Накопала? Или плюнула на все и отступилась?

— Иду по следу… Раз уж взялась — доведу. Хотя пока — темно.

— Хочу знать, Танька! Жутко хочу знать, какая тварь сотворила такое! Какая гадина из гадин!

— Дарья, Виктор не объявился?

— Ты что! Откуда? Эгоистина, чертополох! С детства растет, где хочет и как хочет. По фигу ему все, если потянуло в странствия с мольбертом наперевес! Жуткий проходимец! Вот когда явится то… Я же говорила маменькин сынок! От таинственного незнакомца рожден! В гостинице в вестибюле встретились и все — солнечный удар. Как мать рассказала под настроение. Он был наш русский эмигрант, аристократ, красавец и умница. Обольстил сходу. И мать отдалась. Не осуждаю. Ей и было-то всего двадцать лет… И его она ни разу не помянула злым словом, хотя от него ни ответа, ни привета. И Витюша для неё — все. Память о сверхромантичном приключении. Тетки её осуждали, конечно. Понятное дело — одна с бухгалтером живет-лается, другая — с нуднейшим топографом. Мать своим поступком перечеркнула их праведное долготерпение.

— Ты хоть спишь?

— Немного. У Юрика краснуха. Вот еще! Когда Юрику был нужен хороший эндокринолог, а хороший — это за хорошие деньги нынче, как известно, моя мать месяц сидела за машинкой, не вставая. Что-то там строчила, строчила и получила денежек, и отдала мне… А одно свое стихотворение она так начала:

Ты ушел. Я шагов не слыхала.

Не споткнулся. Не крикнул: «Прощай!»

— Послушай, а не вела ли твоя мать дневник?

— Вроде, нет.

— А попробуй поищи. Вдруг…

— Ладно. Ты, Татьяна, не думай, я не ставлю свою мать как поэтессу где-то поблизости от Ахматовой, но… возьми Михайлова, которого издают и переиздают. Разве пахнет шедевром вот это:

Мы по улице идем,

Песню звонкую поем.

Мы — хорошие друзья

Ваня, Таня, Жорж и я!

— Не пахнет, Дарья. Но Михайлов написал очень много чего. Почему к нему вдруг прицепилась?

— Он не дал матери хода. Ее однажды выдвинули на премию, а он, говорят, поднял руку против. Дали слабенькому поэту, который носил за Михайловым папки. Не понимаю, как после этого моя мать пошла провожать его в последний путь! Говорю — больно сердобольная была! А знаешь, кто мою мать, поэтесску, хоронил? Ну пока ты по следу… Ну, две мои тетки, ну я. И какой-то сутулый старик с палкой. Он сказал над могилой, что в юности любил Ниночку очень, ради неё пошел служить во флот, так как ей нравилась военно-морская форма… И — никого из поэтов-писателей. Никого! А Витька с ума сойдет! Витька рехнется, когда, наконец, объявится! Даже не похоронил! Я даже не представляю, что с ним будет! Он и так всегда на нерве… А мать для него — все…

Гнусная, гадкая мысль внезапно пролезла в мою голову: «Так. Мать для него все. Значит, он все всяких, даже малюсеньких подозрений. Но именно такие, непогрешимые, вдруг оказываются в конце концов преступниками, убийцами…»

Я, конечно же, тотчас затоптала жуткое предположение как вспыхнувший клочок бумаги… Этого просто не могло быть! Это бред моего расхристанного воображения! Черт-те что и сбоку бантик!

Мне следовало побывать на московской квартире Шора и я отправилась туда. Но не наобум. Позвонила, узнала, что квартира обитаема. Но кем? Но что это за жилплощадь? Неужто настолько отвратна, что старик без сожаления бросает её в холодное время года и отправляется на свою дачку-полуразвалюшку? Ведь в начале апреля, помнится, и метель мела?

Однако нужный мне дом оказался вполне приличным: кирпичная девятиэтажка поблизости от метро «Проспект Вернадского». Дверь в квартиру Шора обита черным подваченным дерматином. Единственное, что её отличало от других, похожих дверей на площадке третьего этажа, так это рваная дыра в том месте, где, видно, не однажды взламывали и вновь ставили замок, потому что хозяин забывал или терял ключи.

Почти на честном слове висел и звонок, в форме белой, загрязнившейся пуговицы.

Я позвонила. Мне почудилось, что трезвон потревожил какие-то давно слежавшиеся пласты мироздания, где вполне уместны окаменелые следы шагов динозавра — так долго ни ответа ни привета. И в тот момент, когда я собралась уйти, — дверь приоткрылась, сквозь цепочку меня принялись допрашивать:

— Вы кто? Вы к кому?

Голос принадлежал очень старому человеку. Я объяснила, показала удостоверение. Мне поверили, цепочка упала со звоном, дверь распахнулась.

Действительно, меня позвал «проходить» старик, очень похожий на Семена Григорьевича Шора: та же большая лысая голова в седом одуванчиковом пуху, тот же курносый нос и те же толстые, детского изгиба губы. Сходство было такое разительное, что я подумала, будто вижу не живого человека, а привидение.

Но старик, одетый в полосатые, синие с серым пижамные штаны, в клетчатую рубашку и меховую безрукавку, действовал уверенно, разумно, предлагая мне сесть и объяснить конкретно, чем он может мне быть полезен.

Я незаметно оглядывалась. Это была небольшая трехкомнатная квартира м маленькой кухней и двумя проходными комнатами. В кухне, я заметила, стоял большой «двухэтажный» холодильник — мечта семидесятников, под названием «Розенлев». Это говорило о том, что хозяева в прошлом могли себе позволит кое-какие весьма дорогие игрушки.

Я сидела в старом кожаном кресле. Вернее, провалилась в него почти до полу — так расхлябаны были его пружины. Много-много кого привечавшее, темно-коричневое кресло это, с лысцой на овальных изгибах подлокотников, тем не менее являло характер дружелюбный. Во втором, точно таком же, расположился старик. Еще в комнате была широкая тахта, накрытая полосатым покрывалом, стояли стеллажи, забитые книгами сверху донизу, и стол у окна, письменный, с желтой лампой на ножке. Вот, собственно, и все.

— Вы удивлены, что мы похожи с Семеном Григорьевичем? — подал голос хозяин, глядя на меня сквозь мутноватые, сильные очки. — Ничего удивительного! Мы с ним братья. Мне, прошу извинить на правду, повезло: умерла его жена Роза, а нам с Жанной как раз стало некуда деться. Я вынужден был бросить в Алма-Ате прекрасную квартиру в связи с тамошними националистическими настроениями и приехать сюда вместе со своей женой.

— Поэтому Семен Григорьевич стал жить на даче?

— Не совсем. Он стал жить на даче из-за своей страсти к собакам. Его любимую собаку забил ногами какой-то негодяй. Сема не перенес, он получил микроинсульт, была «скорая». Он забрал вторую собаку и уехал в Зинино. Говорят, там опять нашел ей пару и опять страдал по поводу этих своих собак.

— Скажите кто-нибудь сюда к вам приходил после его смерти? Кто-нибудь интересовался, как он жил, почему умер?

Старик заерзал в кресле от приятной возможности немедленно распять все человечество, но особенно писательское, на позорном кресте истории. Он вскричал:

— Ведро желчи, ведро помоев, ведро утраченных иллюзий — вот что такое жизнь, дорогая девушка! Нас с женой буквально положило на постель именно полное невнимание к своему коллеге писателей, драматургов и поэтов! Я, конечно, не знаю, может быть, они там вымерли все, как мамонты, но Шор для них — ничто, абсолютное ничто. Даже не позвонили после того, как я позвонил. Мы вынуждены были хоронит его вместе с соседом, композитором Виноградовым Николаем Николаевичем. Хотя он сейчас тоже не при доходах, ибо лет ему много, и он страдает радикулитом. Но я говорю ему «спасибо».

— Так что никто не пришел? Не расспросил?

— От писателей? Никто. Если не считать поэта Лебедева. Он был, не скрою. Он и речь говорил в крематории. Мы вынуждены были продать стол и стулья красного дерева из соседней комнаты. Специально звали антиквара. Он взял их, вероятно, за полцены. Но вы сами понимаете, когда тело лежит в морге… Ах, как обидно — родной сын сослался на дела и не приехал на похороны! Родной сын Гарик которого Семен с Розой любили и лелеяли! Конечно, Израиль не Казанский вокзал, оттуда надо лететь самолетом, деньги тратить, но как же так!

За моей спиной зашаркали тапки, женский голос произнес:

— Не надо, Яша, открывать нашу жизнь постороннему человеку. Девушке это, наверное, даже неприятно.

Я обернулась, поздоровалась. Низенькая старушонка в янтарных бусах, похожих на крупную алычу, стояла у порога с подносиком в руках. Этот подносик она поставила передо мной на журнальный столик.

— Пейте чай! Сначала пейте чай! Я побывала в беженка, я знаю, как плохо человеку без ласки. Мы провели полгода в городе Николаевске. Мы не смогли там прилепиться. Мы растратили все свои деньги. Если бы не Сеня…

Женщины обычно более приметливы и схватывают мелочи, пожалуй, скорее мужчин. Поэтому я спросила Эмилию Борисовну, может, помнит она кого-то, кто интересовался, например, орденами-медалями Шора или чем еще, связанным с его жизнью…

Старушонка села в кресло, пошевелила крупную бусину под своим обвисшим подбородком, сказала:

— Вы думаете, здесь замешаны Семины ордена и медали? Очень возможно. Их не нашли. Мы искали, искали, чтоб на подушечках нести, как положено… Неужели вы думаете, он погиб из-за этих вещиц? Яша! — позвала она мужа. Яша! Вот и девушка так думает — из-за орденов! Сейчас же шпана ни с чем не считается.

— Миля, — поморщился её супруг, — все Семины ордена я положил в коробку из-под чая. Они там и лежат. Грабитель не догадался ни о чем.

— А был грабитель? — спросила я.

— Был. Все перевернул.

— А что взял?

— Смешную вещь — костяной нож для разрезания бумаг.

— И все?

— Кажется, все. Но рылся всюду. Именно в те часы, когда мы сжигали Сему в крематории. Конечно, он мог взять и ещё что-то, но мы не знали детально, какие есть у Семы вещи.

Яков Григорьевич схватился за голову:

— Ах, что творится! Ах, что происходит! Убивают людей и никто не знает, кто! Я всего лишь пенсионер-беженец. Хотя в прошлом ведущий хирург. Могу показать трудовую книжку… Но мне столько непонятно в этой жизни! Какие только игры не придумывает с народом любая власть! Я тут, у Семы, обнаружил брошюрку за 1946 год. Это же стыдно взрослым людям заниматься таким пустым делом! Я вам сейчас прочту! Я не могу это носить в одном себе!

Старик поднес к своим очкам-биноклям тощую брошюрку, распахнутую посередине и дрожащую в его руках, и принялся читать: «ЦК ВКП(б) считает, что опера «Великая дружба» (музыка В. Мурадели, либретто Г. Мдивани), поставленная Большим театром Союза ССР в дни 30-й годовщины Октябрьской революции, является порочным как в музыкальном, так и в сюжетном отношении, антихудожественным произведением». А нынче что? Дружба вдребезги! Кто бы мог подумать, что «Интернационал» превратилось в ругательное слово! А «спекулянт» — в положительное! Мир перевернулся! А мы скорбим, отчего балованный мальчик Гарик сорока пяти лет не приехал хоронит отца! Теперь он приедет и выкинет нас на улицу! Можете не сомневаться! Эмилия не верит, но я знаю! Вот почему Сема злоупотреблял… Жизнь не сложилась! Единственный сын получился не на меду, а на курином помете!

Я шла к двери, когда старик окликнул меня запоздалым вопросом:

— Вы решили написать о Семене хорошую статью? Это было бы кстати. Возможно, и Гарик опомнился бы и хотя бы на время предпочел гешефту с компьютерами сердечную заботу в память от отце. Не стал бы нас выгонять из квартиры… я уклонилась от прямого ответа. Сама спросила:

— Почему вы не хотите уехать в Израиль? Там же, вроде, пенсионеры живут неплохо…

— Ах, девушка, — молвила старуха. — Ах, девушка, мы с Яшей зачем-то прожили здесь вместе сто пятьдесят лет. Мы зачем-то всю войну оперировали раненых. Мы зачем-то не хотим больше верить в миражи. Вот так и Роза рассуждала, жена Семена. Она была прекрасная женщина, она организовывала Семену его рабочий день, она кормила его, нянчила. Она гордилась его способностями! Все его пьесы знала почти наизусть. Она умела налаживать отношения с теми, от кого Семен бывал зависим. Он ведь растеряха… да и попивал… Она была его импрессарио, жена, врач… Редкостная женщина! Вот о ком вам стоило написать подробно! Я, конечно, и Сему уважаю… Талант! Но Розочка — это ему подарок судьбы. Вы, может быть, думаете, что он все свои дела вел? Что вы, что вы! Я тут нашла Розочкину записную книжку, скорее, блокнот, точнее, гроссбух. Сколько имен, сколько телефонов! Сколько учреждений! Как аккуратно она следила даже за тем, чтобы поздравить знакомого человека с днем рождения! Вы думаете, это Сема выбил когда-то эту трехкомнатную? Сема ничего не выбил бы! Он брезговал ходит по начальству. Как мой Яша, они же братья… — старуха почему-то всхлипнула. — Все, все сложности жизни падали на нашу женскую голову…

— Эммочка, не преувеличивай! — с вялым раздражением произнес старик. Не преувеличивай и нашу с тобой добродетель и прочее… Если Гарик выгонит нас из этой квартиры… а он-таки выгонит, мальчик хваткий, квартиру в Москве сдавать выгодно, мы с тобой-таки потащимся в Израиль. Что ещё можно сообразить в неполные восемьдесят? Там, во всяком случае, мандарины дешевле картошки… По телевизору показывали.

— Яша! Но там стреляют! — крикнула, как каркнула, старуха.

— Счастье мое, — насмешливо отозвался Яков Григорьевич, — где нынче не стреляют? Где? «Назови мне такую обитель…»

Мне, собственно, пора было захлопнуть за собой дверь. Но пришла интересная мысль. Я её тотчас озвучила:

— Эмилия Борисовна, а что если, действительно, написать хорошо не только про Семена Григорьевича, но и про его жену? Как про верную помощницу своего мужа-писателя? Это будет справедливо и интересно для читателей…

— Девочка! Умница! Прекрасная мысль! — всем тельцем всколыхнулась старушонка и даже, вроде, её тяжелые крупные бусы подпрыгнули от восторга. — Я вам сейчас же покажу этот замечательный гроссбух! Он сейчас же даст вам представление о размахе Розочкиных забот и о том кстати, как жестоко поступил по отношению к ней и отцу их единственный сын Гарик!

— Не плохо, а подло! — уточнил Яков Григорьевич. — Деньги залепили ему глаза. Он, думаю, мог бы и убить, если бы впереди, как приз, его ждала горка из банкнот или сверкали драгоценности.

— Что ты говоришь, Яша! — всплеснула сухонькими руками Эмилия Борисовна.

— Что думаю, то и говорю! — Яков Григорьевич крепко ударил по подлокотнику.

«Вот и ещё один претендент на роль убийцы, — подумала я. — Гарик… А что? Все может быть…»

Но оптимизма, но уверенности это мне не прибавило. В голове — каша. Чем больше узнаю, тем больше осознаю, что ещё очень многое надо узнать… Задача куда сложнее, чем я думала поначалу. Хотя и тогда она мне легкой не казалась…

Уходила я от этих одураченных временем стариком с Розочкиным «гроссбухом» — толстой тетрадью в твердой темно-вишневой обложке. Эмилия Борисовна согласилась, что вникнуть в содержание записей я смогу только в спокойной домашней обстановке, а не на ходу.

Надо ли говорить, с каким нетерпением я, уже в вагоне метро, открыла раритетный «гроссбух» — записную книжку жены Шора и принялась листать её в поисках знакомых фамилий. Мне ведь чудилось, что вовсе не случайно некто написал на том «кладбищенском» листке имена Пестрякова, Шора, Никандровой, не случайно именно на кресте могилы Михайлова. Если, конечно, «юморист» был психически здоров, а не шизик какой-нибудь отпетый…

И интуиция моя, интуиция охотничьей собаки, не подвела! На желтоватой от времени странице я обнаружила… уже на третьей странице обнаружила четко прописанное рукой не иначе как бывшей девочки-отличницы: «Михайлов Владимир Сергеевич». И здесь же его телефоны: городской, дачный и, видимо, служебный. Впрочем, несколько каких-то ещё номеров были зачеркнуты. Видимо, аккуратная жена драматурга Шора внимательно следила за перемещениями известного писателя и секретаря Союза не только в пространстве, но и по служебной лестнице.

На этой же странице были написаны какие-то укороченные слова, вроде «жд. пятн.», «лет. четв.», «телег. на д.р.». Были и цифры, не сказавшие мне ни о чем, например: «5500 — О», «7500 — К.», «3000 — Е.». цифры выстроили рядок до конца страницы. Но что они значили? Возможно, Розочка записывала так свои долги.

Это было тем более достоверно, что и на других страницах, например, той, где сверху написана фамилия тоже известного прозаика Алексея Караулова, шел рядок цифр.

Интересно, конечно, было бы разгадать эту «клинопись», но нереально верная жена С. Г. Шора ещё десять лет назад скончалась от инсульта.

Но… если от инсульта, если внезапно… значит, возможно, после события, которое её потрясло? Значит, были разговоры. Значит, родственники могли знать, что доконало энергичную, деловитую Розочку, жену странноватого драматурга-переводчика?

… Утром я опять стояла перед дверью бывшей квартиры С. Г. Шора и давила кнопку звонка.

Бездельные старые люди были рады мне. Мы сели вокруг стола с желтой скатертью, прожженной, видно, сигаретой почти посредине… Разговорчивая Эмилия Борисовна даже отставила чайник и не долила мне в чашку, когда я спросила её, — в связи с чем, с каким событием случился с Розой Леонидовной инсульт, может быть, она, Эмилия Борисовна, знает, помнит?

— Как же мне не помнить? — оскорбленно воскликнула старуха. — Это же была наша огромная семейная драма! Розочке нужны были деньги для лечения Семы. У Семы нашли рак. А где взять деньги, чтобы оперировали добросовестно? А здесь началась перестройка, деньги обесценились. Розочка пошла просить по людям. Сема валялся весь лимонный и худой. Сема умолял её ни к кому не ходить, не унижаться. Но Розочка даже на коленях стояла… Слава Богу, операцию. Сделали бесплатно и очень удачно. Но Розочка слегла сама в тот день, когда ей кто-то из тех, в кого очень верила, отказал в деньгах. Она… Мы знаем из первых рук, от Семы… она вернулась вся бурная, негодующая, кричала: «Какая низость! Какая подлость! Какая жадина!» Упала и не встала уже.

— О ком это она? Не поняли? Кто жадина?

Эмилия Борисовна дрожащей от волнения рукой долила мою чашку из чайника для заварки с красным петушком на боку, орущим что-то там, вытянув шею…

— Она как упала, так больше ни слова, речь утратила, к утру умерла. А Сема на все вопросы отвечал одно: «Нечего было ей унижаться! Я не просил! Мне без неё нечего делать на этом свете».

И вот ещё что рассказала старая дама, вздыхая и вытирая платком сухие глаза: Семена Григорьевича нашли на могиле Розочки абсолютно пьяным. Но это уже, слава Богу, весной, когда было более-менее тепло. Он едва вышел из больницы и сразу же напился, хотя врачи ему рекомендовали ни капли спиртного не употреблять. Ни капли. С тех пор он и ушел от людей, привязался к собакам.

— Держался… в смысле здоровья… на одной ниточке, — тоненько выговорила Эмилия Борисовна, словно вспомнив свой девичий голосок, и залилась слезами. — Все, все мы на одной ниточке…

Мне надо было задать этой паре стариков ещё один вопрос, довольно жесткий, и я его задала:

— Ваш собственный сын часто пил с Семеном Григорьевичем?

Муж и жена переглянулись. Яков Григорьевич растерянно спросил, прижмурившись:

— Наш сын… наш Андрей… действительно… Поздний ребенок! Слишком жалели, лелеяли…

— Я родила его в сорок два! Все, все говорили — это подвиг! — тихо покаялась старуха. — Но для чего! Он запутался в том, что можно, что нельзя. Он пробовал торговать подержанными автомобилями… Он пробовал торговать спортинвентарем… Но прогорел… Это ведь так называется? Да, да… раз вы уже все знаете… он сидит в Бутырской тюрьме… Мы связаны по рукам и ногам… его подставили… Ему всего тридцать три… Бывший инженер…

— Давно сидит?

— Два месяца и четыре дня, — отозвались в два голоса. А затем Эмилия Борисовна покаялась. — если бы у нас были деньги, он бы не сидел! Если бы его двоюродный брат Гарик имел мягкое сердце и продал эту квартиру, а нам дал какую-то часть, мы бы…

— Не факт! — отозвался Яков Григорьевич. — Не факт… Бабушка надвое…

— Значит… значит, — я старалась говорить тихо, не спеша, попивал… вместе с дядей?

— Старики разом и глубоко кивнули:

— Было дело. Было.

— И на дачу к нему ездил?

— Конечно. Пока не…

Вот так она, жизнь, крутит нами, людьми… Предполагаешь, задумываешь одно, а получается — совсем другое…

Откуда я узнала про Андрея, сына этих двух беженцев? Очень просто — из «гроссбуха» Розочки. Семейству Якова Григорьевича там было отведено полтора листка, точно обозначен его состав, место проживания, даты рождения. Последняя запись была такой: «Андрей. Ужас!» Позвонила в Алма-Ату, туда-сюда. Уточнила: пят лет назад Андрей попал под следствие первый раз. Старики продали свою алма-атинскую квартиру задешево, чтоб только оплатить знаменитого адвоката… Теперь, значит, «мальчик» сел второй раз…

«Мальчик», который пил с умершим или убитым Семеном Григорьевичем, драматургом и алкоголиком. Интересный узор! Хотя уж именно этому мальчику было доподлинно известно, что для дяди водка — чистый яд. А уж этиловый спирт…

Мог он убить дядю? Этот бывший инженер и «бизнесмен» сегодняшнего разлива? А почему нет? И непреднамеренно… И преднамеренно… если, если дядя имел нечто дорогое, о чем никто не знал, не догадывался, кроме приметливого Андрюши…

Впрочем, эта версия отмелась, когда старики сказали, что Андрей сидит в Бутырке уже семь месяцев.

Кое-что дал звонок старику Караулову. Он, астматически дыша в трубку, подтвердил мое предположение:

— Бывало… бывало… Прибегала Роза Леонидовна, просила в долг. Я давал. Как же! Она все записывала? Какая аккуратная! Не знал… Но давал, давал…

Стало быть, и Михайлов давал ей в долг, и немалые суммы? Значит, он вовсе не скряга…

… Самое время — вломиться в жилище соседа стариков — как его… как его… Николая Николаевича Виноградова, композитора…

Я сделала вид, что уехала на лифте вниз, чтоб любезный Яков Григорьевич, вышедший проводить меня, захлопнул за собой дверь, и снова поднялась на тот же этаж, нажала кнопку звонка на двери, обитой добротным черным дерматином с простежкой. Хотя и рисковала… Ведь нынче разве что дураки откроют дверь постороннему… Но захотелось сыграть в «чет-нечет»…

К моему удивлению, дверь отворилась сразу, и крупный широкоплечий человек прогудел:

— Входите!

— Почему вы так бесстрашны? — спросила я, радуясь случаю видеть воочию широкую натуру, настоящего мужика.

— Потому что поздно чего-то бояться в России! Если бояться, то всего! Погрязли в дерьме! Во зле! В прохиндействе! Человек человеку — волк! Кругом одни подделки, одни эрзацы! Эрзац-политики! Эрзац-продукты! Эрзац-певцы и певицы! Кормить буду! Пошли за мной!

В узком коридоре, что вел мимо туалета-ванной в кухню, он, плечистый, едва не застрял… Или так мне показалось… Там же, в кухне, не поставил, а словно кинул на стол тарелку с колбасой и сыром, выхваченную из холодильника. Белый батон резал на части беспощадно, яростно, словно уничтожал на моих глазах все зло мира. Наблюдать за ним было одно удовольствие.

Его трехкомнатная была обставлена весьма неплохо, хоть и не новейшей мебелью. В кухне высился импортный холодильник, да и все прочие предметы с бедностью рядом даже минуты не спали. По верху кухонных навесных шкафчиков блестели-сверкали самовары всех фасонов и времен.

— А я и не говорю, и не пишу, что ангел! Правдоискатель в лаптях! возвестил Николай Николаевич, явно радуясь жизни, какая она ни на есть. — Я же отвечаю за семью! Я же не могу допустить, чтоб моя жена в телогрейке и в брезентовых портках! Но душа горит! Душа знает — на карачках стоишь, Коля, перед обстоятельствами! Какую музычку пишешь, Коля, чтоб прокормиться! На каких вонючих тусовках мелькаешь, чтоб заполучить денежек, чтоб спонсора какого-никакого обаять! «Ах, Коля, сердцу больно! Любила, довольно!» Но так или иначе не в последних рядах, не на паперти с протянутой рукой. Всякие милашки-канашки в дезабилье отбивают ножками мою «поп»! С утречка гремлю что по теле, что по радио!

Как выяснилось. Он пустил меня не глядя в свою квартиру потому, что ему позвонила корреспондент «Вечерней газеты», чтобы взять интервью. Он меня и принял за нее.

— Ах! Не в ту степь! — удивился весело, насаживая на вилку один за одним сразу три куска колбасы с помощью ножа и пальцев. — Но если пришли… объяснитесь. Чем могу?

Я ему рассказала, что вот собираюсь писать про драматурга Шора, что, говорят, его некому было хоронить, что вот «вы, Николай Николаевич, проявили внимание…»

— Помолчите! — яростно и весело приказал мне композитор, схватившись руками за свою большую взъерошенную голову. — Не надо пошлостей! Не надо фортиссимо! Все просто как… как огурец! Я же православный! Я же верю в душу! Свою и чужую! Я же на флоте служил и тонул, и меня мои дружочки выхватили из бушующей стихии! Я вторично явился на этот свет! Я знаю, что сейчас многие забились в твердую скорлупу! Им нет никакого дела до другого! Их плющат и колбасят обстоятельства сегодняшнего дня! Но Шор! Шор — это внезаконное дитя социалистов-коммунистов! Он не ушел рвать и грызть ни ближних, ни дальних! Он войну прошагал в пехоте! Отметьте: не в газетке, как многие его сородичи, а в пехоте! В смертниках! Он и говорил только о войне… Я от него столько про эту войну узнал! Моя «Военная кантата», лучшее, что я сделал, вся из его ощущения войны вылилась… Он сумел мне это ощущение передать! Да, пил! Крепко пил! Не принимал вранья, демагогии вот и пил! Если по правде, то и жену в последнее время не принимал. Выпьет у меня, а она в дверь. Он мне: «Во! Пришла Демагогия! Отдохнуть не даст!»

— Но мне говорили, что он её любил? И страдал, когда она умерла.

— Девушка хорошая! — очень-очень пожалел меня, убогую, композитор Виноградов. — В человеке столько нот! Куда музыке! Он способен разом и любить и ненавидеть! Розочка его, да, заботилась о нем, но ведь и давила, давила! Он признался мне, что написал пьесу про все это, про то, как она его толкала всю жизнь на компромиссы ради денег, ради сынка Гарика, шкурника и хмыря, а он шел, шел, лишь слабенько так ластой отмахивался… Да он ли один так-то! — вскричал и возвысился надо мной и окрестностями композитор-оратор. — Я сам, я сам податлив, если ко мне со слезьми! Если…

— Так он написал пьесу, успел?

— Говорил, сделал начерно всю. Мне отрывок прочел. Мы вместе хохотали. Очень, очень забавно! Такая голенькая правдуха про человеков!

— А точнее?

— Ну… не помню. Это ж с полгода назад было. Влепил оплеуху живоглотам, которые притворяются писателями, поэтами, а сами только и делают, что гребут под себя. Собьются в стаю и гребут.

— А как же эту пьесу назвал?

— Подождите… сейчас вспомню… Ага! Что-то с бумагой… Вроде, так «Бумажные крылья…» Было и третье слово, но я забыл, какое…

Провожал меня композитор тоже шумно и весело:

— Оглоеды мы все, оглоеды! Если подходить к нам по большому счету. В тринадцать лет собираемся подвиг совершит во благо всего человечества, а к тридцати уже законченные прохвосты, уже пробежались по хребтам своих соплеменников, уже слышали под подошвой хряск их косточек… А как же! Медку маловато, а мух тьмы и тьмы…

Боковым зрением я углядела через распахнутую дверь дальней комнаты фрагмент черного рояля и белую вазу на нем с алыми розами. Красиво, черт побери!

— Да! Вот еще, — обернулась к Николаю Николаевичу уже у приоткрытой двери. — Вы были на похоронах Шора. Как они проходили? Может быть, заметили что-то необычное?

Крупная, широкоплечая, несколько обрюзгшая фигура композитора, возвышающаяся надо мной монументом, замерла в добросовестном раздумье. Ответ же не дал никаких полезных мне сведений:

— Как хоронят мало кому известного старого драматурга, получавшего нищенскую пенсию? В стране, где не экономика, а сплошной кризис и гугнявые обещания вершителей судеб вы понедельник уж обязательно показать нам некие сияющие вершины? Я считал по пальцам — всего шесть человек было, включая покойника. Я, брат его с женой, поэт Тимофей Лебедев, ещё актер Томичевский Владимир, тоже старик порядочный… в первой громкой пьесе Шора играл где-то в конце пятидесятых… Ну и ещё поэтесса… как ее… стихи, вроде, для детей пишет… в возрасте… Нина… Нина…

— Нина Николаевна Никандрова?

— Так точно, товарищ старшина! Она самая. Тоже, судя по прикиду, не из преуспевающих… Ну, конечно, ни музыки, ни миллиона алых роз на могилу… Но слова были сказаны. Хорошие. Все сказали. Томичевский каким Шор был в окопах, они вместе воевали, как он после своей первой удачной пьесы мог зазнаться, но не зазнался…

— А поэтесса?

— Она что-то… чисто женское… Мол, где-то отдыхали вместе когда-то в Крыму и он, Шор, каждое утро собирал со всех столов остатки и относ л бродячим псам… Что-то туманное о странностях славы, которая кому-то достается, а кому-то нет… о непризнанных талантах, которые бродят среди серости как луна среди туч… В общем, даже красиво. Между прочим! Между прочим! — композитор по привычке схватился обеими руками за голову. — Она тоже читала ту пьесу, «Бумажный… змий». Вот! Не «крылья», а «змий»! Шор ей давал читать! Возможно, их сблизило взаимное чувство вины перед бродячими собаками — она тоже не могла смотреть им в глаза, тоже собирала объедки…

— А вы знаете, она ведь тоже умерла…

— Как? И она?! И давно?

— Через два месяца после Шора…

Композитор безмолвствовал целую минуту. Когда заговорил, я почувствовала враждебную ноту в его голосе:

— Вас это удивляет? Так ведь не девочка…

И чего это он вдруг?

Однако долго мне раздумывать на эту тему не пришлось. Поблизости прозвучал чистенький приветливый голосок:

— Николай Николаевич! Я из «Вечерочки»… простите, опоздала немного.

— Не люблю думать о смерти! — были последние слова композитора, предназначенные мне.

Рядом с нами уже мельтешило что-то пестренькое, пахнущее свежими цветочными духами и веселенько обещало:

— Только о красоте будем говорить! Только о музыке! Только о любви!

— Вот это правильно! — легко развеселился Николай Николаевич.

Не поняла я, не поняла, чем уж так могло раздражит композитора средних лет мое сообщение о смерти незначительной поэтессы Никандровой, действительно, умершей не в расцвете сил, а «в возрасте», как говорится… Или они были знакомы, а он теперь по каким-то причинам не хочет, чтобы это было известно? Почему его добродушие как рукой сняло после упоминания о смерти поэтессы?

Копать так копать. Я договорилась по телефону с приятелем Шора Владимиром Томичевским, что встретимся на Тверском бульваре, возле памятника Сергею Есенину. Он там живет поблизости. Обещал ждать.

Однако я пришла первая. У подножия бронзового рязанского парня кипела, как ни странно, настоящая словесная битва. Животастенькая тетенька в очках трясла сразу и животом, и своим рыжим конским хвостом, и газеткой «Экспресс-события» и пыталась всех перекричать:

— Вашего Есенина будут любить только примитивные люди! Только те, кто не знает таких поэтов, как Блок, Сологуб, Ахматова, Мандельштам, Ходасевич, Пастернак!

— Что, съели? — с тонким знанием этикета интересовался у толпы худощавый субъект с интеллигентно пригорбленной спиной, повторяющей почти в точности очертания его носа. — это в газете написано! И в журнале! Это говорит известный критик Остоскотский-Белоцерковский!

Толпа оторопела и притихла. Ну раз шмякнули по башке сложнейшей двойной фамилией с подоплекой!

Я и сама приобалдела. Я ведь тоже любила Есенина просто так. Любила и все. Оказалось же, следовало предварительно испросить разрешения у Остоскотского-Белоцерковского, истинного гурмана от поэзии!

— Есенин — поэт для бедных! Умственно отсталых! — выбросила в воздух бесстрашная, как Каплан, животастенькая пропагандистка и агитаторша. — Для тех, кто до сих пор предпочитает квас баварскому пиву. Для квасных патриотов!

Толпа взревела:

— А-а-о-о-у-у!

И пошло:

— Дерьмократка нашлась! Вонь развела! Ишь, размитинговалась на русской земле! Катись к Клинтону! В Тель-Авиве, блин, горлопаньте!

Сзади меня кто-то произнес раздумчиво и грустно:

— «Изумительное и ужасное совершается в сей земле: пророки пророчествуют ложь, и священники господствуют при посредстве их, и народ Мой любит это. Что же вы будете делать после всего этого?»

Я обернулась. Старик. Разговаривает сам с собой. Глядит мимо памятника куда-то вдаль, прищурив светло-серый глаз. Волосы снежные, словно побывавшие в отбеливателе, который ежечасно рекламирует теле. Под худым подбородком между крепко проутюженными крыльями воротника белой рубашки черная бабочка. Брюки темно-серые. Туфли — черные. Актер, не иначе… Не иначе он самый, Владимир Томичевский. Я вспомнила его лицо на экране… Играл второстепенные характерные роли князей, немецкий офицеров, главарей банд и так далее. Но давно — где-то в шестидесятых.

Наконец он повел взглядом в мою сторону и молвил, кивнул Есенину:

— Страдалец… буйная головушка.

— Как вы верно сказали, — отозвалась я. — Все-таки, странно, до сих пор вокруг него кипят такие нешуточные страсти.

— Это было всегда! — торжественно произнес старый актер. — И будет. Каждое истинное явление в искусстве — блеск алмаза, который многих пленяет, но многих и раздражает. Памятник прекрасен. Этот молодой бронзовый рязанец смотрит прямо в душу тем… у кого душа есть. Обратите внимание — у него, действительно, голубые глаза!

Это было так. Потому что бронза успела покрыться изумрудно-бирюзовой патиной.

— Я лично благодарен Богу. За то, что дал мне возможность видеть много, в движении и коловращении. Я ещё помню, как в свое время Сергея Есенина смели с лица земли большевистские установки. А теперь — вот! В самом центре Москвы! И народ не иссякает! — актер рассмеялся без голоса, откинув голову назад, и шагнул к памятнику, преклонил перед ним колено положил на постамент свои цветы, четыре нарцисса.

Народ продолжал галдеть. Но теперь тут напирали друг на друга грудью «демократы» и «коммуняки». Два вполне интеллигентных дяденьки кричали едва ли не рот в рот друг другу:

— Что ты со своими «коммунистскими» идеями лезешь? Мало народ обманывали? Не они ли обкормили его до тошноты показухой и демагогией? С этого все началось! С этого!

— А твои «дерьмократы» мало налгали этому же народу?! Мало наизголялись над ним?

— Ти-ши-на! — вдруг на басовой ноте рявкнул Томичевский, и, действительно, все спорщики мгновенно утихли.

Но это-то ладно. Это-то ещё ничего. Я ещё к Томичевскому никак не относилась. А вот очень понравился он мне, когда простер в сторону памятника Есенину свою руку и строго спросил у собравшихся:

— Так за кого, за какого лидера мы с вами, недотепы и пустомели, будем голосовать в следующий раз?

— За Сергея Есенина! — монолитно громыхнула толпа.

— Правильно! — подытожил старый комедиант. И мне:

— Если не ошибаюсь, вы — Танечка? А я…

— Если не ошибаюсь, Владимир Петрович?

— Так точно. Вы про Семена Шора хотите узнать? Считайте — узнали кое-что. Я вам продемонстрировал, как бы он утихомирил ярость толпы. Но словечко, которое употребил бы по отношению к врагине Есенина, не берусь произнести. Только синоним: «Не долюбили тебя, красавица! Вот и полезла в пропагандисты-агитаторы». Но мог обратиться к присутствующим: «Граждане-товарищи, тут мамзелька недо…ая, а ей кажется, что идейная. Кто возьмется добровольно оказать ей соответствующую услугу? Поднимите руку!»

— Такой хулиган был?

— Такой. Не принимал всерьез трибунов, вождей и диктаторов. Вон скамейка освободилась. Сядем?

Сели.

— И вы всегда так? — спросила я для начала, для разбега. — С юмором?

— С юмором-то? — переспросил старый актер, легко закидывая длинную ногу на другую. — А как без оного? Я, можно сказать, отпетый юморист. Смоленский же! У нас там Васи Теркины на каждом шагу. Теркины фашистов одолели и ещё кого надо одолеют! Как бывший пехотинец говорю. Твардовский про нас знал подноготное. Слушайте:

Немец горд.

И Теркин горд.

— Раз ты пес, так я — собака.

Раз ты черт,

Так сам я черт.

Ты не знал мою натуру,

А натура — первый сорт.

В клочья шкуру

Теркин чуру

Не попросит. Вот где черт!

Я только было открыла рот, чтобы повести беседу в нужном для меня направлении о Семене Григорьевиче Шоре, как актер насмешливо произнес:

— Вам хочется написать о Шоре? Вам хочется понять, как живут сегодня, при безденежье, рядовые писатели? Ничего вы этого не узнаете! Только поверху! Только кое-что! Можно, например, много чего порассказать о том же Льве Николаевиче Толстом, о нем же горы, Эвересты написаны, но можно обойтись анекдотом. Смею вас уверить, он имеет достаточно познавательного смысла. Итак, ранним утром, когда Лев Николаевич изволил откушать кофе со сливками, к нему обращается лакей: «Ваше сиятельство, пахать подано!» Забористо, не правда ли?

Актер простер руки к небесам и с веселой яростью, ничуть не стесняясь присутствия народа, воззвал:

— Боже! Выбери и меня, как Сему, чтоб никаких поблизости ханжей и идиотов, а только бутылка! И чтоб разом! Никакого длительного гниения на матрасе!

Кое-кто ему зааплодировал. Он, старик-юморист, с достоинством раскланялся и, обернувшись ко мне, сказал назидательно:

— Отметьте в своем блокнотике — массы Томичевского поддерживают! Уверяю — Томичевский и после своей смерти отчебучит нечто, повеселит наш бедный российский народ, заскучавший в процессе перестроек-недостроек и прочего строительного мусора. Теперь конкретно к Семену…

Я так поняла — актеру потребовалось время для показа себя, для самовоплощения, для срыва аплодисментов. И он дал себе волю. Теперь же, пригорбившись на скамейке, сунув обе ладони между сдвинутых колен, он заговорил совсем иным тоном, раздумчиво, негромко, по делу:

— Семен устал. Ото всего. От жизни. Он давно тащил эту усталость. Может быть, с войны. Только умело её маскировал. Писал довольно забавные пьесы. Их ставили. Я играл в трех из них. Героев-забавников. Прежде ведь чем писучий народ кормился? Во времена разнообразного социализма? Р-разоблачением мещанства, как-то: стяжательства, жадности, тяги к привилегиям и прочего в этом же роде. То есть, то, что совсем недавно считалось пороком, нынче возведено в высшую степень доблести, поставлено на пьедестал и внедряется в мозговые извилины широких масс из минуты в минуту. Семену плевать было на мещанство, если по большому счету. Он вообще скептически наблюдал броуновское движение страстей человеческих. Он бы, возможно, и не писал бы вовсе. Он ведь не считал себя великим или даже приличным драматургом. Но писание как-то упорядочивало его существование. Вроде лекарства. И, что тоже немаловажно, — помогало содержать семью. Впрочем, если бы не жена его Розочка…

И вот ведь неожиданность — если провинциальные родственники Шора всячески расхваливали мне добродетели весьма, с их точки зрения, разумной, трудолюбивой жены покойного драматурга, то актер презрел такой взгляд напрочь. Он с издевкой вспоминал, какая цепкая, хозяйственная, неукротимая в стремлении к достатку была эта самая Розочка, какой железной рукой тащила она Семена Шора вверх по иерархической лестнице достатка и почета, которая всегда существовала в советской и постсоветской литературе.

— Она, она, — утверждал актер, с отвращением кривя тонкие губы, бегала по литначальникам, литчиновникам с самыми разными просьбами и даже требованиями. Она, Розочка, трясла в кабинетах его орденами и медалями, чтобы вытрясти для семьи полезное и приятное: путевки в дома отдыха, загранпоездки ну и так далее. Не стеснялась, что вы! Такая ошалело-наглая рыночная бабенция! Звенела браслетами, шипела шелковыми одеждами ещё издалека, ещё на расстоянии пистолетного выстрела, и, надо отметить, народ тотчас разбегался, начальство требовало у секретарш отвечать ей решительным «нет, ушел, когда придет — неизвестно!»

Но, со слов актера, фантастическая Розочка умела ждать свою добычу, как гиена, — часами, и дожидалась часа своего торжества. Припертый к стене железной аргументацией нахрапистой дамы, любой литературный или иной чиновник сдавался рано или поздно. И Розочка получала желаемое. Именно так она вытащила из горла литначальника дармовую трехкомнатную квартиру в престижном кирпичном доме и хорошем районе. В Союзе писателей долго обсуждали, как удалось этой неуемной Розочке, жене полуизвестного драматурга, уломать босса и в итоге поселиться в элитных апартаментах на Безбожном. Она рвала голосовые связки, выкрикивая свои аргументы: «Вы не хотите пойти навстречу нашей семье только потому, что мы евреи! Только потому, что в пятьдесят третьем мой Семен Григорьевич был несправедливо, как все евреи, обвинен в антигосударственной деятельности! Только потому, что в годы Великой Отечественной войны среди евреев были богачи, спасавшие свою шкуру и не думавшие о своих собратьях, которых гнали в газовые камеры! Только потому, что кое-какие представители еврейской национальности находятся в заключении в связи со своими антисоветскими убеждениями. Но при чем здесь мой Семен Григорьевич и его семья? Разве он не пролил свою кровь за Родину?» Против нее, как против прущего на бешеной скорости танка, мало кому удавалось выстоять… И разумеется, Семена своего она держала в кулаке, внушая ему мысль о том, что иначе, без её хлопот, он бы давно пропал.

В конце концов и драматург Шор вынужден был целиком согласиться с этим довольно наглым доводом. Мало того, что Розочка «везла на своих плечах» сыночка Гарика, свою собственную старую мать, в прошлом парикмахершу из города Бендеры, а также самого супруга — она являлась тем самым ярким, неисчерпаемым образом мещанки, который драматург Шор и воплощал в своих пьесах.

Пока писал пьесы. Но где-то уже в семидесятых он их писать бросил. Лишь изредка, раз в пять-десять лет, появлялась где-нибудь в сборнике его пьеса и ставилась тоже лишь изредка…

— Он стал переводить… прокорма ради… с казахского, адыгейского, тунгусского… по подстрочнику, конечно. И сам себя за это очень не любил.

Впрочем, как дополнительно заметил Томичевский, Семен Шор при Розочке отнюдь не бедствовал. Он с Розочкой умудрился объехать многие страны, куда другим путь в те годы был закрыт. А вот когда Розочка умерла…

— Прежде, во времена Розочкиного правления, бывало, что в докладах у самого Михайлова, пусть и в конце списка, но мелькала фамилия Семена, среди «цвета отечественной драматургии», а после — полное забвение, — припомнил актер. — Мне доводилось выслушивать мнение о Шоре его явных завистников. Они считали, что он, в общем, серенький середнячок, но Михайлов, тертый калач, нянчился с ним потому, что считал весьма полезным «подыгрывать еврейству». Он знал, какую оно набрало силу в других странах, какую набирает у нас. Но я всегда считал Семена талантливым, остроумным. Я помню, как смеялся народ на спектаклях по его комедийным пьесам в пятидесятых и шестидесятых! До сих пор помню отдельные его фразочки: «Мишка! Не настаивай! Моя печень, истомленная алкоголем, сегодня пусть вяло, но протестует!» Или: «У тебя спрошу: стоило ли брать Зимний дворец, чтобы слушать этого партвыжигу?» Но когда появилась знаменитая пьеса Владимира Михайлова, — актер длинно свистнул, — тут словно бы и всем драматургам пришел конец, а про Шора и судачить перестали. И вообще всех чохом драматургов в Безбожном записали в бездари и, пардон, пардон, мудаки. Исключительно веселую пьеску сделал тогда, лет двенадцать назад, старикан Михайлов! Под шикарным названием: «Миллиардерша приехала в социализм». Помните?

— Кое-что, — призналась я.

— Ну как же! — актер словно бы обиделся на мою непросвещенность. Этим скучным «инженерам человеческих душ» её Величество Жизнь прямо под ноги кинула роскошнейший сюжет. Но понял это один Михайлов! И схватил! И написал чудесную комедию-фарс! Вот слушайте…

И щедрый Томичевский сейчас же принялся просвещать меня. Я узнала от него, что сюжет «Миллиардерши…» состоял в следующем: дочь знаменитого греческого миллиардера Онассиса влюбилась в русского. Они поженились, и новобрачная решила жить в СССР.

Прямехонько навстречу советских драматургам, проживавшим в Безбожном переулке, потекла сногсшибательная ситуация: миллиардерша со своим мужем согласилась обитать в кирпичном доме, что аккурат напротив элитного жилища советских писателей-драматургов-поэтов, сумевших в свое время оттолкнуть локтями всех прочих, слабосильных своих собратьев и вселиться со своими женами, детьми, высокими идейными соображениями и прочим скарбом, — в просторные, престижные квартиры.

И что тут началось, когда выяснилось, что окна квартиры «онассихи» находятся как раз напротив писательских! Что можно, если затаиться и ждать, увидеть, как, к примеру, ранним утром сама миллиардерша раздергивает шторы… А некоторым терпеливым, наблюдательным дамам повезло исключительно: они своими глазами обнаружили, что «онассиха», «ну как самая обыкновенная баба», натягивает колготки…

А еще, ещё какая-то из писательских жен с помощью полевого бинокля засекла миллиардершу именно в тот волнительный миг, когда она прижималась к своему русскому мужем, и они, вообразить только! — целовались с самого утра!

— Вы понимаете? — спросил меня актер, скосив взгляд в мою сторону, но все так же, пригорбясь, сидя на скамейке. — Вы понимаете, какой богатейший материал валялся у ног в сей этой писательской братии? Но оценил его по достоинству и сумел сделать громкую пьесу лишь один человек — Владимир Михайлов! Я сам встречал потом драматургов, которые едва не выли от обиды, «почему, почему мне не пришло в голову сляпать пьеску изо всей этой истории с миллиардершей и нашими любопытными женами?» Замечу: Михайлов не писательских жен взял в пьесу, а вообще жен совслужащих. Но суть-то не изменилась! Вышло очень-очень забавно, пикантно, фарсово!

— А как воспринял свое «фиаско» Семен Григорьевич? — спросила я.

— Смеялся! Над собственной опрометчивостью! Признавался за рюмочкой, что ведь и его Розочка, прежде всего его вездесущая Розочка подглядывала изо всех сил за «онассихой» и её мужем, что именно она использовала с этой целью полевой бинокль, а ему, вот черт, и в голову не пришло сляпать изо всего этого пьеску! А теперь об очень грустном, — предупредил актер… Ибо так уж устроено в этой жизни: все, вроде, идет путем и вдруг…черные клубы туч, гром, грохот, и все пошло прахом…

«Очень грустное» в семье Шора началось тогда, когда заболела шестнадцатилетняя дочка Аня. Белокровие. Необходимы дорогие иностранные лекарства. Мама Роза побежала по писателям.

— Она билась за здоровье и жизнь своей дочери словно со всеми исчадиями ада с утроенной энергией, не жалея себя. Усохла страшно, одни глаза горят едва ли не бенгальским огнем, — уточнил актер.

Однако все ухищрения медицины и неистовая материнская забота оказались тщетными — девочка умерла.

Но подрастал сын Гарик, талантливый мальчик, веселун и хохотун. Он легко учился, в том числе на рояле, саксофоне и на бильярде. Родители, как говорится, души в нем не чаяли. Гарик поступает в институт восточных языков. Гарик получает приз за участие в телеконкурсе «Кто, где, когда?» Гарик покупает иномарку и объясняет родителям, что деньги «нашел в бильярдной», выиграл то есть. Но скоро за Гариком пришли люди в форме. Оказалось, Гарик подторговывал иконами, и очередную сделку с иностранцами-покупателями засекли органы… Гарик попал за решетку.

Опять мама Роза развивает кипучую деятельность, бегает по начальству, пробует доказывать, убеждать, плачет, ломает руки, грозится, что кончит жизнь самоубийством, если…

— Помог и очень Михайлов. Мне Роза сама сказала. Мол, если бы не Михайлов… — актер дернулся в усмешке. — Хотя чего тому в общем-то стоило! При его-то регалиях! Если он с секретарями ЦК на «ты»! Если с ними из одной кастрюли черную икру на рыбалке ест! Если на «ты» он даже с Генеральными!

— Помог, все-таки? Разве не это главное? — решила чуток усовестить.

— Помог! Ввязался! — рявкнул актер. — Ладно, не стану злословить по этому поводу. Другой мог и не помочь. Отмахнуться. Но ведь надо знать Розочку! Она могла и покойника поднять, штык в руки и в бой! Она, она к нему ходила, и, говорят, на коленях перед ним стояла… Вот вам кусок трагедии! Хотя играет её весьма пошлая по сути своей дамочка! Но такова жизнь! Трагифарсовая в своей основе! Теперь вопрос: мог дли человек, отсидевший, пусть и за дело, целый год в вонючей камере, сильно возлюбить эту камеру? Конечно же, нет. И как только стало возможно уехать из страны Гарик это сделал. Наплевав на мать и отца. Хотя знал, что врачи подозревают у отца рак. Что мать на пределе. Он им объявил: «Я всю, целиком, с вами вместе, ненавижу эту страну!» Рак не подтвердился, а у Розы — инсульт и конец. Семен… А что Семен? Что у него осталось, кроме бутылки? Собаки разве…

— А все-таки, — загляделась на длинную белокурую косу девушки, что стояла ко мне спиной и лицом к синеглазому бронзовому Есенину, — а все-таки, разве таким уж безобидным был Шор? Ведь у каждого человека есть недоброжелатели, а то и враги… Или завистники с шилом вместо сердца. Ну те самые, например, которых Никита Михалков назвал «молью с жалом»?

— Да я и был его первый враг! — объявил актер, выпрямляясь и глядя на меня с большим интересом. — Я ненавидел его за абсолютное равнодушие! Он не брал в расчет ни правых, ни виноватых. Он всех поголовно считал одинаково никчемными. Он не верил ни в какие перестройки и революции. Он не утруждал себя ни чтением газет, ни просмотром теленовостей. Он мог задушить своим неверием в благо любой порыв души. В подпитии способен был ударить какого-нибудь подвернувшегося претендента на место гения резким словцом или брякнуть из Эмиля Кроткого: «Вкрался в литературу, как опечатка! Не оглядывайтесь, это я о вас, о вас!» И меня не щадил. В подпитии. Мог сказать: «Дурак ты, Володька! До сих пор веришь в непорочное зачатие! В значимость четырех и даже двух театральных действий! В собственную значительность! В необходимость всей этой театральной муры для жизни граждан!» Он мог убить словом! Расплескать полноту души безо всякой жалости!

— И почему же вы дружили? Почему пришли его хоронить?

— Потому что он был оттуда, с войны, и потому абсолютно одинок. Как и я. Мы ведь вернулись отнюдь не с той войны, которую разрешалось описывать долгие-долгие годы. Мы вернулись из ада. Мы знали правду. Мы тащили её на своем горбу. Но вынуждены были молчать. Это Михайлов и подобные ему «патриоты» с легкостью необыкновенной описывали бои «по правилам», потом как было плохо в лесостепи в четырнадцатом году и стало замечательно в пятьдесят девятом, как было худо до семнадцатого в тундре и как стало прекрасно там же после постройки избы-читальни… Словом, зарабатывали любовь властей, а значит, орденки и блага. Мой смоленский крестьянский дед говаривал: «Не лезь, Володька, в дерьмо, даже если оно сверху медом помазано».

— Почему же вы не запили?

— Смоленско-крестьянская закваска! Тебя на части порубили, а ты не мешкай, срастайся! У меня мечта была сыграть Гамлета. А в Гамлеты с пивным духом и красным носом уж точно не запишут! Держался и… привык. Кроме того, меня не терзала, прости Господи, истеричная Розочка, не требовала денег и благ, чтоб «не стыдно было перед другими». Тут клубок. Иногда я понимал Гарика. Все смешалось — и несчастье, и психозы, и претензии… Такую маман трудно любить. С такой женой сложно не пить. Но Семен по-своему сострадал ей и любил её. Сколько чего пережили вместе! Хотя, — актер двумя пальцами отдернул от шеи бабочку-галстук и отпустил, чтоб щелкнуло, главная его беда, считаю, была в другом. Семен выпал из своего гнезда…

— Как это?

— Ну ни то, ни се… ни «правый», ни «левый», ни еврей, ни русский, Гражданин мира. Он ни на какие тусовки «своих» не ходил. А сородичи его на этот счет строги. Им нужен каждый «штык» и чтоб непременно распевал с трибуны, каким он подвергался гонениям из-за «пятого пункта». И какое замечательное это мероприятие — перестройка. А он — молчок. Более того, как-то рванул с места в зале: мол, сородичи, еврейцы, о какой дискриминации ведете речь! Разуйте глаза, гляньте хоть в справочник Союза писателей, хоть в Союза кинематографистов — вас там навалом, все прочие нации придавили! Он мне сам об этом рассказывал.

— И что же? Как?

— Молодой один в ермолке поэтишко крикнул ему: «Старая сволочь!» Ну гвалт, топанье ногами. Из боковых дверей поперли русаки, с этого очкарика в ермолке сбили очки, орали «жидовье, вон из России!» В этой кутерьме стражи схватили как «отпетого антисемита» некоего Осташвили. Суд, колония. Там его нашли повешенным. Судебно-медицинская экспертиза заключила, мол, смерть наступила от механической асфиксии… Следствие не обнаружило тут чьей-то вины. Но материалы уголовного дела полны противоречий. Многочисленные свидетели уверяли, что у него была депрессия, но врач колонии сделал запись за месяц до происшествия, что у пациента признаков душевного заболевания нет. Хорошее впечатление произвел Осташвили и на корреспондента газеты «Вече Твери», был собран, логичен, по памяти цитировал разнообразные тексты. Ну не было у него веских причин покинуть этот мир! Он рвался на свободу. Он говорил: «У меня один путь — жить, чтобы доказать свою правоту». И вдруг — уход из жизни. Никакой записки… Не стало человека и никто с полной уверенностью не скажет: почему? В организме «самоубийцы» нашли химическое вещество, намек на яд… Но раскручивать не стали… Семен пил и кричал: «За очочки человека спустили в могилу! За очочки! О евреи! Страшитесь! Вас ждет месть!» Иногда прилюдно кричал, в Доме литераторов. Клял очкарика, себя за язык, но кричал.

— Может, и докричался? Могли его убить… отравить за это оголтелые современники? Из идейных соображений, так сказать? Или вы напрочь исключаете такую версию его смерти?

— А вы думаете, что он не дрянной водкой отравился? Что подстроено?

— Ест такое предположение.

Старый актер прижал свои щеки ладонями, пробубнил в суженные, трубчатые губы:

— Помилуй Бог, как говаривал Суворов, отрицать даже самое невероятное, так как то, что кажется таковым, уже, возможно, было сотни, а то и тысячи раз. Озверевшее мещанство, еврейское или какое другое, способно на все. Тем более во времена, когда «воруй, убивай, сколько влезет, только не попадайся!» Не знаю, не знаю… Все может быть. Знаю только, он пил на даче в тот вечер не один, а с кем-то… С кем? До сих пор после возлияний воскрешал непременно. Хотя я встречал его иногда в совершенно разобранном виде…. Собаки сами тащили его в дом. Вот кто его любил так любил! И он их… Неужели, неужели? «Жестокий век, жестокие сердца!» Я заранее кланяюсь вам, девочка, если вы сумеете докопаться до истины! Да поможет вам Бог! старик встал со скамейки и низко поклонился мне.

Мы хорошо распрощались с ним. Возможно, и потому, что знали — вряд ли увидимся еще, а, стало быть, вряд ли причиним друг другу какие-либо неудобства или неприятности. Я ещё какое-то время смотрела ему вслед, как он шел, по-солдатски прямой, несмотря на возраст, как блистала его снежно-белая седина в лучах жаркого летнего полдня…

Вязко в голове, муторно на душе. Чем дальше в лес — тем чащоба глуше. Житейских ситуаций навалом, а толку? Даже смутная тень убийцы или убийц трех писательских душ не проглядывается… Начинаю понимать следователей, которые плюнули и решили: «Чего мудрить? Водка виновата во всем суррогатная!»

Возможно, я бы тоже в конце концов так решила. Если бы не Дарьина мать Нина Николаевна, не её странная смерть…

Мне можно было пойти домой и повалиться до вечера. Только в шесть мы должны встретиться с поэтом Лебедевым, который хоронил Семена Григорьевича Шора и дружил с ним. Сейчас же всего три с половиной. Однако азарт охотника горячит кровь и требует: «Нельзя расслабляться! Действуй! Соображай!»

Лебедев назначил мне встречу не у себя в квартире, а в местечке для избранных, в Доме литераторов, где, надо полагать, отчетливо слышно, как бьет копытом и ржет его высочество Пегас.

Я решила дожидаться своего часа на Пушкинской, неподалеку от задумавшегося навек поэта. Села на скамейку и какое-то время слушала баюкающий звон фонтанных струй и даже поверила, что в мире царит благодать и покой…

Только очень скоро все вернулось на свои места. О каком покое речь! Мимо с озабоченно поджатыми ртами, с тусклыми глазами спешат женщины, обремененные, как от веку положено, тяжелыми сумками, там и тут слоняются бездельные юнцы, которые уж точно нужны деньги, а где их взять — о том их тяжелая, упористая дума… Старики, старухи на скамейках застыли изваяниями, упершись тусклыми глазами в водяные струи… «Америка нам поможет! — орет тощеватый подросток со стопкой газет в рука, размахивая, как флагом, одной из них. — Покупайте «Последние события»! Вы узнаете, чем убил свою беременную жену безработный ученый! Вы узнаете, сколько любовниц было у Клинтона! Вы узнаете, почему вампир сосал кровь только у пятилетних девочек! Вы узнаете, кто главный вор в этой стране!»

— Господи! Чего орет-то! — подала голос молодая женщина с малышом на поднятом колене, сидящая рядом со мной. — Чего мы уж не знаем-то? Страна в раздрае — чего ещё надо знать! Народ для верхов как был быдлом, так и остался. Вертят им кто как хочет… Только бы не было гражданской войны! Только этого нам не хватало!

Она ни к кому не обращалась, в воздух говорила. Малыш крепко прижимался к её щеке своей щекой и, пуча губешки, смотрел строго, словно бы соглашаясь со всем, что сказала его мать, целиком и полностью. Эта парочка словно сошла с иконы или полотна времен Ренессанса. Все в ней было правдиво и бессмертно. И, несмотря ни на что, — светло, тепло, надежно…

«А я? В свои двадцать шесть?» — пришло в голову, но сейчас же и выскочило, потому что «про это» потом, потом…

… Когда-то, в доперестроечные годы, я была в Доме литераторов со своим десятым классом на поэтическом вечере. Вспомнилось, как схватила за толстую ручку входной высокой, тяжелой двери. И дыхание перехватило, когда шагнула в вестибюль, словно бы вот сейчас мне навстречу выйдут всякие-разные знаменитости, а мне будет так неловко, так не по себе…

Видимо, моя душа тогда была настроена на удивление, и я удивлялась всему, что видела вокруг в мире муз. Даже зеркалам в вестибюле, даже лестнице, застланной ковровой дорожкой, что вела на второй этаж в большой, заставленный мягкими креслами, зал. здесь кругом, вроде, и пахло как-то особенно. Здесь — вообще, чудилось мне, было что-то сродни пушкинскому Лукоморью, полному сказочных неожиданностей и поразительных внезапностей. А уж когда на сцене появились «живые» поэты, когда «сама» Белла Ахмадулина, в черном костюме то ли Гамлета, то ли пажа, в высоких черных сапогах пошла навстречу жадным глазам переполненного зала, — я невольно, вместе со всеми, ахнула и замерла молитвенно…

Тогда я «живьем» увидела знаменитого Евгения Евтушенко, знаменитого Андрея Вознесенского. И подразочаровалась… Потому что мне нравилась в поэтах неустроенность, смятение, неприспособленность. А все эти полустарые и староватые гении были отлично одеты и никакого бунтарства в их рифмованных речах не нащупала… И сердце мое остыло к концу «представления»… Хотя тот же Евтушенко очень страстно, до ярости, читал свою «Братскую ГЭС», прославлявшую, естественно, советскую власть, а Андрей Вознесенский в своих «треугольных» стихах пылко славил Владимира Ильича.

И когда началась перестройка и вдруг я опять своими ушами услыхала, какие все это были страдальцы, как им испортила жизнь эта самая советская власть, — моему, пусть наивному изумлению не было конца. Мне думалось: «И это поэты? Врали и поэты выходит, и такой симбиоз возможен?»

… На этот раз меня Дом литераторов встретил сумраком вестибюля, где пахло нежилым, плесневелым. Парень в черной форме с «билайном» в руках, подошел тотчас и спросил:

— Вы к кому?

— А вы кто тут будете? — резонно отозвалась я.

Он сморгнул белесыми ресницами:

— Охрана. Ресторан охраняем.

— Начиная от входа, что ли?

— Ну!

— Интересные дела, — сказала я. — От кого ресторан-то охраняете? От писателей, что ли?

— Юмор? — сурово спросил он и нехорошо прищурился. — От грабителей. Ваши документы.

— Фига! — сказала я, злясь. — Сначала твое удостоверение! Быстро!

Он подрастерялся… Я полезла в чащу напролом, так, что все затрещало вокруг:

— Кто тебя тут поставил? Кто дал тебе право спрашивать документы? Неужели писатели? А ну пошли в твой ресторан!

И он не осмелился мне перечить. Сила силу ломит. Тот самый случай.

Директор ресторана оказался невеликим мужичком с бегающими глазками:

— Газета? Очень приятно… Нет, нет, ресторан уже давно не принадлежит писателям… Он приватизирован.

— Боже мой! Как замечательно! — сказала я.

— Правильное слово, — встряла толстая тетка с цепучими глазками, крашеная в полублондинку. — Если бы не мы… Если бы не директор Алешенькин…

— А вы кто?

Она потупилась, но призналась:

— Его жена.

Да вовсе не мое это было дело — выяснять, как писательский ресторан захапали чужие верткие люди! Но так ведь интересно же!

Прошла в зал. Ах, какие здесь маялись в безделье белоснежные столы и черно-белые молодцы официантской гвардии!

— Что так маловато публики?

Он тоже по примеру своей родной жены потупил на миг темные смышленые глазки:

— Дороговато…

— Кто же здесь тогда изволит есть?

— Ну… разная публика.

— Стало быть, рэкетирам по карману, а писателям нет?

Алешенькин даже как бы заалел от прилива праведного гнева:

— И писатели едят! Как же! Евтушенко, Вознесенский, другие…

— Понятно. При Советах тут же ели, и при демократии все одно богатенькие. Тогда почему они плачутся-то? Будто только и делали, что страдали?

— Этого не знаю. Это не мои разборки…

Этот типчик давно знал, что неуязвим, а суетился вокруг меня так, на всякий случай, возможно, по старой памяти, когда ещё газетное слово чего-то стоило…

— Если хотите — взгляните на меню, — предложил он мне.

Я взяла в руки глянцевитую расписную обложку, под которой скрывались листы с чарующими наименованиями блюд и не менее чарующими ценами. Читала я про бифштекс «а ля князь Болконский», кисель «а ля Лев Толстой» «куриная грудка в соусе а ля Федор Достоевский» со свистом. То есть буквально присвистывала, вбирая в себя нечаянные, необыкновенные сведения. Окончательно доконал меня «тушеный свиной язык а ля Николай Васильевич Гоголь» и проставленная рядышком баснословная цена.

— Ого-го! — сказала я. — Ого-го!

— Потише, — извинительно попросил меня хозяин этого по-своему уникального произведения. — Здесь… вон там… именно сейчас изволит кушать сам Отушенко… Из Америки приехал… Он в основном в Америке живет, хотя весьма одобряет прогрессивные рыночные тенденции в России.

Я глянула вкось и впрямь обнаружила полосатую длинную спину, загораживающую оранжевый полусвет настольной лампы… И пришла к выводу, что в этом нашем полубезумном мире, где давно уже нипочем человеческая жизнь и совесть, все-таки хорошо именно тем, кто давным-давно раскусил практическую бесполезность всяческого идеализма и употребил это знание себе во благо.

— А знаете ли вы поэта Тимофея Лебедева? — спросила я процветающего ресторатора Алешенькина.

У него сейчас же заболел зуб. Во всяком случае, он покривился лицом и молвил:

— Этот… это… не подарок! Мелюзга у нас там, в подвале.

— Какая мелюзга?

— Ну… всякие малоизвестные писатели, поэты… всякие безденежники… Мы им, отметьте, все-таки оставили подвал. Там буфет. Там можно тоже поесть… Но у них даже на буфет не бывает. Даже на чашку кофе… Они пьют и все. Балласт для общества — я так понимаю. А этот Тимофей Лебедев… простите за выражение… бесштанник и плебей!

— О! — сказала я.

— Я не кручу динамо! — тотчас упредил мое возможное недоверие успешливый ресторатор. — Я вынужден периодически вызывать милицию! И из-за Тимофея Лебедева в том числе!

Тимофей Лебедев становился мне вдвойне интересен. Я поблагодарила разговорчивого господинчика за полезные сведения и спустилась в буфет, а точнее — в подвал, темноватое, низкое помещеньице, оставленное ничтожным писателям-поэтам лишь из величайшего и только эмоционально обоснованного человеколюбия процветающего ресторатора Алешенькина.

Здесь не пахло евроремонтом, в этом скучном помещении, заставленном старыми столами безо всяких скатертей. Здесь витал дух дешевейшей столовки примерно девятнадцатого года. И первое, что бросилось в глаза, были лысые дядечки в усах, устаревшие ещё до перестройки, и дядечки в волосах, но седеньких, порядком поиздержанных. И ничего бы особого в этих персонажах не было бы, если бы они, немного внаклон, не ворковали с абсолютно молоденькими девицами.

Я так поняла: старички эти, будучи членами Союза писателей, возможно, в последний раз в своей жизни звенят шпорами, чтобы очаровать молоденьких, ещё восковой спелости, милашек, обольщенных уже одной возможностью находиться в знаменитом, малодоступном Доме литераторов и беседу беседовать с настоящим поэтом или писателем, который способен читать стихи или даже объяснять разницу между хореем и амфибрахием. Знала я, проходила… В свое время моя школьная подружка Ася сумела почти без памяти влюбиться в испитого старичка-поэта, километрами читавшего ей свои свежевыпеченные стишата о том, как он тоскует без родных деревенских березок… В конце концов она не выдержала и спросила:

— Отчего же вы не купите билет и прямиком в ту деревню? Это же просто!

— Девочка моя дорогая, — оскорбленно ответил поэт. — Нельзя подходить к творчеству столь примитивно, не вовлекая в процессе некие подкорковые ощущения…

Аська расхохоталась. На том и кончился её «литературно-поэтический роман»…

… Еще я углядела на столах весьма скудный ассортимент пищи. У иных пожилых и моложавых мужчин под рукой кроме полупустых белых чашечек с кофе вообще ничего не было. Но кое-кто держал у рта тонюсенький, с расческу, кусочек белого хлеба с налипшими на нем желтоватыми крылышками бабочки, которые оказывались тончайшим ломтиком сыра…

Бедностью пахло здесь! Обрывом всех путей и дорог, ведущих в мир достатка, относительного комфорта и веселой суеты тусовок, организуемых богатенькими Буратино!

А ещё я увидала, что за совсем отдельным столом сидит давешняя крючконосая мадам Алешенькина и на виду у прочего непрезентабельного, полуголодного люда жует и глотает какую-то явно мясную пищу да ещё под соусом… Мать твою…

А ещё я вдруг углядела в воздухе топор… Когда навстречу мне поднялся буйноволосый, широкоплечий мужик с сизоватым носом и ехидным выражением светлых глаз.

— Никак вы! Никак меня! — побежал словесной опрометью. — Никак есть у широкой общественности интерес к дну общества!

Ему мало показалось пожать одну мою руку одной своей рукой — он заграбастал обе мои и сжимал их своими обеими до тех пор, пока я не ойкнула.

— Что? — закричал он на весь этот тухленький подвал для неизбранных. Удивляетесь, как новые хозяева жизни жрут при всем честном народишке? А мы чего можем-то? Россия кончилась! Настоящие российские патриоты спились и залегли по могилкам! Так начертано в письменах мировой закулисы! Чтоб никакого духу русского нигде! Чтоб один ростовщик с домочадцами в ермолках и там и тут! Чтоб гусинские-березовские размножились в неимоверном количестве и заселили всю землю русскую. Задумано и осуществляется!

Из-за стола приподнялся розовощекий старичок, только что бормотавший лупоглазенькой девице что-то интимное, и поинтересовался с долей задора:

— И вам не совестно? Ругать нынешнее, когда всем нам дадена свобода, когда нас не преследуют «тройки», когда мы не вздрагиваем при слове «Сталин»…?

— Во дурень! — обрадовался Тимофей Лебедев. — Опять про Сталина! Про тридцать седьмой! Чеши чаще, где чешется!

— Да! Да! — раззадорился обольститель малолетних. — Про Сталина! Про поганую советскую власть! Ее уже за одно то надо было уничтожить, что она плохо относилась к евреям!

— Ах, ты, трепло! — Тимофей Лебедев вскочил на стул. — Гляньте сюда! Здесь сидит и жрет неблагодарная тварь, у которого в кармане два паспорта! Он меня опять и опять пугает Сталиным и тридцать седьмым в то время, как Россия вымирает сегодня, сейчас, под семь сорок, под чавканье сволочных, подлых интернационалистов-космополитов! Ну, все! Достал! Сейчас буду морду бить!

Батюшки-светы, что тут началось! Зальчик немедленно разбился на два лагеря, и они пошли друг против друга, подняв вверх стулья, бутылки и ещё какие-то предметы. И неизвестно, как далеко зашло бы дело, если бы не возникла в дверном проеме плотная, крепко сбитая фигура милиционера.

— Оружие на пол! — гаркнул страж порядка. — Или всех увезу в отделение!

Сначала, вгорячах, я, было, решила, что именно этот милиционер помешает моему рандеву с Тимофеем Лебедевым. Но вышло совсем наоборот. Поэт и впрямь стих, поставил стул на место и жестом пригласил меня сесть. Мы начали разговор о Семене Григорьевиче Шоре. И если бы не появление все в том же дверном проеме высокорослого молодца с розоватым фарфоровым лицом, ясными глазами, отутюженного согласно самым высоким стандартам светских приличий, наша беседа текла б себе и текла…

Но это оказался не просто «фирмач», новый русский при деньгах и кураже, но чистый совратитель душ с пути праведного.

— Господа поэты, а также писатели! — возвестил он. — Гуляем по случаю дня ангела моей прабабки по отцовской линии! Садимся в круг! Плачу за всех и за все!

Тут-то и обнаружилось самое, в общем-то, очевидное — водка сближает, исключительно и независимо от пола, вероисповедания и прочего. Присутствующие быстро, споро придвинули друг к дружке несколько столов и скоро в благоговейной, чинной тишине зажурчали ручейки аккуратно разливаемой влаги… А затем грянула в десяток глоток песнь песней нашенской раздольной, российской сторонки:

Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны,

Выплывают расписные

Стеньки Разина челны.

Надо отметить: гневливый, розовощекий старичок сохранил свой суверенитет — как сидел со своей завлекательной крошкой перед двумя полупустыми чашечками с темной кофейной жижей, так и продолжал сидеть и, призакрыв, как петух перед дождем, веки, что-то пел и ворковал, и я даже издали слышала, как бренчат под столом его гусарские ржавенькие шпорки…

Между тем писательская беднота очередного переходного периода, на этот раз из социализма в коммунизм, кидала лозунги, чокалась стаканами-чашками и глотала любимый напиток:

— За матушку-Русь! За то, чтоб передохли все подонки, которым наплевать на будущее нашей великой страны! Чтоб удавились все те, кто нашу страну называет «эта»! Пошли они все на…

И отправили в очень уж нехорошее место.

Где была я? Сидела рядом с Тимофеем Лебедевым и тщательно делала вид, будто своя тут в доску, чтоб потрафить поэту, во всяком случае не раззадорить его вспыльчивость до поднятия стула как орудия убийства именно меня.

И вот что ценно: деловой, бодрый «фирмач» Игорек, как его тут величали, довольно скоро услыхал что-то весьма требовательное, приложивши ухо к черному сотовому, встал из-за стола, пожал сам себя за руки почти под самым низким потолком, символическим этим жестом как бы обещая и дальнейшие свои дружеские чувства не тратить где-то на стороне, а в целости приносить их сюда, к писателям-поэтам заодно с готовностью поить их и немножко подкармливать…

Наконец-то мы с Лебедевым остались наедине, друг против друга. Однако этот тихий миг опять едва не оказался под угрозой, когда Тимофей глянул в сторону стихотворца:

— Старичок! Опять новый галстучoк! Опять ты, паучок, жаждешь и сладкой жизни и чтоб тебя считали расейским патриотом? Только потому, что у тебя фамилия не Шницельшнауцер, а Попков? Не выйдет! Не обманешь! Не на тех напал! Вот из-за таких, как ты, хамелеонов, и нет на Руси лидера! Все места вы, штукари, позахватывали, залезли в телевизор и морочите людям головы!

— Уймись, Тимофей! Научись пить в меру! — отозвался отечески Попков. Как больному сказал, с которым связываться неловко, стыдно даже. И улыбнулся своей спутнице, девице-симпатуле… А она — ему. Она его, старенького, но неунывающего, уже научилась жалеть, судя по всему… А от жалости до любви, как известно, только один шаг…

Это понял и мой пьяненький Тимофей Лебедев, кротко посочувствовав молодой красоточке:

— Правильно поступаешь, мамзелечка. Не настаиваешь, чтоб разделся. И не настаивай. При таком галстуке он хоть куда! А без галстука-пиджака такой пейзаж-пассаж, хоть в омут головой…

Поэт-телевизионщик сделал вид, что на такую чепуху он тратить свой драгоценный для телемасс голос не станет. И я получила, наконец-то, возможность задать свой перекипевший вопрос Тимофею, у которого в седоватой бороде билась в истерике заплутавшая муха. Впрочем, она довольно скоро выскочила из волосяных дебрей и принялась как ни в чем не бывало расхаживать по краю моей чашки.

— Почему вы, Тимофей Егорович, дружили с драматургом Шором? Вы же весь такой…

— Не шали! — поднял он руку щитком. — Не кроши Тимофея совсем мелко! Тимофей хоть и пил, но разум не пропивал. Я против тех, кто живет в России, как в колонии, обирает «туземцев» и шикует по заграницам. Шор был другим. Он презирал ростовщиков! Он смеялся над хапальщиками! Он, может, первый изо всего российского народа сообразил, зачем главным лозунгом перестройки стал «Не гляди в чужой карман»! Он поинтересовался здесь вот, за рюмкой: «Любопытствую узнать, а почему не заглядывать-то? Если к тому же этот самый карман сшит вот только что из красного знамени?» Головастый мужичок он был! Со слезой при взгляде на обездоленных, бедствующих! За эту-то слезу я к нему со всей душой! Слеза такая дорогого стоит! А ещё — острый его язык. Как скажет — так в самое яблочко!

— По-вашему, он своей смертью умер? Или…

Тимофей Егорович затянулся дешевейшей сигареткой, прищурил один глаз, а другим, сияющим яростью, уставился на меня:

— Запросто! Это «или»! Запросто! Попортил кровушки всяким лизоблюдам, рвачам, подхалимам в звании писателей, поэтов, а также драматургов! Попортил! Резал напрямки, что думал про них!

— Но ведь и сам, насколько мне известно, писал не сказать чтоб как Мольер или Розов… Не блистал…

— В «обойму» не попал, вот и не блистал! — словно зарыкал на меня пьяненький поэт. — «Обойму» созидали вполне сознательно, её создавали, как надгробие. К примеру, первая двадцатка поэтов. Их и поминали во всех докладах, а о других, не менее талантливых, — ни слова. Получалось — все прочие бездари. А это неправда. Искусственные рамки, где все «свои». То же самое делается сейчас. Идет искусственный отбор тех поэтов, к кому благоволит, к примеру, телевидение. Вот их и показывают. Где остальные? А их «не дают». Нетути их как бы! Называется «паблисити», если по-иностранному. А по-блатному — «раскрутка». Разве вам, газетчику, это неизвестно? А вы сядьте и почитайте пьесы Семена Шора. Они с блестками нешуточного таланта. Правду говорю. А пал и пропал, словно и не бывало… Это наглецы, знать номенклатурная, умеет раскручивать сама себя или своих приятелей, чтоб потом всей стаей хватать сладкие куски от славы, привилегий… На них насмотришься — в петлю потянет. А посидишь, поговоришь с Шором — и человечество покажется не таким уж безнадежно пакостным…

— А что вы можете сказать о поэтессе Нине Николаевне Никандровой? Которая тоже умерла не так давно?

— Нина Николаевна? — Тимофей Лебедев прихватил губой завиток бороды, пожевал, выплюнул. — Ну писучая дама… Ну детская такая… Звезд с неба не хватала, но её печатали… Почему вы про неё спросили?

— Я вообще интересуюсь пожилыми писателями, поэтами, драматургами, как им живется, почему умирают…

— Понятно.

— Она с Шором могла где-то встречаться?

— Не видел. Не знаю. На собраниях разве… Или где-нибудь в Доме творчества, если приезжали на один срок…

— А вы с ней были в каких-нибудь отношениях?

— Здоровались. Не больше. Я ведь хоть и седой, а годочков на десять её моложе… Она о «букашках-таракашках», а я о деревне, стогах, звездах, солдатах всех войн… О жизни и смерти, если по большому счету… Только толку-то! — поэт вскочил со стула, ляпнул кулаком о стол. — Зачем мы все?! Зачем?! Корчим из себя что-то! Нам помирать-подыхать сам Бог велел! И оплакивать нас, таких, не надо! Прокакали, мягко говоря, державу, Россию, Отчизну! Туда нам и дорога! Под колокольный звон прокакали! Клятвопреступники! Ни одного не нашлось из политиков, литераторов, чтоб рванул рубаху на груди и голым вышел на трибуну, абсолютно голым! Сколько их, что бьют себя кулаком по ребрам, вопят, будто из чистого бескорыстия, токмо лишь из любви к народу пролезли туда и сюда, пусть мелкое, но все одно кормное местечко! Клятвопреступники! Опоганили высокое понятие «русский патриот», «российский патриот»! Дискредитировали! Сбили широкие массы с панталыку! Заняли чужие постаменты! Захватили! Единственно для того, чтоб не утерять сладкий кусок, к которому присосались ещё при советской власти! Из-за них Россия гибнет! Из-за этих придурежников!

— А Шор кем был? В смысле патриотизма?

— Чистый российский, русский патриот! Потому что тут налицо: жалельщик всего живого, почитатель задушевного поступка и слова, презиратель всякого лицемерия… Одним словом — широкий русский человек. С ним поговорить было за той же рюмкой, вот тут вот, — уже хорошо; пи души и так далее… Он ни одной цацки не носил. Считал, уже тем обязан погибшим, что жив. Гляньте вбок. Видите старикашку в очках? Весь в орденах-медалях… Сам себе биографию сочинил. Ордена-медали купил. Теперь, не переставая, сочиняет про свои подвиги, будто был разведчиком в тылу врага, славу, деньжонки зарабатывает. Все врет! Внаглую! Служил немцам в качестве переводчика, носил форму немецкого офицера. СМЕРШ его зацапал в сорок четвертом. Его должны были расстрелять. Но спустили на тормозах. Папаша его высоко сидел. Сходил к Сталину.

— И как же Сталин?

— От расстрела увел. Но десяток лет этому «разведчику в тылу врага» дали. Отсидел. Реабилитацию не получил. Стал стишки про Родину писать. Автор всем известной песни, которую прежде крутили с утра до ночи.

— Какой песни?

— Да этой вот… Музыку к ней приладили хорошую, она и пошла… Ну как же вы не знаете! Эту песню весь народ знает!

Как радостно жить нам

Под сталинским солнцем…

Потом, при Хрущеве, эту строчку выправили в соответствии с новыми историческими реалиями:

Как весело жить нам

Под радостным солнцем…

— Так ведь, в сущности, чушь какая-то… «весело», «под радостным»…

— Мелодия больно хороша! Вывозит весь этот словесный утиль!

Уходя от Тимофея Лебедева, я невольно ещё раз оглянулась на круглый угловой столик, где сидел старый старикашка в сером костюме, увенчанном блеском орденов и медалей. В его дрожащей руке колебался фужер с темным винцом… «Не судите да не судимы будете…»? Но это я, живая, собственно, чудом уцелевшая, как и все мы, что вокруг, могу подумать столь кротко… А те, миллионы убиенные, что рухнули нам под ноги? Рухнули как необходимейшая жертва во имя справедливости? Интересно, они бы, восстав из праха, как посмотрели бы на кроткого ныне старичка, увешанного фальшивыми наградами, сочиняющего сочиняйки о подвигах, которые он не совершал? Положа руку на сердце: с той же роковой беспощадностью по отношению к самим себе они бы пошли на смерть во второй раз?

Конечно, думать обо всем этом мне было вовсе не обязательно. Но последний вопрос, который задала взъерошенному поэту с плачущими глазами, был по существу затеянного мной дела:

— Вы ничего особенного не заметили на похоронах Шора?

— Да нет… Тихо все прошло… мирно… пристойно. Не то что, кстати, когда Михайлова хоронили. Вот там, говорят, вышла эпистола!

— Какая «эпистола», если не секрет?

— А когда его величавый гроб опускали в могилу — кто-то громко хихикнул, так громко, что, говорят, некоторые вздрогнули.

— И чем вы это объясняете?

— Высшая сила! Знак! В отместку за то, что Михайлов, пуст земля ему будет пухом, умел, умел приноровляться к смене политических декораций с исключительной, прозорливой ловкостью!

— Но ведь он был даровит?

— А разве одно другое исключает?

— Нет, конечно… Но он-то был на удивление «съедобен» и для Сталина, и для Брежнева, и для Хрущева, и для всех прочих. Это надо уметь! Это феномен нашего времени! Уникум! Предполагаю — все его худпроизведения, включая стишата, пьесы, романы, передохнут, но сам он как явление будет изучаться потомками ещё лет двести, не меньше! Вот почему, считаю, и подхихикнула некая Высшая сила в тот самый, вроде, неподходящий момент, когда в могилу опускали гроб с телом «известного, талантливого» и прочая…

— За Россию, самодержавие, православие и нар-родность! — неслось мне вслед из буфета-«клоповника», как это тусклое, убогое помещение именовал Тимофей Лебедев. А ещё грохот и лязг и добавочные разноголосые вопли:

— В морду их! В морду! Коммивояжеры из Тель-Авива! А, боишься один на один?! У, сволочи продажные!

Мимо меня, пролетом через ступеньку, пронеслись два господина, одетые опрятно, и один из них на ходу бросил другому:

— Они взялись свою Русь спасать! С прокисшими от водки мозгами!

— Все идет как надо! Как надо, Давид! — отозвался другой.

Я вышла из Дома литераторов и попала в тишину московской вечерней улицы, озвученную только летучим шипением шин проносящихся мимо машин. Я пошла по Поварской, свернула на Тверской бульвар… Мне хотелось присесть где-нибудь тут, в уличном кафе, где белеют столы и стулья как-то приветливо по-южному, и выпить чашку кофе… Однако я знала, что мои среднестатистические финансы не позволят сделать этого. Просто обидно за одно сидение ухлопать столько же рубликов, сколько уйдет в домашних условиях за целых пять чашек вполне полноценного кофе…

«Мелочная ты становишься, Татьяна!» — упрекнула я себя, проходя мимо ажурной загородочки, где за пластиковыми ветвями плюща полускрывались эти милые белые столики и стулья. Но сейчас же и похвалила себя: «Правильно поступаешь, девушка! Это когда-то при разбитном социализме колониальные товары стоили гроши. Ныне же, вступая в какую-то там очередную стадию развития капитализма, — следует, как это делают цивилизованные американцы, англичане и прочие, считать каждый цент, франк, тугрик».

Увы! Смалодушничала! Шла, шла и… зашла в уютный закуточек под раскидистым кленом, села на белый пластмассовый стульчик и белого пластмассового стола… Кофе в белой чашечке пах так чудесно… Закатное солнце просквозило ярко-зеленые округлые листы пластмассовой повилики, и они стали очень похожи на настоящие. От голубой вазы с искусственным голубовато-желтым ирисом на белый столик легла врастяжку бледно-сиреневая тень.

Первый глоток горячего, горько-сладкого, пахнущего Бразилией, — и можно «забыться и заснуть», как сказал поэт… А там и помечтать: вот сейчас с тобой, Татьяна, и произойдет нечто необыкновенное… Например… вол всем белоснежном откуда-то… оттуда… с небес… спустится некто… не человек, а одна сплошная наинежнейшая улыбка, предназначенная тебе, одной лишь тебе…

«И конечно, это Нечто окажется тобой, Алешка, потому что только ты способен как-то уживаться со мной… как-то гладить… и еще, вдобавок, любить… Только ты…» — думала и посмеивалась про себя.

Как это получается — не понять, но получается именно так: мало кто из мужчин способен рискнуть и подойти ко мне, чтобы познакомиться. Чутье подсказывает им: «Остановись! Это не настоящая женщина! Это — журналистка! С такой намаешься!»

И впрямь сидела я с чашечкой одна-одинешенька под пение Эдит Пиаф, которую здешние хозяева заставили изображать французский стиль и… сортировала знания, сведения, полученные за день и касающиеся весьма любопытной личности малоизвестного драматурга и отчасти переводчика С. Г. Шора.

Что же получалось? А то, что С. Г. Шор мог умереть сам по себе, ибо пил крепко. И человек, который сидел с ним за бутылкой в последний для Семена Григорьевича вечер, мог и не травить его сознательно ядовитой водкой…

Только вот… только вот… почему имя С. Г. Шора оказалось в том «предсмертном списке», который кто-то, юморист какой-то, приклеивал несколько раз подряд к кресту на могиле В. С. Михайлова? случайное совпадение?

Нечаянная подробность: В. С. Михайлова не очень-то, выходит, чтили в писательских кругах. Это он для неосведомленных читателей казался едва ли не гением, личностью светлой до ослепления… А ведь вот кто-то, разумеется, не небожитель, осмелел или обнаглел до того, что взял и хохотнул в самый неподобающий момент, словно имел на это какое-то право или знал про Михайлова нечто…

Значит, что? Значит, следует уделить особое внимание жизни и творчеству В. С. Михайлова, пообщаться с его многими женами, детьми, близкими знакомыми…

… Жизнь, представьте, иногда тотчас выполняет ваш заказ. Едва я покинула кафешечку, едва ступила на тротуар — мне навстречу дама в лиловом, в черной шляпке с вуалью на рыжих крашеных волосах… Я, было, оторопела на миг, но моя журналистская беспардонность уже преградила дорогу этой самой даме, и я произнесла не без лицедейского надрыва:

— Как я рада! Извините, конечно, но именно сейчас я думала о вас…

— Кто вы? — нахмурились аккуратно подвыщипанные темно-шоколадные бровки.

Как же кстати оказалось то, что я запомнила её имя-отчество!

