Роберт Ирвин Говард

Гиборейская эпоха

Об эпохе, названной немедийскими летописцами Допотопной Эрой, мы знаем слишком мало; пожалуй, можно говорить лишь о ее последнем периоде, да и то эти сведения окутаны туманом легенд.

Самые ранние исторические свидетельства рассказывают об упадке допотопной цивилизации. Наиболее влиятельными в этот период были монархи Комелии, Валюзии, Верулии, Грондара, Туле и Коммории. Народы этих государств говорили на одном языке, что свидетельствует об их общем происхождении.

Существовали тогда и иные держава в сходной степени развития, населенные другими народами, скорее всего, более древними.

Варварами же этой эпохи были пикты, жившие на островах, расположенных в Западном океане далеко от материка, атланты, населявшие небольшой континент между островами пиктов и Главным, или Туранским, материком, а также лемурийцы, заселявшие архипелаг больших островов в Южном полушарии.

И существовали также бескрайние просторы неизведанных земель. Цивилизованные государства, при всей их обширности, занимали весьма скромную часть земной суши.

Самым западным царством Туранского континента была Валюзия, самым восточным королевство Грондар. Жители Грондара были менее цивилизованы, чем их сородичи в других государствах. К востоку от Грондара простиралась бесконечная пустыня, безлюдная и дикая.

Там, где земля была более щедрой, в джунглях и отрогах гор, жили примитивные первобытные племена. Далеко на юге существовала таинственная цивилизация, не имеющая ничего общего с туранской — скорее всего, дочеловеческая. Восточные побережья континента населяла другая раса, также не туранская по происхождению. Время от времени с ней вступали в контакты лемурийцы; раса эта происходила, по-видимому, с загадочной, вечно покрытой туманом земли, лежащей к югу от островов Лемурии.

Туранская культура клонилась к упадку. Армии Турана состояли по большей части из варваров-наемников. Полководцами, политиками, а не редко и правителями туранских государств были пикты, атланты и лемурийцы.

В междоусобицах и стычках, о войнах между Валюзией Комморией, о том, наконец, как атланты покорили часть старого материка и основали там державу — легенд обо всем этом для потомков осталось куда больше, чем достоверных исторических свидетельств.

А потом Катастрофа опустошила землю. Ушли на дно Лемурия и Атлантия; острова же пиктов, напротив, поднялись и стали горными вершинами нового материка. Исчезли в волнах целые регионы Турана, затонули и некоторые области в глубине континента — на их месте образовались огромные внутренние моря и озера. Повсюду заклокотали вулканы и чудовищные землетрясения обратили богатые города в груды развалин. Целые народы исчезли с лица земли.

Варварским племенам повезло больше, чем цивилизованным людям. Острова пиктов погибли, но большая колония пиктов, поселенная на южном границе Валюзии для защиты рубежей, не пострадала. Пощадил катаклизм и континентальную державу атлантов: тысячи их соплеменников прибывали туда на кораблях, покинув погружающуюся в океан отчизну. Многие лемурийцы спаслись на малопотревоженном катастрофой восточном побережье Туранского континента. Там Они попали под иго загадочного древнего народа. Их история на многие тысячелетия стала историей жестокого угнетения и рабского труда.

Изменившиеся природные условия в западной части континента привели к расцвету причудливых форм животных и растений. Густые джунгли покрывали равнины, бурные реки, в своем стремлении к морю, пробили глубокие ущелья, до небес поднялись горные массивы, а развалины расположенных в цветущих долинах древних городов очутились на дне озер.

Со всех сторон стекались к континентальной державе атлантов стаи зверей и первобытных людей, обезьян и человекообразных, спасавшихся из затонувших областей. В постоянной борьбе за существование атланты сумели, однако, сохранить остатки своей варварской культуры. Лишенные металла и металлических руд, они, подобно предкам, вернулись к обработке камня и преуспели в этом, но столкнулись с сильным народом пиктов. Пикты также занялись выделкой кремниевых орудий, но их военное искусство развивалось быстрее, чем у атлантов. Пикты были расой многочисленной, хоть и примитивной — не осталось от них ни рисунков, ни резьбы по кости — только горы отличного каменного оружия.

Сшиблись в схватке эти державы каменного века и, после ряда кровопролитных войн, пикты отбросили атлантов на уровень убогого варварства, но и сами остановились в развитии.

Спустя пять сотен лет после Катастрофы королевства варваров исчезли с лица земли. От них остались вышесказанные племена — дикие и непрестанно враждующие. И числом, и организацией пикты превосходили атлантов, распавшихся на роды, слабо соединенные племенными связями.

Таков был Запад в эту эпоху.

На Дальнем же Востоке лемурийцы, отрезанные от остального мира гигантскими горными хребтами и цепями великих озер, продолжают влачить рабское существование под пятой древних аборигенов.

Отдаленные области Юга покрыты мглой тайн. Катастрофа их не коснулась, но еще не скоро эта земля сыграет свою роль в истории человечества.

Среди невысоких холмов Юго-Запада сумели выжить остатки народа невалюзийского происхождения; люди эти называют себя «земри».

Тут и там разбросаны по свету племена обезьяноподобных дикарей. Они и знать не знают о рассвете и гибели великих цивилизаций. Но далеко на Севере уже приближается понемногу к барьеру, разделяющему зверя и человека, иная первобытная раса.

Во время Катастрофы небольшая группа дикарей, по уровню не далеко ушедших от неандертальцев, в поисках спасения бежала на Север. Там они нашли заснеженную страну, населенную лишь воинственными обезьянами — сильными, обросшими белой шерстью зверями, вполне приспособившимися к здешнему климату. Пришельцы вступили в борьбу с ними и вытеснили обезьян за Полярный Круг — на верную, как им думалось, погибель. Но обезьяны и там приспособились и выжили.

После того, как войны пиктов и атлантов уничтожили то, что могло стать зачатков новой цивилизации, следующая, так называемая Малая Катастрофа еще больше преобразила материк. Великие озера слились в одно континентальное море, отделившее Восток от Запада. Землетрясения, наводнения и извержение вулканов довершили гибель варваров — гибель, которую они сами уготовили себе во взаимных войнах.

Через тысячу лет после Малой Катастрофы Запад представлял собой дикую страну джунглей, озер и бурных рек. На Юго-Западе между лесистых холмов бродят кочевые племена человекообразных, не знающих ни речи, ни огня, ни орудий — это потомки атлантов, погрузившиеся в бездну дикости, из которой с таким трудом выбрались их предки. Там же на Юго-Западе, живут рассеянные племена выродившихся пещерных людей, говорящих на убогом языке. Они по-прежнему зовут себя пиктами, но сейчас это слово означает просто «человек» — чтобы отделить себя от зверей. Только это имя связывает пиктов с древней историей их племени. Ни выродившиеся пикты, ни обезьяноподобные атланты не вступают в контакты с другими народами.

На Дальнем Востоке лемурийцы, доведенные почти до животного состояния почти рабским трудом, подняли восстание, перебили своих угнетателей и ведут первобытный образ жизни среди развалин загадочной цивилизации. Остатки их поработителей, спасшихся от возмездия, двинулись на Запад, напали на необычное древнее королевство и установили там свою власть. Культура победителей под влиянием культуры побежденных подверглась переменам. Так возникло государство, именуемое «Стигия». Известно также, что исконных жителей этой страны осталось немного и завоеватели относились к ним с почтением.

О диких племенам, разбросанных по свету, ведомо лишь, что они все больше приближаются к людям. Но это и все.

Зато возрастает могущество народов Севера. Они называют себя гиборийцами или гиборами. Богом их считается Бори — некий великий вождь, который, согласно легендам, правил ими еще до короля, приведшего их на Север в дни Катастрофы — в дни, что остались только в преданиях и сказках.

Гиборийцы распространились по северным областям и неторопливо двигаются к югу. До сих пор они не сталкивались с другими народами и воюют лишь между собой. Спустя полторы тысячи лет, проведенных в снежной стране, эта светловолосые высокие люди, вспыльчивые и воинственные. Уже на этой стадии развития их культуру отличает своеобразная природная поэтика и умение хорошо рисовать. Живут они главным образом охотой, но южные племена уже сотни лет занимаются скотоводством.

Только один случай нарушил полную отъединенность гиборийцев от других народов — когда вернулся с Дальнего Севера странник и принес известие, что ледяные пустыни вовсе не безлюдны — их населяют многочисленные племена человекообразных, происходящих, по его словам, от тех самых обезьян, которых прогнали предки гиборийцев. Странник утверждал, что следует послать за Полярный Круг вооруженные отряды и перебить этих бестий, пока они не превратились в настоящих людей. Над ним посмеялись. Только небольшая группа молодых воинов в поисках приключений двинулась за ним на север и пропала: ни один не вернулся. Гиборийцы же по мере увеличения своей численности, продвигались на юг.

Следующее столетие было эпохой путешествий и завоеваний. По исторической карте мира текут реки племен, постоянно изменяя ее.

Поглядим на эту карту пятьсот лет спустя.

Отряды русоволосых гиборийцев продвинулись к югу и западу, покорив или уничтожив множество малых неизвестных народов. Потомки первых волн переселенцев, смешиваясь с побежденными, приобрели иной расовый облик. На них напирают племена чистопородных гиборийцев, гоня перед собой все народы, словно щетка мусор — в результате этого племена еще больше перемешиваются между собой.

До сих пор победители не столкнулись с более древними расами.

Тем временем на Юго-Западе потомки народа земри, усиленные свежей кровью некоего таинственного племени, стараются хотя бы отчасти возродить свою древнюю культуру.

На Западе начинают свое долгое и трудное восхождение обезьяноподобные атланты. Цикл развития для них замкнулся, давно уже забыли они, что их предки были людьми и движутся сейчас без путеводной звезды — памяти о прошлом.

Живущие к югу от них пикты остаются дикарями. Нарушая все законы эволюции, они не развиваются и не деградируют.

Еще дальше на юг дремлет таинственное, древнее уже государство Стигия. На ее восточных рубежах живут кочевники-номады, уже тогда известные как Сыны Шем, или шемиты.

Под самым боком у пиктов в цветущей долине Зинг под защитой высоких гор безымянное примитивное племя, родственное шемитам, сумело наладить развитое сельское хозяйство.

К мощному натиску гиборийцев прибавился еще один фактор: одно из племен овладело искусством возводить каменные постройки и вскоре миру предстала первая гиборийская держава — дикое варварское королевство Гиперборея, взявшее свое начало от неуклюжей каменной крепости для защиты от межплеменных розней. Люди этого племени быстро отказались от шатров из конских шкур и переселились в нескладные, но крепкие каменные дома. Обезопасившись таким образом, они стали немалой силой в тогдашнем мире.

Немного было в истории переломных моментов, равных по значению созданию этого сильного и воинственного государства, жители которого внезапно отказались от кочевой жизни и возвели дома из неотесанных глыб, окружив их циклопическими стенами.

И совершил это народ, только что вышедший из каменного века, по чистой случайности открыв основные принципы строительного искусства.

Рождение королевства Гипербореи подтолкнуло многие гиборийские племена. Одни были побеждены в бою, другие просто отказались от оседлости своих собратьев — и все они двинулись по дальним дорогам, протянувшимся через полмира. И уже тогда выдвинувшиеся на юг племена гиборийцев стали все сильнее ощущать удары светловолосых дикарей, недалеко ушедших по сравнению с человекообразными.