— Софья Марковна! — воскликнула я. — Как я рада, что встретила вас! Как я рада! Я журналистка… Я пишу статью о Владимире Сергеевиче… Я же права не имею обойти вниманием вас… ваше мнение… А зовут меня… Вот удостоверение… Я видела вас на похоронах Владимира Сергеевича…

— Да, да, — дама вздохнула. — Да, да… Конечно… Очень кстати… Но не сейчас же? Я сейчас спешу на прием в посольство…

Тут только я всерьез восприняла фигуру в темном, стоявшую рядом с ней, — толстого лысоватого господинчика в блестящих черных полуботинках. Тут только я углядела, что место свое на данном отрезке асфальта занимаю не по праву — здесь, в трех шагах, — посольство, и к тротуару то и дело подъезжают почти сплошь черные лимузины. И Софья Марковна, судя по всему, только что покинула такой же лимузин, ибо в столь длинном платье и в черной кружевной накидке по улицам не ходят…

Однако бывшая предпоследняя жена покойного писателя-драматурга-поэта неожиданно сменила свой полугнев особого избранного существа на милость, проронив:

— Ну а как без меня? Мы прожили с Владимиром Сергеевичем целых шестнадцать лет! Как меня можно сбросить со счетов? Это лишь старая стерва, его вторая жена Клавдия способна переписывать историю, как ей взбредет на ум! Дура и ханжа! Выдает себя за первую жену Владимира. Но она у него вторая! Она буквально вытащила его из постели первой, простой девушки с кондитерской фабрики «Рот Фронт»! Девушка осталась с ребенком! Он сам мне рассказал, как все это было… Он совестился, что бросил эту девушку. Но не бросить не мог. У этой Клавдии отец замминистра был. Ну обычная история… Чем ему могла помочь работница-кондитерша? А дочка замминистра… Хотя… Клавдия внешне была недурна. Врать не хочу. Что правда, то правда. Он вообще на дурнушек даже не смотрел. Умел ценить красоту. Хотя Клавдия была для него старовата. На целых пять лет старше его! Сумела! Охмурила!

— Софочка, мы опоздаем, — напомнил о себе толстоватый господин в блестящих полуботинках, с брезгливо оттопыренной нижней губой. На меня он не смотрел. Я как бы исключалась из тех предметов, которые он удостаивал своим вниманием.

— Сейчас, сейчас, Осик, — Софья Марковна матерински снисходя глянула в его сторону, быстрым жестом поправила черную «бабочку» на его короткой шее. — Я должна рассказать девушке про Владимира… Я же столько знаю… Я просто не имею права молчать!

— Когда я могу вам позвонить? — перебила я, действительно, не к месту разговорившуюся женщину. — И ещё один вопрос: сын Михайлова от первой жены жив?

— Чего не знаю на сегодня, того не знаю, — ответила Софья Марковна, уже полуобернувшись, исчезая в проеме высоких, торжественных посольских дверей. — Звоните!

«Итак, вот ещё кто мог быть не очень лоялен к Михайлову — его сын от девушки с фабрики «Рот Фронт», — итожила я, спускаясь в метро, в гущу рядовых, замороченных людишек, к которым никогда-никогда не доведется мчать в черных лимузинах и входить в респектабельные двери каких-либо посольств… Ну разве что если кому-то из них… как-то… почему-то… ну и так повезет…

Не скрываю, да и ни к чему — я — девица настырная, неуступчивая, с весьма малым запасом деликатности, когда речь идет о деле… Я позвонила Софье Марковне уже на следующий день, в одиннадцать утра. Она отозвалась сразу и посоветовала немедля:

— Ни в коем случае, дорогая, не носите эту зеленоватую кофточку! Она вас бледнит. Особенно при вечернем освещении. Вы очаровательная блондинка! Вы потрясете всех, если наденете алое! Вы не пробовали алое?

— Пробовала, — сказала я. — Было.

— Что за тон! — возмутилась рыжеволосая дама на том конце провода. Почему я не слышу нот радости? Ах вечная неувязка: молодость мало знает и понимает и думает, что все радости впереди. Но это неправда! Это большой обман, Танечка! Я к вашим услугам. Звоните! Встретимся!

… Самым «нераскрученным» у меня оставался третий покойник из списка некоего зловещего забавника — Пестряков с пресловутой прибавкой «Водкин». Как мне сказали в Союзе писателей, у него есть дочь, которая и нашла умершего отца на даче. «Бутылка, стаканы, а он под столом»… Она, как говорила секретарша секции прозы, замужем за бывшим летчиком-испытателем, женщина очень энергичная…

Я открыла свою записную книжку, отыскала нужный номер и позвонила… Признаюсь, приятно на душе, когда на том конце звучит голос вежливый, мягкий, — сразу растет в душе доброжелательство ко всему на свете…

С Нелли Дмитриевной Вершининой-Пестряковой мы договорились встретиться через час, у неё на квартире. Она жила недалеко от меня — через две остановки метро — в Сокольниках.

Я знала в этот раз совершено точно, чего хотела, а чего не хотела.

Не хотела многого: чтоб меня не учили жить и что мне идет-не идет, не объясняли навязчиво, и чтоб никаких сытых Осиков с оттопыренной толстой губой поблизости. В конце концов имею я право как-то же удобно, эстетично формировать место очередного действия, фабриковать ландшафт в зависимости от настроения?

… Всякого я ожидала от посещения семейства покойного романиста Дмитрия Владимировача Пестрякова-Водкина, но только не этого… не того, что попаду в маленький сумасшедший дом. Что разговаривать мне предстоит, мягко говоря, со странной женщиной пятидесяти с чем-то лет, которую звали красиво — Нелли. Если бы не мой небольшой опыт общения с соседкой, музейщицей Апраксиной, я бы, пожалуй, сильно растерялась бы… Но Апраксина Евгения Юрьевна тоже ошеломляла при первом с ней столкновении. Она никогда сразу не отвечала на ваш вопрос, а торопилась рассказать о своем, наболевшем. Например, о том, что в музее опять прорвало трубы и масса книг оказалась затопленной, что страшно смотреть, как мучительно умирала на обочине дороги собака, попавшая под машину, как странно, что она родила двоих детей, а они уже большие дяди и тети, живут сами по себе, слишком сами по себе…

Нелли Дмитриевна Вершинина-Пестрякова, женщина небольшая, худая, причесанная кое-как, в старом, линялом халате, уже от порога заговорила со мной, как со старинной приятельницей:

— Опять ограбили наших соседей! Во второй раз! Какое-то полное безобразие! Какая-то чистая глупость! У них унесли все! Дверь открыли отмычкой. Так что вы думаете? Милиция забрала безработного парня-наркомана с третьего этажа. Это все его дружки устроили! Представляете, такой красивый блондин, тихий, вежливый, а в действительности — злостный наркоман!

— Нелличка! — раздался басок из комнаты, куда вела приоткрытая дверь. — Не заговаривай человека! Он же не из милиции! У него к тебе совсем другой разговор!

Женщина улыбнулась мне извинительно:

— Ах, простите… Но жизнь — это куча всего, где вперемешку битые горшки и алмазные ожерелья… Пошли сюда…

Я очутилась следом за ней в комнате, где одна стена была как бы и не стена вовсе, а стеллажи, от пола до потолка, набитые книгами. Причем не теми, показушными, для гостей книгами, сверкающими нетленной новизной обложек, но теми, что явно были читаемы, листаемы не раз и не два.

— Чай! Чай! Чай! — воскликнула Нелли Дмитриевна и вдруг расплакалась. — Вы видите, сколько у нас книг? Я бы все их продала… Денег катастрофически не хватает. Но теперь никому не до книг. Богатые покупают только новые, с золочеными корешками, бедным они совсем не по карману…

— Нелька, — подал голос человек, на которого я робела смотреть пристально. Потому что мы с ним были не на равных: я могла сидеть, стоять, шагать, бежать, а он — только сидеть в своей инвалидной коляске, — ты обещала чай!

В его голосе зазвучало раздражение и нетерпение. Вот тут я и решилась разглядеть инвалида получше… Тем более, что Нелли тотчас покорно отозвалась:

— Ах, да, да! Сейчас, сейчас! — и юркнула за дверь.

Один на один мс мужчиной в инвалидной коляске… Он, конечно, когда-то был не просто симпатичен, но красив. Его крупная голова, седые кудри и синие глаза под черными, долгими бровями, прямой нос, отчетливо очерченные губы просто вопили о совершенстве… И размах плеч, и сильные, мускулистые руки — все явно предназначалось для полноценной жизни… Только вот красно-белый плед на коленях и неподвижные ноги в тапочках…

Он первым резко и прямо поставил меня на место:

— В жалости и снисхождении не нуждаюсь. Смотрите на меня без слезы. Потому что все под Богом ходим. Никто не знает, как с ним обойдется его величество Случай через пять минут. Был, был когда-то Мишка Вершинин летчиком-испытателем! Гремел даже в своих кругах! Трижды мог погибнуть, но вывернулся! Небо держало. Земля подвела. Автокатастрофа в очень теплый майский день и — колясочка с колесиками…

Появилась Нелли Дмитриевна с подносом и тремя синими фарфоровыми бокалами, поставила на низкий четырехугольный стол. Бокалы уютно дымились, распространяя аромат хорошего, качественного чая. В хрустальной вазочке пестрая горка дешевых конфет, в другой — такой же — печенье.

— Миша подъезжай, — попросила Нелли Дмитриевна.

Коляска скрипнула слегка…

— Дожили, — женщина смотрела на меня мокрыми глазами. — Никакой перспективы. Пенсии копеечные… Придется продавать дачу…

— Привет с фронта! Выходи из виража! — отрубил бывший летчик-испытатель. — Не греши против истины! Главная же наша с тобой истина в том, что дочка бездельница, которая желает жито красиво, а работать нет. У которой к тебе, матери, не говорю о себе, — нисколько жалости…

— Ах, Миша! — смутилась Нелли Дмитриевна. — Ну зачем при постороннем о своей жизни…

— О какой жизни? — удивился красавец-инвалид. — Какая у нас с тобой жизнь? Обуза мы для этой жизни…

— Опять, Миша, ты ораторствуешь…

— Тишина! — призвал мужчина и ко мне: — Ваши вопросы, наши ответы.

— Я пришла узнать, как жил, особенно в последние годы Дмитрий Степанович, на какие средства, что писал, в чем вы видите причину его пристрастия к спиртному…

— Промашка! Рванем машину в сторону! — приказал Михаил. — Мой тесть, к вашему сведению, не пил.

— То есть…

— Ваш полет вслепую и без права на удачу. Вам кто-то набил уши ложью. Дмитрий Степанович выпивал, это да, но алкашом не был! — красавец-инвалид сбил ладонью седой завиток со лба на сторону. — Он много, много работал… Особенно в последнее время. Писал, писал…

— Что именно?

— Вот тут горючее на исходе. Мы ведь привыкли, что он стучит на машинке, а что… наше ли дело? С нами он обычно не советовался, нам показывал только готовые изданные книги. Но он за последние годы редко издавался… все какие-то рассказики в журналах… Но печатал, печатал… Я однажды спросил: «Над чем трудитесь?» Он ответил весело: «Гром и молнию изображаю одновременно. Изображу, выпущу на волю — и тут как жахнет».

— Где же эта рукопись? Вы её нашли после его смерти?

Он хотел, было, ответить, но перебила Нелли Дмитриевна, встала даже, чтоб легче говорить, что ли, и оказалась вся в солнечном луче, отчего отчетливо забелели отросшие корни волос, давненько, видно, не встречавшиеся с темной краской, что сохранилась на прядях там-сям. Она словно бы поведала на нерве о только что сговорившемся чуде:

— Кто-то украл все его рукописи! Там, на даче! Все-все! Мы нашли его мертвым. Под столом. На столе бутылка коньяка. Экспертиза показала, что эта жидкость — ядовитая. Он пил с кем-то совершенную отраву. Следователь сказал, что это теперь сплошь да рядом — травится народ суррогатами… Но почему рядом не обнаружили труп того, кто пил с ним вместе? Почему его последняя рукопись в синей папке… Я же её своими глазами видела у него в столе… я даже название запомнила… «Рассыпавшийся человек». Я его ещё спросила: «Почему «рассыпавшийся»?» А он ответил: «Рассыпался, значит, в песок, труху… Забавную такую историйку сочиняю! В назидание потомкам!» Еще обещал: «Если эту книженцию выпущу в свет — она как осколочная жахнет! Кой-кому не поздоровится и очень. Себя не пожалею, но и другим спуску не дам! Бог давно ждет от меня эту исповедь!»

Совпадения… сплошные совпадения, от которых так легко не открестишься! И Нина Николаевна, и Семен Григорьевич Шор, и Пестряков умерли на дачах. После того, как встретились с каким-то человеком. И у всех у них рылись… искали что-то, в том числе в бумагах… А у покойного Дмитрия Степановича пропала последняя рукопись…

Но подал голос красавец-инвалид:

— Иду в пике! Рукопись вполне могла украсть… прибрать к рукам наша ненаглядная, лазоревая Любочка! Как кусок наследства, который когда-нибудь можно продать! От неё этого вполне можно ожидать.

— Ты ещё скажи, что деда убила она же! — тонким, взвинченным голосом выкрикнула Нелли Дмитриевна.

— Могла! — рубанул Михаил. — Потому что связалась с этой препоганой сектой! Они там с Буддой по пятницам беседу беседуют! В остальное время ходят друг к дружке и кормятся, чем Бог послал. Остальное человечество презирают. Сама же ты говорила, что твоя ненаглядная Любочка снесла в секту гуру какому-то дедов орден Ленина. А он, кроме всего прочего, денег стоит! Выродили на свою голову…

А ведь и впрямь иной раз очень легок человек на помине! Мы все трое не услыхали, выходит, как скрипел ключ в скважине и отворилась входная дверь глядь, в дверном проеме — прелестное, стройнехонькое, свечечкой, существо, моих примерно лет, а может, и постарше, но до того светлое, с этими белокурыми локонами, преогромными зелено-голубыми глазами, пухлым алым ртом…

— Вам что, больше не о чем говорить? — спросила наотмашь, недобро нащурившись сначала на отца, потом на мать. — Вас мой образ жизни слишком напрягает? Вы уже готовы каждому встречному-поперечному городит, что в голову взбредет?

В её прекрасных глазах блеснули прекрасные слезинки, тотчас скатившиеся по смугло-розовым щекам…

— Никаких рукописей я не брала! Не крала! А насчет дедова ордена… Он, если уж хотите все знать, сам мне его отдал, когда я нашла покупателя… Потому что… потому что…

— Почему же? Почему молчала до сих пор? — взял первое слово отец.

— По кочану! — зло выкрикнула красавица. — Дед знал, что человеку по фигу всякие наставления, если он дошел до черты… Спасать человека надо! А вы… вы… — круто повернулась и исчезла вместе с ослепительной своей красотой и зеленым, легчайшим, вьющимся платьем и белыми туфлями на каблуке.

Я рискнула предположить:

— Если Люба согласится, мне бы хотелось…

— Попробуйте, — убитым голосом отозвалась её мать, теребя в руках носовой платок. — Она там… в комнате…

«Назвалась груздем» и полезла, как чудилось, в пекло…

Ошиблась. Пронесло. В небольшой комнате, в старом бежевом кресле сидела, закрыв глаза, эта самая дерзкая красавица. Одна босоножка валялась на полу, вторая вот-вот должна была свалиться с её ноги.

— Садись, — сказала Люба, открывая глаза. — Ты кто? Из газеты? Насчет деда? Я сама в журналишке работаю… Искусствоведша. Без права на зарплату. Замуж? — опередила она мой вопрос. — За кого? За денежный мешок с импотенцией впридачу? За мальчика-психопата, возомнившего себя Акирой Куросавой или Антониони? Ага, жду, жду… чего-то настоящего, мужского, и чтоб без поддавков… Желаю полета! Высоты! Это от папочки. И тоска, тоска… Это от мамочки. Ну, то есть, комплекс.

— А от деда? — встряла я. — От деда ест что?

Она посмотрела на меня с насмешкой сердобольного врача, в её взгляде зажглась некая стального блеска точка, произнесла раздельно с явным намерением укоротить мой правдоискательский пыл:

— От деда — любовь к коньяку в зимний морозный день. Чтоб на самом дне фужерчика. Чтоб при этом в камине пылали дрова и звучал Бах… Но негромко.

— У такой суперкрасавицы и нет суперпоклонника?.. Не верится, — повела я её на ранее проложенную тропинку.

— Если о поклонниках… в этом разрезе… поллюциях-фрустрациях на фоне грандиозного обнищания масс… то с этим в порядке. Имеется суперкрасавец, восхитительный тенор, который распевается с самого утра и все его разговоры «в голосе я? Или не в голосе сегодня буду?» Из-за него я возненавидела певцов. Но если сходить куда — приятно, не скрою. Всеобщее ошеломление! Мы та ещё парочка! Глядимся на славу!

— Его зовут, конечно, Орест или Эдуард?

— Примерно. А ты с лезвием…

— Жизнь такая… Вопрос: а он, случаем, не тот самый гуру, ради которого ты продала дедов орден? Не он ли пил с твоим дедом на даче в тот злополучный вечер? Или ты с ним, с дедом, один на один?

На миг она испуганно уширила глаза, но сейчас же закрыла их наглухо выпуклыми, классическими веками мадонны Литты и, загнав себя в слепоту, с деланной небрежностью бросила:

— Придумаешь тоже… Плохо знаешь деда. Он не рвался к общению. Сам по себе жил. Моя бабка, его жена, умерла, и гармония его жизни нарушилась навсегда. Он писал, писал…

— А когда пил?

— Когда хотел.

— Мог пить с посторонним?

— Ни за что. Он же не был алкоголиком. Кое когда, по случаю — это да… Ты что, всерьез думаешь, что он умер не своей смертью?

Во мне встрепенулся баклан, углядевший серебристый блеск рыбины у самой поверхности вод…

— Почему ты, Люба, решила, что я думаю именно так?

Она сморгнула. Она оттягивала ответ на простенький, в сущности, вопрос. Поискала глазами, обнаружила пачку сигарет, вынула одну, сунула в рот, закурила. Сигарета была длинная, тонкая, темная. Особенная, значит.

— Я-я-я? — протянула с излишней наивностью, как ребенок, которого уличили во лжи. — Я вовсе так не думала…

Теперь мне, уже вцепившейся в свою добычу «мертвой хваткой», следовало долбануть её в самое, простите, темечко:

— Когда ты была на даче деда в последний раз? В тот день, когда он умер? Или когда? Может быть, ты видела, с кем он пил?

Ее прекрасные глаза сверкнули искрой ненависти. Она сдернула с ноги босоножку. Мне показалось на миг, что сейчас она швырнет этот предмет прямехонько в меня. Но она швырнула босоножку в дальний угол и сказала:

— Оля-ля! Какие мы проницательные! Какие мы Шерлоки Холмсы! Как нам хочется, чтоб наша сочиняйка имела бешеный успех у читающей публики! Чтоб заголовочек был убойный: «Внучка Люба убила деда-писателя!»

Я переждала, глядя в сторону, где висела фотография Любы во всем белом на фоне Эйфелевой башни.

— Люба, — отозвалась не вдруг. — Ты в Париже была? Почему не осталась там? Зачем вернулась в нашу разруху? Уж с твоей-то красотой тебя непременно взяли хоть куда…

Девушка увяла от этих моих слов, поджалась, обняла сама себя прелестными длинными руками с точеными пальцами:

— Взяли бы точно… Уже предложили… Сказочный контракт… Но…

— Любовь?

— Она самая…

— Не очень счастливая?

— Ну-у… Любовь и есть любовь. Ради неё я регулярно свечусь по телеку, рекламирую крем для лица.

— То-то я подумала, что видела тебя где-то…

— Я, я! «Если вы пользуетесь обычным кремом, то не удивляйтесь, что ваша кожа становится очень сухой, и на ней начинают появляться морщины. Ночной крем для лица с витамином Е и экстрактом ромашки оказывает восстанавливающее и успокаивающее действие, обогащает вашу кожу необходимыми питательными веществами…» ну и тому подобное…

— Он тебя не любит, что ли? — стукнула я её прямо в лоб.

— По-всякому, — откликнулась она тусклым голосом.

Конечно, я негодяйка, если и сквозь искренне сочувствие незадачливой красавице ни на минуту не забывала о своей выгоде.

— Пьет он, что ли, этот твой избранник? Или колется?

Она окатила меня презрением, переполнив им и свой голос:

— А ты что, можешь сильно помочь мне? Успокойся. Не пьет, не ширяется, никакую траву не курит. Супермужчина!

— Заинтриговала ты меня, Любовь, сил нет. Может, фото покажешь?

— Зачем?

— Да интересно же… Я же тоже пока не старуха.

Она махнула рукой в сторону «стенки»:

— Открой нижний ящик справа. Попробуй сама найти.

Долго себя упрашивать я не позволила. Девичьи желания переменчивы, каприз с плюсом может тут же смениться на каприз с минусом. Я дернула на себя предложенный ящик… Он оказался забит фотографиями. Пришлось рассматривать. Многое можно было узнать о Любе по этим глянцевым прямоугольникам разной величины. Вот она, совсем юная, на излишне длинных ногах стоит среди зеленого луга в ромашках, держит на руках серого пуделька и улыбается. Вот она в лодке, свесилась с кормы, пробует сорвать белую лилию. Гребет худощавый пожилой мужчина в тельняшке.

— Это с дедом? — спрашиваю.

— Ага. На Ладоге. Мы с ним одно время много куда ездили.

Увидела я Любу и бьющей азартно по мячу ракеткой, и на коленях у Пестрякова в возрасте лет шести, и с букетом белой сирени и белым бантом на голове — видно, шла на последний, выпускной урок после первого или второго класса. С дедом она бросалась, на миг повернувшись к фотокамере, в синее море с белым пароходом вдали. С дедом поднималась в гору. С дедом плыла на теплоходе… С дедом собирала клубнику в общую плетеную корзинку, голопузая, без штанишек, года два ей было в то солнечное утро, не больше…

— Очень дед тебя любил, — сказала я.

— Очень, — ответила я.

— И ты его.

— И я его.

— Отец меньше с тобой возился, судя по фотографиям…

— Меньше, — согласилась Люба. — Он весь в своем летчицком деле был, пока не попал в автокатастрофу. Дома только и слышалось: «Я резко ввел самолет в пикирование у самой земли. Я резко рванул машину в сторону. В воздухе, братья и сестры, все делается быстро». Он готов был, даже засыпая, бормотать о своем: «Сегодня я мог грохнуться! Но не грохнулся! На малой высоте, на скорости выполнил каскад фигур высшего пилотажа и доказал, что у этого самолета высочайшие летные характеристики! Есть, есть слабина! Но это не повод, чтоб его забраковать! А Ванька Седов не успел вывести машину из пикирования, у всех на глазах врезался в березовую рощу… Ванька, Ванька…»

… Снимок, который держала в руке, не оставлял сомнений — на нем сияет белизной улыбки тот самый человек, который есть не очень задачливая «любовь» девушки Любы…

Она же, должно быть, ещё не заметила мою находку, продолжала говорить о необязательном для меня как дознавателя:

— К отцу я не в претензии. Он брал меня с собой, когда мог. Я с ним побывала в Англии, когда такие путешествия воспринимались вроде хождения по Луне. На аэродроме Фарнборо, где проходила ежегодная авиационная выставка. Мы с ним ходили по Гайд-парку, любовались зелеными лужайками, лебедями, бродили по знаменитой Пикадилли, где столько световых реклам — ослепнуть можно…

— Этот? — я протянула ей снимок черногривого знойного красавца с улыбкой, которая как бы заставала вас врасплох своей безупречной выверенной, ослепляющей красотой.

— Подохнуть можно, верно? — усмехнулась она. — Даже если он был бы глухой-слепой. А он к тому же поет! Да как! На коленях перед ним хочется ползать… Я и ползаю…

Мне хотелось, чтоб случилось чудо. Чтоб можно было спрятать за пазуху какое-либо фото этого патентованного цыганистого улыбальщика. Я заметила одно такое, но маленькое, там, среди прочих, в ящике…

И чудо было.

— Люба! К тебе пришли! — крикнула в дверь её мать.

Люба взметнулась с кресла, как птица, почуявшая опасность… Я же чисто воровским, стремительным движением выхватила из ящика фото неведомого мне певца и сунула в разрез кофты-рубашки, которая, слава Богу, темно-синяя и не просвечивает.

Люба вернулась минут через пять с букетом пурпурных крупных роз.

— От него? — спросила я свойски, уже как бы на правах доверенного лица.

— Нет, — тускло отозвалась она и бросила роскошные розы поверх черного пианино.

— Знаешь, — сказала я, потому что это было совсем противоестественно такая красавица и в муках, — знаешь, мне кажется, твоя «любовь», хоть и супермужчина с виду, а внутри ему чего-то не хватает… Впрочем, могу и ошибаться… А розы ни в чем не виноваты. Надо бы их в воду поставить.

— Надо, — отозвалась она, стоя лицом к окну, а ко мне спиной. — Я сама знаю, что надо, как надо, а только…

— Ну давай я поставлю. Вон в ту вазу.

— Бери, ставь. Но отнеси к матери. Она любит розы. Ну, я пошла.

И, действительно, не глядя на меня, всунула загорелые ноги в белые босоножки с золотой пряжкой и исчезла, а я с букетом пурпурных роз в хрустальной вазе оказалась в комнате, где в инвалидном кресле сидел и читал её отец, а мать, присогнувшись, мелкими глотками пила чай из белого бокала с вишенкой на боку.

— Унеслась? — спросил мужчина, откладывая книгу себе на колени. На странице летел самолет со стреловидными крыльями. — Вот так и живем. Несмотря на то, что родословная наша чиста, как слеза. Возьмем хотя бы моего тестя, который так нехорошо умер… за бутылкой дрянного коньяка. В войну ассом был! На Яках работал в небе! Сбивали его два раза, раненый по госпиталям лежал. И опять в бой. Вы не читали его первые книги? Как он рассказывал про первый бой! Я на всю жизнь запомнил. Как он сначала не знал, что делать. И вдруг увидел «мессера» с черной свастикой на белом фоне. И схватился с ним. Один на один. Как «мессер» резанул по нему трассами пушечного огня… Не вышло прошить! Мимо! Он, «мессер» этот подлый, то ускользал, то появлялся в прицеле. Но настал момент, и Дмитрий четко зафиксировал наглого фрица в прицел и нажал на гашетку! Тесть у меня мировой был! И — теща мировая! Потому что кулацкие дети, — завершил он свою речь совсем неожиданным образом. — А мы с Нелькой, получается, кулацкие внуки! Имели полное право не любить Родину! Абсолютное право! Моих ведь тоже раскулачили…

— Миша! Остынь! Не нагружай девушку лишними для неё сведениями! попросила Нелли Дмитриевна, приложив к груди руки, сложенные крестом. Кому теперь это все интересно?

— Как же не интересно? — тряхнул седыми кудрями красавец-инвалид. Это же в фокусе интереса, кто ест и откуда пошел писатель Пестряков-Боткин! Девушка за этим и пришла!

— Как, как? — спросила я. — Боткин? А почему… почему говорят «Водкин»?

— Дразнилка! Очень уж просится на язык вместо «Боткин» сказануть «Водкин». Приклеилось. Боткин — фамилия его отчима.

Я прикинула: на листке, что был приклеен к кресту, значилось «Пестряков-Водкин». Либо тот, кто писал текст, не знал в точности, как пишется двойная фамилия Пестрякова. Либо… либо нарочно употребил «дразнилку», чтоб всем бросалась в глаза: мол, раз Водкин» — значит, неспроста, значит, его родня с алкоголем дружит издавна, значит, пьянь он пьяная и нечего даже искать иных причин его смерти, кроме уже засвидетельствованной: от водки, точнее, от дрянного коньячишки погиб, пил вовсю и не глядел, что… Значит… значит, вполне может быть, что предусмотрительный автор той писульки и есть убийца Пестрякова, Шора, Дарьиной матери-поэтессы? Но кто он, какой, из чего сделан? Почему не постыдился вплести в текст юморок?

— У вашего тестя были враги? — спросила я Михаила. Сильными руками он катнул коляску вперед-назад и без запинки отчеканил:

— Был. Враг. Если начистоту. Ты, Нелька, помолчи. Может быть, нам Татьяна как-то поможет с этим гуру. Выведет его на чистую воду. Совсем он вскружил Любе голову. Она отнесла ему все свои золотые цепочки-сережки. Опростилась. Говорит, что так велел гуру. Что надо довольствоваться малым. При ее-то любви к красивым безделушкам! Переломил! Убедил, будто золото пойдет на помощь каким-то обездоленным. Словно мы уж такие обеспеченные! Говорю, и орден дедов отдала… Дед ей дал, а она… Дед её очень любил. Он для неё ничего не жалел. Она на его мать вышла похожей. Тут не в разуме дело, а душа просила своего… Душе отказать сложно… Если хотите я вам историю любви Дмитрия и Анны расскажу.

— Хочу, — искренне ответила я.

И вот что узнала…

Действительно, ни Дмитрий Пестряков-Боткин, ни жена его Анна Курбатова не имели причин особенно любить свою родину, а имели полное право проклинать её, начиная с начала тридцатых. Как это, к примеру, и делают с большим энтузиазмом тусовщики с одесского Привоза, заполонившие ныне все средства массовой информации ненасытным урчанием своих брюхо-кошельков на том месте, где у человека положено быть лица. Дмитрий Пестряков происходил из огромной крестьянской семьи, которую следовало, согласно очередным постановлениям партноменклатуры, уничтожить и развеять по ветру как пыль.

— Ест суждения, — Михаил заговорил голосом радиодиктора, сообщающего сводку военных действий, — не лишенное оснований суждение, что троцкие-зиновьевы и холуи, что вокруг и кругом, получили с помощью нэпа возможность выявить наиболее дееспособных, талантливых, трудолюбивых представителей крестьянства, прилепить им старый ярлык «кулаки» и таким образом обезопасить себя от пригляда самых толковых и головастых.

Далее я узнала, что дед Дмитрия Пестрякова стал зажиточным как раз после революции, благодаря нэпу. Построил на пару с соседом мельницу, со временем купил двух лошадей, заимел двух коров, быка, овец штук пятнадцать.

— Семья-то большая! Шестеро сыновей. Да старики. Да дедушка с бабушкой. Тесть рассказывала, что «ломили» они от темна до темна. Мать их рубахи от соли еле отстирывала, такие пропотевшие… Коробились, трещали, как фанера.

Так вот, в те, двадцатые годы сплошной «большевизации» их и назвали «кулаками», этих работящих, трезвых крестьян, а в тридцатом раскулачили.

— Забыл уточнить! У них ещё в семье две дочери было! Ну и всех сослали в Казахстан, в Асакаровку. Страшное место! Голая степь! Столько там, отец рассказывал, народу поумирало! Работящего, русского… Жили в шалашах… Дед скоро заболел дизентерией и умер. А сколько там выкопали могилок для ребятишек! Но только, видно, трудно с корнем уничтожать добротные крестьянские роды, где ум, жизнелюбие, смекалка — наследственные качества! — произнес калека-красавец с вызовом, по привычке крепко тряхнул россыпью седеющих кудрей.

Хотя я еще, признаться, вовсе не была готова радоваться вместе с ним после того, что он рассказал про житье-бытье русских ссыльных в некой степной Асакаровке… Не влекло меня на атласную дорожку радости и рассказанное следом. О том, как Дмитрия, которому было в тот злой год восемнадцать, посадили в тюрьму… за то, что работая в колхозе на сенокосилке, случайно порезал ножку жеребенку. В высокой ржи не заметил беднягу. Но раз Митька Пестряков — сын сосланного кулака, — значит, с умыслом обидел жеребенка, значит, место его в тюрьме. Осталась Анна, очень такая красивая, словно расписная, жена «врага народа» одна с грудным ребенком. Да в дырявой избенке, где крыша как решето…

Но Митька сдаваться не думал. Он сбежал из тюрьмы и по чужим документам — в Москву. Здесь устроился строить метро, станцию «Красные ворота». И украл из села свою любимую Анну, у которой коса в четыре ряда укладывалась вокруг головы золотой короной.

— Чем сильна постоянная, крепкая крестьянская семья? Правильно! — сам себе подтвердил Михаил. — Готовностью помогать друг другу. Поехал Дмитрий в Казахстанскую степь и «выкрал» младшего брата и одну соседскую девчоночку прихватил, от голодухи увез… Очень боялся, когда в вагон заходили контролеры и другие проверяющие. Прятал ребят в мешок, сам сверху садился. И, видно, Бог помог — добрались до Москвы.

— Москва, Москва, — тихо выпела Нелли Дмитриевна, прислонившись бледной щекой к пурпурной розе. — Никто не знает, скольких «злодейских» душ что были обречены на смерть, ты спрятала тогда, в начале тридцатых, в своих тесных, убогих коммуналках! И эти спасенные тобой крестьянские души старались вовсю доказать тебе, славная столица, свою нужность…

— Но сначала, — перехватил рассказ её муж, — они до того бедствовали… Что дочка умерла грудная… Но тут на подмогу пришел младший братишка отца, ему двенадцать было, и крестьянская девочка Тоня, восьми лет. Они стали просить на улицах. Он её надоумил: «Тонька, давай побираться!» Она и протянула руку…

Нелли Дмитриевна тихонько вставила:

— Второй человек сразу рубль положил. И сказал: «Девочка, какие у тебя глазки хорошие! А ещё лучше слезы — прямо как жемчуг…»

— Но так или иначе, всех их пригрела Москва! — сказал Михаил резковато, словно на спор. — Мой тесть вскоре стал ударником труда, про него даже газеты писали. Потом решил стать летчиком и стал им. Потом писателем. И им стал. Натура!

— И он написал повесть «Жемчужные слезки» про своего брата Федю и про девочку Тоню, которой так легко из-за её красивых слез подавали милостыню. Про то, как они выросли, поженились и ушли на фронт и погибли за Родину… — уточнила Нелли Дмитриевна.

— А Дмитрий Степанович вернулся к своей любимой Анне весь в орденах, и случилось чудо — она вдруг родила ему дочку, хотя ей врачи обещали, что больше не родит, не выйдет по каким-то там причинам… А я увидел эту его дочку Нелли и увез прямо со свадьбы. Она, глупая, хотела за какого-то сухопутного охламона замуж выйти. Пресек! Сразу скумекал — врачица мне нужна и чтоб с красным дипломом, так как уготована мне коляска… Ни на одну математичку, актрисулю не заглядывался! Увидел её — и никаких сомнений! Попросил её мне в руки прямо с подоконника в подвенечном платье спрыгнуть — и спрыгнула. Почему? Загадка русской души!

… Я ушла от Пестряковых-Боткиных в легком ошеломлении, с грузом знаний и… сомнений. И последних, как оказалось, уже в ночной тишине, наедине с самой собой, было слишком много, чтобы считать свой поход в эту семью удачным. Уж очень непростой рисовалась мне Любочка. Уж очень явно она испугалась моего вопроса о деде, когда я полюбопытствовала, а не была ли она у деда в тот самый день или вечер, когда он пил с кем-то… Что-то тут просматривалось весьма подозрительное. Конечно, я не думала, что Любочка, любимая внучка, лично убила своего любимого деда, то есть отравила каким-то суррогатом, ядовитым напитком… Но уж очень бесстыдно она грабанула у деда орден. Для неведомого гуру. А если ей нипочем такой кульбит со старым человеком, то…

Мысли мои унесли меня, сознаюсь, очень далеко, в ту, положим, фантастическую страну, где «черный человек» гуру потребовал у зомбированной девицы ещё какие-то ценности писателя Пестрякова-Боткина, и она, зная, что тут дед встанет насмерть…

Перед тем как уснуть, я сдернула с тумбочки небольшую фотографию рокового черногривого красавца, вгляделась в него и пообещала мысленно: «Мне-то на твои чары плевать. Завтра мне Веруня точно скажет, что ты за фрукт!»

С Веруней я уже успела договориться о встрече. Она уже несколько лет подряд пребывала в звании завотделом популярного журнала, исправно сообщающего читателям, сколько жен было, по слухам у певца Кроткого, а сколько в действительности, отдыхал ли Майкл Джексон на каких-то там экзотических островах с собственной супругой или с любовницей, на самом ли деле Мадонна сделала очередную подтяжку лица или это только слухи…

Мы с Веруней решили встретиться на скамеечке Тверского, ибо она несет трудовую вахту поблизости и не хотела бы распылить свои дорогие минуточки, а проще говоря — нынче такая погода: если ты журналист, то крепенько, зубками-ноготками держись за креслице, так как велик отсев, отправка в длительный отпуск за свой счет, разумеется, — «горят» газетки-журналы, с деньгами большой напряг. И мне очень не хотелось бы, чтобы Верунькино начальство удручилось не знамо как, не углядев её на положенном месте.

Спасибо, спасибо судьбе за то, что она определила некогда тихонькую, кроткую девочку-троечницу Веруню в лоно лощеного, ультрасовременного журнала «для женщин», где почти каждая статеечка начинается со словечка «актуально!» Например: «В этом сезоне актуальны алые трусики из гипюра…» Или: «Сейчас, как никогда, актуально чувствовать себя уверенной и почти недоступной…»

Славная, добросовестная Веруня ждала меня на скамеечке неподалеку от бронзового, обкаканного голубями ученого Тимирязева. Она сидела вся такая элегантная, в сереньком платьице в бирюзовых пятнышках разной величины, в маленькой, с полями, соломенной шляпке не иначе как французского происхождения. И туфельки её на высоком каблуке отливали бирюзовой новизной и эксклюзивностью.

— Веруня! Ты прямо с Елисейских полей?

— Десять дней назад, — улыбнулась она. — А как же! Нам положено блестеть и сиять! Мы — реклама журнала!

— Веруня! Почему меня никто не берет в такое же шикарное издание?! Ну почему? — взрыднула я.

— А потому, Татьяна, что у тебя нет тети-спонсора. Это раз. И ты не увлекаешься красивой жизнью, как я. Ты — сама по себе, а я люблю коллектив, чтоб много шума, музыки, разговоров за фужерчиком кьянти… Я, Татьяна, боюсь оставаться одна. Когда одна — сразу задумаешься… И смысл всей беготни-трепотни утечет… Засекла?

Моя бесцветная внешне подружка умудрилась столь изящно нарисовать на том месте, где находилось её лицо, все необходимые аксессуары, что гляделась милашкой. Невыразимо прекрасно хлопали время от времени её прежде серенькие, а ныне черно-бархатные ресницы, а некогда бесцветные глазки обрели вдруг в соседстве с этими опахалами голубовато-жемчужный отсвет. Ротик, сделанный сердечком и помазанный умеренно-розовым, намекал не иначе как на отменную сладость роскошного поцелуя, приправленного свежестью, нежностью и отчасти капризом.

Но подлинная ценность Веруни обнаружилась в тот миг, когда я показала ей портрет улыбающегося брюнета, спросив:

— Кто это? Чем интересен?

— Хо-хо-хо! — сказала Веруня. — Брошенные обществом матери-одиночки решили отстаивать свои права? Или как? Или что? Или зачем? Известный плейбой. Известный пожиратель девичьих сердец. Полуфранцуз-полуцыган. Певец и… увы, игрок… В миру Люсьен Дюпре. По паспорту Анатолий Козырев. Пьет, конечно, тоже. Имел пять жен и, следовательно, пятерых детей. Наивных девиц убивает наповал. Харизму имеет! Но ты, вроде, не наивная девица?

— Вроде нет, — ответила я. — Да речь не обо мне. Собираю материал. Могла бы ты меня с ним свести. Чтоб я хотя бы издали за ним понаблюдала послушала, о чем он и как…

— Запросто! Завтра тусовка в казино «Императрица». Он там вроде постояльца. И с деньгами и без оных. Подробности, где встретимся с тобой, по телефону. О кей?

— О кей, Веруня! Смотришься ты прямо-таки сногсшибательно! Я в своих джинсах — пустое место рядом с тобой!

— Не играй с огнем! А то обижусь. Будто я дура? Не знаю, что ты можешь натурой брать, а я с утра обязана как Ренуар рисовать свое личико, кидать макияж, выводить каждую ресничку!

— Но так ведь итог потрясающий! Кстати, как мне туда? В чем лучше?

— Чтоб такой кот-тенор с тобой заговорил — надень вечернее, длинное, цепь повесь или бусы… Но не дешевку. Он ведь в парижском свете когда-то принимаем был! А в общем — хоть голой. У тебя же фигурка класс! На тебя природа-мать не поскупилась! Прислушайся к моим советам. Ты ведь что больше всего ценишь? Личную независимость. Вот и веди себя соответственно и всегда. Но! Духи должны быть первоклассны! Тебе, думаю, как блондинке с голубыми глазами подойдут духи цветочно-древесные с нотками ванили и белого мускуса. Фирма Avon, название «Millenia», что в переводе «Тысячелетия». Намек на вечную молодость! Не пренебреги! Разорись!

… Встреча с суперкрасавцем… Это же черт знает как волнительно! И не просто с красавцем, а с тем, кто поет тенором! Кто пьет и играет в карты. Кому, значит, море по колено… Перед которым девицы и женщины падают штабелями!

Я смеялась, смеялась и досмеялась. Когда увидела этого человека живьем, мой смех иссяк…

Но по порядку. Мы с Веруней вошли в уютный зальчик ресторана «Императрица».

Веруня что-то щебетала мне на ухо, но я не слушала её, хотя и кивала исправно. От Веруни пахло чудесно-жасминово… Белоснежное кружевное платье с узкими бретельками не слишком скрывало её маленькие, но крепенькие грудки. На её холеных пальчиках с белым маникюром посверкивали неподдельной дороговизной сразу четыре колечка с камушками.

И я ведь тоже поначалу решила надеть на себя свое шифоновое, чтоб лететь и сквозить… Но… но передумала. В угоду принятому? Кем-то учрежденному? Еще чего!

Да, у меня характер не сахар. Я сама это знаю. На меня не угодишь. В конце концов, я же не какая-то там Мата Хари, чтоб одеваться-переодеваться и кого-то там, подставленного сокрушать своими чарами.

Короче, явилась в казино-ресторан «Императрица» одетая отнюдь не волшебно — в черных джинсах и белой рубашке-разлетайке. Правда, шелковой. И духи хорошие употребила из заветного флакончика. И волосы расчесала, как следует, чтоб водопадиком почти до пояса. В конце концов, натуральная блондинка может себе позволить не очень-то наряжаться. Натуральная блондинка Татьяна Игнатьева находится при исполнении обязанностей, она идет и идет по следу… ибо «назвалась груздем»…

Здесь, в ресторанчике, из которого по узкому коридору можно пройти в казино, все напоминало декорацию к фильму из времен фижм, пажей и камзолов. Сплошь темно-вишневый плюш и бархат о золотых вензелях, ниспадающие крупными фалдами присобранные и прихваченные в кольцо с одной или двух сторон, мягкие складки волнисто переливаются одна в другую. Такой фасон, я где-то читала, называется «маркиза».

И круглые столы прикрыты пурпурным бархатом, отчего белизна кружевных тканных салфеток, положенных сверху, кажется просто ослепительной.

Разумеется, здесь нет ни одного кургузого стула — сплошь тронные высокие, из резного дерева, с витыми ножками, с мягкими сиденьями и мягкой же спинкой с неизменной золотой монограммой «ИМ», то есть «императрица». И вообще — ни одной вещи, способной напомнить о веке текущем, двадцатом. Глубины прошлого. Антикварное «когда-то, давным-давно». Канделябры с настоящими свечами, горящими по стенам. Свечи на столах. Посуда старинная: фарфор, серебро. Или же, что скорее всего, — сделанная под старину. Но все равно — волнительно, впечатлительно.

И не официанты здесь вас обслуживают, а лакеи в малиновых ливреях и белых париках, бесшумно, чуть внаклон, скользя по мягким коврам. Одним словом, с непривычки обалдеть можно! И даже глазам своим не поверить. Пока-пока придет в голову: «Эвон как, однако, красиво разлагается наша едва народившаяся постсоветская буржуазия!» А поначалу-то можно подумать, что это все — декорация к кинофильму. И вот-вот врубят софиты, появятся операторы с камерами, раздастся голос режиссера: «Приготовились! Начали!»

— Что? Потрясно? — шепотком спросила меня Веруня. — Умеем, когда хотим…

Мы с Веруней сели в уголок, где едва теплилась розовая свечечка в бронзовой ручонке улыбчивого, старательного амурчика.

— Сейчас придет мой, — сказала она. — По прозванию «спонсор». Но между нами не только постель. Мы знаем, что вечности нет. Все эфемерно. Кстати, поэтому нам в кайф это помещеньице, где все прочно, основательно, тяжело, мощно. Тюлево-капроновые, прозрачные, легкие драпировки, пустячные стульчики и прочее невольно навевают мысль о беспощадной скоротечности жизни, о бренности и прочих невкусных вещах. В него стреляли… В моего, этого… Он — молодец. Не впал в транс, не запил. Правда, в плечо только попали. Рядовое явление. Бизнес! Я его жалею… Вот он. Знакомьтесь, голубчики…

Мне протянул руку плотный мужчина в сером костюме, лет сорока пяти, если навскидку. Ни красивый, ни некрасивый. Лысеющий, но не настолько, чтобы данное обстоятельство счесть серьезным недостатком. С серыми, точнее стальными глазами и узкими губами, которые чаще сжимаются в жестком раздумье, чем улыбаются.

— Валерий, — сказал он хрипловато, голосом стародавнего курильщика.

Так и обернулось: едва сел, достал из кармана пачку «Мальборо», бросил на стол:

— Курите, девушки, если охота!

И сам, первый, закурил. Пальцы его чуть-чуть заметно дрожали.

Как оказалось, говорить нам всем вместе было о чем. Поговорили. О том, что хорошо, когда с мороза, например, да в баньку или хотя бы под душ. Что умная голова придумала благоустроить это заведение именно так, а не иначе, присобачить тут же сауну и казино — отдыхай-гуляй душа!

Я спросила, когда мы подняли бокалы с алым вином:

— Вы и казино не обходите стороной?

— А почему я его должен обходить? — дернул он плечами. — Сыгрануть, сбросить стресс, поохотиться за удачей — милое дело. Но только надо знать, когда остановиться. — Он обвел взглядом зальчик, где уже все места были заняты, где красоток вперемежку с толстыми и худыми дядьками в смокингах было столько, что негде, как говорить, честной девушке плюнуть. — Вон там, у стены, под негром с четырьмя свечами сидит гражданка с высокой прической. Совсем недавно была богачкой из богачек. На недвижимости страшенный капиталец огребла. Казалось бы… Но зашла разок в казино и не вышла. Ну, то есть вышла, конечно, но без капитала. К ней снизошли. Позволили появляться… А то, было, в петлю полезла.

Однако я здесь, в этом ресторанчике, сидела как бы и не за столом с яствами, а в кустах — добычу ждала. И уже томилась: где же, когда появится суперкрасавец французско-цыганского происхождения, ради которого, судя по всему, готова на все сумасбродная Любочка, внучка покойного писателя Пестрякова-Боткина?

И он появился. Но не один. И не с Любочкой. А с… последней вдовой «выдающегося» прозаика-поэта-драматурга Михайлова. С ней и ещё с одной дамой лет сорока, тоже с виду весьма светской, одетой со вкусом в черный костюм с глубоким вырезом, облегающий её худощавое, стройное тело без единой складочки. Пышноволосая, в отменном макияже, она лично вела рокового «Люсьена Дюпре», по паспорту Анатолия Козырева. Вдовица Михайлова шла с ними не вровень, чуть на отлете. То тоже впечатляла: черное кружевное платье на розовом чехле уж точно шуршало при каждом её шаге и таким образом пело на свой лад песнь песней о своей нешуточной цене…

Вообще я, конечно, не должна бы была ехидничать на счет чужих достатков и сверхдостатков и демонстрации этих самых излишеств в людных местах, но ничего с собой не могу поделать. Так и тянет… Должно быть, чисто женское это у меня, а стало быть, непреодолимое и, следовательно, требующее серьезной работы над собой.

Однако именно в эти минуты я не имела ни малейшей возможности эту самую работу развернуть ибо певец, ведомый двумя роскошными дамами, поднялся на сцену, небольшую, похожую на раковину и сияющую розоватым перламутровым светом изнутри. За его спиной, тоже во фраке, в белой манишке, тотчас возник скрипач…

— Репертуар восемнадцатого века, — шепнула мне Веруня. — Что-то испанское…

Высок и статен был певец Анатолий Козырев. Его вьющиеся черные кудри с проблесками седины картинно падали ему на плечи, на белый смокинг. Глаза сияли темными алмазами. Линия высокого лба и прямого носа — безупречна. Он мог и не петь, чтобы безо всякой задержки нравиться всем женщинам, которые видели его.

Но он запел. Теноровые переливы заполнили все окружающее пространство и закачали на своих волнах мое сердце… И тут уж ничего не поделаешь. Если тенор поет о любви, о жажде достичь и обладать, — невольно побежишь ему навстречу хотя бы мысленно. И хорошо, что песня заканчивается… А то мало ли…

Козырев исполнил три романса: на русском, испанском, французском, поклонился и сел за столик в углу. Там, оставшись наедине, закурил, поднял фужер с темным вином, но не отпил, а подержал на весу. В хмурости и отщепенстве он выглядел ещё более интересным и значительным. Казалось, он весь — одно страдание.

И, конечно, его хотелось пожалеть. Так уж устроено под солнцем: почему-то именно красивых хочется жалеть прежде всего. Несуразица, но факт. Словно ты уже тем обязана им, что имеешь возможность лицезреть эти совершенные формы. Словно красота не должна унижаться до страданий.

«Не этим ли, — подумалось мне, — и объясняется готовность Любы исполнит любое желание Анатолия Козырева? Не он ли её гуру? Гипнотизирующий соблазнитель? Не ради ли него она, именно она, припрятала, то есть украла, рукопись деда «Рассыпавшийся человек»? Где Пестряков исповедуется и, видно, задевает своей иронией каких-то весьма известных людей… Иначе зачем бы он обещал родным, что эта книга, когда выйдет в свет, «как жахнет»?

Другой вопрос: зачем этому красавцу-тенору потребовалась рукопись?»

Вероятно, Верунькин «спонсор» Валерий заметил, что я почти не свожу глаз с «Люсьена Дюпрэ», тронул меня за руку и тихонько проинформировал:

— Еще один из тех, кто проигрался в пух-прах. Небось, последний смокинг остался. Психопат. Не может остановиться, когда удача пришла. Пока на жалости богатых бабешек держится… Вряд ли долго протянет. Сопьется.

— Но ведь пока трезв, — отозвалась я.

— Ждет подачки. Потом — в казино. Продуется и — бутылку из горла… Потом ещё одну… Игрок. Оголтелый игрок.

— Ну надо же! — фальшиво изумилась я. — А с виду такой суперменистый!

— Побирушка! — бросил с презрением Верунькин дружок. — Бабский угодник. Да ещё поет… Они за него хоть на крест… А ему только бы сесть за стол, где рулетка. Дуры!

Между тем пышноволосая дама в черном костюме и вдовица Михайлова в черных кружевах на розовом чехле о чем-то своем и, видать, задушевном, беседовали за столиком у самой сцены. черноволосая гладенькая головка Михайловой с тяжелым классическим узлом на затылке наглядно свидетельствовала о скромных притязаниях хозяйки, о её нежелании нервировать окружающих экстравагантностью, и, следовательно, непредсказуемостью.

А в моей голове уже созрела дерзкая мысль. Я должна была подойти к Анатолию Козыреву и спросить: «Зачем вы взяли у Любы рукопись её деда «Рассыпавшийся человек»? Где она теперь?»

Но тут, словно почуяв неладное, вдовица Михайлова и её подруга быстро поднялись из-за стола и — прямиком к красавцу-певцу. Между ними состоялся недолгий, видимо, приятный для всех разговор. Певец кивнул, глянул на дам своими большими, темными глазами и встал. Дамы последовали его примеру. Все трое направились к двери, которая вела в казино.

— Пошли? — предложила я своим спутникам. — Интересно же!

… Большой круглый стол… доллары… фишки… Свет выхватывает только зеленое поле и руки играющих. Мы с Веруней не играем, стоим за спиной её «спонсора». Он поставил на кон всего сто баксов. Напротив сидит супермужчина Анатолий Козырев. Он не знает, как справиться со своими руками. Они у него, чистые, с аккуратно, округло подстриженными ногтями, не знают ни секунды покоя. В его глазах горит то самое, что исстари обозначается как лихорадочный блеск… Он следит за расторопной лопаточкой крупье как-то сразу и хищно, и жалко. Шелест, шуршание, писк сотовых и, наконец, общее, послеродовое, отверженное — «ах!» Вопль струи адреналина, прожегшей организмы до сладкой боли…

Верунькиному дружку везло — ушел из зальца с добавочными ста баксами и их-то истратил тотчас, заказав нам всем в баре по коктейлю с пышным названием «Цветок душистый прерий». Цветок оказался холодноватым, сладковатым питьем, пахнущим корицей, гвоздикой и ещё какими-то травами. Долька лимона, насаженная на край фужера, мужественно держалась до самого конца, пока я свой коктейль не допила. Пришлось извиниться перед ней, когда захотелось кисленького… Так мы и живем: то пить нам надо, то есть, и уж тут кто кого… И ежели ты не способен оборониться…

Мне нужно было тянуть время в этом коктейль-баре, где за спиной молодца-бармена, одетого под Фигаро, высился стеклянный просвеченный насквозь «орган» из бутылок. Я ждала Анатолия Козырева.

И дождалась. Он появился как привидение в белом, — неустойчивая, медленная походка, странные движения рук… Его глаза переполнены страданием и безумием. Он прислонился к стене, схватился за бархатную портьеру, принялся её мять…

Не знаю, откуда взялась у меня дерзкая отвага именно сейчас, сию минуту, задать ему вопрос, так и просившийся с языка…

Конечно, очень кстати было то, что поблизости пока не наблюдалось его дам.

Мне же надо было услышать одно — попадала рукопись Пестрякова-Боткина ему в руки от Любы или же нет. Но это одно многого стоило…

Я быстро подошла к страдающему игроку-неудачнику и уверенным голосом шантажистки заявила:

— Вам Люба отдала рукопись «Рассыпавшийся человек». Куда вы её дели? Сожгли?

Он ещё явно не был готов соображать с той же скоростью, с какой я выстрочила свой текст, он, возможно, считал, что очередной проигрыш в казино — верх несчастья, остальное — пустяки. И он ответил мне с вялым безразличием:

— «Рассыпавшийся человек»?.. Рукопись?.. Я где-то потерял ее… Я уже сказал Любе…

И вдруг весь, всем телом вздрогнул, и черный гнев разбуженного властелина зажегся в его расширившихся глазах:

— Какое вам дело? Кот вы? Откуда?

Но — опоздал, голубчик! Опоздал! «Слово — не воробей…»

— Газета. Интересуемся биографией Пестрякова-Боткина. Если вы с ним лично встречались, — тараторила я с наивным огорчением в голосе, — если можете что-то о нем рассказать…

— Не встречался. Не могу, — отрубил суперкрасавец, у которого страсть игрока за считанные часы съела едва ли не треть телесных запасов, а глаза забила глубоко в ямы подглазьев.

Верунчика я от души поцеловала перед расставанием в душистую щечку. Ее «спонсору» любезно поклонилась:

— Спасибо. Отлично посидели.

А дома, сразу после душа, в халате, села к машинке и ещё влажными пальцами принялась стучать: «Рассыпавшийся человек»… Рукопись? Я где-то потерял ее». Козырев Анатолий Эдуардович, 7 июня, ресторан-казино «Императрица». Брал рукопись. У Любови Пестряковой. Зачем? Читать?»

Я, если честно, ещё не знала, пригодится ли мне в моих поисках убийц трех писателей услышанное от Козырева, но чувствовала — за этот кончик стоит тянуть. Налицо: запойный игрок-тенор очень болезненно зависим от своей страсти. А денег у него на игру нет. Значит, вполне вероятно, что кто-то, кто посулит ему сумму, может поставить перед ним определенные условия… И певец клюнет.

Значит… значит, следует выяснить, как, при каких обстоятельствах внучка Пестрякова-Боткина познакомилась с Анатолием Эдуардовичем, кто их свел, короче говоря. И давно ли?

Но прежде, на всякий случай, проверить, много ли читает полуфранцуз-полуцыган. А вдруг он библиоман-библиофил и жить не может без прочитанной с утречка в туалете прозаической или поэтической строчки?

Спросить у Любочки? Нет, это намерение отвергла сразу. Она и без того уже насторожилась. Следовало идти другим путем. Самым простым: подослать к нему Веруню. Разве она не ходит по знаменитостям с диктофоном, не берет у них интервью для своего лощеного журнала, где вперемежку фасонные флаконы с французскими духами и накрашенные девицы с расставленными так и эдак длинными, «фирменными», ногами, рекламирующие всякие одежки?

Веруня, умница, согласилась «пощупать» певца-игрока с легкостью необыкновенной, ибо, как выяснилось, редактор только что поручил ей выхватить из куч сенсаций одну «с душком аристократического порока», как он, выходец из якутской глубинки, выразился.

— Подробно, тщательно расспроси его о том, каких поэтов, прозаиков и драматургов он любит, — напутствовала я Веруню по телефону. — Что читал в юности. Что читает сейчас. И русское, и иностранное. Какую книгу держал, к примеру, месяц назад в руках. И что читает вечером. Разумеется, не сразу с этими вопросами приставай… Сначала про жизнь вообще… Для чего мне все это? Да есть одно дельце. Потом, когда раскручу, все, все тебе расскажу. Дерзай! Жду ответов, как соловей летов!

А пока, пока… не сидеть же, сложа лапки. Надо лететь, спешить, не упустить! Туда, туда, в милицию поселка Рогозино, где жил и умер писатель Пестряков-Боткин.

… «Чудны дела твои, Господи!» — так и просилось с языка, когда я сидела в этом третьем по счету поселковом отделении милиции, у третьего по счету молодого следователя, заочника юридического института, когда он ронял уже знакомый мне набор фраз:

— Чего тут особенного? Какие другие варианты? Пил ваш писатель много, а годков-то ему уж сколько было! Другие к этому сроку сами по себе умирают. С кем пил? Считаю, не важно. Важно, суррогат пил. Нынче это, и вам это тоже должно известно, мужикам столько этого суррогата спаивают! Отрава, а тянут из бутыли! Нет никаких других версий. Тут вон сразу трое грузчиков с копыт и в морг. Надрались из бутылки с этикеткой «Водка «Русская», а в ней какие-то бизнесмены-падлы технический спирт на воде развели. Один холостой, ладно уж, у двоих по двое малолеток… А Пестрякову к восьмидесяти было! Кого надо больше жалеть?

Я не возразила ни словом, ни мыслью. Ибо — какие времена, такие и песни, в том числе милицейские. Иначе б зачем мне было бы играть роль «мусье Пуаро»?

— Жизнь, несмотря на все сложности, все равно прекрасна! — сообщил мне радиоголос из отворенного окна ближайшего к милиции дома.

И я не возразила. Не имела права. Потому что солнце кругом и зелень, и цветы в палисадниках, а небо такое голубое, ясное, голубее и яснее не бывает. Вот ещё бы сыскать тех, кто в этом поселочке Рогозине умел непрерывно наблюдать за чужой жизнью и получать от этого удовольствие. Ведь всюду и непременно в принципе обитают такие подглядыватели. Их, конечно, многие презирают, но в моей экстремальной ситуации следует почитать упорных соглядатаев, только так.

… Я знала, что дача Песстрякова-Боткина стоит пустая с того вечера, когда здесь нашли его мертвым. Любины родители отказались на ней жить и вообще вознамерились её продать. Значит, внутрь я не попаду. Но вокруг походить похожу.

Улица называлась хорошо, приветливо: Тихая. И состояла из череды заборов, за которыми среди зелени ютились не шибко новые, невеликие домки с двумя обязательными оконцами по фасаду. И дачка Пестрякова-Боткина была в череде других, не лучше, не хуже. Как и все прочие, её фасад загораживали от чересчур любопытного глаза кусты сирени, черемухи, а над самой её островерхой крышей широко распростерся шатровый клен.

Из добавочных особенностей этой злополучной дачи я отметила, что она стоит не в глубине улочки, а почти с краю, вторая по счету, то есть до неё можно с шоссе добраться почти незаметно для многочисленных обитателей улицы Тихой. Но вот два соседа справа и следа от пестряковской дачи и те, кто живут напротив, вполне могли что-то заметить в том предсмертный для писателя вечер и, возможно захотят мне о том рассказать…

Я ещё раздумывала, в какую калитку войти, как меня позвал высокий старческий голос:

— Вы к кому будете, гражданочка?

Мне оставалось лишь быть очень доброжелательной и простой-простой, как, положим, божья коровка.

— А я к Пестрякову-Боткину… Я издалека… Я из Мурманска. Я молодая писательница. Мы с ним переписывались. Он меня на дачу пригласил.

Старики чем для нашего брата, журналиста, хороши? Тем, что им одиноко и скучно. И страсть как хочется поучить хоть кого-то жить. Тем более, что родные в большинстве своем уже устали от их назиданий до судорог.

— Зря приехала, — резюмировал седобородый дед. — Очень зря. Тут несчастье вышло. Не слыхала разве? Умер Дмитрий Степанович.

— Как?! Как умер?! — изобразила я исключительное изумление.

— Да так… Да чего ты там стоишь-то? — словно упрекнул меня. — Давай, проходи ко мне, давай я тебя посажу и все растолкую.

Мы сели с ним на веранде, около круглого стола, закрытого клетчатой клеенкой. Он поставил передо мной стакан с чаем. И сам налил себе в такой же стакан из электрического чайника.

— Пей давай! — приказал по-доброму. — Сушку ешь. Мне сын всегда сушки привозит. Люблю. Размочу сейчас в кипяточке…

Он опустил сушку в чай, выждал и только потом, держа голову внаклон, принялся осторожно, памятуя о драгоценности в виде зубов, откусывать лакомый кусочек.

Всем хорош оказался этот дед. Но он совсем не помнил, что было в тот день и вечер, когда его сосед-писатель пил с кем-то коньяк-отраву, потому что сын увозил его в город к врачу.

— Чего-то у меня нога разболелась, не ступить… вот он меня и повез. А утром уж никаких событий. Привез меня назад сюда, а мне Матвеевна и говорит, что Дмитрий Степанович перепил и помер…

— Какая Матвеевна? — насторожилась я.

— А такая, что с другого бока живет у Пестряковых. Я справа, а она слева. Она в тот вечер дома была, телевизор смотрела, эту самую «Санта-Барбару»…

Я живенько поблагодарила ненужного мне более старичка за гостеприимство и скоренько туда, к Матвеевне. Однако и тут меня ждало разочарование. Полковничья вдова встретила меня с радостью. Потому что ей страсть как не терпелось пожаловаться, как же её обмишулили приезжие с Украины, двое мужиков, представившиеся специалистами по кладке печей, а оказавшиеся вовсе безрукими.

— У них руки не с того места растут! — бодро причитала вдова. — Они аванс-то у меня успели выманить и скрылись! А печь сложили в один кирпич да кое-как да все и развалилось! Я с Молдавии мужика взяла. Тоже по дешевке взялся печь класть. И тоже руки у него из задницы растут! И тоже с авансом скрылся. Да что же это мне так не везет-то?

Я её еле-еле вырулила на нужную мне дорогу. Солидная дама в пестром блескучем халате немедленно вышла из себя, едва услыхала слово «Пестряков»:

— Распустил и распустился! — заявила и даже, для вескости собственного суждения, притопнула тапочкой. — Распустил свою внучку Любочку! Все ей позволял! Она сколько раз с компаниями сюда являлась! Однажды, года три назад, смотрю, а ясным днем замок на даче сбивают какие-то парни. Я схватила ружье, окно распахнула в мезонине да как врежу им промеж ушей! Разбежались. Я сразу сказала Дмитрию Степановичу, что это люди не случайные, а те, кто «гудели» тут с Любой, музыку включали на всю мощь, чтоб все мы оглохли… Ведь нынешняя молодежь…

Далее следовало действовать самым решительным способом, резать по живому, так сказать.

— Я вам сейчас покажу одну фотографию, — перебила я даму, только-только взявшую разговорный разбег, — а вы скажите мне, знаком ли вам этот человек…

И я вынула из сумки снимок рокового брюнета, «в миру Люсьена Дюпре»… И полковничья вдова взвилась как фейерверке, вся превратившись в бурную радость:

— Да как же нет! Да это же наш Толик! Моего двоюродного брата сынок! Он одно время совсем нас, нашу линию, не признавал! К нам ни ногой! В большие же люди вышел! Со сцены в зале Чайковского поет! Но осознал, что не годится перед родней хвастать… Мало ли, что отец у тебя в университете профессор, а и мы не лыком шиты, не всякий солдатик в полковники выбивается… Гляжу — стоит! Как самый простой! Вон там, за калиткой! В джинсах и кремовой рубахе — красавец! «Я, — говорит, — тетя, к тебе… надо, тетя, родниться…» А я что? А я ничего. Я ему борща тарелку, котлету с макаронами…

Только редкозубый заборишко отделял усадьбу Пестряковых от усадьбы полковничьей вдовы, только этот заборишко…

— Небось, все девчонки, что вокруг, сразу повлюблялись в такого кабальеро? — плеснула я маслица в огонь.

— А как же! — сейчас ж и загордилась она и руки в боки и прошлась павой туда-сюда. — И красавец, и любезный, и голосом как запоет… А у тебя откуда его фотография? — вдруг посуровела и насторожилась.

Я смутилась как бы ужасно-преужасно и еле слышно молвила…

— Очень он мне нравится…

— Не целься! — потребовала. — Если не хочешь себе нажить беды. Хоть он мне и родня, но я по-честному говорю — с ним связываться не надо, а лучше бежать прочь от беды.

— Но как же… если люблю…

— Дурочка! Послушай меня, брось эту мысль, брось немедленно. Он же только со стороны хорош. А в жизни — одно идиотство. Если уж совсем начистоту, его первая жена от любви-измены в петлю полезла. Не успели вынуть. Третья, тоже молоденькая совсем, вены себе в ванне резала. Эту спасли. А взять пестряковскую Любочку… Ведь она тоже как увидала его, так и влипла, как банный лист в стекло…

Не знаю, почему я не бросилась и не расцеловала громкоголосую даму в пшеничного замеса щеки! Но так хотелось!

— И что с Любочкой? — пролепетала еле слышно, раскрывая перед наставницей широкие просторы для назиданий.

— А то! — торжествовала она филигранную правоту своих взглядов и убеждений. — Он с ней погулял с недельки две, походил по здешним полям-лесам и испарился!

— Но, может, в Москве они видятся?

— Ну и что? Люба ведь невеста на выданье. Она хотела замуж. Я это всем сердцем чувствовала. А ему она — забава. Он и не таких обламывал. Вот и тебе мой совет: беги от него и не оглядывайся.

Золото истинное вот такие дамы для всякого рода «дознавателей!. Надо лишь являть перед ними образ мало чего смыслящей персоны. Чтоб они могли всласть поучить вас уму-разуму.

— А правда, — я подняла на полковничью вдову невинные, глуповатые очи, — а правда, что Любочка вдруг на этой даче от любви отравилась? Стала пить из какой-то бутылки и…

— Ну наплетут же люди, ну наплетут, — не на шутку разгневалась дама. Ничего толком не знают, а язык узлом завязать не желают! Дед её тут умер! Дед! Писатель Пестряков! Пил, пил и умер…

— Да вы что? Да как же это-то?!

Таким женщинам, как моя собеседница, следует заказывать песни, что лично для них пел их любимый певец… От неё я ушла, узнав, что:

1. Пестряков, конечно, не полный пьяница, но в вечер, когда нашли его труп, она, Капитолина Матвеевна, лично докрашивала свою калитку и видела, что писатель вошел на территорию своей дачи с неким нездешним человеком. Скорее всего, молодым. Вы черных брюках и серой рубашке. До этого он говорил, что собирается рамы менять, а то они совсем прогнили. Здесь все дачники то и дело приводят к себе кто печников, кто столяров, кто плотников. Дом же ухода требует, а то вовсе развалится. Вот почему она не придала особого значения тому, что сосед вернулся домой с посторонним человеком. Но никаких криков она из дачных окошек писателя не слыхала в тот вечер. И не видала, когда посторонний мужчина ушел. А вот когда Любочка объявилась — помнит. В синем свитерочке и серых брючках. Но пробыла на даче недолго. С полчаса всего. И ушла. С сумкой. Со спортивной, тяжелой. Она с ней часто ходила. Летом яблоки в ней носила. А что уж понесла весной — кто знает. Если у неё спросить… Вышла на улицу одна, ноне через калитку, а через дыру в заборе. Так быстрее выскочить на шоссе. Уже было около девяти вечера. Дед её не провожал. Хотя обычно стоял на крыльце, смотрел вслед. На Тихой и вокруг было очень тихо в этот светлый ещё час, и она, Капитолина Матвеевна, слышала шипение шин по шоссе, и как Любочкин голос сказал кому-то: «Ну ты и юморист…» И как хлопнула дверца машины. Тоже ничего особенного. У Любочки были кавалеры с машинами. А кто из них и почему «юморист» — ей, Капитолине Матвеевне, разбираться нет причины.

— А мог это быть ваш племянник Анатолий Козырев? — спросила я так, на всякий случай.

— А почему нет? В этой жизни все непредсказуемо, — был ответ. Анатолий, по моему мнению, и есть самый рассамый юморист. Заморочит девку и бросает. Хочешь хохочи, хочешь — плачь…

Мысль нежданная, грубая: «А что если, все-таки, все-таки, Любочка со своей свирепой, роковой любовью к этому тенору виновата… мягко скажем… в смерти старика Пестрякова?»

Но тогда… тогда рассыпается вся лесенка из предположений, что и детская поэтесса Нина Николаевна Никандрова, и драматург Семен Григорьевич Шор, и Д. С. Пестряков-Боткин были убиты, то есть отравлены, в связи с какой-то одной, общей для них причиной… Тогда листок с тремя их фамилиями на кресте могилы В. С. Михайлова — сущая ерунда, случайность, совпадение…

Однако так просто расстаться с версией, что все трое погибли не случайно, не по разным причинам, — не хотелось, душа не велела. Душа настаивала: трагический конец трех старых писателей связан с какой-то злой, роковой тайной.

… Тарелочка луны с отколотым краем сияла с пронзительной яркостью, отчего, казалось, и цветущий куст жасмина под окном утраивал свой дневной аромат, отчего и в голову ко мне пришло простое, как мычание, и такое же конкретное, убедительное соображение: «Вдовица Михайлова плюс суперкрасавец-тенор плюс Любочка. Все они, выходит, как-то, для чего-то встретились… Как-то связаны-повязаны…

Но как? Но чем? Но почему? Вот загадка…

Люблю сидеть перед окном, распахнутым в теплую летнюю лунную ночь… Кажется, длись это долго-долго, ничего больше не надо… Но особенно уместно чувствуешь себя в этом чарующем мире в те минуты, когда точно знаешь, чем следует заняться завтра, с какой стороны ждет удача.

Мне мнилось в лунном сиянии и жасминовом аромате, что завтра мы встретимся с Любочкой Пестряковой, и я смогу уточнить, почему она оказалась на даче своего дедушки именно в тот вечер, когда дедушка был убит и почему она сразу не сказала мне об этом… Какие причины замалчивать? Если ты не убийца… то чего там, договаривай до конца.

Однако сорвалось. Я имею привычку раскрывать газеты сразу у почтового ящика и пробегать взглядом заголовки первой полосы… На этот раз мои глаза уткнулись почти сразу в черный набор букв: «Девушка в полете с восьмого этажа». Сердце окаменело. Предчувствие обдало жаром. Но Правда взяла нож и резанула по сердцу: «Любовь Пестрякова, искусствовед, упала сама или с чьей-то помощью с восьмого этажа гостиницы «Орбита». Там, в ресторане, проходила тусовка интеллигенции, связанная с рекламой нового ансамбля отечественных герлс под названием «Бархатные глазки». Здесь тусовались певцы, певицы, юмористы, киноактрисы и прочая. Рассказывают что девушка выпала из окна в тот момент, когда все умирали со смеха, глядя на известнейшего нашего юмориста Михаила Шаина: он показывал в лицах, как Билл Клинтон открещивается от взаимоотношений с барышней Моникой Левински, и как барышня Моника Левински демонстрирует все сексуальные позы, в которых они с Биллом находились, когда последний одновременно снимал телефонную трубку и отвечал государственным чиновникам на вопросы государственной важности…

Врачи «скорой помощи» увезли тело в Склиф. Там были сделаны сложнейшие операции. Однако девушка до сих пор находится без сознания. От гибели её спасло лишь то, что она упала на крону тополя, которая спружинила, а не на асфальт.»

Я читала и перечитывала, упершись лбом в металлический холод почтового ящика, и мне было по фигу, что мимо, вблизи, прогрохотало яростное рычание местной «собаки Баскервилей», а точнее — криволапого урода питбуля, натасканного бритоголовым парнем для собачьих боев. Хотя обычно вся живность, и я вместе с ней, стремительно пряталась, когда «отморозок» с глазами, вырезанными из жестяного ведра, и его умственно увечная животина выбредали, так сказать, на прогулку. «Что, что могло быть причиной того, что красавица Любовь Пестрякова бросилась с восьмого этажа? Или что, какие нешуточные поводы заставили кого-то там из тусовщиков столкнуть её в пропасть?» — вертелось в моей голове.

И был ещё один повод для раздумья — мое недавнее посещение семейства покойного писателя Пестрякова-Боткина, мои вполне конкретные вопросы, заданные и Михаилу Николаевичу, и Нелли Дмитриевне, и той же Любе…

Я очень хотела ошибиться, но факт есть факт: «полет девушки» состоялся после того, как я побывала в ресторане-казино «Императрица» и на даче Пестряковых, где порасспрашивала соседей… Могло быть так: кому-то моя дотошность показалась весьма подозрительной и даже опасной, и кто-то решил, что для начала следует избавиться от Любови Пестряковой? Могло. Если, конечно, не она сама приняла такое беспощадное по отношению к себе решение.

Обычно почему чаще всего люди кончают жизнь самоубийством? В наше время? Молодые люди? Во-первых, от неразделенной любви. Во-вторых, если запутались в каких-то темных делишках, связанных, к примеру, с бизнесом. И ещё — безработица, ущемленное чувство собственного достоинства, связанное с ней…

Но это все — так, в общих чертах. Мне хотелось точности, аргументированности. И я полезла в шкаф, где лежали журналы, газеты, порылась, нашла один с размышлениями о праве человека на самоубийство, о том, почему необходимо остановить каждого, кто решился на последний шаг.

Из этой статьи я узнала, что особенно много самоубийств среди подростков. Даже в благополучной Франции пытается уйти из жизни каждый двадцатый школьник, что одна из основных причин — «несчастная» любовь. И дело тут в неустойчивой психике переходного возраста…

Но Любе-то целых двадцать пять! О какой неустойчивой психике говорить!

Однако, вроде, вот намеки на отгадки чудовищного Любиного поступка: «Поводы для самоубийства могут быть самые разные — одиночество, неуверенность в себе, конфликты с близкими». Что-то из этого набора должно объяснить, почему девушка упала из окна?

«А может быть, она не совсем здорова?»

Впрочем, и на этот случай журнал давал ответ: «Когда-то считалось, что к самоубийству склонны люди с психическими отклонениями. И таких, действительно, немало. Но основной процент тех, кто решает добровольно расстаться с жизнью, — люди психически здоровые».

И, все-таки, все-таки, «психиатры считают людей, посягающих на самоубийство, лишь условно здоровыми. Они могут страдать неврозами и депрессиями».

Так кто такая Любовь Пестрякова с точки зрения медицины? Внятного ответа я не имела. Внятный ответ находился, возможно, в её медкарте…

Однако и медкарта не поможет, если Люба вовсе не собиралась на тот свет, а её иуда отправил тот, кому она казалась опасной…

Я сидела у стола, чертила машинально какие-то значки-паучки на листе блокнота и корила себя за то, что не сумела «раскрутить» Любу на более длинный, задушевный, внятный, чем он у нас вышел, разговор. Мне казалось, что если бы провела с Любой больше времени, если бы мы с ней прошлись по улице, посидели в сквере…

А что, собственно, «то»? Человек всегда говорит тебе, приставучей журналистке, ровно столько, сколько хочет сказать. Разве что в подпитии брякнет лишнее… Но Люба — девушка молодец, с хорошей реакцией и умная. Из неё так просто никакие откровения не льются. Она, даже на первый взгляд, эдакий загадочный секретерчик со множеством ящичков, в том числе и потайных, и к каждому ящичку — свой ключик.

Успокаивать-то я себя успокаивала, а толку от этого было мало. Марш-броском — на улицу после короткого переговора с Венькой Овсеенко, дружком университетским, а ныне режиссером-документалистом на телевидении. Мировой это зигзаг судьбы, когда то тут, то там, в наинужнейших местах обнаруживаешь своих девочек и мальчиков, готовых, во имя ностальгии по прошлому, помочь тебе по мере сил.

Вот и Венечка, пухлявый такой усатый-полосатый парубок, любитель пива, оказался в нужный час на очень нужном месте — он, он сидел в аппаратной и монтировал документальную ленту со злополучной и незнамо до чего великосветской тусовки в гостинице «Орбита», посвященной на этот раз даже не свиным отбивным а ля Петр Первый, даже не количеству мужских одеколонов, коими пользуется Костя Райкин, а бери выше — рекламе нового отечественного ансамбля девиц под абсолютно убойным названием «Бархатные глазки».

Венечка встретил меня в вестибюле, где можно при желании, поотиравшись часок-другой, подышать одним воздухом с массой заплесневелых от возраста и претензий и не очень «известных, прославленных», «пользующихся исключительным интересом публики»… И мне кое-чего отвалилось. В кудрях и блестках аккурат по фасаду того самого деликатного места на штанах в обтяжку, которое часто в обиходе называется фу как некрасиво, возникла на верхней ступени мраморной лестницы звезда эстрады, — в просторечии Ленчик, и сейчас же, с бешеной скоростью, сбежал вниз, обдав меня запахом крепкого одеколона и такого же крепкого пота. Видно, оттрубил свое на совесть в одном из здешних павильонов-студий. Через стеклянную стену отчетливо было видно, как он, весь в белом, сел за руль алой иномарки, длинной, как пароход.

Венечка дружески обнял меня и, щекоча мою щеку усами-бородой, повел к себе в аппаратную. И там, на мониторе, то есть, попросту, на экране телевизора местного значения принялся показывать мне пленку, снятую на той самой тусовке, предупредив, однако:

— Танечка, ничего особого. Обжираются-опиваются на халяву всякие особи как принадлежащие к разным полам, так и ни к одному из них. В изумрудах-бриллиантах, в костюмах от Диора-Шанели, а никакого окороту жрут, словно век ни свободы, ни еды не видали.

Я вспомнила, что надо бы хотя бы приличия ради спросить, как ты, Венечка, сам-то живешь, прочны ли досочки под твоими ногами на этой неверной посудине под названием «Телевидение». И спросила. И он ответил, с ухмылкой прожженного пройдохи, которым он никогда не был, но хотел быть:

— «Люди жили в тыкве и питались ею». Это про меня. Ничего кроме.

… А ведь сказочное, чудесное это дело — вернуть уже из небытия событие и людей, в нем участвовавших! Вруби монитор и… Все-таки, человечество быстро привыкает к проявлениям своей гениальности! Слишком быстро разучивается удивляться даже самому себе…

Эта тривиальная мыслишка наложилась на медленное, торжественное продвижение по широкой просторной лестнице одетых по-бальному мужчин и женщин, которые, ясное дело, исключительно удачно вписались в наши криминально-рыночные отношения и теперь плывут высоко-далеко над миром мелких, будничных забот-хлопот всяких там убогих, рядовых, невезучих людишек.

Голубой водопад ковра, падающий откуда-то сверху по белому мрамору лестницы, уже сам по себе особо выделял и облагораживал каждого, кто удостоился права ступить не него… Я не в силах была пренебречь нарядами женщин, уж больно хороши, изысканны они были. Прежде, помнится, нам, школьницам, казалось, что только у красавицы Элен из «Войны и мира» были такие красивые белые плечи и стройность стана, и прочее. Но тут, опершись как бы расслабленно, как бы суперженственно на руки мужчин в черном, десятки прелестных Элен восходили на вершину почета и славы. Я не успевала записывать в блокнот имена и фамилии гостей грядущего праздника, хотя и старалась. Не успевала и злоехидничать по поводу того, что среди истинно талантливых мастеров своего дела здесь пузырилось столько «пены» неизвестного происхождения, как неведомы были и пути, коими прибежал к ним, запыхавшись, их сказочный капитал…

— Вот что, — вдруг сказал Венечка. — Чего это мы с тобой такие недогадливые? Пошли в киоск, купим кассету, и я тебе все это перепишу для домашнего пользования.

— Венечка! Да ты разумник какой!

— Спрашиваешь!

Он приостановился вдруг и изрек:

— Ты готова быть честна передо мной? Готова открыть, ради чего я суечусь до седьмого пота?

— Готова, Венечка. Я хочу посмотреть, какая она, Любовь, ну девушка, что выпала с восьмого этажа на этой тусовке…

— Писать чего-то будешь?

— Если разберусь…

— Зачем выпала? Так я тебе сразу скажу — с жиру! На этой тусовке одни жировальщики! Небось, жена какого-нибудь «нового русского». Они вовсю атакуют! Их мужики воткнули в золотую клетку и ни шагу в нормальную жизнь! Разучивается даже ходить! А если мужик бросит — в петлю лезет. Я двоих таких знал…

— Эта девушка одинокая, — остановила я всезнающего Веню.

Но он не остановился, успел поведать мне о том, что в древнем Риме и Греции к самоубийцам относились без должного уважения. Другое дело, если страдала честь. Тогда, значит, власти сами заготавливали сильный яд, который мог получить тот, кого допекли.

Пока шла перезапись с его, казенной пленки на мою, личную, Венечка сумел обогатить меня ещё добавочным знанием:

— Знаешь, какая самоубийца мне в кайф? Клеопатра! Это же все брехня, будто она из-за любви к Антонию сунула руку в корзину с ядовитыми змеями! На самом деле эта красоточка не смогла пережить того факта, что потеряла власть! Во характерец!

Люблю своих собратьев по профессии, люблю их болтовню, за которой они, однако, не забывают о деле.

Взяла кассету из рук Венечки, поцеловала его в щеку и понеслась домой как угорелая. Казалось, что едва просмотрю пленку с тусовкой, как сразу пойму что-то очень существенное, связанное с «полетом» Любы Пестряковой из окна ресторана при изобилии гостей…

Но, очутившись дома, бросилась к телефону и принялась опять и опять набирать номер справочной Склифа. Однако, как и в прежние разы, ответ был скуп и грозен:

— Состояние тяжелое.

«Виновата ли я? Виновата ли я?» — нашептывала сама себе.

И отвечала: «Чем? В чем? Да ерунда это! Ну при чем здесь я?»

Но руки тряслись, когда вынимала кассету из сумки, но руки дрожали, когда вставляла её в дупло видака.

Мне очень хотелось, чтобы пленка с записью тусовки в ресторане гостиницы «Орбита» ответила на неожиданные, опасные вопросы, очистила от подозрений и успокоила меня.

Во-первых, я не присутствовала на той тусовке. Во-вторых, я не хотела ничего плохого Любе Пестряковой. В-третьих, разве можно все предусмотреть?

Нажала кнопку. Первые кадры показались фруктовым ассорти в движении. Но все это были сгустившиеся в одном месте блондинки, брюнетки, шатенки, разноцветные платья, летучие шарфы, шляпки, оголенные плечи и так далее.

Много, очень много народу тусовалось в тот вечер в ресторане… Сотни мужчин и женщин. И никаких примет скорой трагедии. Все пьют, все едят, кое-кто из молодых, отвязных корчит рожи в объектив телекамеры, кто-то алчно хватает с тарелки кусок пирога, на голубой ковер сыплются крошки, кто-то, закинув голову и энергично работая кадыком, пьет из бокала. А вон популярный чернявенький разговорник в черном фраке, как и все здешние мужчины. Он выразительно жестикулирует и забавляет окружающих говорком под Горбачева. А вон спекшийся «экономист» с лицом стареющего сома, с оттопыренными губами в кривой, многозначительной усмешке, который очень ловко в нужный момент сбежал в отставку и слинял в толпе. А вон и сами певучие девчаточки «Бархатные глазки» с наклеенными ресницами-веерами, в разноцветных париках… Они лихо наигрывают на гитарах и поют как бы вприпрыжку, а одна, как оказалось, способна ещё отбивать чечетку и попутно стучать в барабан. То ест все путем, все по делу сообразно сценарию…

И певец-шестидесятник с наклеенным париком тут как тут. Вот он, выпятив грудь, вышел на сцену и, дергая за хвост свою явно дохлую ностальгию по прошлому, запел про «советскую страну», про её восходы и закаты. Хотя всем известно — в прежнее-то время ему бы ни в жизнь не отгрохать серебряной свадьбы с полумиллионом гостей и чтоб кругом серебряные скатерти, серебряная посуда и всякие серебряные штучки в качестве подарков этим самым гостям…

Любу я углядела среди молодежи и остановила этот кадр. Мне очень не хотелось увидеть здесь, где-то поблизости, и рокового Анатолия Козырева, в которого она, несомненно, была влюблена насмерть… Не хотелось и все.

Да нет, не так. Не хотелось потому, что тогда, крути не крути, слишком большая доля вины падает на меня лично… Тогда так и лезет формулировка: «Если бы ты не затевала свое «следствие», то…»

Однако нигде, даже чуть-чуть, не мелькнул черногривый красавец-тенор. А уж если бы он там был, небось, оператор тотчас нацелил объектив на его колоритную, фантазийную фигуру. Рядом же с Любой стояли две девушки и два парня без особых примет, а так: блондин, шатен, блондинка, шатенка. Они могли быть молодыми певцами-певицами, музыкантами, актерами и вовсе «никем», а всего лишь родственниками знаменитостей, отдавших им свои пригласительные билеты. Да и внешне эти четверо были «никакие» — ни красавцы, ни уроды, средних внешних данных и среднего роста. Хотя один был повыше прочих и, пожалуй, поспортивней и чем-то походил в профиль на молодого Вячеслава Тихонова. Хотя не факт. Он слишком быстро повернулся к объективу «бетакама» спиной.

Конечно, можно сейчас же и засечь сие действие, и дать ход своим подозрениям: «А случайно ли он, этот типчик, повернулся спиной? А не испугался ли телекамеры? А если испугался, значит, на то были у него свои потайные причины?»

Но я решила не придавать значения тому, что некий молодой человек, который стоял в профиль, вдруг резко отвернулся и оставил на обозрение свой затылок, стриженный коротко, и свою широкую черную спину. Почему-то в тот момент мне больше всего не хотелось, чтобы Люба и Козырев были рядом, вместе, у всех на виду. И у меня отлегло от сердца, когда я увидела, что Люба с этими «серенькими», что у Любы улыбчивое лицо и красивое темно-розовое платье с глубоким вырезом, открывающее её покатые плечи, как на известном портрете Натальи Гончаровой. И очень ей к лицу длинные серьги и жемчужные бусы в два ряда. Скорее всего, поддельные, но смотрятся…

— Ты сегодня что, голодать решила? — спросила мать за моей спиной. Ни суп не тронула, ни кашу…

— Разве? Ах, да… Не беспокойся, досмотрю и поем…

— Не обмани. Я ушла на дежурство.

— Смотри за ними получше, за своими богатенькими Буратино, посоветовала я. — Чтоб никто их не тронул! Чтоб в целости-сохранности продолжали пастись на зеленых «баксовых» лужаечках!

— Глупая, — отозвалась мать. — Смирись! Что ест, то есть… Консьержка — звучит не хуже, чем училка.

Мы бы с ней, возможно, до чего-нибудь и доспорились, но зазвонил телефон. Я взяла трубку.

— Татьяна! Ничего-ничегошеньки! Журнальчики разве.

— Веруня! Ты, что ли? О ком это?

— Как о ком? О нем! О твоем любимом раскрасавце Анатолии Козыреве! Ты что, не проснулась ещё или что? Ради чего тогда я бегмя бегала, если тебя этот фрукт больше не волнует? Ну ты, девушка, даешь…

— Боже мой! Я и впрямь словно в сонной одури, если забыла о самом-самом! Прости, Веруня! Говори! Рассказывай! Библиофил? Библиоман? Ты сама не представляешь, как дороги твои сведения!

— Сыпанешь горстку бриллиантов?

— Само собой! Ну!