Рассказ о следующем тысячелетии — это сага о рождении мощи гиборийцев, воинственные племена которых подчинили себе весь Запад. Именно тогда начинают возникать первые примитивные королевства. Русоволосые захватчики столкнулись с пиктами и вытеснили их на бесплодные западные земли. Осевшие на северо-западе потомки атлантов медленно превращаются из обезьян в первобытных людей и не видели еще ни одного гиборийца.

На Дальнем Востоке лемурийцы развивают свою собственную странную цивилизацию. Гиборийцы основывают на юге королевство Котт, граничащее с пастушеской страной, именуемой Земля Шем. Полудикое местное население постепенно отказывается от варварских обычаев — отчасти благодаря контактам с гиборийцами, отчасти под влиянием Стигии, которая в течение столетий донимала пастушеские племена грабительскими набегами.

Светловолосый народ дикарей с Дальнего Севера так укрепился числом и силой, что северные гиборийские племена бросились на юг, сметая поселения своих сородичей. Одна из северных орд покорила древнюю Гиперборею, но название державы осталось неизменным.

На юго-востоке от Гипербореи из королевства Земри возникает государство по имени Замора. На юго-западе пикты вторгаются в плодородную долину Зинг, покоряют ее жителей и оседают там. Таким образом возникает смешанная раса. Ее, в свою очередь, подчиняет гиборийское племя, и, соединившись в единое целое, они дают начало королевству Зингара.

Пять веков спустя границы государств уже четко определены. В западной части мира преобладают гиборийские державы — Аквилония, Немедия, Бритуния, Гиперборея, Котт, Офир, Аргос, Коринтия и Пограничное Королевство. К востоку от них лежит Замора, на юго-востоке — Зингара. Их народы не родня между собой — схожи они только смуглой кожей да причудливыми обычаями.

Далеко на юге притаилась Стигия, еще не тронутая иноземными захватчиками, но уже в других пределах, ибо шемитские народы сбросили стигийское ярмо, предпочли ему менее тягостную зависимость от королевства Котт. Смуглолицые угнетатели отброшены за великую реку, именуемую Стикс, а также Нилус или Нил.

Река эта течет на север из неведомых юных земель, потом поворачивает почти под прямым углом и несет свои воды на запад через щедрые пастбища Земли Шем, чтобы впасть в великий Океан.

Самое западное гиборийское государство — лежащая к северу от Аквилонии Киммерия. Дикие его обитатели не отказались от кочевой жизни. Это потомки атлантов. Благодаря связям с гиборийской культурой они развиваются куда быстрей своих извечных врагов — пиктов, населяющих джунгли на западе Аквилонии.

Спустя следующие пятьсот лет гиборийская цивилизация развита уже настолько, что контакты с ней диких племен дают им возможность вырваться из бездны варварства. Самым могущественным государством становится Аквилония, а другие стараются сравняться с ней в богатстве и силе.

Гиборийская раса сильно изменилась из-за притока чужой крови. Наибольшей близостью к общим северным предкам могут похвалиться только обитатели Гандерланда — северной аквилонской провинции. Но чужая кровь не ослабила гиборийцев — они все еще решающая сила на Западе, хотя в степях растут и множатся новые племена и народы.

На Севере потомки арктической расы — русоволосые голубоглазые варвары

— вытеснили племена гиборийцев, им Противостоит только древняя Гиперборея. Родина этого северного племени зовется Нордхейм, обитатели ее делятся на рыжих ванов из Ванахейма и белобрысых асов из Асгарда.

Тут на карте истории снова появляются лемурийцы — на этот раз под именем гирканцев. В течение веков продвигались они на запад, чтобы осесть на южном побережье огромного континентального моря Вилайет и заложить там королевство Туран. Между морем и восточными границами местных княжеств лежит дикая степь, а к югу и северу — пустыня. Разбросанные в степи пастушеские племена — иного, не гирканского происхождения. О северной их ветви неизвестно ничего, южная же произошла от местных шемитов с небольшой примесью гиборийской крови.

В конце этого периода другие кланы гирканцев, продвигаясь на запад, заселяют северное побережье и сталкиваются с пришедшими на восток передовыми отрядами гиборийцев.

Теперь посмотрим на людей этого века.

Господствующие в мире гиборийцы, как уже говорилось, не сплошь светловолосы и сероглазы. У жителей королевства Котт мы обнаружим ярко выраженные шемитские и даже стигийские черты, как и у обитателей Аргоса, где еще сохранилась и зингаранская кровь. Восточные бритунцы породнились со смуглыми жителями Заморы, а южные аквилонцы со стройными зингаранцами до такой степени, что черные волосы и карие глаза преобладают в Поинтане, самой южной провинции. Древнее королевство Гиперборея лежит на самом краю цивилизованного мира, нов жилах и его подданных течет много чужой крови из-за рабынь, которых привозят из Гиркании, Асгарда и Заморы.

Чистую гиборийскую кровь можно все еще найти в Гандерланде — не в обычаях тамошнего народа держать рабов.

Сохранили свою породу и варвары. Киммерийцы сильные и рослые, черноволосые, с голубыми или серыми глазами. Схожи с ними люди из Нордхейма, но кожа у них белая, глаза голубые а волосы рыжие либо золотистые. Пикты не изменились — низкорослые, крепкие, очень смуглые, черноглазые и темноволосые.

Темнокожие гирканцы — народ худощавый и рослый, хотя все чаще встречаются среди них люди широкоплечие и раскосые — это следствие похода в земли мудрецов, живущих в горах к востоку от моря Витайет.

Шемиты чаще всего, высоки, пропорционально сложены, черты их лиц просты и благородны — таков правящий класс, низшие же касты — сплошная смесь стигийцев с шемитами и даже гиборийцами.

К юге от Стигии лежат обширные государства чернокожих — амазонов, кушитов и атлайан, а также населяемая разными народами империя Зембанте.

Между Аквилонией и лесами пиктов расположено Боссонское пограничье. Его жители ведут свой род от местного племени, покоренного гиборийцами. Эти люди среднего роста и сложения, глаза у них серые или карие. Живут крестьянским трудом за крепкими стенами, подчиняются аквилонским королям. Их земля защищает королевство от пиктов и киммерийцев. Боссонцы чрезвычайно стойки в бою. За столетия войн с варварами они так научились держать оборону, что прорвать их строй прямой атакой невозможно. Таков был мир, в который пришел Конан…

Башня Слона

Так или иначе, доподлинно известно, что все его детство было связано с войнами, почти беспрерывно бушевавшими между киммерийскими кланами. Унаследовав от отца — известного кузнеца — богатырскую стать, он участвовал в битвах с того момента, когда впервые смог удержать в руках меч. Ему еще не было пятнадцати лет, когда объединившиеся племена киммерийцев штурмовали и сожгли пограничный город Венариум, возведенный аквилонцами на временно захваченной ими киммерийской территории. Конан был одним из первых ворвавшихся тогда в крепость. С тех пор его имя все чаще вспоминали у костров соплеменников и на советах старейшин. Однако, через некоторое время после штурма Венариума, Конан попал в плен к гиперборейцам, бежал, а потом, вместо того, чтобы вернуться на родину предков, отправился странствовать на юг. На его пути оказался Аренжун — известный Город Воров, где и началась его карьера профессионального вора и грабителя…

Тусклый свет факелов с трудом пробивался в узкие улочки квартала Мауль, где до утра пили и веселились воры и разбойники, собравшиеся здесь со всего города. Тут они могли отвести душу — порядочные горожане обходили квартал стороной, а ночная стража, щедро подкупленная кровавыми деньгами, не вмешивалась в темные дела. Из угрюмых закоулков то и дело доносились женский смех, шум пьяной драки или звон клинков. Из открытых окон и дверей бесчисленных притонов тянуло кислым запахом дешевого вина и потных тел, слышался грохот кулаков и кружек по крепко сколоченным деревянным столам. В одном из таких притонов под низким бревенчатым потолком пировали проходимцы всех мастей: мелкие воришки, ловкие похитители женщин, опытные карманные воры, хвастливые забияки со своими девками. Большинство их было местного происхождения смуглыми, черноглазыми заморийцами с острыми кинжалами за поясами и вероломными душами. Хватало и чужестранцев, пришедших в Аренжун из далеких, полулегендарных стран.

Среди них был могучий молчаливый великан, изгнанникгипербореец с широкой саблей у пояса — в Мауле оружие носили в открытую. Был здесь и шемитфальшивомонетчик с крючковатым носом и курчавой черной бородой. На коленях светловолосого гундерцанаемника и бродяги, дезертировавшего из какойто разбитой армии, сидела бритунская проститутка. Толстый веселый головорез, пользовавшийся огромным успехом у окружающих своими сальными шутками был профессиональным похитителем женщин, приехавшим в Замору из дикого Котха, чтобы продемонстрировать здесь свое искусство. К несчастью он не знал, что в этой стране грудные дети разбирались в таких вещах лучше чем он, обучавшийся своему ремеслу всю жизнь. Вот он, устав описывать прелести очередной девушки, намеченной для похищения, приложился жирными губами к огромной кружке пенящегося пива. Сделав глоток и смахнув пену с губ, толстяк заговорил снова:

— Клянусь Белом, богом всех воров и разбойников, Я покажу им, как надо красть женщин. Еще до рассвета я увезу ее к границам Заморы, а там меня уже давно ждет караван. Король Офира обещал мне триста серебряных слитков за молодую ядреную бритунку благородных кровей. Сколько я скитался, переодетый в нищего по пограничным городам, выискивая подходящую девушку! И наконец нашел настоящую красавицу!

Он сладострастно причмокнул губами.

— Мне известно немало людей в Шеме, которые не сменяли бы ее даже на тайну Башни Слон, — закончил котхиец, возвращаясь к своему пиву.

Ктото потянул его за рукав, и толстяк повернул голову, грозно нахмурив брови. Рядом стоял высокий, атлетически сложенный юноша. Незнакомец выделялся среди местной публики как матерый волк в стае дворняжек. Дешевая туника скорее подчеркивала, чем скрывала его могучие мускулы, тесно обтягивая широкие плечи и мощный торс. С загорелого до черноты лица сквозь упавшую на лоб черную прядь волос проницательно смотрели голубые глаза. У пояса юноши висел длинный меч в потертых ножнах. Котхиец невольно отшатнулся — до сих пор ему не приходилось встречать людей такого типа.

— Ты говорил о Башне Слона, — произнес чужак с сильным, твердым акцентом. — Я много слышал о ней. Что за тайна кроется в этой башне?

В поведении юноши не чувствовалось ничего угрожающего, а выпитое пиво и поддержка слушателей добавили котхийцу смелости — его прямо распирало желание выговориться, убежденность в собственной значимости росла в нем с каждой минутой.

— Тайна Башни Слона? — переспросил он. — Да ведь любой ребенок знает, что в этой башне живет маг Яра, владеющий огромным драгоценным камнем, — его еще называют Сердцем Слона, и в этом колдовском камне заключены его сила и могущество.

Варвар на секунду задумался.

— Я видел эту башню, — сказал он наконец. — Она стоит в саду, сад окружен высокой стеной. Стражи там, вроде, нет, а перелезть через стену нетрудно. Так почему же до сих пор никто не стащил этот камень?

Котхиец разинул рот, пораженный простодушием собеседника и захохотал издевательским смехом, к которому присоединились все присутствующие.

— Да вы только послушайте, — проревел сквозь смех толстяк. — Он хочет украсть алмаз Яры! Послушай, парень, — обратился он к пришельцу, — ты, судя по всему, из какогото варварского племени Севера…

— Я киммериец, — холодно ответил юноша. И ответ, и тон, которым были произнесены эти слова, мало о чем сказали котхийцу, уроженцу далекого южного королевства на границе с Шемом.

— Ну так раскрой уши и внимательно слушай, приятель, — сказал он, тыча кружкой в грудь нахмурившегося северянина. — Если бы простой смертный мог украсть камень, поверь мне — его давно бы уже украли. Ты говоришь перелезть через стену. Перелезть можно, да только боюсь, когда ты перелезешь, то сразу попросишься обратно. Верно, в саду нет стражи, вернее

— люди там не сторожат, но в самой Башне, в караульном помещении, расположенном в нижней ее части, людей хватает. И даже если отобьешься от зверей, которых на ночь выпускают в сад, придется с боем прорываться в верхнюю часть башни, ибо алмаз спрятан гдето там.

— Но если уж попал в сад, — настаивал киммериец, — то почему бы не попробовать попасть в башню сверху?

У котхийца от такой наглости отвисла челюсть.

— Нет, вы только послушайте! — воскликнул он насмешливо. — Вы посмотрите на этого орла, который собирается вспорхнуть на башню высотой в девяносто локтей. Или, может быть, ты — муха и вскарабкаешься по отполированной стене?

Сконфуженный киммериец гневно оглянулся, когда гуляки, внимательно следившие за разговором, одобрительно захохотали в ответ на последнее замечание. Он не видел ничего смешного, и до него, еще не совсем освоившегося с манерами цивилизованных людей, не доходило, что смеялись именно над ним. Кстати, цивилизованные люди, как правило, позволяют себе вольности, заведомо больше, чем дикари только потому, что для них уже не существует опасности заплатить за неосторожное слово раскроенным черепом. Смутившийся юноша, скорее всего, тихо отошел бы в сторону, но котхиец уже вошел во вкус.

— Так как? — крикнул он. — Расскажика нам, глупцам, которые воровали еще тогда, когда тебя на свете не было, как бы ты украл алмаз?

— Смельчак всегда найдет способ, — коротко ответил рассерженный киммериец.

Котхиец воспринял это как личное оскорбление. Он побагровел от гнева.

— Что? — заорал он. — Ты еще смеешь обвинять нас в трусости? А ну марш отсюда, чтобы мои глаза тебя здесь не видели!

Выкрикнув эти слова, он резко толкнул киммерийца.

— Ах, ты так! — скрежетнул зубами варвар и отвесил обидчику изрядную оплеуху, повалившую того на стол. Из кружек полилось на пол пиво, а взбешенный котхиец схватился за меч.

— Ах ты, собака, — заревел он. — Да я из тебя сейчас сердце вырву!

Засверкала сталь, зеваки бросились к выходу. Ктото из них, убегая, сбросил на пол единственную свечу и все вокруг погрузилось во мрак. Слышался только топот ног, треск ломающихся столов и лавок, проклятия сталкивающихся людей. Пронзительный крик, завершившийся хрипом агонии, словно ножом обрезал галдеж. Когда наконец снова зажгли свет, оказалось, что большинство гуляк успело выскочить наружу через выбитые окна и двери, а те, кто остались, попрятались под столами и за винными бочками. Лишь толстый котхиец тихо лежал в середине зала. Он был мертв — меч киммерийца нашел его и во мраке.

Мерцающий свет и пьяный гомон остались далеко позади. Киммериец сбросил порванную тунику, оставшись лишь в полотняной набедренной повязке и ременных сандалиях. Он двигался бесшумно, словно огромный кот, и под его бронзовой от загара кожей играли стальные мускулы. Квартал, где он шел, был кварталом храмов и святилищ неисчислимых богов Заморы. В слабом лунном свете белели огромные мраморные колонны, тускло поблескивало золото куполов и серебро высоких аркад. Юноша знал, что религия Заморы, как и многое другое у этого народа, была чрезвычайно запутанной, сложной и утратившей большую часть своей сути в неясных определениях и предписаниях. Както раз он несколько часов слушал ученую дискуссию теологов и философов, уйдя оттуда с головной болью и глубоким убеждением, что у них у всех головы не в порядке.

Его собственная религия была простой и легкой для понимания — Кром, вождь богов, живет на вершине огромной горы, насылая оттуда на людей смерть и несчастья. Молиться ему бессмысленно, потому что он злой, дикий и мрачный и терпеть не может слабых и плаксивых людей. Однако, при рождении человека он наделяет его храбростью, волей и ненавистью к врагам, а большего, по искреннему убеждению киммерийца, и нельзя требовать ни от какого бога.

Варвар тихо ступал по мостовой. Стражи нигде не было видно — даже наиболее дерзкие воры никогда не забредали в квартал храмов, где таинственная бесшумная смерть молниеносно карала святотатца, осмелившегося посягнуть на святыни. Вот наконец, и Башня Слона. Юноша на секунду задумался, откуда взялось это странное название. Он никогда не видел слона, но смутно представлял себе некое огромное животное с хвостами спереди и сзади. Так во всяком случае рассказывал о слонах бродягашемит, клявшийся, что видел тысячи таких зверей в Гиркании. В Заморе же слонов не было. Стройная, строгой цилиндрической формы, гладкая колонна башни стрелой взмывала ввысь на девяносто локтей, упираясь в усеянное звездами небо, поблескивая усыпанной тысячами драгоценных камней верхушкой. У ее подножия на нескольких террасах раскинулся огромный сад, в котором во множестве росли плодовые деревья и экзотические кустарники. Сад окружала высокая стена, вторая, не менее высокая, отделяла Башню от сада.

Остановившись в густом кустарнике перед внешней стеной, киммериец поднял голову и посмотрел наверх. Высоко, но подпрыгнув, он достанет до ее края. Подтянуться на руках и перепрыгнуть через стену не составит труда, он не сомневался, что так же легко преодолеет и вторую, внутреннюю, стену. И все же он колебался, неведомая опасность, скрывающаяся в саду, смущала его. Он много слышал о тайнах западных королевств — Бритунии, Немедии и Аквилонии, но южане казались ему еще более загадочными и странными. Заморийцы были исключительно древним народом, и судя по тому, что он о них слышал, до сих пор поклонялись Злу.

Он подумал о Ярежреце, живущем в этой усыпанной драгоценностями башне, и по его спине пробежали мурашки, когда он вспомнил то, что слышал както в таверне от пьяного царедворца. Тот рассказал, как один из принцев, враждебно относившийся к Яре, преградил было тому дорогу. Маг рассмеялся ему в лицо, а затем протянув руку с камнем, излучавшим холодный свет, из которого ударило ослепительное пламя, охватившее несчастного. Принц пронзительно закричал и упал, превратившись в маленький черный комочек, который в свою очередь превратился в паука, бегавшего по комнате до тех пор, пока Яра не раздавил его каблуком. Маг постоянно жил в своей таинственной Башне, и если покидал ее, то лишь для того, чтобы навлечь злые чары на того или иного из своих врагов. Король Заморы боялся его хуже смерти и не в силах переносить этот ужас в трезвом виде, беспрерывно пил. Яра был очень стар — люди говорили, что он живет в Заморе уже многие сотни лет, и добавляли, что благодаря своему волшебному камню, называемому Сердцем Слона, будет жить вечно. Об этом камне никто ничего толком не знал, а название свое он получил по имени Башни, в которой хранился.

Внезапно какойто новый звук долетел до ушей Конана, прервав его размышления и варвар прижался ухом к стене. По саду ктото шел: отчетливо слышался топот и звяканье стали. Значит, в саду всетаки есть охрана! Киммериец напряженно вслушивался, пытаясь снова уловить звук шагов стражника, но безуспешно. За стеной царила глубокая тишина. В конце концов любопытство пересилило страх. Юноша подпрыгнул, ухватился за край стены, и легким движением бросил тело вверх. Распластавшись на широкой стене, он осторожно осмотрел то, что открылось его глазам. У стены ни единого кустика, хотя вдали маячат несколько аккуратно подстриженных крон. В полумраке зеленеет густая трава, гдето рядом шумит фонтан.

Киммериец спрыгнул вниз и вытащил меч, чутко оглядываясь по сторонам, готовый в любую минуту дать отпор врагу. Скользя вдоль стены и стараясь держаться в тени, он подобрался к деревьям, и чуть было не упал, зацепившись ногой за чтото лежащее в кустах. Быстро оглядевшись по сторонам и не заметив ничего подозрительного, он наклонился и внимательно осмотрел неожиданное препятствие. Даже в этом слабом свете нетрудно было узнать серебристые доспехи и гребенчатый шлем воина заморской королевской гвардии, неподвижно лежавшего на земле. Щит и копье валялись рядом. Конан бегло осмотрел труп, убедившись, что гвардеец был задушен и снова огляделся по сторонам. Было ясно, что только что он слышал шаги именно этого стражника. Несколько минут назад к его горлу протянулись чьито руки и бесшумно отправили на тот свет дюжего гвардейца.

Несмотря на густой мрак, киммериец, напрягая зрение, все же заметил, как шевельнулась листва в зарослях. Крепко сжав рукоять меча, он метнулся в ту сторону. Хотя при этом он производил не больше шума, чем охотящаяся пантера, противник не дал застать себя врасплох. Конан успел заметить тень, притаившуюся у стены и с облегчением перевел дыхание — она принадлежала человеку. Незнакомец испуганно вскрикнул, мгновенно повернулся и метнулся к киммерийцу, намереваясь вцепиться ему в горло, но тут же застыл, увидев сверкающее в матовом лунном свете лезвие меча, направленное в его грудь.

Мгновение они стояли неподвижно, напряженно вглядываясь друг в друга.

— Ты не из стражи, — шепнул незнакомец. — Ты такой же вор, как и я.

— Так кто же ты такой? — недоверчиво спросил киммериец.

— Я — Таурус из Немедии.

Конан опустил меч.

— Я слышал о тебе. Тебя называют королем воров.

В ответ послышался тихий смех. Таурус был примерно того же роста и телосложения, что и юный варвар, но отличался от него излишней полнотой, которая впрочем не мешала ему двигаться легко и бесшумно. На плече немедийца висел моток тонкой, но крепкой веревки, с завязанными на равных расстояниях узлами. Его блестящие глаза в упор смотрели на Конана.

— А ты кто такой?

— Конанкиммериец, — ответил тот. — Я хочу украсть алмаз Яры — тот, что называют Сердцем Слона.

Большое брюхо вора затряслось от едва сдерживаемого смеха, но Конан не почувствовал в этом издевки.

— Клянусь Белом, богом воров, я думал, что только у меня хватит смелости взяться за это дело. И эти заморийцы называют себя ворами, фи! Конан, мне нравится твоя наглость. До сих пор я всегда действовал в одиночку, но сейчас, если ты не против, я предлагаю добыть этот алмаз вместе.

— Так ты тоже пришел сюда за алмазом Яры?

— А за чем же еще? Я несколько месяцев готовился к этому, ты же, я вижу, действуешь по наитию, не так ли?

— Это ты убил стражника?