— Не читает! — торжественно объявила моя самоотверженная в дружбе Веруня. — Почти не читает. Дома всего три полки с книгами. Старье. Классика. Я подослала к нему фотокора нашего. Снял роскошно, в белом костюме, на фоне этих самых книг. Красив, элегантен. Думаю, если будет случай поместить его на нашей обложке — Никита Михалков-Паратов тотчас вымрет от зависти. Но вот что почитывает регулярно, как признался фотокору, так это «Игрока» Достоевского. Пытается что-то постичь… Подчеркивает карандашом целые страницы. Фотокор схватил с листа, потом уточнила вот это: «… Голос её звучал как напряженная струна:

— Слушайте и запомните: возьмите эти семьсот флоринов и ступайте играть, выиграйте мне на рулетке сколько можете больше; мне деньги во что бы то ни стало теперь нужны…» Вторая книга, которую читает и перечитывает, как ни странно, изыскания профессора Бурсова «Личность Достоевского». Фотокор обнаружил и на ней следы зеленого фломастера, особенно в тех местах, где речь о деньгах, об игре. Я не поленилась, сходила в библиотеку, взяла этого Бурсова и вот какие выписки сделала для тебя. Первая: «Для Достоевского проблема денег — одна из граней проблемы свободы, как в бытовом, так и в бытийном плане. При помощи денег он рассчитывал добиться независимости от угнетающих обстоятельств, погоня за деньгами загоняла его в ещё большую несвободу… Деньги принуждали Достоевского браться за перо. Но чтобы писать — требовалось вдохновение. И чем в большую зависимость попадал он от денег, тем настоятельнее требовал от себя вдохновения. Деньги давили на него, вдохновение поднимало, и поднятый вдохновением на вершину дарования — он сводил счеты с деньгами, преображался в грозного судию века торгашества и предпринимательства». Не уснула? Еще одна, последняя цитатка. В письме к своей жене он, Достоевский, криком кричит: «Аня, милая, друг мой, жена моя, прости меня, не называй меня подлецом! Я сделал преступление, я все проиграл, что ты мне прислала, все, все, до последнего крейцера, вчера же получил и вчера проиграл. Аня, как я буду теперь глядеть на тебя, что скажешь ты про меня теперь! Одно и только одно ужасает меня: что ты скажешь, что подумаешь обо мне?.. О, друг мой, не вини меня окончательно…» Остальные подробности — если придешь ко мне, если тебя издалека манит запах кофе. Мой «спонсор» не жадничает, притащил мешок кило на три…

Она это все ещё проговаривала, а я уже искала босой ногой босоножку на низком каблуке, чтоб нестись было сподручнее…

Веруня открыла мне дверь, едва я нажала на звонок. Я укорила ее:

— В глазок не глядя? В наше-то время?

— Так ведь только ты жмешь на кнопочку не переставая! Сирена скорой помощи! Бегу, оглушенная, лишь бы вернуть тишину!

— Ой, как вкусно пахнет!

— Бразильский! Высший сорт! На кухне или в гостиной? Под рондо-каприччиозо маэстро Паганини или под «Все бабы стервы» мадам… как ее… ну с попсового рынка?

— В кухне, где, уверена, стол «качается хрустальный» и кресла обшиты чернобуркой, ибо так нравится твоему «спонсору»…

У Веруни однокомнатная, но большая, с просторной кухней, после недавнего евроремонта, где почти все белое — стены, мебель, унитаз и так далее, и похоже все это усредненное роскошество на комфортабельный номер в гостинице средней руки. Но Веруня счастлива проживать на данной кубатуре, потому что её мамочка с папочкой, несмотря на звание докторов каких-то сугубо технических наук, как жили безвылазно в двухкомнатной на первом этаже хрущевки, так и продолжают жить. Им не светило богатство из принципа. Они в науке сидели с головой. Чего-то там открывали. Но привалила перестройка со всеми вытекающими, и их наука накрылась медным тазом. Дело по нынешним временам обычное, дело житейское… Но прозябать в комнатенке с родителями и не сметь свое суждение иметь по поводу сексуальных проблем, то есть ждать-пождать, согласно старообрядческой» теории мамы-папы, некоего прынца с хорошими манерами и приличной зарплатой, умненькая-разумненькая Веруня не стала. Хотя дань традиции отдала — только в последний год согласилась на «спонсорство» и покинула «пропахший иллюзиями» родительский дом…

Солнце лезло в просторные окна со страшной силой, и мы тотчас раскрепостились до трусиков и босиком — в комнату, где можно плотными шторами цвета морской волны перекрыть дорогу уж слишком ослепительным солнечным лучам.

— Значит, Анатоль Козырев — запойный игрок? Так надо понимать?

— Пожалуй, — согласилась Веруня, покачивая чашечкой и роняя на свои розовые грудки черные капли. — Скорее всего. Но я ещё уточню у кое-кого, чтоб знать доподлинно.

— Интересное кино, — сказала я. — Страстишка-то, как и мне известно из литературы, — роковая… Последняя моя к тебе предсмертная просьба — узнай как-нибудь, а есть у него деньги-то для игры… Для большой или маленькой?

— Ты меня что, за дурочку держишь? Узнала. Деньги есть периодически, все-таки, певец, но быстро утекают. В его квартире на бачке нет даже крышки. Разбилась, а он все не соберется купить. Это фотокора как-то даже смутило. И его, певца, халат. Весь в пятнах. И тапки, хоть и бархатные, но косые-кривые, кое-какие… И люстра, хоть хрустальная, но в паутине. И рояль хоть какой-то старинный, но пыли на нем, как на плацу, где солдаты маршируют…

— Один живет?

— Когда как, судя по всему. Фотокор обнаружил в ванной комнате, под раковиной, дамские колготки черного цвета, правда, не нараспашку, а сбитые в комочек.

— Так-так-так, — сказала я.

Мысль же неизреченная в полном объеме выглядела следующим образом: «Во что бы то ни стало встретиться с певцом-игроком! Лицом к лицу! Он, судя по всему, натура нервная, дерганая… такие легко поддаются на ласку, уговоры, способны о своих горестях поговорить по душам. Он вон мне брякнул про роман Пестрякова-Боткина, что да, читал «Рассыпавшийся человек»… Брякнул и спохватился. Но поздно! Надо бы так устроить, чтобы мы с ним как бы слились в экстазе. Что если встретиться в казино, за одним игровым столом? Что если сесть рядом с ним и проиграть хоть немного на его глазах, а потом, к примеру, расплакаться на его плече? Или что-то в этом роде? Чтоб он расположился, доверился? А почему бы ему и не… Впрочем, если только… вот именно… он не причастен ни к какому криминалу, если он, черногривый, огненноглазый, не имеет никакого отношения к смерти-убийству прозаика Пестрякова… И его внучки Любы… то ест к её полету из окна. Иначе сразу насторожится и ускользнет… Но попытаться стоит».

— Веруня, золото, — сказала я. — Пошли дальше. Я кассету приволокла с этими молодыми прожигателями жизни, которые мне не известны, но я хочу, чтобы были известны.

— Ну так суй в видак! — обломком печенья Веруня указала мне путь к действию.

Нужные кадры я пустила на маленькой скорости и с остановками. Веруня хрустела печеньем, отпивала из чашки и молчала, глядя на картинки.

— Так ты их не знаешь? — спросила я разочарованно.

— Наоборот, — наконец отозвалась моя полусообщница. — Красавицу в центре, белокурое это видение, частенько встречала в свете, кажется, театроведка или что-то в этом роде. Далее девочки. Абсолютно точно знаю из кордебалета. Работают с попсовиком Леликом Гондаревым. Мальчик-блондин оттуда же. А вот пятого, шатена, что спиной стал, не стану врать, впервые вижу. Хотя, возможно… профиль больно знакомый… Слишком быстро отвернулся. Объектива испугался, что ли? С комплексами, небось! Таких теперь навалом!

— Говори, где я могу встретиться с этими девочками и мальчиком…

— Не скажу. Хочу быть твой благодетельницей, чтоб ты до конца своей карьеры целовала следы моих ног. Сама отыщу девчат. У меня с этой группой славные отношения. А тебе надо ещё пробиваться через всякие препоны.

— Ишь ты какая самоотверженная!

— Плачу по счетам! Ввек не забуду, как ты мне подсобила шпаргалкой на литературе. Иначе б мне журфака не видать! И как прокладки не пожалела в сложнейшей для меня ситуации! И как слезки мне утирала, когда мной пренебрег Костя Зацепин…

— Всего-то навсего?

Веруня прошлась по комнате в ритме румбы, тряся тугими грудками как какая-нибудь полинезийка и ответствовала, остановившись:

— Бери в расчет, Татьяна, также надежность импортных презервативов с запахом лимона. У меня же ещё дите не плачет. Хотя, конечно, хотела бы знать: ты как, на чью разведку работаешь, на внешнюю или на внутреннюю?

— Веруня! — я застыла с ладошкой у виска, поставленной чуть косо, то есть в пионерском приветствии, и торжественно пообещала. — Все, все объясню тебе первой, как только сама разберусь, что к чему.

— Небось, опять за идею, а не за хорошую денежку? — уличила меня она тоном Арлекина, у которого вот только что уворовали Коломбину. — Странная ты девушка: упрямо думаешь, что жить с человеком, а не с деньгами…

Никто нас, журналюг, с ходу не поймет. И не оценит глубины нашего падения во вседозволенность… Но мы за то и тяготеем друг к другу, что способы «развести бодягу», наерничать, наглумиться и вообще и не щадя самих себя… Жизнь такая… Без юмора — никак… Без анекдотов на злобу дня — ни дня. Языкастые ребята, эти самые журналюги, в конферанс способны вступать безо всяких предварительных репетиций, что ест благо, разрядка, психотерапия… Словом, расставаясь с Веруней, я ещё и ещё раз поблагодарила МГУ, факультет журналистики и, само собой, судьбу…

… На следующий день мы с Веруней встретились аккурат возле того здания, где репетировала поп-звезда Лелик Гондаров. Перспективно мыслящая девушка посоветовала мне посидеть снаружи, на скамеечке:

— Я изображу, что пришла брать у них интервью. Ну а по ходу спрошу, что это за красивые пареньки стояли рядом с ними в том ресторане, в тот вечер. Не скучай! На! Та самая жвачка, о которой в рекламе некая дебилка верещит: «Она как любовь, никогда не надоедает!»

Веруня исчезла за дверью, в которую то и дело входили стройные, стильно одетые девчонки и парни с отменно развернутыми плечами, пружиня на каждом шагу… Я же сунула в рот пластинку жвачки…

Но если бы именно в эти минуты я находилась не здесь, под кустом бузины, жуя жвачку, а в Шереметьевском аэропорту, то могла бы увидеть супермужчину французско-итальянского происхождения, то есть Анатолия Козырева, лежащего на полу без признаков жизни…

Однако я продолжала почти безмятежно посиживать под кустом бузины, жевала жвачку и ждала Веруню с задания. Она пришла довольно скоро и похвасталась:

— Сумела не спугнуть красоточек, записала их откровения на магнитофон. Пошли вон туда, в церковный двор, сядем на бревна…

Что мы и сделали. В церковном дворе, за железной оградой, было совсем тихо, безлюдно. Сама церковь топорщилась лесами. Видно, реставрировали её без особой спешки по мере поступления необходимых средств. На нас смотрел, собираясь перекрестить и потому держа пальцы так, как надо для благословения, темноликий Христос с фрески над овальным входом в храм… Старинность и суперсовременность в одном флаконе. Могучая ширина каменной кладки, над которой когда-то, давным-давно, трудились мужики в холщовых рубахах, с кожаными ремешками на головах, и нате вам — наши с Веруней утлые тела в джинсах, сработанных где-то в штате Аризона, и диктофон, собранный смышлеными пальчиками тайваньских барышень…

Диктофон пересказал мне отчетливо следующее:

— Да, мы из балета… ну на подтанцовках… изображаем то испанок, то герлс… что надо по сценарию… Очень любим. Это наша работа. Наш кусок хлеба.

Верунин голос:

— Но вы ведь всегда безымянные, вас никто не знает. Звенит одно имя вашего «босса», так? Не обидно, девушки? Ведь вы очень и очень украшаете своими танцами его пение…

— Да нет… привыкли… главное, чтобы концерты собирали как можно больше народу. Чтоб зрителям нравилось. От этого и наши заработки зависят…

— Зато, наверное, от кавалеров у вас отбоя нет?

— Скажете… Конечно, не в тени… Нас знаю, кому надо, зовут на тусовки… Мы пока не замужем…

— Можно сказать, что ищете своих суженых?

— Можно! — рассмеялись девушки в один голос, а одна добавила: — Мы же привередливые… На нас трудно угодить… Нам нужны особые мужья, чтоб умели не ревновать и подолгу ждать с гастролей…

И вот, наконец, по существу… Веруня спрашивает:

— Это вы? Вас снял фотограф?

— Мы. А что?

— Да вот собираемся в журнале этот снимок поместить. Но нужно знать, кто с вами тут…

Затянувшееся молчание…

— А это обязательно?

— Желательно.

— Ну вот этот, справа, Женя Дегтярь, бизнесмен. Кажется, торгует какими-то приборами для промышленности… Зовет нас в круиз по Средиземному морю… Он уже в Америке три года живет. Говорит, что соскучился по всему российскому.

— А это кто? Спиной стоит?..

— Этот?

— Да, шатен…

— Это Любин парень… Он, кажется, с ней пришел…

Вторая девушка перебивает:

— Не с ней. Он просто к нам подошел и сказал Любе что-то такое насчет охраны. Ну что такая раскрасавица должна ходить только с телохранителями.

— А она что ответила?

— Промолчала, как замороженная. Мы ещё удивились. Могла бы хоть слово в ответ…

— Вы сами с Любой хорошо знакомы были?

— А вы не из милиции? Вы знаете, что с Любой случилось?

— Нет. А что? — врала Веруня без зазрения совести. — Что же с ней такое произошло?

— Из окна выбросилась. Или её кто-то выбросил. Об этом писали. Мы с ней стояли где-то около девяти вечера, а она выбросилась в час ночи. Или её выбросили…

— А вы её хорошо знали?

— Да так… Вместе в прошлом году в Крыму отдыхали. Не надо нас с ней в журнал. Нехорошо получится.

— Нехорошо, — согласилась Веруня. — А вы видели, как она падала?

— Что вы! Нет! Но когда выходили из гостиницы, когда её снимали с дерева, то видели… Жалко очень, конечно. Просто же так такое не бывает. Она из уборной бросалась, из женской… Там окно осталось распахнутое… Нас тогда Женя Дегтярь посадил в свою «вольву» и развез по домам. И все уговаривал, чтоб не принимали близко к сердцу, не плакали… А мы плакали… Никто же, кто живет, не может знать, что с ним случится через какое-то время, никто…

Мы посидели с Веруней в полной тишине, вблизи, как обнаружилось, трех надгробий из черного камня, оцепеневших от времени, в позе падающего на спину… Веруня протянула мне кассету, я спрятала её в свою сумку и сказала:

— Спасибо тебе не знамо какое!

— Значит, я не зря поболтала?

— Да ты что! Мне все это очень пригодится! Очень!

Пережимала, конечно. Только ведь зачем бы отпускать самоотверженную девушку в растрепанных чувствах, без ощущения выполненной миссии?

«Теперь что?» — спросила я у девицы со стоячей рекламы, демонстрирующей наличие пота под одной своей подмышкой и полную замену оного букетом цветов — под другой. Думала, думала и надумала сходить на кладбище, побродить там, побеседовать ненавязчиво с сотрудниками, узнать, наконец, была ли ещё одна дерзостная попытка намертво приклеить к кресту на могиле Михайлова листок бумаги с фамилиями трех писателей, умерших или погибших один за другим. Заскочила домой, переоделась в скромненькое, косыночка темная, очки черные… Чтоб не привлекать к себе особого внимания…

Разумеется, прямиком, но шагом неспешным, к могиле знаменитого писателя. Деревянный крест высился достойно, ещё издалека. Могильный холм хоть и не был усыпан цветами, но букет гвоздик свеже алел, и вода в банке, пронзенная солнечным лучом, голубела незамутненной чистотой. Никакой нелепой наклейки на кресте не было, даже кое-какого следа от прежних не замечалось. Все достойно и чинно.

Неподалеку что-то шоркало размеренно. Я обернулась. Веником, сильно внаклон, подметала дорожку между могилами горбатенькая женщина. Я, конечно же, к ней:

— День-то какой светлый, теплый! А у вас тут так хорошо, тихо…

Она полувыпрямилась, щипком захватила край косынки и лбу, потянула ниже, отозвалась покладисто, нараспев:

— И хорошо, и тихо… А только бомжа нашли убитого среди венков на свежей могиле!

— Да что вы?!

— Да вот то и есть… Видно, задолжал кому, а народ нынче беспощадный. Он уже в цветы захоронился, а нашли… Гора цветов целая, богача хоронили, директора рынка, а не спасла, отыскали…

Мне следовало подогревать и подогревать разговор, чтобы основной вопрос прозвучал, не задев бдительность трудящейся кладбищенской женщины. И на мое счастье, я увидела очень красивое надгробье во втором ряду могил. Красивое и необычное — мозаичная картина, где среди голубизны алеет ветка красной рябины.

— Это-то? — повела женщина головой в нужную сторону. — Это-то красиво. И недорого, говорят. Это на цементе прямо, а не на мраморе. Тут женщина пожилая похоронена — вот ей рябина. А есть ещё одна могила, где старик похоронен, ему такой же памятник поставили, только там уже картинка другая, вроде как листок бумаги, кувшин, линейка. Там архитектор похоронен. Если хотите посмотреть — идите вниз по той вон дорожке и у кулумбария остановитесь, глянете вправо — тут вам и архитектор.

Не отказалась. Что-то подтолкнуло в спину, пошла искать могилу неведомого мне архитектора. И нашла. Действительно, красиво, изящно выложены мозаикой золотистый кувшин, стоящий на полуразвернутом листе белой бумаги, а из кувшина свесила горестную головку белая роза… рейсшина, рейсфедер, лежащие вкось… Архитектор умер два года назад в возрасте сорока двух лет, что следовало из дат рождения и смерти, выложенных тоже мозаикой под фотографией человека с черными усами, очень похожего на Ги де Мопассана.

Как всякий нормальный журналист, я, дотошная и навязчивая. Мне захотелось, хотя бы просто так, выяснить, что же это за мозаика такая. Я наклонилась и обнаружила, что мастер пользовался не каким-то там спецсредствами, а кусочками разбитых кафельных плиток. Из них выкладывал картинку. Как говорится, дешево, но сердито.

Зато стоящие неподалеку терема из ажурного чугунного литья не могли не потрясти мое, типично обывательское воображение. Эти терема, сплетенные искусно из завитков и завитушек, возвышались над бедной картинкой на могиле архитектора торжественно и величаво. Впрочем точно так же они словно укоряли и прочие низкорослые, обычные памятники, демонстрируя возможности новой денежной знати. Там, в теремке, высились глыбы черного мрамора, а золотые надписи тревожили воображение и звали его в полет: «Серега! Братва тебя никогда не забудет! Не горюй, твоя семья — наши заботы. До встречи!» Или: «Мурат, ты сделал все что мог! Мы за тебя ещё поквитаемся с кем надо! Совесть твоя чиста — спи спокойно! Жди нас!»

Не знаю почему, но я оробела слишком долго стоять вблизи этих надгробий и отошла едва не на цыпочках, словно и впрямь побоялась разбудить спящих… Я тем более смутилась, что из одного теремка на меня пристально глядел беломраморный мускулистый кудряш…

Поспешно вернулась к женщине, которая в этот момент несла банку со свежей водой.

— Так это вы здесь всем заведуете? — польстила ей. — Выходит, не родственники меняют воду, а вы!

Она улыбнулась благодарно:

— Нам приплачивают, мы и стараемся. Люди же в делах все, им некогда.

Ну теперь можно было приступить к главному:

— А вас как зовут? Надежда Петровна? Надежда Петровна, а кому это поставлен такой высокий крест? Писателю? Ах, это тот крест, о котором в газетах писали? Что кто-то наклеивает на него бумажки с какими-то словами? Ах, вы сами эти бумажки и сдирали? А как? Даже горячую воду лили? И что же на этих бумажках было написано? Фамилии какие-то? А зачем? И вы не знаете? А в последнее время лепили? Только пять раз? Значит, вам полегче стало? А кто эти гвоздики принес? Жена? Какую картину снимали?

Надежда Петровна добросовестно пояснила, что вчера сюда, на кладбище, приезжали какие-то люди и снимали кино про молодую вдову старого покойного писателя Михайлова. Вдове они, молодые ребята, велели медленно идти к могиле мужа и глядеть немного в сторону. Они несколько раз поправляли букет гвоздик, чтоб она правильно держала его. Она слушалась и задание выполняла как следует.

Надежда Петровна спросила у снимающих, когда и где можно будет увидеть это кино. Ей ответили, что скоро, по телевизору, под названием «Печаль моя светла…» Что надо только следить за программой.

— Хочется глянуть, — призналась застенчиво. — На моих же глазах все снимали. Она вся в черном и даже чулки черные, и сумочка… Она поклала букет плашмя… Как ей сказали. А только я разве дура? Я его, как они все уехали, в банку с водой. Зачем цветам пропадать?

— Она часто на могиле бывает?

— Не каждый день, не скажу, но приходит, голову наклонит и стоит, думает о чем-то. Один раз с ней иностранец какой-то прибыл с фотоаппаратом. Второй раз американец, что ли, здоровый такой, рыжий… Тоже снимали. Она женщина хоть и молодая для покойного, а что до обслуги — с пониманием, не обижает нас, «спасибо» скажет всегда да ещё не по разу.

— А скажите, Надежда Петровна, это правда, что когда опускали в могилу гроб с телом Михайлова, кто-то очень громко, и не один раз, хихикнул?

— Сама не слыхала, не видала, а могильщики смеялись — было дело, говорят, обсмеял кто-то покойничка.

— Может, они сами?

— Может, конечно, — вздохнула женщина, обирая мертвенькие сухие листочки, застрявшие в свежей траве между двумя оградами. — Они ребята бравые. Им без бутылки да без смеху не прожить. Только они сами не всегда копку ведут и гроб в могилу опускают. Они себя чтят за хозяев здешних мест. За деньгу наймут каких-нибудь бомжей, а сами в стороне. Или кто из приличных приходит подработать… Иногда вон даже, как припрет, Арик Файзулаев не брезгует, гравер, он на могилках, на камнях, новых упокойников фамилии выбивает… Тоже юморной. Потому что пьющий. Заметит чего смешное и «ха-ха!» Не стесняется.

— А где он сейчас? Может, на территории?

— Может. Да только не обегаешь же все кладбище. Сходить надо в контору, вон туда, там скажут.

В конторе сказали, что Арик Файзулаев будет завтра с утра. Он с утра только и работает по-настоящему и руку твердую имеет. А в обед, как только выпьет, — все, смеется и песни поет.

Не знаю, не знаю, почему мне потребовался до зарезу этот самый Арик Файзулаев! Но что-то подсказывало мне — он не зря возник из небытия и как-то же пригодится.

… Утром мы встретились у входа в кладбищенскую контору. Это был парень лет тридцати, несмотря на фамилию, блондин с серыми глазами, вырезанными косо, с девичьим вздернутым носиком и пухлыми губами. Волосы, конечно, длинные, ибо натура художественная, и схвачены заодно с белым, чистым от морщин лбом цветастым жгутом. Я-то девушка довольно высокая, а он не так чтоб, ну по брови мне. Положение не из удачных для любого самолюбивого мужичка.

Но Арик оказался влюблен в себя до крайности и оттого легок в разговоре и добродушен:

— Я-то? Я тот самый высокосознательный отец, который запихал дочь в Америку и продюсирую её изо всех сил. Поэтому никакой работой не брезгую. За все берусь.

— И хоронит, бывает, помогаете? Могилы копать не брезгуете?

— Ничуть! Никогда! Это стильно!

— С юмором порядок?

— Без него — только в петлю!

— Говорят, вы умудрились сказать свое «ха-ха!» в момент похорон писателя Михайлова?

— Наговор! Я, действительно, ему могилку копал наравне с другими, но не более того… И разве я один такой заводной изо всего кладбищенского персонала? Мы здесь все поголовно чечеточники на язык и без юморка ни ногой, ни рукой! А чего это вас это интересует так-то? К чему вы про сущую мелочь?

— Да, знаете, из газеты я… а газету сейчас всякие пустяки интересуют. Сами знаете, читатели объелись политикой…

— Тогда вам надо про бомжа рассказать, как его тут сутки назад убили бутылкой. Художник ведь бомж! Когда хотел — такие картины делал! Только его какие-то махинаторы выселили из квартиры. Куда мужику податься? На кладбище! Он тут у одних занял деньжат, а в срок не отдал. Они бухали, бухали, набухались, пришло в голову, будто этот художник им их рублики не отдаст — и давай его ловить с фонарем. Поймали среди венков-цветов и убили бутылками… Ничего себе картина? Нравы нашего сегоднячко! Гибель среди цветов-венков посредством бутылок? Был бы я чистый художник — изобразил бы!

— Случайно, это не он занимался мозаикой? Я видела здесь надгробья из яркой мозаики…

— Не. Другой, в бегах нынче. Еще вопросы есть?

Вопросов не было. Но не знаю уж с чего, так, на всякий случай, я достала напоследок фотографию из сумки, где группа молодежи пребывает на тусовке в ресторане гостиницы «Орбита», где в центре — Люба ещё до её «полета», до Склифа… И где только один неопознанный объект парень-шатен, широкоплечий, ладный, в профиль отчасти похожий на Вячеслава Тихонова молодых лет: та же резьба без округлостей и брови в линейку.

Арик как взглянул на раскрасавицу Любовь, сейчас же и оповестил голосом потрясенного князя Мышкина (см. сцена с портретом Настасьи Филипповны из «Идиота»):

— Пропадет! Слишком красива! Долго-долго не сможет влюбиться, а уж если влюбится — конец ей, на все пойдет, ни перед чем не отступит!

— Почему вы так думаете?

— Жизненный опыт! Наличие трех могил, куда уложены были три красавицы, из-за любви прошедшие страшным, скорбным путем преступления во имя безумной страсти!

— А эти двое кабальеро, каковы? — ввернула я самый-самый насущный вопросец.

— Эти? Сейчас погадаю по звездам… Стойте! — Арик красиво, длинно свистнул. — Да я знаю тебя! Он показал пальцем на шатена-Тихонова. — Я видел тебя! Только вот когда и где… Скорее всего, в каком-нибудь подвалишке, где пивком торгуют. Или он чего-то в каком-нибудь театрике изображал… Моя любовница из актрис, мы с ней изредка таскаемся по всяким театрикам… Она, пожалуй, могла бы вам помочь, если бы… если бы не уехала к матери на Украину. Мать у неё плохо чувствует себя…

— Жаль, — сказала я. — А что вы думаете об этих листках? Ну что к кресту прилеплял кто-то на могиле писателя Михайлова? Может, я могу написать в газетке, что один график юморил таки образом. Ведь, как я помню, буквы были выписаны аккуратно, даже красиво…

Парень боднул меня в плечо:

— Только попробуй! Только козырни! Меня в тот же момент растопчут! Вокруг этих листков, тут мы все давно поняли, какая-то грязная грязь клубами… Тут тайна почище чем куда пропала Янтарная комната и умер ли Сталин своей смертью или же был убит… Ох ты! — охнул он и умолк и остановился с приоткрытым ртом.

— Что именно? — спросила я.

— Последнее предсмертное откровение. Я знаю, где видел этого типа в черном, с профилем актера Вячеслава Тихонова… Я вспомнил. Но тебе не скажу.

И не сказал. Как я его не просила. Кстати, чем больше просила, тем жестче он говорил «нет!» Хотя напоследок, когда мы уже расходились, сказал:

— Я где-то читал, что детективщик Доценко, который сочиняет историйки про Бешеного, до того сам себя держит в руках, что не позволяет сперму называть «спермой», а именует сей продукт «экстазным нектаром». А ты хочешь, чтоб я ради тебя и твоей газетенки бухнул чего невпопад? Не выйдет! Только намекну — он ходил тут, между могил, но в очках и при шляпе. Военная косточка. Выправка та еще. Если не охранник при боссе, то кэгэбист-фээсбэшник, не менее того… И тебе, если ты не совсем уж полоумная, советую — беги прочь от могилы Михайлова! Не оглядывайся и беги, беги! Целее будешь!

… Грипп, как и любовь, приходит внезапно, нагрянет, как говорится, а ты уж будь добра расхлебывай… А вместе с гриппом, то есть температурой, ломотой костей и соплями в мою комнату пришла, хоть я её не звала, — могила известного писателя Михайлова с высоким деревянным крестом. По телеку шел сюжет под названием «Печаль моя светла…» Белый, полированный или залакированный очень высокий крест сиял в лучах солнца как-то победительно, словно бы одной своей новизной-высотой принижая значение прочих кладбищенских строений, включая даже памятники с мраморными бюстами. Но музыка лилась препечальная, скрипки выпевали адажио Альбиони, которым в крематории провожают каждый гроб в темную четырехугольную дыру в полу.

Сорокалетняя вдова восьмидесятидвухлетнего старца показалась издалека. Телекамера повела её в замедленном ритме, фиксируя гармоничное единство её черного длинного платья и опущенных долу глаз, неподвижный полет её шляпки с полями-крыльями и мерное покачивание головок алых гвоздик в её руках, затянутых в черные перчатки. На этом фоне красивый женский голос читал стихи, принадлежащие перу Ирины Аксельрод. О любви, о совершенно ином цвете неба и моря, когда в груди вспыхивает это дивное чувство… Адажио Альбиони, обволакивающее душу шелком-бархатом, невольно заставляло забыть обо всем, в том числе о самой жизни со всеми её хорошестями и сложностями.

Вдовица, между тем, очень плавно, очень грациозно наклонилась над могилой и возложила цветы… Далее её, видимо, попросили рассказать о своих чувствах к покойному мужу, и потому она, то глядя на крест, то на свои особо алые на черном, гвоздики, то на небо в крупных просветах кленовых крон, объясняла трудновато, на обывательский взгляд, объяснимое, а именно почему их, будущих супругов, столь неодолимо потянуло друг к другу, что даже разница в сорок лет не стала тому помехой.

— Это был удивительный человек… Он был во всем талантливый человек… Он был очень, очень интересный человек… С ним никогда не было скучно… Смею считать, что он также был красивый человек. И я очень благодарна жизни за то, что она подарила мне встречу с таким удивительным человеком, который ни дня не провел впустую… Он работал даже когда болел… Писал и писал… Его жизненная энергия, его оптимизм были просто поразительны. Даже в самый последний год он не только писал, но с удовольствием принимал у себя молодых поэтов и прозаиков, общался с ними… И я убеждена — оставил и в их душах свой неугасимый след…

В предпоследнем кадре долго-долго смотрели прямо на меня её огромные, прекрасно-сумрачные глаза восточного образца, пока она не прикрыла их медленным, падающим движением век, опушенных густыми и густо накрашенными ресницами, из-под которых вдруг выкатились две слезы…

Я, я, особа достаточно скептическая, была покорена. Я поверила всему, о чем рассказала вдовствующая женщина. Но вдруг мне пришла в голову мыслишка: «Что если она вышла замуж за Михайлова вопреки? Что если у неё был человек, любивший её, а она презрела его и помчалась под венец со знаменитым старцем? Что если он и мстит ей теперь, в том числе с помощью дурацких листков бумаги? Что если именно он, её бывший и оскорбленный в своих лучших чувствах поклонник, и прилеплял — не отдерешь — эти листки к деревянному кресту на могиле Михайлова? Она же вон какая эффектная… Вряд ли жила скучно до Владимира Сергеевича и довольствовалась лишь чтением «Жития протопопа Аввакума» в уголке, вдали от всякой мирской суеты.

Я знала, конечно, что непременно встречусь с Ириной, и предполагала, что эта встреча многое мне даст для моих поисков правды о смерти-гибели трех писателей. И заранее представляла, как надо бы объяснять вдовице, почему ей не следует тянуть с этим разговором, а именно: «Вас, вероятно, не удивит, что я поклонница таланта Владимира Сергеевича Михайлова? Вот почему мне хочется сделать о нем, о его творчестве, материал для газеты. Без ваших, Ирина Георгиевна, воспоминаний и комментариев мне будет трудно обойтись. И я очень прошу вас о встрече…»

Однако жизнь та еже ехидна! Она способна в считанные минуты сломать намеченные человеком планы и упования и подкинуть совсем иной сюжет с невероятной закруткой…

В течение пяти минут, ещё не дожевав первый бутерброд с сыром, я узнала по телефону от Веруни, что:

— Твоего Анатолия Козырева нашли мертвым в аэропорту Шереметьево-два! Даем малюсенькую информушечку. Он не шел по разряду «известных». Надеюсь, это мое сообщение кстати? Органы пока никаких данных не дают. Диагноз: «Сердечно-сосудистая недостаточность». Ну, это обычное дело… Может, мальчик переволновался… Может, кто-то с ним посчитался. Но красиво, без следов… Жаль, конечно! Колоритный был мужичок! С такими всегда напряженка! Ты-то как? Смотри, не сорвись с обрыва! Пожалей свою молодую жизнь! Это я тебе серьезно говорю, Танька! Чую — по крайчику идешь! Рискуешь! Меня пожалей заодно. Я без тебя затоскую! А что будет с Алексеем, подумала?

Я ещё приходила в себя, ещё пробовала примириться с тем, что сообщила мне вездесущая Веруня, как опять телефон и опять — очевидное-невероятное густой, медвяный голос самой Ирины Аксельрод с исключительно дружелюбными нотками:

— Мне тут передали, что вы, Татьяна, собираетесь писать нечто о Владимире Сергеевиче Михайлове. Это ваше решение меня радует. Я вообще считаю, что Владимира Сергеевича в последние годы как-то перестали ценить, как-то увели в тень. Он же сам не был тщеславен. Он вообще был крупной личностью как человек, а как писатель — это общеизвестно. Так что если вы хотите сделать материал, который как-то обогатит представление общественности о моем покойном муже, о его творчестве, о его широкой общественной деятельности, — я с удовольствием встречусь с вами и отвечу на все, буквально на все ваши вопросы. Их же, предполагаю, у вас накопилось немало…

Сказать что я растерялась, — значит, высветить одну четвертую правды о моем тогдашнем состоянии. Я обалдела! Я опупела! Я никак не собиралась общаться с этой элегантно-напористой вдовицей прежде, чем соберу до кучи прочие «свидетельские показания», в том числе — от прежних трех вдов покойного творца… Но раз так, то…

— Спасибо за звонок, Ирина Георгиевна. Я, действительно, хочу написать о Владимире Сергеевиче. Я ведь на его стихах для детей училась читать. Он же для нас, маленьких, был Богом. Еще с того времени мне хотелось все-все разузнать об этом удивительно талантливом человеке, — льстила я безо всякого удержу. — Мы же роман Владимира Сергеевича «Последняя пуля» в школе изучали! И пьесы его про мещанство в провинции сдавали… И его песню пели про Родину…

— Очень хорошо, — теплым голосом проговорила Ирина. — Мне, поверьте, все это очень приятно слышать… Я сама, признаюсь, с детства боготворила этого человека… Но — умолкаю. Все остальные вопросы-ответы прибережем для личного, откровенного разговора. Не стану скрывать: мне, возможно, он более необходим, чем вам. Мое ощущение потери ещё очень остро, до болезненности. Поэтому я сейчас чудовищная эгоистка. Мне хочется говорить и говорит о Владимире Сергеевиче, вспоминать, переживать заново все, что было связано с ним. Только бы выдержали… Так что назначайте день, время — мне, в сущности, годится любое… Ну разве что если грянет какая неожиданность, например, приедет из-за границы литературовед, который увлечен творчеством Владимира Сергеевича… или же киногруппа оттуда же… Придется заниматься, показывать, рассказывать…

— Я понимаю…

— Если вам годится суббота, я бы за вами заехала и увезла бы вас на дачу… Мы бы с вами там были одни… И дело сделали бы и погуляли по лесу, в реке искупались бы, если вы, конечно, не боитесь двадцати градусов…

— Годится, — сказала я. — Готова в субботу с утра. Я рано встаю…

— Ну и чудненько! В пятницу вечером. Если вы не против, я вам позвоню…

— Хорошо. Жду.

— Вы, Танечка, от руки пишете или же предпочитаете диктофон?

— В зависимости от пожеланий «клиента»… Думаю, вам не составит труда наговаривать на диктофон…

— Правильно думаете! От руки записи обычно неполные, какие-то нюансы невольно исчезают… Диктофон, конечно, диктофон!

Сижу, дожевываю бутерброд, запиваю остывшим чаем и ловлю смекалистую, бесстрашную Ирину на недоговоре… Ведь она-то уж точно знает, что Анатолий Козырев погиб-умер, а ведь промолчала… Почему? Не хочет, чтобы эту новость я узнала от нее? Или ей по фигу его смерть? Или она, все-таки, надеется, что я не придала значения их с Козыревым встрече в ресторане-казино «Императрица»? Интересно, однако, пойдет ли она на похороны певца-игрока?

Ответ на последний вопрос дала опять же Веруня:

— Здесь хоронить не будут. Увезут в Молдавию. Родственники так решили.

Мне, признаться, думалось, что вдовица Ирина, все-таки, не побежит мне навстречу с распростертыми объятиями, что она, все-таки, сошлется на какие-то неотложные дела и отменит нашу встречу. Не верила я, будто ей уж так важно, чтобы малоизвестная журналистка поместила статью в среднеизвестной газете о её незабвенном муже… Не верила и все. Тем более были случаи, когда временный каприз заставлял моего будущего собеседника торопить события, почти требовать, чтобы я как можно скорее взяла у него интервью… Но когда доходило до дела — меня просили не спешить, ибо «тут навалились неожиданные обстоятельства», или «дорогая Татьяна, потом, потом, это терпит, а у меня что-то настроение не то…»

То ест я привыкла к нечаянностям такого рода. И не собиралась сильно расстраиваться, если Ирина меня обманет… Рано или поздно я её все равно достану!

… Однако она меня не обманула. Позвонила в пятницу в десять вечера, спросила, не изменились ли мои планы. Договорились что она подъедет к моему дому рано, в половине седьмого утра… Сама, сама шла ко мне в руки… эта самая женщина, которая имела прямое отношение к Михайлову, ставила на его могиле тот самый крест… Значит, суждениям её о странной бумажке с тремя фамилиями — нет цены… И она знала умершего внезапно Анатолия Козырева…

Ее голос, между тем, лился без остановок и с мягким юморком укорял меня:

— Совестно, считаю, Танечка, упускать самые прекрасные утренние часы в лесу и поле. Бог не простит. К тому же именно утром просто обалденно пахнут жасминовые кусты, которых у меня на даче целые хороводы. Владимир Сергеевич очень, очень любил жасмин и вообще цветы. У него была чуткая душа к красоте природы. И вообще…

И опять ни словечка о смерти Анатолия Козырева, хотя многие газеты написали о ней, сообщив весьма интригующие сведения: певец не страдал сердечными болезнями. И как очутился в аэропорту — неизвестно. Либо его довез автобус-экспресс, либо, что вероятнее всего, он доехал на попутной «левой». В его кармане нашли билет и соответствующие бумаги об оплате восьми дней пребывания на «острове любви» Кипре от туристической фирмы «Исполнение желаний». Однако в аэропорту при нем не оказалось ни чемодана, ни даже сумки с вещами. Версия: могли украсть, увидев беспомощно лежащего человека. Однако не исключено, что Козырев поехал в аэропорт и готов был лететь на Кипр, повинуясь чьей-то злой воле. Не исключено, что покойный получил дозу яда. Не исключено, что это ему устроил неизвестный водитель-«левак». Во всяком случае, алкоголь в организме обнаружен.

Вопрос: «Знала ли обо всем этом Ирина Георгиевна? Или предпочитала делать вид, что не знает? Тогда зачем ей делать этот вид? Какая корысть?»

Во всяком случае, я чувствовала, что с этой умной, сообразительной вдовицей мне расслабляться не стоит, нельзя. Надо без сбоя сыграть роль девицы-журналистки, которой хочется написать толковую статью об известном, даже выдающемся писателе В. С. Михайлове.

Не встать в нужное время — вот был бы атас! Но я встала. Я, как любая незалежная россиянка, которая кормится своим трудом, умею вставать безо всяких фокусов ровно в тот час, который назначу себе. И встала рано, и включила кухонный телек, чтобы ощутить, так сказать, пульс планеты, и поставила чайник. А когда там, по небольшому, с тетрадку, экрану перестали прыгать какие-то парнишки в рваных брюках и разноцветных париках, выкрикивая «ой-ла, ла, ой, лю-лю!» — я села к столу и с большим истинно утренним удовольствием принялась наливать черную ароматную жидкость из красной джезвы в маленькую чашечку с изящной ручкой, похожей очертаниями на обломок скрипичного ключа. Эта тонкостенная, ребристая чашечка с меленькими, изумрудными цветочками, — последняя из шести, что когда-то, давным-давно привез отец из Ленинграда. Я берегу её очень-преочень, просто прячу ото всех, в том числе и от домашних, в дальний угол высокой полки. Я хочу с утра знать и чувствовать, как мне, все-таки, повезло в жизни. Потому что у меня был веселый, работящий отец который никогда не забывал привозить из своих геологических странствий какой-никакой, но подарок и мне, и брату, и уж, конечно, нашей маме.

Я пила сладко-горький напиток горячим, трогая губами тонкий ободок «папиной» чашечки, глядела в телек и, как и в каждый выходной с утречка, не могла понять, кто втиснул в него эту раскормленную пару патентованных юмористов — бабенцию и её партнера, кто позволил этим двум особям весьма несъедобного вида, набитых пошлятиной слов и жестов, пролезать в миллионы квартир! Я никак не могла взят в толк, где набрала эта толстозадая мадама столько нахальства, чтобы, вывалив свои арбузообразные груди на стол, как на рыночный прилавок, верещать: «Здравствуй, страна!» Неужели Россия и впрямь обнищала и на её просторах не сыскать чего-то поэстетичнее? Покрасивее?

Но жизнь опять распорядилась по-своему. И заставила возлюбить эту самую надоедную, разбитную парочку. Потому что я, во-первых, позвонила в Склиф и узнала, что Люба Пестрякова очень как-то удачно упала из окна гостиницы, что после операции она сможет скоро ходить и вообще с ней будет все в порядке.

Конечно, я многое бы отдала, чтобы поговорить с ней, разговорить её, но… кто знает, захочет ли она вообще меня видеть. До сих пор, как мне известно, она упорно молчит, даже с родными не хочет откровенничать.

Но это-то ладно. Там видно будет. А тяжесть с души свалилась — жива Люба и даже калекой не стала! Вот почему мне премилыми показались в окошке телека все благоглупости, которыми пробавлялась и штатные юмористы, и нештатные политболтуны импотентного вида.

А потом позвонил Алексей и заявил с восхитительной мужской непреклонностью:

— Сейчас же в течение десяти минут станешь говорить мне, как любишь меня и как соскучилась по мне. Мне нужен заряд самоуверенности! Чтоб сделать завтра весьма непростую операцию! Чтоб, естественно, самоутвердиться и занять очередной плацдармик! Говори! Слушаю!

И я говорила. О том, что мы, конечно, не вписываемся с ним ни в какие обычные представления о семье, но, все-таки, есть семья. Что семья, конечно, та, где мужчина точно знает, когда женщина нуждается в хороших словах. Что расстояние — вещь презамечательная. Хорошо жить в Москве и знать, что в Швейцарии тебя ужасно ждут, что никто из нас друг другу не надоел, что вообще мы, может, самая разумная парочка на всем свете, хотя, конечно, с такими нашими характерами и представлениями вряд ли кто-то ещё выдержит нас, так что о любви на стороне не стоит мечтать, а лучше по-прежнему держаться друг за дружку и надеяться на скорую встречу.

Я, значит, плела все это и ещё многое такое же, а Алексей, значит, слушал и посмеивался. И нам было хорошо.

Впрочем, он, все-таки, рявкнул:

— Если не закончишь все свои дурацкие дела к концу месяца и не сообщишь, что вылетела, — я немедленно женюсь на Клаве Шиффер или на первой попавшейся пациентке, у которой ест хотя бы один глаз! И мужчины всего мира поймут меня и одобрят!

— Знаешь, как я сама хочу к тебе? — был мой ответ. — Знаешь, как я спешу все тут провернуть? И если уж на то пошло — я тоже могу броситься на шею какому-нибудь симпатичному мальчику, и женщины всего мира меня поймут и одобрят!

Одним словом, мы с ним хорошо поговорили. Но ещё больше передали друг другу без слов… И я, довольная, полезла в ванну, в пену, похожую на морскую, которая колышется возле берега после сильного шторма. Конечно, это удовольствие заурядное. Но если подумать: и все прочие отрады человеческого сердца в общем-то просты и мало изменились с пещерных времен. Я лезу в ванну и тону в ней, пахнущей лавандовым шампунем, до самого подбородка. И я знаю, что в России мое такое в общем-то заурядное положение — и сегодня, как было и пятьдесят лет назад, — избранное.

Отец говорил: «Татьяна, когда ты садишься на стульчак в теплой комнате — помни, миллионы российских вдов по деревням так никогда и не узнали, как это жить по-человечески, как это ванну принимать, как можно капризно поджимать губы, если на час отключили горячую воду…»

А ещё он, когда я была совсем маленькая, учил меня осторожно дуть в соломинку и пускать мыльные пузыри. Мы стояли с ним на балконе, и он смеялся от радости вместе со мной, когда мой пузырь становился все больше и больше и летел прочь, сияя радугами… А сегодня моему отцу исполнилось бы сорок девять лет… Иногда я эксплуатирую его биографию изо всех сил. Когда требуется поднять чувство собственного достоинства — вспоминаю, что отец у меня был лихой и где только не побывал со своим геологическим молотком, по каким только кручам не лазал, и есть месторождение золота, названное его именем, а по утрам, когда ему надо было уезжать из дома надолго, он стоял и смотрел как я сплю, хотя я притворялась, что сплю, и изо всех сил старалась не разреветься. Мне хочется думать, что отец мой, живой и веселый, и сейчас бродит где-то там по тайге, и мне это удается. Тем более, что после душа я влезаю в его старый махровый халат, очень такой большой, гостеприимный и уютный…

Но человеку свойственно думать зараз о многом. И я думала в то утро, конечно же, о последней вдовице писателя Михайлова, сорокалетней красавице Ирине Аксельрод. Я думала со всей своей истинно бабской привередливостью: «Ну на кой такая ещё вся из себя женщина пошла замуж за восьмидесятилетнего старца? Что её погнало? На какие радости жизни рассчитывала и что получила взамен? Интересно, почему ей захотелось говорить со мной? Она что, до того тщеславна? Лишь бы лишний раз прочесть в газетке упоминание о своем выдающемся супруге? Или ей, действительно, тоскливо без него и хочется говорить, говорить о нем? Или же… её чем-то насторожило мое поведение, мой внезапный разговор с певцом Анатолием Козыревым, и она решила… Да ведь странновато все это, странновато! Анатолий Козырев признается мне, что имел, держал в руках, читал рукопись Пестрякова-Боткина «Рассыпавшийся человек»… и потерял ее… Зачем, зачем этому суперменистому индивидууму нужна была эта рукопись? Козырев — роковая любовь внучки Пестрякова Любы, которая едва не погибла, выбросившись из окна… Хотя ещё не факт: может быть, ей кто-то в этом помог. Какой-то тут тугой узел… Или же все довольно просто, если взять певца-игрока Анатолия Эдуардовича Козырева… Что если он давно нравится и молодой вдове? Что если ей стало неприятно оттого, что я увидела их вместе в респектабельно-шантанном ресторане-казино «Императрица», и ей хочется как-то замазать сей факт, как-то откреститься от него, заранее зная, какие мы, журналюги, падкие на сюр и на всякие скандальненькие открытия? Во всяком случае она явно почувствовала, что я не простая штучка и держу камень за пазухой. Стало быть, зовет она меня к себе в гости вовсе неспроста, а чтобы прежде всего откреститься от Анатолия Эдуардовича, как-то же объяснить свое пребывание в злачном месте спустя, в общем-то, весьма недолгий срок после смерти своего, положим, жутко любимого старика…

И как же быстро рассыпались все эти мои насмешливо-зловещие предположения! Как же я была сражена необыкновенной искренностью этой женщины!

… Но по порядку. Я вышла из подъезда ровно в половину седьмого, а её машина, малахитово-перламутровая иномарка, уже стояла у подъезда.

— Доброе утро! — приветствовала меня темноглазая красавица с идеально гладко причесанной головкой, в белейшем шелковом блузоне, помахивая мне из окна лимузинчика смуглой рукой.

Я села рядом с ней, и аромат хороших духов и недешевых сигарет. Машина плавно взяла с места.

— О, как вы нежно ведете этот механизм! — невольно вырвалось у меня. Даже не дернуло!

— А я такая! — она покосилась в мою сторону крупным темным зрачком и половинкой улыбающихся губ. — Люблю все делать отточенно. Иначе зачем и браться? Подозреваю, вы тоже не из распустех…

— Стараюсь соответствовать историческому моменту, рыночным отношениям и так далее, — отозвалась я, уносимая мягко и решительно куда-то вдаль.

… Две женщины в машине — это уже пресс-конференция. И мы, конечно, не молчали, пока ехали в знаменитый писательский поселок Перебелкино.

— Вы, наверное, думаете обо мне совсем плохо? — шла на меня прямиком в атаку моя соседка и опять косила в мою сторону крупным, веселым глазом и половинкой улыбающихся сомкнутых губ.

— Почему же я должна думать о вас так?

— Потому что видели меня в ресторане-казино. Потому что это как бы совсем неприлично… Все-таки, вдова, все-таки, должна ещё носить траур или хотя бы сидеть дома, лит слезы и прочее… Разве вы не о том подумали, когда увидели меня в «Императрице»?

— Ну, вроде того, — полусозналась я.

Вдовица радостно воскликнула:

— Правильно я сделала, что позвонила вам! Очень правильно! Если уж вы хотите писать о Михайлове, то должны знать о нем самое-самое главное! А вы даже не в курсе того, что было в его характере этим основным, драгоценным!

— И что же?

— А то, что он терпеть не мог занудства! Он ненавидел скуку! Он презирал вялых, нерешительных! Он был, если хотите, несмотря на возраст, из молодых молодым!

— Это как… если расшифровать?

— А так! — моя собеседница с явным удовольствием принялась подробно рассказывать о характере известного, прославленного писателя и своего мужа. — Вы знаете, как мы познакомились? Вы, наверное, думаете, будто это я ему навязалась? Будто меня пленило его богатство? Ну как большинство мыслит… Если ошибаюсь — извините… Но в обществе выработался шаблонный подход: раз молодая идет замуж за старика — значит, во имя корысти, не иначе… Если вам действительно интересно узнать, как мы с Владимиром Сергеевичем нашли друг друга, почему привязались друг к другу, готова сообщить вам на этот счет — я всю жизнь искала отца…

— То есть?..

— То есть, именно отца. У вас был хороший отец, Танечка?

— Да, нормальный.

— А у меня — никакого.

Мимо нас неслись березки-осинки, кусты бузины и черемухи, а сквозь эту свежую, яркую зелень стреляли лучи ещё близкого к земле, утреннего солнца. Мой отец любил догонять меня, маленькую, когда мы с ним вместе носились босиком по росистой траве, оставляя за собой петлистые темные дорожки…

— Разумеется, — женщина удерживала одной рукой руль, а другой щелкала зажигалкой, прикуривала длинную сигарету. Ее движения при этом были точны и изящны. — Так вот, я, разумеется, — она выдохнула дым в окно, — сама не знала, что ищу всю жизнь. Мне-то казалось — мужа. Как все, как положено. И только встретив Владимира Сергеевича, догадалась — отец мне был до смерти нужен всю жизнь, отец…

Когда наша машина, притушив ход, изредка как бы припадая то на правую ногу, то на левую, шла уже по узкому, неровному пространству перебелкинского проулка, я знала от Ирины целый огромный кусок романа из её жизни.

… Она родилась «в страшненьком заполярном городе Норильске».

— Моя мамочка, комсомолочка-доброволочка, горячо, всем сердцем, откликнулась на призыв партии и правительства, бросила родителей, Москву, свою игрушечную фабрику, где преуспевала в набивании стружкой и ватой туловищ будущих кукол, и поехала строить будущий чудо-город за Полярным кругом. Ну, конечно, их провожали с помпой: оркестры гремели, речи толкало парт и комсначальство. Которое, конечно, оставалось в Москве, в своих теплых, уютных квартирах.

… А девушка Машенька Листратова из Замоскворечья ехала-ехала и приехала в свой «чудо-город» на вечной мерзлоте, но не просто так, а уже «с приключением» — успела влюбиться в журналиста из центральной газеты, сорокалетнего Георгия Георгиевича Аксельрода, остроумца и песенника. Мало того — отдалась ему на каком-то перегоне, в каком-то складе, на каких-то мешках. Вот от этого лихорадочного, скоротечного романа и появилась девочка Ира. А журналист растворился где-то в московской толпе, видимо, спешил к машинке, потому что спустя какое-то время Ирина мама прочла в газете, находясь в роддоме, что-то такое пылкое, пламенное, вроде — «верной дорогой идем мы к сияющим вершинам коммунизма под вдохновляющим и никогда не ошибающимся руководством партийной элиты».

А далее конкретно о том, какие светлые, чистосердечные комсомолочки пятьдесят шестого года ринулись возводить «город-сад» и цены им, таким, нет, и что, конечно ж, они обретут на новом месте свое счастье…

Со счастьем, как оказалось, у девчат вышло неодинаково. Сначала они считали, что оно в том самом общежитии, где койка за койкой, и где никому не тесно, хорошо спится после трудового будня и хорошо поется. Им, таким отважным, готовым во имя Родины на самые настоящие подвиги, было нипочем, что поселили их в настоящей «зоне», в тех самых бараках, где до них, совсем недавно, «перемучивали срока настоящие зека», что и одежду для зимы выдали со складов «зоны», те же ушанки, телогрейки, валенки и прочее.

— Они были девушки очень идейные, сказочные, — уточнила Ирина. — Они сначала даже не глядели в ту сторону, где маячили «политзэки», то есть представители «растленного деклассированного меньшинства», их, по сути, враги. Но со временем сердечки растаяли, разглядели в «чуждых элементах» нормальных, страдающих граждан и гражданочек.

Как отнеслись подружки к тому, что Ирина мама родила как бы ни от кого? Нормально! Они сами грезили о любви принца или, на последний случай, какого-нибудь заезжего лорда, похожего на Байрона. Они близко к сердцу принимали восторги, упования и горести друг друга. Они высоко оценили романтический порыв своей Машеньки, её самоотверженную любовь к красноречивому певучему журналисту с изысканной фамилией Аксельрод. И как могли помогали ей в её закутке нянчиться с крошкой-дочкой.

А потом случилось расчудесное: журналист, будучи человеком основательным, то есть женатым, тем не менее дал Иришке свое имя, признал, значит, факт своего отцовства.

Но в жизни не бывает так, что все как по маслицу. Это некоторые умненькие дети начинают понимать уже с детсадовского возраста. Деятельный, энергичный Георгий Аксельрод написал очередную книгу с душераздирающим названием «Комсомолец, не проспи свой звездный час!», в которой вкусно живописал всякие сложности, выпавшие на долю самых первых, самых стойких комсомолочек, которые, «не считаясь ни с чем, ни с какими трудностями, с исключительным энтузиазмом…» ну и так далее. А те из них, что отморозили щеки, носы, руки, «в великой битве за светлое будущее», были воспеты Георгием Георгиевичем особо: «… несмотря на тяжелые погодные условия, не считаясь с тем что мороз достигал чудовищных градусов…», «потому что девушки твердо верили, что не за горами светлая заря нашего ещё более Великого Завтра».

Живя в основном ради этого самого отдаленного замысловатого Завтра, что было, надо отдать должное, свойственно многим и многим в ту пору, Георгий Аксельрод проворонил момент, когда ещё можно было сделать ему полезную операцию. Но ему сделали уже бесполезную. И так получилось, что год спустя заболела и сама мама трехлетней Иры, и врачи ей решительно рекомендовали с Северов уезжать.

Но куда? Те самые пламенные ораторы-вербовщики, что везли в тундру москвичек-комсомолочек, как выяснилось, подзабыли сохранить за ними московскую прописку. Или же, кто знает, выполняли негласное распоряжение какого-то более высокого и предусмотрительного начальства, которому показалось, что в Москве и без того многовато лишнего люда.

Маша с ребенком поехала к тетке в городок живший с конца прошлого века за счет прядильной фабрики, и поселилась в одной из страхолюдных общаг, что построил заботливый фабрикант для своих рабочих.

— Это такие кирпичные коробки с небольшими окнами по фасаду, железные лестницы до четвертого этажа и комнатки, комнатки одна за другой, во всю длину коридора. Такая трущобная трущоба — нарочно не придумаешь! красавица Ирина рассмеялась не к месту, затянулась сигаретой, продолжая крепенько держать руль другой рукой и зорко присматривать за дорогой. — Там нельзя было жить. Там можно было только кое-как телепаться. Мы с матерью забились в ту комнатенку как зверята в норушку. Превосходная школа жизни этот убогий поселок для того, кто хочет чего-то добиться! Слабых, конечно, с детства угнетает бедняцкая бедность, кухонная вонь, клопы-тараканы. Они легко смиряются и идут мыть посуду в столовке, варить щи для работяг, сидеть в вечно холодной библиотеке. Прикроется шалькой и сидит, не без удовольствия отчитывает тех, кто книжку задержал. Но я-то только входила в кураж! Мне хотелось того, что имеют другие, избранные. Мне кинофильмы про столицу дурманили голову. Я через эти фильмы и из телевизора… мне соседи позволяли смотреть… узнала досконально, что есть на свете иная, красивая, осмысленная жизнь, что мамины радости по поводу того, что вот у неё в моче меньше белка нынче нашли, чем в прошлый раз, а капуста нынче куда дешевле в угловом магазине, чем на площади Ленина, — мне эти мамины радости надоели хуже горькой редьки. А к тому сроку, когда сдала последний школьный экзамен, — опротивели. Но слава им! За то что опротивели! Я на ненависти к убогому провинциальному быту и взлетела. Школу закончила с золотой медалью, и сразу же — на юрфак. Мне хотелось быть прокурором. Судить, значит. В отместку, как теперь понимаю, за то, что соседи всю дорогу судили нас с мамой. Ведь она у меня приютилась в киоске, газетами-журналами торговала. А куда ей с таким слабым здоровьем? Зато и доходы у неё были безумные зарплатишка вся, без обмана, в кулаке умещалась. Значит, выпало ей самой шить и себе, и мне. Шить, подшивать, зашивать…

Между тем машина остановилась между двумя высокими густыми тополями, носом в плотные, прочные ворота, крашенные зеленым, и гуднула. Почти тотчас ворота распахнулись, мы проехали мимо светловолосого, светлоглазого парня в синих джинсах и черной рубашке с белыми пуговками. За его спиной голубела сторожка-теремок с резным крылечком и светлым оконцем. Очень симпатичное строеньице.

— Спасибо, Андрюша, — успела сказать своему привратнику Ирина, подсунувшись к открытому окну машины. Мы остановились… вылезли… и я попала тотчас в поток свежего, душистого лесного воздуха. Можно было подумать и так: «Какие же умные все эти писатели! Здесь же можно жить и жить до той самой поры, когда ученые, наконец-то, найдут способ продления жизни лет до двухсот! Хотя… к чему б это?»

Но дальше мне трудно было сосредоточиться на чем-то своем, узколичном. Потому что Ирина позвала ловкого открывателя дверей и представила его мне.

Я не хотела верить своим глазам, но парень этот, когда на мин повернулся профилем, стал похож… на того, что с пленки, на того, с кем телевизионщики засняли Любу в ресторане «Орбита»…

Но это мне могло и показаться. Мало ли… Мне же так хочется ухватиться хоть за кончик ниточки и потянуть, потянуть…

— Знакомьтесь, — Ирина улыбалась ему и мне поровну. — Это журналистка Татьяна Игнатьева, а это Андрей Мартынов, поэт.

Андрей как-то дернул в мою сторону всем лицом и чуть покраснел, когда я протянула ему свою руку. Даже на шее у него выступили пятна, даже на груди. «Неужто я такая-эдакая блондиночка, прямо под корень рублю встречных-поперечных вьюношей?» — подумала к месту. Рука же «вьюноши», которая слегка пожала мою, была холодноватой, как у туберкулезника или сердечника. Впрочем, я отметила излишнюю худобу этого парня, провалы щек, костистые надбровья, блестящие глаза. Вполне он мог быть больным… Однако темные дуги его бровей невольно останавливали на себе взгляд, поражая совершенством формы, отвлекая от мыслей о горестях-болезнях… И ещё этот прямой «тихоновский» нос… Похож, похож, черт побери, на того парня, который резво отвернулся от телекамеры!

— Андрюша — мой юный друг, — произнесла Ирина самым сердечным, полнозвучным тоном. — Он мне помогает жить. А я ему, чем могу. Так вот и происходит…

«Интересное кино, — подумала я. — И столь откровенное? К чему бы это?»

Ирина развела руки в стороны, радостно воскликнув:

— Чувствуете, как пахнет жасмином? Глядите, глядите, здесь он всюду! Владимир Сергеевич просто обожал эти цветущие кусты.

Я, конечно же, поддержала этот разговор. Жасмина здесь и впрямь был в изобилии, но меня уже поразила какая-то крепостная мощь двухэтажной кирпичной дачи под зеленой железной крышей, широко, тяжело обосновавшейся среди сосен, берез и елей. Жасминовые кусты в свете её величия выглядели чем-то вроде кружавчиков по краю. Огромные окна, забранные в черные, фигурные решетки. Черная, явно металлическая, дверь… И какой-то забавный своей малостью, растрепанностью, крашеный силуэт петушка на палочке возле трубы… Дань, так сказать, народному искусству?

И, казалось бы, домина этот, выстроенный, а точнее, возведенный, приукрашенный жестяным петушком-флюгером, закрыл для меня весь свет… стоило мне перевести взгляд на Андрея и… исчезли все сомнения — профиль его — точь в точь как у того парня, что на пленке, где ещё две девушки-подтанцовщицы, балерун и посреди — Люба, ещё живая, которая через какое-то время сиганет с восьмого этажа или… или её кто-то сбросил оттуда, а дальше — служба спасения с пожарной лестницей, чтобы снять её несчастное тело с дерева, «скорая», несущаяся изо всех сил к операционному столу и сигналящая надсадно… Он, он это был, разрази меня небесный гром на этом самом месте! Или у меня зрение косое-кривое…

И что же дальше? Дальше мне следует прикинуться ветошью. Дальше я должна вести себя как можно женственнее, а именно — выражать восторги по случаю… Чем я и занялась.

— Ах, — сказала я то, что, верно, говорили до меня десятки, а возможно, и сотни посетителей писательской усадьбы, — какой красивый у вас дом! Как хороша резьба! На эти наличники можно смотреть и смотреть…

Не обошла я вниманием и резной теремок малых размеров, что стол у самых ворот:

— Надо же, ну словно кружева… а ведь дерево!

Ирина кивала и улыбалась. На легком ветру парусил её шелковый белоснежный блузон, а синяя юбка облепила скульптурно её неплохо сложенный тазобедренный сустав, планомерно переходящий в полноватые ноги…

И все-таки, все-таки что-то мне как-то не нравилось здесь… Во всем, включая и этот громоздкий дом, и жасминовое многокустье, сторожка у ворот, сделанная под теремок, — таилась какая-то порочная чрезмерность. А тут ещё этот худой вьюнош с многозначительным профилем…

Но я-то кто на этом даровом ландшафте? Ветошка! Следовательно, могу спросить в простоте душевной кое о чем и этого поэта-привратника, и спрашиваю:

— Я вас где-то могла видеть? Мне очень знакомо ваше лицо…

Он ответил быстро, а Ирина ещё быстрее:

— Очень может быть! Андрюше надо приобщаться к столичным обычаям, нравам, вращаться в среде себе подобных… Провинциальная жизнь, на природе, хороша до поры до времени, а дальше — билет в зубы и в Москву. Что Андрюша и сделал.

— А вы… откуда? — полюбопытствовала Ветошка со стальным зрачком, полуприкрытым легонькой оторочкой ресниц. — очень издалека?

— Очень, — отозвался парень сыроватым, словно с недосыпу, баритоном. Но уточнять особо не стал, добавив лишь: — Из Сибири.

— Если вы захотите и если у Андрюши будет настроение — он прочтет нам свои стихи, — пообещала Ирина. — Прошу… — Она плавно, как в танце, отвела руку в сторону, приглашая меня в дом…

Кто знает, какое оно — жилище известного писателя, прожившего долгие, плодотворные десятилетия? Конечно, можно сказать, тут больших секретов и откровений нет. Мало ли мы ходили по домам-музеям великих своих соотечественников, а также по местам обитания гениев иностранного происхождения!

Но вряд ли следует опережать события. Вряд ли следует заранее решать, будто тратить удивление не придется…

Как бы не так! Дача В. С. Михайлова с изысканным коленцем лесенки, что вела на второй этаж, вся так и дымила интеллигентными запахами книг, лака и словно бы канифоли и, конечно же, жасмина. Книг было множество в той комнате, где мы очутились. Все они стояли ряд за рядом, стройно и достойно от пола и до потолка. Посреди — большой овальный стол с приставленными к нему спинками мягких стульев. По светлой полировке этого нестандартного стола рассыпались салфетки в форме подсолнухов с такими же яркими желто-0оранжевыми лепестками. Посреди стола в большой бело-синей вазе гжельских кровей красовался огромный букет жасмина. Золотистые занавеси на окнах… Золотистый атласный угловой диван на десять персон… Хрустальная люстра величиной с бредень для сельди, свисающая низко с высокого потолка… Хрустальные бра там и тут. В простенке между двух просторных окон такое же просторное, видно, старинное, в золоченой раме, зеркало, повторяющее комнату-залу и, следовательно, раздвигающее её ещё шире, удваивая роскошь и красоты.

Да, забыла упомянуть о том, что уже в прихожей вас обязался смущать бурый медведь-чучело, стоящий в позе лакея, чьи передние лапы использовались как вешалка для зонтиков и шляп. Уже там, в прихожей, мраморная женщина на высокой тумбочке, золоченой по ребристому геометрическому рисунку, смотрела на вас хоть и милосердно, но все-таки снисходя и оттого уголки её точеного ротика чуть-чуть насмешливо улыбались. Как говорится, умереть уснуть и проснуться в слезах!

Мещанка я, мещанка непроходимая! Все-то подмечаю, примечаю и… судю, судю, хотя сказано же: «Не суди да не судим будешь…»

Но как же не судить-то? Да эдак всяк распустится, если знать будет, что его даже самые черные деяния неподсудны! Вон ведь и поэт Андрюша, небось, не совсем случайно покраснел при виде меня… Вряд ли, вряд ли от одной моей подлинно блондинности и голубых глазок! Тут что-то не то… не то…

Между тем, вдовица Михайлова взмахнула белым крылом, приглашая меня в соседнюю комнату, где как я поняла, была спальня покойного писателя. Андрей шел следом за мной. Я это скорее чувствовала, чем видела, потому что рыжий пушистый ковер, расстеленный по всему полу большой комнаты, нежно соприкасался с голубовато-розовым ковром спальни писателя, где я первым делом углядела его просторное ложе, покрытое шелковой узорчатой тканью. Здесь по стенам висели картины, где только жасмин и сирень, сирень и жасмин, но чувствовалось, что эти цветы изображала рука мастера и не одну пятилетку назад.

— Да, да, — подхватила мою мысль чуткая Ирина, — это работы известного художника Кириллова Афанасия. Они дружили с Владимиром Сергеевичем. Вместе ходили на охоту и вообще… Обратите внимание на секретер и на конторку. Работы знаменитейшего краснодеревщика восемнадцатого века. Владимир Сергеевич имел вкус…

— А где он писал? — спросила я. — Где его письменный стол?

— Наверху. Он любил дали. Пройдемте.

И мы пошли по витой лестнице, скрипящей приятно, деревянно, на второй этаж: впереди Ирина, за ней я, а за мной — безмолвный юноша Андрей с резким внятным профилем былого кинокрасавца Вячеслава Тихонова.

И вдруг… только на миг, на один только миг мне стало как-то не по себе, как-то даже очень не по себе, словно бы опасность шла уже очень близко от моего виска и дышала мне в затылок…

Конечно, это был скорее наговор на окружающую действительность, которая сплошь прочный, устоявшийся уют и комфорт… И тем не менее, тем не менее… Как-то слишком всего дорогого, удобнейшего многовато в одном месте… Как-то непривычно мне, простой-рядовой… Здесь вещи не блюдут ранжир, не понимают свою второстепенность, а лезут в глаза, требуют особого внимания, цоканья языком, хвастают и дразнятся…

Отчего у меня, однако, вдруг такое нежелание смириться с таким вот наглядным, вымуштрованным великолепием всех этих дорогих предметов? Ведь все так логично: В. С. Михайлов был работягой. Иначе бы он не написал столько томов романов, пьес, стихотворений, басен! И, следовательно, что из того, что он работал вот за таким огромным, с футбольное поле, столом, стоящим на золоченых львиных лапах? Что из того, что черные кожаные кресла и черный кожаный диван с набросанными на них так и сяк зелеными, желтыми бархатными подушками, глядятся словно музейный интерьер отдела «Золотые дни царского вельможи времен…» Что из того, что и здесь колесо хрустальной люстры парит в вышине, словно составленное из всех звезд Млечного Пути, Большой и Малой Медведиц и Водолея, и Кассиопеи, и?..

И почему меня уже раздражает эта мраморная целующаяся оголенная пара на писательском столе, хотя я вовсе не пуританка? И этот бело-серый ковер на полу, пышный, словно состоит в родственных отношениях с бобслеем?

И тут меня озарило! Все мое нутро прирожденной спорщицы восставало не против роскоши этого дома, а против необходимости признавать за В. С. Михайловым права быть богатым и вольно-невольно кичиться этим богатством. Хотя… если честно… он хоть и «известный», но ведь не Лев же Толстой!

Вот где была зарыта собака! Попутно с розыском возможных убийц или убийцы трех старых писателей, окончивших жизни в полунищете, я встала, хоть меня о том никто и не просил, на защиту Льва Николаевича Толстого! Я обиделась за него! Так, словно богачество В. С. Михайлова оскорбило честь великого писателя!

Я, конечно, понимала, что Лев Толстой тут ни при чем — иная жизнь, иные нравы… И все-таки, все-таки… чудное дело… честный вид заработанного В. С. Михайловым комфорта слишком бил в глаза, и поневоле вспомнилась Ясная Поляна, графский особняк, где все было иначе, куда как проще, куда как беднее. А я можно сказать, досконально исследовала его. Мне, можно сказать, сверхповезло. Выпал случай — приехала с заданием от редакции написать очерк о старом яснополянском хирурге. И тамошние люди, в том числе этот славный хирург, как-то догадались, что мне бы только дорваться до усадьбы Л. Н. Толстого, что ради нее-то я и киселя хлебала… Они-то и преподнесли мне самый, возможно, дорогой подарок — дали мне возможность обойти яснополянские угодья и сам графский особняк в полном одиночестве в выходной день. Прямо вот так вот — распахнули дверь дома, где жил любимый мой писатель, перед одной мной… И я вошла и из комнаты в комнату. И чем дальше, тем больше недоумевала: о какой такой роскоши быта говорил с раздражением Лев Николаевич?! Из-за чего терзался?! Сидел, писал за столом простым, безо всяких золоченых финтифлюшек. Мало того — на таком уж простеньком стуле с подрезанными ножками, потому что, оказывается, был очень близорук… А его тулуп, его валенки… чего особого-то? Или его касторовый костюм в шкафу, который мне позволили потрогать? А чего стоила та плетеная корзинка? Мне открыли её, чтобы показать нижнее белье Толстого, штопанное руками графини…

И все-таки, далеко, всласть размахнуться мыслям на эту тему не дали. Ирина, словно почувствовав неладное, зазвенела створками книжного шкафа и позвала меня:

— Посмотрите, это все произведения Владимира Сергеевича, издания и переиздания, проза, стихи, басни, пьесы, статьи.

Мне оставалось только ахнуть. Количество книг и книжек не могло не поразить. Это было наглядное свидетельство колоссального трудолюбия покойного писателя, его несомненного разностороннего таланта.

— О! — почтительно произнесла я. — Одних переводов не счесть.

— Владимира Сергеевича издавали на сорока шести языках, — внезапно отозвался своим хрипловатым голосом поэт Андрей, стоявший за моей спиной. В его голосе чувствовалась почтительная гордость чужими успехами. — В Англии издали пять его книг, в Америке целых шесть. Даже Япония издавала. Даже Бразилия.

Ирина запахнула стеклянные створки, прислонилась на миг лбом к этому матовому, в морозных узорах, стеклу, сказала:

— Исключительно трудолюбивый был человек. Не говорю уж о таланте. Никогда не терял самообладания, интереса к жизни.

И опять подал голос Андрей:

— Никогда не паниковал, когда другие паниковали. Он в тот день, когда объявили, что началась война, двадцать второго июня, даже не дрогнул встал у зеркала, побрился, нагладил сам брюки, рубашку, пошел в редакцию… По дороге попал под бомбежку, в Киеве, он там тогда жил, его контузило, ползком, но добрался до своего рабочего стола. Клевый мужик!

— А вы откуда все это знаете? — спросила я.

Ответила Ирина:

— Да ведь я рассказываю… Мне же Владимир Сергеевич многое рассказал. Ну и книга его воспоминаний есть. Вышла буквально за пять дней до его смерти. Он успел подержать её в руках и порадовался. Андрюша, что мне нравится, серьезно увлекся жизнью и творчеством Владимира Сергеевича. Он хочет писать о нем. Тоже собирает материал. Мне это, признаюсь, приятно… такая преданность… И вообще считаю — моя роль сейчас — всячески поощрять тех, кто не безразличен к нашей отечественной культуре, кому дороги имена тех, кого принято называть гордостью нашей культуры. Я, признаюсь, женщина улыбнулась мне, — и к вам расположилась сразу же, как только узнала, что вы тоже собираете материал о жизни и творчестве Владимира Сергеевича.

Владимир Сергеевич, — хрипловато и с вызовом вставил в разговор заскучавший было Андрей, — три года назад вел машину, попал в аварию, сломался почти весь. На трехэтажном костыле ходил… Другой бы ныл, вякал всякое про тяжелую жизнь, а он на этом самом костыле поехал в Питер, на читательскую конференцию. Во характер! А вы говорите…

Ирина как-то смущенно отозвалась, словно бы извиняясь за излишне напористый тон своего привратника-поэта:

— Андрей, никто тебя не оспаривает…

Странноватый парень ничего не ответил, стал глядеть в огромное окно, фигуристо зарешеченное, рассеянным, опустошенным взглядом.

— Подойдите, пожалуйста, сюда! — позвала меня хозяйка дома.

Я сделала несколько шагов к нише, где, оказывается, находился большой шкаф для одежды.

— Видите? — она уже отворила дверцы.

Внутри висели три пальто, как нетрудно было догадаться, покойного писателя Михайлова: темно-коричневое кожаное, черное суконное с шалевым воротником из серого каракуля и темно-синее ратиновое демисезонное. Под ними стояли туфли и ботинки. А в левом отделении шкафа висели три халата: бежевый, стеганый с кистями, синий с золотистыми галунами и светло-серый шелковый.

— Правда, такое ощущение, что Владимир Сергеевич здесь, только вышел куда-то по делам? — спросила тихо вдова, трогая и гладя ладонью серый переливчатый шелк.

Я ничего не успела ответить. Опять взял слово Андрей, внятно и сердито предупредив:

— Когда будет музей — все под стекло. Нельзя, чтоб все трогали. Это же самые настоящие личные вещи! Подлинные!

— Разумеется, Андрюша, — смущенно отозвалась вдова и прикрыла створки шкафа. — Разумеется, мы постараемся со временем организовать здесь или в московской квартире музей… Сейчас, конечно, сделать это не так легко нужны деньги, спонсоры…

— Найдем! — откликнулся Андрей. По его лицу прошла судорога. Он покраснел, отвернулся и вышел.

Ирина смотрела в проем двери, по его следу, и вдруг упала в кресло враз обмякшим телом и расплакалась, уткнувшись лицом в схваченную второпях диванную подушку. Я ничего не понимала. Или же не хотела понимать? Или моя тривиальная мысль о невозможности довольно молодой женщины любить дряхлого старца сбивала меня с толку и мешала видеть вещи в их истинном свете? Или я уже окончательно уверилась в том, что дело Ирины и Андрея нечисто, что между ними налажена некая весьма определенная порочная связь?

Мое положение было глупым. Сказать вдовице, сидящей посреди роскоши и комфорта, какие-то слова утешения, никак не могла. Не могла и все. Мне чудилась некая выверенная фальшь и в этой жалкой позе и в самих внезапных слезах этой богатой, моложавой дамочки.

Она сама подала голос, отсморкавшись в носовой платок:

— Какая, все-таки, тяжелая эта штука — жизнь… Ведь сначала, в юности, даже не предполагаешь, до чего тяжелая… Вот и Андрей… Вы же, уверена, заметили, какой он нервный дерганый… А знаете где он побывал? В Чечне. Ранен. Ни матери, ни отца. Детдомовец. В госпитале прочел роман Михайлова «Возвращение» и, говорит, решил жить дальше. Не сдаваться. Бороться. Начал писать о том, что видел в Чечне, и стихи. Прибился к нашему писательскому городку… Мне нужен был сторож. Почему не помочь человеку? Не скажу, что характер у него легкий. Но каким он может быть у парня, который столько прошел… столько повидал, перестрадал? Был момент, я чуть не отказалась от его услуг. Чуть не выбросила его, как говорится, на улицу…

— И все-таки?

— Все-таки сдержала себя.

— И в чем дело? Что случилось?

— В том, что он кричал… По ночам. Так кричал, что я слышала в доме, хотя он находился в сторожке. Или вдруг начинал, тоже ночью, бегать по участку. Я просыпалась и с каким-то паническим ужасом слышала, как трещат ветки под его ногами, кусты, сквозь которые он пробивался напролом, как он при этом бормотал что-то и всхлипывал… Для нервной системы это невыносимо. Я еле-еле сдержалась, чтобы не рассчитаться с ним, еле-еле… Слова уже были готовы: «Прости меня, Андрюша, но…»

— И все-таки не позволили себе?

— Да! Есть же Бог! Есть же совесть! Нельзя же думать только о собственном комфорте. Чем виноват этот мальчик, если судьба его не сложилась? Решила перетерпеть и перетерпела. Теперь он редко кричит по ночам и не бегает по участку. Если и бегает, то молча. Я же чувствую, что не имею права освободиться от него. Морального права. Тем более, что при мне истинно женская привычка заботиться о ком-то. Раз своих детей нет и не будет уже.

— Но он вам, все-таки, и помогает как-то?

— Не как-то, а очень! — поправила меня Ирина. — Он понимает мое состояние… Он — чуткий парень. Вот сейчас мы с вами выйдем и вы увидите, как он постарался…

Мы вышли из комнат на веранду, где посреди стоял круглый стол под белой скатертью, а в углу — плетеная кресло-качалка. В ней сидел Андрей. При виде нас вскочил:

— Я, вроде, все поставил…

Ирина окинула стол хозяйским взглядом, кивнуло удовлетворенно:

— Спасибо, Андрюша.

— Я свободен? — спросил он.

— Если нет желания посидеть с нами… — Ирина показала мне рукой на стул.

— Есть одно дело. У Евграфова калитка сломалась. Я обещал починить. Ну я пошел…

И парень, действительно, пошел и уже сбежал с крыльца, но внезапно остановился, просунул голову в распахнутое окно на веранде и сказал:

— Тут если рассказывать про Владимира Сергеевича — концов не найти. Он и на медведя ходил. Он людям помогал. К нему так и шли с просьбами. С ним все генсеки были на «ты». Позвонит тот же Брежнев вот на эту самую дачу и спросит: «Ну как ты там, Владимир?» Не верите? Ирина Георгиевна вам, наверное, подарит книгу его воспоминаний… Или прочесть даст…

— Непременно, — кивнула вдова, и я подловила тот особенный, зависимый взгляд, каким она одарила вдруг своего подопечного. Зависимый и тревожный. Так, именно так должна смотреть вслед исчезающему молодому человеку дама в летах, его несомненная любовница.

Между тем, Ирина разливала по чашкам ароматный жасминовый чай и просила меня:

— Ешьте, пожалуйста… Правда, прелестно… чай, булки, масло, то, се… и утро, и птицы щебечут, и по траве ходят голубые тени…

Я согласилась. Действительно, это же чистая прелесть — посиживать за столом, накрытым белейшей скатертью, пит душистый чай и глядеть вокруг беззаботным взглядом… Не к этой ли благости стремятся миллионы, а подбираются лишь избранные? Не ради ли этого пребывания на природе в дачном уюте и комфорте, одни вкалывают, словно одержимые, а другие воруют, грабят и, что тоже не редкость, — убивают?

Ирина прервала течение моих праздных мыслей:

— Безотказный… И многое умеет. Его уже знают и просят прийти, помочь.

Опять, значит, она об Андрее…

А у меня в голове гвоздь: «Умер или погиб певец Анатолий Козырев, которого она знала? Вон как носится с этим Андреем, словно других людей не существует…»

Словно почувствовав, что это уж как-то чересчур, Ирина сама сменила и предмет разговора, и тон, взяв тот самый, отчасти беспечный, отчасти бесшабашный, которым пользуемся все мы, людишки, если есть потребность выложить все как на духу:

— Я почему вам про себя рассказываю? Потому что иначе вам не будет понятно, какой он был, Владимир Сергеевич. Кругом же завистники. Они уже шепчутся по углам, наговаривают и про него, и про меня. Обычное дело. И у вас, уверена, тоже без завистников не обходится. Уж так устроены люди. Так вот, знайте, несмотря на нашу чудовищную разницу в возрасте, — я была счастлива с Владимиром Сергеевичем. Я нашла в его лице и мужа, и отца «в одном флаконе». Я же ведь с детского сада обзавидовалась, когда глядела, как за моими подружками приходят настоящие отцы, как они им шапочки надевают, шарфики завязывают, спрашивают у них, по какой дороге пойдем… А я? А у меня? Вечно печальная, нервная, одинокая мать…

— Но, наверное, Владимир Сергеевич не самый первый ваш мужчина?

— Нет, конечно! — Ирина засмеялась, пересверкнув хорошими белыми зубами. — Первый мой мужчина был почти мальчик. Мы с ним влюбились друг в дружку до умопомрачения в шестнадцать лет. Он был тоже по-своему необыкновенный, в том захолустье. У него отец заведовал Дворцом культуры и хорошо, виртуозно играл на аккордеоне. И мой мальчик играл на аккордеоне. И все девчонки без исключения, так мне казалось, бегали за ним… И только я совсем рехнулась…

Она замолчала. Переливчатый свет играл на крашеных половых плахах веранды. Где-то высоко посвистывала какая-то птица… Далеко-глубоко плыл самолетный гул.

Гвоздь в голове: «О чем только не рассказала, а об Анатолии Козыреве молчит. О том, что все три писателя с листка на кресте умерли один за другим — ни полслова, словно это её ничуть не удивило… не поразило!»

— Мальчик этот кончил плохо, — заговорила Ирина вяло, чайной ложечкой отгоняя от вазочки с вареньем настырную осу. — Его взяли в армию, там во время учений у него не раскрылся парашют… Теперь вспоминаю обо всем этом и удивляюсь — где же это было-то? Неужели со мной?! А известный вам певец-тенор, раскрасавец Анатолий Козырев, если хотите знать, — мой первый муж, — закончила она едва не с пафосом и так, словно уличила меня в передергивании фактов. — И если хотите знать, мы с ним счастливо прожили в браке целых пять лет. Дальше я не осилила. Он привык жить для себя. Он не был способен на самопожертвование. Он вечно где-то там, на гастролях. Я же должна была сидеть дома, ждать, а если приехал — ухаживать за ним. Я вынуждена была ради него бросить институт… Он не хотел иметь детей. «Они мешают мне. Потом, потом…» Итог — четыре аборта. Но — любила. После четвертого аборта, когда я лежала в больнице одна-одинешенька, а он пел романс «Не искушай…» где-то то ли в Киеве то ли в Одессе — я поняла, что больше так жить не хочу. Мне, к тому же, надоело уличать и обличать его в связях с женщинами. Мы разошлись. Но сохраняем… сохраняли отношения обыкновенные, без сволочизма. Вот почему вы видели меня с ним в ресторане-казино «Императрица»…

Казалось бы, я совсем должна расчувствоваться, целиком доверившись поразительной откровенности этой женщины, интересной во многих отношениях… Если бы… если бы… её бывший муж Анатолий Козырев не брал зачем-то у Любы, внучки покойного писателя Пестрякова, роман деда «Рассыпавшийся человек», если бы Анатолия Козырева не нашли мертвым в аэропорту Шереметьево, если бы не загадочная привязка к знаменитому Михайлову имен трех малоизвестных писателей, ушедших в короткий срок в мир иной, согласно списку, что был не раз приклеен к дубовому кресту на могиле Владимира Сергеевича… Если бы не резкий профиль привратника-поэта Андрея, который попал в объектив телекамеры и оказался поблизости от Любы Пестряковой, которая на той же тусовке выбросилась из окна… или, что не исключается, — станет жертвой чьей-то злой воли…

— И больше вы замуж не выходили? — спросила я, лишь бы не тянуть паузу и засвидетельствовать свой живой интерес к рассказу Ирины Аксельрод.

— Выходила, — призналась она, глядя на меня прекрасным «бархатным» взглядом темных глаз. — Но без большой любви. Однако с большой теплотой относилась к этому человеку. И с уважением. Возможно, вы слыхали о философе Вадиме Венгеровском? Начиная с конца семидесятых, он пытался доказать, что советско-партийная система прогнила насквозь и надо её под корень, что добром эта ложь, эта мистификация не кончится. Он был истинно пламенным революционером. Он не питал никаких иллюзий насчет будущего страны, где на словах одно, а на деле — другое, где царствуют приписки, дутые цифры достижений… О! Он умел говорить великолепно! У него был бешеный темперамент! На его выступления собирались полные залы. Я должна была быть счастлива. Но… Он обрек меня и себя на «чистую» бедность. Это когда живешь от аванса до получки и страшно боишься купить себе лишние колготки вдруг завтра на картошку не хватит. Я ему прямо сказала однажды: «Или я, или твоя кошка Лаура, которая обгадила опять мои тапки». Он все понял правильно и честно сказал: «Кошка Лаура». Разошлись. Слава Богу, у меня была своя однокомнатная. Решила закончить институт, подрабатывала на технических переводах, занималась репетиторством. А если хотите посмеяться, спустя время попробовала найти себе мужа через газету.

И опять — ни словечка про смерть-гибель Анатолия Козырева. Ни горестного восклицания хотя бы!

— Да, да, вообразите, решила искать мужа через газету! Одиночество не по мне. Хотя именно оно пробудило желание писать стихи. Известный поэт Рустам Придорогин называл меня «подающей надежды». Но мне нужен был мужчина. Не хлюпик, не неврастеник, а с характером и чтоб твердо стоял на ногах. И чтоб, конечно, любил меня, понимал… Но такие что-то не попадались. Я и решила рискнуть — дала объявление, мол, ищу спутника жизни…

— И как же? Был смысл? — подала я голос.

— О, конечно! — отозвалась и рассмеялась. — Чтобы убедиться, что… В общем, сочинила свою просьбу так, чтобы она не походила на все эти идиотские бабьи сопли-вопли, мол, «жажду пылкой любви от богатого мужчины». И, конечно, без навязчивости, как у многих дур: «Голубоглазая блондинка с изумительным характером, с налетом интеллигентности на лице ищет обаятельного, обустроенного красивого мужчину, способного изо дня в день дарить радость и удовольствие».

Я села и написала: «Москвичка 35/176, без детей, с высшим образованием, познакомится с мужчиной без вредных привычек для серьезных отношений». Ответные письма должны были приходить «до востребования».

Мне казалось, что в лучшем случае мое скромное объявление привлечет внимание 10–15 мужчин. Но уже через неделю я получила целых тридцать писем!

— И кто же были ваши потенциальные женихи?

— В первом письме некий Виктор Петрович Леваков, 55 лет, писал: «Дорогая неизвестная мне женщина-москвичка! Находясь в столице нашей Родины городе-герое Москве, я радостно прочел о твоем желании найти супруга для продолжения жизни. Я не скрываю темные пятна на своей биографии. Я, конечно, многое в жизни не учел по молодости, но теперь решил твердо исправить косую полосу и с этой целью «зашился». Работаю на стройке, получаю неплохие деньги. Что ещё сказать? Если у тебя есть квартира, мы можем сойтись, я тебе сделаю ремонт, если квартира нуждается. Жена у меня, честно признаться, есть. Но далеко, в Молдавии, мне тут не до нее, развестись с ней я всегда могу.»

Прочла до конца я эту галиматью, Танечка, и… Это мне-то, прочитавшей от и до Пушкина, Лермонтова, Толстого Льва и Толстого Алексея, предлагает «сойтись» какой-то «зашитый» алкаш, малообразованный чужой муж?!

Следующее письмо было от «Прынца»: «Дама-незнакомка! Годков тебе уже ай-яй-яй как много, хотя ты, может, думаешь, что молоденькая и свеженькая конфетка. Поэтому смотри правде в лицо. Может, я и есть твой Прынц с большой буквы. Я веселый, умею играть на гитаре, а по призванию мастер металлоремонта. Имею свою точку. Что меня не устраивает в этой жизни, так одна комната в коммуналке. Если ты думаешь, что я пью, что шибко ошибаешься. Я не пью, но выпиваю. Я теперь думай.»