— Я, конечно. В тот самый момент, когда я лез через стену, он проходил по саду. Хотя я сразу спрятался в кустах, он успел чтото заметить. Когда он подошел поближе, спотыкаясь на каждом шагу, я подкрался сзади, схватил его за шею и задушил. Он, как и большинство людей, совершенно не ориентировался в темноте. У настоящего вора глаза должны быть кошачьими.

— Ты допустил одну ошибку, — сказал Конан, — надо было оттащить тело подальше в кусты.

— Не волнуйся. До полуночи смены караула не будет. Если сейчас ктото выйдет его искать и наткнется на тело, то побежит докладывать Яре, а мы успеем убежать. Если же они не найдут сразу, то начнут прочесывать сад и тогда нам не поздоровиться.

— Ты прав, — согласился киммериец.

— Тото же. Но мы только тратим время на эту дурацкую болтовню. Теперь слушай меня внимательно. Во внутреннем дворике караульных нет. То есть там нет людей, но вход сторожат создания более опасные, чем люди. Это изза них я не решался идти на дело, пока, наконец, не нашел способа их перехитрить.

— А гвардейцы, которые сидят внизу, в Башне?

— Старик Яра живет наверху. Надеюсь, мы сумеем туда попасть. Не спрашивай пока, как — есть один способ. Ворвемся туда, придушим колдуна — он и не пикнет. Придется рискнуть — может быть, превратимся в пауков или жаб, а может, добудем сказочные богатства и власть. Думаю, ставка стоит того, чтобы рискнуть.

— Пожалуй, ты опять прав, — сказал Конан, снимая сандалии.

— Тогда идем.

Таурус повернулся, подпрыгнул и, ухватившись за край стены, с удивительной для человека его сложения ловкостью, забрался наверх. Казалось, он мягко скользнул по стене. Конан последовал за ним.

— Света нигде не видно, — пробурчал киммериец, устраиваясь поудобнее на плоской верхушке стены.

Нижняя часть Башни ничем не отличалась от верхней — идеально гладкий цилиндр, лишенный малейших отверстий.

— Там есть и окна, и двери, но они прекрасно замаскированы, — ответил Таурус, — сейчас они все закрыты. Стражники дышат воздухом, который поступает в башню через верх.

Сад во внутреннем дворике походил на притаившийся в полумраке пруд, тени низких развесистых крон угрюмо ползали под звездным небом. Обострившиеся чувства предупреждали варвара о близкой опасности. Он чувствовал на себе обжигающий взгляд чьихто невидимых глаз, а слабый запах, долетавший до ноздрей, вздыбил волосы на его голове, словно шерсть на затылке у пса, учуявшего извечного врага.

— За мной! — шепнул Таурус. — Не отставай, если тебе дорога жизнь.

Вытащив изза пояса чтото вроде медной трубки, немедиец тихо спрыгнул в траву во дворик. Конан последовал за ним, держа меч наготове и тут же шагнул вперед, но Таурус остановил его. Король воров вглядывался в темневшие рядом с ним заросли, его большое тело выражало напряженное ожидание. Ветки кустов вдруг шелохнулись, хотя не было ни малейшего ветерка, во мраке зажглись два огромных угля, за ними виднелись еще несколько пар багровых огоньков.

— Львы! — прошептал киммериец.

— Да. Днем их держат в подвале. Вот почему во дворике нет стражи.

Конан поспешно пересчитал огоньки.

— Вижу пятерых, хотя здесь могут быть не все… Сейчас набросятся…

— Молчи! — прошипел Таурус и осторожно ступил вперед, подняв трубку.

Из зарослей донеслось тихое рычание и огоньки немного приблизились. Конану казалось, что он уже видит огромные разинутые пасти и длинные хвосты с кисточками на концах, хлещущие по поджарым бокам. Напряжение росло — киммериец поудобнее перехватил рукоять меча, готовясь к нападению чудовищ. И тут Таурус поднес трубку к губам и сильно дунул. Из трубки вырвалась длинная струя желтого порошка, сразу же превратившаяся в густое желтозеленое облачко, накрывшее кусты и горевшие в них глаза хищников.

— Что это за дым? — неуверенно спросил Конан.

— Это смерть, — прошептал немедиец. — Если ветер подует в нашу сторону, то придется спасаться за стеной. На наше счастье, ветра пока нет и облако садится на кусты. Подождем, пока не осядет окончательно. Даже одинединственный вдох смертелен.

Еще несколько секунд в воздухе висели клочки желтоватого тумана, затем опали и они. Таурус жестом указал Конану, что пора идти. Когда они подкрались к кустам, Конан хмыкнул, увидев трупы пятерых мертвых львов, лежащие на траве. В воздухе стоял тяжелый сладковатый запах.

— Подохли, не издав ни звука, — прошептал изумленный варвар. — Таурус, что это за порошок?

— Это пыльца черного лотоса, который цветет только в глухих джунглях Кхитая. Эти цветы убивают всякого, кто к ним приблизится.

Конан нагнулся над мертвыми хищниками, проверяя, действительно ли они мертвы, и потряс головой — для него, северного варвара, все это казалось колдовскими чарами.

— Почему бы тебе таким же образом не расправиться со стражей?

— У меня больше нет порошка. Уже одно то, как я его добыл, могло бы прославить мое имя среди воров всего мира. Я выкрал его из каравана, направлявшегося в Стигию, вытащил его из расшитого золотом мешочка, который охранялся огромным удавом… Но пойдем же, во имя Бела! Тратить время на болтовню безрассудно!

Когда они оказались у подножия блестящей Башни, Таурус снял с плеча моток веревки с завязанными по всей ее длине узлами и крепким стальным крюком на конце. Конан понял замысел немедийца и больше ни о чем его не спрашивал. Таурус перехватил конец веревки чуть пониже крюка и несколько раз крутанул им над головой, примериваясь. Конан прильнул ухом к стене Башни, прислушиваясь, но ничего не услышал. Судя по всему, для стражников, сидевших в Башне, появление в саду непрошеных гостей прошло незамеченным, но Конан ощущал в душе странное беспокойство — возможно, изза стойкого запаха львиных тел, перекрывавшего все остальные запахи.

Таурус взмахнул мускулистой рукой, крюк взлетел вперед и вверх, скрывшись за краем Башни, усыпанным драгоценностями. Сначала осторожно, а затем изо всех сил подергав веревку, немедиец убедился в том, что крюк надежно застрял наверху.

— Везет же нам, с первого раза удалось, — пробормотал он. — Я…

Только первобытный инстинкт, заставивший варвара внезапно оглянуться, спас их от внезапной беззвучной смерти — за его спиной присела, готовясь к прыжку, огромная кошка. Ни один из, так называемых, цивилизованных людей, не смог бы отреагировать даже наполовину так быстро, как киммериец. Меч его сверкнул молнией и опустился, человек и зверь, сплетясь в клубок, рухнули наземь.

Когда немедиец, тихо ругаясь сквозь зубы, наклонился над ними, его напарник шевельнулся, пытаясь выбраться изпод огромного тела. Приглядевшись, потрясенный Таурус увидел, что череп огромного льва разрублен чуть ли не пополам, и поспешил на помощь киммерийцу. Конан, шатаясь, поднялся на ноги, все еще сжимая в руке окровавленный меч.

— Ты ранен, дружище? — выдавил Таурус, ошеломленный захватывающей дух сменой событий.

— Нет, клянусь Кромом, нет, — ответил варвар. — Но смерть была рядом. Странно, что эта проклятая бестия не издала ни звука.

— В этом саду хватает странностей, — сказал Таурус. — Львы нападают молча — и не только львы. Идем! Ты убил его очень тихо, но гвардейцы вполне могли чтото услышать, если, конечно, не спят вповалку пьяные. Этот лев бродил гдето на отшибе и избежал смерти от порошка, но я уверен, что он был последним. Нам надо забраться на Башню по веревке — надеюсь, ты сумеешь сделать это?

— Лишь бы веревка выдержала, — сказал киммериец, вытирая меч о траву.

— Она выдержит троих, таких как ты, — успокоил его Таурус. — Ее сплели из волос мертвых женщин и вымочили в соке ужасного дерева упас для придания ей прочности. Я пойду первым, а ты следуй за мной.

Немедиец взялся за веревку, пропустил ее под колено и начал подниматься. Несмотря на его толщину, он взбирался по веревке легко, словно обезьяна. Конан не отставал от него ни на пядь. Веревка крутилась и раскачивалась, но ворам это не мешало — обоим приходилось лазить по веревке в гораздо более трудных условиях. Высоко над ними поблескивал алмазами край Башни, слегка выдающийся над стеной, так что веревка висела свободно, что облегчало подъем.

Они поднимались все выше и выше. Внизу разворачивалась панорама ночного города, а звезды над головой тускнели по мере того, как они приближались к сверкающей кромке башни. Наконец Таурус протянул руку, схватился за край и вскарабкался наверх, протиснувшись между зубцами. Конан на секунду остановился, завороженный блеском мерцающих драгоценных камней: алмазов, рубинов, сапфиров и изумрудов, торчавших из гладкого серебра стены. Издалека этот блеск казался однородным, но вблизи камни переливались неисчислимыми оттенками, притягивая жадный взгляд киммерийца.

— Это же невероятное богатство, Таурус, — шепнул он, но немедиец нетерпеливо поторопил его:

— Идем! Все это будет нашим, если мы добудем Сердце!

Конан перелез через сверкающую кромку. Плоская крыша Башни Слона располагалась на несколько локтей ниже инкрустированного выступа, она была покрыта какойто темноголубой субстанцией и выложена золотом так, что в целом походила на сапфир, обсыпанный блестящим золотым песком. На противоположном конце крыши стояло невысокое прямоугольное строение. Его стены были возведены из того же материала, что и стены Башни, только драгоценностей в них было поменьше. В одной из стен он заметил золотую дверь с резной чешуйчатой поверхностью, инкрустированную все теми же холодно блестящими кристаллами.

Конан бросил взгляд на раскинувшееся внизу пульсирующее море света и посмотрел на Тауруса. Немедиец вытаскивал веревку. Он показал киммерийцу, где зацепился крюк — лишь краешком закаленного жала под одним из алмазов.

— Опять нам повезло, — прошептал он. — Крюк чудом не вырвался под тяжестью наших тел. Идем, сейчас начнутся настоящие испытания. Мы в логове чудовища и понятия не имеем, где оно скрывается.

Покошачьи бесшумно они подошли к золотой двери. Таурус легко и осторожно толкнул ее. Дверь услужливо распахнулась и компаньоны, готовые к любым неожиданностям, заглянули внутрь. Конан, смотревший через плечо товарища, увидел комнату со стенами, выложенными от пола до потолка большими ярко светящимися камнями. Других источников света заметно не было.

— А нука, дружище, — прошипел Таурус, — вернись к краю Башни и посмотри вокруг. Если увидишь, что стражники крутятся по саду или еще чтонибудь подозрительное, дашь мне знать. Я подожду тебя в этой комнате.