И в третьем, и в пятом, и в десятом письме почти все одно и то же: какие-то убогие, наглые мужичонки тратили слова, чтобы доказать неизвестной им женщине, какие они на самом-то деле значительные, толковые и прочее… Два письма оказались от кавказцев. До моего сведения доводилось: «Дэвушк хачу жанитца. Денга ест. Буду любит и харашо одват. Праписка обязательная. Я высокий, красивый, водки не пью…»

Я вдруг поняла, что цены моей однокомнатной просто нет — бесценная. А количество претендентов прописаться в ней все росло и росло! И лишь в двух письмах было не о том. Бывший полковник ВВС (50 лет) предлагал встретиться в любое удобное для меня время. Сообщал о себе: вдовец, дети живут отдельно, есть собака, без вредных привычек. Телефон такой-то…

Второе письмо без грамматических ошибок и наглой саморекламы было от мужчины 42 лет, кандидата технических наук, работающего в фирме. Телефон прилагался…

Через пять дней получила ещё 33 письма. И опять почти все от мужчин неприкаянных, пивших или пьющих, наивно рассчитывающих, что какой-то женщине, сгорающей от одиночества, они все равно понравятся, она распахнет перед ними свои объятия и немедленно пропишет в квартире. Очень забавно рекламировал себя один из таких: «Бывший танцор известного ансамбля, роковой брюнет с мускулистыми ногами, презирающий женщин-жадин, женщин-шлюх, мечтает обрести покой в нежных объятиях кроткого существа с высшим образованием, способного оценить мужчину как такового с присущим ему запахом сексуального могущества над скудной природой женского начала.»

Боже мой! Я и не подозревала, что на свете столько дураков! Столько косноязычных, дебильных типов!

Зато одно письмо из этой пачки так и дышало достоинством и обаянием интеллекта: «Милая женщина! Ваше объявление привлекло мое внимание своей скромностью. В ответ буду столь же прям и реалистичен: мне 45, среднего роста, начал лысеть. Профессия моя несколько экзотична. Я поэт средней известности. Женщин знал. Имел две жены. С последней развелись по взаимному согласию три года назад. Пью умеренно. Работаю много. В сегодняшних условиях мои доходы скромны. Живу в однокомнатной квартире. Мой телефон, если все это вас сразу не отпугнет…»

Решила начать с полковника. Договорились встретиться возле метро «Сокольники». Естественно, привела себя в порядок, нацепила на шею золотую цепочку, надела два кольца.

Ожидала, что он, как и я, появится из дверей метро. Но он возник со стороны шоссе. Мы бросили друг на друга первый жадный взгляд. Я увидела перед собой крепкого мужчину в синих джинсах и такой же рубашке; его темные волосы, подстриженные ежиком, сверкали сединой на висках. Лицо приятное с этим прямым носом, светло-голубыми глазами… Беглым осмотром моей фигуры он, судя по всему, тоже остался доволен.

— У меня машина, — сообщил он. — Будьте любезны.

Ехать пришлось минут двадцать. Он жил у метро «Щелковская». Очень долго, тщательно вытирал ноги о половичок у входа, затем — о такой же резиновый половичок в прихожей своей квартиры. Я следовала его примеру. Предложил мне тапки. Не заношенные, а почти новые. Я надела. Повел показывать свою двухкомнатную. Меня поразила чистота. Сияли паркетные полы, стекло стеллажей с книгами, каждая безделушка, голубое шелковое покрывало на двуспальной кровати…

— Вам кто-то убирает? — спросила я.

— Что вы? Зачем? — отозвался мужчина почти обиженно. — Я сам. У меня что, рук нет?

— А почему вы один? — поинтересовалась я, когда мы очутились в кухне, где все тоже сияло-сверкало.

— К сожалению, жена умерла. От рака. Три года назад.

В кухне, на светлом пластике стола уже лежали друг против друга две клетчатые салфетки, а на них — мелкие тарелки, нож, вилка… Хозяин вынул из шкафчика две бутылки. Я заметила — початые.

— Вы что предпочитаете: коньяк или токай?

— Коньяк… только немного, — сказала я.

— Разумеется, немного, — был ответ.

Мужчина, он же Владислав, поставил на стол две рюмки. Признаться, я таких крошечных вовек не видела. Ну вроде пробок от флаконов с духами! Коньяка же в них было налито отнюдь не до краев. Из холодильника полковник в отставке вынул тарелку с огурцом и помидором, порезал их на две части и честно поделился со мной. Затем он попросил:

— Чуть подождите, сейчас будет картошка.

Поставил перед собой кастрюльку, принялся вытаскивать из неё вареные в мундире картофелины и счищать с них кожуру. Синеватые, видно, настоявшиеся в холоде, картофелины эти он резал на несколько частей и бросал на сковороду.

— Сейчас, сейчас пожарится, — радовал он меня.

— Может быть, я почищу?

— Что вы! Я делаю это как надо.

Наконец, мы подняли рюмочки и выпили «за приятное знакомство». Между нами и нашими тарелками с кучечками жареной картошки красовались ещё две: с тонко нарезанной твердокопченой колбасой в количестве шести ломтиков и чем-то, похожим на кругляши редьки.

Полковник в отставке жевал культурно, закрыв рот. И удивлялся, прожевавши?

— Почему вы не берете колбасу?

— Не ем, — врала я. — Вот картошку, овощи… вдруг с моей вилки сорвался кусочек жареной картошки и упал на клетчатую салфетку. Полковник немедля выхватил бумажку из стакана и, перегнувшись через стол, принялся с самой тщательной осторожностью, вряд ли дыша, снимать несчастный кусочек с ткани. Это ему удалось. И он себя похвалил:

— Даже пятна не осталось.

Меня заворожила способность моего потенциального жениха любое действие доводит до крайней степени совершенства. Как он мыл посуду! С каким тщанием тер и тер эти две тарелки, ножи, вилки! А как любовно намылил тряпочку для мытья, чтобы потом, простирнув её, развесить на специальной деревянной полочке! Вот в тот момент я окончательно поняла, что никак не гожусь полковнику в жены. О чем честно сказала ему, когда мы с ним стояли в лифте. А заодно поинтересовалась:

— Вероятно, до меня вы уже немало женщин угощали там, в кухне?

— А как же! Выбор есть. Надо только единственную. Нелегкое дело.

Он проводил меня до автобусной остановки…

Я прилежно выслушивала откровения разговорившейся вдовицы, но гвоздь в голове продолжал торчать и саднить: «А про Анатолия Козырева молчок? Словно он жив-живехонек и продолжает петь в ресторанчике «Императрица»? Бывший муж, между прочим, твой, Иришечка. Или он тебе в свое время досадил чем и потому ты о нем лишнего слова сказать не хочешь?»

Между тем, Ирина тащила меня за собой и дальше в тухловатые пары новых подробностей из своей эпопеи «Муж по объявлению»:

— С кандидатом технических наук мы встретились у памятника Достоевскому. Он сразу мне сказал с улыбкой:

— Надо же, я вас именно такой и представлял!

То ест я ему приглянулась сразу. И он мне, признаться, тоже. Высокий, чуть сутуловатый, в бороде и очках — такой, знаете ли, интеллигент из кинофильма про физиков. В темноватой квартире, куда он меня привел, пахло стиркой, слышалось гудение стиральной машины. В маленькой комнате. Где мы очутились, физик с явной досадой сказал:

— Учтите, моя мать все делает для того, чтобы я не женился. Специально затеяла стирку, хотя я просил — не надо!

— Сергей, — вырвалось у меня. — Сколько у вас было жен?

— Одна.

— Сколько жили вместе?

— Два года и пять месяцев…

— Вы любили ее?

— Любил…

— Она что, вашей матери не нравилась?

— Ну да, я её из Симферополя привез… Мать считала, раз не москвичка — значит, ради квартиры замуж за меня пошла.

Тут появилась и мама — из двери ванной вышла низенькая полная женщина. Запах стирки сгустился.

— Ну, мама, я же просил! — занудил кандидат каких-то там наук. — Ну я же говорил, что у нас гости.

— Соразмеряй свои желания с необходимостью! — был ответ круглолицей усатенькой мадам. — Белые рубашки носить любишь, а они ведь требуют стирки! Так же, между прочим, как требует усидчивости твоя докторская!

— Ну, мама… — был ответ, увы, не мужа, но мальчика… У нас таких в школах — пруд пруди, как и властных, лелеющих свое единственное чадо, матерей…

Зато с поэтом мы чудесно провели время. Он мне читал стихи, жарил яичницу на древней черной сковороде, а я заваривала чай в его красном чайнике с отбитым носиком. Мы спорили о том, надо ли детям рано читать Достоевского и имел ли право Лев Толстой осуждать свою жену, народившую ему столько детей… Но когда мы допили бутылку красного вина, поэт внезапно заскучал, принялся курить и курить, а потом заговорил вяло, нудно:

— Какой я поэт? Ну, могу кое-что… Ясно, есть и хуже меня, например, Петров-Сидоров… Но разве это утешение?

Он, видимо, надеялся, что я начну противоречить. Но я позволила ему выговориться по полной программе:

— Бывают моменты — жить неохота! Поэзия на задворках! Нервы на педеле! Хочется напиться до бесчувствия. Ноя не могу! У меня давление… И часто, очень часто я гляжу на дома-высотки. Тянет сигануть вниз и — никаких мучений, покой… Ты готова быть со мной рядом? — протянул руку в моем направлении, как Ленин на памятнике.

— Нет, — сказала я.

— Честная, — оценил он. — До тебя приходили и говорили, что готовы. Но я им не верил…

В общем я получила 117 писем. 32 раза отправлялась на свидание с возможными женихами. Не скрою, с четырьмя переспала… Но ни одного не нашлось, которому захотела бы отдать душу. Невольно пришла к выводу: всех мало-мальски толковых, полноценных мужчин разбирают рано, а то, что остается, — товар некачественный, с явным или скрытым изъянцем. Лишний жизненный опыт! А он, говорят, никогда не повредит.

Ирина умолкла, ложечкой покатала по блюдечку золотистую крыжовенную ягоду, извлеченную из банки с вареньем…

Теперь я вовсе не знала, что и думать. Вроде, женщина со мной на пределе откровенности, но именно это меня и смущает. Столько мелких подробностей! Такое количество необязательных деталей!

А я-то ведь тоже кое-что знаю про жизнь… Я-то уже успела обнаружить одну любопытную закономерность: частенько человек, не желающий, чтобы кто-то проник в его сокровеннейшую, опасную для него, тайну, старается оглушить собеседника массой будто бы интересных откровений, заболтать, чтобы не сказать лишнего, не выдать подноготного…

Я и хотела доверять Ирине Аксельрод, и не могла. Душа противилась.

— Как вы великолепно рассказываете! — произнесла я тем не менее, с пылом. — Как интересно! Какие точные характеристики! Вам самой надо писать!

— Правда? — улыбнулась она, явно польщенная.

— Конечно, правда! Вы и говорите, как пишете!

Играла я. Вовсю играла. Но такова профессия, таковы условия, при которых возможен выигрыш.

А в душе: «Что-то тут не то с тобой, разговорница! Что-то очень не то…»

А она ко мне со всей заботливостью и гостеприимством:

— Танечка, извините, я вас совсем заболтала… Но так приятно встретить понимающего человека… Я так рада, что познакомилась с вами. Почему вы не пьете чай? Почему не попробовали варенье из грецких орехов? Я его привезла из Грузии. Там помнят Владимира Сергеевича… Он много помогал грузинским поэтам и писателям, потому что был секретарем Союза писателей. И это попробуйте непременно — я его из Польши привезла, где была недавно, там издают мемуары Владимира Сергеевича… Ой! — спохватилась она. — Я же вам должна эту книгу дать! Сейчас, сейчас…

Ушла, точнее убежала и скоро вернулась с толстым томом в сиреневой обложке, с золотой надписью «Раздумья о былом» и цветным фото В. С. Михайлова со свечой в крупной твердой руке, с уверенным, умным взглядом темных глаз из-под седых, густых бровей.

— Представьте, — сказала Ирина, — какая сила жизни была в этом человеке, какой талантище, какая мощь если он накануне своего восьмидесятилетия написал столько текста! Признаюсь, я поэтому и не могла поверить, что он может умереть! Никак не могла! В то время как его сверстники давно ушли в глухую старость, в безделье, в ностальгию по давнему — Владимир Сергеевич ценил каждый новый день и работал, работал! Дарю вам его мемуары с легким сердцем, — она улыбнулась мне сквозь слезы. Я уверена, что Владимир Сергеевич с удовольствием сделал то же самое.

— Спасибо, — ответила я. — Вот не ожидала…

— Ну что вы, Танечка! Я надеюсь, что эти воспоминания помогут вам в вашей работе над статьей о Владимире Сергеевиче. Вы сможете написать полнее и объективнее. Теперь я хочу рассказать вам, как мы с ним познакомились. Не опускайте глаза! Все мы, женщины, любознательны. Но для вас… из симпатии к вам… я готова приоткрыть, так сказать, завесу тайны над первой встречей моей с Михайловым. Но, — она вдруг перешла на шепот, — лучше не здесь… Я и без того что-то слишком раскрепостилась на этой веранде. Но кругом глаза и уши. Писательская среда! Все подслушивается и подглядывается!

Следом за Ириной я прошла в большую комнату, чтобы утонуть в мягком кожаном кресле. Оглаживая ободок овального стола, Ирина принялась рассказывать мне о самом сокровенном, и в таких подробностях, словно я её самая задушевная подружка:

— Я, конечно, дико извиняюсь, но должна признаться, что мужчины всегда вились вокруг меня. И среди них были весьма молоденькие… И вдруг — гром среди ясного неба! Ко мне в аэропорту подходит высокий, прихрамывающий старец, поднимает мой чемодан, берет меня за руку и требует:

— Вперед! Уже объявили посадку!

Я ничего не понимаю. Но почему-то покорно иду за ним, рядом с ним. Иду и чувствую — всю жизнь мне не хватало вот такой волевой, веселой заботы. Всю жизнь я её ждала, и наконец-то! Верите, только позже, много позже, когда мы прилетели в Архангельск, — я поняла, что это не просто старик, а знамениты писатель. Его встречали с цветами. Его едва не увели от меня. Но он не позволил обращаться со мной кое-как. Он сотворил такое… Он обернулся обнял меня за плечи и сказал громко: «Моя жена Ирина. Прошу любить и жаловать.» О, как чудно нас там принимали! Цветы, шампанское, пароход… Белые ночи… цветет черемуха, одуванчики… Под ногами пружинят деревянные тротуары. Он крепко, крепко держит меня за плечи… А я все думаю, что это сон, что ведь у него есть жена… Хотя он и сказал, что не все у них ладно. И что мне об этом думать не надо. Мол, все эти заботы его.

И знаете, как он поступил? Приехал в Москву. Он развелся с женой. Она, оказывается, давно пила и наркоманила. Часто лежала в Кремлевке. Там для таких есть особое отделение. Называется «неврологическое», ну чтоб красиво звучало. Вот она там то и дело… Не вынесла больших денег и славы своего мужа. Так мне объяснил Владимир Сергеевич. Я видела её как-то: крашеная блондинка. Голубые глаза. Лет на тридцать младше его. В последнее время устраивала ему сцены, даже дралась. Однажды многие видели, до крови исцарапала ему лоб. Но, заметьте, — он не бросил её и после того, как женился на мне. Давал деньги, заботился. Много ли таких вы встретите? Мужчина! Хотя с виду — старик. Рука — железная…

— Отчего же он умер? — подала я голос из гнезда мягчайшего кресла, заработанного волей и талантом, как и все в этом доме, знаменитого писателя.

— Инфаркт. Внезапный. Скорая не успела доехать, — быстро ответила Ирина. — Андрей побежал встречать…

— А он у вас уже работал?

Женщина откашлялась:

— Да, только начал. Только-только… Побежал, побежал… чтоб «скорую» встретить… Они с Владимиром Сергеевичем очень тепло относились друг к другу. Андрей к нему пришел сам. Хотел увидеть писателя, который написал роман… тот… «Возвращение»… О возвращении в жизнь безногого моряка… А Владимир Сергеевич заинтересовался его биографией, как там было в Чечне…

Ирина попробовала застегнуть пуговичку под подбородком, но у неё это не вышло. Пальцы не слушались и дрожали. Или это мне показалось? Или мне кто-то засунул в мозг раскаленный уголек неожиданного вопроса: «А сам ли, своею ли смертью умер прославленный писатель Михайлов?! И почему, почему она, эта весьма неглупая, догадливая женщина, не стала подробничать об одном из самых недавних, самых трагических событий, связанных с неожиданной смертью-гибелью Анатолия Козырева, одного из своих мужей, с кем не теряла живой связи? Отчего обошла эту смерть-гибель стороной? Отчего не посетовала даже, что вот как бывает, вот какая беда?..»

… Хлопнула входная дверь, скрипнули половицы. В комнату вошел Андрей и шуршащая юбкой женщина лет пятидесяти, закричала с порога:

— Ирина! Опять эти сволочи написали в газету! Огромную статью! Поганая бездарная мразь!

— Кто именно, Галина? О чем? — кротко отозвалась вдова.

— Как о чем? О том же! Что мы все, почти все, кто живет на дачах в Перебелкино, не имеем права здесь жить! О том, что мы самовольно эти дачи захватили! Видите ли, это общественная собственность, а не поместья… Видите ли, все бывшие литературные начальники нахапали чужое добро! А я и говорю: да, взяли! Да, чужое! Но если бы этим писакам дали возможность заиметь эти дачи, они что, отказались бы?! Так я и поверила! Называют по именам, подлецы! И моего мужа Сопелкина Петра Петровича тоже! Да, мой муж Сопелкин Петр Петрович… да он же им в прежние годы путевки давал в Дома творчества, они же зад ему лизали!

— Именно эти кто подписал статью? — спросил Андрей, стоя в дверях столбом.

— Может, и не точно они, но другие, подобные, я уверена — такие же! Которые привыкли деньги считать в чужих карманах!

— Ха! — сказал Андрей. — Почему же это, тетенька, не посчитать в чужих карманах! Бывает же интересно: у тебя фига с маслом, хотя мозги есть, а у другого, без мозгов, — баксов навалом!

— Ты все шутишь, Андрюша, — мягко урезонила его Ирина.

— Шучу, конечно, — отозвался Андрей с каменным лицом. — Россия из одних шуток и состоит. Кто в шутку с детства красную икру жрет, а кто по помойкам рыщет для прокорма. Один наверх залез, миллиард своровал — и ничего. А другой ведро картошки с голодухи спер — ему на всю катушку и в тюрьму. Шутейные разборки, куда ни глянь… Шутя положили в Чечне народищу… Шутя прихватизировали все, что не лень, и разворовали станки, пустили на металлолом…

Я слушала, слушала и понимала: этот привратник-поэт не такой примитив, каким показался поначалу. Он мне начинал нравиться…

— Так ты, Андрей, тоже готов сказать, что все мы тут воры? — пришедшая дама в шуршащей широкой юбке на толстой попке развернула к нему сердитое лицо с зачерненными бровками.

— Воры, не воры, — отозвался парень, не сморгнув, — а и не писатели это точно. Писатели, поэты — это другие. Это Пушкин, Лермонтов, Достоевский. Это в ком совесть попискивает хотя бы. Остальные — ханыги, шелупень, урвали, что близко лежало, и держат теперь зубами-когтями. Ну-ка, отними! Посдавали в аренду все, что схапали, и жируют. Вон Семен Вогнев писатель, что ли? А сколько чего по его воле утекло из рук простых-рядовых писателей? А куда идут деньги за аренду и у правых, и у левых? И у еврейцев, и у русаков? Кому перепадает? Начальству! Простые-рядовые, с совестишкой, где? На задворках! У параши! Подумаешь, Перебелкино! Куча бездарных стариков-хапужников!

— Андрей! Ты уже слишком! — встряла, было, Ирина.

— Это только эпиграф! — обрубил парень. — Это для затравки. Это моя обида голос подала. Я-то жил и верил, что писатели, поэты — Боги! Уж они-то точно бескорыстные, болеют за народ, печалятся его печалями. А я тут в Перебелкине только трех порядочных людей обнаружил. Только трех! Вон Василий Борисович Омельяненко — бывший штурман штурмовой авиации. Он про войну пишет, Герой Советского Союза. Почти слепой. Я с ним говорил. Он книгу написал про партизан в Крыму. Ни одно издательство не взяло. Неинтересно им это. И ни один Союз, ни из черненьких, ни из беленьких не предложил средства, чтоб издать. Себя издают да друганов своих. Так Василий Борисович квартиру продал, чтоб эту книгу народу дать, чтоб доставить её в Крым! А эти сволочи морочат людям головы, делают вид, что ужасть как не любят друг друга…

— Какие «эти сволочи»? — строго спросила полногрудая, многотелесная Галина, падая в кресло всей своей тяжестью и приминая сиденье почти до полу. — Какие «эти сволочи», прошу объяснить?

— Да которые последнюю мою веру в писателей порушили! Одни орут — «Мы, евреи, самые умные, честные и талантливые!» Другие, белобрысенькие: «Мы, русские, самые рассамые большие патриоты!» А как углядели эти дачки, так и кинулись со всех этих двух лагерей и схапали и теперь тут полный интернационал. Вон там, на подходах к Перебелкину нагромоздили общие баррикады, чтоб биться до последнего за свою добычу.

— Что ты такое городишь, Андрей?! — всплеснула руками гостья. — Какие баррикады? Их нет!

— Нет, так будут! — бодро пообещал раздухарившийся парень. — Вы ж за так добычу не отдадите? Ну, значит, простой-рядовой писатель, которого вы обдурили, пойдет на штурм не сегодня, так завтра… А я сяду и напишу книгу, как тут все развернется с огнем и мечом!

— Ты шутишь, Андрей? — неуверенно спросила Галина Сопелкина. — Я тебя прощаю. Я понимаю — «чеченский синдром»…

— Вот блин! — вскричал парень и крутанулся на месте. — Вот я дурак! Лезу с откровениями! А им это по фигу! Я тут, можно сказать, последнюю веру потерял, в этом гадостном Перебелкине! В этом гнездовье приспособленцев! Я, может, до смерти любил стихи Занесенского, а заодно и его жену Ою Вогуславскую. А теперь мне что о нем думать? Если этот самый Занесенский всегда сладко ел, что при Советах, что при демократах, потому что не высовывался! На крест и плаху ради народа не лез! Все больше по заграницам, по ресторанам, по отелям… А его эта Оя и того прохиндейливей. Она при этих самых «противных» Советах уж точно знала, кто из писателей гений, а кто не очень, потому что перышко-то у неё убогонькое, а гляди, пролезла в комитет, где раздавали Ленинские премии! А где она сейчас? Упала с вышки и в грязь лицом? Нет, блин, вылезла из одной змеиной шкуры красного цвета и срочно нарастила другую, демократическую, и ведает опять же премиями, но теперь с березовско-демократическим повидлом поверху. Во как надо жить! Если хочешь при любой власти семгу лопать и дристать омарами!

— Фу, Андрей! — рассердилась Ирина. — Какие выражения! Мы же с тобой договаривались…

Парень отшагнул назад, в глубь дверного проема, поднял обе руки вверх:

— Прошу прощения! Сорвался с привязи! Но не совсем. Настоящие выражения оробел употребить! А если бы употребил — все вороны и воробьи с веток мертвенькими попадали.

Исчез. Возник снаружи — шел крупным шагом к своему «теремку».

— Как ты, Ирина, с ним только ладишь? — шепотом спросила испуганная Галина, нервно щупая красный камешек на своем перстне. — Это же сплошной «чеченский синдром»! Сплошной! Он же опасен!

Она проследила настороженным взглядом, точно ли Андрей скроется в теремке у ворот, а когда он скрылся — вздохнула с облегчением…

— Приходится считаться, — тоже вздохнула Ирина. — Кто послал этих мальчиков на эту войну? Наше общество. Крути не крути, а мы за их спинами отсиделись… И продолжаем отсиживаться…

— Но нельзя же все брать в голову! — воскликнула гостя. — Иначе и жить невозможно!

— Может, и невозможно, — кивнула Ирина.

— Вот ведь какие ужасные наступили времена! — Галина выбралась из кресла, прошуршала юбкой к двери. — Всякий, кому не лень, может тебя оскорбить. При Советах, все-таки, такого не было, при Советах эти мелкие люди не смели… лить помои на заслуженных членов общества. Соблюдалась дистанция…

— Не бери в голову! — посоветовала Ирина. — Как твой-то? Как его радикулит?

— Растираю, уговариваю не расстраиваться… Он очень расстроился, когда прочел в газете про себя… ну что дачу держит тридцать лет… Там же так язвительно написали: «Бездарному человеку с синдромом бесстыжести эта дача, вероятно, станет прижизненным памятником, ибо иных, писательских заслуг, у него нет». Чудовищно! Не посчитались даже с тем, что у него ест награды… Медаль ветерана…

— Конечно, с прессой не поборешься, — посочувствовала Ирина. — Что есть, то есть. Но ты, вероятно, за чем-то пришла? Забыла?

— Ах, да, если есть — дай лейкопластырь, мой руку сильно занозил… Я занозу вытащила, обработала… Какая я-то молодец! — вдруг воскликнула с улыбкой. — Я-то своего Игорька в эту чудовищную армию не отдала! Я его очень вовремя в Канаду отправила! Там у меня нашлись дальние родственники. Спасла ребенка! И свои нервы уберегла…

— Браво, браво! — прозвучало рядом. Оказалось, Андрей подобрался к открытому окну веранды и так тихо, что мы его поначалу и не заметили.

— Ни хрена себе! — он полязгал зубами. — Ни хрена! По-вашему, выходит, только детдомовцы в армии должны служить, Родину защищать? А вы, чистенькие, при деньгах, своих сыночков спрячете и все дела? Во ексель-моксель, три шара в потемках! Во алгебра-арифметика в Перебелкине!

— Андрей! — строго позвала Ирина Георгьевна. — Но ведь, действительно, в армии, где царствует дедовщина, где то и дело солдаты убивают друг друга, где даже с пищей проблемы, где…

— Ни хрена себе! — перебил Андрей, который все больше и больше начинал нравиться мне. — Пусть, значит, нас, черную кость, огнеметом подчистую! Пусть тех, у кого никакой защиты, в военкомат под дулом! Пусть нас мочат на границе с Таджикистаном, в Абхазии-Грузии и где там еще? Чтоб, значит, тут, в Перебелкине и в других красивых местах любимые сынки и минуты пороха не нюхали? Чтоб у детей бедноты моджахеды головы срезали! Хорошо, хорошо толкуете, гражданочки! Только ошибочка может выйти. И выходит. Сиротские дети начинают соображать, где, что, почем. Начинают! А их уже не сотни тысяч, а миллионы! Им книжкино и всякое другое вранье до фени! Они ещё себя покажут, наколбасят, будь здоров!

— Вы нам что, лекцию читаете? — поинтересовалась ничуть ничем не смущенная дама Галина. — Вы бы лучше тем лекцию прочли, кто разрушил Советский Союз! Тогда такого не было бы! У меня мать была секретарем райкома партии и…

— Мирово устроились! Я это давно засек! — опять перебил парень. Одна бровь у него подергивалась. — Кто умелый, тот и в прошлой жизни при кормушке сидел, и в этой опять пристроился к окошку, откуда еду дают! Тот, кто умеет грести под себя, тот уж точно хоть при социализме, хоть при капитализме не пропадет!

— Андрей, — поморщилась как будто ничуть не уязвленная Галина и почесала ноготком свой пикантный курносый нос, — я понимаю, понимаю, вас слишком побила жизнь, но нельзя же все в одну кучу!

— Почему? — без тени улыбки спросил парень. — Куча-то из чего? Дерьмо к дерьму. Кто разваливал Союз? Простые-рядовые, что ли? Да верхние же! Начальнички! Охочие до привилегий! У которых вместо совести — дыра! Я много думал, читал… И они же опять вместе со своими детками к самым выгодным местечкам прилипли и колбасят, и колбасят… Я просек… Если выйдет напишу роман… или повесть…

— Успехов тебе, Андрей, — равнодушно проговорила весьма волевая писательская жена, сумевшая удержаться от раздражения, хотя право на него имела, так как оппонент охаял её без зазрения совести.

Но я знала конструкцию подобных дам. Они тем и сильны, если подумать, что — «плюй им в глаза — все божья роса». Они, может, уже с первого класса не ходят на свидание с собственной совестью, потому что сообразили совесть, как камень за пазухой против себя же, как противный голос с репликой: «А не стыдно тебе?» как раз в ту минуту, когда самый момент отгрызть сладкий кусок от общего пирога или ухо у соперницы…

Я уже знаю, пригляделась — только такие, за редчайшим исключением, пробираются во власть. Монстрообразные. Которые ходят только стаями и своих узнают по родственной вони. На прочих же, с претензиями жить исключительно по справедливости, — плюют, как на идиотов.

Но вот что самое-то существенное, чем одарила мою любознательность вся эта сцена, — я теперь, казалось мне, очень даже хорошо понимала вдову Ирину. Парень-то не простой, с мозгами, хотя и трудный в быту… этот самый поэт-привратник Андрей.

— Желаю успеха в написании романа, — леновато обронила Галина, не глядя на Андрея, и пошла к калитке. Но на полдороге вернулась. — Ирина, а лейкопластырь…

— У меня есть! — сказал Андрей. — Идемте!

И сам первый зашагал в темпе к своему «теремку» у ворот. Вышел с пластиком лейкопластыря в руке и бело-серым глазастым котом на плече:

— Возьмите.

Мы опять остались на веранде одни с Ириной. Я не сдержалась, сказала:

— Какой, однако, чувствительный, а точнее — дерганый этот Андрей!

— Ничего удивительного, — ответила она. — Через такое прошел… Теперь ищет смысл в жизни… читает, ходит по писателям, беседует с теми, кто не против… Спит с кошкой. Назвал «Дезой» от слова «дезинформация»… Нашел облезлую, покусанную, в лесу, принес… Пробует писать… стихи… роман не роман. Мне да и никому не показывает пока. За ним — знание глубоких пластов жизни. Так что может выйти очень интересно и познавательно. У него огромное преимущество перед сочинителями «из пробирки»: он точно знает, против чего и за что. Умеет ненавидеть…

«А любить?» — едва не сорвалось с моего языка. Но я сдержалась.

И второй раз почему-то не дала себе воли, когда захотела спросить вдову о несчастных Пестрякове, Шоре и Никандровой, что, мол, она думает по этому поводу. Хотя все, казалось, располагало к продлению доверительной беседы: так лучисто сияло солнце, так ярка была небесная лазурь, до того устало и кротко смотрели темно-карие глаза вдовы на бликующий бок синего чайника для заварки…

Однако что-то шепнуло мне: «Подожди. Не торопись. Рано. В другой раз». И я стала благодарить за гостеприимство и прощаться.

Хозяйка меня не особенно удерживала. Но с готовностью предложила:

— Я вас увезу в Москву.

— Нет, нет, не надо, мне хочется пройтись, подышать…

— Да, да, воздух у нас здесь хороший, — согласилась она и сейчас же перевела стрелку на другой путь. — Не берите в голову то, что наговорил Андрей про писательские дачи. То есть здесь ест и правда и неправда. Владимир Сергеевич эту дачу получил как лауреат и как крупный общественный деятель. Он, действительно, был пишущим секретарем Союза, а такие как бездарный председатель Литфонда Корбунов или другой председатель, или третий… они схватили чужое, общественное. Могу добавить интересную деталь, если эта сторона жизни вас интересует: многие так называемые писатели потому за эти дачи держатся, что с их помощью делают бизнес: квартиры в Москве сдают за доллары, а на дачах живут. По существу на хребтах малоимущих писателей благоденствуют. Хотя в литературе они ничто ноль без палочки… Понимаете?

— Стараюсь… Надеюсь, мы ещё встретимся. Ведь ваш покойный муж — это глыба.

— О да, конечно! — отозвалась благодарно Ирина. — С налету о нем нельзя написать. Он ведь был, так сказать, многостаночник… Я буду рада с вами поговорить… что-то вспомнится… Но повторю ещё и еще: он дал мне счастье чувствовать себя защищенной, бесконечно любимой… Он не мог со мной расставаться дольше чем на неделю. Мы с ним побывали и в Мадриде, и в Лондоне, и в Нью-Йорке, и в Вашингтоне, и в Африке, и в Австралии… Теперь я без него как… как в пустыне, где воет ветер… Одна, одна… Только и спасаюсь, что приходят люди, экскурсанты, знакомые… Потихоньку разбираю архив…

И опять к горлу подступил вопрос о безобразном поступке некоего лица или лиц, которые несколько раз, с непонятной целью и упорством приклеивали к кресту над могилой Михайлова список из трех фамилий Членов Союза писателей… И опять я проглотила шелохнувшийся, было, язык и сдула с руки божью коровку. Она задрала твердые, пятнистые крылышки с мягкими подкрыльями и улетела… Я вышла за калитку и, было, направилась по прямой дороге вправо, как посоветовала Ирина. Мне хотелось побыть одной. Мысли в голове толклись, словно просители в приемной большого начальника. Мне не терпелось хотя бы бегло рассмотреть каждую из них, выделить самые значимые, отмахнуться о случайных, пустых…

Однако хотеть — это одно, а исполнить — совсем другое. Не успела я сделать и десятка три шагов — услыхала сзади настигающий полубег и невольно оглянулась.

— Это я. Что вам одной? Скучно! — услыхала решительный голос Андрея. Кошка Деза смотрела на меня с его плеча по-совиному во все глаза и весьма строго. — А я вам сведений полезных накидаю. Вон, глядите, за тем забором живет писатель Бакланович. Он при Советах как сыр в масле катался. И коммунистом, конечно, был. А как пришла демократия — раскричался, что ему Советы житья не давали, что только теперь он, во блин, расцвел. Один не ходит. У них, таких, своя шайка-лейка. Друг за дружку держатся крепко. Тронь одного — завопит в тыщу глоток.

Мы шли дальше. И дальше Андрею было что рассказать.

— За этим забором затаился старый психопат Ерниченко Юрий. Это он велел колхозы-совхозы разогнать. Орал, орал! Он в девяносто третьем по телеку вопил: «Раздавите гадину!» Ну стравливал русских с русскими. Сам-то на толчке сидел, книжку читал, а пацанов мочили почем зря. Теперь получил домину для своего хренового фонда или как там его — тоже в аренду сдает, баксы хапает… по загранкам шляется. И Сталина критикует. И тридцать седьмой год вспоминает. Я вот тут подумал: сколько же жира в холку себе набили те, кто при Сталине ему всякие оды пели, диссертации про него сочиняли! Он их кормил, кормил! А теперь все те, кто про него любую хреновину пишет, — жируют. И про Ленина. Самые кормные темы, ексель-моксель! А то, что народ оголодал сейчас, что беспризорников развелось, взятки берут все, кому не лень, — это «наветы коммунистов», это противники демократических реформ пробуют испачкать эти самые судьбоносные реформы… А вон за тем забором — нынешнее начальство Литфондовское. Старый жопан-хитрован Вогнев. Я раскумекал, как он со своими сподвижниками нынче распределяет эти самые дачки. Если своему — то пожалуйста. Если чужой захочет влиться в их элитные ряды — не выйдет ни за что! В дурака превратят не своего, скажут, что не видели его заявления, скажут, напишите ещё одно, а потом скажут, что где-то и это потерялось, что поищут, может, секретарша куда положила и забыла где… Целая система! Те ещё ловкачи! Он уже в гроб глядит, не тело, а презерватив с дерьмом врастяжку, а все целит чего ещё схватить и схавать!

— А не слишком ли вы их всех?

— Я-то? Я-то ещё помалу… Хотя право имею сплеча и по мордам, по мордам! Вы не поняли разве, что они мне душу разворотили? Выжгли как напалмом все красивые мысли и надежды! Я же вам уже говорил! Я ведь совсем блажным был, когда читал их книги стихи и верил, что они-то уж точно живут по совести, страдают за людей… Обманули, гады! Облапошили! Плюнули в душу сколько хотели! На собственный прокорм работали и работают! А пузырятся, пузырятся, про духовность какую-то пробулькивают! Обыкновенные торгаши с рынка. «Сегодня почем Иосиф Сталин? О! Сейчас настрочу в его честь и схапаю тысчонки три». «А нынче почем?» «Ах, если против него, то целый миллион?! Сейчас засяду за машинку!»

— Пуст так, пусть это — чистая правда, — сказала я резковато. — Хотя, смею предположить, что вы как-то чересчур… Ну а Михайлов? Совсем святой?

Андрей снял кошку со своего плеча, прижал к себе и, молитвенно дернув бровями, произнес:

— Да его рядом с ними и поставить нельзя! Он сам по себе. Вот он все-все писал от души. Я потому и ючусь при его даче, что мне там в кайф. Я читаю его стихи, пьесы, романы… Я видел его живьем… Такой был спокойный, устойчивый дед. Мы с ним хорошо беседовали. Он без гонора. Эти-то выкобениваться любят, а он не хотел, не умел… Если бы не он — я бы, может, сиганул с моста и всех делов-то. Но он мне веру дал… Он доказал, что в жизни, как и в песне поется, рядом с дерьмом как-то же уживается золотишко. Если я не совсем бездарный, напишу роман обо всем этом. Ну, и о жизни своей, и о Владимире Сергеевиче… Ему и посвящу.

— Уже что-то ест, написалось?

— Кое-что… план наметил… страниц четыреста выдам, не меньше. Пуст все люди узнают, какой необыкновенный человек был Владимир Сергеевич!

Андрей обнял свою кошку и стоял с ней вот так на перебелкинском перроне, пока я не села в электричку, а она не дернулась с места…

«Любопытный экземпляр, весьма любопытный», — думалось мне под стук колес и быстрое мелькание придорожных берез, рябин и осинок. Цена Ирины в моих глазах выросла. Не всякая женщина способна терпеть поблизости столь дерганное существо и ценить такое яростное правдоискательство — это уж точно.

Но вот если он её любовник, тогда…

А что тогда? Ведь сердцу не прикажешь… Почему ж одинокой женщине и не ответить н пылкие чувства молодого, крепкого парня? Тем более преданного делам и трудам её мужа, к которому она была привязана не на шутку, если целиком поверить её признаниям.

Опять же гвоздь в голове: «Почему она ни слова про покойного Козырева? Бывшего своего мужа? Почему решила вовсе не касаться этой скользкой темы? А я ведь думала, что и зовет меня к себе, чтобы как-то помянуть незадачливого певца-игрока, как-то отвести подозрения от себя…

Но она — вот бой-баба! — бесстрашно привозит меня к себе на дачу, где чувствует себя хозяином её молодой горластый любовник-правдолюбец!

Значит, ничего не боится Ирина Аксельрод? Значит, вполне возможно, что…

Мысль, которая пришла мне в голову, была отвратительна и противоправна. Такие мысли могли роиться в голове только очень отвязной, распущенной беспардонной бабы, которая привыкла со сладострастием уличать людей в грехах и грешках, а сверх того — непременно и навешивать на них грехи ими не совершенные.

Мне стало так не по себе, так стыдно за свое бессовестное, оголтелое воображение, что я даже мыкнула-мяукнула как от боли. И чтобы отогнать от себя липучую, кусачую муху чудовищной подозрительности, — достала из сумки мемуары Владимира Сергеевича Михайлова, раскрыла тяжеловатый том и принялась читать. В конце-то концов мне рано или поздно надо было ознакомиться с этим произведением писателя, чтобы задуманная статья о нем выглядела достойно.

Однако, должно быть, в природе все настолько взаимосвязано, что каждое действо тянет за собой другое, хоти ты этого или не хоти. А в итоге получаются уж такие неожиданности, такие нечаянности, что поневоле начинаешь думать: «Это — судьба».

Я уже прочла длинный список орденов, медалей и прочих регалий В. С. Михайлова, занявший целых две страницы, и перебралась на первую главу его воспоминаний под названием «Детство и юность», уже узнала, что родился он в дворянской семье, что жила семья дружно и разумно вплоть до страшного семнадцатого года что затем пришлось таиться и скрывать свое отнюдь не пролетарское происхождение, что, тем не менее, мама старалась дать им, детям, хорошее образование, как вдруг женский голос слева произнес вблизи моего уха:

— Зачитались?

— А почему бы и нет?

Я посмотрела, кто же сидит рядом. Мне как-то не было нужды изучать своих соседей по двум вагонным скамейкам.

Это была женщина довольно пожилая, лет пятидесяти, не меньше. Ее темные волосы перемешивались с седыми, как им хотелось, и тугой улиткой лепились к затылку. Лоб с продольными ровными морщинками напоминал линейки в тетради. Глаза, карие, светятся умом и приглядчивостью. Губы чуть тронуты помадой. В разрезе цветастого дешевого платья видно, что загорел только этот треугольник кожи, а под материей — белая, нетронутая голизна. Руки рабочие, то есть крупные, со вздувшимися венами. Такие руки я видела у доярок.

Она не стала долго томить меня неведением, а все тем же немного вкрадчивым, доброжелательным тоном спросила еще:

— Вас этот Чеченец провожал?

— А что?

— А ничего. Огневой парень, — был ответ.

Мне же теперь не оставалось ничего другого, как задать встречный вопрос:

— Что значит «огневой»? женщина не стала мяться. Ей, видно, хотелось поговорить:

— А то и значит, что огневой. Характер у него такой. Дали б ему шашку в руку — всех бы порубал. Чеченец и есть Чеченец.

— Кличка у него такая?

— Само собой… Чечня его, конечно, вывернула наизнанку, проехала по всем его нервам как каток для асфальта, раздергала, расколошматила… Он даже ходит не ходит, а все словно летит и мчится.

Мне следовало задать один меченый вопросик, и я его задала:

— Но девушкам он все равно, наверное, нравится. Стройный, глаза горят и говорит хорошо… Верно?

Женщина пихнула меня в плечо своим полным, крепким и посмеялась немного, а потом сказала:

— Влюбилась и ты, что ли?

— А что, в него много влюбляются?

— А ты думала, первая и самая сладкая? Я видела, как он тебя провожал! Видела! С кошкой своей любимой!

— Ну и что?

— А то, что не выйдет у тебя ничего.

Наступила и пошла тянуться пауза. В неё тотчас прорвался торопливый стук колес.

— Это почему же у меня ничего не выйдет? — завела я словно бы обиженная не знамо как. — Я что — уродина, по-вашему?

Мне надо было срочно пустить слезу! И я её пустила…

Тетенька которая годилась мне в матери, как я и рассчитывала, этой моей слезы не вынесла. Она расстроилась, что вот меня расстроила, и принялась утешать, но тихо, из ушка в ушко, чтоб никому постороннему не было слышно:

— Не надо, не раскисай. Не последний он, кто тебе встретился. Ты вся из себя такая светленькая…А он — темноват. Он такое знает! Чеченец и есть Чеченец. И это бы ладно… Да только… только он уже не сам по себе. У него любовница есть. Поняла? Хоть они это дело и скрывают, а всем видно.

— А вы это наверняка знаете? Или это сплетня какая?

— Стала бы я тебе сплетню выплескивать! Что я, дура какая? Что я, не вижу, что ли, что ты из порядочных, а не из тех, кто вон пьет или колется? Говорю — он при любовнице живет…

— Как это? Как?

— Да так… Я в том доме, у писателя Владимира Сергеевича…

Женщина умолкла, сурово глянула на меня, теребя в руках коричневую сумку из кожзаменителя:

— Ты трепло или нет? Можешь молчать-то?

— Могу! — поклялась я.

— Тогда знай уж: этого Чеченца пригрела вдова Владимира Сергеевича. Он при ней теперь состоит. Похоронить не успела законного мужа, а уже и обзавелась любовником. Ни стыда, ни совести.

Но мне нельзя было сейчас же и согласиться, и заголосить согласно: «Ой, правда! Ой, как же ей не стыдно-то!» Мне, змее подколодной, следовало продолжать дурачить эту простоватую тетеньку, добиваясь своего.

— Да не может этого быть! Я же видела эту вдову! Ей же много лет, а этому парню самое большее двадцать шесть! Самое большее!

Как мне и надо было, моя собеседница уже и рассердилась на мое недоверие к её словам. А рассердившись, и выдала мне добавочные, очень даже полезные мне сведения:

— Я, если уж все в открытую, пятнадцать лет служила у Владимира Сергеевича. Вот уж человек! Ни во что не вмешивался. Сидит у себя в кабинете и сидит, работает, значит. И всегда поздоровается, никакого от него злого слова не услышишь. Другие осуждают его, мол, слишком часто жен менял. Да как их-то не менять, если одна одной хлеще! Он-то мужик видный, до самой старости старой прямоходячий, а они тоже неспроста за ним шли! Тоже со своим интересом! Он и сам гляделся орлом, и при больших деньгах всегда и знатность при нем. Какие только величие чины не звонили на дачу! Он в последнее время все на даче жил… Не поверишь, сам Брежнев, сам Черненко, сам Горбачев! Понятное дело — и им лестно, что говорят с таким писателем! Не скажу, и Наталья, которая перед Ириной была, не сразу скурвилась. Я её застала, ещё когда она к этим магам-волшебникам ни ногой и пила умеренно… Дура я дура тогда была, когда этой вот последней Ирине доверилась! Владимир Сергеевич тут ухлестывал без последствий за одной балериной, ничего у него не вышло. Ну Наташка как стала ему это вспоминать по пьянке! Ну пошли сплошные дебоши! Он — в кабинет, а она стучит кулаком, сапогом бьет… Вот и обрадовалась я Ирине. Думала, с сердцем она к Владимиру Сергеевичу. И поначалу так и было. Заботилась. А умер — и сразу почти завела любовника! Срамота? Еще какая!

— Вы когда же от неё ушли? Или она сама вам предложила?

— А как-то все вместе… Мне уж больно муторно стало видеть этих двоих… сядут, запрутся…

— При Владимире Сергеевиче?

— Началось-то? При нем. Все. Хватит с тебя. Мне на выход. Умок не растеряй! Я для твоего умка старалась!

Она уже встала и уходила от меня по проходу.

— Как вас зовут-то? — крикнула я вслед.

— Да не все ли равно! — был ответ. — Язык на запоре держи! Мало ли что!

Я рванула за ней следом. Мне никак нельзя было упускать эту женщину, потому что её рассказ отчетливо пах ещё одним трупом.

— Подождите! Я вам хочу сказать большое, большое спасибо! — тарахтела я на ходу. — Вы такая сердечная женщина! Вы так вовремя все мне рассказали про этого Чеченца! А я чуть в него не влюбилась! Чуть-чуть! А Михайлов при вас умер?

Женщина приостановилась, глядя мне в глаза:

— При мне. Ну и что?

— А мне страхи полезли в голову. Ведь если эти были любовниками, то, получается, писатель им мешал?

— Ну… и что? Дело прошлое.

— А если мешал, то… как же они жили втроем?

— А так и жили. А чего это тебя так задело? — женщина подозрительно и недобро нащурилась на меня.

— А я статью пишу! — призналась я ей с идиотски-радостным выражением на своем послушном лице. — Про Владимира Сергеевича! Он мне нравится! Мне жалко, что у него так все вышло… Я, конечно, ничего вашего в статью не вставлю, это не надо никому знать, это не главное… А за Чеченца вам ну преогромное спасибо. Зачем он мне? Такой?

— Если тебе от моего разговора вышла польза — это хорошо, — смягчилась бывшая домработница В. С. Михайлова и вдруг добавила. — Только и Михайловым чересчур не обольщайся. Большой писатель, а жадности удивительной. Ну так и все мы не без изъяна. У кого что. Но счет денежкам знал! Знал счет! Да мало ли что мне про него ведомо! Хватит с тебя! Недаром сказано: «Слово серебро, а молчание — золото». Или ты из органов? — женщина нахмурилась. Что-то больно любознательная.

— Да что вы! Я… я журналистка, всего-навсего.

— Тоже профессия для людей обольстительная. От вас, журналистов, чем дальше, тем лучше… Мне сын голову открутит, если узнает, что я тебе столько вывалила под настроение. Иди, иди своей дорогой. А я пойду своей.

Повернулась ко мне спиной. Плотной, прямой, неприступной, и я поняла навязываться бесполезно.

Как добиралась до дому, на чем, с кем здоровалась у подъезда — не помнила. Мозговые извилины прогоняли туда-сюда одну горячую мысль: «Ирина и Андрей-Чеченец — любовники. И настолько яростно вцепились друг в друга, что не смогли удержаться при Михайлове, выдали себя… Значит, Михайлов стал им помехой и врагом. Значит, они вполне могли сговориться… Значит, очень может быть, что Михайлов умер не естественным образом, а…»

Но нет! Это было бы слишком! Четвертый писательский труп за какие-то полгода!

Но никуда не деться от фактов: сначала умирает Владимир Сергеевич, затем — те, чьи фамилии на листочке, прилепленном к кресту на его могиле.

Нестыковка! Если, положим, Ирина и Андрей как-то убили Михайлова из-за своей неодолимой, ослепляющей страсти друг к другу то при чем тут старики Пестряков, Шор и Нина Николаевна?

Другое дело, если бы они стали очевидцами этого убийства… Но, насколько мне известно, их даже на поминки не пригласила молодая вдовица… не сочла нужным… настолько их жизнь была далека от жизни «известного, любимого читателями» В. С. Михайлова…

Испуг и недоговоры бывшей домработницы Владимира Сергеевича тоже ведь о многом говорили…

Я все в этот вечер делала автоматически: ела, мылась, стирала и прочее. Я уже нисколько не сомневалась в том, что в смерти Михайлова было нечто нечистое, незаурядное. Мало ли что он умер от инфаркта! Но кому нынче не известно, что инфаркт тоже можно спровоцировать, капнув в чашку с чаем или кофе некий экстракт…

Вообще, и я не раз убеждалась в этом, человек, одержимый какой-то идеей, способен добиваться своего! Ему, по сути нет преград! Это — чистая правда.

А тут речь идет совсем не о каком-то бредовом пустяке, а о страсти. А страсть — дело лихое, темное, неукротимое. Об этом — почти вся литература, сколько её ни есть.

Существует даже такое выражение — «жертвы страсти», то есть все тут жертвы, и убиенные, и убийцы. Сколько женщин и мужчин, ослепленных страстью, творили жестоких расправ, лишь бы телу дорваться до тела и, грубо говоря, безо всяких помех врубиться в сексуальные забавы? Не о том ли написаны тысячи книг, пьес, стихотворений? Не о том ли говорит осторожный, зависимый взгляд, какой изредка бросала вдовица на стройного, крепкого юношу с профилем Вячеслава Тихонова?

Вон ведь на что решилась мать Гамлета! Позволила во имя страсти убить своего мужа! А эти жутко привычные хроники преступлений в газетах и по телевизору? «Муж застрелил свою жену, приревновав её к соседу…», «Любовник встретил свою любовницу на лестничной площадке и зарубил её топором», «Девушка не предполагала, что за дверью её ждет крайне взвинченный от любви и ревности однокурсник, и засмеялась ему в лицо, когда он потребовал от неё объяснений, где была. Кухонным ножом он нанес ей три смертельные раны, а сам выбросился с девятого этажа».

Бальмонт тоже воспринимал любовь и страсть сродни болезни, гипертрофирующей чувства, обостряющей желания до предела:

Слова любви, не сказанные мною,

В моей душе горят и жгут меня.

О, если б ты была речной волною,

О, если б я был первой вспышкой дня!

Чтоб я, скользнув чуть видимым сияньем.,

В тебя проник дробящийся мечтой,

Чтоб ты, моим блеснув очарованьем,

Жила своей подвижной красотой…

И надо же! Включила телевизор, и сразу напоролась на роковой эпизод, где молодой парень с голым мускулисто-показательным торсом занес ноги над распростертым телом блондинки, смотревшей на него с ненавистью и вызовом. «Ты спала с ним, сука? Ты обманывала меня? Сознавайся!» — требовал он. Она же приподняла голову, плюнула ему в лицо и крикнула: «Люблю его и буду любить! А ты мне противен!»

Перескочила на другой канал. Но и тут «те же страсти роковые, и от судеб спасенья нет». Только на этот раз сцена была как на заказ, точно по теме моих размышлений: старец благородного вида приоткрывает дверь комнаты и видит в постели, в весьма откровенных позах совокупление двух голых молодых тел… Ах, бедненький старичок!

Вообще нынче у нас на теле никакой напряженки со сценами совокупления: то обезьяны спариваются, то муравьеды, то англичане, то собаки, то французы… Да и наши, так сказать, русскоязычные, пошли почем зря изображать прилюдно момент незавершенки полового акта с подвизгами и подвывами.

Да, я брезгливая. Да, выключаю телевизор, если от него разит базаром и потом, а мне охота поесть в свое удовольствие после напряженного трудового дня.

Но тут я приникла к экрану, дожевывая котлету, с огромным интересом дожидаясь, чем дело кончится. А кончилось оно плачевно для элегантного, во фраке, старика, хотя он держал в руке пистолет и целился в парочку, безумствующую голяком. На оранжевом шелке простыней. Девица вскочила и грудью вперед со словами: «Убей меня! Убей! Но прежде посмотри на себя, импотент проклятый! Посмотри на свою вялую сосиску, которую ты выдаешь за мужское достоинство!» Старик растерялся, пистолет дрогнул в его руке, а тут подскочил спортивный, мускулистый молодец и принялся старика душить… Веселенькие дела…. Где-то в Америке на этот раз… в штате Огайо…

С запозданием, верно, умасленная, убаюканная сценой с кошкой, которую изобразил перед окнами электрички привратник-поэт Андрей Мартынов, я вдруг задним числом содрогнулась от мысли, что сидела-ела в непростом доме, а там, где, возможно, было совершено преступление, что все эти возвышенные речи вьюноши насчет жизни и творчества знаменитого Михайлова, а также его наглядно-нежное отношение к кошке, — лишь для отвода глаз.

Так что я узнала там, в Перебелкине, кроме вовсе не обязательных сведений о быте крохоборов, выдававших себя долгое время за интеллигентов, писателей и так далее?

Я узнала, что ничего не узнала, а принесла с собой ещё одну загадку, которую следует приплюсовать к остальным. Значит, надо кое-что проверить и перепроверить, уточнит и переуточнить.

Так как я привыкла делать два, а то и три дела сразу, то села к машинке и, отстукивая план действий, заодно слушала по приемнику никогда не надоедающий цыганский хор с его весельем до неба, и грызла залежавшийся сухарь. Неунывающая беспечность поющих цыган как нельзя кстати подходила к тому, о чем я диктовала сама себе:

1. Сходить на кладбище. Узнать, были ли попытки приклеит опять этот лист.

2. В «Кремлевку», к врачу-терапевту, который лечил М.

3. Люба П. Контакт!

4. Откуда взялся Андрей, точно ли был в Чечне?

5. Разговор с третьей женой М. Софьей.

6. Разговор с четвертой женой М. Натальей.

7. Найти друзей А. Козырева.

Звонок. Дарья:

— Ну как ты там? Есть новое?

— Есть.

— Не расскажешь?

— Потерпи. Потом.

— Ой, Татьяна! Если бы не ты!

— Брось! Мы же друг друга не на помойке нашли! За нами ещё два года детсада «Ягодка»! Или забыла?

— Татьяна, как хорошо, что…

— Ну ещё б! Даже мафиозники радуются что их спасает дружба и ведет их от победы к победе!

— Спасибо тебе… Даже если…

— Стараюсь, чтобы «даже если» не наглело. Гуд бай, бэби!

— Погоди, Татьяна… Послезавтра девять дней, как… Придешь?

— Ладно. Конечно.

— Смотри как время бежит! Кажется, только вчера… а уже…

Но мне так не казалось. Однако отозвалась в лад:

— Да, да… бежит, несется это самое время!

… Кому это в кайф ходить на кладбище? Я к таким никак не принадлежу. На меня этот остановившийся, окаменевший покой действует разлагающе. И без того то и дело теряешь смысл жизни, а тут тебе наглядно, шеренгами крестов и надгробий, показывают, что мало ли что было и есть, а все кончается вечным, однообразным покоем… Происходит, так сказать, неостановимое и достаточно бессмысленное переливание из пустого в порожнее…

Конечно, тем, кто фанатично верит в Христа, или Магомета, или Будду, или ещё в какую-то религиозную догму, — много легче и проще. Потому что сразу и навсегда причисляешь себя к сонму избранных и можешь грешить, а потом каяться, грешить и каяться в полной уверенности, что Господь тебя видит, слышит, жалеет и прощает.

Но у меня нет как нет столь обширных притязаний. Мне как-то неловко навязываться со своими делишками-страстишками кому бы то ни было, а тем более Богу.

Нет, нет, я не заядлая атеистка, я — верю. И Бог присутствует во мне. Это он, так чувствую, заставляет меня совеститься, когда творю что-то не то и не так… У нас с ним свои отношения. И вообще много распространяться на эту тему нельзя. Слишком в се тут тонко, лично… Я люблю, когда мать крестит меня перед сном, чтоб уберечь от напасти. Она после смерти отца стала ходит в церковь, повесила в доме иконы… Она хочет верить, что жизнь после смерти есть, и когда умрет — встретится на том свете со своим любимым Ванечкой…

Я эту её веру не подрываю. Тем более, что мать не из тех новообращенных, которые после крещения возомнили себя праведниками и с фанатичным блеском в глазах требуют от всех близлежащих-сидящих немедленно бежать в церковь и каяться, каяться…

Мне не надо доказывать, что христианство — религия, поддерживающая добродетель, что православие способствует объединению русского народа, что заповеди Христа — учебник нравственности…

Но… но… сторонники ислама убеждены, что их религия куда более «святая», чем все прочие… А верующие евреи равно скептически воспринимают и православие и ислам… Ну и так далее. И сколько же крови пролилось и проливается человечеством из одной жажды доказать, что «наша религия самая-рассамая»…

Обо всем этом я думала, когда ехала на кладбище, где похоронен В. С. Михайлов чтобы узнать, а не повторялись ли попытки приклеить листок с тремя фамилиями к кресту на его могиле.

Бывают дни, когда тебе очень нужна везуха, но она не показывается, видно, сидит где-то и бездельничает. А бывает — везет неизвестно почему.

В этот день мне повезло дважды. Могилу В. С. Михайлова убирала знакомая женщина: подметала вокруг шаркающим веником, общипывала с роз в банке пожухлые лепестки и вялые листья… Подняла на меня тихие глаза, без раздражения ответила на мой вопрос:

— Нет, девушка, никто давно не клеил эту бумажку. Отдирать её уж так нелегко было! Что ты! Я и кипяток лила, и ножом скоблила… Еле-еле! А теперь хорошо, никто не хулюганит…

Я пошла, было, назад. Но дорогу мне преградила каталка с гробом. За нею брели буквально два человека, не считая могильщиков. В гробу белело худое, с вдавленными щеками, лицо пожилого человека.

Гроб проехал, а кладбищенская служащая сообщила мне с печалью в голосе:

— Опять писателя повезли. Опять бедного. Сколько их поумирало в эту зиму и весну — не перечесть прямо!

— А почему вы решили, что это писатель?

— Потому что ихний похоронщик за гробом идет, его у нас все знают, Михаил Маркович, вон тот, что повыше и седой.

Я сейчас же пошла туда, куда, повизгивая колесиками, катился гроб бедняка… Сама судьба подталкивала меня на верный путь, где смогу получит ответ на целый ряд вопросов. Если смогу… Если Михаил Маркович захочет общаться и откровенничать…

Есть мудрая такая сказка: яблоня говорит сестрице Аленушке, мол, я выполню твою просьбу, а только ты сначала съешь мое кислое яблочко… Так и со мной получилось. Прежде я должна была выстоять у гроба безвестного писателя, пока могильщики прилаживались к нему со своими веревками, а потом, заодно с Михаилом Марковичем и пожилой женщиной в черном бросила, как полагается на крышку гроба три горсти сырого песку… Женщина, видимо, жена покойного, не плакала, глядела сухими, расширенными глазами прямо перед собой. Михаил Маркович произнес, когда расторопные могильщики засыпали могилу:

— Мир праху твоему…Пусть земля будет тебе пухом…

— Спасибо, — не глядя на него, отозвалась женщина. — Я останусь здесь.

Мы с Михаилом Марковичем не торопясь пошли прочь, сначала по узкой дорожке мимо оград, потом по аллее, полузатененной кронами старинных лип. Я ещё готовилась произнести первую фразу, а он уже сказал раздумчиво:

— Надо, надо верить, что есть вторая жизнь. Надо верить! А вы не согласны?

Он повернул ко мне крупную голову с горбатым носом и черными, пронзительными глазами.

— Согласна. Иначе…

— Вот именно! — подхватил он. — Вот именно! Не хочу верить, что человек, сложнейшее явление природы, её творец, её венец — и как кусок говядины, и в прах, удобрение, и никаких последствий! Я долго-долго был атеистом, но близость к «царству мертвых», печальные мои обязанности поколебали эту мою атеистическую, необременительную для души веру. Со мной произошло… Мысли одолели… Умер — и конец всему? В яму и безо всяких последствий? Вот только что видел этого умнейшего благородного писателя, перекинулся парой слов — и нет его… Весь ушел? Со всей своей могучей интеллектуальной энергией? Не верю! Согласен с теми мыслителями, которые доказывают, что энергия не исчезает и действует в дальнейшем на всех нас, живущих. Энергия… ореол… Христос… как олицетворение величия духа, любви… Когда я стал мыслить таким вот образом, всякие мелочные споры-ссоры, суета, борьба самолюбий показались мне особенно ничтожными… Да, да, я поверил и в то, что есть какое-то возмездие для недобрых, унижавших других, тем более уничтожавших… А вы журналистка?

Я опешила:

— Да. Но откуда…

— У меня хорошая зрительная память. Я видел вас на похоронах Михайлова. У меня слабость к блондинкам с голубыми глазами. Я спросил у вашего фотографа, и он мне сказал, кто вы. Вам Худяков Николай Николаевич кто, родственник или знакомый? Или вас очень удручили похороны с двумя провожающими и вы решили присоединиться, сгармонизировать процесс?

— Скорее всего… — ответила я. — Но мне, кроме того, хотелось поговорить с вами.

— Лично? Что же такого во мне интересного?

— Ну хотя бы ваша близость к писателям… Ваша точка зрения на представителей этого клана… Разве вы мало знаете?

Михаил Маркович улыбнулся со значением, явно польщенный моими словами.

— О! Столько и чего! Столько и чего!

— Я была бы вам очень благодарна, если бы…

— Здесь неподалеку есть кафешечка, — решил он безо всяких проволочек. — Посидим, поговорим. Мне нужна передышка. Сегодня ещё одни похороны. И опять беднота. Но, понимаете ли, Худяков — это святая простота, приверженность благородной идее, поиски смысла жизни и нежелание унижаться, а следующий представитель писательского мира — уже совсем иное… потому что отнюдь не был радостью в доме. Он превратил дом в ад. Пил, сквернословил, дрался с домашними. Небольшого калибра поэтик. Всего сорок два года. В нищете, неухоженности их быта чувствуется многолетняя безысходность, бездна страданий от неудовлетворенного честолюбия малоодаренного отца семейства. Домашние, конечно, будут плакать. Но «ритуально». В глубине души они рады, что их муки кончились, что кошмару пришел конец…

— А есть, на ваш взгляд, какая-то существенная разница между смертью выдающегося писателя и неудачника? — спросила я, инстинктивно оттягивая главные вопросы, и — вот, негодная! — стараясь пуще расположить к себе этого почти бесценного для меня человека.

— Никакой! — с готовностью ответил он. — Никакой если иметь в виду их родных. Как правило, родственникам и того, и другого отраднее думать, что мир в лице их кормильца потерял ещё одного Льва Толстого или Александра Пушкина. Увы, людям свойственно самовозвышение даже в самые вроде печальные минуты… Недаром вдовы писателей очень часто искренне убеждены, что общество не воздало положенного их любимому человеку, что «это позорно и низко», и способны говорить об этом годами, десятилетиями… Что ж, не самая огорчительная человеческая слабость… Я и писателей понимаю… Если бы не понимал — служил бы в другом месте. Но я приглянулся легендарному писательскому «похоронщику» Арию Давыдовичу. Это была весьма интересная личность. Ходил с палкой, при необходимости вынимал по-старинному, из кармашка, большие часы фирмы Мозер. Он мне так сказал: «Писатели — это особая публика. Здесь есть свои тонкости. Работа у них связана с огромной тратой нервной энергии. Отсюда легкая возбудимость, подчас склонность к острым конфликтам по малозначительным поводам… И кто сказал вам, что ритуал похорон — это пустяки и дело едва ли не жуткое? Достойно проводить человека в большой путь — это серьезная, интеллигентная, очень нужная работа».

Он-то меня и убедил, что только степень полезности делает труд привлекательным и поднимает твое достоинство: только общение с людьми, круг их забот помогают и тебе чувствовать себя нелишним в этой быстротекущей, многотрудной жизни. Много кое-чего рассказал мне тогда старый «похоронщик». Если не ошибаюсь, он имел какое-то отношение даже к похоронам Льва Толстого. А уж то, что вместе с Горьким подготавливал открытие Союза писателей, — отнюдь не легенда, а быль. И когда пришла война — занимался эвакуацией писателей и их семей…

Подумать только! Еще в ушах наставления Ария Давыдовича, а с тех пор прошло почти тридцать лет!.. И за эти годы, простите, я похоронил многих писателей и их близких… Организовывал ритуал-прощание с Борисом Пастернаком, Александром Твардовским, Константином Симоновым, Константином Фединым, Ильей Эренбургом, Сергеем Смирновым, Сергеем Наровчатовым, Владимиром Тендряковым, Юрием Трифоновым…

— Печальный ритуал… И в нем, наверное, сказываются особенности писательской среды, её нравов?

— Боже мой! Тут я позволю себе немножко посмеяться. Как смеялся Михаил Светлов в свое время. Он знал, что писатель писателю рознь согласно иерархической структуре и месту на «ступеньке». Он был вполне осведомлен о разнице в оплате похорон а надгробий в зависимости от «чина» писателя. И вот эта-то, «могильная» субординация его веселила необычайно. Он явно относил её к бредовым идеям, достойным только издевки. От него изредка приходили в Литфонд телеграммы такого содержания: «Прошу не хоронить меня согласно иерархическим признакам. Причитающуюся сумму прошу вернуть наличными. Запомните: лучше дать при жизни в теплые руки, чем после смерти в холодные»…

Да-с, хороним писателей до сих пор именно так — согласно «чину», и наш «асессор» никогда не получит более того, что ему положено по той ведомости, что была утверждена ещё во времена правления царя Гороха. К примеру, Федину возвели стелу семи метров высоты. А так как он к тому же был первым секретарем Союза писателей СССР, то, выдав своей волей на увековечение его праха 2000 рублей, Союз тут же отослал депешу в Совмин СССР с просьбой позволить изрядно увеличить эту сумму. На могилу к Паустовскому, помню, тянули валун из Сибири за 20000 рублей… Культ помпезной монументальности, изыска во что бы то ни стало — с этим мы долго жили, с этим и умирали… Впрочем, так ли уж все изменилось за последние пять лет? Наши привычки, вкусы, привязанности, воспитанные десятилетиями процветания бюрократически-субординационой системы?.. Стало ещё хуже, ещё несимпатичнее. Писатели при чинах опять и при привилегиях, а те, что попроще, без нахрапа, — живут кое-как, умирают безвестно, и хороним мы их по самому низшему разряду. Что горько особенно — часто даже близкие друзья не приходят на похороны. Настроения нет, денег нет, будущего нет… Шли в светлое дембудущее, попали в черную дыру кризиса и очередных нехваток. Писатели пишут серьезные книги, а их не печатают. Поэты сочиняют стихи, а книгоиздателям она не нужны. Сегодня народ требует наркотиков в виде детективов. Осуждать его за это? При таком раздрае? Но не все писатели способны писать детективы… Мне искренне жаль их всех, кто не умеет вживаться в создавшуюся обстановку. Они это чувствуют и часто идут ко мне, чтоб «исповедаться» или чтоб выслушать свежий анекдот. Эта публика нервная, для других странная, но я привык. Однажды меня разбудил ночной звонок. Это крепко подвыпивший зять одного писателя решил обратиться именно ко мне со следующим текстом: «Миша, мы все тебе… вся семья… признательны… ты хоронил нашего… моего… тестя… А сейчас, Миша, на улице Горького моя любимая собака. Кто её найдет — получит большое вознаграждение. Миша, постарайся найти!» Я мог бы его обругать и бросит трубку, но знал, насколько нескладно сложилась его жизнь, как он давно и безуспешно воюет со своим одиночеством. Я выслушал все его жалобы, посочувствовал, посоветовал, как найти собачку и как жить дальше… Несерьезно? Однако случается — от одного доброго, заинтересованного слова человек тает и отбрасывает заготовленную капроновую петлю.

Ах что я все о грустном, — остановил он сам себя, когда мы по липучему искусственному ковру-лужайке шли к красному пластмассовому домику. — Я вас сейчас немножко повеселю. Значит, так: идет похоронная процессия, — он уселся прочно, расслабился, даже узел черного галстука приспустил, — кофе? Булочки? Бутерброд? — спросил меня, когда перед нами вырос усатенький официант. — Значит, о чем мы? Ах, анекдот. Значит, идет похоронная процессия. Все как положено — венки, цветы, грустная музыка. И вдруг приятель покойника видит, что тот шевелится. Походит к гробу: «Петр! Да ведь ты жив!» «Степан, но кого это волнует!» — слышит в ответ.

Мы посмеялись.

— Хотите ещё один? Значит, гражданин поднял скандал в общественном месте: «Что происходит! Мы же падаем в пропасть! Прилавки пустые! Денег у людей нет! Пора делать новую революцию!» Его арестовали, привели к следователю. «Ваше счастье, — сказал следователь, — что сейчас не тридцать седьмой год, а то бы я вас просто шлепнул за…» «А-а, — обрадовался арестованный. — Так у вас уже и патронов нет! А вы говорите!»

Кофе с булочкой на свежем воздухе, когда солнце то и дело попадает тебе прямо в глаза, потому что ветерок играет листвой клена у тебя над самой головой… Много ли, если разобраться, нужно человеку для счастья? Ежели, конечно, он не метит в короли, президенты, банкиры и тому подобное…

— Михаил Маркович, — наконец приступаю я к самому главному, — почему, на ваш взгляд, так много умерло писателей и поэтов именно в последнее время? Какие тут самые главные причины?

— Одиночество, — сказал он уверенно. — Если тебя не издают, если у тебя нет читателей, значит ты одинок, неприкаян, никому не нужен. Думаю, так. Стрессы, депрессии!

— Но вот ведь Михайлов…

— Годы, дорогая, годы! Ему же восемьдесят два была! До этого срока в России уже как бы неприлично доживать, пахнет блатом, привилегией. Мы же не Америка! Даже не Нидерланды! Наш срок для мужчин — пятьдесят девять! И хватит! Убирайся!

— А от чего умер Михайлов?

— Инфаркт. Обычная история.

— Может, жена молодая в чем-то…

— Чепуха! Ирина — женщина разумная. Она старалась поддерживать всячески Владимира Сергеевича. Она и по дому успевала, и машину водила… При ней он стал выглядеть куда товарнее! Я видел этого человека в разные периоды жизни и должен сказать честно — Ирина была его самая дорогая находка. Очень, очень заботливая жена, очень, очень трудолюбивая, самоотверженная… На ней же какой груз был! Сам Владимир Сергеевич не любил бездействия, напротив, любил быть в центре внимания, много ходил, ездил, в том числе и за рубеж, встречался с выдающимися деятелями… Она должна была ему соответствовать и соответствовала без сомнения. После бедной, несчастной, спившейся Наташи — это было спасение для него… Я, конечно, не хотел бы тревожить эту горькую страницу его биографии, но если вам нужно для дела…

— Собираюсь писать о Владимире Сергеевиче… — подсуетилась я с ответом. — И вообще, как сейчас живут и отчего умирают писатели… Вы же, уверена, многое знаете из того, что другим недоступно…

Розовой салфеткой Михаил Маркович промокнул по очереди уголки губ, подбородок и не без легкого пафоса заявил:

— Слишком много знаю! Слишком! Где печаль пополам с конфузом. Трагифарс! Например, хоронили одну писательницу. Она, можно сказать, всю жизнь проспала в объятиях Карла Маркса и Фридриха Энгельса, писала, славила только их. И вот умерла. Помню, длинный стол, уставленный, как положено, едой и питьем, звон ножей, рюмок, вилок, бокалов… любезные родственники покойной с удовольствием угощают и выслушивают слова соболезнования, сочувствия. Они нисколько не сомневаются, что на славу потрудившаяся дама оставила им немалый капитал. И вдруг, когда осоловелые, сытые гости поднялись уходить — вдруг встал с места молодой красивый брюнет, личный шофер писательницы, и сказал, обращаясь к её родне: «Я знаю, мое сообщение вас не обрадует. Но что же делать? Лучше вам все сразу узнать. Простите, но согласно завещанию покойной, единственный её наследник — я». Представляете сцену? Тот говорит дальше: «И дача, и вещи, и вклады — все по завещанию принадлежит мне. Но я не хочу получать то, что по праву ваше. Но воля покойной ест воля покойной. У меня ключи от машины, которую она тоже завещала мне. Я сейчас сажусь в эту машину и уезжаю. Всего вам хорошего.» И исчез. И многие решили, что он просто наглец. Но я-то знал кое-что… Ведь этот юноша выполнял при весьма капризной даме и хозяйственные, и секретарские обязанности. Родственники со своей помощью не спешили… А ему приходилось нелегко. В последние месяцы жизни своей хозяйки он был и няней, и санитаром. Однажды пожаловался мне: «Тяжело переворачивать… очень уж грузная женщина», А за рулем её шикарной «волги» смотрелся эдаким лоботрясом, баловнем судьбы… Знаю, много чего знаю… В некрологе пишут «скончался», а на самом деле — повесился. Или, например, отравился некачественной, ядовитой водкой…

— Говорят, так вот и Шор отравился… — вставила я аккуратненько.

— Ничего удивительного, — ответил «похоронщик» без паузы. — Пил, попивал… Жена умерла, переживал очень…

— А Пестряков-Боткин? Тоже водка причина смерти? А Нина Николаевна Никандрова, поэтесса?

Михаил Маркович замер, опустил глаза на красную столешницу, перевел на ярко-изумрудную «лужайку» и вдруг убежденно, словно речь шла о выборе между «левыми» и «правыми», к кому примкнуть, ответил:

— Отвратительное сочетание — красное и зеленое! Как они не понимают! Глаз режет!

И встал первым, подозвал официанта, расплатился… Мы вышли из-за кафешной загородки. Я решила сделать вид, что не придала значения тому, что «похоронщик» внезапно утратил всю свою словоохотливость, и сказала:

— Как интересно вы все рассказываете! А не написать ли вам книгу? Ваши наблюдения удивительно яркие, живые…

Мы дошли до троллейбусной остановки, постояли молча. Странноватая такая пара: девица в белом и господин в черном. Посреди Москвы и мироздания. Каждый сам по себе. Встретились — разошлись. И, возможно, навсегда.

Но мне было ясно: писательский похоронщик не хочет ввязываться ни в какую историю, от которой плохо пахнет. А то, что плохо, — он давно сообразил.

— Можно последний вопрос? — мягко сказала я. — Можно услыхать ваше суждение о самом Владимире Сергеевиче? Какое его основное качество, на ваш взгляд?

Ну всякого можно было ожидать… Но чтоб мне засветили в лоб гантелей…

— Скряга! — рубанул «похоронщик». — Скряга, каких мало!

— Да что вы! Он же, вроде, людям помогал, не отказывал…

— И это верно! — ответил Михаил Маркович. — помогал. Любил себя в этой роли. Властителя, дарителя. Помогал, когда Советы были. Из кармана государства. Тому даст квартиру, тому — дачу в Перебелкине, того отправит в Англию или в Мадрид по командировке… Нравилось ему, когда говорили: «Владимир Сергеевич все может!» Я знаю, что и Шор получил у него из милости квартиру, и Пестряков-Боткин, и Нина Николаевна… Вас что, заинтересовал тот листок с креста? Вся эта юмористика?

— Заинтересовал, — призналась честно.

— Юморил кто-то, у кого лишнего времени навалом! — уверенно кивнул самому себе «похоронщик». — Ну что ж… побегу хоронить следующего!.. Очень благодарен вам за проявленный интерес к нашему весьма специфическому делу… _ Подкинул руку с часами к глазам. — О! Уже двенадцать! Опаздываю! Вам в какую сторону? — и поднял руку для пробегающих машин.

— Михаил Маркович, если не трудно, объясните что такое «скряга» в применении к Михайлову? — попросила я, когда какая-то бежевая машина уже тормозила рядом с ним.

Он посмотрел на меня с веселой тоской всеведения:

— Это когда у человека зимой снега не выпросишь. Садитесь, я вас подкину.

Я села заодно со своей настырностью.

— Как это, как это «снега не выпросишь»? Нельзя ли поконкретнее?

— Можно. Только для вас, — он обернулся ко мне с переднего сиденья. Чаем не напоит, если вы к нему придете! Скряга и жмот, хотя в своих книгах воспевает доброту, бескорыстие и прочие подобные добродетели.

— Об этом мне никто ничего не сказал… Ирина не жаловалась.

— Особенность! — вскричал «похоронщик». — Всем женам и любовницам покупал дорогие вещи. Денег на них не жалел. Всем прочим — ни грошика из своего кармана. Субординация такая. Ни грошика. Хотя мог бы. Гонорары получал сказочные. Если вы уж очень этим интересуетесь, то спросите у тети Симы, она долгое время убирала у него, спросите, как он долго, медленно отслюнявливал ей рублики… И всякий раз добавлял: «Остаюсь должен… не обессудь… в следующий раз».

— Выходит, чудовище какое-то…

— Ничуть! — опроверг «похоронщик». — Обыкновенный человек со свойственными ему пороками. Не более того. Алексей Толстой тоже, говорят, щедростью не страдал, а все равно — классик! Но мне ближе Константин Симонов. «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины… Как шли непрерывные, злые дожди…»

И повел, повел меня прочь от Михайлова и троих умерших-убиенных писателей далеко-далеко. И явно с умыслом. Хотя то, что он рассказывал, было по-своему любопытным:

— То, что он многое-многое понимал — в этом тоже не сомневаюсь. Высказаться не мог, не смел. Не дано, значит, сверхсмелости. Но многим ли дано? Судить легче, проще. Я же предпочитаю благодарить человека за то хорошее, что он сделал, оставил, дал. Потому не обессудьте: о Константине Симонове у меня свои воспоминания. Я, например, с удовольствием наблюдал за ним, когда он, тамада, вел застолья. Сколько веселья, какое легкое, никому не обидное остроумие!

Я хорошо знал его первую жену и всех его четверых детей в разных возрастах помню. Я знаю, что Симонов сумел и после своей смерти не разобщить семью, как это подчас бывает, а сдружить. Как? Очень просто. Он составил продуманное завещание и никого из своих родных не унизил, не обидел. Правда и то, что ему было чем наделять — богатый человек. Так или иначе дружба между детьми сохранилась…

Всем, кто знал его за несколько лет до смерти, и мне в том числе, казалась нечеловечески исступленной его работа. Он писал, выступал, работал с теледокументалистами, мотался, как обычно, по миру. И вдруг звонок: «Симонов умер…»

Впрочем, не совсем вдруг. И не совсем «умер». Его, как говорится, закололи врачи. До лежания в нашей больнице он побывал в Париже. Там его осмотрели медицинские светила. Он жаловался на почки. Им же не понравились его легкие. Он успел потом побывать на симпозиуме в Ташкенте. Прилетел в Москву — очень плохое самочувствие. Куда? В Кремлевку. Там и умер. Сочли от рака легких. Но приехал профессор-легочник из Исландии и… Да, бывают же такие печальные курьезы… Этот профессор выяснил, что пациент много лет курил трубку. Исландец обнаружил слой смолы на легких писателя. И там, за рубежом, оказывается, есть, создана специальная машинка для очищения этого налета. Но — поздно… Все это мне рассказали в больнице, когда я приехал забирать тело писателя.

Какое ужасное у него было лицо! Что же за боль, что за муку он перенес! А ведь совсем недавно я видел его энергичным, красивым, с этими живыми, въедливыми глазами, белыми волосами и темными бровями! И надо свыкнуться с этим новым, пугающим обликом. Тяжко. Лучше не смотреть…

Где хоронить? Заранее было решено, что «согласно регалиям» — на Новодевичьем. Шуршат бумажки в руках чиновника, заполняющего анкетные данные. Вопросов нет — Симонов есть Симонов.

Вскрыли завещание. Воля покойного такова — кремировать и прах развеять. Почему развеять? Почему именно под Гомелем? Его личный юрист рассказал мне: там он воевал, попал в окружение, из которого выйти практически было невозможно. Там, в окопе, Константин Симонов поклялся одному полковнику: «Если мы все-таки прорвемся и останемся живы — я свой прах развею здесь».

Позже этот полковник стал начальником Белорусского военного округа.

Мне надо было все сделать быстро. Отвез тело в Донской крематорий. Получил обещание — через три дня отдадут урну с пеплом. Но у нас уже билет на завтра, на утро. Пробую убедить, растолковать. В ответ будничное: «Ничего не получится». Значит, пора предлагать деньги…

Ранним утром нам с юристом Келлерманом служитель крематория протянул горшочек. Мы в обмен отдали мятенькую бумажку — квитанцию. Это, признаюсь, страшненько и неловко — нести Симонова в горшочке. Конечно, прах, пепел, да и ещё к тому же кто может точно сказать чей. Нас же в «преисподнюю», где сжигают, — ни на полшага… Идем, молчим. Думаем об одном: как же так, вся огромная, разнообразная, набитая событиями, страстями жизнь поэта и писателя уместилась в итоге вот в этом горшочке? Вот и все? Тока?

Наши шаги отчетливы в тишине не проснувшейся толком улицы. И о себе, конечно, печалью о себе тоже, хочешь не хочешь… Раз такой человек — в пепел, то что ж ты…

… Через три месяца умерла его жена. Она знала, что больна, давно знала. Ее просьба — распылить пепел там же, «где Симонов», — была выполнена. Надо ли добавлять, как она любила его?..

Ускользнул… Не захотел сказать о Михайлове и трех из списка больше того, что сказал. Я смотрела вслед машине, увозившей от меня, возможно, самого ценного свидетеля.

Однако я не имела права совсем уж обесценивать информацию, полученную от «похоронщика». Ведь он первый, единственный протянул нить связи между Михайловым, Пестряковым-Боткиным и Семеном Шором. Последние, выходит… были обязаны Михайлову! Он дал им квартиры. А это — серьезное благодеяние.

Когда я подходила к дому, меня вдруг кто-то тронул за плечо. Обернулась. Милиционер в полной форме.

— В чем дело? — интересуюсь.

— Позвольте ваши документы.

— Зачем? Что такое я сделала, чтобы… И вообще сначала, согласно закону, вы должны показать мне свои.

— Пожалуйста, — он вынул из кармашка «корочки», развернул. Я схватила фамилию и имя «Петров Юрий Петрович».

— Итак? В чем дело? — подняла я голос, вынимая из сумки свои корреспондентские «корочки».

— Вы похожи на одну девушку… мошенница… орудует в вашем районе… У нас есть фоторобот. Если хотите — гляньте.

Действительно, в руках у него оказался портрет, сделанный машиной. На меня эта предполагаемая мошенница была похожа, как огурец на капусту.

— Извините, — милиционер смутился и, козырнув, отступил от меня шага на три. — Проколы и у вас бывают.

— Да, конечно, — согласилась я и пошла к подъезду.

И лишь в лифте сомнение царапнуло душу: «Чего это он пристал ко мне? Может, маньяк какой? Может, переодетый бандит? Может, это первый звоночек от тех, кто не хочет, чтобы я распутывала клубок?»

Попробовала вспомнить лицо милиционера и не смогла. Уж больно какое-то оно у него обыкновенное, самого среднего разряда, никаких особых примет. Если… если не считать щербинки над левой бровью.

Решила позвонить в отделение. Дежурный ответил сразу:

— Юрий Петрович Петров у нас не числится. Мы разыскиваем мошенницу. Может, кого ещё подключил горотдел?

— А так бывает?

— Бывает, — был ответ.

И я успокоилась. Тем более, что передо мной лежал длинный конверт с письмом из Швейцарии. Я прочла его медленно, как, возможно, страждущий читает рецепт для лечения ангины: «Полоскать горло следует соком клюквы с медом, а ноги пропарить в горячей кипяченой воде с горчицей…» Я бежала взглядом по хорошим словам и по очень-очень хорошим которые нужны, необходимы каждой женщине, но увы, достаются не всем… «Милая, любимая, самая-самая… Красиво жить, конечно, не запретишь. Живу я именно так красиво. Работаю с удовольствием, отношение ко мне отличное. А если добавить сюда швейцарскую сказочную природу-погоду, то нет никаких причин для жалоб. Я же сам знаю, сколько врачей хотели бы оказаться на моем месте. Но, родная, без тебя меркнет свет… Но, любимая, я считаю дни, а скоро буду считать часы, минуты до того мгновения, когда увижу тебя, как ты спускаешься по трапу самолета и уже издали улыбаешься мне одними глазами. Позволяю тебе вопить, царапаться, топать ногами и всякими иными способами открещиваться от меня, но факт есть факт — ты вся моя, потому что и я весь твой и наоборот. Каюсь, пробовал весь, с ушами, углубиться в дело, а тебя посадить под розовый куст где-то с краю. Чтоб не мешала. И рассыпать вокруг шоколадки-мармеладки. Чтоб жевала. Ничего не вышло. Я иногда даже на острие скальпеля вижу твою ехидно-веселую улыбку. В операционной, под включенной лампой…»

До чего же хорошо получать вот такие письма! И точно знать, что все в них — правда. И почти ото всей души жалеть многих и многих других — женщин, которые очень хотели бы, чтобы их любили так же преданно, несмотря на расстояния и выставленные условия, похожие со стороны на выверты, капризы. Я даже уверена что кому-то из них покажется диким — существование порознь, встречи от случая к случаю, несмотря на любовь. Я знаю, что многие и многие представительницы женского пола жаждут связать по рукам и ногам своего любимого всякими собственными предписаниями, едва «принесут себя в жертву», а именно — родят ребеночка, а то и двух. Более того, я понимаю, как важно рожать, особенно сейчас, когда население нашей страны катастрофически уменьшается. Так ведь и потому, что многие молодые женщины боятся иметь детей в разгар кризиса, когда не знаешь, как саму себя прокормить… Вообще у меня, как у огромного большинства моих сограждан, ощущение такое, будто идешь-бредешь по болоту и под ногами хлябь, никакой устойчивости. Но что самое-то опасное для души — затянувшийся поиск смысла жизни…

Не претендую на лавры. Не хочу числить себя в особенных. Но не могу смириться с тем что основной смысл женского существования — родить, выкормить, пустить в свет… А мои дети в свою очередь родят, выкормят… И так до бесконечности. И будут хвалиться, как хвалились до нашего прихода на этот свет миллионы Нин, Этель, Миранд: «У моего уже зубик прорезался». «А у меня такой умненький — уже сам чашку держит». И попутно: «Я купила такие чудненькие обои — уже прихожую всю обклеила», «Я схватила случайно дешевенький, но ужасно прелестный торшер». Ну и так далее.

Возможно я выродок какой-то, и мыслю, так сказать, неконструктивно. Но — мыслю. И не могу смириться с необходимостью быть как все, как абсолютное большинство, отдавая свой разум и тело на потребу сиюминутным радостям, мелким бытовым удачам…

Но что есть, то есть — мне надо прежде всего ощущать устойчивость земной поверхности там, где родилась где прожила двадцать шесть лет… Я не могу быть счастливой, несмотря на то, что миллионы моих соотечественников рухнули в глухую нищету… Я не способна мчать на голубом «мерседесе» в шелках и кружевах сквозь толпу калек и попрошаек… И я благодарю свою профессию, потому что с её помощью нахожу смысл во всей этой житейской круговерти… А иначе — никак. Во всяком случае пока… Возможно, конечно, что когда-нибудь смирюсь… Но пока — нет, не получается…

Алексей, в конце концов, понял, что я — такая, какая есть, и другой быть не могу, — и смирился. За что ему честь и хвала. Он пишет мне так, что хочешь — не хочешь расслабишься и выпадешь в осадок: «Родная моя, у нас с тобой ещё все впереди. Мы с тобой ещё только пригубили чашу жизни и любви. (Вот как я красиво умею говорить! А ты и не предполагала!) Мне нужно знать одно: если тебе вдруг станет худо, сейчас же вспомни обо мне, и я немедленно примчусь и схвачу-обниму, и мы унесемся под самые небеса к звездам…»

Он, конечно, отчасти дурачился, но только отчасти… Во всяком случае когда он пишет: «Я ревнивый до крайности, учти. Не перенесу, если вдруг увижу тебя с другим. И не отвечаю тогда за свою руку со скальпелем», — я ничуть не сомневаюсь, что ему лучше не попадаться на глаза в момент затяжного поцелуя с соперником… Но не об этом ли, не о такой неистовости мечтают опять же многие-многие девушки-женщины? А я вот взяла и встала под могучий поток энергетики грохочущего двадцатого века в лице хирурга Алексея Ермолаева. Значит, судьба?.. Так звезды распорядились? И мне ли с ними спорить…

На письма положено отвечать. Тем более на такие красивые, искренние… Тем более я знаю, как надо бы, чего от меня ждет Алексей. А ждет он пылких слов о том, что я готова принадлежать ему, настоящему мужчине, целиком, безраздельно и навсегда. Швейцарию предлагает, можно сказать, на блюде… И если бы я была полноценной женщиной — давно бы сбежала из своей страны-горемыки туда, где тишь да гладь… Давным-давно…

А и почему не сбежать, в самом-то деле?