Конан не увидел в этом особого смысла и в нем зародилось неясное подозрение, но все же он послушался товарища. Немедиец скользнул за дверь и закрыл ее за собой. Конан несколько минут напряженно изучал сад, лежавший у подножия Башни, и, не заметив ничего подозрительного, вернулся назад. Когда он подходил к двери, изза нее послышался сдавленный крик. Конан прыгнул вперед, в тот же момент дверь распахнулась и на пороге, в ореоле холодного света появился Таурус. Он пошатнулся, открыл рот, но оттуда вырвался лишь хриплый стон. Немедиец, судорожно цепляясь за дверную раму, сделал еще один шаг и упал навзничь, схватившись рукой за горло. Дверь за ним сама собой закрылась. За эти короткие секунды Конан не успел заметить в комнате ничего особенного, разве что какаято тень скользнула по блестящему полу, если только это ему не почудилось.

Киммериец нагнулся над компаньоном. Таурус лежал с выпученными пустыми глазами, в которых читалось огромное удивление, руками он сжимал горло. На губах его появилась пена, в горле забулькало и немедиец испустил дух на руках изумленного варвара. Конан настороженно посмотрел на золотые двери. В этой пустой комнате со стенами, инкрустированными мигающими камнями, смерть настигла короля воров внезапно и беззвучно, словно лев, напавший на них у подножия Башни. Конан чувствовал, что Таурус погиб, так и не увидев виновника своей страшной смерти.

Киммериец осторожно провел рукой по полуголому телу компаньона, отыскивая рану. Он нащупал ее высоко между лопатками, почти у основания шеи — три маленькие ссадины, словно ктото провел по телу когтями. Края ран почернели, от них несло гнилью.

«Отравленные стрелы? — подумал Конан. — Но куда же они тогда подевались?»

Он осторожно подошел к резной двери, пинком отворил ее и заглянул. Комната, освещенная холодным пульсирующим блеском многих тысяч драгоценных камней, зияла пустотой. Краем глаза он заметил на своде, в самом его центре, странный орнамент — черный восьмиугольник с выступающими из него четырьмя камнями, пылавшими мрачным алым пламенем, резко отличавшимся от того мягкого света, что излучался стенами и потолком. На противоположной от входа стене была еще одна дверь — похожая на первую, но без излишних украшений. Не оттуда ли ударила смерть, и не туда ли она скрылась, разделавшись с жертвой?

Конан вошел в комнату, закрыв за собой дверь. Его босые ноги бесшумно ступали по гладкому полу. В комнате не было ни столов, ни лавок, лишь четыре софы, накрытые расшитыми золотом покрывалами и разукрашенными странными вьющимися узорами, стояли у стен, да рядом с ними возвышались несколько сундуков, обитых серебром. На некоторых из них висели солидной величины замки, Крышки других были откинуты, являя глазам изумленного варвара груды великолепных алмазов. Конан вполголоса выругался — в эту ночь он увидел сокровищ больше, чем ему когдалибо снилось в самых смелых снах.

Он как раз добрался до середины комнаты и медленно шел дальше, чутко вслушиваясь в тишину, когда смерть ударила снова. И только инстинкт, заставивший его увернуться от мелькнувшей по полу тени, спас Конана от верной гибели. Над его головой пролетело черное волосатое чудовище, щелкнув покрытыми пеной челюстями и на голое плечо капнуло чтото обжигавшее, подобно каплям жидкого огня. Отскочив в сторону, он увидел как монстр упал на пол, перевернулся и с невероятной скоростью перебирая голенастыми ногами побежал к нему. Гигантский черный паук мчался к Конану, роняя капли яда с отвратительных мощных челюстей, зловеще мигая четырьмя горящими глазищами, в глубине которых таился острый нечеловеческий ум.

«Так вот кто спрыгнул на шею немедийца, отправив его на тот свет. Какими же мы были глупцами, не подумав о том, что Башню может охранять нечто более грозное, чем стража», — подумал Конан.

Варвар высоко подпрыгнул и чудовище с разбега проскочило под ним, развернулось и ударило снова. На этот раз киммериец прыгнул в сторону и с размаху ударил мечем. Тяжелое лезвие отрубило одну из толстых волосатых ног, и снова Конан с трудом избежал укуса ядовитых челюстей. Монстр пробежал по стене и притаился под потолком, злобно поглядывая на человека багровыми глазами. И вдруг прыгнул, разматывая за собой нить серой паутины. Конан разгадал план врага и со всех ног рванулся к двери, но паук оказался быстрее. Липкая нить протянулась поперек входа, преграждая путь. Конан не решился ударить по ней мечом, опасаясь, что лезвие прилипнет к ней, и пока он будет его освобождать, чудовище сможет вонзить в него свои клыки.

Начался яростный поединок — ум и ловкость человека против хитрости и неутомимости чудовища. Паук уже не нападал на Конана, а только быстро бегал по стенам и потолку, стараясь опутать врага липкой паутиной. Паутина была толщиной с добрую веревку, и Конан знал, что если попадется в нее, то всей его силы окажется недостаточно, чтобы вырваться и отразить атаку монстра.

Поединок происходил в абсолютной тишине, прерываемой лишь звуками дыхания человека и шуршания по полу его босых ног, да сухим щелканьем челюстей ужасного стража комнаты. Серые шнуры паутины лежали кольцами на полу, свисали со стен и потолка, длинными гирляндами опадали на сундуки с сокровищами. Быстрые глаза и стальные мускулы пока спасали Конана, но липкие петли окружали его уже так тесно, что он чувствовал их близость всем своим нагим телом. Он понимал, что не сможет увертываться так до бесконечности, рано или поздно липкая веревка обовьется вокруг его ног словно удав, и он, подобно беспомощной мухе, окажется в руках паука.

Волосатое чудовище мчалось по полу, за ним тянулся серый шнур. Конан прыгнул вверх, на софу, но чудовище, предугадывая его замысел, резко повернулось и побежало по стене, толстая паутина, как живая, охватила щиколотки киммерийца. Он упал навзничь, отчаянно извиваясь, пытаясь освободиться из затягивающейся петли. Черный паук устремился вниз, чтобы покончить с противником. Доведенный до бешенства варвар схватил один из сундуков с сокровищами и изо всех сил швырнул его в паука. Необычный снаряд с жутким хрустом врезался в середину отвратительного тела. Брызнула кровь и зеленая слизь. Раздавленное чудовище свалилось на пол вместе с разбитым вдребезги сундуком. Ужасная бестия лежала на груде драгоценных камней, и ее багровые глаза медленно гасли.

Конан огляделся по сторонам, и нигде не обнаружив нового противника, попытался снять с себя паутину. Клейкая нить прилипала к пальцам, но в конце концов ему удалось избавиться от нее. Он поднял меч, который обронил при падении, и осторожно ступая, чтобы не задеть лежащую на полу паутину, подошел к двери в глубине комнаты. Юноша не знал, что ждет его за ней, но возбужденный победой над гигантским пауком, решил, что если уж он преодолел столько преград, то нужно довести дело до конца. Кроме того, чтото ему подсказывало, что алмаз, за которым он сюда пришел, нет смысла искать в куче небрежно рассыпанных сокровищ на полу, залитой мерцающим светом комнаты. Конан сорвал серую паутину, преграждавшую путь к двери, и убедился, что и эта дверь, как и предыдущая, не заперта на замок. Он вспомнил о стражниках. Они, повидимому, все еще не подозревали о том, что он проник в Башню. Стражники сидели гдето внизу и, кроме того, если верить тому, что рассказывали о Башне, странные звуки, доносившиеся сверху, их не удивляли. Он подумал о Яре и эта мысль лишила его изрядной доли самоуверенности, с которой он начал было открывать дверь. Однако, за дверью, оказалась лишь вереница серебряных ступеней, тускло освещенных падавшим неизвестно откуда светом.

Ступени вели кудато вниз. Конан спускался по лестнице, держа меч наготове и напряженно прислушиваясь, но до его ушей не долетало ни единого звука. Наконец, он добрался до двери из слоновой кости, украшенной сердоликами. Киммериец остановился перед нею и снова прислушался, но до его ушей не донеслось ни малейшего звука. Лишь тонкие струйки дыма выбивались изпод двери, дразня ноздри киммерийца незнакомым, экзотическим запахом. Крутая лестница спускалась дальше вниз, скрываясь во мраке. Конаном овладело странное чувство: ему показалось, что он — единственное живое существо в этой башне, населенной лишь духами да призраками.

Двухстворчатая дверь бесшумно отворилась от легкого толчка, и варвар осторожно ступил на сверкающий порог, готовый подобно волку, в любую секунду отбить атаку, или убежать, если противник окажется намного сильнее. Глазам его открылась большая комната с позолоченным куполообразным сводом. Стены ее были выложены зеленым нефритом, а пол из слоновой кости покрывали толстые ковры. Из подвешенной на золотом треножнике кадильницы курился пахнущий дымок, за ней на мраморном постаменте возвышался некий странный идол. Конан удивленно осмотрел его со всех сторон: тело этого непонятного существа напоминало человеческое, хотя кожа имела зеленоватый оттенок, но непропорционально большая голова совершенно не была похожа на человеческую, такая могла присниться лишь в страшном сне. Киммерийцу бросились в глаза широкие вислые уши и гибкий хобот, по обеим сторонам которого торчали большие белые бивни с золотыми шариками на концах. Глаза уродца были закрыты — казалось, он спал.

«Так вот почему логово Яры называют Башней Слона! — подумал Конан. Действительно, голова идола напоминала голову описанного бродягойшемитом животного. — Так вот, каков бог Яры! Но если это так, то где же еще быть Сердцу Слона, как не в этой статуе?» — Конан, не отрывая глаза от идола, шагнул вперед. И вдруг он увидел, как веки на глазах уродца шевельнулись. Киммериец замер. — «Это не статуя — это живое существо! Я в ловушке!» — мелькнуло в его голове.

Хобот чудовища настороженно поднялся вверх, но взгляд его открывшихся глаз остался пустым. Варвар понял, что монстр слеп, и это открытие вернуло ему способность к действиям — он стал медленно отступать к двери. Но чудовище уже услышало его, оно дернуло хоботом и чтото пробубнило глухим монотонным голосом. Охваченный ужасом киммериец понял, что горло этого невероятного существа не было приспособлено для человеческой речи.

— Кто ты? Ты опять пришел пытать меня, Яра? Неужели этому никогда не будет конца? Когда же ты, наконец, перестанешь меня мучить?

Из глаз слепца потекли слезы, и Конан, внимательно приглядевшись к телу, покоившемуся на мраморном ложе, заметил на нем следы жестоких пыток. Жалкий вид исхудалого тела, некогда, вероятно, столь же сильного и ловкого, как и его собственное, пробудил в нем сострадание, хотя это чувство было совершенно не свойственно его натуре. Он не имел понятия о том, кем был этот слепой уродец, но его отчаяние нашло живой отклик в суровом сердце киммерийца. Он понимал, что видит жертву ужасной трагедии, и ему стало стыдно, словно вина всего человечества обрушилась на его плечи.

— Я не Яра, — сказал он тихо. — Я всего лишь вор и не причиню тебе зла.

— Подойди ближе… Хочу до тебя дотронуться, — прогудело существо, и юноша доверчиво подошел, совершенно забыв об обнаженном мече в своей бессильно опущенной руке.

Хобот вытянулся и осторожно погладил лицо и плечи варвара, его прикосновение было легким и мягким, похожим на касание детской руки.

— Ты не из этого подлого племени, — выдохнуло существо. — У твоего лица чистые черты сына степей. Я знаю твой народ, знаю давно, еще с тех пор, когда он носил иное имя, а в небо вонзались остроконечные башни исчезнувших навсегда цивилизаций. У тебя на руках кровь…

— Паука из комнаты наверху и льва из сада, — неохотно произнес Конан.