Но не сразу, не вдруг, не сломя голову… А ещё попробую, попытаюсь, побарахтаюсь тут вот, вместе со всеми, где куда ни глянь — беспредел и наглые давят слабых, где правят бал убийцы-людоеды… Мне хочется, хочется думать, что смогу повлиять на судьбу Отчизны… Во как! Во какие претензии! Но — раз уж такая уродилась… Раз в семье у нас как-то не принято было хватать нож и подкарауливать жертву, чтоб сорвать потом с неё золотую цепочку. И никто не подсчитывал «баксы», полученные, к примеру, в результате удачного ограбления пивного ларька. И не было среди нас ловкачей-мошенников, строителей разного рода воровских «пирамид»… Вот если бы меня ещё в раннем детстве учили, как удачливее облапошивать людей, а не подсовывали сказки про добродетельных царевен, не читали Цветаеву… да вот хотя бы это: «Не стыдись, страна Россия. Ангелы всегда босые…», то я бы сей момент отписала… нет, позвонила многотерпеливому Алешеньке и крикнула: «Плевать на все! Устала! Обрыдло! Лечу к тебе навек!»

Но в голове гвозди: «Слишком много трупов. Михайлов — скряга. Ирина и Андрей — любовники… Положим, они решили избавиться от Михайлова, потому что он узнал об их связи, и сумели подстроить ему инфаркт… с помощью лекарств, яда… Но какая, какая связь этой парочки и трех погибших писателей? И зачем, для чего Анатолий Козырев, один из мужей Ирины, брал у Любы Пестряковой рукопись книги её деда «Рассыпавшийся человек»? Брал и потерял и вдруг умер, не дожив до сорока трех? Кто следующий? Или же цепочка прервется? Кому было уготовано кем-то отправиться на тот свет, тот уже отправился?.. Хороша, однако, эта литературно-певческая среда!»

Тягостно знать, что ты — ничтожество. Но необходимо. Иначе дело с места не сдвинется. Завод кончится. Кураж выдохнется. То ест я в хорошей бойцовской форме захлопнула за собой дверь, не дожидаясь лифта, сбежала с пятого этажа и поехала к Дарье.

… Не люблю, не люблю никаких поминок, отмечания девяти, сорока дней и так далее. Надо есть и пить. А желания нет. Несовместимо это как-то рядом с мыслью о потерянном навсегда человеке. Но мало ли чего мы не любим! Существуют традиции, необходимости, через которые не перепрыгнешь.

Но зато есть неожиданности, за которые готова от всей души благодарить жизнь-плутовку. Не хотела, не хотела отмечать девять дней со дня смерти Нины Николаевны, а вышло, что мне-то и необходимо было сидеть там, под яблоней, больше всех. Дарья решила на дачке устроить девять дней. Не захотела квартирного полумрака. Июньское солнце сияло с высоты голубого в серебряную крапинку неба, когда мы все рассаживались под яблоней, уже осыпавшей свои белые лепестки. Среди нас, прежних, бывших в крематории, появилась новенькая — худенькая старушка-соседка с коричневой таксой на руках, геологиня в прошлом. Она с готовностью повторила то, что рассказала мне и Дарье при первой встрече:

— Это был среднего роста молодой человек. Светловолосый. Усики чуть темнее. Нос обыкновенный, прямой… Глаза не знаю какие. Был в темных очках. Одет скромно: джинсы и голубенькая рубашка. К рубашке приколот картонный квадратик с алым крестом и алым полумесяцем. Печатными буквами его имя и фамилия — Сергей Богомолов. Чем больше я живу после случившегося и думаю, тем чаще прихожу к выводу — поддельный это человек. Хотя у Нины Николаевны красть было абсолютно нечего, но… кто знает… кто знает… Возможно это маньяк. У них свои причудливые желания. Они часто производят впечатление самых обычных людей. Но я лично его макаронами и тушенкой не отравилась. Возможно, оказалась не в его вкусе. Но, возможно, он, действительно, представитель какой-нибудь фирмы…

Разморенная солнцем и нежным поглаживанием, её такса закрыла глаза и тоненько повизгивала от полноты своего собачьего счастья.

Я могла бы сказать приметливой, старой геологине, что никакого, в результате проверки, благотворительного «Сергея Богомолова» в ближайших лесах и долинах обнаружено не было… Но не стала. Так. На всякий случай. Мало ли…

Вот какая я, стало быть, дисциплинированная и благоразумная. Тем более мне не для чего в случае чего совать руку за пазуху, где обычно у сыщиков из американских триллеров непременно ютится верный, надежный револьвер сорок пятого калибра…

Но едва не вскричала «Ах!», когда вдруг увидела знакомую мозаичную красную рябину на сером цементе кладбищенского памятника… Кисть красной рябины, алеющей на голубом… Когда после сидения за столом Дарья решила открыть дверь хозблока, где, как она сказала мне раньше, любит делать свои дела её пропавший пропащий брат Виктор… Я ахнула про себя, увидев эту рябину, точь в точь как на двух памятниках, которые раньше обнаружила на кладбище, вблизи от могилы писателя В. С. Михайлова.

На деревянных стенах этого полусарая с железной, из бочки, печкой много чего висело: и полотенца, и старый бордовый халат с обгорелой полой, и палитра, и акварельные рисунки, и карандашные карикатуры…

Я старалась вести себя как в музее, разглядывая мастерскую художника во всех её подробностях. Мне важно было, чтобы Дарья не почувствовала мой особый интерес к надгробью, явно не завершенному, потому что уголок панно остался серым, голый цемент. И лишь спустя время я спросила Дарью как бы очень между прочим:

— Интересно, как он прилепляет эти кусочки мозаики? Клеем, что ли?

— Не знаю, — рассеянно отозвалась она, поглаживая кончиком сухой плоской кисти свою щеку. — Он сам тут что-то придумывает. И приятели советуют.

— На продажу?

— По-всякому. И за деньги, и за «спасибо», если у друзей-художников кто-то умер.

— А красиво как! — сказала я искренне.

— И дешево, — отозвалась она. — Для нормальных людей это сегодня самое главное. Они все, его дружки-дружочки всякой ерундой ради денег стали заниматься. Борются за выживание.

— Ты хочешь сказать что не он один такую мозаику делает? Для памятников?

— Если рябину, он один. Его любимое. Когда ему заказывали портреты, он всех дам рисовал с кистью рябины в руках. Пунктик такой у товарища. А что это тебя так заинтересовало?

— Да просто… А то стоят на кладбищах эти серые цементные квадраты, душу гнетут убогостью… А с такой картинкой — как-то приятнее…

— Мать шутила: «Витенька, теперь я могу умереть спокойно, по дешевке меня похороните, и на памятник из гранита тратиться не придется. Меня вполне устраивает эта твоя кисть рябинына лазури». Дошутилась…

На стене висел портрет молодого светловолосого мужчины: прямой нос, темненькие усики…

— Дарья, — говорю я, — Дарья, кто это? Точь в точь тот, о котором говорила старая геологиня. Который мог быть отравителем твоей матери…

— Ты с ума сошла! — Дарья швырнула в меня смятой тряпкой. — Это же Витька, мой брат!

— Но ведь похож на того? Разве нет? — не унималась я.

— Ты хочешь сказать, что он такой чудовищный юморист, что взял и отравил родную мать?

— Я, Дарья, хочу сказать, что твоей матери кто-то подсунул парня, очень похожего на Виктора, и она растаяла. Предполагаю. Растаяла и потеряла всякую бдительность. Кто-то действовал с хорошим знанием дела.

— Даже так?

— Сама подумай. Если кому-то почему-то страшно хотелось, чтобы твоей матери не стало по-тихому, без намека на насилие, — он, если не идиот, все предусмотрел. Он знал, что твоя мать очень любила сына. И подделался. Может, даже загримировался.

— Но что, что она могла скрывать от нас с Витькой, такое драгоценное? Ради чего её убили? Я думаю, думаю… Одни книги да старая машинка…

— И все-таки рылись на полках, все-таки искали… Чего? Вот загадка.

Дарья застенчиво, несмело, как детсадовская девочка, посмотрела на меня исподлобья и потянула за рукав.

— Татьяна, ты не отступишься? Ты все узнаешь?

— Я стараюсь. Я очень стараюсь.

— Но ведь это тяжело… это на нервах…

— Кто спорит! Но мне самой уже очень интересно, прости за такое… Но это по-честному. Интересно, кто же и за что. И как это все могло произойти? И что такое писательская среда?.. Я же от этого всего была в стороне. Так что не бери в голову. Я иду по следу, потому что чувствую — это дело не пустяковое, не шуточное…

Ни с того ни с чего Дарья вдруг наступила мне на ногу и пребольно.

— Ты что? — удивилась я.

— Я скажу тебе, — она смотрела на меня неподвижным, бесстрашным взглядом, — я скажу тебе сейчас такое… Даже если… даже если… мою мать убил мой брат, Виктор… я хочу знать, я, бессовестная, хочу, чтоб это выплыло.

Она дрожала всем телом.

— Почему ты вдруг решила, что Виктор мог?

— Потому… потому, что он в детстве не жалел кошек… Он к хвосту привязывал банки… И смеялся дурацким смехом, когда кошка неслась как полоумная, а сзади неё все грохотало… Еще он легко препарировал лягушек, когда поступил на биофак. Я ревела, все-таки, живое, природа… а ему нипочем… Хорошо, его за неуспеваемость выгнали… пошел в училище…

Ногу она сняла с моей, присела на корточки.

— Мать тебя, считаешь, меньше любила, чем его?

— Это правда, Татьяна. Он чистый шалопай был всегда. Как она мучилась с ним, но любила, прощала… Одних приводов в милицию сколько у него было! А если уж все по правде, то он… он, если до конца все, как узнает, что мать получила гонорар, так и приезжает, прилетает и хапает, сколько выйдет. Это, по-твоему, хороший человек? Соберет приятелей, напьются и ни стыда, ни совести, что не на свои…

— Ты очень его не любишь…

— Довел, Татьяна. Козел он, больше никто. Я мать люблю. Я знаю, что она могла сделать аборт, ей советовали и врачи, и подруги, и родные, когда я уже в животе сидела с ручками-ножками. У неё тогда с деньгами было плохо. Она перед этим переболела гриппом, пневмонией, оглохла почти… Но все-таки решила по-своему, пожалела меня, семечко с маленьким зеленым отростком, и родила. Но себя совсем переломить не смогла. В тот год Витька опрокинул на себя кастрюлю с кипятком. Ему было пять лет. Она и разрывалась между нами. Но все равно я рано почувствовала себя нелюбимой дочкой.

Мы умолкли. Где-то тут в углу зашуршало, и серенькая голохвостая мышь сверкнула в нас бусинками глаз, прежде чем нырнуть в щель между полом и деревянной рассохшейся стеной.

— Ты никогда не пробовала говорить с матерью обо всем этом?

— Пробовала. Молчит, как партизанка. Ну то есть что-то же говорит, но чтоб только увести в сторону от существа вопроса. Соглашается, что Витька шелапут, обормот, полуалкоголик, что стыда-совести не имеет. Но… Но просит меня снизойти к нему, к его слабостям. Потому хотя бы, что он в детстве опрокинул на себя кастрюлю с кипятком, сильно обжегся…

Дарья помолчала, протянула руку к окну, сунула палец в пелену пыльной серой паутины, досказала с печальным недоумением:

— Она была и с характером и без характера. Когда работала, писала, то с характером. В жизни в быту — без. И все время жила на грани нервного срыва. После того, как ушел её первый любимый мужчина, она от гордости не стала его искать ради алиментов. Сама всю жизнь тянула нас… Писала, писала… В детстве и в подростках Витька тосковал, что вот отца у него нет… Хотел даже бежать в Сибирь… классе в шестом… искать его где-то там…

— А ты?

— А что я? Мой отец был простой технарь, с завода резиновых изделий. Добрый. Но недолгий. Умер, когда мне было четыре года. От пневмонии.

— А зачем ты всегда говорила, что у тебя отец археолог?

— Врала, Татьяна. Это у Витьки, по словам матери, отец был археологом. Красиво звучит, Татьяна, — «археолог». Приписка это с моей стороны, Татьяна… Я вообще любила в детстве много сочинять. И все у меня было «вдруг». Вдруг вхожу в лес, а там дворец весь хрустальный, а на крыльце целые тазы с яблоками, пастилой, жвачками… Меня ведь мать, говорю, все в стороне от себя держала. Я как-то даже и не болела. За что меня было любить? А у Витьки после ожога и печень, и почки забарахлили. А жили мы в сыром полуподвале. Тетки рассказывали, что она тогда только, из-за Витьки… пошла клянчить в Союзе хорошую квартиру. И получила. Жаль мне её. Жаль. Как-то все у неё в жизни не по писаному, а так, как бабушка говорила — «кулем». Но мы её любили. Витька любил крепко, ничего не скажу. Так что теперь с ним будет… даже не представляю что… Помнишь «Бедную Лизу» Карамзина? Там насчет того, что и крестьянки любит умеют. В применении к Витьке это звучит так: «Но и шалопаи любить умеют». Но я его, если совсем честно, не что не люблю… не принимаю… Не умеет себя ограничивать. Собственное желание — закон. Чаще не живет, а валяет дурака. А сколько женщин у него перебывало! Это же, Татьяна, просто немыслимо! Они, конечно, сами тоже хороши, не могут устоять против веселого мужика с палитрой в руках!

— Ты, Дарья, помимо своей воли, рисуешь не такого уж поганца, сказала я. — А как бы даже завлекалочку…

— Разве? Тебе что, нравятся безответственные люди? А он — такой! Вон ведь умчал ни с того ни с сего куда-то в тундру со своим мольбертом и плевать хотел, как тут мать… Но, думаю, если ему позарез будут нужны деньги — уворует у неё все, самое ей памятное, дорогое, и не зальется краской. Ну нахал! Но юморной! В компаниях — первый. Мать смешил до слез. Она… вспоминаю… мне по телефону рассказывала и смеялась про его последний с ней разговор. Она пришла к нему в мастерскую, он в подвале себе оборудовал, а её милый разлюбимый сынок стоит перед холстом и вопит: «Сволочи! Гады! Фашисты!» Она его спрашивает: «Что случилось? Какие фашисты?» Он говорит: «Смотри, мать, что эти убийцы сделали! Смотри! Они сожрали мою обнаженную натуру! За одну ночь сожрали!» Мать испугалась. Стала искать кости от бедной съеденной натурщицы. А он вопит: «Свиньи! Ни стыда, ни совести! Такую славную обнаженку съесть!» Мать спрашивает: «Неужели тараканы могли такое?» Она ведь у нас всегда была простодушная, доверчивая… «А как же! Запросто! — кричит Витька. — Гляди, что от неё осталось, от моей прелестной обнаженочки, от селедочки моей! Сколько эти сволочи ходов в ней понаделали! Придется выбрасывать!» Оказалось, в доме жил пьяница, сто лет пол не подметал, а все на него бросал. Слой грязи, гумуса образовался с полметра. Можно было картошку выращивать. Вот в этом гумусе жили несчитанные тараканы. Когда первый хозяин приступил к ремонту, он первым делом выжег все вокруг каким-то ядом, чтоб все микробы, вся живность передохла. Но тараканы оказались живучие, они водопадом переселились в подвал и, действительно, почти всю селедку сожрали за ночь, которую он положил на блюдо, чтоб писать…

— Дарья, — спросила я. — Ты не слишком строга к своему брату?

— Сыплю факты. Глянь на эту могильную плиту. Да не на мозаику, а рядом. Видишь бумажку с кусочками мозаики? Подними! Ссыпь мозаику в руку.

Я сделала все, что она велела.

— А теперь, — в голосе моей подруги звенело торжество, — теперь расправь бумажку и, голову даю на отсечение, ты обнаружишь, что это не пустой листок а из маминых бумаг, где есть её записи.

И точно. Листок оказался заполнен сверху донизу почерком Нины Николаевны, очень характерным, — крупным, с очень кругло написанным «о».

— Убедилась? Говорю, ему ничего не стоит схватить со стола для своих нужд и без спросу, разумеется, любой предмет. Видишь ли, на него напало вдохновение! Он, уверяет, ничего не видит и не слышит в такие моменты. Но согласись, тридцатилетний мужик, который приходит к матери, чтобы отколупнуть от её пенсии, — ничтожество, способное на многое. Такой последний штрих к портрету моего братца тебя не очень шокирует? Сама понимаешь, я ни на чем не настаиваю. Я не имею права пальцем тыкать в него и приписывать ему сверхпреступление. Но я должна рассказать тебе, какие чудовищные мысли бродят у меня в голове… Я их прочь гоню, а они опять тут… Я кляну себя, а они отбегут в сторону, подождут, и опять на свое место. Пойми, я любила свою слабую, беспомощную мать, несмотря ни на что. Она писала такие добрые стихи. Есть и про меня. Хочешь продекламирую?

— Давай.

Дарья дернула к себе край куртки исчезнувшего брата-художника, небрежно брошенной на спинку старого стула, вытерла им паутину с пальца и тихо-тихо проговорила:

Дашенька шла по дорожке,

Дашеньке встретился еж.

Он уколол её в палец немножко

И проворчал: «Это я понарошку.

Ежиков лучше не трожь.

Мы не умеем ходить без одежки…»

Дарья умолкла. В паутине на окне с яростным, исступленным жужжанием забилась муха и стихла, потому что сумела как-то выскочить из ловушки…

— И никогда, никогда твоя мать даже не намекнула вам, кто отец твоего брата, как его хоть зовут?

— Никогда.

— А вы просили?

— Конечно. Любопытно же.

— И говоришь, что Нина Николаевна была совсем бесхарактерная? Податливая?

— Значит… значит, Татьяна, она при всей своей бесхарактерности хранила какую-то тайну вокруг Витькиного происхождения. Что-то такое, о чем смертельно не хотела, чтоб кто-то узнал. А как это ещё понимать?

— Скорее всего так. Тайна смертельная…

— Но мне кажется, Витька мог узнать, откуда, от кого он произрос. Мог. Она с ним в последнее время часто шепталась… Я заставала: сидят рядышком, плечо в плечо… Да я уже об этом тебе говорила… Я тебя запутала окончательно?

— Бесповоротно.

— Чтоб ты совсем уже хорошо не думала обо мне, добавлю — и я, если припрет, бежала за денежкой к матери… А Витька, какой-никакой, а дочке Настеньке тоже в клюве чего-ничего носит… Я говорила тебе — от Людмилы Настенька, от первого брака…

— Скажешь, где Людмила живет?

— Зачем?

— Хочу встретиться.

— Надеешься, что она его тоже в убийстве родной матери заподозрит? Зря. Она любит его, несмотря ни на что. Говорю, он для женщин неотразим как Марчелло Мастроянни! Как ди Каприо! Но если хочешь, если для дела — дам Людмилин телефон… Поговори. Если поймешь, что я своего братца обгадила ни за что, — сейчас же сообщи мне. Если поймешь, что я полная шиза — вызывай «скорую» из психушки…сяду — не пикну. Только Юрика расцелую напоследок, мужу крепко пожму руку за то, что честно изворачивается, чтобы нас прокормить в период повсеместного торжества кризиса и всяческого упадка… Сама-то после всего услышанного не попадешь, случайно, на Канатчикову?

— Постараюсь не попасть, — пообещала я, вышагивая на свет божий из запущенного хозблока-мастерской.

Уже в Москве, в метро, при прощании Дарья посмотрела на меня с нездоровой какой-то подозрительностью и спросила срывающимся голосом:

— Я — противная? Я вовлекла тебя в какую-то черную дыру? Эксплуатирую твою обязательность? Обливаю грязью брата, а сама себя люблю не знамо как? А к тебе не приходило в голову, что именно я подстроила все это?

— Что именно?

— Ну… смерть матери, которая меня не очень любила?

Я видела, что моя подруга не владеет собой. Рассопливилась, но, забыв про приличия, интеллигентность, не стала открывать сумку, искать носовой платок, а взяла и вытерла нос воротничком брусничной кофты.

— Ответь мне, Дарья, на один вопрос, — жестко приказала я. — Ты способна ухохотаться вблизи открытой могилы? В момент похорон? Чужих похорон?

— Ты обалдела! Я же православная по натуре! Меня же мать с двух лет учила не трогать пальцем ни жучка, ни паучка! Я же довольно воспитанная, в конце концов! Это же только какой-то негодяй… или пьяница с перепою способен на такое!

Электрички гремели справа и слева. Но я отчетливо слышала каждое её слово — так она, рассерженная, кричала от обиды.

Я закрыла ей рот своим чистым, в квадратик сложенным, носовым платком и, глядя в глаза:

— А брат твой, Виктор, мог такое? Хохотнуть в момент погребения.

Она развернула мой платок, утерлась им, кивнула, хлопнув темными, слипшимися от слез ресницами:

— Мог! Он когда выпьет, жутко заводной и юморной. Такой оболтус…

Я хотела сейчас же и предложить, мол, давай договоримся, как только твой брат появится на горизонте, — ты мне звонишь, мне надо с ним встретиться. Хотя бы для того, чтобы узнать — был ли он во время похорон Михайлова на кладбище, где стоят его надгробия с кистью красной рябины.

Но — перетерпела, резонно решив, что если Виктор объявится, — Дарья не скроет от меня этот факт. Пока же не стоит чувствительную мою подругу, запутавшуюся во всяких предположениях, вовлекать в процесс… По разным причинам не стоит… Более того, я, неверная, сейчас же и сыграла равнодушие к Виктору и его выкрутасам:

— Мы с тобой, все-таки, стервочки. Готовы всех собак навешать на отсутствующее лицо. У нас воображение чрезвычайное. Чисто девичье. Потому что не знаем истинного ворога, а знать хотим. Вот и цепляемся к Виктору… Он же нас первый если об этом узнает, и обсмеет…

— Так ты, Татьяна, считаешь, что я, вроде бы, в бреду? Шарики за ролики?

— Немножко. Отчасти. Такое пережить!

Но я так вовсе не считала. Фигура её неоднозначного брата Виктора, как бы там ни было, но таила в себе некий секрет если принять во внимание хотя бы десятую долю из зловещей характеристики его сестры.

— Татьяна, — были последние слова Дарьи перед тем, как нам разбежаться в разные стороны. — никогда, никогда прежде я не слышала, чтобы мать кричала на своего любимого сыночка. Но в день, когда я их увидела вместе, в последний раз, в московской квартире, она назвала его даже дрянью, если он посмеет что-то там сделать. Увидели меня и — умолкли. Я спросила: «О чем это вы?» Мать ответила: «Решил сделать татуировку на плече. Я — против». Тогда мне такое объяснение показалось убедительным. Теперь — нет. Слишком мать была гневна, красна лицом… Из-за татуировки? А ведь Витька одно время волосы до пояса отрастил — она только смеялась. Потом обрился как кришнаит — она тоже ноль внимания. Еще я помню, что в тот день, когда она кричала на него, он в ответ сказал со смехом: «Козлов надо подвешивать за яйца, мамуля! Козлов необходимо подвешивать за яйца! Что все прочие козлы знали — возмездие грядет, как бы они не колбасились. Нельзя, нерентабельно от козлиной вони только отмахиваться веером. За яйца и на фонарь!» Что-то в этом роде… «Прибью!» — ответила моя кроткая мать.

Что у меня было в голове, когда мы расстались с моей несчастной подругой? Каша, конечно. Возможно, та самая, которую рекламирует теле: «Эта каша — прекрасная каша для вашего ребенка, так как содержит в себе…»

Честно говоря, я совсем запуталась во всей этой истории и не видела даже тропки, по которой следовало идти, чтобы добраться хоть до какой-то разгадки. Могла ли я отбросить прочь откровеннейшие откровения издерганной Дарьи? Нет, конечно. То, что она не сразу рассказала о последнем разговоре матери с братом, а только сейчас — понять было можно. Не решалась… А кто решится даже во имя истины, предать родного брата и в неожиданном, ожесточенном виде продемонстрировать постороннему человеку родную, покойную мать?

Все так все логично. Но дальше-то что? Вагон метро, переполненный людьми, нес меня не к дому, а тоже словно бы в неизвестность. Громко, просительно, на ломаном русском языке выкрикивала черноволосая молодайка с ребенком на руках:

— Люди и гражданочки! Помогите ребеночку лечь на операцию! Будьте добрые, помогите маленькому ребеночку! Мы не здешние, у нас все сгорело!

Народ безмолвствовал. Лишь один парень в кожаной куртке вынул из кармана мелочь и сыпанул в протянутую грязноватую, но с маникюром, руку. Я, было, тоже хотела отдать свой кровный рубль этой быстроглазой цыганке, но опамятовала. С некоторых пор москвичи, и я в том числе, изменились круто. Это в первые годы «перестройки-перекройки», когда в уши тебе с утра до ночи вбивали — «мир ныне принадлежит волевым, сильным, слабые — прочь с дороги в канаву!» — мы только посмеивались. И даже когда пошли лозунги покруче, вроде того, что быть бедным — стыдно, а богатым — в самый раз, — тоже держались, тоже посмеивались, считая, будто бы те, кто эти лозунги ввел в обращение — наглые придурки и не более того.

К тому сроку нищих уже расплодилось видимо-невидимо, так как и за их счет, и за счет бедствующих врачей-учителей-ученых выперли в богатеи и отдельно взятые, разворотливые гешефтмахеры. В России же, как известно, испокон веку сострадание в почете, ей эта западная модель — «побрезгуй и иди мимо» — невпроворот. И как же стремительно, с каким смущением-огорчением москвичи в те годы, помнится, рылись в своих тощих кошельках и с какой даже извинительностью во взгляде протягивали рубли-грошики вовсе несчастным людям. Да ведь в диковинку это было — нищие и там, и тут!

Но настал час прозрения. Обнаружили москвичи, что к подлинно нуждающимся людям примкнула армия фальшивых попрошаек, успевших даже на подаяния купить кто машину, кто ещё что полезное и недешевое. Но ведь и цыганки-просительницы и молдаванки-работорговцы оказались на высоте! Первые, почуяв облом, перерядились в монашенок, нацепили на шею веревки с ящичком, а на ящичке надпись: «Подайте на храм». И первое время опять москвичи проморгали обман, клюнули на черные одежды, возомнили, будто их копеечки пойдут на святое дело…

Но сколько ж нас можно обжуливать! сколько можно нагло-просительными голосами лгать нам в лицо!

Теперь вот кончилась лафа для фальшивых попрошаек. Окаменевшими лицами встречают их в некогда сердобольных вагонах метро. Я — не исключение. Моя мать успела в свое время снести к знаменитому авантюристу Мавроди сколько-то деньжат в расчете на высокий процент и прогорела заодно с теми, кто в эту достославную игру в «пирамидки» кинул те ещё деньжищи и остался у разбитого корыта. Но запах гари от «сожженных» купюр и надежд я чую до сих пор. Я помню, что мать отдала наглецу Мавроди свою надежду приобрести взамен ломаной, старой стиральной машины — новую, полуавтомат, с какими-то особыми, лестными ей приспособлениями и способностями… Бедная, бедная моя мать! Как она плакала без звука, забившись в старое кресло с ногами! Какой униженной и оскорбленной чувствовала себя!

За что тут размазывать! Сколько простодушных попало в «мавродиевы» ловушки только потому, что дело агитации и пропаганды в эпоху идеологических отделов было на высоте и приучило людей с почтением относиться к печатному и прочему «казенному» слову! Вечная слава элите КПСС! Система одурачивания нижестоящих, всякой там «массы» работала как часы! Каждого «винтика» страшок обязан был пробирать, едва он рискнет усомниться в чистоте помыслов и точности цифирки очередных сверхдостижений! Дрессированные людишки побежали за халявой в отворившуюся черную дыру «демократии»!

Но — спохватились. Но — грабли как ударят по лбу. И окаменели некогда неразборчиво сердобольные москвичи и москвички. И я признаюсь, со всеми заодно. И вот почему не смущаются при виде очередных «погорельцев» девчонки-москвички, а продолжают щебетать о своем, о том, что абсолютно зря народ старается ставить металлические двери. Оказывается, они все равно все на виду у мафии! Оказывается, есть такие дискеты, в них каждый житель «расписан» от и до: имя, отчество, фамилия, год и место рождения, какую жилплощадь занимает, один живет или с семьей, работает и где, а если не работает, то где работал в последний раз… «Обалдеть! — невесть отчего веселятся девчонки. — Во придумали! И не надо толстую адресную книгу за пазухой таскать!»

А ведь по последним милицейским сводкам, получается, мрут от голода нищие люди, даже в переходах метро мрут… Дожили! Доборолись за очередное «светлое будущее»! И у расхожей фразы»!Москва слезам не верит» и появился зловещий смысл… людоедский какой-то…

Отвратительное, унизительное ощущение, что хоть ты и живешь в столице, поблизости от воротил политики и экономики, хоть и накипело в тебе, а что можешь по большому-то счету? Что?

И все-таки, все-таки Бог так устроил, что, как это ни банально звучит, а ведь истинно говорю вам: за темной, даже черной полосой рано или поздно забрезжит беленькая, как небо перед восходом, и что-то да возродит в тебе желание действовать, а не соваться в кадушку с ядохимикатами…

Раздраженная, черт знает какая, пришла я домой. Мне казалось, что все-то мои желания-начинания ни к чему, что я вся, по макушку, сижу в трясине всяческой неразберихи, бессмысленности, бестолковщины. Хотя понимаю, что иного ни мне, ни другим обыкновенным женщинам в нашей стране не дано. Нам посоветовали, порекомендовали очередные политбонзы не жить, а выживать. Так чего ж?

Со зла неизвестно на кого я даже чашку с чаем уронила и разбила.

Но жизнь, видно, догадавшись, что где-то пережала, что надо бы поберечь нервишки у Татьяны Игнатьевой, ещё они ей пригодятся, — взяла вдруг и ненавязчиво так, но указала путь толковому решению многих моих проблем…

Сразу после того, как я собрала с пола осколки чашки, зажгла огонь под кастрюлей с остатками борща и включила телевизор поставленный на холодильник.

Впрочем, не в один миг пришло ко мне спасение. Еще я должна была очень захотеть швырнуть в телеокошко сиротливое блюдце, оставшееся от разбитой чашки прямо в толстомясую физиономию штатного юмориста Фазанова, который уж точно днюет и ночует там, даже не снимая носков и прочего. На этот раз он не пересказывал чужие тексты, а отвечал на вопросы телеведущей красотки. Она ласково спрашивала у него, расслабляя в улыбке медово блестящие губки: «Что, вам кажется, сейчас более всего не хватает россиянам?» Я, вроде, предугадала ответ. Сейчас, думаю, о пище заговорит, о бедственном положении детей, стариков и так далее. Ничего подобного! Этот сытенький дядечки с двумя подданствами, нашим и израильским, мягонько, улыбчиво поведал оплошавшей и, видимо, до смешного непроницательной девице — мол, о пище о говорить не будет, физическое это не главное, а будет он говорить о духовной пище, что есть главное «для россиян на текущий момент»… Ах ты… ексель-моксель, блин, как говорит неистовый Андрей Мартынов, безусловно, темпераментный любовник Ирины Аксельрод-Михайловой…

А потом вылез на экран последний секретарь ЦК ВЛКСМ и принялся воспевать комсомол и скорбеть по его кончине. И моя ярость вскипела по новой. Я же ещё застала этого чинушу в деле! Он был дядькой всем известной Ольки Петуховой из нашей школы. Он не только сам хапал всяческие привилегии, но и родных не забывал. Олькина семья из трех человек вдруг получила четырехкомнатную, Олька, троечница, вдруг поехала в Артек как отличница и общественница… А потом — в Болгарию, а потом — в Англию, как «передовая»… Теперь этот хапужник скорбит по былому… ексель-моксель, блин!

Так как жизнь вытаскивает человека из трясины неувязок и злости? А как бы смеясь и подпрыгивая.

Только-только я протянула руку, чтобы выключить поганого трепача, как вошла мать и бросила:

— Вера звонила. Просила отозваться. Выключи борщ — перекипит.

Я бросилась к плите… и забыла про телек. А когда налила тарелку и села к столу и поглядела в этот «ящик для идиотов» — сомлела от признательности к этому моему «ящику»… так как в нем попарусила белая тюлевая занавеска, покрасовалась вблизи неё синяя ваза с розовыми пионами, а далее — о чудо! — возникает большеглазое, темнобровое лицо Ирины Аксельрод-Михайловой.

Звучит вальсок Грибоедова, сообщая моменту очарование ностальгии по былому. Наклонив аккуратно, гладко зачесанную головку с клубом волос на затылке «а ля балерина», она вдовица моя загадочная, что-то пишет… Оператор камерой вправо, выхватывает из небытия мраморную девушку, вероятно, музу, которая улыбается немножко по-змеиному. Ветерок шевелит листы книги, вроде как случайно оставленной на садовой скамейке… Далее облака, кроны деревьев и опять облака… И наезд на Ирину, и очень близко её задумчивый, направленный в сторону, надо полагать, в былое, взгляд… Голос диктора:

— Перебелкино… знаменитый писательский городок. Здесь все связано с именами дорогих нам, россиянам. Прозаиков, драматургов, поэтов. Здесь они работали и… умирали. Ничего не поделаешь — мы все уходим понемногу. Но в тех стенах, где создавались известные нам произведения, где горело вдохновение — и до сих пор чувствуется какая-то особенная обстановка, какая-то особая аура… Невольно кажется, что вот-вот и, как совсем недавно, мы увидим издали высокую сухощавую фигуру Владимира Сергеевича Михайлова… услышим его хрипловатый голос…

На экране под баховскую токкату и фугу ре минор, под эти водопадные, бурлящие звуки, возникают кадры кинохроники: сквозь березовые ветки лицо маститого писателя, он все ближе, ближе… Писатель задумчиво глядит перед собой, трогая пальцем седую щетину усов. Его блекло-голубые глаза, слегка прищуренные, полны печали.

Но вот иной кадр, иная музыка. Под щелканье кастаньет и страстные переборы гитары В. С. Михайлов сходит с трапа самолета, судя по всему, в Испании. Он, ещё довольно молодой, черноволосый, ясноглазый, улыбчивый, пожимает руки встречающим… А вот он уже на улице Мадрида. А вот — в Лондоне, на фоне решетки королевского дворца… А вот он совсем молодой и худой в окружении пионеров и школьников.

Звучит колыбельная. На экране — младенчик, положенный на живот. Он повернул головку к нам, зрителям, и глядит радостными глазками-пуговками.

Текст: «В прежние, доперестроечные времена нельзя было говорить, что происходишь из дворян… Это противоречило бы воспеванию главного исторического двигателя — рабочих и крестьян… И хотя Владимир Сергеевич никогда не скрывал своего дворянского происхождения, но только в период перестройки почувствовал себя свободно и перестал хранить тайны своего дворянского рода. Вот он…»

Далее череда фотографий — вот прадед в эполетах, вот дед в эполетах, вот прапрабабушка в кружевном чепце, вот прапрадедушка в мундире с кружевным жабо…

Я, как и всякая обывательница советско-горбачевско-всяческого периода, воспитанная, однако же, Александром Сергеевичем Пушкиным в весьма ироничном отношении ко всяким чинам-званиям, тем не менее с некоторым трепетом отношусь к своим подружкам и знакомым, которые в последние годы окончательно рассекретились и оказались потомками даже князей и графов. Ибо у меня ничего такого нет. Самый высокий титул был лишь у одного моего предка, прадедушки Василия Кузьмича, а именно — телеграфист. Остальные — и вовсе крестьяне, потом городские мещане…

Но самые эффектные кадры кинохроники, посвященные жизни и деятельности В. С. Михайлова, были те, где он, окруженный почитателями, не успевал давать автографы, где он стоял на трибунах разных собраний, в том числе и во Дворце съездов, и говорил правильные слова о роли и значении литературы в деле нравственного совершенствования общества. Тут дистанция между ним и другими такими же избранными и прочей шелупенью, которая никогда не будет допущена в те красивые, просторные залы, превращалась в пропасть… Как-то так уж от веку идет: слуги народа, болеющие за него незнамо как, живут припеваючи, непременно в коммунизме, где и их жены и их детки-внуки срывают без счета цветы удовольствия и привилегий…

Но это я так, к слову. В. С. Михайлов, естественно, не относился к категории везунчиков, потомственных захребетников. Он, если взять во внимание количество написанных им книг, был выдающимся трудягой.

На экране как-то очень кстати появился сам писатель за большим, знакомым мне столом. Он склонил седую голову к бумагам, писал что-то. По обе стороны — стопки книг. «Разрешите задать вам вопрос, — обращается к нему невидимый интервьюер. — Как вы оцениваете сегодняшнюю молодежь? Вы разочарованы в ней, как многие интеллектуалы, или не очень?»

Писатель пристально вгляделся во что-то дальнее, видимо, еле проступающее в тумане, и веско возразил: «Не имею права хаять молодежь оптом, гуртом. Во все времена она была разная. Были свои умники и умницы, а были свои оболтусы. Кто-то тянулся к знаниям, а кто-то тянулся к бутылке. Я — счастливый человек. До сих пор вижу вокруг себя молодых людей, серьезно интересующихся проблемами морали, нравственности… Мое сердце греют молодые прозаики, поэты… Они приходят часто ко мне, и мы ведем беседы, полезные всем нам…»

На экране — большой овальный стол на даче писателя в Перебелкине. Посреди — букет пунцовых гвоздик. Вокруг стола — юноши и девушки, всего четверо. Все взоры устремлены к нему, мэтру…

Когда камера стала приближать лица, я углядела Андрея. Но не бритого, как нынче, а в темных усах и бороде. За широким окном падал сизоватый пушистый снег зимнего дня… Второй парень тоже был в бороде, но в светло-русой и очень похож на Андрея. Впрочем, мне почему-то все бородатые люди кажутся братьями.

После слов мастера сказала свои девушка, стриженая под мальчика, в белом свитере, из которого стеблем тянулась её худая шея:

— нам очень помогает общение с нашими старшими товарищами. Мы учимся более объемно, конструктивно воспринимать мир и более бережно обращаться со словом. Владимир Сергеевич — человек бывалый. Он многое рассказывает нам. Особенно впечатляют его встречи с выдающимися деятелями культуры…

Андрей, как я и ожидала от него, не высказался, а дал залп изо всех орудий:

— Слишком много оказалось придурежников среди тех, кто назывался писателями! Обыкновенных крохоборов! Они и при советской власти рвали себе куски, и при новой приладились. Бездари! Вон критик такой Ленька Сидоров! При советах все про коммунистические идеалы верещал и все у кормушки сидел! А как струхнул, когда в Дом литераторов Ельцин пришел выступать! Ельцин тогда в опале был у парторганов… Ребята из литинститута рассказывали, как он убегал из Дома прочь, на ходу ширинку застегивал, чтоб только комначальство его поблизости с Ельциным не увидело. А пришли к власти демократы — вылез в первые ряды, пошел лизать демократические зады, Ельцина воспевать — и стал аж министром культуры! Или взять шайки-лейки из издательств. Они же только и делали при Советах, что друг дружку издавали. Кто в редакторах сидел в «Московском рабочем», тот издавал редакторов и прихлебателей в «Советском писателе» и наоборот. Вот кто мечтает вернуть советскую власть, ту, конечно, когда им опять позволят барахло всякое сочинять и издавать, орденки и медальки на брюхо вешать. Им честная власть никакая не нужна! Многие из них, эти шаечники, и сейчас при сладком куске кучкуются, орденки друг другу чеканят!

— Не слишком ли вы категоричны? — звучит голос интервьюера. — Жестоки даже?

Андрей взорвался как граната:

— Я же им верил, поймите! Я всей этой московской и прочей писательской шараге с детства верил! Я думал, раз они такие правильные книги пишут, то значит и сами живут по совести! А они в душу мне наплевали! Лучше б я в эту Москву и не приезжал! Я же под их героев-праведников подстраивался, я же в танке в Чечне горел не за так, а за красоту жизни, за этих же самых писателей! А как столкнулся с ними лоб в лоб, е-мое… Жлобы в общем и целом! Вон тут, в Перебелкине… захватили внаглую общие дачи, словно свои кровные, а сами сдают квартиры в Москве за доллары! Бизнес! На крови, страданиях своих меньших братьев, которые не имеют, как они, клыков и когтей»! хотите по фамилиям? Бакланович, Гешоков, Келлер, Гуспенская-Шанина, Дуркевич…

— Хватит, хвати, а то мы далековато от темы уходим, от жизни и творчества Владимира Сергеевича! — остановил интервьюер.

— Да никуда мы не уходим! — взъярился Андрей, сверкая очами. — Тут стоим. Потому что Владимир Сергеевич совсем другой человек! Он вон сколько томов наворочал! Я его роман «Последняя пуля» взахлеб прочитал. Я над его «Миллиардерша приехала в социализм» хохотал изо всех сил!

— Да, да, да, да! — радостно, податливо всполошились и остальные поклонники творчества Михайлова, сидевшие за столом. А темноглазая девушка с крупным пунцовым ртом и черной родинкой над верхней губой проговорила нараспев, с украинским акцентом:

— Владимир Сергеевич знал даже Алексея Толстого! Даже Шостаковича! Он с Паустовским ходил вдоль реки Оки!

Андрей коротко и веско:

— Классный мужик Владимир Сергеевич! По всем статьям классный!

При этих словах он глянул на Ирину, а она — на него, словно бы в желании прочесть одобрение на лицах друг друга. Или мне это только почудилось? Я же все о своем, о своем…

На экране телевизора замела метель, завыла, застонала. У окна, лицом к метели, — женская фигура. Голос комментатора:

— Вечности нет для нас, живых людей… Но это так кажется. Вечность в нас самих, если мы умеем ценить и любить того, кто принес к нам счастье…

Метель сменяется колыханием белоснежной яхты на голубизне морских волн. На яхте, лицом к солнцу, — двое: Михайлов в белых брюках и белой рубашке и молодая его жена Ирина в белом кружевном, с огромной соломенной шляпой на голове. Шляпу она придерживает рукой за поля, а другой — обнимает своего любимого за талию. Улыбаются, смотрят друг на друга и снова в даль, которая, уж точно, сияющая…

Потом — он и она, держась за руки, поднимаются по лестнице, устланной пурпурной дорожкой, — идут на прием к… французскому премьеру. Вот и премьер с супругой. Ирина и премьерша целуются…

Мать честная! А дальше-то, дальше! Ирину и Михайлова принимает сам испанский король! Умереть можно от счастья! А каково было Ирине беседовать с Патриархом всея Руси! А вот чета Михайловых среди звезд американского кино, то есть в Голливуде! На Ирине прекрасное платье из черного бархата, обнажающее её плечи и спину почти до пояса, на котором особенно ярко сверкает бриллиантовая брошь… Уж, конечно, бриллиантовая, а то какая же…

Я, признаюсь, упивалась чужой жизнью, которая недоступна мне, как и миллионам других российских женщин. Я искренне изумлялась неожиданному и столь блистательному повороту Судьбы мало кому ведомой Ирины Аксельрод! Как говорится, из грязи да в князи!

Щипнул вопросец: «Она заранее знала, что с Михайловым вознесется в самые верхние слои атмосферы? Или сама удивилась, когда обнаружила, что автоматом попадает в сливки общества?»

Разумеется, после того, как эта оригинальная пара. С высокой горы наплевавшая на пресловутое общественное мнение, появилась среди нашего отечественного бомонда, впритирку к Ростроповичу, Глазунову, Вознесенскому и прочим, — у меня уже не было сил даже нашептывать про себя: «Ну надо же!» Лишь когда наш президент приспосабливал какую-то награду к лацкану «большого общественного деятеля и большого писателя», когда президент принаклонился перед Ириной, затянутой в бежевый, строгий костюм, чтобы поцеловать ей руку, я ахнула уже вслух:

— Обалдеть! Прямо обалдеть!

Хотя, по правде, что тут особого? Выдающиеся мужья уж непременно тешат самолюбие жен открывающимися перед ними перспективами, вводят в круг, так сказать, высшего света…

Передача о Михайлове завершилась сугубо ностальгической нотой: балалаечный наигрыш, призванный, судя по всему, углубить нашу зрительскую мысль о преданности Михайлова родной русской земле, и видеоряд соответствующий: чернильница в форме самовара, чистый лист бумаги, стопка книг, а у распахнутого окна, спиной к зрителям, лицом к перебелкинским соснам и березам, — силуэт женщины, разумеется, вдовы писателя…

Я вырубила телевизор. У меня разболелась голова. Я окончательно запуталась во всем, что называется «работа над материалом». Я чувствовала полную свою беспомощность перед всем этим навалом фактов, событий, перед чередой людей, с которыми столкнулась по ходу дела. Мне больше ни с кем не хотелось общаться. Решила и про Веру-Верунчика: «Небось, не прокиснет до утречка. Девушка в самом соку, ядрененькая. Позвоню, как встану».

Из последних сил заползла под простыню. А вот занавеску закрыть, чтоб в комнату так нагло не заглядывала полная луна, яркая, словно раскаленная добела сковорода, — не смогла, рука как поднялась, так и упала. Сон тотчас сдунул меня с этой планеты и прямиком в какую-то черным черную, но теплую дыру мироздания, где тела твоего нет, а одно мягкое вселенское колыхание то ли под музыку Вивальди, то ли под далеко-далекие балалаечные переборы…

И почти сразу я вскочила как полоумная. Но на самом-то деле вовсе не сразу, а проспав часов шесть. Возможно, это луна вынудила меня вернуться к брошенным, было, проблемам и загадкам. Ее ядовитенький свет проел веки у спящей красавицы и добрался до зрачков.

— Ладно, — сказала я ей, — так и быть, скажу тебе «спасибо». Действительно, надо на свежую голову разобраться, что к чему и куда бежать или семенить дальше.

Села к столу, включила лампу, утренняя свежесть полилась из форточки на мои открытые плечи. Простуживаться, однако, не хотелось. Натянула шерстяную кофтенку. Положила перед собой лист чистой бумаги, взяла в руки зеленый карандаш. Я люблю зеленый цвет, чтоб как майская трава при солнце. Зеленым карандашом вывела «Виктор». И задумалась, вспоминая, что наговорила о своем брате-раздолбае его сводная сестра Дарья. Вспомнила самое важное, как показалось. Его разговор с матерью, покойной поэтессой Никандровой. Когда она обозвала его даже «дрянью», как никогда, если он только посмеет выполнить что-то задуманное. И ещё его слова: «Козлов надо подвешивать за яйца, мамуля! Чтоб все прочие козлы знали — возмездие грядет, как бы они ни колбасились, нерентабельно от козлиной вони отмахиваться только веером. За яйца и на фонарь!» А что же ответила обычно кроткая Нина Николаевна? «Прибью!»

Какой же из этого следует вывод? Если учесть, что это был последний разговор матери и сына, который слышала Дарья? Потом Виктор уедет на Север, к поморам, что ли…

Я сделала такой вывод, показавшийся мне веским, убедительным: «Виктор решил кому-то за что-то отомстить. Мать просила его не делать этого. Даже требовала. Но он стоял на своем. Вопрос: кому и за что? А если эти самые «козлы» опередили его? Если именно они убили Нину Николаевну?»

Маленькая неувязочка: а за что её было убивать? Полунищая старая женщина с грошовой пенсией…

За что, за что обыкновенно убивают женщин? Известное дело — из-за дорогих вещей, денег, из ревности, наконец…

Я посмотрела на ясный лик луны, и она вдруг подсказала мне: «Еще за тайну. Если человек владеет какой-то тайной, опасной для другого. Элементарно, Ватсон!»

Я поблагодарила подсказчицу кивком головы. Дальнее шоссе уже шипело под шинами несущихся к цели машин.

«Хорошо, — сказала я. — Пусть так. Пусть дело в тайне. И Нину Николаевну отравили из-за этой тайны. Но тогда за что отравили Пестрякова-Боткина и Семена Шора? Или… или они тоже были держателями какой-то опасной, общей тайны?»

Я подождала, когда натечет хоть какой-то ответ на этот вопрос, но не дождалась.

Однако воспоминание о беглом, блудном Викторе согрело: «Вполне вероятно, он кое-что знает на этот счет и когда явится…»

Но когда он явится? И явится ли вообще? Дарья рассказывала как-то, что он в самый шторм поплыл на моторке за мешками с мукой к пароходу, что стоял на якоре. В поселке кончилась мука, и он с каким-то тоже бедовым помором дядей Филей «побурили» на «дорке», и их перевернуло, еле спасли. А однажды её братец Витюша ухнул в прорубь… Тоже случаем спасся…

Подозреваю, как возопят некоторые мамзели: «Ах, ах, какая она эгоистка, эта журналистка Игнатьева! Ради успеха своего расследования она переживает за этого Виктора, а не потому, что Виктор — живой человек!»

Пусть так. Эгоистка. Ради успеха расследования. Но я жарко помолилась, глядя в лицо подружившейся со мной луне, за то, чтобы Виктор, несмотря ни на какие страшные случайности, уцелел, вернулся в полном здравии и смог ответить мне на мои вопросы… Захотел и ответил…

На тот, раннеутренний час ясность для меня была в одном — Ирина Аксельрод и Андрей Мартынов — любовники. И я, признаюсь, не спешила осуждать красивую сорокалетнюю женщину. Уж больно необычный достался ей паренек, восторженный поклонник её покойного мужа. С каким пылом неистового правдоискателя он клеймит позором приспособленцев с членскими билетами Союза писателей! Какую прекрасную порет горячку, перечисляя прегрешения по сути ничтожных людишек, чистых самозванцев! И как капитально при этом предан В. С. Михайлову, судя по всему, единственному, в ком не ошибся, кто не испоганил ни словом, ни делом его вымечтанные в глубокой провинции высокие представления о настоящем писателе!

Он ведь и меня заставил засесть за Михайлова! С его подачи я не пошла ни туда, ни сюда, а опять открыла мемуары Владимира Сергеевича. И убедилась — захватывающее чтение. Написанные ярким, сочным языком, воспоминания были полны глубоких прочувствованных мыслей. Мне понравилось, что автор, не в пример прочим, спешно приноравливающимся к новой обстановке, перечислил достижения Страны Советов наряду с её ошибками, оплошками, преступными замыслами и их воплощением. Открыто и честно он признался в том, что любил и любит «державность» и «государственность», а не разброд и шатание в умах и судьбах, что с удовольствием слушает советские песни, полные человечности и оптимизма. Что войну выиграла никакая не партия, а если уж как на духу, то великая любовь нардов, и прежде всего русского, к своему Отечеству, как велось от веку.

Признался, что отнюдь не претендует на высокие слова в свой адрес, осознает, что «до классиков не докарабкался, высоковато слишком», но счастлив, что дети в детсадах и школах знают его стихи, что он учит добру, состраданию, честности самых маленьких граждан страны.

Вообще размышления о характерах, судьбах детей, подростков, юношей ему особенно удались. Он никого не ругает, не судит, не насмешничает, как это частенько делают старые люди, над подрастающим поколением, упрекая его во всех тяжких грехах. Наоборот, Владимир Сергеевич восторгается потенциальными возможностями юных, он видит, как много они могут.

«Нельзя, опрометчиво судить свысока о своих детях и не видеть в них личность. Тот, кто воспитывается окриком, кулаком, чье человеческое достоинство унижается изо дня в день, рано или поздно отомстит свои «угнетателям», а значит, и обществу в целом, — пишет Владимир Сергеевич. Умные родители, напротив, стараются всячески укреплять веру ребенка в собственные силы, возможности, а не глушат их».

Я невольно вспомнила, как однажды мы с отцом набрели в лесу на речонку. Она текла в глубине оврага. Перейти её можно было лишь по двум бревнам, переброшенным с одного берега на другой. Отец легко перебежал на ту сторону и стал ждать меня. Но я, едва ступив на эти бревна и глянув вниз, закричала в испуге:

— Не пойду! Не хочу! У меня не получится!

— Неправда, Татка! У тебя все получится! У тебя замечательно все получится! — ответил отец. — Ты только не смотри вниз, а гляди себе под ноги! Ну, давай! Жду! Не тяни кота за хвост!

И я, десятилетняя, поверила в себя и благополучно перебралась туда, где, раскинув руки, ждал меня мой веселый отец…

И про свое участие в войне Владимир Сергеевич написал умно, достойно, без хвастовства. Признал, что, конечно же, тяжелее всего было пехотинцам, артиллеристам, всем тем, кто воевал на «передке», а он — газетчик, только и всего… Хотя, конечно, и газетчиков фашистская пуля, осколок не щадили…

Понравилась мне и глава о молодых литераторах. Их Владимир Сергеевич не поучает с высоты своего писательского опыта, а сердечно зовет действовать, добиваться и опять же не робеть:

«Наш писательский труд, дорогие вы мои, и мука, и наслаждение, и постоянный источник жизненных сил. Только нельзя расслабляться. Надо работать и работать. Перефразирую слова Олеши «Ни дня без строчки!» так: «Ни дня без страницы!» Надо сделать свой труд привычным, необходимым, без которого теряется смысл жизни.

Я долгое время преподавал в Литературном институте имени Горького и наблюдал за будущими литераторами, как они боролись за высокое звание «писатель». И я заметил, что те, кто относились к своему дару без должного уважения, кто «рожал» свои стихи, рассказы, повести не в муках, а легко, они оставались позади. Потому что им чужда была работа над словом, кропотливая, утомительная, но в коечном итоге такая благодарная. Но те, кто бился над каждой фразой, чтоб она «звенела и пела», кто старался отшлифовать словесно каждую мысль и чувство, — тот в конце концов и становился настоящим мастером пера.

Меня часто спрашивают: «Как вы добились того, чего добились?» Я отвечаю: «Да вот так и добился! С раннего утра — «к станку»! И ни дня без четырех страниц!»

Одним словом, я прочла мемуары человека доброго, великого труженика и уникального оптимиста. Кончались они таким удивительно точным наблюдением: «Всем, всем, всем! Знайте, надо ненавидеть слова — «спать», «не могу», «скучно». Из этой святой ненависти родится любовь к другим словам «действовать», «все могу», «жить всегда интересно и весело!». Тот, кто мне поверит, проживет долго и счастливо, как я…»

Была в мемуарах и глава под названием «Женщины в моей жизни», где В. С. Михайлов благодарит всех, кто одарил его своей любовью, без исключения, цитирует при этом стихотворения о любви. Одно из них начинается так:

Желтый лист, летящий вкось,

Сердце мне сжимает болью!

Нам бы вместе быть, не врозь,

Как заказано любовью.

Нам бы бережком бродить,

Целовать кувшинки в губы…

Что ещё мне понравилось в этих воспоминаниях, так это совсем неожиданное признание: «Грешен и я, осознаю и каюсь. Были в моей жизни моменты, когда страсть сжигала и лишала разума. Когда избранная увлеченная женщина тоже теряла рассудок. Прошу простить меня… прошу простить… особенно тех, у кого, возможно, от нашей недолгой близости родились дети…»

Я захлопнула книгу и подивилась ещё раз — в восемьдесят лет человек мыслил так ясно, так хорошо владел словом и был полон такой доброжелательности, хотя я знаю и немало всяких «ученых», «великих» старцев, которые превратились в пренеприятнейшие существа, вечно на все ворчащие, надоедливо нудящие по самым незначительным поводам.

И… как же, как Ирина Георгиевна смогла, посмела вместе со своим любовником пренебречь таким уникальным человеком, переступить страшную черту и… убить старого мудрого писателя и сердечного человека, что бы о нем ни говорил «похоронщик» Михаил Маркович, обозвавший его «скрягой»…

Значит, желание освободиться от него, желание беспрепятственно стонать в сладких объятиях физически крепкого, полноценного правдолюбца сильнее её разума? Или Андрей тоже влюбился в неё по уши и осатанел до потери пульса?

Или не было никакого убийства В. С. Михайлова, а это мне только мнится? Но тогда почему, почему даже в кадрах хроники, показанной по телевизору, был момент, когда и Ирина, и Андрей глянули друг на друга словно заговорщики? Был такой моментик…

Одно мне было абсолютно ясно: Андрей Мартынов — не рядовой, молью битый человечишко, мечтающий об относительном материальном благополучии и покое, а парень с мозгами, пропустивший сквозь этот «магический кристалл» и потоки собственного сознания, и черные «помои жизни», и романтические представления, и скептические откровения… А если принять во внимание, что его университетами, его аспирантурой-докторантурой была Чечня, что за одного битого не случайно двух небитых дают, то чего же удивляться, если огневой Андрюша, жаждущий правды и только правды, приворожил стареющую Ирину… Так ведь вон и я не совсем равнодушна к нему, тоже обольстил… Какой сердцеед, однако!

И опять моя мысль возвратилась на круги свои: эти двое, охваченные страстью, могли убить старика Михайлова. Тем более могли, если он вдруг что-то такое заподозрил… Интересно, что сказано в его завещании? И есть ли это его завещание? Кому он отдавал в руки все свое добро? И когда было составлено завещание?

Мысли есть, а толку нет. Такое вот положение. Ни туда, ни сюда. Мать стукнула в дверь, не входя, посоветовала:

— Пойдешь на кухню — увидишь яичницу и письмо из Швейцарии…

— Спасибо! — сказала.

И пошла, было, на кухню, но остановилась… Телефон поманил: «Звони Веруне. Она вряд ли по пустякам тебя звала…»

Веруня сообщила мне новость, от которой меня зашатало слегка. Хотя все слова слышала отчетливо, но переспросила:

— Вчера вечером? На Волоколамском шоссе? Откуда узнала?

— Ребята-«хроники» сказали. Она же — фигура, жена известного писателя. Ее в больницу сразу увезли, в Склиф. Говорят, повезло. Еще бы чуть — и всмятку.

— Веруня! Умоляю! — вскричала я. — Если уж ты решила мне помогать… Если я тебя ввела в курс…

— Не трать темперамент, — осадила она меня. — В постельке пригодится. Иду в Склиф, беседую с мадамой. О чем? За жизнь. Если, конечно, меня туда пустят… Давай свои вопросы.

— Тебя да не пустят?! — польстила я. — Во-первых, узнай, что она думает по поводу этого наезда, считает его случайным или же нет. Может быть, подозревает кого? Во-вторых, мягко так, ненавязчиво… про завещание. Есть ли? Кому Михайлов все отписал? Успел ли? Если тебе повезет, если сумеешь её раскрутить…

— Хорошим людям должно везти, — заявила Веруня. — Я же вчера даже слепую бабусю через дорогу перевела! Таракана не убила, хотя могла. Не совестись. С личной пользой поеду к этой вдовице — дам интервьюишку в журналишке. получу копеечку, а она никогда не лишняя.

— Сижу, Веруня, у телефона. Жду.

Как понимать наезд на Ирину Аксельрод? И каким выглядит в этой ситуации герой-любовник Мартынов? Где он был? Что делал? Приходил в Склиф или отсиживается в своем теремке?

По телеку, видно, в целях приободрения граждан, звучит: «Преступник, захвативший самолет, сдался…» На экране мелькают ноги в белых носках с отчетливыми синими буквами «USA»… Бритые головы, кресты на голых грудях… Это уже какая-то попсовая группа вываливается из красно-белого автобуса.

Переключила программу. Веселый старик размахивает многоцветным зонтиком и уверяет:

— Нельзя думать только о том, как выжить. Надо находить себе развлечение. Мои зонтики не только легко раскрываются, но и звенят как музыкальная шкатулка. Послушайте…

Зонтик, действительно, тихонько звенел…

В письме Алексея были тихонько, ласково звенящие слова: «Безобразная девица! Проснулся, пощупал вокруг, поискал глазами — нету… Как же так? Как же так? До каких пор? Если не прилетишь через десять дней — утоплюсь в известном тебе море». Но далее — о деле, все о нем: «Сделал, наконец, эту чудо-операцию. Думаешь, какой-нибудь консьержке? Или шоферу? Или адвокату? Хватай выше! Настоящему графу, которого привезли на «роллс-ройсе». Я хотел, было, зарезать его во имя торжества социальной справедливости и пролетарского единства, но… увы, начинаю любить проклятую буржуазию. Графиня подарила мне… О, что она подарила мне! Приедешь — покажу. И, вероятно, передарю. Повторял и повторяю — мало ты меня ценишь. Если бы ценила как надо, в соответствии с моими достижениями, — давно бы плюнула на свою бестолковую журналистику и…»

Я аккуратно сложила это письмишко расхваставшегося молодца в концерт, не желая дочитывать. Хотя и смеясь про себя над тем как, однако, тяжко даже самому преуспевающему в деле мужичку без любимой женщины, как клокочет в нем едва ли не ненависть к её независимости, к её нежеланию выстелиться ковриком под его ножки… Но ничего не поделаешь, господин хирург! Так легли каты. Тебе до зарезу нужна девушка с характером и с таким же, как у тебя, азартным отношением к делу. И эта самая девушка никак не желает быть в аутсайдерах журналистики, как ты ни в жизнь себе не простишь, если из первых виртуозов скальпеля попадешь в последние врачишки.

Вот так они и жили. Пока… Надолго ли их хватит? Чтоб одни встречи и расставания? Кто знает… Но зато какие встречи!..

Веруня позвонила быстро, часа не прошло.

— Не пустили тебя, что ли? — спросила я.

— К кому? Твоей вдовы там уже нет. Увезли. Отделалась ушибами. Будь здорова. Звони, если что. Помогу, чем смогу.

— Веруня! А тебе не кажется, что мы с тобой какие-то бзикнутые? спросила я. — Нет чтоб цветы на даче разводить и продавать у метро «Автозаводская»?

— Не-а, — ответил кроткий голосок. — Мы, может, самые умненькие-разумненькие на этом свете. Другие только читают детективы, а мы, журналисты, живем в них и действуем. Интересно же! Сам себе герой! Сам себе Шварценеггер! Сам себе Брюс Ли! Ну и так далее…

— Информушка в «Хронике» уже есть?

— На первой полосе внизу, где вся эта «страшилка» в ассортименте.

Интересно было узнать, а примет ли меня Ирина Аксельрод у себя на даче или в московской квартире. Это же не в Склифе, где мое появление, мягко говоря, выглядело бы несколько странным и наводящим на некоторые необязательные мысли. Но наличие в популярной газетенке информации о несчастном случае с Ириной Аксельрод давало мне возможность позвонить ей, выразить сочувствие, а дальше будет видно…

Я свое намерение сейчас же и выполнила. Но телефонную трубку взяла не пострадавшая в автокатастрофе вдовица, не привратник-поэт, а какая-то женщина с густым полубасом:

— Слушаю. Здесь. Сейчас спрошу.

Через минуту-другую тот же устойчивый полубас без переливов:

— Говорите. Она трубку берет.

Голос Ирины был тих и приветлив:

— Рада вас слышать, Танечка. Вот ведь что такое жизнь… Мы думаем о завтрашнем дне, но неожиданности мешают все планы. Я ведь должна была сегодня лететь в Китай. Там собираются издавать три тома Владимира Сергеевича. Там к нему с большим пиететом… и через небольшую паузу:

— Вы, Танечка, не бросили идею написать про…

— Нет, что вы! Добираю материал. Уже прочла мемуары, которые вы мне дали… Огромное вам спасибо.

— У вас появились какие-то новые вопросы ко мне?

— Но я бы, Ирина Георгиевна, выглядела слишком нахальной, если бы просила вас о встрече сразу после…

— Слава Богу, голова у меня цела, — был ответ. — Нервный шок прошел… Повезло неимоверно, кроме ушибов — никаких издержек. Я с вами с удовольствием поговорю. Приезжайте хоть сейчас. Лежать, поверьте, тошно… Но приходится: сотрясение мозга, как-никак… Одиночество угнетает…

— Что-нибудь привезти?

— Ну-у… Чипсы, пожалуй, картофельные. Что-то захотелось солененького, хрустящего.

Положила трубку. Моя жизнь снова обретала глубокий, ексель-моксель, смысл. Утерянный, было, след обнаружился. Хотя сама, признаться, не знала толком, почему мне хотелось до смерти встретиться с Ириной и чем скорее, тем лучше. Неужели меня вело чисто женское, въедливое любопытство, связанное с любовной связью светской мадамы и придонного головастика, как-то одолевшего барьеры к её сердцу?

Но надо было признаться хотя бы перед самой собой: увы и ах, я женщина и, стало быть, ничто женское мне не чуждо…

Однако шутки шутками, а «герои» мои весьма, что-то весьма нетвердо держатся на земной поверхности. Люба Пестрякова падала с восьмого этажа… Ирина Аксельрод-Михайлова едва не погибла в автокатастрофе… Не слишком ли за короткий, меньше месяца, срок? Или жизнь наша теперешняя такая — сплошь кризисы и несчастные случаи, что в экономике, что в быту…

Но главный гвоздь на месте, в мозгу: «Почему умерло почти сразу четверо писателей? Отчего? Какая причина?» Ответа нет. Разве что с Михайловым более или менее ясно — любовь к молодой жене сгубила. Так сказать, поруганная любовь… И бешеная страсть отцветающей бабенки к молодому, темпераментному парню. Настолько бешеная, необузданная, что Ирина, при всем её уме, не способна хотя бы на время отправить скандального Андрюшу куда подальше, а держит у юбки…

Схватила в киоске у метро три пачки чипсов, бегом — на электричку, которая вот-вот тронется, и уже оторвала себя от мегаполиса. Уже получила в обмен на гул-шум-пыль большого города — тишину, посвист какой-то задумчивой, вечной птички и мягко пружинящую под ногами сырую тропинку среди травы… Надо мной славно шелестели густой листвой высокие деревья. Что ещё надо человеку для счастья?

Человеку, то есть мне, надо с честью вылезти из ловушек, расставленных таинственной смертью четверых людей. Пятерых, если принять во внимание певца Анатолия Козырева, упавшего, чтобы не встать, в Шереметьевском аэропорту.

И вовсе не факт, что Ирина с Андрюшей прикончили не нужного им полуклассика. Чтобы это стало фактом, нужны доказательства. Элементарно, Ватсон!

Какой же я представляла себе загадочную вдовицу Ирину Аксельрод после автокатастрофы? Лежит, небось, одинокая, думает, перебирая события, газетки, возможно, почитывает. Прикидывает: а если бы… то, что же, меня уже тут, на этом свете, нигде? Я помнила, когда Веруня вернулась из Краснодара, где была на практике, со сломанной ногой и жуткими подробностями автоаварии: «Представляешь, нашу машину как крутануло, как пошли мы переворачиваться, ещё чуть — и с кручи в реку… Я и сейчас не верю, что живая. Трогаю себя, глажу, Богу спасибо говорю. Он правильно рассудил: «Белый свет без Веруни был бы неполон».

Между тем, все оказалось возле Ирины Георгиевны не так, как мнилось. И сама она, хоть и морщилась периодически от боли, но лицом была светла и радостна. Одиночеством и не пахло.

— Видите, что значит настоящие друзья! — хвалилась, поводя взглядом по лицам пятерых ребят и девчат. — Как узнали, что мне худо — сейчас же и пришли, приехали…

На прикроватной тумбочке в хрустальной вазе в очень грациозной позе застыли три алые розы на длинных стеблях… Здесь же лежали пакетики чипсов. Так что мои были как бы уже и лишние…

— Еще чипсы? — спросил меня шустрый Андрей и тряхнул головой, пустил свои длинные волосы в краткий полет. — Пусть! Ирина Георгиевна их любит.

Он взял хрустящие пакеты из моих рук, положил сверху других. Получилась пирамида. Подмигнул мне свойски:

— Цирк!

Ирина лежала на высокой подушке, одетая в бледно-золотистый шелковый халат, укрытая до пояса оранжево-черным пледом. Уже знакомая мне девушка с длинными темными прямыми волосами и челочкой говорила ей с горячностью:

— Честно-честно, получится-получится! Не все же только о еде, есть же с порывами…

— Вот, Танечка, какая это прелесть — юность! Алиночка уверяет меня, что на вечер памяти Владимира Сергеевича придет не менее пятисот человек. Даже если это мероприятие организовать летом. Придут потому, что в миллионах семей есть его стихи, романы… И потому, что она с соратниками постарается раздать билеты заинтересованным людям. Я же считаю, что хотя Владимир Сергеевич родился в июле, — вечер надо перенести на осень, когда люди вернутся из отпусков.

— Я именно так считаю! — сказала очкастая белокурая худышка с острым носиком. — Осенью люди другие.

Очень высокий, жердеобразный парень, похожий на молодого Горького, произнес на «о», с волжским акцентом:

— Не надо торопиться! Лучше хорошенько приготовиться.

В тон ему отозвался светловолосый с такими же светлыми усами:

— Поспешишь… известное дело… — людей насмешишь.

И только Андрей промолчал, да круглолицая толстушка в джинсах и тельняшке с засученными рукавами. Они исподтишка рассматривала обстановку, подолгу задерживала взгляд на пунцово-бордовом ковре во всю стену, увешанном саблями, на белоснежном шкафу, инкрустированном бронзой, на хрустальной люстре, похожей на фонтан, искрящейся радугами…

Вообще-то здесь было чего посмотреть, особенно тем, у кого в доме самой дорогой вещью считался холодильник «Свияга», выпуска 198… какого-то там года. Один высокий трехстворчатый трельяж чего стоил! А если принять во внимание напольные часы музейного вида, сверкающие золотыми завитками отделки…

— Танечка, а ваше какое будет мнение? — Ирина смотрела на меня исключительно приветливо.

— Мое? Не знаю, право… Но осенью, конечно, лучше… Недаром осенью открывают сезон театры…

— Хорошо! — легко согласилась она. — Переносим на сентябрь. — И опять ко мне. — Вот пишут, говорят, будто бы люди сейчас совсем очерствели, что молодежь ужасно эгоистична. Но посмотрите на этих ребят! Пришли, как только услышали, что со мной несчастье! Танечка, пожалуйста, если можно, как-то упомяните про них в газете…

— Не надо, не надо, Ирина Георгиевна! — раззвенелась очкастенькая худышка. — Мы же просто! Мы же в детстве читали стихи Владимира Сергеевича!

И светловолосый парень при мягких, немножко в завиток, усах, поддержал её полубаском:

— Мы с уважением… Не для славы.

— И все-таки, все-таки, — настаивала Ирина. — На всякий случай запишите их фамилии!

— Ну уж это и вовсе зря! — отозвался усатенький и передернул плечами.

Но Ирина не поддалась и с каким-то странным, капризным упрямством потребовала:

— Запишите, Танечка! Для памяти! Хорошие поступки следует поощрять! Пусть другие знают и учатся…

Мне почудился в её голосе какой-то надрыв, какая-то болезненная нота… Мне даже показалось, что она, эта в общем-то самоуверенная женщина, ищет во мне соратницу… Мне как-то невольно передалось её волнение. Или я почуяла какую-то выгоду для себя? Но в ту же секунду, едва она отговорила, объявила с решительностью идущего напролом:

— Ребята! В самом деле! Это же другим наука! Как вас зовут?

Девушки сдались легко. Очкастенькая худышка представилась даже с отчеством:

— Алина Витальевна Чегодаева.

Толстушка оказалась Ренатой Романовной Гаджинской. Жердеобразный высоченный парень, сидевший на стуле в позе полусложенного перочинного ножа, назвался Глебом Завьяловым, а светловолосый, при усах, в белой рубашке с отточенными складочками на коротких рукавах — Павлом Федоровым.

— Неудобно… неловко, — смущенный Павел вертел в пальцах тонкую книжицу. — Мы же просто…

— А кто «вы»? — спросила я. — Вы где-то вместе учитесь… работаете?

— У нас литобъединение при Доме культуры завода «Гигант», — поспешила с разъяснениями очкастенькая Алина. — Мы пишем рассказы и стихи. Владимир Сергеевич нашел нам спонсора. Из-за этого нам удалось выпустить по книжке, правда, очень маленьким тиражом, всего по двести экземпляров. Но вы же знаете сегодняшнее экономическое положение в полиграфии, в издательствах…

— Знаю.

— Мы рады, что хотя бы по двести…

— Если хотите — подарим, — вдруг предложил Павел Федоров. — Вот моя…

Я ещё не знала, пригодится ли мне когда-то и где-то столь плотное знакомство с этими начинающими писателями, но шестое чувство подсказывало: «Не упускай момент! Пожалеешь!»

Вдруг Ирина показала рукой на Павла и произнесла:

— Тоже в Чечне воевал… Тоже хлебнул… Мне нужен был шофер, я ему предложила. Кажется, мы довольны друг другом.

— Я-то уж ещё как! — ответил Павел. — Я и не думал… Вышел из госпиталя полузалеченный…

Он словно бы рывком раздернул рубаху на груди. Кривой, какой-то складчатый рубец змеился по левой стороне его груди и до пояса, и, наверно, ещё ниже…

В комнате стояла тишина.

— Вышел, значит, — Павел медленно застегнул рубашку. — И куда? Кому нужен? Карманы полны стихов… Писал, писал, пока лежал… В уме сочинял даже под капельницами. Случай выручил. В газете увидел фотографию. На ней Владимир Сергеевич с начинающими литераторами, и один, вот он, Андрей, тоже после Чечни… Позвонил, узнал адрес, пришел… Никогда не забуду, как меня принял и Владимир Сергеевич и Ирина Георгиевна. Сразу все поняли. Предложили шофером… А я ведь танкист-водитель и до армии шоферил… Теперь вот и работу имею… жениться успел на москвичке… и стихи учусь писать. Ирина Георгиевна много подсказывает. Вот об этом напишите, что и хорошие люди есть, а то по телеку как заведут о ворюгах да бандитах…

— Кто машину вел, когда случилась авария? — дернуло меня спросить.

Павел поднял обе руки вверх:

— Чур не я! Сама Ирина Георгиевна. Я на другой, на «вольвушке» ездил в совхоз за молоком, творогом и мясом.

Разговор словно бы был исчерпан. Ирина улыбалась всем и никому в особенности с высоких подушек. Гости дописывали что-то, адресованное мне, в своих книжечках.

Один Андрей как сидел в углу, в кресле, так и продолжал сидеть.

— Андрюша, а ты? — обратилась к нему хозяйка.

— Не играю. Не хочу грузить человека своими ещё совсем слабенькими работами, — отозвался он непреклонно. — Я о другом… Я все о том, как они меня обманули! Притворились писателями, а на деле — одна фигня! При советской власти рвали друг у друга куски и сейчас рвут! Все! И русские, и нерусские! Как жили шайками, так и продолжают жить. А эти, наивные, — он небрежно бросил руку с вялыми пальцами в сторону своих приятелей и приятельниц, — ещё думают, что я чернуху лью! Они ещё мечтают в литинститут пробиться! А там чего стоит один тамошний начальничек, ексель-моксель, автор романушки «Синхронизатор», да ведь голый педераст! Зачеты ставит голодным парням за сеанс общения! Они сами рассказывают! Они рассказывают, а у меня шерсть на загривке дыбом зараз! А он, этот деятель, в телек вылезает, насчет высокого искусства губами шлепает! И все уши распустили! За национальную идею хлопочет, потаскун! Ну я пошел. Вам, Ирина Георгиевна, пора отдохнуть…

Спальня быстро опустела. Я сунула тонкие книжечки голубого цвета в свою сумку, спросила сразу и без подходов:

— Случайно или?..

— Насчет случайности исключается, — задумчиво, покладисто отозвалась Ирина, закрыв глаза. — Как сейчас вижу — пергидролевые кудри и бешеный, злорадный блеск карих глаз…

— То есть?

— То есть Наташка собственной персоной, предпоследняя жена Владимира Сергеевича. Она же сумасшедшая! Алкоголичка и наркоманка! Она время от времени врывается в мой дом. И кричит, что все равно не даст мне житья, все равно от меня камня на камне не оставит и отомстит за то, что я увела её мужа!

— И это кто-то слышал?

— Да, думаю, весь поселок! Так орала, так орала в последний раз. И, конечно, Андрей слышал, Лина, домработница. Она здесь. Хотите позову? Если мне не верите?..

Но моего согласия не стала дожидаться, крикнула громко и ещё позвонила в колокольчик.

Грузная женщина в фартуке, которую я уже видела, с угрюмым вниманием выслушала вопрос и с большим воодушевлением подтвердила:

— Грозилась. У ней давно не все дома. Пьяница. От неё всякого можно ожидать. Она в меня веником кинула. Она все инопланетян ждет. Они прилетят и заберут её на какую-то звезду, где все лиловое и цветы выше человеческого роста, и какие-то струны на небе, все небо, говорит, в золотых струнах, все небо играет музыку. В общем, с мозгами у бабеночки худо. Вот и Владимир Сергеевич терпел, видно, терпел, а потом взял и ушел…

Я так поняла: Лина — новая домработница, замена той, что была прежде, с которой я поговорила в электричке и которая много чего знает, неведомого Лине. И самое, может, существенное, потому что при ней случился инфаркт у Михайлова…

Почему, по какой причине Ирина сменила домработницу?

Я, было, собралась задать ей этот вопрос, но… перетерпела и зашла совсем с другого боку:

— Ирина Георгиевна, ну как же так…

Ее лицо белело на моих глазах, глаза остановились, ей словно бы становилось плохо, но она держалась.

Я продолжала:

— … как же так — вы даже знаете, кто вам устроил эту аварию… вы сообщили в милицию, кого подозреваете?

— Зачем? — быстро отозвалась она. — Что это даст? У милиции других забот нет? Та машина исчезла сразу же, ну, наехавшая… И нигде её нет. Сказали: «Будем искать». Дежурное утешение.

— Но если эта Наташа на своей машине…

— Она могла взять чужую. Она — авантюристка. Она однажды, Владимир Сергеевич рассказывал, захотела и чужой катер завела, и в море в самый шторм. Как не утонула! Для неё никаких преград нет! Это чудовище! Вечно пьяная наглячка! Сколько крови она попортила Владимиру Сергеевичу!

— Вы считаете, мне совсем не стоит к ней идти? Чтобы расспросить о…

— Да нет! Как хотите! Но только знайте — она состоит на учете в психдиспансере! Она живет в бреду! Ни одному её слову не стоит верить! Ее никто и судить не будет! Умалишенных не судят!

Кровь бросилась в её только что меловое лицо. Она вздохнула уж точно облегченно и заговорила в убыстренном темпе, как человек, который только что избежал опасности:

— Хорошо, что я стихи пишу. Стихи помогают многое переживать. Но в последнее время редко… Еще не настроилась. Еще совсем рядом похороны, венки, речи… Гнетет. Я до свадьбы выпустила пят сборников. Но когда вышла замуж за Владимира Сергеевича — вообще бросила писать. Почему? Рядом с таким талантом! Не пошло! Хотя он просил, настаивал… Но знаете ли, жена писателя — это жена писателя. Она просто обязана бросить все свои занятия и заботиться только о том, чтобы её любимый человек не знал никаких бытовых забот. Именно так я и поступила. Именно так. И нисколько не жалею. При мне Владимир Сергеевич написал и выпустил книгу размышлений о литературе, вторую — о том, как следует воспитывать детей, и третью — мемуары. Всего за четыре года. Могу гордиться. При Наталье, последние два года жизни с ней, он написал лишь одну пьесу. А мои стихи… Я сейчас пишу. Читать вам не стану. Это глубоко личное… Чтобы развеять тоску… Понимаете?

Я понимала вот что: Ирина Георгиевна не очень-то доверяет мне, хотя делает вид, будто откровенна дальше некуда. Она ждет от меня подвоха. Она вся настороже. Вон как у неё подрагивают пальцы, когда она пробует маникюрными ножницами отрезать уголок от пакета с чипсами… Последствия аварии? Может быть, но вряд ли. Многое сказало её побледневшее, было, лицо и как вдруг оно залилось кровью…

Было, было у меня теперь явственное ощущение, будто повернула заветный ключик и вот-вот войду в темную комнату, где все и обнаружится, и откроются все секреты…

Тяжелая Лина повернулась тяжело лицом к двери и только после этого спросила:

— Ну что, я пошла?

— Да, да, конечно, конечно! — отозвалась хозяйка.

— Видно, хорошая, порядочная женщина, — сказала я. — Лишнего не скажет…

И опять лицо Ирины помимо её воли залилось краской:

— Да, да, конечно, — поспешила она с ответом. — Но у меня, кажется, давление… Нельзя мне соленые чипсы…

И тут же, вопреки сказанному, с какой-то маниакальной поспешностью достала из пакета и положила на язык сухой, искореженный жаркой картофельный пластик…

Я поспешила встать и изобразить сострадание:

— Ой, извините меня, Ради Бога! Я вас совсем замучила! А вы после аварии! Все-таки, мы, журналисты, то и дело бываем невыносимыми эгоистами. Но, Ирина Георгиевна, с вами посидеть — одно удовольствие. С вами и вашими подопечными… И, поверьте, я буду вам очень признательна, если вы подарите мне хотя бы одну книжку с вашими стихами…

Ирина подумала, подумала и… стала хрустеть чипсами. Но рука её уже шарила под подушкой.

— Я вам, — сказала безо всякого живого выражения, — дам прочитать свой последний сборник. Вот, держите. Может быть, пригодится… так, на всякий случай. Но! — она возвысила голос. — В статью о Владимире Сергеевиче ни в коем случае! Здесь — надрыв, в этих стихах… надрыв… унижает… Я же хочу быть в глазах посторонних женщиной сдержанной… Такая я, в общем, и есть. Ах, зачем мне о себе! Постойте! — она выхватила из-под книг, лежащих на тумбочке, сложенный несколько раз листок газеты. — Что я! Что я! Вот Владимир Сергеевич — это да! Возьмите, держите! Здесь его статья. Он написал её буквально за десять дней до смерти. Буквально за десять дней! В восемьдесят два года с пылом юного публициста! Вот это сила! Вот это личность! Вот какие люди бывают на свете! И я счастлива, что, пусть поздно, но мы встретились с ним! Я узнала сполна, что такое настоящее счастье… Прочтите, и вас тоже, убеждена, поразит эта статья! И наведет на размышления о силе человеческого духа. Я смеялась, представьте себе, смеялась от счастья, когда читала эту статью! Как он, в свои годы, взял в руки дубинку и… Я вас заболтала? Прощаемся? Время пробежало удивительно быстро…

И тут я размахнулась… Потому что нельзя мне было уйти без ответа на этот вопрос! Никак нельзя!

— Ирина Георгиевна, — тихонько, без нажима, произнесла я, — вы знаете, что ваш бывший муж Анатолий Козырев…

Ее темные глаза, казалось, стали ещё темнее, губы сжались в ниточку.

— И не стыдно вам? — ошарашила она меня горьким упреком. — Не стыдно травить мою душу? Я, признаться, думала, что вы, Татьяна, более тонкий человек… Да как же вы не понимаете! Как же вы не понимаете! Какой бы он ни был, но он был, был моим мужем! Я знала его молодым, полным сил, планов, любви ко мне! И вот он умер… Его нет… Мне даже совестно как-то объяснять вам, что это такое — смерть близких людей! Это чувствовать надо!

— Простите… я не хотела… я… мне, поверьте, совсем не хотелось лишний раз огорчать вас…

Пристыженная, я спиной пошла к двери, не спуская глаз с Ирины, с её расстроенного, опустошенного лица.

— Нет, Таня! — внезапно она соскочила с постели и ко мне, схватила меня за руки, посыпались на пол книжонки — дар молодых дарований. — Нет, нет, Таня! Я не хочу отпускать вас вот так! Мы же не ссорились! Я же только намекнула, что Анатолий… Анатолия…

Руки у неё были горячие.

— У вас температура, — сказала я. — У вас жар!

Она тотчас ухватилась за эту идею:

— Да, да, температура! Да, да, жар! Я больна, я очень больна!

— Вы лягте…

— Я лягу! — уверила она меня, все ещё не отпуская моих рук. — Я обязательно лягу! Мне обязательно надо! Авария! Скрежет металла! Это все не просто! Это все ужасно!

— Пошли, пошли, — говорила я, потягивая её в сторону постели.

И она послушалась, она пошла, а когда легла, вдруг уставилась в проем двери за моей спиной и глухим, нехорошим голосом крикнула:

— Ты?!

Я оглянулась. В проеме высилась стройная, крепкая фигура Чеченца, то есть Андрея Мартынова, то есть, по моим основательным предположениям, — её роковая страсть.

Он бросился поднимать мои рассыпавшиеся листки и книжонки. Она — ни звука.

Я ушла. Он остался. Я так и не поняла, рассорились мы с Ириной или же, все-таки, нет? И что означает этот её последний, диковатый вопль: «Ты?!»

Я уходила от этой сцены все дальше и дальше, но продолжала чувствовать себя несколько оплеванной и виноватой.

Действительно, явиться к женщине, которая только что из Склифа, после автоаварии, и вместо слов мягких, утешительных шарахнуть вопросом неуместным, безобразным, посягающим на её хрупкий внутренний мир… К тому же на кого булаву-то подняла? На вдовицу, на особу с поэтической душой! Стыдись, Татьяна!

И, верно, для того, чтобы окончательно усовестить себя, я открыла в электричке сборник стихов Ирины Аксельрод и стала читать:

Во мне запело…

Что? Чего? Откуда?

Не может быть!

Там пусто и темно!

Но вопреки серебряные трубы

Поют-звенят в раскрытое окно…

Стихотворения как стихотворения. О любви, об одиночестве, о природных явлениях, в соответствии с названиями: «Встреча», «Нас погубит дорога…», «Взгляд», «Майские грозы», «Когда в ночи летит звезда…»

Книжечка небольшая, я успела прочесть её всю. Мне стало совсем не по себе. Одно дело, знаете ли, посягать на мир «во чреве» грузчика дяди Степы и совсем другое — вламываться под хрупкие своды души сложной, рафинированной…

Пролистала я и тоненькие книжечки начинающих литераторов. Тут же, по дороге в Москву. Тоже стихи как стихи: о природе, любви, одиночестве… А у Павла Федорова, как и ожидала, ещё и о Чечне, о боях, о погибших товарищах. Но сначала — «Плач новобранца» с эпиграфом:

Я пишу из далекого края,

Где одежду бесплатно дают,

Где за двадцать секунд одевают

И в столовую с песней ведут.

Ну то есть что? Тоска и юмор вперемежку.

Ну и чо, ну и чо?

Обожгло тебе плечо?

Лучше голову потрогай,

Коль цела, молися Богу…

У носатенькой худышки Алины серьез и только серьез и великое желание страдать по любому поводу:

Дождь идет, нудит и плачет.

Скучно в комнате одной…

Скучно сморит с пола мячик…

Раскрыла и газетный листок: что там за статья Владимира Сергеевича Михайлова, какие мысли и чувства заставили его взяться за перо накануне смерти…

И вот ведь: только коснулась взглядом первого столбца, тотчас возникло ощущение, что я это уже видела, читала… мне знакомы эти выражения и этот пафос.

Решила, было, что, наверное, прежде, просматривая почту в редакции, наткнулась на эту статью и пробежала…

Однако полной уверенности в том, что дело обстояло именно так, — не было… Привкус какой-то загадки, неудовлетворения, досады не исчезал… Мне, все-таки, почему-то хотелось точности: где, когда, в связи с чем я натыкалась на этот текст.

Пробовала вспомнить — не вышло. Решила: «Потом!» Потом решила: «А на фига!»

Потому что впереди уже видела цель. Конечно же, я должна побывать у предпоследней жены-вдовицы Михайлова — у Натальи Ильиничны.

Ну как же, если Ирина Георгиевна уверяет, что именно она совершила на её наезд!

Стравить двух дам и высечь искру истины — вот была моя не очень гуманная, но весьма полезная для дела задача.

Только в первые же минуты, когда передо мной предстала эта странная женщина, — мне захотелось тотчас развернуться и бежать прочь. Я была на сто процентов согласна с Ириной Георгиевной в оценке данного явления.

— Вас убивать надо, газетчиков, — заявила она мне сразу же.

— За что? — спросила я.

— За то, что пудрите людям мозги. За то, что считаете людей быдлом. За то что… Как и писателей. Почти всех писателей надо вешать! Раз и болтается, ножонками вниз!

Без промедления подумала: «А не она ли прилепляла к кресту на могиле Михайлова тот листок с тремя фамилиями? Не она ли автор тарабарского текста про лавровый венок и щи?»

Я не была уверена и в том, что уйду из этой квартиры живой и невредимой. Что же стояло передо мной, обмахиваясь большим черно-белым веером? Странное создание с помятым лицом, с ярко накрашенным ртом, в бирюзовом халате в бабочках, в великолепных златых кудрях почти до пояса. И босиком. Ногти на ногах с облезлым маникюром и грязноватые. Ногти на руках тоже с облезлым маникюром и нечистые, но зато пальцы сплошь в перстнях с каменьями, на запястьях обеих рук браслет на браслете.

— Ну раз явились — проходите! — величественным движением веера Наталья Ильинична Вышеградская указала мне путь из прихожей в комнату.

Да! Совсем упустила из виду! Экзотическая мадам в локонах Лорелеи множилась в зеркалах прихожей, и я заодно с ней, так как все стены были зеркальные. И комната, куда мы прошли, имела вид танцкласса — одна стена сплошь зеркало, сверху донизу, поделенное на длинные продольные полосы тонкими золотыми кантиками. И в ванной — зеркала, и в уборной. Зеркала и напольные вазы с каштановыми, запыленными початками камыша. Вероятно, дорогие вазы, китайского или японского происхождения. Гравюры по стенам изображают сцены из быта китайских или японских императоров. Я в этом плохо разбираюсь. Голубой шелк фалдящих занавесей на окнах был бы тоже исключительно красив в белоснежных цветках сакуры, если бы не та же пыль, притушившая краски. Разбросанные по синему паласу подушки, черный низенький столик, черные кожаные кресла, люстра в форме желтого кленового листа, тахта, закрытая голубым ковром, видно, дорогим ковром, но, увы, в пятнах то ли кофе, то ли ещё чего…

Хозяйка, старая тетя в золотистых локонах, явно искусственного происхождения, села прямо на пол, по-турецки, выставив голые колени из-под халата, покрытого разноцветными бабочками. Мне предложила занять кресло.

— Не знаю, не знаю, — сказала она, не глядя на меня, — зачем я понадобилась вам… Или это тонкая материя распорядилась… Я предпочитаю друзей по духу. Я устала от быта. Я перешла на сыроедение. Это укрепляет сердце и волю. Я сейчас узнаю, какие силы вас послали ко мне — добрые или злые. Сейчас, сейчас…

Легкий морозец страха пробежал по моей коже.

— Сейчас, сейчас, — Наталья Ильинична пошарила руками у стены, под подушкой, вытащила оттуда бутылку водки и две рюмки. Я не была уверена, что рюмки эти были чистые. Но отступать… Но диктовать свои правила игры?

По велению хозяйки мы выпили за «очищение атмосферы от подлецов и стервецов». Я исхитрилась и большую часть водки пролила себе за пазуху. Забавное, знаете ли, ощущение, когда холодная жидкость стекает по голому теплому телу невесть куда…

— Я хочу спросить вас, — подступилась, было, к решающим действиям, но хозяйка попросила меня замолчать:

— Тихо! — крикнула. И кому-то: — Иди сюда, Магия Добра! Иди сюда, экстрасенша!

В комнате появилась полная женщина с двойным подбородком в кружевной кофте, мыском на оттопыренном животе. Невооруженным глазом видно прохиндейка.

— Сядь! — приказала Наталья Ильинична. — Расскажи гостье, что умеешь.

Тетка плюхнулась в кресло, благонравно, крестом, сложила руки на груди и умильно завела:

— Нынешние люди привыкли к чудесам и часто уже не верят им. Но чудеса есть, они появляются по вашей воле, если вы чисты сердцем и не хотите никому зла. Мне довелось несколько лет поработать в знаменитом центре нетрадиционной медицины. Я познала там тайны тайн. Я работаю с женщинами, представительницами прекрасного пола, у которых редко бывает здоровье в норме. А здоровье — это и счастливая семейная жизнь. Я обладаю способностью дарить женщинам оздоровление всего организма. Со слезами счастья уходила от меня Ольга из Красноярска, потому что я сделала так, что она родила. Хотя до этого целых десять лет не могла родить. Со слезами счастья ушла от меня…

— Заткнись! — приказала хозяйка. И мне: — Она думает, что я попадусь! Что я ей поверю! Но у меня ещё есть мозги, есть! А ну собирайся и выметывайся!

Экстрасенша ничуть не оскорбилась и не удивилась. Она встала с кресла, потопталась на коротких опухших ногах, приговаривая:

— Лучше б спасибо мне сказала, Наташенька. Я тебе морковку на терочке потерла. Я тебе чаек приготовила… Я тебе на картах счастье нагадала.

— В кухню! — распорядилась хозяйка. — Меня тошнит от таких вот морд! Я в свое время с арабским шейхом на белых конях скакала! Я с американским миллионером в его личном самолете…

Она снова налила себе, но мне, слава Богу, не предложила.

— Когда это было… с шейхом… миллионером? — осторожно подала я голос.

— Когда? А когда этому сукиному сыну Михайлову подстилкой служила! Целых девять лет служила! Пока он не нашел эту задастую бабу Ирину! Эту мерзавку отпетую!

Женщина разъярилась и швырнула бутылку в угол.

Я пошла напролом:

— Но вот Ирина Георгиевна говорит, что вы на неё наехали. На машине. Вчера вечером.

Женщина встала на колени, подняла руки к потолку и яростно произнесла:

— Ненавижу! Машиной и чтоб костей не собрала! Мерзавка! Сволочь! Потаскуха!

— За что вы её так?

— За то, что украла у меня Володьку подлого! Котяру этого старого, безмозглого.

— Как же безмозглого? — я изобразила крайнюю степень изумления. все-таки знаменитый поэт, писатель…

— Дерьмо это, а не поэт, не писатель! — резанула Наталья Ильинична, сверкая темными зрачками и размазывая рукой и без того размазанную помаду на губах. — Старый развратник! Старый пердун! Старый осел! Я при нем ему столько раз изменяла! А он и не знал. Он из меня сделал пьяницу! Он! Разрешал, позволял, наливал… Нинка знает, что я прежде не пила… Нинка вовремя ускользнула, а я влипла! Но Нинка — дура! У неё за всю жизнь не было ни одного норкового манто! Ни одной натуральной шубы!

— О какой вы Нинке? — очень-очень застенчиво спросила я.

— Да о Никандровой! Поэтессе! Которая недавно умерла! Я в больнице лежала долго, вышла, звоню ей, а мне говорят — умерла…

— Я стихи её читала…

— Ну и что? — вызверилась на меня пьяная женщина. — Чего она добилась со своими стихами? Легла бы под Михайлова — добилась бы. А она, видишь ли, гордая больно! Хотела всю жизнь по-честному прожить. Ну прожила. В вечных нехватках. Эх, девочка, — Наталья Ильинична вдруг расплакалась, схватила меня за руку. — Эх, девочка! Какие мы с Нинкой были прежде! Когда только приехали в эту Москву из Моршанска, с Тамбовщины… Я же тоже стишки пописывала… И она… Мы же мечтали пользу принести обществу, о славе думали… А кончили чем? Да ничем путным. Дурочка, дурочка Нинка… Увидела раз, как стоят машины со скотом возле Микояновского комбината, разревелась как ненормальная… И отказалась есть даже сосиски. Смешная она была, Нинка! Вся в причудах! От собак бездомных отводила глаза, словно сама была виновата в их судьбе.

Женщина вытерла локонами глаза и умолкла.

— А отчего она умерла, ваша подруга? — подала я голос.

— Что теперь о ней говорить! — вздохнула моя собеседница. — Нет её больше. Неинтересно прожила. Я ей хотела однажды сделать так, чтоб по-другому у неё пошло, но не сумела она себя переломить. Молчу. Лишнее сказанула. Лучше о себе. Я — умная. Я сразу сообразила — без постели в верха не пробиться. В институт провалилась, а в Москве остаться надо, охота. Что делать? Через милицию оформилась на стройку. Переспала с милицией — и нужные штампы в кулачке. И иначе как? Чего из себя королеву строить? Баба, девушка — это же всегда товар! Меня со стройки забрал себе в постель один начальник, комнату в коммуналке подарил, в теплое место пристроил… А тут и Михайлов накатил… Втюрился в меня по уши! Я же молоденькая была, сахарная во всех местах, какие ни возьми. И пошла жизнь как жизнь! Красивая! И золотишко, и меха, и шелка, и туфли на высоком каблуке… Детей не было. Но это не горе. Без детей проще. Стихи писать бросила. Зачем? И без того в Париже раз в год точно бывала. Михайлов? Сволочь и сволочь! Запихал меня в неврологическое отделение, а сам выскочил за Ирку! Да, я пью. Но мне надо пить! Если не пить — задумаешься…

— Вы ходили на могилу к Нине?

— Зачем? Этого ещё не хватало! Ненавижу гробы, Шопена похоронного, кладбища! Не хочу помнить своих людей в гробах! Хочу молодыми! Нинка передо мной стоит молоденькая, глупенькая, в белом платьишке из ситца, с горохами, а в руке — чемоданчик… Пусть такой и стоит! А скрытная, однако! Так и не призналась мне, от кого сына родила, каким молодцом обольстилась! Я-то всегда ей все, как на духу… Сделала восемь абортов — так и сказала… А она — кое-что, кое-когда… Характер! Она бы эту дуру-экстрасеншу ни дня не держала б дома, а я уже вторую неделю держу! Одиночество, девочка, штука хреновая…

— А вы знаете, что на кресте, на могиле Михайлова, кто-то прилепил листок с фамилиями трех писателей. И среди них — вашей Нины Никандровой.

— Да что ты! — восхитилась Наталья Ильинична, содрала с головы золотоволосый паричок, прижала к губам и расхохоталась. Сквозь смех спросила: — Все женские имена?

— Нет, два мужских.

— Ну это кто-то с перебору! Я уж точно знаю — Михайлов педерастом не был! Но ни одной юбки не пропускал. Я знаю точно, какие девки и дамочки пролезли в Союз писателей только потому, что прежде не отказали этому настырному мужику и повалялись с ним в его постели. Я если напишу свои мемуары про жизнь с этим классиком — Россия ахнет. Этот лось не знал усталости, готов был трахаться хоть со стулом, если стул напоминал очертаниями женский зад или грудь. Ты что, не веришь? Мне не веришь?

— Ну как сказать…

— Правильно. Нечего потрясаться! Руководящие мужики у нас в Отечестве, если они не импотенты, к какой бы партии не принадлежали, — валят бабеночек где придется и трахают, трахают! Жалко Нину… Жалко… Рановато ушла в никуда. Совсем для жизни не приспособленная. Талантливая была, а где, кто про неё знает? Она «негром» работала. Чтоб детей прокормить.

— Каким «негром»? — спросила я будто только что с неба свалилась. Но надо было, во что бы то ни стало надо было подогреть у этой разговорившейся пьяненькой женщины самопочтение, самолюбование.

— Неужто не знаешь? — она посмотрела на меня как на недоразумение. Ну это такие люди, из писателей, которые пишут за других.

— Как за других?

— А так, их самих не очень печатают. Они не сумели пробиться «в обойму». Ну, по-сегодняшнему, не нашлось критиков, чтоб их «раскрутили». Кругом ведь «свои» или «не свои». Но у всех, кого «раскручивают», обязательно есть покровители. Ну а «негры»… Это уже конец писательской карьеры. Их нанимают «раскрученные» писатели, и они пишут за них.

— А те почему не пишут?

— Господи! Да талантишку не хватило дальше писать. Он, к примеру, уже десять лет в руководящем составе Союза писателей — некогда да и лень за машинку садиться! Выпьем, девушка, за кавардак, который и есть наша жизнь!

Выпили. Я опять исхитрилась слить почти всю жидкость за ворот.

— Спилась я, девушка, — женщина повалилась на бок и расплакалась в желтую атласную подушку. — Если б жизнь другой была, может, и не спилась… Я её из Моршанска красивой-правильной представляла. Рвалась в Москву изо всех сил. Нинку с собой потащила… Ой, какие мы были глупые-глупые кисы с бантиками! А как открылась передо мной эта преисподняя, изнанка… Ненавижу всех! И себя! И Нинку! И Михайлова! Сволочь, ну сволочь, купил мне эту квартиренку и, думал, отделался! Да я как расскажу газетенке одной тут, какой он был жеребец! Они ко мне давно пристают, чтоб я им интервью дала! Пронюхали, что я знаю про Володечку такое… такое… Терпела, держалась… Он мне, когда жив был, деньжат подбрасывал. А теперь что? Позову журналиста, который просился, и расскажу. Попью ещё до воскресенья, потом приведу себя в порядок… и позову. Мое интервью на все языки переведут! И останется от Володьки одна труха! Всю его придурежность выведу на чистую воду! И накроется Ирка со своими выдумками! И не видать ей заграниц! И никакого музея из её дачи не будет! А то с любовником живет, а сама про нетленную любовь к Володьке журчит, притворщица, лгунья!

— С каким любовником?

Наталья Ильинична вытерла лицо подушкой, села, расставила ноги широко, как для игры в камешки, икнула и закричала, с ненавистью глядя на меня:

— Да с парнем этим молодым! Все уже знают, все! Чего тут непонятного?

— Да что вы?! — изобразила я крайнюю степень ханжеского изумления-осуждения. — Да не может этого быть! Она же и по телевизору говорит, как любит покойного мужа…

— Ой, не могу! Ой, не могу! — задыхаясь, сморкаясь в полу халата, расхохоталась распоясавшаяся женщина. — И вы верите! Вы, дураки, верите! Но я разоблачу ее! Я дам интервью! Я такое выдам про Володьку…

Тут-то я и вставила, тоже как бы от великой, постыдной наивности:

— Но ведь Михайлов сам написал о себе…

— Сам? — женщина захохотала во все горло, её седоватая головка моталась туда-сюда, а золотоволосым париком она била об пол, о синий палас. — Сам он только свой… из штанов вытаскивал, сколько его знаю! Сам на толчок садился. Сам икру черную на белый хлеб мазал! Сам речи толкал с трибун про всякую нравственность! Сам баб трахал! Все! Уходи! Больше ни слова!

Я поднялась с кресла. Наталья Ильинична тоже встала, натянула на себя, как пришлось, парик и внезапно больно схватила меня за плечи, встряхнула, уставилась мутным взглядом в мои глаза и едва не зарычала:

— Подосланная ты тварь! Ирка тебя подослала! Сначала своего любовника, потом — тебя! За черновиками охотитесь? Я и ему сказала — «вон!» И тебе скажу — вон! Из окна прыгнула! Прямо на мою кровать! Я ей все волосы выдрала! Скажи, скажи этой суке — Наталья не сдается! Наталья ещё в силе! Наталья переедет её машиной! Скажи — я это на кресте написала и приклеила! Имею право — я с Володькой целых девять лет прожила, а она всего ничего четыре годика!

… Как там говорится-то? «Хорошая мысля приходит опосля». Я вдруг сообразила, где читала начало статьи Михайлова, которую мне дала оплеванная Натальей Ильиничной последняя жена-вдова Ирина.

Схватила телефонную трубку:

— Дарья! Золотце! Надо срочно повидаться! На дачу съездить к тебе!

— Ой, не могу! В поликлинику бегу! Зуб дергает ужас как! Потом! Потом!

«Как же это у тебя не вовремя!» — хотела брякнуть, но удержалась. Ну до того некстати этот её больной зуб! Ну просто сил нет!

— Когда тебе можно будет позвонить?

— Если все нормально, если никакого воспаления надкостницы не обнаружат… Ой, болит, болит, бегу, бегу!

Раздражение следовало растоптать. Оно мешает принимать разумные решения. Так я и поступила. И тотчас выстроилась в голове цепочка тех необходимейших действий, которые требовалось предпринять, если…

Если мое чудовищное, невероятное, безумное предположение окажется чистой правдой…

Но прежде сделала уже дежурный звонок Любе Пестряковой:

— Очень бы хотела с тобой повидаться, Люба…

— Это зачем еще?

— Может быть, могла быть тебе полезной…

— Какая чушь! Бредятина! Чем это ты мне можешь быть полезной? Чем? Я же тебе уже сколько раз говорила — мне никакие советчики не нужны! Я — сама по себе! Поняла? Все поздно, все…

— Люба, ты такая красивая…

— Завела шарманку… Гуляй и дыши свежим воздухом! Не мешай мне читать сказки братьев Гримм!

Трубка брошена. Загадка осталась: «Почему эта девушка затаилась? Почему так упорно не желает встречаться со мной? Какие тайны скрывает её душа? Кому может повредить, если она вдруг разговорится? Значит, все-таки, она не сама сиганула с восьмого этажа… Значит, кто-то помог…»

Впрочем, обо всем этом можно было думать до бесконечности, а толку… Мне было известно доподлинно одно: врачи поставили девушку на ноги. Она вернулась домой. На улицу не выходит. Дышит воздухом, выбредая на балкон. С подругами по телефону разговаривает только о пустяках: о погоде-природе, о кино-театрах, выставках, последнем модном цвете плащей и юбок.

Есть у меня подозрение: боится чего-то Люба. Или кого-то. Даже из дома выходить боится…

Но рано или поздно её бюллетень закончится… И что тогда? Как она поступит? Если боится? Что-то придумает, чтобы и дальше отсиживаться в четырех стенах?

Упорная девушка Люба. Мне известно и то, как бились с ней следователи, пытаясь выведать, что это было, там, в гостинице «Орбита», сама ли она решила свести счеты с жизнью или…

Я, признаться, затаила обиду на эту непробиваемую девушку, на её насмешливый, небрежный тон, какой она взяла для ответов на мои вполне доброжелательные вопросы.

Я только потом, потом скажу себе: «Какая же ты эгоистка! Какая слепая, глухая эгоистка!..»

Пока же я, раздраженная Любиной несговорчивостью, бегу по следу дальше… Меня не покидает теперь ощущение, что, наконец-то, нащупала очертания того, что похоже на ключ к разгадке последовательных смертей четырех писателей и певца Анатолия Козырева. Хотя повторюсь, мои предположения и мне казались невероятными и бесстыжими…

И тем не менее… Другого не было дано. Следовало отработать эту чудовищную версию. И потому я сразу же, едва переговорив с Любой, глотнув кофе, раскрыла телефонную книжку. Ага, вот он, наинужнейший, а точнее, один из наинужнейших…

Рассчитывала на сердечный ответ и полное благорасположение? Ничуть. По опыту знаю, что первая реакция пожилых людей на звонок журналиста — оторопь и подозрительность. Далее «персонаж» или «клиент» будет тянуть, что вот, мол, всегда готов встретиться, но только не сегодня и не завтра, а через недельку, есть дела, которые не терпят отлагательств…

Однако ничуть не бывало! Мне ответил приветливый, спокойный голос:

— Милости прошу. Если у вас есть серьезный интерес к жизни и деятельности Владимира Сергеевича — я рада побеседовать с вами. Вы готовы прямо сейчас? Пожалуйста! Пусть вас не смутит наше небольшое семейное торжество… Оно идет к концу… Мы к вашим услугам. Записывайте: подъезд шестой, код…

«Ну надо же, какие ещё встречаются воспитанные люди! Ну надо же!» подумала я, уже на бегу к босоножкам дохлебывая кофе.

Клавдия Ивановна, первая жена-вдова В. С. Михайлова, жила в высотке, где находится гостиница «Украина». Надо только зайти с противоположной стороны.

Я все проделала, как велено, нашла шестой подъезд, нажала кнопку кода и вошла в сумрачный вестибюль.

Вот тебе и раз: со стороны-то казалось, что в этой высотке светло и празднично. Однако и в квартире Клавдии Ивановны было темновато, несмотря на обилие окон, и всюду горели торшеры. Пахло старостью, тленом, хотя кругом стояли вещи добротные, из резного дерева, а диван и кресла были обряжены в холщовые чистые чехлы. Угнетало и обилие фотографий в рамочках на стенах, напомнившее наш советский колумбарий.

Впрочем, стол в гостиной был накрыт красиво и распространял вполне свежие, аппетитные запахи разных яств.

Хозяйка поспешила мне налить бульону в большую зеленоватую чашку и положила на тарелочку рядом с моей левой рукой несколько аккуратных пирожков с поджаристой спинкой:

— Ешьте, ешьте! Я вспомнила прежнее, решила побаловать внучка… Вы его не узнали?

Я его узнала. Это был молодой человек, недавно вернувшийся из Америки и уже успевший войти в отечественную пятерку самых продвинутых клипмейкеров. Конечно, я знала, что он — Михайлов, но как-то не связала это со старым дедом-писателем.

— Игнат! — поклонился он мне издали, из кресла, в котором раскинулся вальяжно, покуривая сигару с золотым ошейником. Стрижка короткая, без затей, но в ухе серьга, на шее — тонкая цепочка с крестиком. Мускулист, спортивен, бицепсы эффектно бугрятся под короткими рукавами белой футболки. А джинсики ношеные, и как бы даже грязноватые, намекающие на суровость трудовых будней носителя. Еще усы присутствуют, смоляного цвета.

— Ну так вот, — продолжал он свою речь, обращаясь как бы в пространство, хотя мог бы поглядывать хоть изредка на свою бабушку или на пожилого человека в клетчатом пиджаке и бежевых брюках, который так тщательно зачесал остатки седых волос со лба и на темечко, что казалось наклеил. Он тоже покуривал, но сигарету. На его пальце блестело обручальное кольцо, на лице — очки в золотой оправе. Он встал, здороваясь со мной, и поцеловал мне руку. Ишь ты, поди ж ты!

— Ну, стало быть, — говорил Игнат в пространство, близкое к потолку, отводя руку с сигарой в сторону. — Я отнюдь не претендую на то, чтобы быть вписанным золотыми буквами в эти самые… как их… скрижали истории. Но мое открытие чего-то стоит! Так вот, господа, изучая быт и нравы нашей святой Руси, пришел к выводу, который считаю весьма одиозным, но тем не менее единственно верным. Хотя он, признаю, противоречит извечному стремлению всякого рода плакальщиков и народе, ибо эти самые плакальщики… включаю сюда и Гоголя, и Достоевского, и Карла Маркса и прочих, излишне идеализировали народные массы и принижали роль и значение высших классов. Я же открыто говорю, что никаких особых противоречий между трудовым народом, то есть крестьянством, и дворянами не существовало. Декабристы, приехавшие из Европы, не уловили самую суть обоюдной привязанности бар и крепостных взаимную зависимость. Я пришел к ортодоксальному, но одновременно исторически безупречному постулату: между русским дворянством и крепостными крестьянами существовала гармония внутренних отношений! Подлинная гармония, основанная, если хотите, на любви к своим традициям и родной природе.

Господин в очках чуть-чуть пересел, судя по тончайшим полудвижениям, с одной стороны зада на другую и забарабанил по столешнице:

— Браво, сынок! Ума у тебя палата! Америка раскрепостила твои спавшие до сих пор интеллектуальные силы! Какой рывок в философии! Какое откровение! Ты первый и, должно быть, единственный открыл гармонию между кнутом и пряником! Браво! Брависсимо! Никогда не сбривай усы — они придают твоим высказываниям солидный вид!

— Папа, с тобой никогда не поговоришь всерьез, — обиделся молодой человек и даже надул губы. — Америка, действительно, открывает горизонты…

— Только вот вы, с открытыми горизонтами, бежите обратно в Россию, в страну, как вам кажется, непуганых идиотов, и принимаетесь стричь овец.

— Папа! При посторонних! — попытался предотвратить катастрофу знаменитый клипмейкер, который, как я запомнила, голых дев в своих убойных клипах сажает на коров и ослов, улетающих в визуальную даль между разбегающимися небоскребами. Та ещё фантазия и небывальщина!

— Мы все для таких, как ты, посторонние, — резанул его папаша. — Это вы, зелень зеленая, решили, что можно грабить Россию безнаказанно! Как туземцев! Прилетели, пограбили — и опять пировать в Монте-Карло или Лас-Вегас… Из-за вас, из-за твоих дружков Семы Новогорского и Фимы Гукина Россия встает на дыбы! Во что телевидение превратили? В тель-авивскую тусовку!

— Отец! Ты что, полный антисемит?

— Дурак ты, Игнатий! Полный дурак со знанием английского! Меня можешь не слушать и обвинять в антисемитизме, хотя… что ж… ты — прав… переизбыток евреев во всех сферах, грабят Россию со всех концов. Финансовая власть оказалась в еврейских руках. Почти все деньги России в еврейских руках. Да не дергайся! Сиди, слушай. Это не я говорю, а еврей, писатель Эдуард Тополь. Мимо тебя пролетело его интервью в «Аргументах и фактах»? Он пробует остановить своих зарвавшихся собратьев. Он восхваляет еврейские таланты, сметку, но предупреждает эту нацию, что им и в России грозит Холокост.

— Да ты что, отец!

— Да вот так, сын мой, прессу читать надо! Тополь говорит дело: когда в Германии все немецкие деньги оказались в руках еврейских банкиров, которые думали только о преумножении своих богатств и власти, там появился неукротимый антисемитизм и Гитлер, и все прочее.

— Я пошел! — Игнатий как выдернул себя из кресла. — Поганая страна! Дикие, плебейские нравы!

— Но денежки ты огребаешь только тут, дорогой! — поддел его папаша. советую не строить иллюзий. Гармонии между нищим и миллиардером не было и не будет в России. Тем она и «погана» прежде всего. Я лично забаррикадировался на случай, если всякого рода неудачники полезут целоваться со мной. А ведь, боюсь, полезут!

— Полезут! Потому что царь им необходим! Батюшка! — выкрикнул Игнат.

— Да Пугачев-то, да Разин когда были, ученая голова? Не при царях ли? — крикнул и его отец.

— Ребята! Ребята! Не надо так нервно! — подала голос Клавдия Ивановна, стоя за столом и обеими руками опираясь на спинку стула. Так обычно ведут себя учительницы. Позже окажется, что так оно и есть — жена Михайлова преподаватель английского. — Не надо ссориться! Страна переживает трудный период. Но не может же нынешний хаос существовать вечно! Как-то же все устроится! Взять тебя, Антон, — обратилась она к лысеющему сыну. — Ты же сумел просчитать ситуацию, ушел из своего института, стал бизнесменом. Игнатий тоже при деле. Вы же с голоду, во всяком случае не умираете!

— Еще чего! — оскорбился Игнатий, стряхивая столбик пепла в железную пепельницу в форме шкатулки. — Михайловы созданы всегда быть на коне. Иначе лично я лишусь уважения своего прапрапрадеда, который служил при дворе. И я, как дворянин, повторяю — нашему народу нужен монарх. Но с компьютером. Наш народ темен, пьян и туп. Ему, такому, в самый раз царь. Он всех готов считать царями. Он хочет сказку, миф!

— Каша у тебя в голове, сын мой! — рубанул папаша. — И царя там не наблюдается! Россию грабанули по-крупному. Это факт. Просвета не видно это ещё один факт. Скажу больше — оглядываться назад бессмысленно. На днях читал дневники Суворина, издателя известного. Он пишет в начале века просто, по-бытовому, о привычках любезной тебе монархической семьи. Цитирую почти точно. Одной фрейлине матушка-императрица обещала заплатить её долги в 400 тысяч рублей, разумеется, за счет казны. Витте же дал ей всего 250 тысяч. Матушка-императрица узнала об этом его «проступке» и не пускала его к себе целых полтора года. Еще картинку из прежнего быта сиятельных особ желаешь?

— Я же не о том! — поморщился Игнат, с подозрением разглядывая сигару, словно оружие, способное выстрелить. — Я же о монархе!

— О том ты, родной, — погладил его ласковым тоном несговорчивый папа. — О том, о чем ты не имеешь желания даже знать. Скорее всего, тебе хочется быть оригиналом. На, лови ещё один бытовой фактик из биографии монарших кругов. Как пишет тот же Суворин, а не верить ему оснований нет, он был вхож всюду и отменно информирован, так вот, он пишет, что великие князья теми или иными способами всегда брали взятки и наживались… И потому, потому, милый мой, случилась революция! Народ наш российский, хоть и такой-рассякой, но чуток на ложь!

— Быдло он, твой народ! Кого только не терпел! — высоко взял Игнат, словно позабыв, что владеет баритоном. — Мало ему на голову, мягко говоря, какали?

Папа раскурил новую сигарету плавающими движениями свободной руки разогнал дым и заключил:

— Правильно! Тут ты в точку! Он даже нас с тобой терпит! И за одно это ему стоит сказать спасибо.

— Ребята! Ребята! — вмешалась в процесс старая женщина. — Сколько можно спорить? И о чем, о чем? Неразрешимые вопросы! Над ними бились лучшие умы! Я считаю так: какое бы сегодня ни было время, а есть возможность веровать. Не надо прятаться, не надо тайком посещать храм. Это — много! И вообще пора перейти на какие-то простые, разумные темы…

— Бабуся, что же, — в немом смехе клипмейкер потряс плечами, поговорим о странностях любви… Или лучше о значении носков точно по ноге… Можно переметнуться на Антонио Бандераса, секс-символа Америки, поохать-поахать по тому поводу, что эта кинозвезда в детстве ничем не отличался от своих сверстников, купался в море, играл в футбол… Ну чем занимается большинство нашего серого населения в часы досуга? Все, а пас. Меня здесь не понимают. Пойду отдраивать мелом бляху с собственным именем, уже пришитую к культурной революции!

— Мотай! — согласился родитель. — Но помни — перегибать палку в облом деле и начинании — себе дороже!

— Ты, все-таки, считаешь мое дело достойным?

— Ну раз тебе платят за него «баксики»!

Игнат чмокнул бабушку в розоватую щечку, отцу пожал руку и исчез. На меня — ноль внимания. И правильно — он ведь жил где-то в поднебесье, не ходил, а парил. Что ему какие-то заурядкорреспондентки, если его последний клип про певицу Урсулу показывают по теле то и дело. И сразу понимаешь: такое не показывать нельзя, так как где ещё увидишь расчлененку женского тела, суверенные женские груди, порхающие в некоем космическом пространстве наряду с мужскими любвеобильными плавками? Тут скрыта, разумеется, бездна смысла, в том числе и философского…

Геннадий Владимирович, его отец, тоже не стал засиживаться, спросил меня только:

— О моем родителе хотите писать? Что ж, это дело. Не последний человек был. Не имею к нему претензий. Мать, конечно, обидел, когда ушел… Но жизнь непредсказуема. Я вон тоже ушел из первой семьи. Хотя, как и отец, не считаю возможным отказаться от помощи прежней жене и дочери. У нас, Михайловых, это в крови. Как бы мы не относились друг к другу, какие бы взгляды не исповедовали, — в трудную минуту, если нас пробуют атаковать, держимся все вместе. Скала! Утес! Могу ли я быть вам чем-то полезен? Предупреждаю заранее — фирмач всего-навсего, вице-президент совместной российско-американской фирмы по поставке лекарств. В настоящее время работаем над внедрением в рынок средств, препятствующих зачатию. Нищим лучше не рожать. Согласны?

— А то, — сказала я.

— Вот именно, — подтвердил потомок писателя. — Но если хотите знать, что я думаю о своем отце, поподробнее…

— Буду признательна…

— Только хорошо думаю. Вот кто был способен вкалывать так вкалывать! Как уйдет в свой кабинет с раннего утра, так часов до трех не появляется. Мой брат Василий и я учились на его примере. И наши дети получили неплохое наследство от деда. Никого из них не назовешь бездельником. Каждый даже в это сложное время нашел свою нишу и созидает… Прошу прощения. Мне пора. Открываем выставку наших товаров… Мамочка, дай щечку. Будьте здоровы и счастливы.

Захлопнулась дальняя дверь. Стала слышна музыка из соседней квартиры. Видно, кто-то там широко распахнул окно…

Мы остались с Клавдией Ивановной вдвоем. Конечно же, я тотчас сказала:

— Какие хорошие у вас потомки!

— Очень, очень, — легко согласилась она со мной и назидательно добавила: — В то время, когда сейчас многие пьют, потому что бездельничают, а бездельничают потому, что пьют, — мои ребята все время в деле, в заботах. Не стану скрывать, они обеспеченные люди. Отсюда — зависть. Ах, уж такая наша страна Россия. У нас не способны радоваться что своя корова жива-здорова, а только тому радуются, что у соседа сдохла, ибо…

Я поняла — сидеть мне тут, с этой дамой, до первых петухов и, следовательно, надо рубить по живому.

— Клавдия Ивановна, — начала я коварную фразу, — а ведь вот когда хоронили Владимира Сергеевича, кто-то хохотнул или хихикнул, а кто-то сказал, что это вы…

Она села, потом встала, опять села и только затем всплеснула руками и грозно переспросила, сводя к переносью черные брови:

— Как это? Как это? Будто бы именно я, женщина с высшим образованием, повела себя таким диким образом?!

Я кивнула:

— Представьте себе…

— Какое безобразие! Какая подлость! — закричала старая дама, хлопая об стол тарелку с пирожками, отчего пирожки посыпались на белую скатерть. Чтобы я! Я! Унизилась до такого поступка! — она воздела руки кверху, и шелковые пышные рукава её лиловой кофты опали до костлявых локотков. Чтобы я…на похоронах… да ещё при всех…

Понимала ли я, что творю жестокость? Понимала. Но мне нужно было, для дела нужно было чуть-чуть сдвинуть бывшую жену В. С. Михайлова с позиции уверенной в себе и дидактичной дамы с преподавательским прошлым. Мне надо было, чтобы она побыла хоть какое-то время просто старой женщиной…

— Я знаю, знаю, кто это про меня сказал! — заявила она со злорадным торжеством. — Это Софка, рыжая Софка, его прихихешка, на которую он сменил меня и моих детей! Только она могла лить на меня прилюдно подобную грязь! Это ничтожество! Это, по сути, проститутка! Это гадина с куриными мозгами! Абсолютно без образования! Абсолютно невоспитанная! И он, дворянин, польстился! И она отплатила ему! Отплатила! Изменяла налево и направо! Так ему и надо! Вы, девушка, думаете, что я очень злая? — Она смотрела на меня с горделивым вызовом. — Это потому вы можете так думать, что не знаете, что такое измена! Вас Бог миловал! Я ведь, признаюсь, когда Владимир ушел от меня, такой весь родной, привычный, чуть с ума не сошла! Я же ему во всем помогала! Я же его рукописи перепечатывала сама в первые годы…

И тут вот я влезла с вопросом, от которого в моем деле многое зависело, тогда влезла, когда она вся в возбуждении и вряд ли способна следить за собой. Вот что я спросила:

— А что, Владимир Сергеевич все свои вещи от руки писал?

— Первые самые — от руки. Потом на машинке… Я уже с машинки перепечатывала, — сказала второпях Клавдия Ивановна и тут-то споткнулась, и тут капельку помедлила, но все-таки собралась с духом и расставила все по местам, как хотела:

— Он и от руки писал… и на машинке печатал… Как ему хотелось, так и поступал. Но, — она быстро прошла к двери и, вроде, собралась уйти, но остановилась и переметнулась к другой теме, ломая пальцы в кольцах:

— Я об измене! Мы же об измене! Я вам со всей откровенностью! Это было так тяжело для сердца! Я уже не молоденькая, принялась бежать, бежать… Лишь бы бежать! По улицам, переулкам… Сердце в груди билось невыносимо! Меня же он предал! Растоптал! Как я себя чувствовала в те минуты? Положим, вроде старых тапочек, которые сносились и их пора выбросить на помойку… Не приведи Бог кому-то ещё испытать такое! Хотя «это» происходит на земном шаре, вероятно, каждую минуту, если не чаще… Он ушел, а я осталась. Оплеванная с головы до ног. Как стояла посреди комнаты столб столбом, — так и продолжала стоять. Только рука мелко-мелко дрожала, когда попыталась дотронуться до губ… Да ведь и губы дрожали тоже… Вся дрожала, вся, словно очутилась на юру, на семи ветрах… Не было мне места в этом мире, нет! Девушки, женщины и дамы, те, кого ещё ни разу не бросали, знайте наперед: тотчас потеряете необходимость умываться, чистить зубы, причесываться, есть, пить, идти на работу, потом с работы… И некоторые, как известно, в таком вот смутно, полубредовом состоянии бодро вскакивают на подоконник и прыгают вниз… Понять можно: жестоко уязвленная женская гордость требует реванша — он ведь, её погубитель, теперь все равно как бы услышал последнее, ответное, беспощадное слово, которое, — вот тебе! Вот! осталось за ней. Она словно бы разом убила и свою мучительную боль оскорбленной, униженной души и его право уйти от нее, не оглядываясь. Может быть, и я что-то сотворила бы такое-эдакое, но — дети, дети… Сердцу и сейчас больно! Так больно!

Наверное, мне следовало сострадать этой внезапно и словно напропалую разоткровенничавшейся женщине. Но… мешал сам перебор этих самых слов и вся эта оголтелая страдательность, связанная с очень-очень далекими днями…

То ест я не спешила верить этой униженной, благополучной в общем-то даме. То ест почему-то сомневалась я в остроте её нынешней боли в связи с давно прошедшими страстями… Я видела женщин, почти сошедших с ума от мучений, — они уж точно не находили себе места и не взбивали столь пышно и эффектно седые волосы, не «рисовали» себе бровки-губки, не румянили щечки…

И не случайно этот поток слов, похожий на сверхдоверительность, напомнил мне Ирину Аксельрод… Та тоже, теперь я была убеждена в этом, использовала слова, слова… для маскировки истинных своих чувств, мыслей, поступков… Чтобы только скрыть самое главное — свою любовную связь с молодым поэтом-привратником Андреем и… кое-что похуже, кое-что пострашнее…

— Значит, Клавдия Ивановна, — сказала я как бы ни с того, ни с сего и, вроде, между прочим, — Владимир Сергеевич мешал вам стуком своей машинки? Он же при вас столько всего издал!

— Да нет, — вырвалось у моей собеседницы. Но следом, но с усердием и повышенным тоном диктующей диктант:

— Конечно, разумеется, мешал! Очень мешал! Стучал и стучал! Но… с чего мы начали?

— С Софьи Марковны, которая…

— Да, да! С нее! И будто бы на кладбище кто-то сказал, будто бы я там хихикнула! Сомнений нет — это могла придумать про меня только эта рыжая бесстыжая Софка! Не желаю больше о ней! Нельзя зло держать. Зло разлагает. Отсюда головные боли, гипертония… Пройдемте…

Я прошла следом за ней в спальню, где царствовали три вещи эпохи догорбачевских «перестроек»: деревянная широкая кровать, накрытая розовым плотным китайским шелком в цветущих яблоневых ветках, трехстворчатый шкаф с зеркалом и старинный дамский стол с лампой под розовым сборчатым абажуром.

Но не это хотела мне показать взвинченная первая жена-вдова выдающегося писателя В. С. Михайлова, а угол, где висели иконы и иконки, где, не шевелясь, горел факелок из синей круглой лампадки, подвешенной на золоченых цепях.

— Видите? — Клавдия Ивановна истово трижды перекрестилась. — Я верующая! Я верю в Страшный Суд! Как же я могла на могиле пуст бывшего, но собственного мужа, хихикать? Мне стоило бы проучить эту Софку… Давно стоило. Но я смирюсь. Я же христианка. Я чту Библию. В ней же сказано: «Не говори: «как он поступил со мною, так и я поступлю с ним, воздам человеку по делам его».

И ещё один вопрос был припасен у меня для притихшей в благочестии Клавдии Ивановны, который она вряд ли ждала…

— Клавдия Ивановна, а что вы думаете, — я подождала, когда она кончит креститься и повернется просветленным лицом ко мне, — что вы думаете об истории с листком…

— Каким листком?

— Ну с тем, на котором были фамилии трех писателей… Его кто-то несколько раз приклеивал к кресту на могиле Владимира Сергеевича…

— Ах, это! — она жестко поджала губы. — Что я могу думать? Что? Настоящая подлость, низость, если не проявление шизофрении. Мне говорили… Я не поверила. Но… Не хочется верить, что человек может пасть так низко. Вот вам и хваленая демократия…

Решительным шагом человека, который точно знает цель, она направилась вон из спальни. Я — за ней, отнюдь не обрывая нить разговора:

— Вы совсем против демократии?

— Голубушка! — старая женщина уж точно презирала меня в эту минуту исключительно. — Какая демократия! Как были в прежние временя кланы, команды из самых сильных, волевых, целеустремленных, так и остались. Только в прежние времена откровенных бандитов, грабителей не было наверху. Биографии просеивались сквозь сито. А сейчас любой мерзавец при деньгах может занять высокий пост. Любой наглец может ошельмовать честного человека! Я поэтому не жалую газетчиков. И вас должна предупредить: не позволю никаких наветов на Владимира Сергеевича. Как бы я к нему лично не относилась… Но мои дети и внуки носят его фамилию. Ради них я никогда не скажу про Михайлова то, что… Никогда. Хотя, признаюсь, если бы захотела, то… нашла бы что сказать про него…

— Что-то очень страшное знаете про Владимира Сергеевича? — вкрадчиво, улыбчиво позволила я себе пошутить. А вдруг… — Например, он в юности съедал за обедом по целому младенцу… Жуткая картинка!

Женщина лукаво прищурилась:

— А хотя бы и страшненькое. Но оно со мной и умрет. Хотя, — она повертела белую пуговичку на кофточке, — если бы я не была ограничена потребностями семьи… если бы честь моих детей и внуков не пострадала — я бы давно написала и выпустила такие мемуары, что новая его жена-вдова… забыла б, как к его могиле ходить и болтать про святую любовь к святому человеку. Господи! — она истово перекрестилась. — Прости меня и отгони соблазн расплаты! Но, признаюсь, — она смотрела на меня почти привязчиво, признаюсь, с самого первого дня, как он нас бросил, хотела написать мемуары не мемуары, а что-то вроде… Чтоб сокрушить его счастье с этой наглой Софкой из Жмеринки! Но дети… И, все-таки, он ушел из квартиры и ничего не взял, все нам оставил.

— А говорят — скряга…

— Именно! Скряга, если речь не идет о его, прошу прощения, жеребячьих желаниях. Ради них он на все! Но чтобы из своего кармана помочь нуждающемуся — этого не было никогда. Хвалится — «дворянин». А мне рассказывали, что его бабка с утра выходила во двор и считала яблоки на деревьях. Истерики закатывала, если обнаруживала, что хоть одно пропало! Горничных пытала без устали, чтоб дознаться, кто да кто посягнул на её имущество… Вы, Таня, со временем иначе на жизнь и людей будете смотреть. Не как в юности, молодости. Вы поймете, что вся жизнь — сплошной компромисс. Только дураки пытаются прошибить стену лбом. И нет целиком плохих или же целиком прекрасных людей. У всех, у каждого и то, и другое компот… Да и в себе со временем успеешь разочароваться… Михайлов рано понял, как надо жить. Рано постиг правила игры. Тут надо отдать ему должное. Наивные думают, что достаточно таланта, чтобы играть и выигрывать. Нет и нет. Повторяю: если бы не честь семьи, если бы не Божий завет не мстить врагам своим — я бы такой портрет своего бывшего мужа создала! Взахлеб читались бы мои страницы, как ни один его роман или пьеса! Но…

Клавдия Ивановна обеими руками оправила высокую, времен шестидесятых, прическу из седых, подсиненных волос:

— Ишь, какие появились бесстрашные! Пакостить на могиле самого Михайлова! Будете писать — так и напишите: небось, в прежнее время, когда Владимир Сергеевич был в силе, при славе и почете, называл даже секретарей ЦК на «ты», — никто не посмел унижать его достоинство! По щелям сидели! Прятались, бездельники поганые! И кого, кого тронули! Двадцать два романа, тридцать одна пьеса и несчитано стихотворений! И они ещё смеют… Надо бы расследовать, кто сообразил клеить эту идиотскую бумажку!..

Я выдержала долгую речь возмущенной вдовы до конца. И ещё раз похвалила пирожки. Отпивая из чашки чай, спросила, как бы между прочим:

— У вас сохранились какие-либо черновики Владимира Сергеевича?

— Разумеется! «Последняя пуля» в первом варианте.

— Можно взглянуть? Если не сложно…

— Можно. Она у меня лежит тут, в шкафу. Я её положила туда года два назад.

Не верилось мне, что я увижу рукопись Михайлова, не верилось, потому что…

Однако Клавдия Ивановна положила на диван толстую, тяжелую папку, развязала тесемочки, пригласила:

— Смотрите.

Михайлов писал фиолетовыми чернилами, очень плотно. Клавдия Ивановна пояснила:

— Он не умел печатать. Только от руки. В доме поэтому всегда было тихо. Запрется и работает…

Вот те на… Выходит, сорвалась с поводка одна моя недобрая, очень недобрая догадка… и исчезла в тумане забвения?

— Клавдия Ивановна, — сказала я, потупясь над чашкой и словно бы совершенно без интереса, а так, — но вы говорили, что потом Владимир Сергеевич купил машинку и стал печатать… И уже не писал свои книги, пьесы от руки… Или я что-то не так поняла?

— Не так, не так, Танечка, — раздельно произнесла нечестная женщина с честным лицом. — Я сказала только, что он никогда не мешал нам. Что мы не слышали, как он работает.

— Машинки не слышали?

— Ну… в каком-то смысле. Немного слышали, конечно, но не настолько, чтобы…

— … она вас раздражала? — подсказала я.

— Вот именно! Вот именно! — обрадовалась излишней радостью запутавшаяся в моих сетях лукавая старая дама с камеей в овале под воротом лиловой кофточки, с прелестным профилем этой строгой красавицы под дряблым, желтоватым подбородком.

Однако зря я спешила праздновать победу над ней. Клавдия Ивановна высоко подняла голову и отчеканила, глядя на меня сверху вниз:

— Владимир Сергеевич всегда был очень пунктуален и очень добросовестный в работе. Он тщательно отделывал свои произведения. И не хотел, чтобы кто-то видел его черновики. Он их уничтожал. Именно так поступал и другой известный писатель — Константин Паустовский. Я сохранила этот черновик абсолютно случайно.

Кто сказал, что журналист, расследующий темные дела, должен быть ангелом? Я, увы, не ангел…

Для наивных: даже если у журналиста впереди сияет высокая, красивая цель, он по ходу расследования столько раз вынужден изворачиваться, придуриваться, а то и чуток шантажировать… Элементарно, Ватсон!

Стыдоба, конечно! Но что поделаешь, господа-товарищи…

Как бы то ни было, а с Клавдией Ивановной мы распрощались по-хорошему. Она, сообразившая, все-таки, что утратила бдительность, попробовала наверстать упущенное с помощью полусерьезных, но настойчивых угроз:

— Надеюсь, Таня, вы не позволите себе лишнего? Вы не из тех журналистов, кто из мухи раздувает слона? Кто пишет отсебятину и собственные выдумки предлагает читателям как правду? Иначе смотрите у меня! Я только с виду старенькая и никакая, но в случае чего пойду войной!

— Ну что вы, что вы! — мило улыбнулась я. — Зачем же так? За кого вы меня принимаете?

— И не только я пойду войной, — в голосе старухи зазвенела булатная сталь. — У меня есть дети… внуки… Они всегда встанут стеной за своего отца и деда. Можете не сомневаться!

Мне оставалось только подхватить эту как бы веселенькую нотку:

— И я могу об этом написать? О том, что Михайловы — это могучий клан, где дружба и честь в большой цене?

— О! Это конечно! Это к месту! — поощрила она мое начинание.

И уже совсем на закуску, восторгательно:

— Клавдия Ивановна! Какая прекрасная у вас камея! Просто чудо! Я смотрю, смотрю…

— О да! — она расслабилась, наконец, даже плечи опустила. — Это подарок Владимира Сергеевича… Еще в пятидесятые… Когда его «Последняя пуля» пошла на «ура»… Он знал толк в хороших вещах, не как другие… из бараков… Все-таки дворянство давало себя знать… ничего не скажешь…

— Большое, большое вам спасибо, Клавдия Ивановна, за то, что вы уделили мне столько времени! Я… как только моя статья появится в печати вам её принесу…

Мы улыбались друг другу и в ту минуту, когда наше последнее рукопожатие у порога распалось…

Отнюдь не была я уверена в том, что, закрыв за мной дверь, светская эта дама не плюнула мне вслед, не опечалилась оттого, что успела сказать мне лишнее, очень лишнее и опасное для процветания имени её мужи, отца её детей и внуков…

Не ангел я, совсем-совсем не ангел… Не слезая со своего взмыленного коня, я решила без передышки мчаться по следу дальше. Я тут же, у метро, позвонила третьей жене-вдове В. С. Михайлова, «рыжей-бесстыжей Софочке» и попробовала объяснить ей как нужна мне эта встреча с ней «в связи с приближающимся юбилеем известного писателя Михайлова».

Однако Софочка проявила железное нежелание общаться со мной, отговариваясь тем, что как-то не в настроении, что побаливает голова:

— Вы знаете, что такое полная Луна? Вы не знаете, что такое полная Луна? Милочка, да вы счастливица! Меня лично полная Луна съедает вместе с печенкой! Она меня буквально уничтожает! Она принялась уничтожать меня ещё в Сингапуре. Я буквально сама не своя. Я должна делать дела, но я не могу их делать! Вы меня можете понять?

Я её не могла понять хотя бы потому, что нужна она мне была до смерти!

Хотя понять меня какому-нибудь постороннему человеку было бы трудно, почти невозможно. Ведь с каким таким особым вопросом напрашивалась я в гости к одной из жен-вдов Михайлова? Даже вымолвить неловко, до того он несерьезен:

— Владимир Сергеевич при вас писал свои произведения от руки или печатал на машинке?

Ну что тут такого? Верно? Однако…

— Ладно, приходите, — наконец сдалась она. — Но только на полчаса. Мы уже в дороге. Именно, именно, уезжаем в Америку, у нас последние сборы… Навсегда… я оценила это её нежданное сообщение как удачу для себя. По логике вещей: уезжающий человек, особенно навсегда, непременно перевозбужден, рассеян и способен проговориться. Ему как бы уже нечего терять.

Софья Марковна жила в Крылатском, в кирпичном доме, построенном в свое время для партэлиты. Свидетельством избранности жильцов, населяющих сей комфортабельный улей, оставалось до сих пор то, что контейнеры для мусора имели правильную форму, а не кривились многожды битыми боками… Я… я, чуть-чуть стесняясь, пошла прямо к ним и заглянула в один, второй… Дальше всякий стыд исчез. Я увидела стопки бумаги, перевязанные шпагатом и политые сверху чем-то вроде томатного соуса. Я все их вытащила, ничуть не побрезговав, и отнесла в кусты. Там с помощью ланцета (подарок Алексея, средство защиты на случай нападения грабителей-насильников) обрезала шпагат, туго стянувший стопки, развернула газетные пеленки. Моему взору предстал листок с опечатанными словами: «В. С. Михайлов. Дикая рябина. Рома. 1969 год.» Четыре стопки и четыре романа. Значит, на этот раз судьба просто неслась навстречу моим желаниям. Оставалось сыскать прочный полиэтиленовый пакет или какую-нибудь сумку тут же, в контейнерах.

И опять везение — обнаружила среди всякой прочей дряни пусть скукоженный, но настоящий, с полузакрывающейся молнией, чемодан… А под ним — ещё стопку бумаг, завернутых в старые газеты, туго перетянутых знакомым бумажным шпагатом. На этот раз это были три пьесы В. С. Михайлова. Мой хищный глаз сцапал: романы напечатаны на одной машинке, пьесы — на другой, хотя годы близкие — 1969–1972.

Обладательница всех этих архивных сокровищ, я постояла, подумала, как бы их получше спрятать… Не нашла ничего другого, как затолкать чемодан с рукописями под машину, закрытую тентом… Авось, не пропадет… Но прежде в порядке предусмотрительности, от каждой рукописи отлистнула примерно по десять первых страниц и засунула в свою сумку.

Мне, конечно, не хотелось напороться на негостеприимный, раздраженный взгляд Софьи Марковны. Однако ничего подобного! Хозяйка обширной квартиры приветствовала меня как дорогую гостью:

— О! Как замечательно, что вы пришли! Я чувствую себя птицей в полете! Все вещи собраны! Все дела закончены! Вы же понимаете, как это хорошо, когда все сделано с умом и красиво?

Я кивнула.

— Проходите! Садитесь! Кофе или чаю? Представьте себе, мы очень, очень удачно обошлись с этой квартирой! Мы нашли чудесного человека, способного платить вовремя! Бизнесмен из Америки, бывший одессит, который сумел «раскрутиться». Он снял нашу квартиру на целых пять лет. Удобно ему и нам. У него основательный бизнес… Что-то такое в Сибири… нефть или металлургия… Он приехал к нам на черной роскошной машине с кондиционером! Ося! — позвала она кого-то, кто находился в других комнатах. — Как зовут машину, на которой приехал Давид Леонардович?

Мужчина отозвался тоже криком:

— Джип Гранд Чероки Лимитед!

— Какое шикарное название! — подпела я. — Просто очень и очень.

— Очень, очень! Вообще пока все у нас идет по плану. Ося будет представлять в Америке бразильско-российскую фирму. Мы будем жить в шикарном коттедже. Вам нравится этот кофе? Я привезла его весной из Сирии! Арабы пьют его день и ночь. Но очень маленькими глоточками. Очень крепкий и очень сладкий. Вы никогда не были в Сирии? Будет возможность — побывайте. Красивая страна. Но там сильны антиеврейские настроения. Вообще, нам, евреям, жить трудно… Вы русская? Значит, вам не понять…

— Почему же? — отозвалась я. — Если это беды…

— Ну как же не беды! — Софья Марковна тряхнула могучей гривой медно-рыжих, великолепно крашеных волос. — Как же не беды! Все время приходится осторожничать, напрягаться, искать лазейки. Я возненавидела этого негодяя, отщепенца Эдуарда Тополя! Кто его просил лезть со своими откровениями! Он же хуже всякого антисемита! Он натравил русских на евреев! Мы, например, с Осей приняли окончательное решение уехать из этой страны после его статьи! Он приписал нам евреям, полную неспособность жить в мире с остальными народами! Он оправдывает даже Гитлера! Он уверяет, что евреи у власти в России довели эту страну до катастрофы! Он пугает Холокостом в этой стране. Как же быть теперь тем евреям, вот как мой Ося, которые, действительно, не на последних ролях? В любое время — погром. Вот мы и бежим, бежим, можно сказать…

— Не преувеличивай, Софочка, — в дверном проеме возник рыжевато-лысоватый толстячок. — Мы не совсем бежим. Мы ещё подождем там, в Америке, как здесь все обернется. Возможно, представители еврейской национальности сумеют обуздать разрастающийся антисемитизм. Вы, девушка, случайно, не антисемитка? — обратился ко мне, принаклонив круглую голову с отблеском света на плешинке.

— Да нет, — сказала я. — Меня вообще этот вопрос не колышет…

— Вероятно, в вашем роду были евреи? — с надеждой спросил Ося.

— Все русские, до одного, только один из прадедов белорус.

— Ну завели, — послышался глуховатый, тусклый голос ещё одного мужчины. Толстячок Ося подался в сторону, и рядом с ним возник… знакомый мне писательский «похоронщик» Михаил Маркович.

— А, это вы! — словно бы обрадовался он мне. Я же немного посмирнела — на нем был все тот же ритуальный черный костюм и режущая белизной рубашка. — Удивлены? Сцена бегства евреев в землю обетованную, то есть в Америку, и тут же я, ритуальщик? Загадка плавает поверху, как жир в курином бульоне. Софочка — моя родная сестра. Я вынужден принимать её со всеми её предрассудками. Теперь она придумала, будто бежит от антисемитизма! Ей нравится такое объяснение. Хотя она бежит с Осей от больших денег к ещё большим. Возможно, им очень повезет. Возможно. Но фортуна распорядится так, как ей надо.

— Миша! — обиженно вскричала Софья Марковна. — Ты способен испоганить любое торжество.

— Помилуй, Соня, — «похоронщик» развел руками, — о каком торжестве ты ведешь речь? Подумаешь, собрали шмотки и рванули в Америку! Только не надо рыдать над теми евреями, которые остаются здесь. Еврей, если он с врожденным еврейским бесстыдством, всегда приспособится. Возьмем того же Генриха Горовика, который во времена советской власти только и делал, что сочинял байки про бесконечно загнивающие Штаты? Он ещё приволок к нам, в Союз, какого-то там безработного в кепарике. Чтоб, значит, мы, то есть весь советский народ, слезьми облили этого несчастного. Чтоб Советы поддержать. А теперь? Вовсю разоблачает «гнилую» советскую власть. Или Павлуша Зорин? Всю жизнь прилюдно клял Америку, как кучу навоза. Теперь восхваляет! Теперь демократ из демократов…

— Михаил! — строго сказал толстячок Ося. — Есть же предел… О чем ты? Против кого? Меняются обстоятельства — меняется и способ сосуществования с ними. Аксиома.

— Вот о том и Тополь говорит! Про иезуитскую способность нашей породы приспосабливаться к народу, среди которого очутились, и сосать из него соки.

— Ты плохо читал Тополя! — топнул черной лакированной туфлей принципиальный Ося. — Тополь нас не предал! Он не забыл сказать о главном! Он подчеркнул, что мы, евреи, избранники Божьи, что нам, именно нам Бог дал таланты, сметливость, быстроту ума! Он утверждает, и справедливо, что только евреи способны играть и проигрывать и подниматься вновь, что даже самые талантливые русские не способны к настоящей борьбе, они после первого проигрыша сдаются…

— Очень правильная мысль! Бриллиантовая! — фальшиво восхитился «похоронщик». — Тому пример Великая Отечественная… Как известно, не русские её выиграли, а фашисты…

— Тетеньки-дяденьки! — закричал откуда-то из комнатных глубин женский голос. — Чем языками колоколить, лучше б сказали, куда девать валенки. Иль с собой возьмете?

— Тетя Надя, тетя Надя! — отозвалась ответным криком, не сдвинувшись с места, Софья Марковна. — Идите сюда! Какие валенки? Где вы их нашли?

Раздвинув мужчин, в комнату вошла пожилая женщина, точнее старуха в лиловом фартуке с красным петухом на кармане и черными валенками в руках. Она оглядела присутствующих плутовским взглядом и вынесла им приговор:

— Болтуны! Языкам покою не дают. А надо в дорогу собираться, с вещами расправляться. Если ещё что про русских удое скажете, плюну и уйду. Ковыряйтесь сами! Вяжите, выбрасывайте… Больно знатные! А как что надо по делу, так «где ты, тетя Надя?» Обижайтесь не обижайтесь, а я вам об этом напрямки скажу напоследок-то… Вот папаша ваш, Ося, куда уважительнее был, хотя и служил по тюремному ведомству… Сажал, значит, людишек…

Я подрастерялась. Мне как-то неловко стало смотреть на взрослых людей, воображающих о себе Бог знает что и словно бы отшлепанных внезапной старушкой-озорушкой.

Однако никто из них не смутился, даже Софья Марковна протянула усмешливо:

— Теть Надь, вечно вы нападаете… Подумайте сами, на зачем нам в Америке какие-то валенки? Заберите себе, если надо. О чем говорить?

— Как это о чем говорить? — задорно выкрикнула старушка-озорушка. — О честности и говорить! Хороша бы я была, если бы без спросу прикарманивала чужое! Нет уж, Бог меня спасает от дурных хотений! Бог хочет, чтоб я на тот свет ушла без больших замечаний с его стороны! Это богатеям все нипочем! Им лишь бы деньги грести лопатой, даже если эти денежки от вдовьих и сиротских слез взмокли…

— Тетя Надя! — взмолилась Софья Марковна. — Хоть вы не философствуйте! Вам же ещё надо антресоли доразбирать! И всякий откровенный хлам выбросить…

— Хватилась! — старушка-озорушка прижала к груди валенки, как букет цветов. — И разобрала и выбросила. Целых четыре пачки желтых бумаг… Тяжелые…

Глаза у Софьи Марковны расширились. Она вскочила с кресла:

— Какие пачки?! Кто вас просил?!

— Так вы сами, и чего теперь спрашивать? — стояла на своем старуха-домработница, — если по всему виду бумага старая, в пыли…

— Ося? — гневно позвала Софья Марковна. — Ты понимаешь, что сделала эта упрямая? Что она выбросила?

Когда её гневливо-расстроенный взгляд встретился с матово-невозмутимым взглядом мужа — они вдруг разом понятливо кивнули друг другу, и Ося перешел сразу на крик:

— Тетя Надя! Сейчас же вниз и найдите эти бумаги, и принесите их сюда!

— Господи Иисусе! — перекрестилась старушка-озорушка, уж точно только делая вид, будто насмерть испугалась. — А ничего если я сверху кинула банку с протухшим томатом? Ничего если заодно с вонью принесу?

— Ничего! Главное — найдите и принесите! — потребовал Ося.

А я… я решила, что нахожусь на самом верном пути к решению задачки про трупы пятерых человек… Только бы под тент над машиной не залезли какие-нибудь мальчишки и не унесли чемодан с рукописями В. С. Михайлова…

Старуха, между тем, ушла. Сердитый Ося и раздраженная Софья Марковна прильнули к окну, видимо, наблюдая за тем, как тетя Надя роется в контейнере для отбросов…

Бесполезность её попыток сыскать необходимое тотчас отразилась на лицах мужчины и женщины. Они одеревенели.

Первым оборвал затянувшееся молчание муж:

— непонятно, куда могла подеваться такая кипа бумаги!

— Возможно, кто-то взял её заворачивать продукты, — откликнулась жена. — Сейчас все берут, воруют…

— Твоя непредусмотрительность не делает тебе чести, — сказал муж.

— Но почему непременно следует думать о худшем? — воскликнула она с надрывом.

— Не рви мне барабанные перепонки! — попросил он. — Теперь понимаешь, почему бизнесмен я, а не ты? В деле мелочей не бывает.

Цена рукописей В. С. Михайлова, припрятанных мной так вовремя, подскочила ещё выше в моих глазах…

Возвращения ни с чем старушки-озорушки я ждала с тревогой. Но она явилась агрессивно-веселой:

— Украли бумаги! Уперли! Может, бедные какие люди, чтоб в макулатуру сдать. А вы-то чего страдаете попусту? Вон сколько времени не вспоминали про эти пачки. Теперь, значит, здрасьте! Спохватились! Если б загодя предупредили, чтоб тетя Надя к ним и не прикасалась, тетя Надя бы их за три версты обошла б.

— Уймитесь! — повелительно сказала Софья Марковна. — Не вашего ума дело, что нам важно, что нет.

— Софочка, ах, Софочка, — внезапно хозяин показал в улыбке свои наполовину голубоватые, наполовину золотые зубы, — рухнул твой бизнес в самом начале… А удача, казалось, была в руках… Вывод? Цени меня, своего мужа, и держись за него всеми ноготками!

У меня, как говорится, на кончике языка вертелся вопрос: «Что же у вас пропало? О чем такая глубокая печаль и три пуда раздражения впридачу? О каком рухнувшем бизнесе речь?»

Но смолчала, конечно. Подождала…

Зато свой текст выдал скептичный, неунывающий «похоронщик»:

— А я скажу тебе, Софочка, кто уволок и куда эти самые бумаги. Это он лично, Владимир Сергеевич, и прямиком в свою могилу. Угадал твой замысел и подсуетился. Он умел опережать события, этого не отнять. Но почему ты забыла о Тане… Она же по делу…

Софья Марковна посмотрела на меня как на пустое место, но проронила:

— Так что вам от меня надо?

Конечно, я дрянь, конечно, лицедейка и потому, напустив на физиономию почтительную робость, а в голос добавив сбивчивость от смущения перед гранддамой, сказала:

— Заканчиваю большую статью о Владимире Сергеевиче… Обошла многих, кто его знал. Но без беседы с вами, уверена, мои знания о выдающемся писателе будут неполные… Прошу вас ответить всего на несколько вопросов. Скажите, Владимир Сергеевич был очень трудолюбивым человеком?

— Еще бы! Не отнять! Всюду успевал, — был ответ.

— А как вы расцениваете… если слышали, тот факт, что на крест, на его могиле кто-то несколько раз приклеивал бумажку с фамилиями трех писателей?

Софья Марковна и Ося обменялись быстрыми взглядами.

— Хулиганство! — сказала она. — У кого-то переизбыток чувства юмора. Или вы думаете, — женщина внезапно расхохоталась как девочка, — вы думаете, что это я сделала? Как бывшая жена, которую он бросил? Как эксцентричная женщина, когда-то в юности работавшая с папой-мамой в цирке? Кто-то так считает? Клавдия Ивановна, эта старая ханжа, пришла к такому выводу? И вам голову забила этой чепухой? Все не уймется! Никак не может простить, что Михайлову надоело её занудство и он предпочел меня, красавицу, хохотушку! Вот и носится со своим ханжеством! Вот и хвалится, что дети и внуки у неё от великого писателя! В Бога уверовала! Со свечкой в церкви стоит! Но лгунья, оборотень! Ах, как жаль, что я теперь не могу отплатить ей за все! Я же и название придумала своим воспоминаниям о Михайлове: «Клавдия, не лги…» Но ещё не все потеряно! Я ещё дам знать о себе. Все, что ни делается, все к лучшему! Америка открывает просторы! Я там сяду вплотную и напишу про эту лицемерку все, все и кое-что еще! У меня хватит материала! Подумаешь, рукописи… И без них будет что рассказать об этой парочке…

— О какой парочке?

— Да о них же! О них! О Клавдии и Михайлове! — рассердилась на мое тупоумие темпераментная Софья Марковна.

А я сейчас же и убедила её лишний раз в том, что ну не голова у меня, а полено, спросила, дебильновато расширив глазки:

— Но почему же вы здесь это не написали? Сейчас же сенсации читаются нарасхват!

— Здесь?! — Софья Марковна подозрительно уставилась на меня. — Вы работаете в газете и ещё спрашиваете почему? Вы словно не знаете, как здесь легко убить человека? Вы думаете, это совсем не опасно тронуть Клавдию, если у неё сыновья и внуки в бизнесе? Вам не известно, что на приеме в английском посольстве случилось? Нет? Вы и вообразить не можете!

— И что же?

— А то, немыслимое, невообразимое! Я приобрела белое чудесное итальянское платье, и мне его залил крюшоном михайловский внучек, клипмейкер Игнатий! При всех залил! Испортил дорогую вещь безвозвратно! Я его тете Наде отдала… Может, её племянница как-то что-то из него себе соорудит… Сирота… только в жизнь вступает… Ну так о чем мы? Об этом абсолютном сволоче Игнатии! Думаете, он случайно этот крюшон опрокинул на мое белое платье? Он, подлец, так вот отплатил мне за то, что я как-то… прилюдно… в гостях у приличных на вид людей сказала, что собираюсь писать мемуары и такое в них порасскажу про Михайлова и его верную Клавочку… Всего-то! Кто-то передал! Всегда найдутся добрые люди! Итог — дорогое платье к черту! Ах, с какой ухмылкой, такой волчьей, он как будто извинился передо мной! «Простите, будьте добры! Но здесь так толкаются… а некоторые даже хотят сочинить поклеп на моих любимых бабушку и дедушку. Бедные людишки! Даже не представляют, что их можно в момент превратить в желе! Позвольте мне посыпать солью на это чудовищное пятно. Говорят, помогает…» Ничего себе! Как сыграл! Артист! Думает, раз имеет дворянское происхождение, ему все можно! Мой родной дедушка по матери тоже многое мог! Он в девятнадцатом был переведен из Киева в Москву. У них с бабушкой не было квартиры, одна комната целых семь месяцев. Но мой дедушка был тогда, слава Богу, большевик и член какого-то там большого совета по просвещению. Он работал в Бюро с такими важными людьми, как, представьте себе, Зорин, Лацис, Нахимсон, Корсак, Вера Слуцкая. На их счастье, из Москвы убирались все эти зажравшиеся расфуфыренные дворяне, и одна такая бросала квартиру из трех комнат. Мне рассказывали, какая это была запущенная квартира. Там на двуспальной кровати сидела эта буржуйка в кудряшках. В ногах у нее, представьте, лежала породистая собака с тремя щенками. Она раскладывала пасьянс. И тут же петух на соломе. И ни куска хлеба. Эта неприспособленная дура пробовала гадать посторонним людям и совершенно не вписывалась в социалистические лозунги. Ее как нетрудовой элемент могли и арестовать. Она сразу согласилась отдать эту свою квартиру моим бабушке и дедушке. Они потом получили совсем хорошую, из пяти комнат.

— А потом их расстреляли как врагов народа в тридцать седьмом. Так и идет, — вставил «похоронщик». — Ты, вроде, о платье начала, а влезла в дебри политики.

— Не волнуйся, я ещё не потеряла рассудок, как Наталья. Мне не снятся белые свиньи и красные быки. Я отлично помню, о чем говорю. Как я его ненавижу! Какой наглец! Но он дал мне своим случайным крюшоном подумать. Я подумала и решила, что мне вряд ли стоит выпускать свои мемуары в этой бандитской стране, где одни сплошные революции. Я не смогу спокойно спать, потому что эти михайловские потомки на все способны. Они, я убеждена, могут и киллера нанять. Вы удивлены, дорогая газетчица? — Софья Марковна посмотрела на меня и сказала раздельно. — Ха-ха! Вы их плохо знаете! Но я-то знаю! И поэтому решила писать свои мемуары в Америке. Со всех сторон польза. Там и заплатят как надо. И бояться не обязательно этих зарвавшихся игнатов… Вы, надеюсь, не настолько близки с этой семейкой, чтоб…

— Да нисколько! — открестилась я с пылом. — Об этом Игнатии вообще первый раз слышу! Негодяй, конечно, если позволил себе такое… с платьем…

— Тот ещё негодяй! Подлец! Скотина!

— Скажите, Софья Марковна, — полезла я в огонь, но осторожненько и довольно грациозно, — а у вас случайно не сохранились черновики Владимира Сергеевича? Хоть какие-то? Я буду очень вам признательна, если…

— Черновики? — она резко тряхнула своими обильными медно-золотыми волосами, рассыпанными по плечам, и глянула на меня недобро, пиявисто. Какие черновики?

Я сейчас же и приладила к лицу уже не раз опробованное дебильновато-простодушное выражение и вымолвила с кротостью:

— Да любые… Даже не черновики, а какая-нибудь страничка… Чтобы дать в газете к моему материалу факсимиле…

— Очень своевременное желание! — с фальшивой торжественностью отозвалась моя собеседница. — Неужели вы ничего не поняли? Здесь же при вас все… И эта вредная тетя Надя с валенками… Невезучая вы! Вот только что, перед вашим приходом, исчезли рукописи! Несколько штук! Я их хранила, хранила! На всякий случай… Затолкала в самый дальний угол антресолей. Но эта вредная, глупая старуха переусердствовала, выбросила рукописи на помойку! И кто-то успел схватить! А то бы, а то бы, — женщина хихикнула, вы имели счастье лицезреть эти страницы, где прославленный, выдающийся и так далее и тому подобное…

— Я слышала, что он все их писал от руки?

Софья Марковна помедлила, пригладила указательным пальцем левую бровь, потом правую и швырнула мне сквозь улыбающиеся губы последнее откровение:

— Как же! Только от руки! Все сидел, все вкалывал, писал, писал… Кстати, вы второй человек, который интересуется рукописями Владимира, вдруг сказала она и удивилась. — Верно, второй человек за этот месяц…

— И что вы ему сказали?

— Мужику-то этому? А нет у меня ничего, не сохранилось. Мало ли какие у него цели. Сейчас лишнего человека в дом пускают только идиоты. Буквально на днях наших соседей чуть не ограбили. Уже дверь выбили одну металлическую. Со второй возились… Но тут хозяйка приехала в лифте и как завопит… Спугнула.

— Но это мог быть и литературовед… Ведь имя Михайлова на слуху, его жизнь и творчество…

— Ай! Не надо этих особенных слов! — Софья Марковна поморщилась как от горького. — Зачем мне забивать свои мозги какими-то литературоведами? Если, к тому же, среди них полно идиотов? Что они знают, что? Роются как черви в чужих гробах… Да и времени у меня тогда не было болтать. Сказала — ничего нет, никаких черновиков. Мы с Осей улетали в Лондон, к его сестре. Она там имеет целый замок. И лошадей. Ей даже дали какой-то титул… Пошли они куда подальше, все эти литературоведы! Я ж говорю — всех переплюну, если опубликую «Клавдия, не лги…» Бомба! Атомный взрыв! И за свое белое испорченное платье отплачу! Этот наглый Игнат ещё взвизгнет у меня! Еще покроется пеной! А то в такой славе! И дедушка у него прямо из марципана! Прямо чистенький, как ягненочек! Шарахну Клавдии и её потомкам в лицо такое — мало не покажется! Если, конечно, Ося не остановит… Он у меня осмотрительный. Он не хочет, чтобы его любимую Софочку разнесло в клочья, как принцессу Диану.

— Нет. Не хочу, — подтвердил её супруг и выключил забытую всеми газовую горелку, трудившуюся зря. — Нам ещё предстоит много всего. Вся жизнь впереди.

— Как хорошо ты сказал! — отозвалась Софья Марковна. — Сразу подарил какую-то необыкновенную легкость и хорошее настроение. Ося, Осенька, ты же знаешь, я человек настроения. Я люблю суету, шум, движение. Тогда жизнь кажется бесконечной! Хочу в цирк! Чтобы музыка гремела и все сверкало вокруг! В цирке я чувствую себя совсем молоденькой! Кажется, захочу и пробегу по канату, как когда-то… Плевать, Ося, на пропажу! Значит, так было угодно судьбе! Ося! Осенька! Не важничай! Тур вальса!

Она вскочила со стула, сдернула с места своего терпеливого толстячка, обхватила его за талию и принялась вертеть, впрочем, без особого успеха. Но именно эта неспособность бизнесмена к танцам и умилила её до восторженного крика:

— Бегемотик мой! Носорожик!

Мне пора было исчезнуть. Произнесла, как показалось, весьма удачную фразу:

— Простите, но я, действительно, как-то не вовремя. Вы собираетесь в дорогу, а я с Михайловым…

— В какой-то степени — таки да, — отозвался запыхавшийся муж Софьи Марковны. — Заниматься посторонними вопросами… в такой момент…

До лифта меня взялся проводить «похоронщик». Я нажала кнопку вызова. Но машинка не сработала. Слезать пешком с тринадцатого этажа не хотелось. Михаил Маркович смотрел на меня остреньким умным взглядом и размышлял вслух:

— Не простая вы девушка, Танечка. Я поспрашивал… у своих… Если вы чем-то интересуетесь — это опасно для кого-то.

— Но не для вас, — нашлась я.

— Боже мой! Я позволю себе немножко посмеяться! Вы из тех, кто хочет усовершенствовать мир. Вы ещё верите, что тут можно что-то сделать.

— А вы во что верите, Михаил Маркович?

— В фортуну, в колесо. Иной и умный, и талантливый, и благородный, а нет ему фарта, не идет… Всю жизнь мучается, мается, вечно без денег, без пристанища, где ждет добрый, любимый человек. А иной, глядишь, ни умом, ни внешностью не блещет, а все у него так удачливо, складненько и само по себе… Увы, не от ума, не от красоты, а от везения судьба складывается у кого счастливо, а у кого — хуже некуда, вечная невезуха.

Лифт пришел, отворил зев, затворил и ушел. «Похоронщику» хотелось выговориться. Было очевидно — это человек смертельно усталый и одинокий.

— Вы атеист? — спросила я его.

— Был атеистом. И очень убежденным. Верил в то, что человек вроде туши коровьей или там бычьей — мясо, и не о чем больше говорить. Тем более после смерти — прах и не более того, удобрение. Но близость к «царству мертвых», печальные мои обязанности поколебали эту мою атеистическую необременительную для души веру. Со мной произошло. Мысли одолели… Хорошо, думаю, человек создан природой наподобие всего живого. Но ведь именно человек — сложнейшее явление природы! Тончайший её инструмент! Как же в таком случае природа может обращаться с ним небрежно? Умер и все? В яму безо всяких последствий? Добрый или злой, честный или вор? Весь ушел? Не верю! Согласен с теми, кто доказывает — энергия не исчезает. Думаю, даже дурная. Вроде сумасшедшей жажды славы, успеха…

— Михайлов из таких?

— Очень даже! Очень! Хотел всюду успеть и быть в первых рядах! Жен менял, как перчатки! Не говорю о любовницах. Спешил жить. И пожил в свое удовольствие. Моя сестра Софочка купалась с ним в роскоши, посещала высшие сферы… не отнять. Набаловалась. Но детей не хотел. Работать мешали. Что в итоге? Одна. Слава Богу, нашла Осю. Загорелась Америкой… Америка! Рай! Ха!

— А вы? Почему туда не рветесь?

— Скорее всего, потому, что… а зачем? В земной рай я не верю, массовому психозу поддаваться не люблю. Я — сам по себе. В свое время во всех этих длинных, дурацких анкетах с гордостью писал: «Родственников за границей не имею…» Я ведь продукт эпохи… Следовало этим гордиться гордился. Мои соплеменники сразу помчались в Америку, когда стало разрешено. Самые ловкие сделали хорошие деньги, мотаясь туда-сюда, как «бедные родственники». Еврейское братство с Брайтон-Бич жалело их, дарило вещи, давало деньги. Они, «сирые» в кавычках, перли в Россию огромные багажи и здесь спекулировали. Я смеялся. Я сам не ангел. Но я смеюсь над большой суетой. У меня жена русская. Мои дети — полукровки. У меня в семье все вопросы не еврейские или русские, а русско-еврейские. Скандалов хватает. Я сам кричу им, чтоб не ссорились, чтоб ценили свою и чужую жизнь. Как иначе? Иначе — сплошная глупость. Нас, каждого, подстерегает масса опасностей! Болезни, преступники, готовые ограбить, убить… Аварии, катастрофы. И вот — черная пропасть могилы, гроб… Так и хочется повторить почти слово в слово сказанное поэтом Михаилом Светловым: «Люди! Лучше дарить цветы в теплые живые руки, чем кидать их поверх холодных…» Лучше не жалеть добрых слов живому человеку, чем произносить их над гробом… Но кто меня послушается? Кто?

И вдруг вопрос на засыпку:

— Неужели вас всерьез интересует покойный Михайлов?

— Да. А что? Вы его сильно недолюбливаете? Потому что он бросил вашу сестру?

— Не крошите меня мелко, девочка. Он Софочку не выгнал на мороз. Он оставил ей квартиру. Он от презрения оставил ей квартиру. Он мог брать у государства другую. И он её взял. Он многое мог себе позволить. Когда он умер, меня вызвали в Союз и потребовали организовать ритуал по самому высшему разряду. Я сделал все в лучшем виде. Но чувствовал себя пигмеем. Он и в гробу презирал всех, кому не было доступа в самые высшие сферы. Не любил я его, не любил… Мне, признаюсь, часто хотелось… когда ещё он был Софочкиным мужем… сказать ему с юмором: «Между прочим, все там будем, и вы в том числе, поэтому не предлагайте мне спитой чай, а заварите свежий».

— Он что, и на чае экономил?

— А как же!

— Получается… его многие не любили?

— Вроде этого… Давил. Всем своим видом давил нас, маленьких людишек. И при советах дворянином глядел.

— Как по-вашему, он умер сам или…

— По документам — сам. Но я давно никаким документам не верю. Я многое должен был скрывать от народа как профессионал. Сколько же было случаев, когда писатель или поэт кончал жизнь самоубийством, но этого никто не знал, кроме посвященных… Человек вообще хрупок, равновесие его психики нарушить не так уж и сложно… Иной раз смотришь — богатырь! Геркулес! А на самом деле — одинокий мальчик, которому осточертело все и вся. А другой вдруг утратил всякий смысл жизни… тем более, если по совести, большого смысла во всей этой суете нет и нет… так, привыкаем, изображаем… Я, представьте, знал одну старую даму, жену известного писателя с удивительно сильным и смелым характером. Она позвала меня и сказала: «Я скоро умру. Сама. Так надо. Врачи подозревают у меня плохую болезнь. Прошу похоронить меня рядом с мужем. Деньги возьмете там-то». Я не очень-то поверил в её решимость. Я исходил из того, что жила она в большой квартире, среди картин, антиквариата… Но она свое решение не изменила… Через три дня после нашего с ней разговора её нашли мертвой на постели, одетой в хорошее платье, причесанной… Вот какие характеры встречаются!

И без перехода:

— Как вы, Танечка, думаете, кому понадобились старые, пыльные рукописи? Зачем их вынули из контейнера с отбросами?

— А это о них шла речь? — состроила я из себя ветошку, брошенную в угол, чтоб уж ничуть не отсвечивала. — О рукописях самого?..

— Чудеса! — повертел головой «похоронщик». — Моя сестра всегда была безалаберна… Хотя строила большие планы. Каждому свое. Вы не верите, что Михайлов умер сам? Вас смущает близость его последней жены Ирины с молодым человеком по имени Андрей?

— Положим.

— Вам мой совет. Добрый, — Михаил Маркович положил мне руку на плечо. — Не копайтесь в помоях. Не ищите справедливость. Занятие хлопотное и пустое. И опасное, кстати. Тот, кто способен убить одного, — легко убьет другого, чтобы сохранить тайну. Я именно это все эти годы вдалбливал в растрепанную голову своей сестрицы Софочки. Ей хотелось позлит вторую жену Михайлова Клавдию… За то, что Клавдия открыто обзывала её «проституткой». Но я сумел удержать… У Клавдии дети и внуки Михайлова, и кто знает, какие у них связи… каким камнем ударят из-за угла. Кажется, Софья что-то уразумела…

— Вы это совершенно серьезно? Про камень из-за угла?

— Девочка, моя профессия давно убедила меня в том, что обиды мало кто способен прощать, а обида, пусть и справедливая, но нанесенная печатно, ведь Софочка хотела обнажить кое-что из жизни Михайловых, — вызвала бы у Клавдии и законных потомков известного, заслуженного непредсказуемую реакцию. Если же учесть, что вряд ли его сын-бизнесмен не имеет своих «бритоголовых», то…

— Ну надо же! Сколько интересного вы мне рассказали! — проворковала «ветошка».

— И поучительного, — добавил «похоронщик», снимая руку с моего плеча. — Ося, между прочим, тоже контактирует с «бритоголовыми»… А как же! Все, все, кто хочет достичь, сохранить, приумножить — держат при себе… — Мой собеседник улыбнулся мне извинительно даже. Но золотой его клычок блеснул как-то нехорошо, многообещающе… Или мне это почудилось?

— Не будем о суетном, — вдруг попросил меня этот весьма непростой человек. — Давайте закончим наш разговор любовью. Почему нет? Я вам расскажу сейчас очень странную, но абсолютно достоверную историю о любви. Возможно, она где-то как-то вам пригодится… Начну так… На одном из московских кладбищ стоит полированный камень со скромной надписью: такая-то, родилась тогда-то, умерла тогда-то. И к этому камню до сего дня приходят двое. Иногда поодиночке, иногда вместе. Один помоложе, другой постарше. Шатен и блондин. Приносят цветы, подолгу стоят молча.

Теперь приготовьтесь возмущаться и митинговать на тему: «Какой ужас! Какой позор! Как они могли! Как она могла!» Ибо у нас почему-то считается самым незначительным грешком изменять мужу или жене, но «так, чтобы никто ничего не знал». Умеешь прятать концы в воду — правильный человек. Не умеешь — дурак.

А тут такая история. Работал на большой сибирской стройке один молодой человек. И, видимо, был он весьма головастый — начальствовал, возглавлял, получал премии и благодарности. И пробовал записывать свои впечатления о жизни. Возможно, он уже тогда осознал себя писателем. А такие люди, если талантливы, то, конечно, очень и очень чувствительны. И склонны к неординарным поступкам.

Приехала на ту стройку молодая и, видимо, очаровательная монтажница-высотница, и высмотрел её наш начальник и будущий писатель. Полюбил. Подробно описывать, как именно и за что полюбил, не буду, не смею. Это под силу разве что таким гигантам, как Лев Толстой или Иван Бунин. Но полюбил накрепко, судя по тому, что произошло потом. Полюбил смертельно. Есть, выходит, и сегодня такая злая любовь, способная скрутить в бараний рог и весьма преуспевающего молодого начальника на большой стройке… И все в общем-то складывалось поначалу просто, радостно, безо всяких нежелательных зигзагов. Юная монтажница-высотница и её возлюбленный сыграли свадьбу. Тосты, пожелания, светлая уверенность в том, что «завтра будет лучше, чем вчера».

Видимо, юная жена ум имела глубокий, сердце чуткое и вскоре поняла, что её муж — человек талантливый и надо ему всерьез заняться литературной работой. Она поддерживала его, вдохновляла и внушала уверенность в своих силах, как делает это всякая хорошая, мудрая женщина, знающая, как важно любимому услышать от любимой: «Ты все сможешь, если захочешь!»

Как они жили потом? Видимо, неплохо и дружно, если вместе собрались и уехали в его родной город, где он решил с головой уйти в сочинительство. А дальше… Дальше прошло время, и однажды, возвратившись домой, наш писатель обнаружил, что рядом с его любимой и вполне привычной женщиной сидит молодой человек с ясными, бесстрашными глазами. Очень может быть, что никто ничего не сказал в ту минуту друг другу. Ни он, ни он… То есть двое молчали, глядя друг на друга. Она же сказала: «Прости, но так получилось… Мы любим друг друга». И он, муж, хлопнул дверью… Конечно же, он не собирался унижаться, просить вернуться к нему, обещать, что сумеет любить её, любимую, ещё больше, нежнее, чем любил. Он же мужчина. Он же умеет писать рассказы, которые другие читают и удивляются: «Как хорошо, свежо, истинно…»

Как он мучился, как он страдал, хватался за голову, отшвыривал ногами табуретки, как пил и пробовал натужно веселиться, тоже не стоит много говорить. Все это станет яснее ясного, если сказать следующее: «Не выдержал, дрогнул, жажда видеть, чувствовать, лелеять любимую оказалась злее мужской гордости и всех завещанных от общественности призывов. В том числе и этого: «Жит втроем? Крайне непотребно! Чудовищно, безнравственно!»

И тем не менее… Он знал, он верил, что и второй её избранник мучается такой же страстной любовью к его единственной. И для него, второго, нет хода назад, а только к ней…

Что то такое? Что за «порча» такая напала на двух здоровых, крепких парней? Но ведь вопрос можно поставить и чуть иначе: что же за чудо была эта молодая женщина, сумевшая разом, без особых усилий, приворожит двоих?..

Конец жизни втроем пришел с той стороны, откуда его меньше всего ждали. Она заболела — тяжело, безысходно и умерла… И они вместе хоронили её и оплакивали, а потом воздвигли камень на том месте, где успокоилось её хрупкое, источенное страстями и болезнью тело. И шли не месяцы — года, но ни тот, ни другой не могли забыть свою единственную, неповторимую. И один из них, писатель, пристрастился к вину… И кое-кто из собратьев смотрит на него, пьяненького, «косенького», то ли с небрежной игривостью, то ли с насмешливым презрением…

Мой вам совет, Танечка, — любите. Это единственное на земле занятие, которое дает отраду сердцу… А все эти помойки жизни… Их слишком много, все не разгребешь. Более того — надорвешься. Не цените вы свою молодость… Впрочем, пока ею обладаешь — она для тебя ничто. Так было, так будет. Ну, всего вам хорошего! Помните: вы — очаровательны. Если бы мне было сегодня хотя бы сорок… Но увы, увы!

Вот и думай тут что хочешь… Враг он мне или друг? Во всяком случае, следовало улыбнуться ему на прощанье, и я улыбнулась. Следовало уходить от дома, где экстравагантная рыжеволосая Софья Марковна собиралась в Америку со своим денежным мужем, походкой легкой, вальяжной такой, словно все мне по фигу, и «нов проблем».

Так я шла, и ветер играл в моих волосах, и сумка, повешенная на плечо, моталась легковесно, легкомысленно, туда-сюда…

Но внутри-то, в душе, тлел и обжигал уголек тоски по утраченному и творилось что-то вроде молитвы: «Только бы мальчишки не сунулись под тент и не вытащили чемодан с рукописями! Только бы он сохранился!»

Я ни разу не оглянулась на покинутый дом, но чувствовала — меня он не отпустил с миром, смотрит мне вслед кто-то из семейства Софьи Марковны, кто-то не спешит доверят моей беспечной походке…

Что дальше? Дальше я дождалась полуночи, оделась в темненькое, волосы спрятала под косынку бандана, как принято у пиратов, и пошла «на дело»… Подобралась к машине, закрытой тентом, без особых сложностей, радуясь, что она вся в тени, но когда протянула руку в глубину, под жесткий брезент, рука наткнулась на… кромешную пустоту. Жар хлынул в лицо. Невезуха! Чемодан исчез! Села на землю, отдышалась. И лишь тут поняла, что не туда руку тянула, что чемодан положила под тент с другого боку машины… Но ой же как боялась ошибиться и на этот раз! Как не хотелось, чтобы рухнула в секунду моя надежда заполучить помоечный чемоданишко с рукописями Михайлова!

Замерев сердцем, пошарила под днищем машины и… о радость! — рука уперлась в твердь… Это был вожделенный чемоданчик…

Стоит ли говорить, как осторожничала, пробираясь кустами к шоссе, как не верила сама себе, когда мчалась на пойманной машине со своим кладом к себе домой! Как заливалась смехом от собственной удачливости, слушая неприхотливый, но тоже по-своему забавный рассказ пожилого шофера с большой, тоже забавной, бородавкой на переносице:

— Моей матери, как пострадавшей в репрессиях, позвонили утром и говорят: «Приходите, будем раздавать гуманитарную помощь из Германии, вещи и обувь». Моя мать в ответ: «Откуда, откуда помощь? Из Германии, от фашистов, что ли? Не пойду!» Во как долго войнушку помнит. Медсестрой в полевом госпитале три года отпахала. Чего только не повидала! До сих пор с Германией не подписала мирного договора…

Дома, не раздеваясь, прошла с чемоданом в свою комнату, дернула молнию, вынула рукопись за рукописью, убедилась: «Так и есть. Романы отпечатаны на одной машинке, а пьесы — на другой. Хотя это ещё ни о чем не говорит… Но…»

Но план у меня уже созрел. Жесткий такой, железобетонный и не шибко гуманный. И я понимала, что буду делать нехорошее, очень даже такое сомнительно добродетельное. Однако остановиться не могла. Иначе до истины не доберешься. Я, признаться, много раз размышляла над православием, над его призывами к смирению и терпению. И это тогда, когда в мире столько негодяев, и они идут в драку за свое благополучие, вооруженные до зубов, презирая добрых, совестливых, жалостливых досконально. Не в их ли пользу работают христианские добродетели? Пока ты, совестливый, будешь раздумывать, а имеешь ли моральное право поставить подножку подлецу, как он уже саданул тебе под дых…

Или я не права? И надо бы как-то иначе освещать проблему борьбы черного и светлого, добра и зла?