— Сегодня ночью ты также убил человека, — настаивало существо, — и на крыше Башни тоже… Я чувствую смерть…

— Ты прав, — пробормотал Конан. — Там лежит труп короля воров, убитого пауком.

— Да! Да! — дрожащий монотонный голос звучал завораживающе. — Кровь в таверне и кровь на крыше — я знаю, я чувствую это. Третья жертва сотворит колдовство, о котором и не снилось Яре! О да, клянусь зелеными богами Ягг, это будет великое колдовство, колдовство освобождения!

Слезы снова потекли из невидящих глаз, а измученное тело содрогнулось, с трудом повинуясь эмоциям, бурлящим в его уме. Конан ошеломленно смотрел. Слепец немного успокоился и продолжал:

— Послушай, человек! — сказал он. — Я кажусь тебе отвратительным чудовищем, не так ли? Нет, не отвечай, — я знаю это. Но я, если бы смог тебя увидеть, подумал бы о тебе то же самое. Кроме Земли существует огромное множество иных миров и жизнь развивается на них в самых разных формах. Я не бог и не демон, я сотворен из плоти и крови как и ты, хотя тело мое немного отличается от твоего и сложен я несколько иначе. Я очень стар, о сын степей!

Давно, много тысяч лет назад я прилетел на Землю с далекой зеленой планеты Ягг, кружащей в вечности на краю этой галактики. Восстав против жестоких правителей Ягг, мы проиграли и были вынуждены спасаться бегством. Пронзая пространство, мы быстрее света перенеслись на наших могучих крыльях на вашу планету. Дорога назад оказалась отрезанной, ибо мы лишились здесь своих крыльев и навсегда распрощались с материнской планетой. Мы долго сражались с ужасными хищными формами жизни, господствовавшими тогда на Земле, и победили — нас оставили в покое в том уголке джунглей Востока, где мы поселились. Мы наблюдали за тем, как обезьяна постепенно превращалась в человека, как росли и обретали могущество великие города Валузии, Камелии, Киммерии. Мы видели, как шатались троны этих королевств под напором атлантов, пиктов и лемурийцев. Мы были здесь тогда, когда океан всколыхнулся и затопил их, погубив старую цивилизацию. Уцелевшие пикты и атланты основали империю, распавшуюся позднее в кровавых междоусобицах. Шли века, пикты погрузились в бездну дикарства, а атланты деградировали до уровня обезьян. Из ледяных северных стран потянулись на юг новые человеческие расы, основавшие новую цивилизацию, заложив королевства Котх, Немедию, Аквилонию. Мы видели все это.

Мы наблюдали за тем, как твой народ объединялся под новым именем на землях, принадлежавших ранее Атлантиде, как потомки тех лемурийцев, что пережили катаклизм, основали на западе свое королевство — Гирканию. Мы видели также, как потомки древней, еще доатлантской расы снова обрели могущество и воздвигли свое королевство — Замору. Сотни лет мы наблюдали за людьми, не вмешиваясь в их дела и умирая один за другим, ибо и мы, пришельцы, смертны, хотя живем так же долго, как звезды. В конце концов я остался в одиночестве среди руин святилища, затерянного в джунглях Кхитая, грезя об ушедших временах, чтимый подобно богу древней расой желтокожих. Вот тогдато и появился Яра, поднаторевший в искусстве черной магии, передававшейся с незапамятных времен от отцов к детям в их роду. Вначале он сидел у моих ног и внимал моим рассказам. Однако то чистое знание, которое я передавал ему, не удовлетворяло его, он жаждал мрачных тайн черной магии, чтобы стать могущественней всех земных королей и досыта потешить свою непомерную гордыню. Я не выдал ему ни одного из тех секретов тайных наук, что помимо воли усвоил за эти долгие годы. Но его жажда власти оказалась сильнее, чем я мог предположить. Коварный трюк, почерпнутый им в склепах Стигии, помог ему вырвать из моих уст тайну, которую я не собирался открывать, и он пленил меня, используя магическую силу. О боги Ягг, какими горькими стали с тех пор мои дни! Он увез меня из джунглей, где серые обезьяны танцевали под звуки пищалок желтокожих жрецов, а на полуразрушенных алтарях, воздвигнутых в мою честь, громоздились подношения из овощей и фруктов. Так, из бога любимого мной народа я превратился в раба злого демона.

Из слепых глаз вновь покатились слезы.

— Он заключил меня в эту Башню, построенную мною же по его приказу за одну ночь. Он огнем и железом, а также ужасными пытками, сути которых даже не сможешь понять, сломил мою волю. Испытывая столь жестокие муки, я давно бы уже с радостью расстался с жизнью, если бы только мог. Но он держит меня здесь — изнуренного, ослепленного, сломленного, чтобы я исполнял его желания. И я триста лет повиновался ему, отягощая свою бессмертную душу неслыханными преступлениями и обращая во зло все свои знания, но другого выбора у меня не было. Однако, ему не удалось вырвать из меня все тайны, и теперь я научу тебя Магии Крови и Алмаза. Я чувствую, что мой конец близок. Ты — рука судьбы. Прошу тебя, возьми алмаз с того алтаря.

Конан повернулся и направился к алтарю из золота и слоновой кости. На алтаре лежал огромный продолговатый камень. Увидев этот прозрачный пурпурный кристалл, киммериец понял, что перед ним то самое знаменитое Сердце Слона.

— Сотворим же колдовство, которого Земля не видела и не увидит больше миллионы лет. Я заклинаю моей кровью, моим телом, рожденным на зеленой груди Ягг, планеты, сонно плывущей в безбрежных пространствах великого Космоса… Подними меч, мой друг, И вырежи им из моей груди сердце. Затем сожми его так, чтобы кровь брызнула на красный камень. Спустись вниз по лестнице и войди в эбеновую комнату, где лежит Яра, погруженный в мрачные сны, навеянные черным лотосом. Окликни его по имени и он очнется. Положи тогда перед ним этот алмаз и скажи: «Яггкоша посылает тебе последний дар и последние чары». И тут же уходи из Башни. Не сомневайся — дорога будет свободной. Ягги живут поиному, и умирают иначе, чем люди. Помоги мне выбраться из проклятой темницы искалеченного слепого тела, и я снова стану Яггахом из Ягга, с великолепными крыльями, готовыми к полету и ногами, способными прыгать и танцевать, с зоркими, замечающими все вокруг глазами и могучими руками!

Конан нерешительно подошел к существу, называвшему себя Яггкоша, или Яггахом, и тот, чувствуя его неуверенность, показал ему место, куда следует ударить мечом. Конан стиснул зубы и глубоко вонзил меч в зеленое тело. Кровь хлынула на руку юноши. Яггкоша содрогнулся в конвульсиях и затих. Убедившись, в том что жизнь покинула тело пришельца, Конан приступил к печальной работе, и вскоре в его руке оказалось то, что служило сердцем этому удивительному существу, хотя ничем не напоминало соответствующий орган человека. Оно еще пульсировало, когда варвар сжал его двумя руками, держа над сверкающим алмазом. Упругая струя зеленой крови ударила в камень. К удивлению Конана она не скатилась по граням, а полностью впиталась кристаллом, словно губкой.

Бережно зажав алмаз в ладони, Конан повернулся и пошел к выходу. Он не оглядывался, ибо ему казалось, что тело на мраморном ложе претерпевает некую метаморфозу, видеть которую людям не следует. Он закрыл за собой сердоликовую дверь и направился вниз по серебряной лестнице. Ему и в голову не пришла мысль о том, что ничего не мешает ему нарушить обещание, данное Яггаху. Остановившись перед дверью из красного дерева, на которой щерился в жуткой улыбке голый человеческий череп, киммериец осторожно толкнул ее и заглянул за порог. В комнате с эбеновыми стенами на черном бархатном ложе, окутанном облаком желтоватой пыльцы лотоса, покоилось худощавое тело Яры — великого мага и волшебника. Маг лежал, вглядываясь широко открытыми глазами вдаль, в некую бездонную пропасть, недоступную людскому пониманию.

— Яра! — громко произнес Конан, подобно судье, изрекающему смертный приговор. — Проснись!

Глаза волшебника сразу же приобрели осмысленное выражение, стали холодными и свирепыми, похожими на ястребиные. Маг запахнул плотнее свои бархатные одежды и встал, нависая всем своим длинным телом над киммерийцем.

— Собака! — прошипел он, подобно разъяренной змее. — Что тебе здесь надо?

Конан положил алмаз на огромный эбеновый стол.

— Тот, кто послал тебе этот камень, велел сказать: «Яггкоша шлет тебе последний дар и последние чары».

Яра отшатнулся, и его лицо стало пепельным. Алмаз помутнел, в его глубине зажегся огонек, который постепенно залил пульсирующим светом весь кристалл, по граням его проплывали странные разноцветные волны. Яра, словно его тащила вперед какаято неведомая магическая сила, наклонился над столом, и сжав алмаз руками, впился в него немигающим взором.

Наблюдавший за ним Конан подумал, что его обманывает собственное зрение. Яра, казавшийся прежде великаном, теперь с трудом достал бы головой до груди юноши, если бы встал рядом. Конан моргнул несколько раз и впервые за эту ночь стал сомневаться в собственном рассудке. До него вдруг дошло, что маг съеживается у него на глазах, с каждым мгновением уменьшаясь в размерах. Киммериец уже ничему не удивлялся, он осознавал, что наблюдает действие сверхъестественных сил, недоступных его пониманию.

Маг стремительно уменьшался, теперь он уже лежал на столе, словно младенец, все еще сжимая в руках алмаз. Яра наконец понял, что его ожидает, вскочил на ноги и отбросил в сторону зловещий камень. Несмотря на это, он все же продолжал уменьшаться, и вскоре превратился в миниатюрного гномика, мечущегося по столу, размахивая руками в бессильной злобе и вереща голосом, напоминавшим комариный писк. Сердце Слона возвышалось над ним, подобно горе. Потрясенный Конан увидел, что волшебник прикрывает руками глаза, как бы стараясь уберечься от нестерпимого блеска, и шатается из стороны в сторону, точно пьяный. Казалось, некая невидимая сила притягивала Яру к алмазу. Трижды он пытался превозмочь его силу и убежать на другой конец стола, но лишь оббежал камень по дуге, приближаясь к нему все ближе и ближе, затем взвизгнул от ужаса, выбросил руки вперед и со всех ног помчался на алмаз.

Наклонившись над столом, Конан увидел Яру, с трудом карабкавшегося по гладкой грани кристалла; вот он добрался до вершины и распростер руки, призывая на помощь таинственные силы, ведомые ему одному, но, словно втянутый водоворотом, исчез в недрах камня, поглощенный волной переливающихся цветов и оттенков. Алмаз снова посветлел, стал прозрачным, и Конан увидел мага в самом его центре. Киммериец не отрывал глаз от камня, и ему казалось, что все, что он там видит, происходит невероятно далеко отсюда, в ином измерении.

Внутри кристалла появилась зеленая фигурка с головой слона и великолепными крыльями за плечами. Яра убегал от нее, сломя голову, а мститель мчался за ним по пятам. Вдруг огромный алмаз лопнул как мыльный пузырь и разлетелся на тысячи разноцветных искр. Крышка стола из черного дерева опустела так же, как мраморное ложе, на котором покоилось когдато тело удивительного существа родом из космоса, по имени Яггкоша, или Яггах.

Киммериец выбежал из комнаты и кубарем скатился вниз по лестнице. Потрясенному до глубины души варвару и в голову не пришло, что следовало бы бежать тем же путем, что он проник в башню. Крутая лестница привела его в просторное помещение в цоколе Башни. На мгновение он остановился. Это была караульная. Пламя факелов отражалось в полированных кирасах гвардейцев, поблескивали инкрустированные рукояти мечей. Часть стражников сидела за столом, склонив на грудь головы в гребнистых шлемах, другие неподвижно лежали на полу из ляпислазури среди беспорядочно разбросанных кружек и опрокинутых бурдюков с вином. Он знал, что все они мертвы. Яггах обещал, и сдержал свое слово — стража уснула навеки, когда на нее пала тень огромных зеленых крыльев. Конан недолго размышлял над тем, какие чары помогли ему выбраться из Башни, — за серебристой дверью, открытой настежь, уже занимался рассвет.

Киммериец углубился в гущу сада, а когда утренний ветерок донес до его ноздрей бодрящий запах сырой земли, встряхнулся, как бы отметая остатки кошмарного сна и зашагал быстрее. Что же это было? Была ли Башня действительно заколдована, или все это ему только приснилось? Оглянувшись в очередной раз, он увидел, что стройное здание, четко обрисовавшееся на фоне предрассветного пурпурного неба клонится к земле, а его усыпанная драгоценными камнями верхушка расплывается в лучах восходящего над горизонтом солнца. Послышался оглушительный треск, и Башня Слона рассыпалась в прах.

Полный дом негодяев

(Багряный жрец)

…Приключение в Башне Слона ничему не научило Конана. Вернувшись в город, он вскоре начисто забыл об этом. Однако, свободная воровская жизнь тоже постепенно стала ему надоедать…

1

Во время дворцового бала Набонидус, Алый жрец, истинный властелин столицы, незаметно коснулся плеча молодого аристократа Мурило и, не говоря ни слова, сунул ему в руку небольшую золотую коробочку. Мурило, зная, что Набонидус ничего не делает просто так, поспешил вернуться домой. Там он открыл коробочку. В ней лежало отрезанное человеческое ухо. Мурило сразу узнал его по характерному шраму на мочке. Это было ухо кастеляна, которого он подкупил, чтобы тот следил за коварным Набонидусом.

Несмотря на завитые и надушенные локоны, Мурило не был ни трусом, ни тряпкой и не собирался без боя подставлять свою шею палачу. Он не знал, играет ли с ним жрец как кот с мышью, или дает возможность отправиться в добровольное изгнание. Во всяком случае, у него было несколько часов для раздумий. Впрочем, Мурило знал, как разрушить планы Жреца. Ему нужно было орудие, и он знал, где его искать. Этого человека ему послала сама судьба.

В храме бога Ану, расположенном на границе храмового квартала и района воровских трущоб, все еще служил толстый хитрый жрец, в свободное от молитв время занимавшийся ростовщичеством и скупкой краденого, являясь одновременно и шпионом столичной гвардии. Жрец процветал. Деньги текли в его шкатулку — за доносы от гвардейцев и за услуги из Лабиринта — так называлась путаница тонущих в грязи улочек, ночлежек и мерзких трактиров, логово самых закоренелых воров и негодяев королевства. Среди них особой отвагой и наглостью выделялись дезертирнаемник из гундерского полка и варваркиммериец. Первого, по доносу жреца схватили и повесили на торговой площади. Киммерийцу удалось бежать; он, узнав какимто образом о предательстве жреца, проник ночью в храм и укоротил доносчика на голову.

В городе поднялся шум. За голову варвара была обещана награда, которой и соблазнилась одна шлюха. Опоив киммерийца вином, в которое было подмешано какоето снадобье, она привела в комнату, где спал варвар, королевский патруль. Но когда его принялись связывать, киммериец очнулся, всадил стилет в горло капитана стражников, разбросал патрульных, и, несомненно, ушел бы, но коварное снадобье свершило свое дело. Рванувшись к двери, он не попал в нее, врезавшись в стену так, что упал без чувств.

Очнулся он в глубоком подвале, прикованный к стене, на охапке полусгнившей соломы. Конан проклинал кислое вино и предательницушлюху, как вдруг лязгнули засовы, и в подвал зашел человек, закутанный по самые глаза в широкий черный плащ. Киммериец решил, что это палач, присланный тихо перерезать ему горло. Но он ошибся.

— Хочешь жить? — спросил у него Мурило.

Варвар не произнес ни слова, но блеск надежды, появившийся в глазах, был лучше всякого ответа.

— Ты должен убить одного человека.

— Кого?

— Набонидуса, Алого Жреца, — ответил Мурило, понизив голос до еле слышного шепота.

Киммериец остался равнодушным, ему была чужда даже тень уважения к сильным мира сего. Жрец, нищий, король — какая разница?

— Когда я буду свободен?

— Не позже, чем через час. Эту часть тюрьмы охраняет только один стражник. Он подкуплен мной. Сейчас я сниму твои цепи. Через час после моего ухода стражник Аттикус откроет двери камеры. Ты свяжешь его обрывками своей туники, чтобы на него не пало подозрение. Сразу же отправляйся к дому Алого жреца и убей его, затем беги в Крысиную нору, там тебе дадут коня и полный кошель золота. Это беспрепятственно позволит тебе покинуть страну.

— Согласен. Сними эти проклятые цепи и прикажи стражнику принести мне поесть, я подыхаю от голода!

— Хорошо. Но помни: бежать не раньше, чем через час, я должен успеть вернуться домой.

Освобожденный от цепей варвар встал и потянулся, играя могучими мышцами. Мурило залюбовался его могучей фигурой, сочетавшей в себе силу медведя и ловкость пантеры, подумав, что если комуто и суждено убить ненавистного всем Алого жреца, так это только киммерийцу. Молодой аристократ еще раз повторил свой план, затем покинул тюрьму, поручив Аттикусу покормить арестованного. Мурило знал, что на стражника можно положиться, и не только благодаря щедрой взятке. Ему были известны многие грешки стражника, за которые того давно ждала веревка.

Вернувшись домой, Мурило обрел наконец спокойствие. Если Набонидус решил с ним расправиться, то действовать он будет от имени безвольного короля. Но королевская стража еще не стучала в его дверь, следовательно, жрец пока ничего не сказал королю. А вот завтра он несомненно сделает это… Если только доживет до утра.

Мурило верил, что киммериец сдержит слово. Но сможет ли он достичь цели? Многие пытались убить Алого Жреца, — но все убийцы, умелые, храбрые, жестокие, погибали таинственной смертью. С другой стороны, рожденные в городе, они не имели волчьего инстинкта варвара…

Мурило налил полный бокал вина и поднял его за человека по имени Конан, за его и свою удачу. В этот момент один из его шпионов принес весть, что Аттикус арестован и посажен в крепость, а киммериец все еще не бежал. У Мурило кровь застыла в жилах, ему показалось, что Набонидус не человек, а колдун, способный читать мысли своих жертв.

Отчаяние рождает решимость. Скрывая меч под черным плащом, Мурило выбежал из дома через черный ход. Приближалась полночь, когда он оказался перед дворцом Набонидуса, окруженным высокой каменной стеной. За ней постоянно бегал по саду гигантский кровожадный пес, натасканный на людей. Что еще ждало его за стеной, Мурило не мог даже предположить.

Те, кому приходилось бывать по государственным делам в покоях Набонидуса, рассказывали, что он окружил себя невероятной роскошью, но обходится всего двумя слугами. Обычно, видели только одного — высокого молчаливого мужчину по имени Джока, второй же не появлялся никогда, слышны были только его шаги в отдаленном конце дома. Но загадочнее всех был сам Алый Жрец. Силой интриг, хитрости и жестокости он стал самым могущественным человеком в королевстве. И король, и канцлер, не говоря уже о простом народе, были всего лишь марионетками в его руках.

Мурило взобрался на стену и спрыгнул в сад. Ни единого огонька не было в окнах дома, черной глыбой выделявшегося на фоне ночного неба. Молодой дворянин пробирался сквозь колючие кусты, ежесекундно ожидая нападения ужасного пса. Мурило сомневался, что его меч способен отразить атаку бестии, но он колебался. Смерть от клыков пса или от топора палача все равно остается смертью.

Неожиданно он споткнулся обо чтото массивное и в то же время мягкое. Мурило склонился при слабом свете звезд разглядел мертвого пса. У него была свернута шея, а на теле виднелись раны, напоминающие следы огромных клыков. Ни один человек не мог бы сделать такого. По спине Мурило пробежала дрожь. Он поспешил в сторону погруженного в тишину дома. Дверь была открыта. Он покрепче сжал рукоять меча, перешагнул порог и очутился в длинном коридоре, слабо освещенном неясным светом, который просачивался сквозь шторы, прикрывавшие отдаленный вход. Стояла гробовая тишина.

Мурило прокрался по коридору и осторожно заглянул в комнату. Среди обломков мебели и сорванных со стен ковров лежала человеческая фигура. Лицо человека было обращено вверх, хотя человек лежал на животе, на лице застыла злобная гримаса. Мурило содрогнулся и почувствовал, что его решительность ослабевает. Он прошел через комнату, стараясь не смотреть на покойника. Судя по описаниям, это был Джока, вечно хмурый слуга Набонидуса.

Мурило очутился в круглом зале, опоясанном галереей на половине своей высоты. Посреди зала стоял роскошный стол, щедро уставленный яствами и винами. И еще… В кресле, которое было обращено к нему спинкой, Мурило увидел фигуру в одеждах, известных всему королевству. Красный рукав прикрывал руку, лежащую на поручне кресла, голова, покрытая алым капюшоном, слегка наклонилась, будто бы в раздумье. Любимая поза Набонидуса.

Проклиная оглушительные удары своего сердца, юноша стал подкрадываться к врагу, подняв свой меч. Лишь один шаг отделял Мурило от жреца, как вдруг сидящий в кресле встал, обернулся, и их взгляды встретились.

Кровь застыла в жилах Мурило. Рукоять меча выскользнула из его онемевшей руки, и клинок зазвенел, ударившись о каменные плиты.

Ужасный крик вырвался из посиневших губ юноши, и эхо его слилось с глухим шумом падающего тела.

И снова в доме Алого Жреца воцарилась тишина…

2

Вскоре после ухода Мурило из тюрьмы Аттикус принес Конану кувшин пива и зажаренную целиком бычью ногу. Конан жадно накинулся на еду, а стражник отправился на обход камер. Он еще не закончил обход, когда отряд гвардейцев ворвался в тюрьму и арестовал его. Мурило ошибался, считая, что арест Аттикуса был связан с намеченным бегством Конана. Связь стражника с Лабиринтом была слишком явной И его арестовали за один из старых грехов. Его место занял другой тюремщик — тупое создание, которое нельзя было соблазнить никакими деньгами. Слишком уж он гордился важностью своих функций.

Едва только затихли крики уведенного гвардейцами Аттикуса, новый страж начал обход камер. Когда он заглянул в камеру Конана, то пришел в ужас, пораженный неслыханным нарушением дисциплины. Он увидел свободного от цепей узника, который доедал воловью ногу. Тюремщик так взбесился, что ворвался в камеру, не позвав на помощь часовых. Конан размозжил ему голову бычьей костью, забрал стилет и связку ключей и очутился на свободе.