Однако если заняться философствованием, да ещё темной ночью, — не выспишься, утратишь рабочую форму. Да и некогда умствовать. Вперед, вперед по следам! Надо не уставать, верить в себя и пробовать каждую версию в этом темном деле на разрыв. И опять и опять беседы беседовать с теми, кто имеет какое-то отношение к убитым…

Конечно, лезть напролом туда, куда тебя не пускают, — нехорошо и твоей гордости урон. Но… но, что поделаешь, тут уж не до всех этих тонкостей. И как же мне не хотелось в который раз навязываться Любе Пестряковой, но куда денешься! Только бы она взяла трубку, а там посмотрим, вдруг да разговорится на этот раз, вдруг да признается, наконец, сама ли и почему кинулась из окна или… или ей кто-то помог и почему…

И Люба взяла трубку а услышав мой голос, спросила с холодным презрением:

— Не надоело? Сколько раз говорить — отстаньте от меня все! Что вам всем…

Она вот-вот должна была бросить трубку, но я вдруг кинула ей вопрос:

— Тебя, видно, кто-то запугал? И сильно?

Она молчала. Но в трубку продолжала дышать. Я чувствовала, что попала в точку и вот-вот Люба откроется мне.

Однако она внезапно заговорила вкрадчиво и, вроде, доверительно:

— Как точно ты сказала! Меня действительно запугали… Еще как запугали! Еще как!

Выдержала паузу и закончила:

— Франсуа Мориак меня запугал. Помнишь его роман «Дорога в никуда»? Там есть любопытное рассуждение. Читаю: «Смерть — единственная бесспорная истина, единственная достоверность. Как же это? Зачем по-прежнему ходят трамваи? Нужно остановить все поезда, вытащить из вагонов всех пассажиров, крикнуть им: «Да разве вы не знаете, что вас ожидает? Ведь вы все умрете! Зачем люди читают газеты, ищут в них то, что случилось в мире? Какое это имеет значение, раз каждый обречен умирать? Перед этой вестью так ничтожны, так не нужны все газетные новости. Зачем чему-то учиться, раз завтра умрешь и тебя, гниющую, разлагающуюся падаль, закопают в яму». Ничего себе? А?

— Но ведь это совсем не вся истина о человеке, о жизни…

— Ты как относишься к Луне?

— К Луне? Ну как… светит и светит… Красиво светит…

— Больше тебе нечего добавить? Скучная ты, Татьяна. Скучно мне с тобой разговаривать. Ты, небось, и спишь хорошо при Луне?

— В общем-то да…

— Счастливая! А мне со счастливыми не по пути! Не звони мне больше. Незачем. Не лезь в мои дела! Сколько раз нужно тебе это сказать, чтобы ты от меня отвязалась?

Трубка брошена. А я свою ещё держу возле уха словно надеюсь на взаимность… Потоптала меня девушка Люба, потоптала… Вредная девушка Люба, хотя и в горе…

Придала ли я тогда хоть какое-то значение её словам и Луне? Да нисколько! Решила — «треп», увод в сторону от основной темы.

А тут позвонила моя долгожданная Дарья и бодро сообщила:

— Звоню из больницы. Зуб оказался поганый. С ним тут мучились-мучились… Я все это еле вытерпела.

— Значит, тебе надо ещё там лежать?

— Надо. Но я удеру. Я же соображаю, что тебе моя дача позарез. Давай в девять, возле газетного киоска на Савеловском. Идет?

… На Савеловский я пришла первой. Зато и узнала кое-что новенькое из радиоточки, а именно:

— В Соединенных Штатах появилась книга, которую написали два холостяка: «Кодекс. Вернейший путь к тому, чтобы добиться от женщины всего, что пожелаешь, до женитьбы». Авторы-юмористы дают много советов, как уклониться от женитьбы. Например, рекомендуют мужчинам никогда не признаваться в любви, но пользоваться её ласками по полной программе. А чтобы увлечь женщину в постель, следует откусывать пуговицы на её блузке…

Подумалось: экие вы, убогие, американские юмористы… А слабо вам повесить на крест листок с тремя фамилиями, а затем их всех отправить на тот свет?

— Что это ты такая кислая? — спросила Дарья, появляясь передо мной, как лист перед травой. — Не нашла концов? Не выходит? А?

— Тебе очень идет этот бежевый костюмчик, — ответила я. — Не надо меня тормошить только! Всему свое время. Ты такая умница, что плюнула на больницу. Если я у тебя на даче найду то, что хотела бы найти, — почти раскрою секрет, что за «юмористы» убивали трех… точнее, четырех писателей и почему…

— Правда? Какая ты все-таки умница! Какой у тебя твердый характер! от переизбытка чувств она меня обняла и чмокнула в щеку. — Ругай меня, но я иногда думала, что ты отступишься… Но ты…

— Да не хвали ты меня очень-то! Нельзя! Я же только предполагаю… На тебе свежую газету, читай и не мешай мне думать.

— Что ты, что ты! Сижу, молчу… надеюсь… она выполнила свое обещание на отлично. До самого пункта назначения сидела напортив меня и читала. А я вникала в газетный текст той самой, последней, статьи В. С. Михайлова, которую он написал буквально за десять дней до смерти и которая лихо называлась «В постели с…» Да и содержание, и способ изложения отличались известной дерзостью, а говоря по-современному, даже «отвязностью».

Я уже читала её разок. Но здесь, в электричке, на пути к цели, она, эта статья, написанная восьмидесятидвухлетним старцем, как-то особенно удивляла. Надо же, — думалось мне, — какой могучий был этот старец, как отважно шел на бой с пошлятиной и какая ясная была у него голова! Обзавидоваться можно! Если, конечно…

«Не могу молчать, господа-товарищи! — обращался известный писатель к читателям. — Ибо надо, необходимо воздать хвалу всем известной, стародавней «Комсомолке». Почему? Да потому, что она переплюнула саму себя и стала такой исключительно смелой — только держись! Кто-то её, говорят, прикупил из «денежных мешков»? Возможно, у него проблемы с сексом, а тут ему и несет Света Кузина прямо в постельку свои изыскания, проведенные на пару с сексологом Александром Полеевым «Секс XXI века — две супружеские пары в одной постели…»

И что же, заодно с Хозяином «Комсомольской правды» узнают, себе в поучение, ребятишки-пэтэушники, к примеру, или же девчушки, ещё пишущие в альбом сакраментальное «Умри, но не дай поцелуя без любви»? А вот что, уважаемые мамы, папы, дедушки, бабушки: «Секс, когда в одной постели оказываются две супружеские пары и происходит обмен женами и мужьями, англичане называют свингерством. Название произошло от джазового термина «свинг», означающего быстрый, легкий переход с одной ноты на другую».

Отмечу попутно — наши вездесущие, всеядные, лихие СМИ в свое время уж так расстарались, чтобы внедрить в сознание русских и русскоязычных россиян такие слова как «киллер», «рэкетир», «ваучер», «приватизация» и прочие. То ли по зову сердца, то ли потому, что им так уж хотелось с помощью нездешних звуков облагородить происходящую криминализацию нашего общества, то ли самим до смерти понравилось перекатывать во рту «иностранное», но только так с тех пор и живем. Так и отметаем в сторону уточняющие смысл русские хлесткие слова: «убийца», «вымогатель», «первое крупное мошенничество в государственном масштабе», «второе крупное мошенничество и тоже в государственном масштабе».

Возвращаюсь к популяризации в «Комсомолке» «свинга», а по-нашему, по-русски свального греха. Вон ведь как изысканно толкует прелести позиции «четверо в одной постели» А. Полеев: «Во-первых, это один из способов уйти от обыденности супружеского секса. И одновременно удовлетворить свое сексуальное разнообразие (?! — В.М.), при этом не изменяя супруге/супругу».

Это же почему же не изменяя, если явно изменяя?

Ой, да какой-то вы недалекий и малограмотный, читатель/читательница! Да ведь «свингерство — согласно изысканиям сексолога, выскочившего перед многотысячным отрядом мальчишек и девчонок, — не является изменой так же, как секс по телефону, потому что в нем нет тайны» (?!)

Во как! И далее, для убедительности, явно считая всех читателей без исключения полудурками: «Это делается с открытого согласия мужа и жены и на глазах друг друга, поэтому здесь нет обмана».

Мораль сей басни? Такова: не робей! Закинь все эти ветхозаветные представления о любви, верности, нравственности на помойку! А у кого на шее крест — сорви и туда же. Ибо — все глубже пробует внедриться в наше сознание неустрашимый сексолог, «совокупленный» с корреспондентом Светой, «все-таки это самая маленькая, но оргия, что, несомненно, возбуждает и стимулирует потенцию… И третий, самый важный момент, — это возможность безопасного секса. Почему свингерство так массово распространилось в США и Европе? Потому что и американцы, и европейцы жутко дрожат за свою жизнь».

Ах, вот оно! Раз уже и американцы, и европейцы… Как же нам-то, сиволапым, не стыдно-то отставать! Вон в свое время до чего, однако, отстали от тех же америк и европ в потреблении наркотиков, проституции, гомосексуализма, а нынче, слава Богу, не только догнали, но по многим показателям и перегнали! Так что самая пора всем российским супружеским парам задрать подол, расстегнуть портки и бегом за цивилизацией…

Правда, как оговаривается «сладкая» сексо-журналистская парочка, это все уже было у древних римлян, ну оргии эти самые, ну разврат… Считается, кстати, что в результате сверхблуда и, увы и ах, рухнула некогда величественная Римская империя… Но Полеев-Света не о том, а о том, что, видите ли, ещё древние римляне отмечали, что участие женщины в оргиях почему-то (?! — В.М.) стимулирует у них тягу не к мужчине, а к женщине. И далее, без передыху: «Сегодня мы знаем, что когда женщина видит другую обнаженной, испытывающей оргазм, то её скрытое лесбиянство жутко обостряется».

Хватит цитат? А ведь весь этот инструктаж по «групповухе», лесбиянству и прочему занимает целую страницу пятничного номера газеты! Тут детишкам есть что почерпнуть, над чем задуматься и отчего ещё молочные слюни распустить… молодец газетка вместе с новыми хозяевами! Не робея разжигает беспроигрышное любопытство и у всяких-разных бабуль-дедуль. Они тоже таперича как взвизгнут, как спохватятся:

— Ой, да чегой-то мы такие отсталые, ни разу с соседкой Машкой и её мужиком в одной постели не валялися! Счас, счас я их позову, а ты, дед, рассупонивайся по-скорому!

Кстати, каким же убогим языком пользуется та же наша молодежь, те же наши девочки и мальчики российского происхождения! Есть слух, будто бы некоторые из них до сих пор учатся языку у А. Пушкина, Л. Толстого, А. Чехова… Конечно, балбесы и недоумки! И единственно в целях быстрого, целенаправленного инструктажа «Московский комсомолец», как я понял, срочно вызывает откуда-то из иностранной подворотни некую музгруппу, и она демонстрирует свой «могучий и великий» язык, почему-то, однако, очень близкий к нашему словесному мусоропроводу. Вот образчики. Некто Лаэм: «Мы там стояли и думали: «Блин, никогда больше сюда не поедем». Было просто хреново». «Я вот сам видел людей, которым лет по 30 и уже больше, и все они как будто говна обожрались».

Максим вторит ему тоже «клево», «не хреново», «классно, блин»: «Конечно, если приедет какая-нибудь завернутая группа, у которой грузилово всякое в текстах, то в неё въехать будет труднее». Или: «Не было ли идеи разбавить ваш группешник, допустим, женской особой?»

Лаэм: «Да, мы хотели бы такую, чтобы ещё трахать её по кругу».

Максим: «Ну да, одну ночь её имею я, другую — Лаэм, и понеслось…»

Лаэм: «Нет, я первый!»

«Ребята, — замечает интервьюер, — вы не поняли. Имеется в виду девушка для работы. С кем бы вы хотели поиграть — может, с Мадонной или Spice Girls?»

Максим: «Ну а мы про что?! Нам бы подошла та, у которой рабочая, но очень узенькая дырка».

Вот так-с. вот вам вымечтанная безразмерная свобода печати! Вот вам «учебники» на каждый день, девочки и мальчики, юноши и девушки! Черпайте знания хоть поварешкой, а если охота — становитесь на четвереньки и хлебайте, хлебайте…

Нет, я, конечно, понимаю, что в борьбе за выживаемость все средства хороши, что без «клубнички», политой для скуса спермой сифилитика, газетка-то может выпасть из отряда конкурсанток-победительниц, что и имечко к ней, как ни крути, уже давно приклеилось — «желтая», то есть сродни испачканного после употребления пипифакса.

Но! Вспомним все хором, как называются те, кто роют свежие могилы, вытаскивают гробы, раздевают покойников? Правильно — гробокопатели. И ничего, кроме отвращения, их действия не вызывают у нормальных людей.

И впрямь, до чего же омерзительно вдруг узнать, что на кладбище очередные обормоты без страха и совести раздели донага труп, сняли с несчастного костюм, и один из них был спустя время пойман в этом костюме со всеми регалиями, принадлежавшими покойному.

А не то ли, простите меня, господа самоновейшие, произошло и с «Комсомолкой» — некогда любимейшей газетой миллионов, и с «Московским комсомольцем»? Не похожий ли на грабеж акт?

Ведь что получается — и «Комсомолка», и «Московский комсомолец» были созданы для пропаганды идеалов социализма-коммунизма на деньги партии. И это не этикетки для пива или водки — «комсомолец», «комсомолка». Первородный смысл этих слов — уже программа, уже позиция, уже, прошу прощения за азбучность аргументации, — неприятие «рыночных» отношений, охаивания родной страны и т. д. и т. п.

И, казалось бы, — не надевай на себя «чужой мундир», тем более с «покойника»! Не цепляй принадлежащие этому «покойнику» награды! Придумай для своих экзерсисов новые названия, отвечающие твоей сегодняшней программе и служи на здоровье новому режиму!

Логично? Порядочнее? Нет же, умерщвленные, тысячу тысяч раз осмеянные, перегаженные «золотыми» демперьями коммуно-большевистские понятия «комсомолец» и «комсомолка» все ещё несут службу, они в се ещё в цене. Та же «Комсомольская правда» гордо выпячивает на своей груди чужой, «с покойника» мундир с его же, «покойника», орденами: Ленина, Красного Знамени и т. д. Хотя ну распоследнему слабоумному по старости и по молодости, ясно ни при чем все эти ордена и нынешняя шибко «рыночная» погоня газеты за каким-никаким читателем с помощью того же воспевания свального греха! Ни при чем! И все это очень напоминает того хитрована, который украл у старика, нацепил на себя все его награды и просит милостыню, вытягивая жалостливо:

— Подайте заслуженному бойцу с передовой!

А у самого мордень кирпича просит…

Поневоле всхлипнешь от умиления, взяв в руку ту же «Новую газету», или «Общую».. В какой-никакой, а в собственной одежонке выскочили на Божий свет… И тому же «Спид-инфо» никто не указ — хоть об «интимных дырочках» всеизвестной Дарьи Асламовой пиши, хоть о чем…

Да, кстати, начитавшись в «МК» и «Комсомолке» про «дырочки и палочки» и приобалдев от груза полученной информации, я решил включить после часу ночи телевизор и… И углядел все ту же «просветительницу», что начинала в той же «Комсомолке»… Дарья возлежала в розовой комбинашке на пунцовом диване и томным голосом проясняла для темных сограждан, что такое секс, а что не секс. При этом они то вытянет голые ноги, то подберет. А все это действо называлось «В постели с…» И, видимо, очень, очень старалась неустрашимая Дарья сохраниться в сексноменклатуре, а потому роняла с бестрепетных уст уж такие глубокомысленные суждения, вроде: «Секс для меня — это эмоции и твердый член».

Тут бы ей и орденок какой-никакой от властей с новейшей какой-никакой символикой. Ведь, может, девочки-мальчики не все в этот час спали и, как и я, начитавшись про «дырочки-палочки» в «МК» и «Комсомолке», обогатились добавочным знанием прямо «В постели с…»

А я ведь понимаю, что этой своей статьей работаю на увеличение числа подписчиков и «МК», и «Комсомолки». Да и созерцателей программы, где валяются и рассусоливают про «члены»…

Но, согласитесь, одно дело «в постели…» с Дарьей, это как-то все же ближе к естеству, и совсем другое — в той же постели с покойником. Да ещё в его же костюме, посверкивая его же орденами… Или ничего? Сойдет? В такое уж удивительное время живем, когда сколько можешь свободы проглотить, столько и глотай? А если сразу не заглотнешь — разжуй, почавкай всласть. Кто тебе мешает, блин?»

Вот такая лихая статья… А внизу, в конце, слова от редакции: «Проблемы нравственного воспитания молодежи не могут не волновать наше общество. И мы от всей души благодарим старейшего нашего писателя Владимира Сергеевича Михайлова за то, что он по-молодому чувствует наше непростое время и, несмотря на почтенный возраст, бросается в бой с апологетами пошлости…»

— Что ты собралась искать? — не утерпела Дарья, когда мы уже очутились на её даче.

— Потом, потом… Сама толком не знаю. Буду все просматривать, ворошить… Не возражаешь?

— Ты что!

— Сядь под яблоней, пей чай. Когда будешь нужна — позову.

… Рыться в чужих вещах, бумагах — занятие не очень приятное. Нахалкой чувствуешь себя.

Но… надо, Татьяна, надо.

И я, покосившись на старую печатную машинку Нины Николаевны с изуродованной клавиатурой, принялась за дело.

Дарья, все-таки, не выдержала, пришла, удивилась:

— И надо тебе копаться в этом хламе! Уверяю, никаких бриллиантов-изумрудов не найдешь. До тебя уже эти убийцы-грабители все перерыли. Скажи, что ты ищешь конкретно, может, я помогу? Вдвоем веселее…

— Погоди, погоди… Я и сама уже поняла, что делаю что-то не то…

— Ты в пыли вся, даже нос… — посочувствовала Дарья. — Вон возьми мыло на кухне…

— Помолчи, Дарья! Пожалуйста, помолчи! — слезно попросила я, потому что чувствовала — не тем занимаюсь, не тем… не там ищу, хотя где-то тут должно быть, близко, нужное мне, пренеобходимейшее…

Дарья смутилась и вышла на цыпочках вон из собственной дачи…

В отчаянии я села прямо на пол рядом со стопкой бумаг, которые пересмотрела одну за другой. И все без толку. Хотя встречались черновики стихотворений Нины Николаевны и отдельные, любопытные записи, сделанные её пером, вроде: «Голубое — детство, юность… Здесь учат доброте, сочувствию и проч. Выход в «большую жизнь», где пахнет бесстыдством, где надо рвать кусок у другого, чтобы «взойти на высоту»… Извечная проблема… Горько!»

Я уже оглядела тут, в комнате, все углы, пооткрывала все шкафы, шарила на полках, переворачивала кверху дном все старые чашки, стаканы, кувшинчики. Даже матрас перевернула на кровати, даже за обвисшие обои заглянула.

Но — нет! Того, что нужно до зарезу, нет как нет! Хоть плачь!

Однако вот один из секретов жизни: если ты чего-то очень-преочень хочешь, если ты делаешь все от тебя возможное, чтобы добиться этого самого «чего-то» — тебе непременно кто-то там, в поднебесье, посочувствует и укажет путь к цели.

… Разочарованная, раздосадованная неудачей, я побрела на кухню, где из плохо завернутого крана капала в раковину вода, поискала глазами мыло и увидела розовый плоский кусок в желтой мыльнице на подоконнике. Взяла его и вдруг… вдруг… краем глаза поймала… и чуть не завопила от радости. Там, на подоконнике, в уголке, под сеткой паутины, лежали кусочки цветной мозаики! И какая же я была дура, что обошла кухню, что решила начинать поиски с комнаты!

Вот так оно бывает: нисходит на тебя благодать мгновенного озарения, догадки-разгадки через внезапно замеченную пустяковину…

До мытья ли тут! Я сунула кусок мыла обратно в мыльницу и вылетела на крыльцо, прямо в солнечный свет, и заорала:

— Дарья! Я знаю! Знаю! Открывай сарай! Ну этот, где твой брат работает! Скорее! Скорее!

Дарья кинулась за ключами. Я первой ворвалась внутрь этого самого убогонького хозблока-сарая и, уже не медля, — к памятнику из цемента, который лежал навзничь. Но не для того, чтобы разглядывать незаконченную мозаичную кисть рябины, а для того, чтобы жадно схватить мятую бумажонку с кусочками от разбитых голубых, красных, оранжевых плиток.

Схватила, высыпала с листка все эти штучки и впилась глазами в рукописный текст, в тот самый текст, который в тот раз пробежала небрежно, наспех…

Нина Николаевна писала и правила, подбирая более удачные, более емкие по смыслу слова после заголовка «В постели с…» И получалось у неё в коечном счете вот что: «Не могу молчать, господа-товарищи! Ибо надо, необходимо воздать хвалу всем известной, стародавней «Комсомолке». Почему? Да потому, что она переплюнула саму себя и стала такой исключительно смелой — только держись! Кто-то её, говорят, прикупил из «денежных мешков»? возможно, у него проблемы с сексом, а тут ему несет Света Кузина…»

Или я ошибаюсь? И мне все это только снится?

Вытаскиваю из сумки газетный листок со статьей В. С. Михайлова… Все правильно! Все слово в слово! Элементарно, Ватсон!

Остается предположить, что покойной Нине Николаевне пришло в голову странноватое желание: переписать от руки текст газетной статьи известного писателя… Причем слово в слово…

Но если эта версия не выдерживает никакой критики, выходит, что…

Выходит то самое, невероятное, неправдоподобное… Хочется орать на весь белый свет: «Граждане-господа-товарищи! Что я узнала! Что узнала! Дарья! Слышишь?»

Однако — нельзя, опрометчиво. Надо сохранять спокойствие и рассудительность. Уж слишком чудовищно это мое открытие… И Дарья в данном случае прежде всего свидетель, а уж потом моя подруга.

И я повела себя так умненько, что стала неинтересной Дарье. Она ушла в дом, вынесла оттуда кусок хлеба и принялась кормить с руки приблудного пса.

Подошла к ним, спросила:

— Твоя мать всегда сначала писала от руки, а потом печатала?

— Всегда. Она говорила, что машинка — холодный механизм, а ей нравится ощущать перо в руке. И потом, это же поэтесса… Ей где угодно могли прийти в голову образы, рифмы. Она записывала все это и карандашом, и фломастером, и даже губной помадой. На столе, в ванной, в лодке, под кустом, в электричке — где придется… А на машинке уже начисто…

— Дарья, — сказала я. — Если ты уже покормила бомжика и если ты не считаешь меня полоумной — помоги мне сдвинуть с места памятник… Одна не осилю.

— Какой памятник? — моя подруга поглядела на меня снизу вверх с серьезной озабоченностью.

— Да тот, что твой брат Виктор делал — не доделал. Он, небось, жутко тяжелый, одной не справиться… Надо его поднять.

— Зачем? — Дарья выпрямилась и уж точно теперь смотрела на меня как на полоумную.

— Не боись! Для дела. Сама же говорила, что твой Виктор неряха и шалопай, хоть и художник. Надеюсь обнаружить под памятником кое-какие листки черновика Нины Николаевны…

— Ну давай, — сказала Дарья. — Только учти, мне сильно напрягаться нельзя, зуб взвоет…

— А мы быстренько, раз и… — успокоила я её.

— Ну надо же! — подивилась моя подружка, когда мы в едином порыве приподняли цементную плиту…

— Ура! — не утерпела я и издала победный крик, потому что под этой тяжелой плитой действительно лежали листки бумаги, исписанные крупным почерком Нины Николаевны, поддела их мыском босоножки и отшаркнула в сторону.

Плиту мы уронили тотчас и с таким грохотом, что сарай задрожал и стекла зазвенели.

Теперь я держала в руках всю статью-обличение «В постели с…»

— И что дальше? — спросила меня добросовестная подружка, поглаживая ладонью, видно, занывший зуб.

— А дальше, моя самоотверженная, я хотела бы от всего сердца обнять и расцеловать твоего братца-бродягу.

— За что же это?

— Именно за то, что он неряха и шелапут.

— С каких это тебе пор стали нравиться такие бестолковые?

— С текущей минуты! Но безумно!

— Пояснишь хоть?

— Потом, потом. Читай прессу.

Из этого сарая я, вроде, выжала все. Но не уходилось чего-то. Глаза шарили по стенам, потолку, подоконнику. Руки перебирали полувыжатые и вовсе пустые тюбики с масляной краской, что лежали в коробках…

И не зря, не зря. В запыленной картонке из-под ботинок, валявшейся под раскладушкой, я нашла несколько магнитофонных кассет. На каждой — белая полоска и недописанное слово Высоц… То есть, ясно — «Высоцкий».

Всего таких кассет было пять. Что-то подсказало мне: «Забери. Вдруг пригодятся».

— Дарья, — сказала я, — не возражаешь, если я украду эти кассеты у Виктора? На время… Давно Володю не слушала…

— Конечно, бери.

— Не ценишь ты своего брата! А надо бы! — посоветовала, складывая кассеты в сумку. — Кто любит Высоцкого, тот не может быть плохим человеком, а только очень-очень хорошим.

— Этот «очень хороший» сколько гитар погубил! Вон в углу обломки… не сдавалась Дарья. — «Случайно наступил». Ну как можно случайно наступить на гитару? А другую как нарочно ставил у батареи, расклеилась…

— Дарья, — твердо сказала я. — не выйдет. Отметаю все поклепы! Мне очень и очень нравится Виктор. Он — умница! Он — чудо!

— Нравился бы, ты бы заметила, как он смотрел на тебя, когда тебе было шестнадцать…

— Зря я так! Ошибка молодости! Вот как девушки упускают свое счастье.

Я расслабилась и готова была болтать и болтать. Но Дарья накинула узду на мою разговорчивость:

— Ох, Танька! Что будет, что будет, когда он явится, наконец! Он же совсем мамкин сын… Он же, как узнает, — с ума сойдет! У него же нервы, действительно, не ахти какие… Ну ошпарился же кипятком в три года, столько кожи слезло, потом вживляли… Она же всегда так его ждала после всяких этих бродяжеств…

— Дарья! Поверь! Я его тоже очень и очень жду! Как только он явится, сейчас же звони мне! Примчусь в тот же миг! Договорились? И расцелую его, вот увидишь… Теперь… как там в «Трех сестрах»? «В Москву, в Москву!»

… До электрички нас провожал благодарный пес-бездомник. Он сам, лично, нес свой тяжелый розовый язык, свесившийся из пасти чуть не до земли. Жарко, значит, было. Дарья прикрыла голову свежим лопухом и рассуждала вслух об этой самой невероятной жаре и отсутствии целесообразных, своевременных дождей.

Я не мешала ей выговариваться, даже поддакивала изредка. Но мне-то на самом деле теперь было все нипочем: хоть град с куриное яйцо, хоть ураган, хоть землетрясение.

— Дарья, — сказала я при расставании, — мы с тобой сегодня славно поработали.

— А подробнее?

— Прости меня, но… Долечивай свой зуб. Спасибо тебе, что…

— Да о чем ты, Танька! Ты скажи мне… можешь теперь… после дачи сказать, что Витька… я не хочу это выговаривать… но… что Витька ни в чем не виноват, что он… он не мог убить мать?

Я остановилась. Она тоже. И пес заодно. Мимо, поскрипывая сиденьем, прокатил белоголовый мальчишка лет пяти на двухколесном новеньком велосипеде. И сам он выглядел совсем новеньким, свеженьким в белой рубашонке… Да, в сущности, таким и был — ведь только-только вылупился из яйца и появился здесь, на земле…

— Ничего не могу тебе сказать, Дарья, — отозвалась я, глядя вслед мальчишке. — Пока ничего точно. Потерпи. Может, совсем немного осталось…

Лифт в моем доме не работал, но я взлетела на свой этаж так быстро, словно за мной гнались. Мне надо было побыть одной, подумать, рассортировать впечатления дня, отделить важное от неважного, в конце концов просто отдышаться…

Но едва я закрыла за собой дверь своей комнаты — мать:

— Иди ешь. Ты, небось, опять ничего толком не ела. Учти — суп стынет, а я его готовила, старалась…

Делать нечего — надо слушаться. Есть и в самом деле хотелось.

Шла мимо холодильника — врубила телевизор, механически и так же механически, думая о своем, села к кухонному столу, взяла в руки ложку…

Однако даже один глоток сделать не успела, потому что бородатый, но лысоватый телемужик потребовал от меня ответа на поставленный ребром вопрос:

— Хочешь пива из моего отлива?

Я чуть не швырнула в него ложкой… Но, оказывается, не имела на это никакого права. Мужик писал современную прозу, как пояснила телеведущая, «не для всех, а для тех, кому дорого тонкое владение словом, кто способен по достоинству оценить способность Георгия Куделина передавать не только настроение, атмосферу дня, но и тончайшие нюансы душевного дискомфорта.

После этих её величальных слов талант совсем распоясался и принялся читать с листа свое свежайшее произведение, которое так и называлось, оказывается: «Хочешь пива…»:

«Бесплодно мчусь по инфернальным лабиринтам Нью-Йорка, Коста-Рики, Гонолулу. Окна разинули рты, заборы выставили зубы. Я один как последний стафилококк, уцелевший от медухищрений, как памятник одиночеству. Я хочу пива. Пиво — это текучий, пенящийся эквивалент человечности. Но пива нет. Одна безразмерная трансмиссия, уходящая за горизонты вечности. Мамы нет у меня. Папа исчез ещё раньше. Мне тридцать семь лет. Я чувствую, что меня волокут, волокут, чтобы засунуть в вечность факса.

И вдруг я вижу белые зубы негра. Они улыбаются сквозь бороду Распутина. Я слышу голос, в котором звенит человечность с примесью гарлемского отстойника:

— Эй, приятель, хочешь пива из моего отлива?

Я бросаюсь ему на шею. Я взлетаю на Эмпайр Билдинг, на Килиманджаро, на Эверест, параллельно грядущим грозам и ураганам…»

Я, было, решила, что бородатый, носатый из подотдела юмористов, и ошиблась.

Та же телеведущая с музыкальным голоском попросила нас, телезрителей, оценить широкие возможности нового демократического времени, которое позволяет теперь знакомиться не только с такими яркими представителями авангарда, как Георгий Куделин, но и с «почвенниками», идущими своим путем.

Я, было, опять зачерпнула ложкой супу, но опять оцепенела оттого, что экран заняла очередная бородатая физиономия и дала мне задание:

— Прошу вслушиваться в слова! Слова русские — это жемчуга. Настоящая русская речь узориста и то в нежность бросает, а то как саданет под дых… Я, конечно, в классики себя не записываю, но попробую сейчас прочитать с листа, как у меня получается, как идет, если сердце прикипело к исконному…

И «почвенник» начал:

«Не по мне, Ерофеич ты мой дорогой, все эти сучки драные, навроде Мадонны там или Мэрилин Монро. Мою душу только наши бабы радуют, чтоб, значит, чтоб под ситцевым лифчиком груди на полпода, чтоб как возьмешь её за самое горячее место, у ней сразу глаза оловянные, некрасовские, чтоб она безо всяких тебе кордебалетов сейчас же и развалилась телесами необъятно…»

Конечно, можно было и дальше слушать, сдвинув мозги набекрень, и, так сказать, расширять свои горизонты. Тем более, что речь о литературе, как раз по моей теме. И можно было похохотать от души.

Но некогда мне было, как, например, Наполеону перед решающим сражением. В моей голове уже выстраивался план, как действовать дальше и в какой последовательности, чтобы довести начатое до какого-то конца.

Я скрылась от всего и ото всех в своей комнате, села к столу…

Не тут-то было. Зазвонил телефон. Звонки долгие, неиссякаемые… «Боже мой, — подумала, — ты же совсем забыла, что… Ты же полная идиотка, Татьяна!» И первая закричала в трубку:

— Виват, Швейцария! Альпы, эдельвейсы и прочие сладости-радости!

В ответ:

— Чудо мое! Ты здорова? Ты в форме? Активно ли борешься с тройным подбородком? А также с кривоножием? И когда ты, наконец, поймешь, что подрываешь настроение хирурга, которому наивные люди доверяют самое дорогое, что у них есть, а именно — свои жизни? Ты своим слабым к нему вниманием значительно девальвируешь его творческий потенциал! Разве неясно?

— Алешка! — сказала я. — Алешечка! Я скоро, совсем скоро исправлюсь! Честное слово! Еще чуть — и прилечу. Соскучилась ужасно! Одна и одна. Но… дело делаю. Осталось — дожать. Тут такие фокусы! Прилечу — расскажу! А теперь ты что-нибудь хорошее, утешительное…

— Я стихи тебе прочту. Сам сочинил. Все не сочинял, не сочинял и вдруг сочинил.

— Правда, что ли?

— Самая чистая. Слушай и плачь надо мной.

Один стою я на ветру,

Тобою брошенное нечто.

Я без тебя, должно, помру,

Уйду куда-то, то есть в вечность.

И будешь ты рыдать по мне

И рвать свои власы златые…

Рыдаешь? Совестно? До чего довела вполне здравомыслящего человека! До какого позора!

— Алешка! — сказала я. — Если бы… если бы не одно ужасное, угластое «надо»! я бы сей момент — в аэропорт и к тебе. Сей момент, — и я расплакалась. И оттого, что устала, устала, и оттого, что есть для кого плакать-рыдать… — Знаешь, как это много! Как огромно!

— Что, милая? Что, упрямая?

— Свой человек в Швейцарии! Прости! Целую! Тысячу раз!

И — к столу. К стопке книг и газетных статей. Я успела побывать в библиотеке и запаслась всем необходимым, чтобы сделать статью о жизни и творчестве известного писателя и общественного деятеля В. С. Михайлова. Я предполагала не без оснований, что с этой статьи в ускоренном темпе будет обнажаться правда о смерти как самого Владимира Сергеевича, так и Пестрякова, Шора, Нины Николаевны, Анатолия Козырева.

Моя статья должна была стать чем-то вроде скрытого телеобъектива, иезуитская, коварная. В её задачи входило притупить бдительность тех, кто, теперь я была в этом уверена, зорко, подозрительно наблюдает за тем, как я, ничуть не брезгуя, роюсь в литературно-бытовой помойке…

Что же я выявила, влезши по уши в произведения разных жанров, принадлежащие В. С. Михайлову, и в литературоведческие размышления о нем?

Мне и прежде доводилось читать какие-то его романы. Но сказать, что они меня впечатлили, — не могла. Владимир Сергеевич принадлежал, все-таки, давнему времени с его особыми привычками, привязанностями, предрассудками…

Я никак не могла всерьез наслаждаться таким, к примеру, описанием прославленного В. С. Михайлова: «Далеко на север тянется трасса магистрального газопровода. Великолепные стальные трубы прочно уложены в землю, в бурые торфяники. Протащены дюкеры через водные преграды. Но Степан Радуницын знает: впереди ещё много трудных переходов. Нельзя, ни в коем случае нельзя рассчитывать на легкую жизнь».

Мне показалось, что лучше всего Владимиру Сергеевичу удавались комедии и детские стихи.

Литературоведы же дружно хвалили писателя «за актуальность тематики, близость к жизни, яркость характеров, любовь к родной природе…»

Однако какого-то особого, за душу хватающего откровения я для себя в его творениях не обнаружила. Мне было даже странновато, что толстые тома сочинений этого человека кем-то прочитываются от и до…

И тем не менее — лауреат всяческих премий, многолетний секретарь Союза писателей, председатель разных важных общественных организаций, чьи книги при советской власти издавались-переиздавались миллионными тиражами, о них писались не только статьи, но и диссертации, научные исследования…

Конечно, я порченая. Слишком рано мне на стол бросил Чехова, Льва Толстого, Ивана Бунина мой отец… Да ещё любила я Андрея Платонова. За то любила за что его особо ретивые литературоведы били и колошматили, уязвляя тем, что он будто бы не по праву, зря уделял в своих произведениях много места нищим, малым детям, обездоленным, скитальцам, которые не находят себе места в жизни. Что жалостливое отношение к этим персонажам придает многим его рассказам ущербный колорит. А у В. С. Михайлова все герои действуют бодро, лихачат, борются без больших потерь для тела и души, а в конце непременно побеждают. Потому что, мол, живут в общем нормально, в стране, где так или иначе царит справедливость и так или иначе находится большой начальник, который явится в срок и уладит все как надо.

Что мне действительно понравилось у В. С. Михайлова — это его первые военные рассказы о быте фронтовых газетчиков. Чувствовалось, товарищ описывал не чужую шкурку, повешенную на крючок где-то там, за чертой видимости, а свою собственную, живую, кровоточащую…

Ну в общем статью я написала. Разумеется, похвальную. И заголовок дала соответствующий: «Чуткое сердце художника».

Сложила листки в папочку с кнопочкой, отнесла в редакцию и сказала ответсекретарю, который немножко любил меня, а я немножко его, за то, что с одного курса и все такое:

— Если ты, Федюша, не поставишь это мое очередное гениальное творение сразу в номер…

— Татьяночка, солнышко мое, о чем речь? Бу сделано! Речь премьера уберу ради! Премьеров много, а ты у нас одна такая!

— И ещё заметулю принесу завтра, — пригрозила вдруг. — Тоже, Федюша, найди дырочку…

И принесла под названием: «Мы стали черствее?» О том, как тяжело нынче живется старым больным людям, в том числе и писателям, как часто они видят выход в выпивке. И как, увы, много нынче суррогатной водки. Вот и травятся, бедолаги… Вот так и случилось, что за неполные полгода в Союзе писателей умерли такие-то и такие-то… Впрочем, полностью давать инициалы не стала, а лишь начальные буквы: П., Ш…

То есть я, плавающая в тине догадок, домыслов, жестоких предположений, касающихся пяти трупов, как-то привязанных друг к другу, делаю вид, будто никаких для меня сомнений в обыденности произошедших криминальных событий нет. Я страхую себя этой статьей. Я увожу чье-то, несомненно, пристальное внимание за собой, вбок, в сторону. Я как бы говорю: «Видите, я написала статьи, как обещала… Насобирала материал и написала. А вы-то, было, решили, что у меня какая-то особая, хитренькая цель была, когда ходила, расспрашивала?»

Подстраховалась, так сказать, навела тень на плетень… Зато теперь я имела возможность, предлог ещё раз встретиться с теми, с кем хочу и надо. Например, с последней женой-вдовой В. С. Михайлова Ириной Аксельрод. И со второй, Клавдией Ивановной, зорко стоящей на страже чести и достоинства как беглого мужа, так и его потомков…

Федюня слово сдержал. Два моих материала дал подряд.

И вот я держу в руках стопку свежих, ещё даже как бы дымящихся газет…

Теперь мне надо позвонить Софье Марковне, как она там, успела уехать в Америку?

Звоню. Долго никто не подходит. Наконец женский голос сердито?:

— Какая Софья Марковна? Да их уже нету! Уехамши!

Начало неплохое. Теперь мне следует позвонить полубезумной Наталье Ильиничне.

Для того, что я, жестокосердечная, задумала, лучше, если бы она тоже уехала в Америку. Но она на месте и сама взяла трубку:

— Татьяна? Какая Татьяна? Статьи? Какие статьи? Об этом самом Михайлове, о том, какой он великий? Зачем это мне надо, вся эта херня? Я же сказала вам, что все расскажу журналисту, которого полюблю. Такое расскажу! А вам не хочу! Вы пришли ко мне в красном… Это были не вы? Но все равно. Я сегодня не хочу разговоров! Я жду счастья. Мне снилась белая лошадь, лев, слон и красивая белая свинья. Это к счастью. Да, я пьяна. Но я имею право на счастье, как вы думаете?

— Имеете, конечно.

— Я в Лондоне с Михайловым была! Я видела корриду в Мадриде! Я… я с ним, подлецом, купалась, плавала в Рио де Жанейро! Там такие большие соломенные шляпы… И красивые мулаты… И негры… Я спала с негром. Это удивительно… Спать с негром — фантастика! Черный негр на белой простыне! Вы не помните, это к добру или к?.. Я считаю — к добру! Михайлов утратил вид… Без костюма он уже не смотрелся… Между нами, между нами… Я и его видела во сне… Весь в бриллиантах, весь… Убегал от меня… Бриллианты падали, падали… Негодяй! Какой же ты, Володя, негодяй, что польстился на эту задастую Ирку…

Наверное, она ещё что-то говорила в этом роде. Но я уже повесила трубку.

Теперь я должна была, согласно своему плану, дозвониться до Ирины Георгиевны. И будет очень некстати, если её на месте нет, очень, очень нехорошо. Она вполне могла уехать куда-нибудь. И тогда придется отложить задуманное…

Однако, хоть и не сразу, но я, к своей радости, услыхала её живой, энергичный голос:

— Я слушаю вас!

— Ирина Георгиевна, это Татьяна Игнатьева говорит… Я написала статью о Владимире Сергеевиче. Она опубликована уже. Если вам интересно, что у меня получилось, — я готова приехать к вам.

— О! Как славно! Конечно, Танечка, мне это интересно. Разве может быть иначе? Жду вас завтра с утра. Это вас устроит? Может быть, за вами заехать?

— Нет, нет, я сама, спасибо.

— Ну как хотите… Но моя машина на ходу, и Павлик мог вас подвезти…

— Спасибо большое, спасибо, но меня подвезут… — солгала без запинки.

— Ах, так… Ну что ж, ну что ж, я вас жду. В десять. Подходит?

— Конечно.

— Ну и чудненько. И очень кстати. Завтра у меня как раз небольшое торжество. С вами и начнем праздновать. Жду.

Что же может быть лучше? Это уже настоящая везуха, или «пруха», как выражается ответсек Федюша.

Более того, когда я, в соответствии со своим злодейским планом, позвонила Клавдии Ивановне, — она тоже оказалась на месте и тоже назначила мне свидание не в каком-то отдаленном будущем, но в субботу, то есть через какие-то два дня.

А самое-то невероятное, пахнущее фантастикой, состояло в том, что мое бодрое вранье Ирине Георгиевне насчет того, что меня кто-то довезет до Перебелкина, внезапно превратилось в реальность — нашелся такой человек, да ещё не простой, а набитый информацией о теноре-игроке Анатолии Козыреве.

Однако все по порядку. Я сделала в это утро ещё один звонок, проверочный:

— Николай Федорович, вы никуда не денетесь до субботы?

— Нет, мой генерал…

— Мне нужно видеть вас в субботу во второй половине дня во что бы то ни стало.

— Без проблем, мой генерал…

Так вот я к чему: везение — штука непредсказуемая, капризная и если уж тебе начинает везти, то, как я заметила, — эта чудесная полоса тянется и тянется…

Впрочем, как известно, и несчастья тоже имеют обыкновение сыпаться градом…

С кем же я отправилась к последней жене-вдове известного писателя В. С. Михайлова? А с любовницей Анатолия Козырева.

Эту нечаянную любовницу мне подкинула Веруня. Она только что вернулась из Нью-Йорка, с какого-то там дефиле, и сразу же позвонила мне:

— Нью-Йорк? Походить можно, жить — не стоит. Народищу! Гибнешь как личность уже в такси. Абсолютное ощущение собственной ничтожности. Но я к тебе не с Нью-Йорком. Я к тебе с интересной неожиданностью. Знаешь, с кем летела рядом в Москву? С Викой Тарасовой, его последней любовницей. Она пробыла в Америке три месяца, делала бизнес. Она не верит, что Анатолий умер без… посредников. Она готова с тобой встретиться и рассказать… Она сейчас сама тебе позвонит.

— Давай! Спасибо! Целую!

Нельзя, никогда нельзя откладывать на потом, даже на несколько минут полезные встречи, потому что и минуты часто способны порушить намеченное навсегда. Особенно нельзя доверять им в большом суматошном городе…

Поэтому я, едва услыхала в трубке голос неведомой мне Вики, тотчас откликнулась:

— Где? Когда? Я уже выхожу.

— Отлично, — был ответ. — Подъеду на машине через пятнадцать минут. Мне до вас всего ничего…

Я вышла из подъезда, пощурилась на солнце, бившее прямиком в глаза, поглядела на строй раскидистых старых тополей и легко представила себе, что вон там, за ними, если пойти напрямик, заблещет морская зыбкая синева. Ах, как захотелось телу моря! Так захотелось, что хоть бросай все и пропади оно пропадом, лишь бы…

Возле меня остановилась белая иномарка. Дверца отворилась. Женский голос позвал:

— Садитесь.

В салоне пахло духами и сигаретами. Нас было двое. Лицо дамы за рулем мне виделось в профиль. Ломаная линия ото лба к подбородку понравилась — не без изыска. Волна серебристых волос до плеч.

— Куда? — спросила она.

— Все равно, — ответила я.

Машина помчалась. Мы молчали. Это показалось мне как-то неестественно: она же собиралась мне рассказать про Анатолия Козырева, сама как бы напросилась.

— Мне кажется, что вы очень устали, — сказала я.

— Так и есть, — отозвалась она довольно холодно. — Устала. Ото всего и даже от себя. Плохо соображаю. Слишком много всего в последнее время. Слишком тяжело все это…

— Мне вас жаль…

— Почему же? — отозвалась, все так же ни на секунду не повернув ко мне лицо. — Я, слава богу, на колесах, а вы без. На мне костюм от Славы Зайцева, а на вас юбочка ерундовая, с рынка. Пойдем дальше: мой макияж ого-го сколько стоит, а ваш — дешевизна.

— Все? — спросила я. — Или есть ещё в запасе то, что у вас «ого-го», а у меня «хо-хо-хо»?

— Само собой, — сказала и затянулась сигаретой, все ещё не глядя на меня. — Я вчера из Нью — Йорка, а до этого была в Англии. Стояла, смотрела на Букингемский дворец, бродила по Тауэру…

— Ну и что? — спросила я.

— А то, что о такой, как у меня, жизни мечтают миллионы женщин, но достается она единицам.

— Вы желаете, что я вам иззавидовалась?

— Желаю.

— А если все это счастье, как вы его понимаете, мне по барабану? разозлилась я.

— О! — насмешливо произнесла она, глядя на дорогу сквозь переднее стекло. — О! Значит, у вас есть любимый! Значит, и вы его любите!

Наша машина нырнула под мост, вынырнула. Не было у меня никакого резона откровенничать с этой посторонней, хвастливой дамой. Но и дать ей сдачи по полной программе не могла — мне нужны её откровения, её показания…

— Вот какая я стала ведьма! — словно бы похвасталась женщина за рулем. — Ненавижу бедных! Ненавижу богатых! И Лондон заодно, и Америку, и себя! Но бедным завидую — они ещё чего-то сильно хотят, на что-то надеются, их ещё иногда любят всякие романтичные мужики. А таких, как я? Бизнесменш? Только за деньги! И чуть-чуть от хорошего настроения… Вот и Анатолий… Как же он плохо кончил, бедняга! Как плохо и как рано! Я знала, что до добра его эта игра не доведет… Если бы он держался за меня — ещё протянул бы. Но он наплевал на наши отношения. Он закружил с молоденькой…

— С Любой Пестряковой?

— Да. С нею. А она в него — по уши. Давайте никуда не поедем? Ладно? Будем кружить, кружить в машине… Это успокаивает. Согласны?

— Да. Люба, значит, его очень любила.

— Это было видно невооруженным глазом.

— А он?

— Он? Вряд ли. Являлся ко мне, уверял, что это временно, что так надо… Предлагаю… поехали все-таки ко мне. Хочу выпить. Не бойтесь, я не пьяница, но плохо мне, плохо…

Мы остановились напротив нового кирпичного дома, вошли в просторный вестибюль с пальмой и консьержкой за стеклом, как в аквариуме, поднялись по мраморной лестнице на третий этаж… Меня, всю жизнь прозябавшей в трехкомнатной малометражке-хрущевке, привыкшей к расковыренным, измазанным стенам подъезда, к окуркам на лестнице и прочему, разумеется, поразила безупречная белизна здешних стен, и этот розоватый мрамор, и канделябры, и ровные, тоже стерильной белизны плинтусы. Все это, как уже мы, россияне, научились распознавать, называлось «евроремонт».

И квартира, в которую я прошла вслед за приятным запахом духов женщины, оказалась именно такой, какой должны была быть, — просторная, с высокими потолками, с хрустальной люстрой в большой комнате, обширными кожаными диванами и такими же уютными креслами золотистого цвета и большим, от стены до стены, пушистым бежевым ковром в оранжевых розах.

Женщина вышла и вернулась с подносом. На нем стояла бутылка вина, фужеры и лежала стопка бутербродов. Потом она принесла джезву с кофе и чашки.

Я забыла упомянуть о самой, пожалуй, существенной детали комнатного интерьера. Прямо передо мной, на противоположной стене, в великолепной золоченой раме висел портрет девушки в белом платье на фоне моря, дальних синих скал и паруса. Девушка улыбалась. Поражало обилие длинных золотистых волос. На коленях у неё лежала широкополая соломенная шляпа. Светлые волосы и темные, почти черные глаза — это сочетание не часто встречается. И вообще она была красавица с этими сказочными волосами, с этим пряменьким, чуть расщепленным на конце носиком, полными, яркими губами, приоткрывшими в улыбке жемчужную россыпь зубов. Это было существо, у которого хоть и в этот день нет причин для печалей, но все-все, самое замечательное, непременно случится там, впереди. Конечно, сходство с хозяйкой есть. Но…

Она появилась в розовом полупрозрачном халате, села в кресло напротив нога на ногу, закурила сигарету, спросила, глядя мне в глаза:

— Может, вы решили, что я сумасшедшая?

— Нет, не решила.

— И на том спасибо. И заранее спасибо за то, что я вам буду говорить, говорить… Потом попрошу вас дать свое заключение — что все это значит… куда я зашла, ест ли выход. Вы можете спросить: «А разве у вас нет подруг чтоб пооткровенничать?» Нет. Чтоб как на духу? Нет. Вообще мне иногда кажется, что ничего нет… Начну с того, что да, эта девушка на портрете я сама. Двадцать пять лет назад. Вам откроюсь — мне сейчас сорок три года. Кошмар!

— Позвольте…

— Нет, не надо. Я знаю, что вы готовы мне сказать: мол, выгляжу ещё вполне и вполне. Не верю. Не поверю. Автомат не может выглядеть прелестно. А я — автомат. Иду на автопилоте, иными словами. Но по порядку… по порядку история этой женщины, которую мне требовалось выслушать, выглядела так.

Бедное детство и юность в маленьком городке под Оренбургом. Мать кассир, отец — электрик, но больше — пьяница. Постоянные семейные сцены. Бежала из дома либо в библиотеку, либо в Дом культуры, где училась танцевать бальные танцы. Упорно училась, до седьмого пота дрессировала свое тело уже с двенадцати лет. И в пятнадцать выиграла вместе со своим партнером, стройным юношей Юрой, у которого, к сожалению, был длинноватый нос, конкурс в областном центре. Уж очень лихо их пара оттанцевала аргентинское танго. Ее засыпали аплодисментами и цветами. Она решила, что теперь начнется какая-то совсем особая, восхитительная, беспечальная жизнь. Но пришлось возвращаться в свой городишко, в старый, кривенький дом, где пахло сырыми углами, а на скошенном полу лежал истертый лысенький коврик, а на нем окурки от «Беломора». «Беломор» курили с горя мать и отец. При разборках оба швыряли окурки на пол.

Были ещё конкурсы и победы, аплодисменты и цветы, но никаких коренных перемен в жизни. По-прежнему хватала у порога кошку Маню и тащила её в свою крохотную комнату, забиралась под одеяло, плакала, а Маня успокоительно мурлыкала в ухо.

Да, да, её считали красивой, одной из самых красивых девушек в городе. В неё влюблялись и молодые парни и постарше, видные и не очень. Из-за любви к ней, неразделенной, конечно, иные из них пробовали резать себе вены, а один бросился с пятого этажа. Слава Богу, дело было зимой — угодил в сугроб, встал целехонький.

В том-то и загадка была — её выбирали какие-то неврастеники с горящими глазами, готовые читать ей километры своих и чужих стихов. Вероятно, они чуяли, что характером она покрепче, помужественней, чем они, представители мужского сословия. И все, как один, любили рассказывать о своих неудачах, плакались, одним словом… Она их жалела, терпеливо выслушивала стихи и цитаты из разных умных книг, но сердце не воспламенялась, нет. Ей самой, как она теперь понимает, нужна была в жизни прочная опора, человек-скала. Для него она хранила свою девственность.

Наконец в двадцать один год свершилось вымечтанное. Она, кстати, дважды пробовала поступить в Московский финансовый институт и только на третий раз ей это удалось. Все сама, своим трудом, упорством и верой в то, что своего добьется.

А дальше все, как в кино. На первом не студенческом вечере, где она танцевала в белом платье и белых туфлях на высоком каблуке, к ней подошел плечистый, на две головы выше парень, брюнет с синими глазами. И оказался он физиком. От него так и накатывала на неё уверенная в себе, веселая энергия. Было ясно — с ним не пропадешь, и уж если он что задумал выполнит непременно.

В ту же ночь она отдалась ему где-то в подвале, на старых спортивных матах. Это было ужасно. И это было прекрасно. Потом они до утра гуляли по Москве. Он крепко держал её за руку, и она чувствовала, каким могучим потоком из его руки переливается в её горячая, азартная кровь. Через месяц они расписались. Через год родилась дочь. Жили у его родителей в небольшой двухкомнатной квартире. Потом удалось «расшириться» — поселились в собственной двухкомнатной. Работали на пару с большим энтузиазмом. Купили машину, «москвичок». Родили сына. Каждый год ездили на юг всем семейством. Она знала, с какой завистью смотрели на них курортники, когда они вчетвером, держась за руки, шли по набережной или бросались в набегавшую волну. Она же любила ещё вот что — видеть портрет мужа на Доске почета в его КБ.

Теперь ей кажется, что рухнуло все в одночасье. Все накопления съела «гайдаровская» реформа. Его старики, как потом выяснилось, не посоветовавшись, вложили свои деньги в одну из «пирамид». Его отец, кадровый военный, упал замертво, когда выяснилось, что все пропало, в том числе и надежда на обеспеченную более или менее старость. Дальше начинался, как говорится, полный отпад. Ее сокращают одной из первых, потому что предприятие становится акционерным обществом, а директору ближе и роднее оказались другие, чем она.

— Помню, стою во дворе, возле своего старого «москвича» и плачу так, что слезы капают прямо на капот машины. Реву ревмя… Но домой в этом виде идти не хочу. А потом происходит чудо.

Чудо состояло в том что её подруга предложила создать свое АО, какую-то финансово-экономическую консультацию. Приютилась эта их «конторка» в пристройке к жэку.

— Смехом-смехом — мы начали раскручиваться. Появились клиенты, первые денежки… Казалось бы, все к лучшему. Но тут моего Вячеслава превращают в никому не нужную мелкую монетку… Их «оборонку» приватизирует кучка ловкачей, как потом оказалось. Толковые и честные им не по карману. Я впервые в жизни видела, какое у него может быть мертвое лицо и эти стеклянные глаза… Как сел в кухне, свесив руки, так и сидел. Очки с него слетели, на пол упали — не шелохнулся. Каюсь, я первая предложила ему выпить… Выпили «за удачу и чтобы ни при каких обстоятельствах не сдаваться». В конце концов он приткнулся в НИИ, где зарплатишка — одни слезы, но ведь все-таки — при деле… А я? Расту! Меня сманила французская фирма, предложила сумасшедшие деньги, как я тогда считала. Через год покупаю новый «жигуль», ремонтирую квартиру. Дальше — больше: покупаю пусть и не ахти какую шикарную, но дачу. Дети, конечно, одеты-обуты и не знают, что такое сидеть «на одном хлебе и молоке», как иные из дворовых ребят. Собираюсь их везти в Анталию. Предлагаю Славе взять отпуск и вместе туда, всем семейством… И только тут соображаю — нет его со мной. Далеко. Развернулся и ушел. Молча. А я… вот дура-то…

Она не поняла до конца, что все это значит: её сверхуспехи и его прозябание где-то на задворках жизни… Ей казалось, что никаких проблем, в сущности, нет: когда-то он получал больше, чем она, теперь обстоятельства изменились. Ну и что особенного?!

Теперь он приходил поздно и не то чтобы пьяный, но навеселе. Однако весельем от него не пахло. Принимал душ и ложился спать. Но не бездельничал, нет, предпринимал попытки что-то изменить, как-то переломит обстоятельства. Принялся консультировать аспирантов, готовил в вузы старшеклассников… Но в один прекрасный момент произошло вовсе не мыслимое:

— Я из самых лучших побуждений… ведь одна семья… приношу ему в подарок на день рождения отличное кожаное пальто и ботинки. Прошу: «Примерь, пожалуйста, вроде, выбрала точно по фигуре, но мало ли…» Он ни с места. Как стоял посреди комнаты, так и стоит. Я повторяю: «Славик, ну что же ты… Я жду». Он там же, у двери, ни взад, ни вперед. Я ему: «Слава, жду». И вдруг он как рассмеется, даже голову закинул, ну просто заливается. Отсмеялся и говорит: «Были времена, чудо ты мое, когда моя мама попку мне вытирала, ибо я ещё не умел, сандалики мне покупала… Верь мне, чудо мое, были такие славные времена. И вот вернулись. Не ожидал». Я свое: «Не накручивай. Будь проще». Он в ответ: «Что ты, радость моя, разве не заметила, я с некоторых пор прост и прям как линейка, дальше уж некуда. Мне дали понять, что мои мозги чересчур ясные, а таким нынче как бы не есть высокая мода — я и с этим согласился. Не надо так не надо. Но, заметь, вчера я купил две пары носков и рубашку на свои кровные, лично заработанные. Одолел, осилил! Взял заоблачную высоту! И если бы ты по достоинству оценила этот мой поступок — я бы не стал вспоминать свое раннее детство и не впал бы в сентиментальность. А так… впал. И вместо того, чтобы быть не знаю каким признательным тебе за суперпальто и суперботинки, благодарить, благодарить, благодарить, — исчезаю…»

И исчез. Ушел из дому в темный уже осенний час. Она же осталась с открытым ртом, с треклятым кожаным пальто, брошенным на кресло, и коробкой с ботинками.

— О, конечно же, догадалась, отчего и почему весь этот спектакль. В самом деле — каково здоровому, толковому сорокачетырехлетнему мужику чувствовать, что его опекает женщина, несет ему в клюве даже одежонку… С другой стороны, — мы же — одна семья! Ну не в обносках же мужу ходить при богатенькой жене!

В ту ночь, хоть и поздно, но он вернулся… Пьяненький, завалился отдельно, на диване, и уснул. Она же не стала раздувать кадило — ни полслова насчет того, как нехорошо-то как несолидно-то, как глупо вести себя подобным образом… Хотя в горле бились все эти разумные слова. И даже когда он отказался вместе со всей семьей ехать в Анталию, она не перечила. Но и не знала, как его уговорить пользоваться благами, добытыми её трудом. Может быть, и не стоило мчаться в эту дурацкую Анталию, но дети так просили… И уж так боялась, так боялась оставлять его одного… Что закиснет он в тоске и одиночестве. Но встретил — веселый. Она даже восхитилась: «Какой же ты у меня молодой!» Не согласился: «Разве? Преувеличиваешь! В бюро по трудоустройству мне заявили — беспробудно стар! На денежные местечки требуются парни от двадцати трех до тридцати пяти. Остальные — хлам». Пьяненький он был, оттого и веселенький. В шкафу под мойкой она обнаружила бутылки из-под дрянной водки. И уж тут дала себе волю, разоралась, как, положим, капитан корабля, который вот-вот пойдет ко дну, если не заставить каждого матроса скалывать лед со снастей, с палубы, как в том кино.

— Что орала? Ну то самое, что бы и любая женщина на моем месте. «Как тебе не стыдно! Откуда такое слабоволие! И столько больного самолюбия! Ну такие пришли времена, когда мне повезло, а тебе нет. Но семья-то у нас одна! И нечего дурить! Нечего нянчиться со своим раздутым самолюбием!»

Он слушал хорошо, прилежно. Она же слов и жара не жалела. Призывала его проще смотреть на вещи. Не раздувать из мухи слона! И перестать, наконец, прикладываться к бутылке. Он слушал, слушал, потом говорит:

— Как тебе идет этот дурацкий загар! И голубой купальник! Век бы смотрел… Но я тут подрядился склад сторожить… Вообрази — не пренебрегли, взяли и ещё дали ружжо. Помнишь, я метко в тире стрелял… А в институте даже призы брал по стрельбе… Пригодилось. Ну пошел… Не смотри на меня так. Верхи обещают, что лет эдак через пятнадцать все устаканится и физики опять будут ух как нужны! А пока…

Она попросила меня:

— Пейте, пейте кофе… Я не обеднею, если выпьете даже кастрюлю. Только ничего у меня не получится, если попрошу Бога вернуть мне Вячеслава. В ту ночь он ушел насовсем.

— Как это?

— А так, — женщина сжала кулаки, стукнула ими друг о дружку. — А так больше я его не видела… подала в розыск… Ходила по моргам… Искала, искала… И ищу, ищу… Ну куда, куда мог пропасть здоровый мужчина? Хотя и в очках… Ищу, ищу… Выезжаю по вечерам на машине, ищу, ищу…

— И давно… так?

— Целый год и два месяца. Днем работаю, а потом езжу по Москве и вглядываюсь в прохожих: а вдруг? Если вижу, что какой-то мужчина, что стоит у обочины, ловит машину… хоть чем-то, хоть чуть похож на Вячеслава сажаю, везу куда просит. Изображаю ночное такси.

— Но ведь опасно… страшно… ночь… вы одна… женщина улыбнулась мне снисходительно:

— Разве? — щелкнула зажигалкой в форме пистолета, прикурила сигарету. — Разве? Спасибо вам, что выслушали.

— Я думаю, — осторожно отозвалась я, — все равно следует как-то оберегать себя от… Вы же ещё весьма и весьма привлекательная женщина… Ваши волосы красивы, эффектны необыкновенно… Все может как-то… еще…

Она не дала мне договорить, принялась на моих глазах сдергивать с головы золотистые пряди одну за другой… И осталась почти лысенькой… Произнесла торжественно:

— Поняли… как далеко шагнул прогресс? И если имеешь возможность… После моргов я прямо пуками снимала с головы свои волосы. Я думаю, если бы Слава мог представить все это, он бы никогда, никогда… Как вам кажется? в пронзительном взгляде её карих глаз жила такая надежда…

— Убеждена! — отозвалась я.

— Я и сама… сама не представляла, как любила его… как люблю… Ну, пожалуйста, пейте кофе… Я, если захочу, могу этого кофе купить хоть мешок. Если захочу — повешу себе на шею такую толстую золотую цепь, ну как у собаки Баскервилей… Что еще? Почему вы не спросите, где мои дети?

— Где же?

— Сын женился, дочь замужем… Далеко-далеко… он — в Кунцево, она в Свиблово… Ну и что?

Я промолчала. Я и вправду не знала, что ответить на этот с виду такой никакой вопрос. Но и смолчать — как? И я нашлась, я же тоже женщина и знаю, как подчас нам мало надо… Но надо! Не медля ни секунды…

— И все-таки… все-таки вас любили… вы любили… любите… Это же такая редкость! Такое счастье, несмотря ни на что! — проговорила я, словно бы завидуя и смущаясь.

Она кивнула мне тотчас, истово, благодарно:

— О, это да! Это да!

И улыбнулась, пусть слабо, нерешительно, но все-таки, все-таки… И вдруг сказала:

— Я вам все наврала. Кроме моргов… Ходила, искала… Но он жив. От него письмо… плохо написано, почерк плохой… может, с перепою… В конце: «Лучше грузить бочки с селедкой и пит, чем сидеть в теплом сортире средь искусственных лиан, как обезьяна в зоопарке, с биркой на шее: «Оплачено женой». Ну не дурак ли? Не идиот?

Я, конечно же, тотчас подтвердила:

— Дурак!

Женская солидарность… Без неё мы бы, небось, вовсе пропали…

— Как думаете, вернется?

Быстро, без запинки:

— Уверена! Убеждена!

Вряд ли стоит говорить о том, что слушала я все это хоть и с интересом искренним сочувствием, но и с нетерпением. Все ждала, когда, наконец, моя собеседница перейдет к Анатолию Козыреву.

Она и перешла в конце концов, но как-то так, словно бы я была ответственна за поведение певца-игрока:

— Вы думаете, была большая радость снабжать его деньгами? Видеть его пьяным? В психозе оттого, что опять проигрался в пух? Вы думаете, я не хотела от него избавиться? Но он цеплялся… И пел так красиво… Я и решила сбежать в Америку, чтоб гордость сохранить… Я и сейчас не знаю, любила ли его… Может, на свете есть несколько сортов любви… Один — для него. Он когда пел — все забывалось, даже мой нелепый, несчастный Слава…Как начнет выводить серебром по золоту — «Не искушай меня без нужды…» Но когда завел эту Любу… Я вам вот что хочу сказать: все его несчастья с неё и начались. Он мне как-то проговорился: «Если бы ты знала, во что мне может обойтись эта Люба!»

— И больше ничего?

— Больше ничего. Сказал и замолчал. Как я ни расспрашивала — ни слова в ответ. Только посмеивался нехороши так, с ухмылкой: «Много будешь знать скоро состаришься».

— Вы видели у него рукопись «Рассыпавшийся человек»? Это название вам знакомо?

— Нет. Но я сама слышала, как он отвечал на чей-то звонок: «Рукопись у меня, не волнуйся». Я спросила его: «Какая рукопись?» Ответил: «Да это мы так один финт называем… на бильярде».

Поверила. Он ведь и бильярдистом был, тоже все на деньги, и тоже мало везло…

— А его первая жена, Ирина Аксельрод, никогда не звонила ему?

— Да нет… Зачем он был ей нужен? Ни денег, ни спокойствия… А у нее, говорят, любовник молодой… Ну как? Я вам хоть что-то полезное рассказала?

— Конечно! Спасибо! Очень признательна!

— Не знаю, как вы, но я думаю одно: эта Люба его погубила, её ревность. Женская ревность беспощадна. Может, сама… Может, кого-то подослала, когда поняла, что он ушел. Но, может, какой-нибудь беспредельщик вмешался, в неё влюбленный… Но вся, вся беда, поверьте мне, от нее. И если я ещё что-нибудь узнаю… а я займусь… вам сразу позвоню.

С тем и расстались. Но, как оказалось, совсем ненадолго. Утром следующего дня Вика звонит мне и требует:

— Надо встретиться. Не телефонный разговор.

Едва я села в её машину, заговорила, словно впопыхах, очень непохоже на себя:

— Сходила к его дому, ну где Анатолий жил, поговорила с соседями, с бабушками на скамейке, с мальчишками. Один из них отозвал меня в сторону, за помойку и сказал, что мать ему не велела рот открывать, когда он хотел, когда участковый ходил, спрашивал, но дядя Толя ему часто жвачку давал и шоколадки, он и в тот день дал, когда шел с чемоданом через двор.

— Я тогда попросился ему чемодан донести, — добавил мальчишка. — И я понес. До самого шоссе нес. Там его машина ждала. А может, не ждала, а так стояла. Дяде Толе надо было в аэропорт. Он и сел в нее. Я запомнил — серая такая, «вольвешник»…

Я спросила его:

— А кто внутри сидел?

— Да парень какой-то.

— Какой?

— Обыкновенный. Они отъехали, а я начало номера запомнил — 55. Только вы, тетенька, про меня нигде не рассказывайте. Мать всего боится. Она говорит, что сейчас не знаешь, кто тебя придет и прибьет. Парень мне не очень понравился, что в машине. Он на меня даже не посмотрел.

… Наша машина шла в тесном ряду по Садово-Кудринской. Мы опять ехали с Викой Тарасовой словно бы в никуда.

— Вика, вы сделали огромное дело, — сказала я. — Вы даже сами не представляете себе…

— Я только и делаю, что огромные дела, — печально улыбнулась она. — Я вон собираюсь свой бутик открывать. Договорилась с американцами. Великая и железная женщина, как на себя посмотрю! После вас, конечно, Таня. Я ведь понимаю, в какое пекло вы сунулись… Дай-то вам Бог удачи! Куда вас довезти? Убедительно прошу — чем дальше, тем лучше. Такое у меня настроение…

— В Перебелкино если? Не слишком…

— В самый раз!

Но до хором Ирины Георгиевны мы, конечно, не доехали. Из благоразумия я попросила Вику остановиться при въезде в поселок, а дальше пошла пешком.

И, как окажется очень скоро, — очень, очень правильно сделала. Начать с того, что значительно расширила свои познания об окружающей действительности. Хотя, вроде, куда уж…

Но лишние полчаса, которые имелись у меня в запасе, позволили мне добраться до перебелкинского пруда и пожалеть, что нет у меня купальника. Впрочем, долго страдать мне по этому поводу не пришлось. Я вдруг обнаружила, как Золушка в диком лесу, некое впечатляющее строение, почти замок, во всяком случае барскую усадьбу с иголочки, где господский домина по одну сторону, а тот, что для челяди, — по другую, но не так чтоб уж очень далеко. И весь этот, так сказать, ансамбль прочно огорожен высокой, тоже породистой, кирпичной стеной.

Постояла я, поглядела, порадовалась, конечно, в соответствии с рекомендациями журнала «Бедность — порок»: «Ну надо же, какие сообразительные да удачливые люди произрастают на нашей скудной российской ниве! Надо же так все провернуть-вывернуть в считанные годы, чтобы выскочить в ротшильды-рокфеллеры!»

И, конечно, облила грязью весь прочий, бездарный, бестолковый российский люд: «А вы жить не умеете! Вам же «новые русские» показывают яркий пример, как надо! А вы? Эх, вы!»

Отметила: часть перебелкинского пруда примыкающая к этой усадьбе, весьма упорядочена, бережок чист, охорошен… И никто здесь не плавает. Плавают дальше, где сода словно бы мутноватей и покачиваются на ней всякие обломки…

Но долго завидовать чужому лучезарному, неоспоримому счастью мне не было дано. Внезапно со стороны пруда раздался мужской приветливый голос:

— Здравствуйте, Татьяна! Я сейчас приплыву к вам!

Загорелое тело словно ракета вбуравилось в воду и мощными бросками полусогнутых рук погнало самое себя к тому месту, где стояла я.

Конечно, это был привратник-поэт Андрей Мартынов. Он вышел из воды, встряхнулся, разбросав вокруг радужные брызги, весело, но тихо спросил:

— Любуетесь? Шибает в нос чужое богатство? Офигенная постройка!

— Да уж…

— К нам, конечно?

— Да.

— Я сейчас! — парень стремительно, в считанные секунды, надел на себя светлые брюки, а сандалеты взял в руки и пошел босой чуть впереди меня. Но не бездельничая, а продолжая полушепотом просвещать недотепистую журналистку:

— Певец Орзон тут отныне поселился! Где деньжищи такие взял? Кое-кто думает, что песни о Родине помогли сбить капиталец. Дураки, ексель-моксель! От дураков и все российские беды. Умные люди знают, чем промышляет этот шансонье, сорри, сорри, миль пардон, как говорится. И я знаю. Но не скажу. Но написать напишу. Собираю материал. Назову книженцию «В Перебелкине все спокойненько…»

Горящий взгляд, стрелы бровей, впалые щеки и насмешливый дальнейший отрывистый пересказ собственных мыслей, конечно же, с правдоискательским запалом:

— Справедливости нет и никогда не было! Самые клыкастые всегда впереди с черной икрой в пасти! Номенклатура всегда у руля! Ну которых по-другому можно назвать «командой» или «шайкой». Вон у Бальзака этот самый Растиньяк как лез наверх! И Жорж Дюруа у Мопассана. Вон, я читал, что и первый муж Светланы Сталиной женился на ней, чтоб не выпасть «из обоймы». Его звали Григорий Морозов. Он потом, в сорок пять, пробовал жениться на дочери Громыко… А сейчас что делается? Тут один писатель, русофил такой бородатый, изо всех сил старался выдать свою дочку за иностранца. На всякие собрания-совещания водил с собой. На курорты заграничные ездил, показывал ее… Не сорвалось! Живет за немцем! И другой так же действовал. И тоже удачно — в Италию сплавил! А тут они насчет любви и преданности Отечеству! Во брехуны! Но они все у меня в блокнотике, все в книжку лягут… Чтоб мои пацаны, кого Чечня от жизни отломила, чтоб они про меня сказали: «Молодец, Андрей! Так их, сволочей! Пусть люди знают, что почем!» И я не отступлюсь. Зарез. Все. Гиря до полу дошла.

Его оголенный, мускулистый торс впечатлял, ничего не скажешь. И бьющий через край темперамент тоже чего-то стоил… Осуждать Ирину за то, что вот она, не истоптав и пары сапог после смерти своего престарелого мужа?.. Да можно ли?

Только вот если… если она и этот неистовый правдолюбец, все-таки как-то во имя своей страсти… избавились от Михайлова… Тогда этот трибун с огненным взором и пылкими речами во славу Правды-Истины неплохо будет смотреться в зале суда…

У меня, когда Андрей распахнул передо мной калитку, даже такая мысль промелькнула: «Ты, правдолюбец, как поступишь со своей любовницей? Выдашь её или всю вину возьмешь на себя?»

Хороший, ароматный чай пили мы с Ириной. И немного мартини. В честь того, что именно в этот день они с Владимиром Сергеевичем познакомились теперь уж пять лет назад.

— Как быстро летит время! — посетовала она.

— Очень быстро, — согласилась я.

Андрей с нами не стал сидеть, сослался на необходимость выкорчевать пенек и ушел.

Ирина взяла в руки газету с моей статьей, посвященной её мужу, и стала внимательно, чуть сдвинув брови, читать. Когда закончила — положила лист в сторону, посмотрела на меня с грустью в заслезившихся глазах, произнесла:

— Что ж… что ж… Я вам благодарна. Вы очень хорошо рассказали о роли и значении Владимира Сергеевича в литературе… И так тепло, сердечно, убедительно… Спасибо, Танечка!

— Ну что вы… Раз уж взялась… — вроде как смутилась от похвалы эта самая Танечка, которая в эту минуту, как и во все остальные, была начеку, играла, скрывала свои стервозные предположения и намерения и не собиралась отступать и каяться.

Ирина с охотою взяла из моих рук и вторую статейку, прочла, подняла на меня взгляд мадонны и тоже, ничуть не теряя власти над собой, сообщила свое мнение:

— Очень своевременно вы про черствость. Очень кстати. Люди в последнее время, действительно, очерствели, стали невнимательны друг к другу… Какая-то неуютная жизнь…

Издалека слышались глухие, тупые удары по дереву. Видно, Андрей и впрямь расправлялся с какой-то корягой…

— Обидно, что даже в писательской среде, — продолжала Ирина, делая маленький глоток из фужера, — что даже среди писателей… не звонят друг другу, не приходят на похороны… Нехорошо все это. Конечно, бедных людей можно понять, у них возникает апатия… Кстати, — Ирина как бы загляделась на мелькающую над столом рыженькую бабочку, — а кого вы конкретно имели в виду… во второй статье… Кто умер от водки? Вы дали только инициалы… Может быть, я знаю этих людей…

— Пестряков-Водкин, то есть Боткин и Семен Шор. Вы их знаете?

Женщина как перекатывала в пальцах хлебный мякиш, так и продолжала перекатывать. На меня не взглянула. Но ответила не вдруг, как бы преодолевая сонную одурь, как бы не считая свой ответ хоть чуть интересным для меня:

— Пестряков? Шор? Вроде, слышала… Вероятно, это очень незначительные писатели…

— Да, вы правы — малоизвестные и весьма немолодые люди, — подтвердила я.

— Но все равно жаль их, — сказала она.

— Конечно, — отозвалась я.

— И чем же вы будете заниматься теперь? — спросила меня, почесывая ногтем ложбинку между носом и верхней губой. — Куда-нибудь поедете?

— Да, — полусолгала я. — На море или в Швейцарию. Пора отдохнуть.

— Прекрасное место. Великолепные горы. Мы были там с Владимиром Сергеевичем… И зимой, и летом. Он даже пробовал встать на лыжи. Вы не представляете, сколько энергии было в этом человеке! Фонтан! Каскад! Фейерверк!

«Но Андрей с его тренированным телом оказался куда притягательней», сказало во мне это самое женское, задиристое, ядовитое.

Стук прекратился. Беспокойная бабочка вылетела в распахнутое окно веранды.

— Я не знаю, как вы, — сказала я, не гася доброжелательности в своем взоре, устремленному на умную, выдержанную женщину, — но я не люблю, когда поблизости летают бабочки. Они словно бы усиливают тревогу…

— Нет, я их воспринимаю иначе, — отозвалась она. — От них на меня веет чем-то веселым, детским. Я маленькой любила бегать по лугу за бабочками. Ни разу не поймала, но очень, очень старалась поймать.

В окне появилась голова Андрея. Он положил руки на подоконник, в кулаки уперся подбородком. Я сделала вид, что не заметила его появления.

— Какой чудесный у вас чай, — сказала и в том же тоне совсем-совсем о другом. — Кстати я недавно была у Натальи Ильиничны…

— У этой крейзи? Жалкой алкоголички?

— Да, — подтвердила я рассеянно. — У нее… Вид, конечно, не для парада… По-своему несчастная женщина…

— Несчастная, но в своем несчастье виновата исключительно сама, возразила мне Ирина. — Богатство, почет, принадлежавшие по праву лишь Михайлову, вскружили ей голову. Бросилась в омут удовольствий. Создала для него невыносимую обстановку. В итоге — крейзи! Впрочем, она, верно, генетически была предрасположена к сумасшествию… В абсолютно жутком виде?

… Я стояла на краю. Я забралась на самый верх вышки для прыжков в воду. И сейчас или же прыгну, согласно правилам, или сорвусь от перенапряжения и разобьюсь при падении… И прахом пойдут все тренировки… Такое со мной уже было. В тринадцать лет. Еще чуть-чуть — и отбила бы весе все внутренности… Но успела, уже в полете, уже на полпути к больничной койке, дала телу команду сконцентрироваться и врезалась в тяжелый водяной пласт как положено…

— Да, вы правы, — польстила без нажима. — Вид у нее… не классный. Но она хочет действовать, работать. То ест у неё есть планы… У неё есть какие-то рукописи Владимира Сергеевича.

— Врет, — отрезала Ирина Георгиевна. — Очередной бзик. Видно, во сне увидела красное. Она терпеть не может красное. Видно, скоро опять её отправят в больницу.

— Она сама говорит об этом. И очень не хочет. Но не это меня покоробило, Ирина Георгиевна.

— А что же?

— Она собирается на днях дать интервью какому-то, как она выразилась, «любимому» журналисту.

— И что же? Пусть дает!

— Боюсь, что «не пусть», — вздохнула я. — Она хочет опорочить имя Владимира Сергеевича. Она намекает на какие-то тайны, вот, мол, как раскроет их в интервью, так и поднимет бурю, и опорочит Владимира Сергеевича, и отплатит ему за то, что бросил её. Она при мне звонила этому журналисту. Он собирается прийти к ней в понедельник, то есть через три дня.

— Дрянь, глупая дрянь, — Ирина небрежно смахнула со стола крошки от печенья.

Андрей молчал. На веранде ощущалась тишина. Казалось, стало слышно потаенное шуршание пятнистых теней от березы, плавающих на белой скатерти и лакированным доскам пола.

— И все-таки… вдруг она… — завела, было, я свою лукавую шарманку. — Сейчас любая сплетня на вес золота. Даже от посторонних людей. А то вдруг сама бывшая жена с откровениями! Журнал расхватают как горячие пирожки!

Ирина держалась молодцом. Она даже потянулась, словно бы со сна, и попросила меня с тем особым оттенком голоса, который бывает у политиков, когда они лгут во имя высокой цели:

— Ах, оставьте! Кто будет слушать эту ненормальную! Пусть городит! Смотрите, смотрите, какая прелесть! — она всплеснула руками, глядя на яркий шелковый лоскуток — бабочку-лимонницу, танцующую прямо над головой молчаливого Андрея.

— Ой, мне пора! — вроде, спохватилась я, ибо впереди меня ждали какие-то великие, сверхсрочные дела.

— Вас проводить? — спросил Андрей.

— Не надо. Спасибо! Лето! Воздух! Красота! Идти, ни о чем не думать одно удовольствие.

Я шла и думала: «Молодец, Татьяна! Неплохо, неплохо сыграла свою роль! Теперь остается только ждать…»

И ещё думала, уже поскучнее, о том, что сама приучилась лгать и придуриваться во имя все той же высокой цели, что, однако, по-другому нельзя и что, все-таки, эта охота на человеков — ужасное дело, и очень-очень мало подходящее для женщины, даже если это охота на убийц…

Однако внутри, помимо воли и всяческих гуманистическо-эстетических сомнений, дрожало и пело ликование охотника, который вот-вот и собьет птицу влет. Еще чуть-чуть, и разлетится вдребезги любовная лодка самоуверенной лицедейки Ирины и её молодого бой-френда о непреложный закон бытия: зло наказуемо.

Впрочем, целиком доверять этой своей догадке, что Андрей и Ирина пара злодейская, что на их совести смерть Михайлова, Пестрякова-Боткина, Шора и Нины Николаевны, — я не могла. Мне надо было поставить ещё один капкан — в доме Клавдии Ивановны. Ведь эта старая дама ясно дала мне понять, что в случае каких-либо поклепов на бывшего мужа — она не смолчит, найдет средства «утихомирить обнаглевшего клеветника». Да и эпизод с белым итальянским платьем Софьи Марковны о многом говорил. Ведь не всякий внук «известного, знаменитого» и не любой преуспевающий клипмейкер дворянских корней способен злонамеренно, в отместку облить его крюшоном… Даже если мадам и пообещала создать свой мемуар и чего-то там рассекретить про его бабушку и дедушку…

Но какой же сердечной, великодушной оказалась эта высокая, очень старая леди в легком платье туманно-голубого цвета! Она обрадовалась мне как родной:

— Танечка! Как это хорошо… ваш приход! Я всегда уважала людей слова и дела! Простите меня великодушно за то, что не совсем поверила в ваше обещание написать статью о Владимире Сергеевиче! Сейчас ведь молодежь достаточно бесцеремонна и легкомысленна… Мы сейчас с вами посидим, выпьем кофе… Мне внук привез восхитительные конфеты с ликером из Англии. Садитесь, садитесь…

Я пила кофе с конфеткой, хотя это было не по правилам, но очень вкусно. А Клавдия Ивановна читала в это время мои статьи-наживки.

— Благодарю вас от всего сердца, — произнесла она, наконец, и на полминуты приложила газеты к своей груди. — Как это дорого, когда молодое поколение с уважением воспринимает опыт старших, когда оно способно отличить истинное от подделки, высокое от низкого. Вы, Танечка, совершенно правильно уловили одно из главных качеств произведений Владимира Сергеевича. Он, действительно, всегда стоял на страже высокой морали, всегда с глубочайшим уважением относился к людям труда, всегда старался поднимать животрепещущие проблемы нашего общества. Открою вам наш семейный секрет. В свое время один очень большой человек включил молодого писателя Михайлова в группу для поездки в Америку, чтобы там вести агитацию за мир… С тех пор он был постоянным членом Комитета борьбы за мир. А это, вы понимаете, очень ответственно… И, конечно, приносило свои плоды. Все-таки наша страна много десятилетий не брала в руки оружия. Это теперь, когда ниспровергается все, что попадается под ноги, у нас льется кровь в Чечне, Таджикистане, Грузии… Безумное время! Безумная литература, где сплошные убийства, мордобой, насилие! Есть опасная тенденция — оплевывать выдающихся людей прошлого. Поднимают руку даже на Льва Толстого! Как вам это нравится? Вы сделали очень доброе дело, Танечка. Вы написали светлую, добрую статью… Вы воздали должное Владимиру Сергеевичу. Повторяла и повторяю такого самоотверженного труженика, такого, не побоюсь этого слова, могучего многостаночника, как Владимир Сергеевич, — трудно найти. Он с утра до полуночи был в деле. Буквально с самого раннего утра. Создать столько романов, пьес, стихотворений — с ума сойти можно! Я, конечно, имею право презирать его как мужчину, бросившего меня с двумя детьми, но как творца никогда. Это было бы крайне жестоко и несправедливо с моей стороны. Я, Танечка, благодарю вас от всего нашего клана Михайловых! Дай Бог вам здоровья! Правда должна торжествовать! Я непременно схожу в церковь и помолюсь за вас. И вторая ваша заметка по делу, к месту… Вы абсолютно правы — очерствели многие люди от нехваток, и очень жаль, конечно, этих стариков-писателей, которых сгубила некачественная водка… Позвольте, Танечка, подарить вам эти конфеты… Мой внук, знаете ли, не умеет покупать по одной коробке, непременно в паре…

— Ой, да что вы, Клавдия Ивановна! Он же вам их подарил! — играла я полезные в сей момент смущение и некоторую растерянность.

— Ну что вы, что вы! Это же, в конце концов, не алмазный венец, а всего лишь конфеты, — вела свою партию любезная леди.

— Ах, спасибо, спасибо вам! Такая красивая коробка!

— У Владимира Сергеевича, представьте, была такая слабость — собирать красивые коробки из-под конфет. После войны вы не представляете в какой нищете жил наш народ! Женщины ходили в штопаных-перештопанных чулках… Но там, на Западе, все было, магазины битком. Особенно в Америке… И Владимир Сергеевич как борец за мир имел возможность привозить нам подарки, в том числе конфеты в изумительных коробках. Он складывал их в шкаф, как произведения искусства. Так, представляете, один шкаф у нас в итоге оказался забит этими коробками сверху донизу! Я вас заговорила? Но я так рада, что мы нашли с вами общий язык…

Вот теперь я могла, как бы между прочим, уже почти исчезая за дверью, обронить свою «приманку» для злодеев или злодея. И я её обронила:

— Кстати… Не хотела бы вас огорчать, но, вы сами знаете, сколько в нынешнем мире зла и непредсказуемости… Я была у Натальи Ильиничны, думала, что она мне расскажет о Владимире Сергеевиче что-то интересное, полезное… Но она, представьте, встретила меня как своего кровного врага. Заявила, что в один из ближайших дней даст интервью какому-то журналисту и в этом интервью откроет что-то такое невероятное про Владимира Сергеевича, такие тайны, что мир содрогнется! При жизни он ей, видимо, в чем-то помогал, а теперь она говорит, что у неё руки развязаны, что она обрушит своими откровениями в один момент славу Михайлова… Она, конечно, нездорова, и, скорее всего, все это просто бред подвыпившей женщины, но… Сегодняшние газеты и журналы, как вам известно, держатся сенсациями, и чем больше грязи об известном человеке, тем скорее их раскупают… Закон рынка, где нет морали.

Клавдия Ивановна, не дрогнув, дослушала меня до конца, неторопливым жестом поправила свою высокую прическу из пышных седых волос и отчеканила:

— Сучка она! Гадина! Алкоголичка проклятая… И вдобавок — наркоманка! Она что-то там наболтает? Разоблачит? Это забавно и смешно, не больше того! Наплевать и забыть!

Но в глазах старой леди как загорелся после моих слов недобрый огонек, так и продолжал гореть… Я почуяла — моя отравленная стрела попала точно в целью леди, несомненно, готова что-то предпринять, чтобы сохранить честь и славу В. С. Михайлова, а следовательно — своих детей и внуков. Я не сомневалась, что она сразу же, как я уйду, сядет за телефон и даст «СОС» своим весьма отзывчивым потомкам, и клан непременно разработает свой план по… мягко говоря… разоружению слишком осмелевшей и разболтавшейся женщины…

Конечно, я выглядела извергом уже в собственных глазах, подставляя под удар нездоровую, психопатичную женщину. А в чужих, если б узнали, как веду всю эту игру, — и подавно…

Но… «раз уж взялся за гуж…» Раз уж иголочка истины спрятана даже не в утином желудке, как в известной сказке, не в шкатулке с жемчугами, а в помойном ведре…

Так я себя утешала, успокаивала, когда спешила на свидание с Николаем Федоровичем.

Вот именно — с Николаем Федоровичем Токаревым. Для непосвященных: с тем самым асом внешней разведки, а ныне консультантом одной неслабой службы, который врубился со своими «мальчиками» в сюжет с трупами стариков и старух. Я обо всем этом рассказала в первой своей книге «Старость радость для убийц».

Почему я его сразу не поставила в известность о своих подозрениях, что пятеро человек умерли совсем не по своей охоте?

Мне казалось, что собрала недостаточно материала, предположений, что вряд ли в таком случае стоит отрывать серьезного человека от серьезных дел… Мне очень не хотелось выглядеть в его глазах бестолковой правдоискательницей…

Но теперь, вроде, имею право быть даже навязчивой… И потому сняла трубку, позвонила и сказала:

— Это я, Таня.

И услышала в ответ как всегда бодрый и чуток озорноватый голос:

— Весь внимание, мой генерал! «Родина слышит, Родина знает!» «Гибель «Титаника». Сеанс через полчаса. Устроит?

— Да! Да!

Все это значило, что он ждет меня в машине на знакомом месте — за кинотеатром «Родина», в котором идет нашумевший американский фильм «Титаник» с новой суперстар Леонардо ди Каприо.

Я схватила попутку — так боялась опоздать. И приехала раньше на целых десять минут. Народ валом валил на сеанс. То есть у нормальных людей были нормальные соблазны, а тут… Я нервничала. Устроила, организовала такое и вдруг… вдруг Токарев не приедет. Вдруг что-то случится с ним непредвиденное?

Расслабилась только тогда, когда захлопнула за собой дверцу его машины.

— Воды? — спросил он.

— Воды, — ответила я.

И мы поехали, поехали… Он молчал, а я говорила. Изредка задавал вопросы, не сдвигая с прямой линии свой четко очерченный профиль с седой бровью, подтянутой к переносью.

Моя информация была такой:

— За очень короткое время умерли пять человек, так или иначе связанные друг с другом: известный писатель В. С. Михайлов, малоизвестные писатели Д. В. Пестряков-Боткин, С. Г. Шор, Н. Н. Никандрова и певец Анатолий Козырев. Кроме того, выпадала из окна восьмого этажа гостиницы «Орбита» девушка Люба, внучка Пестрякова-Боткина.

При желании можно решить, что все шло естественным путем: Михайлов скончался от инфаркта, попивающие Пестряков и Шор — от суррогатной водки, а Нина Николаевна Никандрова — от сердечного приступа, который предусмотреть и предупредить часто невозможно.

Но возникает вопрос: так ли все безобидно, как толкуют замороченные следователи? Мол, нынче водкой травятся не то что старики, у кого организм изношен, но и очень молодые, дети… Так, мол, о чем речь? С нас взятки гладки. Тем более, нет очевидцев, даже если это и попахивает преступлением, нет никаких улик…

Первой забила тревогу моя подруга Дарья. У неё внезапно, на даче, умирает мать, которая никогда до этого на сердце не жаловалась. Умирает после того, как её посетил некий добрый молодец и отдал «подарок», благотворительную помощь от некой фирмы, никому не известной в округе. Я это проверила.

Пестряков-Боткин умер тоже после того, как выпивал с каким-то неизвестным и тоже у себя на даче.

Дальше. Драматург Шор умирает после того, как привел к себе на дачу какого-то бомжа и пил с ним.

А как погибает певец Анатолий Козырев? Тоже внезапно и с тем же диагнозом: «сердечно-сосудистая недостаточность». На полу в аэропорту Шереметьево… Примерно за месяц до этого он упросил влюбленную в него Любу Пестрякову дать ему почитать рукопись последнего романа Пестрякова-Боткина под названием «Рассыпавшийся человек». Хотя в больших почитателях какой-либо литературы не числился. Люба принесла — он потерял. Или будто бы потерял. Потому что рукопись кто-то у него взял или украл. Нельзя исключить, что он и доставал её для кого-то, кто о том просил…

Так выплывает имя Ирины Аксельрод, последней жены-вдовы писателя Михайлова.

Тут надо особо отметить: на тех дачах, где умирали-погибали писатели, особо дорогого не было: и Пестряков, и Шор, и Никандрова богатыми не были. Но в их вещах рылись. Тот, при ком они заканчивали жизнь. В том числе в их бумагах. У Нины Николаевны и Шора оказались сломаны их старые печатные машинки.

Что сразу бросилось в глаза? Именно три этих имени — Пестрякова, Шора и Нины Николаевны Никандровой какой-то юморист написал тушью на листке бумаги и приклеил этот листок к кресту на могиле Михайлова. Листок этот срывали кладбищенские служащие четыре раза и только после пятого — он не появился. Видно, неленивый был этот юморист или юмористы.

После этого и уходят один за другим три этих «меченых» писателя.

Кто и зачем их убивал? И, главное, — за что? Взять у них нечего… Ну там серебряный подстаканник у Пестрякова взяли, ну ещё какую-то мелочь у Шора… И при чем здесь певец Анатолий Козырев? Зачем ему потребовалась рукопись Пестрякова «Рассыпавшийся человек»?

Я побывала в казино-ресторане «Императрица» и вдруг обнаружила, что там очень мило общаются Ирина Георгиевна и Анатолий Козырев, тот самый, что выманил у Любы Пестряковой рукопись её деда и, вроде, потерял…

Я встретилась с Ириной и от неё узнала, что тенор-игрок Козырев — её бывший муж.

Люба Пестрякова после падения из окна гостиницы, удачного, надо сказать, лежала в Склифе, никого, кроме врачей, не хотела видеть. Потом приходила в себя дома. Я пробовала связаться с ней. Один краткий разговор был. Мне показалось, она боится кого-то, боится быть откровенной. Кто-то её запугал…

Я обошла бывших жен Михайлова. Самая старшая, Клавдия Ивановна, которая родила ему двух сыновей, — дама решительная, как цербер стоит на защите чести и достоинства своего прежнего мужа и, значит, своей семьи. Пообещала, если я напишу о Владимире Сергеевиче что-то не так и не то — она не потерпит и примет меры. Я ей поверила. А если учесть, что два её сына бизнесмены, а внук — известный клипмейкер, то… Во всяком случае, в этой среде есть свои «бритоголовые»…

Вторая жена — Софья Марковна, рыжеволосая полукрасавица лет сорока пяти, напротив, заявила, что в Америке выпустит свои воспоминания о жизни с Михайловым и такое откроет читателям, что мир перевернется. Я была у неё в тот день, когда она собирала вещи. И вдруг выяснилось, что исчезли рукописи Михайлова. Их выбросила на помойку домработница. Решила, что это хлам, и выбросила. Что тут поднялось! Особенно после того, как домработница сходила к контейнерам и не нашла эти рукописи…

И третья жена Михайлова, Наталья Ильинична, алкоголичка и, говорят, заодно наркоманка, сообщила мне, что тоже собирается «разоблачать» Михайлова, что вот-вот и даст сногсшибательное интервью о жизни с Михайловым и откроет такое, что все только ахнут. Тоже, как и Софья Марковна, полна жажды мщения и желания заработать на покойнике, как я поняла.

Совсем иначе ведет себя Ирина Аксельрод. О Михайлове — только тепло, с уважением и благодарностью. И если бы… если бы не молодой парень, который служит у неё сторожем, Андрей Мартынов, — я бы доверилась её рассказам целиком.

Но не надо быть очень уж внимательным наблюдателем, чтобы обнаружить Ирина и Андрей, кстати, он начинающий поэт и яростный правдолюбец, любовники. Хотя она периодически мелькает по телеку с горестными рассказами о своей любви к Михайлову…

Я и подумала вдруг: возможно, любовниками они стали ещё при живом этом старце, а старец застукал их нечаянно в объятиях друг друга. И они сговорились и отправили его на тот свет.

Меня, кстати, насторожило вот что: Андрей кроет все и всех, особенно писателей-поэтов, а о Михайлове говорит лишь в возвышенных, почтительных тонах, как-то чересчур восторгательно.

Возвращаюсь к рукописям Михайлова. Лишь одну мне удалось увидеть у Клавдии Ивановны, написанную мелковатым почерком, с правкой. Все остальные, в том числе и те, что я похитила из контейнера с пищевыми отходами… Ну да, догадалась глянуть туда — и вдруг… Так вот, все остальные — это, по сути, никакие не черновики, а беловики, причем отпечатанные на разных машинках.

Что это значит? Либо Михайлов часто менял машинки. Либо…

Я не поленилась, сходила в литературный архив. Там, действительно, много материала о Михайлове и его творчестве. Есть с десяток альбомов, где или лично им, или его женами наклеены заметки, статьи, информация. Все о нем. И есть альбомы с фотоснимками, где Михайлов среди пионеров, комсомольцев, лесорубов, членов Политбюро, в Колонном Зале Дома Союзов, во Дворце съездов и так далее. Он сдал эти материалы, когда ему исполнилось семьдесят пять. Да, там ещё есть письма ему от читателей. Одного я не обнаружила — черновиков. Дама-архивариус повторила слово в слово то, что мне сказали Клавдия Ивановна и Ирина Аксельрод: «Он всегда писал от руки и все черновики выбрасывал. Как Константин Паустовский. Не хотел, чтобы кто-то прикасался к необработанным вещам.

Я бы тоже поверила этому объяснению. Если бы не одна случайность. На даче моей Дарьи, точнее в хозблоке, где работал её пропавший брат Виктор, я обнаружила статью «В постели с…», написанную Ниной Николаевной, с её же правкой. А в газете эта статья была опубликована как очередное произведение Михайлова, за его подписью. Причем, за месяц до своей смерти Михайлов «не прекращал своей трудовой деятельности», как говорят и пишут в таких случаях.

Разноголосица! Разностилье! Я прочла почти все его романы, пьесы, стихи. Такое впечатление — или же Михайлов, действительно, полугений, или же… за него работали «негры». Открытие, действительно, сногсшибательное. И его жены, вероятно, знали об этом. Но тщательно скрывали от общественности, потому что грызли шоколад, кутались в дорогие меха, летали на загранкурорты только потому, что прохиндей Михайлов нагло эксплуатировал чужие способности.

Мое предположение: кто-то из знатоков, где брал Михайлов свой «талант» и драматурга, и писателя, и поэта, а возможно, та же Наталья Ильинична, и написал на бумажке фамилии трех «негров», и с веселым злорадством приклеил к кресту на его могиле и раз, и два, и так далее раз.

Спрашивается: кто бы более всего пострадал от громового разоблачения Владимира Сергеевича, увешанного за выдающиеся заслуги в области литературы множеством наград?

Конечно, Ирина. Она бы тотчас из вдовицы знаменитости превратилась в объект насмешек. Она бы лишилась права демонстрировать свою преданность усопшему с экрана телевизора и газетных полос. Не говорю о том, что осталась бы и без денег. Кто бы стал теперь переиздавать фальшивки?

Значит — охотились за рукописями и убивали «негров» двое любовников Ирина и Андрей. Меня убеждает в этом то, как по-своему «красиво» они освобождались и от Пестрякова, и от Шора, и от Никандровой. С какой, если можно так сказать, элегантной выдумкой! Не топором же рубили, не ножом резали, а в двух случаях использовали ядовитую водку. Чтоб следователи рукой махнули: «Дело ясное! Никто не виноват. Типичное самоотравление суррогатом».

Ну а Нине Николаевне молодой человек «из благотворительного фонда» подложил какую-то дрянь в минеральную воду… Попросил попробовать, как хороша. Или же в чай сунул. Но это уже детали. Сделал дело как требовалось — вот что ясно. По описаниям очень обыкновенный молодой человек, среднего роста, волосы никакие, ну, вроде светлые, а усы темные. Но усы ведь и наклеить можно… Кепарик, черные очки, джинсы… Андрей Мартынов вполне подходит под это описание. Вполне.

Я подумала, подумала и сделала дальше вот что. Написала две статьи. Одна о Михайлове, восторгательная. И под этим предлогом, что вам, должно быть, это интересно, сходила к Клавдии Ивановне и к Ирине. И как бы между прочим, сказала им о злодейском замысле алкоголички Натальи Ильиничны в ближайшее же время дать интервью журналисту из очень скандальной, популярной газеты и разоблачить в этом интервью «всего Михайлова»… Не забыла намекнуть, что эта психопатичная женщина уверяет, что у неё есть какие-то рукописи Владимира Сергеевича, то есть письменное подтверждение каких-то её домыслов…

И если… если, значит, я не зря шла по следу, значит, Андрюша «больше чем поэт», а Ирина — куда экстравагантнее, чем кажется на первый взгляд…

Теперь, как вы понимаете, самая опасная для злодеев — это Наталья Ильинична… А я — чудовище. Подставила несчастную, полувменяемую алкоголичку…

— Подставила. И мне кажется, очень удачно, — пророкотал Николай Федорович. — Теперь быстренько её адрес и телефон.

Я назвала. И только теперь повернулась к нему лицом. А он повернулся ко мне. Я старалась смотреть в его глаза, только в его светлые глаза, чтоб даже случайно не задеть взглядом его высокий лоб с узловатым узором от пули, от той «доброй» пули…

— Забавно живем! — сказал он мне. — Чем дальше, тем все интереснее. Так сказать, подпольные сыскари и мстители действуют! Правоохранители, значит, могут спать спокойно. Что ж, мой генерал, работа, проделанная вами, делает вам честь… Основной же вывод таков: «Действительно, не боги горшки обжигают». При наличии воли, азарта, жажды справедливости даже такие вот девушки без специального юридического образования способны натворить больших делов! Вы, Танечка, конечно, в курсе, что я слушал вас под диктофончик? Не в обиде, надеюсь? Мы же профессионалы с вами, а не какие-то там безответственные дилетанты. А так как вы выполнили основное требование сыскной романтики — бег по горячим следам — вам положена награда…

Машина остановилась. Николай Федорович обернулся назад, взял что-то с заднего сиденья и протянул мне. Это оказалась коробка, а в коробке, к моему крайнему изумлению, чудесные черные замшевые туфли на тонком, парадном каблуке.

— Меряйте при мне. Мог ошибиться в размере.

Я померила и изумилась ещё больше:

— Как вы смогли, чтоб так вот, точь в точь?!

Он улыбнулся:

— Наша фирма веников не вяжет.

— Николай Федорович… Николай Федорович…

— Все нормально, мой генерал! Моя жена очень любила получать в подарок именно туфли. Вы, мой генерал, даете мне возможность длить эту приятную мне традицию.

А дальше он мне сказал вот что:

— Заболела и исчезла из поля зрения всех своих «героев» и «героинь»! Например, гриппом. Сейчас как раз ходит-бродит какой-то очередной «азиат», мерзейшее создание! Температуры нет, но кости ломит, из носу течет, в глазах резь и болит живот. Будут звонить — всем отвечайте одно и то же и жалуйтесь, жалуйтесь…

— А вы уверены, что я накопала очень-очень серьезное?..

— Удивлен, Танечка. Слишком вы самокритичны, мой генерал. А всякое излишество — порок.

— Но вы как думаете, кто убийца или убийцы? Кто из них? Или, может быть, я его в глаза не видела?

— Все, все может быть, — уклонился от прямого ответа.

И правильно сделал — нечего задавать ему детские вопросы!

— Но вы хотя бы сразу мне скажете, когда он или они… попадутся?

— Ужас какое любопытство?

— Еще бы!

— Обещаю — сразу.

— Наталья Ильинична ни за что не пострадает?

— А мы её спрячем в одно местечко на время… Но паричок её используем.

— Ой, как интересно… Только ведь я в общем-то не уверена, что тут действовали только Ирина и Андрей. Вернее, уверена в том, что парочка эта имела причины для того, чтобы убивать… Но могло же быть и так, что убивал тот, кто написал на бумажке фамилии своих будущих жертв… Ирина и Андрей вряд ли причастны к листку… А вот какой-нибудь маньяк-юморист…

— Возможно и такое, мой генерал. Только в этом случае юморист должен быть уж очень юморным, ну до беспредела. Разберемся, Танечка, взбодрим свои мозговые извилины. Дело того стоит. А теперь молчок. Мне нужно кое-что кое-кому…

Николай Федорович поднял к губам черный сотовый и, как в прошлый раз, я услыхала какие-то отдельные, вроде, вовсе не связанные между собой слова и цифры:

— Восьмой, десятый… угол… двадцать четыре.

Он довез меня до моего дома. Когда я отворила дверцу машины, чтобы выйти, тихо, но строго сказал:

— Это, конечно, не та история с наркотиками и Домом ветеранов работников искусств, но шутить и здесь со своей жизнью не следует. Итак отключка, грипп, дверь не открывать даже если приедут из Швеции вручать Нобелевскую премию. На всякий случай. Грипп и точка.

— Ждать вашего звонка?

— Ждать. И никаких гвоздей. Не могу гарантировать, что это произойдет скоро. Потому что нельзя своих противников держать за идиотов. Тем более больших юмористов. Чувство юмора, говорят, присуще только весьма неглупым особям! Только! Старайтесь, выздоравливайте, мой генерал!

Что делает человек, брошенный судьбой в одиночку? Которого лишили права гулять, ходить пол улицам, наслаждаться летним теплом, а также поездок в Серебряный бор, где можно вдоволь наплаваться в Москве-реке? Разумеется, человек этот принимается читать… Читает, читает, пока не надоест. Затем ест, пьет то кофе, то чай. Отвечает на телефонные звонки довольно гнусавым голосом:

— Ну! Такой отвратный этот грипп! Бестемпературный, но подлый! Все тело ломит… В ушах звенит. Глаза режет. И сопли, как вода, текут и текут. Лекарства? Да не берут! Мед есть, лимон есть, да, да, чай с малиной пью… Много воды пью… Спасибо за сочувствие…

Скучно, скучно на этом свете, господа, прозябать в одиночестве!

Наконец, настает такой момент, когда хочется музыки, песен… Когда я вдруг вспомнила про кассеты с Высоцким, что взяла без спросу у отсутствующего брата Дарьи, Виктора, в его сарае-мастерской с недоделанным надгробием. Что-то толкнуло, я и ссыпала их в сумку. А потом за всякими скоропортящимися делами — забыла… А они как лежали в той тоже брошенной за ненадобностью сумке, так и продолжали лежать. Терпеливо ждали своего часа.

Высоцкого я с детства люблю. Его могучая энергетика в спайке с юмором и точным словом меня заводит. И если тоска — гонит её прочь, только пятки у неё сверкают. Он поет так, как бы пел на «Варяге» или «Титанике», когда вот-вот и пучина поглотит всех. Но он не желает отказываться от куража. Он не признает силы обстоятельств. Он — сам по себе.

Я вставила кассету в магнитофон, и Высоцкий пошел куролесить:

В желтой жаркой Африке,

В центральной её части,

Как-то вдруг вне графика

Случилося несчастье…

Я слушала песню за песней. Они грели мне душу. Они звали её в полет. Они учили плевать на потоп, даже если тебя вот-вот накроет с головой.

Только вот какая штука: с каждой дослушанной до конца кассетой таяла моя подпольная надежда на что-то такое-эдакое, порастала трын-травой, вера в высокое качество собственной смекалки таяла…

А мне ведь хотелось думать, — раз уж мозги закручены в сторону сыска-розыска улик, — что эти самые кассеты не простые, подсипывающие из-за старости, но с секретиком…

Однако я уже прослушала пять кассет, а ничего, кроме голоса певца, не возникало. Когда же включила последнюю, шестую, — и Высоцкий пропал, поползли какие-то шаркающие звуки, словно мели жесткой метлой, а потом и это пропало. я подождала, подождала и решила эту кассету выключить.

Но только протянула руку — раздался высокий такой, девичий голос Нины Николаевны с меточкой: она неточно выговаривала «л»:

— Не приставай ко мне, Витька! Что было, то прошло! Не цепляйся!

— Убью! — в ответ. — Ты, мать, меня плохо знаешь! Я заводной! Я юморной!

— Не смей! Это же…

Все. Ничего кроме. Словно кто-то внезапно отключил запись. Скорее всего, так и было. И пленка кончилась к тому же.

«Что же получается?» Мне почему-то потребовалось вскочить со стула и, натыкаясь на мебель, быстро шагать по комнате туда-сюда, туда-сюда.

Получался совсем неожиданный поворот истории и в чем-то очень для меня огорчительный: из круга подозреваемых никак теперь нельзя исключить брата Дарьи Виктора… хочу — не хочу…

Я знала, что должна делать дальше, но почему-то медлила… Включила приемник, поймала полезный совет:

— Хотите вылечиться и быстро от насморка? Сварите два яйца, заверните тут же их в тряпочку и катайте у переносицы с двух сторон…

Переключила на другой канал. Узнала тоже нечто насущное:

— Анжела Полонская, правнучка Вероники Полонской, последней любовницы Владимира Маяковского, выпустила сборник «Стихотворения»…

Еще дала себе время подивиться: «Сколько, однако, в этом мире пишется стихов! Обалдеть!»

И только потом позвонила… Мне ответили… Через час пришли и пленку забрали.

Я должна была подумать, что вот, мол, все-таки твоя догадливость чего-то стоит, вот ведь не зря прихватила пленки с Высоцким… И я подумала так, но как-то без вкуса, и мне стало зябко, словно обдало холодным сквозняком… Закуталась в толстый махровый халат, забралась с ногами на тахту…

Телефонный звонок:

— Хочу отметить, что вы гриппуете весьма продуктивно, мой генерал.

Не спалось. Вернулась с дежурства моя мать училка-консьержка, и я спросила её хрипловатым голосом:

— И о чем же чаще всего беседы беседуют твои подопечные фирмачи-богачи?

— Чего это ты на ночь глядя решила брать у меня интервью? — резонно удивилась она. — И что с твоим горлом? Ангина? Немедленно завяжи шею шерстяным шарфом! Я тебе сейчас приготовлю полоскание… Ноги в носках? Температуру меряла?

— Мам, у меня ничего особого. Никакой температуры…

— И тем не менее, надо лечиться, надо заранее полоскать горло и держать ноги в тепле…

Ночь прошла без событий, спокойно. Если не считать того, что мне нужно было дважды вставать и делать вид, что тщательно полоскаю горло «морской водой», то есть водой с солью и йодом. Чтоб мать не дергалась, верила, будто дочь её слушается неукоснительно и лечится, как было велено.

.. Так мне пришлось жить и лечиться девять дней. Значит, все это время никаких происшествий там, где им надлежало быть… Значит, ни убийца, ни убийцы не клюнули на пустую квартиру Натальи Ильиничны, где как им должно казаться, лежат почти на виду необходимые им бумаги и мается одинокая беспомощная женщина.

Я уже стала думать, что вся эта история, которую Николай Федорович выслушал со вниманием, просто перестала представлять для него и его соратников большой интерес. А про меня просто забыли за множеством куда более серьезных дел.

Но это были, конечно, глупые мысли. В глубине души я понимала, что просто нервничаю, просто хочу, чтобы все поскорее прояснилось, чтобы стало, наконец, понятно, кто поубивал столько народу, один или были, так сказать, соратники? Какой грех на душу взяла Ирина Аксельрод, а какой — её любовник-«правдолюбец» Андрей? И, само собой, мне надо было знать, почему Дарьин брат Виктор так зло бросил в лицо матери страшное слово «Убью!»

Долгожданный звонок раздался под утро.

— Здравия желаю, мой генерал! Мои мальчики сработали славно. Взяли!

— Кого?

— Капкан был поставлен правильно. Ваше предположение оправдалось полностью. Это делает вам честь и…

— Да кто же, кто попался? Андрей?! Или внук Клавдии Ивановны? Или… или Виктор? Хотя я так не хочу, чтобы Виктор…

— Ни тот, ни другой, ни третий.

— Кто же, кто?!

— И вопросы, и ответы потом. Пока же, мой генерал, идет охота на волков. К слову, грипп не отменяется. Он ведь дает серьезные осложнения. Например, на легкие… Тогда на улицу ни в коем случае выходить нельзя! Ни в коем случае!

— Все ясно. Хотя мало чего ясно, — ответила я.

— Таковы способы выживаемости жирафов в условиях саванны, мой генерал! Время, надеюсь, работает на нас.

Конечно, я вовсе не хотела ослушаться Николая Федоровича. Как это было ни тошно, однако для пользы дела я обязана была «болеть гриппом» да ещё с осложнениями.

Только ведь жизнь, как известно, не стоит на месте и внезапно выбрасывает такой фортель, что все твои благие планы и намерения рушатся в одну минуту.

… Утром сквозь шум воды слышу, как настойчиво звонит телефон. Выплевываю зубную пасту, выскакиваю в коридор…

Взвинченный, плачущий голос Дарьи:

— Приходи скорее! Витька приехал! С ним истерика! Он такое кричит! Такое!

— Ты с московской квартиры звонишь?

— Да, да, да! Я одна! Муж на работе. Он пьет и кричит. Я о Витьке! Скорее!

Схватила попутку. Через двадцать минут уже брала влет ступени Дарьиной девятиэтажки. Еще минуты три — и дверь распахнулась, и я слышу своими ушами злой, исступленный крик:

— Я — убийца! Я убил свою мать! Берите меня, вяжите меня, пока тепленький! Или я сам себя повешу! Сам себя зарежу! Где нож? Куда ты, дура Дашка, спрятала все ножи? Я и тебя сейчас убью, как убил нашу мать! Мне теперь все нипочем! Все! Сволочь я! Мерзавец! Подлец из подлецов! Козел вонючий!

Что мне следовало делать? Если бы я была стопроцентным следователем по особо тяжким преступлениям? Немедленно звонить Николаю Федоровичу и сообщить о том, что Виктор Никандров признается в убийстве собственной матери.

Но я не делаю этого. Не спешу делать. Я вхожу в комнату, из которой несутся яростные вопли Дарьиного брата. И тут моим глазам предстает такая картина… Он, весь в крови, лежит на полу со связанными руками и ногами и колотится головой о край кровати. Дарья, в разорванном платье, растрепанная, босая, пробует оттащит его на середину комнаты, но он не дается, сгибает ноги в коленях, потом резко разгибает и пробует ударить сестру. А если она подползает к его голове — норовит укусить. Взгляд у него как у помешанного. Вполне вероятно, что он и впрямь сошел с ума… Глаза мутные, выпирающие из орбит…

Что было делать? Мы вместе с Дарьей вцепились в ноги этого здорового буйствующего мужика и оттянули его подальше от твердых предметов.

— Виктор! — позвала я. — Виктор!

Он посмотрел на меня с ненавистью и как пропел на последнем дыхании:

— Я — не Ви-и-и-ктор, я — убийца-а-а-а…

И словно бы уснул с открытыми глазами, обмяк, ослабла его воля к сопротивлению.

Мы с Дарьей переглянулись. Я догадалась, что она сумела как-то связать брата именно в такие минуты, когда он стих и словно бы умер.

Дарья смотрела на меня затравленно, с надеждой. Но у меня теперь не было выбора. Я кивнула своей подруге, словно пообещала ей полный порядок и умиротворение на охраняемой ею территории, и вышла в прихожую.

Но телефон оказался на кухне, где царил полный кавардак. Видно, здесь буянил Виктор. Кастрюли валялись на полу, под ногой трещали черепки разбитых тарелок и чашек… Телефонная трубка издавала призывные звуки из-под стола, а сам телефон лежал на боку возле порога…

— Скорая? Пожалуйста, поскорее…

И через некоторое время, очень тихо:

— Николай Федорович…

Дальше не помню ничего. Закружилась голова, меня повело, и я рухнула в какую-то лиловую тьму, полную пляшущих, скачущих молодых людей, и все они оглушительно кричали: «Я убийца! Нет, я! Нет я! Я, я, я — настоящий убийца! Эта журналистка Татьяна Игнатьева влезла не в свое дело, и все напутала! Больно самоуверенная! И нахальная! Дрянь, дрянь!»

Очнулась. Лежу на кровати. Неподалеку Дашкино лицо.

— Что это со мной? — спрашиваю.

— Обморок. На нервной почве. Тебе сделали укол. Сказали — пусть поспит. Лежи.

— А Виктор где?

— Увезли.

— Что он здесь городил? Как, за что он убил твою мать?

— Не знаю. Ничего не знаю и не понимаю, Татьяна. Вот в какую я тебя историю втравила…

— Да ладно… Надо подождать, и все прояснится.

— Я дам тебе чаю с медом. И себе налью. Успокаивает, — предложила Дарья, встала, не дожидаясь моего согласия, и ушла в кухню.

Мне было отвратно. Получалось, что все мои логические построения, связанные с Ириной и Андреем, — сплошная муть, продукт бабьего ума, склонного к преувеличениям и поспешным выводам.

Получалось, что они вовсе не те, за кого я их принимала, что зоря я столько усилий потратила на разоблачение их любовно-криминальной связи, что все это ерунда и чушь.

Получалось, и мотивы убийств были совсем не те, к которым я прибежала, задыхаясь от восторга перед собственной прозорливостью. Ну раз возник неведомый шофер!..

А если к тому же Виктор сказал правду, что это он убил свою мать…

Дарья ткнула мне в руки кружку с дымящимся чаем:

— Пей! И вот тебе бутерброд… Ты же часа три спала.

— Ты веришь, что Виктор мог…

— Не знаю, Татьяна… Я сама вот-вот сойду с ума. Я сама все думаю, думаю: «Неужели он мог?» Мать же его жутко любила! Они ж с ней так ворковали в последнее время! Я даже обзавидовалась… Он же её любимчик! Но он ведь муравьев жалел, даже муравьев! Старался обходить их, боялся раздавить! Он даже Петра называл Петечкой, Петюшей! Самого Петра! И вдруг такое! Он, конечно, не ангел, он беспечный, бестолковый, но он если работает, то работает как зверь! Не пьет, молчит и никого в мастерскую к себе не пускает. Матери непременно на день рождения и Восьмое марта дарит цветы. Я забываю, он напоминает: «Дашка, вспомни, что ты должна сделать для родной матери!» Не знаю… не верю! Бред!

Но через минуту:

— А если все-таки… мог? Он же попивал! Он же однажды разодрался с приятелем! Из-за чистой ерунды! Один доказывал, что Шилов большой художник… Это его приятель доказывал, а Витька кричал, что — ремесленник и даже не всегда в ладах с анатомией! Такой шум подняли! Мать и я разнимали… его однажды в милицию забрали… Он на выставке какого-то шизика-скульптора дернул глиняного Христа за… орган из глины же и оторвал. Он потом и в отделении доказывал, что такой Христос — похабщина одна, бред сивой кобылы! Что его на дерзость спровоцировали ключи, привешенные к этому органу… Да много чего можно вспомнить, когда он всякие штуки отмачивал… И от жен убегал по странным причинам. Одна, Люда, довела его разговорами о колбасе и холодильниках… Ему не в кайф было, как она объясняла долго и нудно, чем один сорт колбасы отличается от другого, один тип холодильника от другого… Она хозяйственная была, а он это не воспринимал. И от второй убежал сам. Тоже как-то дико звучит из-за чего… Эта о доме почти не заботилась. Он сам за картошкой ходил. Она допекла его сериалами. Ни одного не пропускала. А он хотел смотреть футбол-хоккей. А телевизор — один.

— Слушай, — спросила я, — а кто такой Петечка, Петюша? Знакомый ваш?

— Можно сказать, очень близкий! Прям родной! — ответила Дарья. Витькин кормилец и поилец. Он их три штуки уже сделал и продал. Холстов, красок накупил.

— Кого «три штуки»?

— Да Петра Первого! Витька зовет его попросту, от большого душевного расположения, Петечкой.

— Ах вот оно что!

— Он же тот ещё юморист! А полный титул, если… если… будет «убийца-юморист». Ничего себе?

— Ничего… Но давай подождем… Давай не будем накручивать… Его куда увезли? Кто увез?

— Сразу две «скорых»… Одна белая, вторая голубая. Не помню, в которую положили… Сказали — «ждите известий». Обещали сами позвонить…

… Париж… Париж… Почему-то в тот момент, когда Алексей спросил меня, где я хочу очутиться, я сказала:

— В Париже.

Хотя должна была сказать:

— Чем дальше от Земли, тем лучше.

Самое большое мое желание было и самым детским — не думать, не занимать мозг проклятыми мыслями о добре и зле, о силе порока и слабости добродетели. То есть в конечном итоге все сводилось к одному тоскливому упадническому выводу: «В мире переизбыток лжи. Так было, есть и будет».

… Мы сидим с Алексеем в кафе на Монмартре. Всего три голубых столика под тентом этого кафе… Мимо идут люди. Их много. Они словно бы роятся. Туристы, сплошь туристы… Всем хочется подышать заманчивым воздухом Парижа, чтобы потом где-то бросить между прочим:

— Монмартр? Ничего особенного…

Но Париж как-то же воздействует, как-то же, помимо твоей воли, способен утешить… Ну хотя бы тем, что похож на проходной двор человечества. Это даже не город, а декорации, частью оставшиеся от прежних исторических спектаклей, частью подстроенных заново. Париж говорит тебе: «Не унывай! Все повторяется. Ничто не ново под Луной. Лови мгновение!»

И я ловлю его. Запах кофе из маленькой чашки кажется каким-то сверхчудесным, потому что смешивается с прохладой осеннего парижского утра, когда вовсе не холодно и солнечно, однако и не жарко, когда тонкий шерстяной свитер и джинсы — в самый раз. Из керамической бежево-зеленоватой узкой вазочки склонилась белая розочка и уронила на голубую гладь легкий лепесток, похожий на ладью. И как-то очень кстати. Здесь в Париже, на знаменитом книжном развале, Алексей купил мне книгу японских поэтов восемнадцатого века и поучительно сказал:

— Читай! И закаляйся! Ищи красоту, а не грязь! Цени четверть прекрасного мига, как японцы!

Я открываю эта маленькую, легкую книгу, где пришлось, и читаю в середине страницы:

У дома моего цветы осенних хаги

В расцвете ныне

Приходи смотреть.!

Не то пройдет два дня ещё — и сразу

Осыплются на землю лепестки.

Я перевожу взгляд на лепесток белой розы. Он чуть-чуть колеблется под слабым ветром…

Алексей касается моей щеки своей щекой и проговаривает:

Словно в море, у Аго,

Эти волны, что бегут

К каменистым берегам,

У любви моей к тебе

Нету срока и конца!

Он смотрит на меня веселым синим глазом. Я говорю:

— Ты глядишь на меня как на красавицу, надеюсь?

— Только так и не иначе!

— Значит, ты очень, очень смелый мужчина.

— Ну уж и «очень»…

— Очень! — настаиваю я. — Потому что только очень смелые мужчины способны общаться с красавицами. Например, какая-то американская знаменитая актриса в какой-то газетке жаловалась, что несмотря на всю свою выдающуюся красоту, пребывает в одиночестве, ни один парень не может подойти к ней и пригласить на свидание. Красота и независимость отпугивают даже самых отчаянных кавалеров.

— Идиотов — спешу уточнить, — отзывается Алексей. — идиотов и неврастеников.

— Не скажи. Актрисе Линде Фиорентино, она играла в знаменитом фильме «Мужчины в черном», все мужики кажутся убогими трусами. Им, видишь ли, повторяю с её слов, — нравится чувствовать свое превосходство над женщинами. Когда женщина красива и умна… несутся прочь.

— Не дождешься! — сказал Алексей и толкнул меня плечом. — Не на того напала. Хочешь в Версаль? Более чем на триста лет назад? Мигом организую!

— Ладно. Версаль так Версаль…

Но прежде мы ещё покружили по узеньким, путаным улочкам Монмартра, поглядели, что там продают в малюсеньких магазинчиках, набитых открытками, картинками, сувенирами, едой, тряпками, и откликнулись на ласковый сдержанный призыв худого, длинноусого художника: мол, вы такая чудесная пара, не хотите ли запечатлеть мгновение своего счастья на листе картона…

Алексей гаркнул:

— Земляк, что ли? Москва?

— Ни. Киив, — потупил длинные плутоватые глаза фальшивый парижанин.

— Рисуй! — распорядился мой хирург. — Проводи операцию!

И мне:

— Не бей ластой! Становись ближе ко мне и головка к головке. Надо поддержать в соотечественнике здоровый дух и веру в успех!

С рисунком, выполненным цветными мелками и свернутым в трубочку, мы пошли в Версаль. Но я успела, успела заметить:

— Кругом, кругом одна ложь, придуривание. Вон и этот киевский люмпен-пролетарий работает под француза.

— Благодари Бога, что не под киллера. Вот тете и первая утренняя радость.

Версаль удивил обилием желающих обойти королевские апартаменты и пылью, осевшей на старинных шелках, и наличием ночного горшка возле большой кровати какого-то из Людовиков. Вообще после Зимнего дворца у нас, над Невой, эта утлая бонбоньерочная роскошь показалась мне какой-то несерьезной…

Но одна возвышающая мою особу мысль примирила с Версалем: «Сколько зеркал! В них смотрелись короли, королевы, а теперь вот и я сподобилась… Надо же!»

— Ну как? — спросил Алексей, когда мы вышли из дворца и очутились в презнаменитейшем парке с его аккуратно, искусно так и сяк стрижеными деревьями и кустами, а также фонтанами…

Мне, конечно же, надлежало выразить свой восторг. Но мои глаза совсем, вроде, нечаянно, углядели вдобавок к ночному королевскому горшку, явно претендующему на историческую ценность, — обжимание за кустом в форме шара двух парней…

— Знаешь ли, — сказала я Алексею, — у меня со зрением, действительно, проблемы. Помню, в детстве и вообще лет до восемнадцати, я все видела только голубым и розовым, а плохое — в виде крапинок… Теперь же крапинки разрослись до величины бегемота, которого показывают во весь экран пастью на зрителя… Голубое и розовое проглядывает малюсенькими клочками.

— Это болезнь переходного возраста, — решил Алексей, всовывая мне в руку теплую булку с сосиской внутри. — Ешь. Набирайся сил и мудрости. Сколько людей мечтают попасть в Париж! Ты идешь и не чувствуешь величия момента. Ни Париж, ни меня не любишь. Так не годится. Это уж слишком. И все из-за чего? Из-за каких-то самозванцев, которые числились в писателях! Из-за ловких бесстыжих пацанов, которым убит — что плюнуть! Да и сколько они убили-то! Подумаешь! Вон Наполеон! Тысячи уложил ради своего честолюбия, тысячи молодых породистых французов! И что? Пошли завтра поглядим на его гроб. Кстати, из российского гранита. Как же боготворят этого суперубийцу сами французы! А ты терзаешься… Никак не согласишься признать за злом право на существование… Да знаешь ли ты, что по моему, и не только по моему мнению, — человечество состоит сплошь из ненормальных? Что если отнять у него возможность бороться со злом, оно обленится, започивает на лаврах и закончится как вид живой природы? Забыла, что большинство гениальных произведений искусства создано назло каким-то недобрым силам в отместку и так далее? Я, например, как в хирурги выбивался? На основе детского, детсадовского впечатления: моя любимая воспитательница часто плакала. Я однажды спросил её, почему, что с ней? Она улыбнулась сквозь слезы и сказала: «У меня болит сердце». Я спросил, могу ли чем помочь. Она ответила: «Если бы ты был хирургом, то помог бы…» И пожелала мне стать им. Врала она мне. У неё с женихом вышла неувязка. Он её бросил. А она, как водится, любила его безоглядно. И сердце её болело от любви… Но её слова о всесильном враче-хирурге запали в мою душу, как зерно в теплую, весеннюю землю… Итог — налицо. Классный вышел специалист из Алешки Ермолаева, и, как ты сама мне только что сказала, — исключительно отважный мужчина с небольшой слабостью: предпочитает только натуральных блондинок…

Ох, как хорошо бродяжить по Парижу ранней осенью, когда каштаны лишь начинают золотиться, но ни один листок не сорвался, не полетел в вечность… Как хорошо прийти в гостиничный номерок, который сначала хотелось ругать ну хотя бы за то, что в нем ест место только для двух кроватей, а чтоб поблизости от них танцевать вальс-бостон — нисколько! Как хорошо залезть в ванну заодно с усталыми ногами и полузаснуть в ней, отмокая, приходя в себя… Как хорошо закутаться в большой, толстый, уютный халат и обнаружить, глядя в окно, что под крышей соседнего старого дома опять висят на веревочке трое белых трусов. Это значит, красавец-негр не сдался, воюет с целым Парижем за свое место именно здесь цвести и пахнуть. Однажды он высунулся из-под этих вот трусов и одарил меня ослепительной улыбкой, помахал рукой в знак интернациональной солидарности, что ли…

Как хорошо, что я не зациклилась на Париже. Как хорошо, что меня вдруг потянуло в Москву… И как хорошо, что, лаская меня, Алексей предложил слетать дня на три в Лондон… Хорошо, когда дается шанс… открывается перспектива… И хорошо ответить — «нет».

— Почему «нет»? Почему? Он обнимал меня так крепко, словно пытался вмуровать в себя, он не желал мне вольного полета.

И правильно делал. Настоящий мужчина. Не сломленный.

— Потому «нет», — отвечала я ему поцелуем на поцелуй, — что нельзя, нерационально сразу съедать все конфеты, торты, шоколадки. В мире должно оставаться что-то совсем пока не доступное. И манить. И дразнить…

— Не глупо сказано, — ответил он мне в лоб, но не прямо, а сквозь волосы. И повторил из губ в губы. — Очень неглупая ты у меня, оказывается…

Последняя ночь в Париже… Последняя ночь перед расставанием… Мы любили друг друга неистово, словно у последней черты, безрассудно и грешно, словно завтра нас разбросает ураган и мы никогда, никогда не встретимся… Или же вдруг выяснится под утро, что и он, и я, мы вовсе не имеем права принадлежать лишь друг другу. Об этом в самых решительных, злых выражениях заявит мой законный муж и его законная жена после того, как в четыре ночи ударят в хлипковатую, легкую дверь нашего номера…

Мы любили друг друга про запас. Осенний рассвет над Парижем салютовал нам зеленой бриллиантовой звездой в вышине и гирляндой белых трусов вдали, свидетельствующей, что наш негр не поддался ударам недоброй судьбы, продолжает упорно верить в себя… И насчет трусов он прав…

За что женщина может ценить мужчину? Разумеется, ей важно, чтобы у него всегда были чистые трусы. И веселые глаза. И нежные, умные руки.

Но больше всего за то, что он вдруг спохватится и спросит:

— Что с тобой? С тобой что-то не то…

Это было уже в аэропорту Орли, правда… когда он провожал меня на московский самолет. Но, все-таки, было…

Он даже стал строить пирамиду предположений:

— У тебя не получается написать статью обо всей этой истории с трупами писателей? Или на тебя накатывает депрессия оттого, что ты даже таким своим разоблачением не сокрушишь порок? Родная моя, с этим надо примириться. Двадцатое да и иное столетие столько всего видело! Такую ямищу выгрызло в земле, чтобы сбросить в неё сотни миллионов трупов. Та же первая империалистическая, испанская, вторая… Ты же сама все это знаешь. А репрессии? А голод? Ну такое оно, человечество, варварское, первобытное в сущности. Но не сидеть же сложа руки, не глядеть в одну точку. Действие единственный путь к спасению от всякого рода меланхолий. И смысл жизни. То, что ты мне рассказала, как шла по следам убийц, — делает тебе честь. Мужская работа. Я горжусь тобой к черту высокие слова! Но знать, что живешь не колодой, что способен давать людям облегчение — это что-то… Положим, ты своей разоблачительной статьей не потрясешь мир, но все-таки… все-таки докажешь на радость тысячам, что зло рано или поздно получает кувалдой в лоб. Что сколько веревочке ни виться, а кончик все равно найдется, и шила тоже, между прочим, в мешке не утаишь. Так чего ты увядаешь на глазах всего прогрессивного человечества? Чего? Я вон какой закон открыл между операциями в Швейцарии и то ничего! Сказать какой?

— Ну… скажи…

— Хренотень кругом одна и та же, что у нас, в нашем великом бестолковом Отечестве, что у них, в этих с виду законопослушных райских западных кущах: к золотым мискам с форелью в шампанском а ля Наполеон прорываются самые хваткие, холоднокровные, жестокие, а совестливые, раздумчивые сидят на обочине и вздыхают о всеобщем братстве. Признаю ошибку. Мне надо было не по Парижу тебя водить, а сразу же, немедленно окунуть в голубую волну где-нибудь в Италии или Испании. Там ты, уверен, и расслабилась бы по полной программе, пришла бы в себя и в свойственном тебе быстром темпе написала бы эту свою разоблачительную статью, где ты сама, кстати, предстаешь в самом симпатичном свете. Хотел бы я увидеть того мужика, который бы не восхитился твоей находчивостью, волей к победе, бесстрашием, наконец. А работоспособность! Выслушать столько исповедей! И почти распутать в одиночку клубок преступлений! Да ты, Татьяна моя, сама себе цены не знаешь!

— Ты, значит, уверен, что я на фоне из черных людей-убийц глажусь очень даже ничего?

— Разумеется.

— Благоухаю, так сказать, чистотой, непорочностью искательницы Правды? И могу рассчитывать исключительно на аплодисменты и крики «Молодец! Молодец!»?

— Почему нет? Почему?

— Потому что я, дорогой мой утешитель, тоже убийца.

— Какие глупости! Что ты городишь? Кого ты могла убить?

— Любу Пестрякову, Алексей.

Он схватил меня за плечи, встряхнул так, что мои волосы, собранные в прическу, рассыпались. Он смотрел на меня своими синими пронзительными глазами как на своего злейшего врага:

— Зачем ты наговариваешь на себя? Что за чушь?

— Чистая правда, Алексей, чистая правда… Я вообще врунья. Начнем с того, что моя большая статья про всю эту историю уже не только написана, но и опубликована. И нужные слова возмущения убийцами на месте, и все факты поданы как положено, в соответствии с жанром… И я, автор, с точки зрения общественного мнения выгляжу превосходно. Воительница! Разоблачительница! Правдоискательница! Но есть люди, которые знают, что я такое вдобавок ко всему. Я тебе вот и статью не привезла… Не захотела… Потому что вечером, когда я уже спешила на самолет, вдруг звонок, и мне трижды сказали: «Убийца!» Теперь ты, наконец, понял, что я такое в действительности? Понял, кого любил и, возможно, ещё любишь? Убийцу…

Как поступает в этом случае настоящий мужчина? Он говорит:

— Дурак я, дурак…

И хватает меня за руку так цепко, такой мертвой хваткой, что каждая моя косточка заныла-застонала.

— Отпусти, — говорю. — Объявили посадку.

— Еще чего! — говорит он. — Плевать мне на эту посадку! Пошли отсюда! Пошли, пошли! — и дернул меня за собой.

Так я совершила одно нечаянное, но грандиозное открытие: настоящий мужчина ни за что не отпустит от себя любимую женщину, если почувствует, что она вся на вздерге… На него не подействуют никакие её яростные, ругательные слова. Он схватит её в охапку и не отпустит… Он наплюет на все самолетные рейсы и расписания и уведет её в тот же самый парижский номерок, где нельзя танцевать вальс-бостон, но можно стоять молча, обнявшись крепко-накрепко…

Конечно, хорошо, что он при деньгах… Но я знаю, он увел бы меня с собой все равно, хоть в сенной сарай на окраине деревни, хоть в лес, под куст… Увел бы и не позволил вырваться из своих объятий и сказал бы, или точнее, прикрикнул:

— Рассказывай! Все рассказывай! По порядку или не по порядку…

— Как на духу? Как Господу Богу на Страшном суде?

— Именно так! Подробно! Тебя переехала вся эта история… Прости, прости, я не почуял сразу… Какой после этого я врач! Но ты умело притворялась… Ты послушно бродила по Версалю, глядела на Триумфальную арку… Все рассказывай, все, как началось, кто замешан, к кому ты ходила, с кем говорила, как вышла на след или следы… И почему считаешь себя убийцей Любы… Я постараюсь быть объективным. я постараюсь… Только не молчи. Не держи в себе. Говори, говори! Слушаю…

Когда женщина готова раскрывать душу? Когда ей хочется быть откровенной до конца?

Когда ей весь Париж со всеми его соблазнами и красотами как бы ни для чего, как бы и не нужен. Когда она глядит вокруг и думает скучно и вяло: «Здесь жил Роден… великий скульптор… Ну и что? Елисейские поля… Здесь бродили Бунин, Набоков… Ну и что? Вандомская колонна… Ну и что? Бульвар Сен-Жермен… Сад Тюильри… Марсово поле… Ты находишься в центре Европы, в местах, где хотели бы побывать тысячи, сотни тысяч… А ты идешь здесь, как по Черкизову или Чертанову… и ничего, никаких сдвигов в душе…»

Однако и этого маловато, чтобы девушка-женщина решилась на самую полную откровенность, безжалостную по отношению к себе самой. Для этого надо, как я теперь знаю точно, чтобы она устала таскать в одиночку тяжкий груз своей вины…

И, конечно же, для того, чтобы открыться, не робея, не смущаясь ей женщине, совершившей, как ей кажется, тяжкий грех, необходимо знать и верить: тот, кому она станет рассказывать обо всем прямо и просто, чуткий, милосердный, искренний, что любовь его к ней неколебима и великодушна.

И последнее, что, как я вывела: женщина пойдет на исключительную откровенность с любимым и любящим её мужчиной только тогда, когда каждую секунду будет ощущать на себе заинтересованный, преданный взгляд. Когда вы сидите друг против друга и глаза в глаза, а он, любящий и любимый, держит твои руки в своих и сжимает их точно в тех местах твоего рассказа, когда это надо, когда он хочет сказать тебе, что твоя мука — и его мука, твоя боль — и его боль…

— Я не буду уж очень последовательна, — предупредила я Алексея. — Это же не статью читать с листа. Это ведь даже не две-три истории, а целый змеиный клубок… И чего только тут нет! Какие нечаянные, ошеломительные повороты человеческих судеб! Куда только не способна заводить жизнь людей! И даже самые чистенькие, безгрешные из них могут превращаться в злодеев… Могут! И получается, не только кривда требует жертв и крови, но и правда…

Я влезла в эту историю набитая романтикой… Ну, знаешь, думала, что писатели — это, все-таки, какие-то небожители. А их жены — нечто поднебесное, их ведь такими в книжках рисуют…

Но тут я увидела перед собой таких выжиг женского пола, такую ярмарку тщеславия, таких фурий!

Да, они много знали о Михайлове. Они знали и как, почему он был связан с Пестряковым, Шором, Никандровой. Знали и молчали. Им было невыгодно до поры до времени «разоблачать» своего «кумира». При нем, живом, каждая из них могла хвастать при случае: «О ком это вы? Ах, о Михайлове… Ну как же мне не знать, где он любит отдыхать и является ли он агентом КГБ! Я же его жена. Мы же с ним прожили много-много лет!»

Примерно так говорила и Клавдия Ивановна, и рыжая Софочка, и больная алкоголизмом Наталья. Они хвалились, набивали себе цену, когда говорили в обществе о знаменитом поэте-драматурге-прозаике, почти с ног до головы увешанном наградами от всех режимов… Они взахлеб рассказывали, какой великий труженик Владимир Сергеевич, как он садился к столу с самого раннего утра, потом завтрак, потом опять — к столу, обед, короткий сон — и к тому же столу. А если взять в расчет, сколько он ездил и ездит по зарубежью в качестве председателя всяческих комитетов, общественных движений и как секретарь Союза писателей!

Одним словом, из рассказов его жен вырастала гигантская фигура, уникальная человеческая особь, титан мысли и работоспособности.

Умненькие эти его жены знали, как поднять свой престиж в обществе! Они, не стесняясь, рассказывали и об умении Михайлова быть щедрым с теми, с кем тот спал: перечисляли десятки стран, где побывали со своим славным мужем, в каких там ресторанах ели устрицы, лангустов, пили вина из знаменитых погребов, какой герцог или мэр целовал им руки, где, какие шубы, сапоги, бриллианты купил им он…

Как же относились эти дамы друг к другу? Со страшной ненавистью. Каждая брошенная «гением» вдова исходила злым презрением к новенькой жене своего богатого, прославленного Владимира Сергеевича.

Я нашла их в хорошую для себя минуту. Они все хором ненавидели четвертую михайловскую избранницу — Ирину Аксельрод, красавицу и умницу. До такой степени ненавидели, что готовы были «открыть глаза» на Михайлова, то есть намекали, что знают на зим кое-что такое несимпатичное, грязненькое…

Однако мне эту тайну не выдала ни старуха-ханжа Клавдия Иванова, ни Софочка, ни Наталья…

Из их намеков я только поняла: есть большой секрет, связанный с Михайловым… Что если они, эти фурии, откроют его миру — сейчас же мир вздрогнет и рухнет выдающееся благополучие «выскочки» Ирины Аксельрод, кончатся её россказни со слезой о любимом старичке, а также деньги от переизданий его книг, а также и вояжи за рубеж, и многое другое, весьма полезное и престижное…

Я разговаривала с темпераментной Софочкой в её полуразгромленной квартире, когда она собиралась в Америку. Софочка очень расстроилась, что домработница выбросила какие-то рукописи на помойку. Кстати, я их вытащила из контейнера. Софочка чувствовала себя свободной от России и всяческих здешних обязательств. Ее голос звенел от ядовитого восторга. Она призналась мне, что давно хотела разоблачить своего бывшего мужа, насолить «этой выскочке Ирке», а теперь, в Америке, осуществит свою заветную мечту напишет мемуары, где заодно подгадит «лицемерке и ханже Клавке». И в обществе поднимется такой шум! И она, умная Софочка, сейчас же прославится и получит много баксов.

Клавдия же Ивановна, действительно, особа весьма авторитарная, сразу заявила мне: если посмею хоть как-то, хоть чем-то задеть честь бывшего её мужа — она расплатится со мной, она втопчет меня в грязь…

Вдова-жена Владимира Сергеевича, бывшая блондинка Наталья только что вышла из больницы, где в очередной раз лечилась от алкоголизма. Она после смерти Михайлова тоже вдруг решила отплатить «этой воображале Ирке». И самому Михайлову. В неё тоже вселился дух предательства. Она пообещала дать интервью одному из самых скандальных журналов, где такое раскроет про сбежавшего от неё Володьку, что «эта наглячка Ирка рухнет с пьедестала прямо в дерьмо».

Но мне они не раскрыли свою тайну. Что логично. Тайна стоила хороших денег и славы в печати, на телевидении…

А что же сама Ирина? Со мной она вела себя исключительно разумно. В отличие от хабалки Софочки и психопатки Натальи, она о них, дамах из михайловского прошлого, — мало говорила, пренебрегла и все.

Зато я обнаружила, что эти распущенные на язык тетки в чем-то были безусловно правы. Я застала при Ирине молодого и довольно интересного парня. Он у неё был вроде привратника. Но по тому, какими взглядами они обменивались, я решила, что они — чистой воды любовники.

К этому сроку я уже открыла главную тайну поэта-драматурга-публициста В. С. Михайлова. В этом мне помогли сами жены тем, что уверяли, будто рукописных михайловских текстов нигде нет, потому что Михайлов, как и Константин Паустовский, будучи исключительно требовательным к себе, никому их не показывал, рвал и сжигал.

Но я нашла на даче Никандровой, Дашкиной матери, рукописный текст статьи Владимира Сергеевича «В постели с…» Эта статья была опубликована в газете на десять дней до его смерти под его подписью…

Ты уже понял, конечно, какую опасную тайну скрывали все михайловские вдовицы? То, что не было в действительности никакого поэта-прозаика-драматурга-публициста В. С. Михайлова, а была одна огромная Ложь. Был, жил, неустанно и неостановимо лез к славе и богатству серенький, средненький поэтишко и кое-какой прозаик. Все его способности выдохлись уже на первых двух повестушках. Но он был исключительно смышлен и удачлив. Он рано сообразил, что не следует высовываться со своим личным мнением, ежели оно поперек мнения начальства. И когда после войны начальство сказало, что хватит описывать военные ужасы, давайте вы, писаки, сочиняйте красивые рассказики про мирную жизнь, он написал повесть «Последняя пуля», где и война предстает отнюдь не адом, а весьма регламентированными действиями, где наши командиры как один смелы, честны, а ихние — сплошь идиоты и обжоры… Хапнул премию. А писатели-окопники презрительно отозвались: «Корреспондентишко! Настоящего пороха и не нюхал! Суетился в арьергарде… Загадил тему, залакировал дерьмо, вонючий потрох».

Михайлов на это плевал. Он уже стал сиживать в президиумах самых важных собраний-заседаний, мотать по заграницам.

А когда писать? И о чем? Если способности не ахти?

Но он был из тех, кто умеет трезво оценивать собственные возможности и видеть перспективных людей.

Перспективными, с его токи зрения, были те, кто обладал талантом, но не обладал мертвой хваткой, кто мог ходить прямо по деньгам, но не догадывался поклониться и поднять их. Он нашел бывшего летчика Пестрякова-Боткина, который написал интересный и честный роман о войне, но никак не мог его опубликовать. Журналы и издательства дружно отказывались: «Нам нельзя нести на страницы всю эту чернуху, всю эту окопную правду».

Михайлов вмешался в процесс. Уговорил редакторов смягчить свои требования, а Пестрякова — «не быть таким по-ослиному категоричным». Пестряков сдался. У Пестрякова в это время болела туберкулезом жена. Ему нужны были деньги. Кроме того, ему нужно было выбраться из сырого подвала. Михайлов помог ему получить большую комнату в новом доме. Михайлов в обмен попросил его не в службу, а в дружбу «поредактировать» его новый роман… Пестряков получил нечто нудное, тусклое, убогое… Человек талантливый и азартный, он решил сделать «из дерьма конфетку», переписал «произведение» от и до. Роман вышел в свет. Михайлова поздравляли с интересным решением темы и прочим… Пестряков получил в обмен бесплатные путевки в крымский Дом отдыха писателей на все лето и осень для себя, жены и дочери.

В дальнейшем Михайлов уже не стеснялся. Но конспирацию соблюдал. Они с Пестряковым встречались как бы на бегу. Предусмотрительный Михайлов принимал Пестрякова в своем большом секретарском кабинете и сидел с ним, как и с другими просителями, не более десяти минут. Бросал:

— Надо бы что-то про целину. Эта тема актуальна сейчас, сам понимаешь. Мне же совсем некогда… Надо и на конгресс в Стокгольм, за мир бороться, и в Нью-Йорк — за тот же мир… Вот тебе командировка в Целиноград… Соберешь себе материалец, и что-то для меня накропаешь. Мы тут посоветовались и решили, между прочим, добить Моссовет, чтоб у тебя была двухкомнатная…

Ну так и пошло. «Наш талантливый, многоуважаемый современник» В. С. Михайлов регулярно, раз в два-три года, выпускал роман-кирпич, получал добавочный почет и уважение, потому что все его произведения всякий раз оказывались «очень своевременными, раскрывающими величие задач, поставленных партией перед народом, демонстрирующими яркие характеры героев наших полей и заводов». Михайлов то и дело подставлял свою обширную грудь под новый орденок или медальку.

Точно так же попался на удочку «известного, талантливого» и драматург Семен Григорьевич Шор, человек веселого и едкого нрава, отягощенный массой семейных проблем и своей весьма практичной, деловитой женой Розочкой. Она-то и восприняла предложение Михайлова поработать на него как манну небесную:

— Сема! Не смей отказываться! Какие принципы? Какие могут быть принципы у человека с твоим прошлым? С твоим характером? С твоим абсолютно глухим левым ухом? Я уже не говорю о том, что я, твоя жена, больна почками и нуждаюсь в постоянном выезде в Трускавец…

Умный, наблюдательный Шор написал для Владимира Сергеевича целый ряд комедий, в которых он, а теперь уже «наш известный драматург В. С. Михайлов, — как было сказано в похвальных рецензиях на спектакли, — с поразительной точностью рисует характеры наших сегодняшних мещан, выжиг и карьеристов, которые пользуются своим начальственным положением для того, чтобы получать привилегии, унижать подчиненных, обирать казну».

Особо было отмечено: «Исключительно запоминающейся фигурой вышел председатель райисполкома. С какой начальственной, самоуверенной небрежностью он бросает своему подчиненному: «Ты должен так написать этот мой доклад, голубчик, чтоб массы аплодировали мне стоя! Чтоб этим докладом я прославился на всю область или даже страну! Чтобы меня пригласили работать в Москву! Ты теперь понял, к какой ответственной работе я тебя допустил? Не осрамись!»

И это ведь Шор написал ту самую веселую, язвительную пьеску «Миллиардерша приехала в социализм». О дочке греческого миллиардера и её русском муже, о неистребимых, оголтелых мещанках, чьи мужья ходят в членах Союза писателей и считаются «учителями народа, сеятелями доброго, вечного». Где смешно описывалось, как все эти «борцы с корыстолюбием, за высокую нравственность» перегрызлись друг с другом и даже передрались, чтобы только, оттолкнув собрата по перу, вселиться в шикарный дом в Безбожном переулке.

Теперь Нина Николаевна, мать Дарьи… Тут сложнее. Она и Наталья из Моршанска. И все-таки Ниночка не была откровенна со своей подругой. Хотя доверчива как коза. Но и талантлива. Конечно, это не Марина Цветаева, но… Она училась в литературном. Здесь числилась в перспективных. Однажды к ним в институт пожаловал Сам Михайлов. Она, вся такая кудрявенькая, глазастенькая, светленькая, читала при нем свои такие же непорочные, детские, забавные стихи… Он ей аплодировал. Он сказал, что возьмет её на какое-то совещание детских писателей в Прагу. И взял. И всю дорогу не спускал с неё ласкового взгляда…

Она, наивная, решила, что нравится ему, потому что он видит в ней поэтический дар. Провинциальная простушка даже не догадывалась, что это обычный способ маститых творцов-жеребцов заполучить свежую девочку в постель — поехать с ней в командировку… Там он обычно входил в номер к приглянувшейся красотке с букетом цветов, вином, виноградом и кучей веселых историй… Красавицы, обычно только мечтавшие о хрустальных огнях, охапках роз, бутылках с золотыми горлышками и нежных поцелуях рук и каждого пальчика в отдельности, о клятве и восторженных словах — «единственная! Прекрасная! Чудесная! Счастье мое! Наконец-то я нашел, что искал!», сдавались легко… Им казалось, что это «кино» будет длиться и длиться…

Обычно же Михайлов почти сразу, после двух-трех ночей, отходил от очередной «прихихешки» в сторону. Покупал ей дорогую шубу, колечко и отходил… И умные прихихешки все понимали и не надоедали… А глупые продолжали глядеть на «мэтра» снизу вверх и терялись в догадках… Ведь так, вроде, красиво, романтично все началось… Он же столько нежных слов наговорил! Стихи читал! На коленях стоял!

Нина Никандрова оказалась из таких. Она ничего не поняла. Кроме одного — полюбила Владимира Сергеевича от всей души. И до такой степени, что когда он, тертый калач, принес ей дорогую шубу — отступного, она гордо от неё отказалась:

— Я не ради шубы! Заберите! Эта шуба пачкает наши отношения…

И он вынужден был шубу забрать и даже пообещал:

— Подожди, я постараюсь как можно скорее развестись с женой… и тогда… Я, видишь ли, женился сгоряча…

Она опять смирилась. Ей, дуре, набитой провинциальным доверием к словам «большого» писателя-орденоносца, с которым сам Генсек здоровается за руку, хотелось думать о нем только красиво.

Но шли месяцы — и ничего не происходило. Михайлов исчезал то на какой-то конференции, то на фестивале, то на партсъезде… Нина надеялась и верила и носила под сердцем доказательство своей веры и любви — ребенка.

Все кончилось тем, что она родила сына Виктора… А Михайлов взял у государства и дал ей квартиру. И как-то сам пришел к ней на эту квартиру, где читал ей Блока и Есенина, и выпили, что жизнь, увы, так устроена, не знаешь, что можешь, что нет, и что ждет завтра… Он с горечью рассказал ей, как много страдал и страдает от людской зависти и… попросил её написать статью… о роли детской литературы в нравственном воспитании подрастающего поколения. Он сказал, что настоящий его друг — одна она и что ему сейчас крайне нужно даже не одну статью, а сборник статей о детях, потому что ЦК КПСС принял соответствующее постановление и ему надо бы «отметиться на этом фоне»…

С тех пор она и писала все статьи о детях, их взаимоотношениях с книгами, родителями и моралью. А Михайлов только ставил свою подпись.

Как понять, чем он её так уж заворожил? Но заворожил. Она не порвала с ним отношений даже тогда, когда он вдруг женился на её подруге Наталье. Опять он, значит, навешал ей какие-то ватрушек на уши. И, видно, от тоски, от одиночества решила, как это делают многие женщины, выбить клин клином и пошла на зов младшего научного сотрудника с прелестными темно-зелеными глазами и ресницами как у куклы. Он боготворил её. Он никак не мог взять в толк, откуда она черпает свой дар рифмовать строчки… Он, получающий небольшую зарплату, старался помогать ей по дому, с охотой стоял в очередях, а когда родилась Дарья — сам по ночам вставал к ней и пеленал…

Почему же совсем не глупая, хотя и доверчивая, детская писательница Никандрова не возненавидела обманщика и совратителя Михайлова? Почему она почти до конца своей жизни продолжала помогать ему, то есть писала за него?

Должно быть, потому, что он, если хотел, умел быть гипнотически обаятельным. Высокий, статный, легкий на ходу, приветливый, учтивый, он выгодно отличался от массы корявеньких мужичков, уже по виду импотентов с многолетним стажем. Они, убогие, пребывали в вечно раздраженном состоянии, а если пили, то непременно до упора, а напившись, раскрепостившись, начинали куражиться друг перед другом… И легко наживали врагов. Михайлов никого никогда не оскорбил. Он чутко улавливал сдвиги времени и нравов. Он ни разу нигде не пискнул при Советах, что дворянин, что верующий. Конечно, то все знали, кому положено знать. Но Владимира Сергеевича не трогали… Напротив, его приглашали на те приемы, где наша разведка вела свои дела… Для антуража приглашали, как и известных балерин, художников, скульпторов… И только когда началась перестройка, он вдруг огласил окрестности признанием: «Я — дворянин! Мои предки служили Екатерине!» И на одной из своих книг изобразил родовой герб: дубовая ветвь, лошадиная голова, белый голубок на зеленом фоне. О плачьте-рыдайте от зависти, пролетарии и крестьяне со всеми своими потомками! Но ведь, однако, не стал прилюдно рвать и сжигать свой партийный билет… И ведь правильно: мало ли… История — тетка непредсказуемая. А привилегии, как известно, у тех, кто текущую власть целует в зад, кто входит в «мощную стаю», у кого есть «группы скандирования» на радио, телевидении. «Стая» способна «раскрутить» любую бездарь. Тут «правдолюбец» Андрей Мартынов ничуть не ошибся, его анализ верен на все сто процентов. Но про него чуть позже. Ты не устал меня слушать?

— Нисколько. Чем дальше, тем любопытнее. Хотя, каюсь, для меня лично не такое уж глобальное открытие, что некий ловкач обирает других, присваивает чужие мысли, идеи, талант. У нас в медицине сколько диссертаций, в том числе и докторских, написано вовсе не авторами, а теми же безвестными «неграми»» и тоже всю жизнь при регалиях и привилегиях. Чем мне проще на «загнивающем» Западе? Тем, что здесь ты весь на просвет и если умеешь что-то делать всерьез — значит, действительно, умеешь. Нет — на помойку.

— Но для меня это, представь, было открытием… Чтоб такие толстые тома, и один за другим — и все это «негритянская» работа, хотя золотом по коленкору «Владимир Михайлов»… Потом-то я узнаю, что таких «звездных» имен среди писателей сколько хочешь. И в советское время на них горбатились другие, и сейчас горбатятся.

— Как ни крути, Танечка моя, а деньги решают все. Деньги и безвыходность, когда тебя забили в угол нужда, нехватки… Хотя тем же «неграм» можно прочесть проповедь насчет того, как нехорошо-то они поступали, предавая себя, созидая фальшивого «классика»… Но я бы лично не стал этим заниматься. Я не забыл, как с голодухи украл с лотка булку… Как меня стыдили в милиции… А мать дома в истерике — отец ушел… Потом из пионеров исключали за этот проступок, «позорящий честь пионерской организации», и все, даже мои дружки-дружочки, подняли ручки «за»… Но мы отвлеклись. У нас с тобой тема на сегодня куда круче. Весь внимание.

— Дай я тебя поцелую, — сказала я.

— За что вдруг и отчего вдруг?

— За то… Мы же в Париже, а тут, как известно, то и дело целуются… Тем более когда сияет полная золотая луна… А знаешь, кто первым дал сигнал к убийствам? Можно сказать, подстрекнул? Даже не пробуй, все равно не догадаешься. Тихая, наивная, кроткая поэтесса Нина Николаевна Никандрова. Упал в обморок?

— Упал.

— Дело было так. Они вместе с Пестряковым и Шором решили после похорон Михайлова посидеть, помянуть. Их же, мелких людишек, Ирина Аксельрод не позвала в ресторан. Регалии у них не те. В ресторане поминали персоны крупнокалиберные: секретари Союза писателей, высокие чиновники и тому подобное.

А эти решили сами по себе. И поехали на ближнюю к Москве дачу, к Пестрякову. И там пооткровенничали насчет «самобытного таланта» Владимира Сергеевича. Они и прежде подозревали друг в друге верных «помощников» Михайлова, а тут, под водочку, и распустили языки. А много ли той водочки для этого требовалось великой труженице и трезвеннице Нине Николаевне? Она так раскисла, что позвонила сыну, чтоб приехал и забрал её.

Виктор притарахтел на своем старом «москвиче» и стал дорогой расспрашивать мать, как там и что, по какому случаю состоялся сабантуй. Она же возьми и вывали ему то, о чем молчала все эти годы, чтоб не давить парню на психику. О том рассказала, как любила и, пожалуй, любит Владимира Сергеевича, несмотря ни на что, и о том, что Виктор — его внебрачный сын, о чем Михайлов не знал… И о том рассказала, что «известный, талантливый прозаик-драматург-поэт-публицист» — фикция, обман. Что она знает двух его «негров», но на него могли работать и другие писатели. Ради денег, ради того, чтоб иметь средства кормит родных и лечить их. И как, кто возьмется судить этих людей, зависимых от куска хлеба? Далеких от привилегий, которыми вовсю пользовались бездарные, но ушлые, пролезшие во всякие начальники над писателями?

Она под настроение и о том рассказала впечатлительному сыну, что ведь мемуары, которые вышли в свет под фамилией Михайлова, написала от и до она! И подивилась: «Ну не сволота ли этот мой драгоценный Владимир Сергеевич! Он же мог в этой толстой книжке написать хоть самым меленьким шрифтиком, мол, спасибо за помощь Нине Николаевне Никандровой. Мог? Мог деньжат мне серьезных подкинуть? Мог? А поступил как последний негодяй и жмот. Вылез в телевизор, такой важный, в благородных сединах, и говорит: «Я, конечно, мог бы написать эти свои мемуары лучше, но, знаете ли, поленился…»

Что испытал в те минуты Виктор? Что чувствовал, когда мать призналась: «Статейку последнюю с фривольным названием «В постели с…» я ведь тоже написала, а не Михайлов. Хотя в газете стоит его подпись. Но газетный гонорар он мне прислал, правда… Очень кстати. У меня шуба износилась, мне обещала знакомая мастерица обновить ее… У вас, у детей, денежки просить? Вы сами кое-как перебиваетесь. А моя голова ещё работает…»

Вот тогда и пообещал Виктор: «Убью!» Это он о Михайлове сказал. Он его возненавидел. И он его, действительно, убил. Как «талантливого писателя-многостаночника, заслуженного деятеля» ну и так далее. А заодно положил в гроб Пестрякова, Шора, певца-игрока Анатолия Козырева и собственную мать.

— Но он же художник! У него же должна быть ранимая душа! Такие не убивают!

— Я тоже так думала, Алексей, — ответила хладнокровно. — Я тоже на этом споткнулась. Но все происходило именно так, как я рассказываю. Виктор взбесился. Он жутко оскорбился за мать. В нем вскипало и пенилось. Он никак не мог простить того, что увешанный орденами и медалями, заслуженный-перезаслуженный мужик мог так нагло пользоваться чужим трудом, чужими бедствиями и нехватками.

А то, что он заводной и юморной — это точно. А тут, словно бы сама судьба подтолкнула его в спину: «Иди и изобрази!» он должен был вместе с приятелем приволочь на кладбище, где перед тем хоронили Михайлова, надгробие из цемента с мозаикой, его, Витькиного, изготовления. Он эту мозаику — рябину на голубом фоне — для отца приятеля делал. Ну и решил заодно огорошить широкую общественность с помощью бумажки, где в рядок фамилии трех писателей-«негров»… Листок сорвали. А он — новый. Почему и не покуражиться сыну, которого отец не замечал при жизни? На которого вкалывала и вкалывала его слабая, наивная, бестолковая мать?

Он, конечно, не предвидел последствий… Он ведь, юморист эдакий, просто решил повеселить народ и предложить ему разгадать кроссвордик… Он очень любил свою мать… Любил… И убил…

Ирина Аксельрод и Андрей Мартынов, как выяснилось, когда дело попало в руки заинтересованных в Истине людей, — любовниками вовсе не были. А были матерью и сыном.

Когда-то, в возрасте восемнадцати лет, Ирина — жительница захолустного уральского городка, влюбилась в гастролера. Им был красавец-певец Анатолий Козырев. И отдалась ему. Наполовину от искреннего чувства, наполовину от претензий к жизни, которые она, жизнь, должна была удовлетворить. Анатолий обещал на ней жениться. Но не сдержал слова. Она же, девушка исключительно целеустремленная, решила добиться его во что бы то ни стало.

Но сначала, для пробы, сообщила ему, что забеременела от него. И очень подпортила себе. А тут ещё мать велела рожать, потому что аборт делать поздно, можно себя угробить.

Рожала Ирина «на ходу», уехав в Сибирь к тетке. И там отдала рожденное существо, тощее, сине-фиолетовое, крайне неприглядное, в Дом ребенка и забыла о нем думать… И пока она с блеском сдавала экзамены на юрфак; пока, вся в ореоле победительницы, заново обольщала осмотрительного холостяка Козырева — существо не умерло, а жило себе и жило… Хотя вряд ли это можно было назвать жизнью. Андрей Мартынов (его однажды, в пятилетнем возрасте, взяла, было, на воспитание привокзальная буфетчица с мужем, но вскоре отказалась от своей затеи — ребенок страдал недержанием мочи, ч ним надо было возиться, чтобы вылечить, но фамилия осталась её, она обещала со временем, все-таки, притерпеться к малышу).

Той же болезнью страдал и дружок Андрея Павел. И их одинаково зло дразнили и били сверстники до самого пятого класса. Нарочно громко орали:

— Эй, зассыхи, вон ваши вонючие матрасы висят!

Воспитатели не дразнили, но могли среди ночи гаркнуть над ухом:

— Встать! На горшок!

И могли, в порядке привития необходимых навыков, ткнуть лицом в сырое пятно на матрасе и повозить туда-сюда, приговаривая:

— Не ссы, не ссы! Не порть казенную вещь! Будь человеком!

Андрей и Павел сошлись в четырнадцать лет навечно. Вдвоем, уже выброшенным даже из детдома, им легче было защищаться от обид и невзгод. Жизнь уже научила их: не трусь и не жалей никого. В случае чего хватай кирпич, палку и бей по живому изо всей силы. Андрей сам вправил Павлу вывихнутую руку после того, как они вдвоем измолотили ни за что «маменькиного сынка» с музыкальной папочкой в руке, одетого в роскошную кожаную куртку на молниях.

И это он, Андрей, отучил Павла заикаться. Заставлял его набирать в рот камни и говорить врастяжку…

Они вместе ютились в кочегарке при Доме инвалидов. Вместе пошли в армию. Им хотелось туда, как, может, никому другому. Прельщала форма и возможность научиться владеть оружием.

— Нас не надо было учить убивать! — откровенно скажет следователю Андрей. — Мы готовы были к этому. Мальчишками мы ещё верили в какую-то справедливость. Но из нас эту веру выбили насовсем. Мы рано увидели то, что другие, домашние детки, увидят потом… Мы расчухались и смотрим — дерьмо в золоте, при машинах, а честняги — нищие, в угол забитые. Кого в Чечню забирали? Много ли там было генеральских сынков или внуков партайгеноссе? Ни хрена! Слабых притесняли! У матерей-одиночек единственного сына из рук выхватывали и на живодерню! Богатые «отмазывали» своих родных и любимых! А по телеку вещали: «Ради восстановления конституционного порядка! Во имя торжества справедливости!» Трепачи вонючие! Подонки! Народ для них, верхов этих, как был быдлом, так и остается. Или взять этих писателей… Тоже все о морали, о высоком! А сами-то, сами, если глянуть на них в упор?

Его спросили:

— Как же так, вы ведь высоко отзывались о Михайлове… Значит…

— Придуривался! Я у Ирки все про него вызнал, я понял сразу, что и она придуривается…

Ирка… Ирина Аксельрод испугалась не на шутку, когда к ней, благородной жене благородного В. С. Михайлова явился… собственный сын и с порога как из автомата:

— Вот ты где живешь, сучка! Вон в каких хоромах! Целочку разыгрываешь! Кончилось твое золотое время… Я — твой сын. Я пришел к тебе не целоваться, а чтоб сделать из тебя и твоего старика-трепача швейцарский банк. Не усекла? Ты есть — стерва. Кто бросает беззащитного ребенка — та стерва и нет ей пощады. Ты будешь жить, как жила, до тех пор, пока слушаешься меня… А если что — прикончу. Быстро, четко отвечай мне на поставленные вопросы! Готова?

— Да, — еле вымолвила запуганная насмерть Ирина и выложила ему все, что её нежданный сынок хотел знать. И сколько у них с Михайловым денег, и сколько дорогих антикварных вещей, и сколько квартир, дач, машин и прочее.

Она, отдышавшись, все-таки рискнула спросить:

— Как ты узнал, что я…

Ухмыльнулся свысока:

— О чем? Что ты, сучка, моя мать? За деньги все можно. А после Чечни мы такие, что нам лучше дать архивную справку, чем не дать. У Павла голова после ранения сработала как компьютер. Он узнал про детдомовского Жорика Севрюгу. Он мамашу отыскал. Жорик загорелся её найти и нашел. Банкирша! Плохо ли! Ну Пашка мне: «У меня мамка от пьянки померла, а твоя, может, тоже какая-нибудь при больших деньгах…» Я теперь Павлу по гроб жизни обязан. Ты его шофером берешь. Ясно? Ты ведь добренькая? Так и своему объяснишь — надо, мол двух пацанят-«чеченцев» пригреть. Стихи, мол, пописывают… Опять же слава по Перебелкину про вас пойдет великая: пригрели горемык, не посчитались с расходами… Другой-то славы тебе не хотца? Нет? Или чтоб я Михайлову объявил, кем ты мне доводишься?

Не сахарная жизнь началась для Ирины при двух соглядатаях: привратнике Андрее и шофере Павле. Денежек они у неё перебрали немало. Павел даже купил однокомнатную в Москве. Андрей претендовал на большее.

И вдруг умирает Михайлов. Неплохой поворот, с точки зрения Чеченцев. Деньги-то остались, антиквариат на месте, две машины опять же импортные, четырехкомнатная квартира в центре Москвы, дача опять же… И вдова не теряла права на славу, на деньги от переизданий… Конечно, много легче было бы ей, если бы этот нахрапистый, наглый парень оказался самозванцем. Но послала запрос в тот самый городок, где когда-то родила и кинула — ответ пришел с подтверждением — её он кровинушка… Делать нечего — надо терпеть и ждать…

Знала ли Ирина о том, что славу её мужа-писателя добывают «негры»? Сначала только догадывалась… Но однажды вдруг открыла и для себя неприятную истину: её избранник, многожды лауреат — на самом-то деле мошенник, фальшивомонетчик… Он ей сам, по случаю, с юморком, глядя в её прекрасные, нежные глаза, выболтал кое-что, заветное…

Как удар из-за угла увесистым кирпичом был для Андрея и Павла этот внезапный листок с фамилиями трех писателей на кресте. Андрей сразу почуял неладное, хотя Павел пробовал уверять его в том, что листок изготовил какой-то юморист, и ничем это не грозит.

Но пытливый, недоверчивый Андрей пришел к Ирине и с порога спросил:

— Кто такие Пестряков, Шор и Н.Н.Н.? Какой лавровый венок и щи? Отвечай! Не нравится мне этот юмор га могиле…

Ирина не стала тянуть с ответом. Ей всегда казалось, что Андрей, если она помедлит, вытащит тут же из кармана пистолет, как в кино, и выстрелит в упор.

— Наверное, кто-то знает, что Михайлов пользовался «негритянским» трудом, ну то ест за него писали другие…

— Ха! Ха! Ха! — раздельно проговорил её сын. — Вон какие, оказывается, ещё бывают писатели! Навроде цыганок, которые вывозят на трассу калек и заставляют их милостыню просить. А после все денежки себе. Пацаны, значит, ексель-моксель, и за это говно головами в Чечне платили? Теперь слушай. Сидишь, молчишь. Действуем мы. Для своей и твоей выгоды. Заметано.

Свою операцию Андрей и Павел назвали на своем армейском языке «зачисткой». Ну то ест убить троих писателей на первый случай. И, значит, запугать того, кто «нарисовал» их фамилии на листке.

«Зачищать» вызвался Павел, резонно уточнив:

— На тебя, Андрюха, никаких подозрений падать не должно. Ты все время, пока я действую, должен быть на месте, в поселке. Тебя должны видеть соседи и всякая другая здешняя гниль. Не боись! Выполню задачу на ура! Куплю ядовитой водки-коньяку, добавлю ещё кое-что — и все эти старцы тихо уберутся на тот свет. Чего над ними слезы лить! Эти дряхлые сволочи здесь вовсю жировали, когда наших ребят из огнеметов жгли…

Знала Ирина конкретно про «зачистку»? Знала. Они её ввели в курс. Она, по их понятиям, не должна была быть чистенькой. Они ещё в воровской шайке подростками засекли — дело тогда выгорает, когда повязаны все.

… Теперь о смерти Михайлова. Сначала я думала, что он умер сам по себе — от инфаркта. И это оказалось так. Да не совсем. У меня оставалось подозрение, что его инфаркту что-то поспособствовало.

Я отыскала домработницу, которая тогда служила у Михайлова и Ирины, ту самую, мы с ней ещё разговаривали в электричке. И не зря. Она поверила, что теперь ей ничего не грозит, раскрылась и вспомнила ту самую сцену, после которой восьмидесятидвухлетний Михайлов схватился за сердце и рухнул.

Сцена такая: Ирина надевала на Андрея белый свитер Владимира Сергеевича. «Классик» очень любил свитера красивой вязки. Этот когда-то привез из Испании. Ирина инстинктивно старалась умасливать Андрея, отдавая ему потихоньку то то, то это, чтоб только он не «выступал».

Михайлов вошел в комнату неожиданно, в тот момент, когда Андрей, дурачась, облапил Ирину и целовал её в щеку со словами:

— Спасибо, Ириночка! Недаром поется: любовь способна растопить даже лед!

— Мой свитер! Мой свитер! — пролепетал старик-скареда. Предательница! Проститутка! В моем доме! — и рухнул. Финита ля комедия. Занавес.

Добавлю: рукописи черновиков, которые Павел украл у Пестрякова, Шора и Нины Николаевны, были одного качества: они делались для Михайлова. Под его фамилией шли в издательства, журналы, переводились на всякие языки. Павел держал их у себя на случай, если потребуется шантажировать хитрую Ирину. Он ей нисколько не доверял. Там, у него в однокомнатной, их и нашли…

Тишина. Французская. Парижская. Полумрак отельного номера. Алексей принаклонился и по-прежнему крепко, ответственно держит мои руки в своих.

Я смотрю в окно. Там, в фиолетовой вышине, попрыгивает на волнистых облаках лимонно-желтая, блестящая, идеально круглая Луна.

— Теперь, Алексей, о том, как я убила Любу Пестрякову… девушку двадцати пяти лет…

— Не верю, Татьяна.

— И тем не менее это так. Спеши разлюбить. Ты молодой, у тебя вся жизнь впереди, ещё встретишь…

Перебил:

— «Этого не может быть, потому что не может быть никогда». Это Чехов сказал, кажется?

— Чехов. Ну слушай, как это произошло… Какую силу воздействия имеют тенора… Они же страсть поют, любовь, они же почти сплошь — герцоги, королевичи… Это у баритонов участь плачевная: то обманутый муж, то свекор, то вообще варвар. Ну, значит, дальше. Я написала статью под названием «За что убивают «негров»… Ответсек Федюша первый сказал мне: «А ты молоток! Ставлю в номер заместо политтрепачей! Дело пишешь, разбойница, дело!» И понеслось. Вал звонков. Одни благодарят, как водится, «за проявленное гражданское мужество». Другие обзывают дурой, потому что нечего было развенчивать прежнего кумира, если сейчас «при новом режиме, их вообще нет». Третьи обвиняют в антисемитизме, потому что в статье «много имен евреев, и они представлены в грязном свете». Еще были и такие «звонители», которые нашли в моем материале «желание втоптать в грязь автора известной песни про родину, истинного патриота В. С. Михайлова», а, значит, «тебе, гадина, уж явно заплатила израильская разведка Моссад».

— Получается, — произнес Алексей, притрагиваясь щекой к моей щеке, что это ещё твое счастье, что никто не догадался кинуть тебе в комнату фугас и ты осталась жива и невредима?

— Вероятно, потому не стали пачкаться с фугасом, — отозвалась я, — что ночи были сплошь лунные… Вон она, моя спасительница… Теперь в Париже нашла и охраняет меня…

Но все это ерунда, фигня одна по сравнению с одним звонком… Мне позвонила дочь Пестрякова-Боткина и сказала: «Убийца! Ты убила Любу! Будь проклята! Будь проклята!» Оказалось — Люба выбросилась из окна. После моей статьи. Помнишь, я говорила, что она уже раз выбрасывалась, на тусовке в гостинице «Орбита»? Что она перед этим взяла дедову рукопись «Рассыпавшийся человек» и отдала певцу-красавцу Козыреву? Он, вроде бы, потеряет её. Потом его найдут мертвым в Шереметьевском аэропорту… Не забыл, что он, Козырев, был пят лет мужем Ирины? Что Андрей — их общий сын?

Следствие установило: «Рассыпавшийся человек» — это исповедь Пестрякова-Боткина, дедушки Любы, это гром среди ясного неба, это он написал о себе, как за деньги, за блага продался дьяволу, то есть Михайлову. Как растерял принципы, уважение к себе да и талант… Ирина знала, что Козырев проигрался по-крупному, пообещала ему дать денег, если он… войдет в доверие к Любе и её помощью получит опасную рукопись. Старик Пестряков, на беду, дал небольшое интервью, что вот написал все начистоту о своей жизни…

Козырев сумел обольстить девушку. Он пел ей из «Риголетто», из «Паяцев», из «Травиаты», падал перед ней на колени, тряс черно-серебряными кудрями и говорил, говорил о любви… И получил рукопись. А далее его следовало убрать. За рулем машины, на которой он ехал в аэропорт, сидел Павел… Вообще в этот круиз ему посоветовала уехать Ирина. Сказала, что иначе у него с кредиторами будут серьезные неприятности. Она и денег ему дала. Обещала к его приезду все его денежные дела уладить… Разумеется, выполняла указания Андрея… Любина мать назвала меня ещё «гадиной»… И она ведь права… Гадина и убийца… И нет мне…

— Погоди! — сказал Алексей. — Вернемся к началу. Почему Люба выбросилась из окна в первый раз?

— Потому что… как прочли потом в её дневнике следователи… она увидела в укромном уголке этой гостиницы, где-то за портьерой, как её любимый, обожаемый тенор целуется с посторонней девицей, увешанной золотом с макушки до щиколоток. Хотя вот только что, в фойе, уверял её, Любу, в своей внеземной, преданной любви.

— Очень, очень впечатлительная эта девушка Люба… Лечить её надо было, как мне кажется… Давно и основательно.

— Думаешь?

— Я, все-таки, врач. Мне виднее. А второй раз она не вынесла полной правды о своем теноре из твоей статьи. Так получается?

— Так. Для нее, конечно, было ударом, что Козырев «любил» её корыстно, ради того только, чтобы заполучить рукопись и деньги, обещанные за это все той же Ириной… Если бы я знала…

— Скажи, — Алексей так стиснул мои руки и, кажется, раскрошил. Скажи, эта девушка Люба бросилась из окна гостиницы темной ночью или светила луна? Вот как сейчас… Полная, ясная луна?

— Светила. В информации писали: «Полная луна стояла в вышине, когда из окна…»

— А второй раз? Была лунная ночь?

— Лунная, Алешка, очень даже лунная… Ты хочешь сказать, что эта девушка с нездоровой психикой? Я это знаю, я видела её медкарту… И все-таки, все-таки… Я, конечно, должна быть благодарна луне. Я про эту луну и её воздействие на больных людей прочла сорок книжек, если не пятьдесят… И, все-таки, тошно… Тошно знать, что не только пути подлости кровавы, но и дорожки справедливости…

Алексей обнял меня и потребовал:

— Не смотри на Луну! Плюнь на нее! Смотри лучше, какое красивое зарево над Парижем! Чудо-город! Он живет с утра до утра! Пошли пройдемся. Или хочешь спать?

— Хочу спать, спать, спать… Вон даже негр уснул. Постирал трое своих белых плавок, развесил и уснул.

— Слушаюсь и повинуюсь. Ложимся и спим. Подумаешь, Париж…

Засыпая на его руке, ощущая его губы на своих волосах, я думала: «Глупый! Париж — это мы».

Где-то далеко-глубоко очнулись старинные часы с боем и ударили мерно три раза.

И все-таки выскажусь до конца, — прошептал Алексей мне в волосы. — Не для женских нервов такая каторжная работенка… Пора бы, пора осознать эту истину не только крашеным брюнеткам, но и натуральным блондинкам. Особенно последним. Особенно если у них есть выбор… сколько же можно быть мышкиной мамой!

— Какой «мышкиной мамой»?

— Ну из анекдота. Не слыхала? У него уже борода от Хабаровска до Ливерпуля. Мышонок, значит, говорит: «Мама, мамочка, почему мы живем в подвале? Там вон, наверху, солнышко, травка, цветочки, а тут грязно, холодно, темно?» «Но именно здесь наша родина!» — отвечает мать.

Отчего вдруг изо всех сил хочется прижаться к человеку? Ну крепко-накрепко? Да кто знает… Я прижалась к Алексею, а он — ко мне, наши руки-ноги переплелись, наши губы сомкнулись на веки вечные, мгновение остановилось, потому что оно было прекрасно…

… А вот кто хохотнул там, на кладбище, я так и не узнала. Оно и понятно. У нас, в России, уж кого-кого, а юмористов — хоть завались.

Content

Лилия Беляева
УБИЙЦА-ЮМОРИСТ
Роман-детектив