Из камеры он бежал сам, а это значит, что он ничего не должен Мурило. Но Конан понимал, что юноша освободил его из цепей, а без этого бегство было бы невозможным. Так что, как не верти, он оставался должником Мурило. Конан был человеком слова и решил выполнить обещание, данное им аристократу. Но сперва надо было уладить коекакие личные дела. Он выбросил обрывки туники, оставшись в набедренной повязке. Вооружившись стилетом, Конан с предельной осторожностью крался по темным улицам и площадям, пока не добрался до Лабиринта. Здесь он уже двигался с уверенностью старожила. Улицы в этом районе не имели тротуаров и утопали в грязи и грудах мусора, который выбрасывали прямо из окон. Тут можно было легко поскользнуться и провалиться по пояс в липкую вонючую грязь. Нередко здесь попадались трупы с перерезанным горлом, или утопленные в дерьме. Честные граждане имели все основания обходить Лабиринт десятой дорогой.

Конан вовремя подоспел к своей цели. Шлюха как раз проводила очередного своего любовника. Закрыв за собой дверь ее комнаты, бандит ощупью спускался по скрипучей лестнице, погруженный в мысли, обычные для обитателей Лабиринта, как бы чего украсть. Краем глаза он успел заметить в темноте неясные очертания тела, готовящегося к прыжку и пару зловеще сверкавших глаз. Хриплое рычание, донесшееся до его ушей, было последним, что он услышал в этой жизни.

Конан прыгнул на него и острым клинком распорол ему живот. Бандит издал истошный вопль и упал замертво. Конан не обратил на крик ни малейшего внимания. В Лабиринте такие звуки были обычным делом. Конан остановился перед знакомой дверью и клинком стилета поднял засов. Он вошел внутрь и запер за собой дверь.

Шлюха, предавшая его, сидела в одной ночной рубашке на смятой постели. Она была бледна и смотрела на Конана как на приведение. Она слышала крик на лестнице, а окровавленное жало стилета сообщило ей о судьбе любовника. Однако собственная жизнь интересовала ее гораздо больше. Она принялась молить о пощаде. От страха ее язык заплетался. Конан молчал, прищурившись глядя на нее и пробуя пальцем, насколько остро лезвие стилета. Шлюха вжалась в стену и слабо закричала. Конан сунул стилет в ножны, Схватил вопящую женщину левой рукой и пошел к окну. Как и во всех домах, каждый этаж был окружен карнизом, Киммериец пинком распахнул окно и выбрался на карниз, держа под мышкой полуголую дергающуюся девку. Изнутри дома донесся шум, видимо, ктото обнаружил труп на лестнице. Конан внимательно всмотрелся в окружающую грязь и метко швырнул девку прямо в клоаку. С минуту он наслаждался видом девки, барахтавшейся в дерьме, с удовольствием внимая омерзительной ругани, вырывавшейся из ее рта. Конан даже захохотал басом, что случалось с ним крайне редко. Шум в доме нарастал. Конан решил: поскольку личные дела закончены, пора заняться Набонидусом.

3

Вибрирующий, металлический лязг привел Мурило в чувство. Он застонал, собрался с силами и с трудом сел, прислонясь спиной к влажной стене. Его окружал кромешный мрак. На секунду он подумал, что ослеп и чуть не сомлел от ужаса. Он принялся ощупывать все вокруг и обнаружил, что сидит на полу из плотно пригнанных каменных блоков. Стены тоже были каменными. Держась за них, он попробовал подняться. Мурило понял, что находится в подземной тюрьме, но как давно, не имел ни малейшего понятия. Ему вспомнился металлический звук. Возможно, за ним заперли дверь камеры, а может быть, подкрадывался убийца. Мурило задрожал от этой мысли и ощупью начал продвигаться вперед, рассчитывая определить границы камеры. Через несколько минут он убедился, что движется на четвереньках по уходящему кудато вниз коридору. Внезапно Мурило почувствовал, что рядом ктото притаился. Волосы зашевелились у него на голове, он понял — еще секунда и его сердце разорвется. В этот момент грубый голос прошептал с варварским акцентом:

— Это ты, Мурило?

— Конан!

Молодой аристократ продолжал продвигаться на четвереньках, пока не уткнулся в могучее волосатое бедро киммерийца.

— Хорошо еще, что я узнал тебя, — буркнул варвар, поднимая его. — А то уже собирался зарезать тебя, как свинью.

— Где же мы, во имя Митры?! — слабо застонал Мурило.

— В подземелье Алого Жреца.

— Который сейчас час?

— Недавно миновала полночь.

Мурило покрутил головой, пытаясь собраться с мыслями.

— А ты как здесь очутился? — спросил его Конан.

— Я пришел, чтобы убить Набонидуса. Узнал, что стражника арестовали, и…

— Ага, схватили, — подтвердил Конан. — А я разнес череп новому и ушел. Я был бы здесь уже пару часов назад, но мне пришлось уладить коекакие дела. Ну а теперь что? Поохотимся на Жреца?

— Конан! — задрожал Мурило. — Мы в доме самого Сатаны! Я пришел убить человека, а наткнулся на волосатого дьявола, поднявшегося из Ада.

Конан озадаченно присвистнул. Люди враги не могли его запугать, но как человек примитивный, он был полон суеверного страха перед сверхъестественными явлениями.

— Мне удалось перелезть через стену, — шептал Мурило. — В саду я нашел разорванного и задушенного пса Набонидуса. В доме сначала обнаружил слугу Джоку со свернутой шеей, а затем наткнулся на самого Набонидуса. Он был в ритуальной одежде и неподвижно сидел в кресле. Я думал, что он спит, хотел подкрасться к нему и зарубить, но тут он встал… И посмотрел на меня! О, Митра!

Воспоминания о пережитом ужасе на минуту лишили Мурило речи.

— Конан, — произнес он наконец. — Это был НЕ ЧЕЛОВЕК! Только фигурой он напоминал человека, но изпод жреческого капюшона на меня смотрело лицо, будто явившееся из кошмарного сна безумца. Все покрытое черной щетиной, из которой сверкали красные поросячьи глазки. Нос плоский, с вывернутыми ноздрями, толстые губы дрожали в свирепом рычании, обнажая жуткие громадные клыки. Руки с острыми когтями, густо покрытые шерстью, выступали из алых рукавов мантии. Все это я разглядел в одно мгновение. Меня охватил ужас и я потерял сознание.

— А что потом? — нетерпеливо спросил Конан.

— Должно быть, чудовище швырнуло меня в подземелье. Я очнулся совсем недавно. Конан, я подозревал, что Набонидус больше, чем человек. Теперь мне известно наверняка — он оборотень! Днем он ходит в человеческом облике, а ночью…

— Ясное дело, — согласился Конан. — Только обычно такие превращаются в волков. Но почему он убил собаку и слугу?

— Кто может постичь разум дьявола? — ответил Мурило. — Лучше подумаем, как нам отсюда выбраться. Человеческое оружие бессильно против Сатаны. Ты как сюда проник?

— Я предположил, что сад охраняется, поэтому воспользовался каналом для нечистот, который соединен тоннелем с этим подземельем. Я надеялся проникнуть отсюда прямо в дом.

— Тогда немедленно бежим обратно этим же путем! — воскликнул Мурило.

— Главное — выбраться из этого жуткого логова! Со стражниками какнибудь договоримся. В крайнем случае, уедем из города. Веди, Конан!

— Не выйдет, — сказал киммериец. — Путь в канал закрыт. Как только я вошел в тоннель, сверху обрушилась железная решетка, и если бы я не прыгнул вперед быстрее молнии, она пришпилила бы меня к полу, как червя. Я попытался ее поднять, но она и не дрогнула. Ее не сдвинул бы и слон. Через ее ячейки не проникнет никто, крупнее крысы.

Мурило грязно выругался. Можно было сразу предположить, что Набонидус не оставит без защиты ни единой лазейки, ведущей в его берлогу. Они заперты!

— Тогда нам не остается ничего иного, как искать еще какойнибудь выход, — сказал Мурило. — Наверняка, все они снабжены ловушками, но у нас нет выбора.

Ворчание варвара, видимо означало согласие. Они осторожно, ощупью, двинулись вдоль стены коридора.

— Как ты узнал меня в темноте? — вдруг вспомнил Мурило.

— Я услышал запах духов, которыми ты поливаешь свои волосы, — ответил Конан. — Как раз тогда, когда готовился выпустить тебе кишки.

Мурило приложил к носу прядь волос. Запах был едва слышен. Он еще раз удивился остроте чувств варвара. Через некоторое время впереди замаячил слабый свет. Коридор делал резкий поворот. Мурило и Конан осторожно выглянули изза угла. Посреди коридора лежало полуголое человеческое тело, освещенное лучами, лившимися из висящего на стене широкого серебряного щита. Очертания лежащей фигуры показались Мурило знакомыми. Жестом приказав киммерийцу следовать за собой, Мурило подошел поближе и склонился над телом. Преодолевая брезгливость, он схватил лежащего за плечи и перевернул на спину.

Крик ужаса вырвался из груди юного аристократа. Стоявший рядом Конан только недоуменно фыркнул.

— Это Набонидус, — выдавил Мурило. — Кто же тогда…

Лежащий застонал и пошевелился. С кошачьей ловкостью Конан прыгнул к нему, намереваясь вонзить стилет в сердце врага, но в последний момент Мурило схватил его за руку.

— Подожди! Пока не надо его убивать.

— Почему? — удивился Конан. — Ты же видишь, он сбросил шкуру оборотня и спит. Хочешь, чтобы он проснулся и разорвал нас в клочья?

— Смотри, — сказал Мурило. — Он не спит. Видишь, у него синяк на виске. Его оглушили, видимо, он лежит здесь давно.

— Но ты сам говорил, что недавно видел его наверху в виде оборотня.

— Да, видел. Но может… Он приходит в себя! Попридержи свой кинжал, Конан. Мы впутались в более серьезное дело, чем мне казалось вначале. Надо попытаться допросить его.

Набонидус поднял дрожащую руку к виску, застонал и открыл глаза, которые скоро приобрели разумное выражение. Взгляд его остановился на Мурило.

— Ты почтил мой дом своим присутствием, молодой господин, — холодно усмехнулся жрец, поглядывая на Конана, стоявшего за спиной Мурило. — Зачем ты привел этого силача? Разве твоего меча недостаточно, чтобы лишить жизни мое бедное тело?

— Хватит об этом, — оборвал его Мурило. — Как долго ты тут находишься?

— Нелегкий вопрос для человека, едва пришедшего в себя. Не знаю, который теперь час. Помню только, что ударили меня незадолго до полуночи.

— Кто же находился в доме, облаченный в твои одежды?

— Это, должно быть, Так, — ответил жрец, осторожно ощупывая раны. — Наверняка, это он. Ты говоришь, в моих одеждах? Паршивая скотина!

Конан, не понимая, о чем идет речь, выругался на своем языке. Набонидус бросил в его сторону беспокойный взгляд.

— Нож твоего наемника тоскует по моему сердцу. Я же считаю, Мурило, что у тебя хватит ума воспользоваться моим предупреждением и бежать из города.

— У меня не было уверенности в том, что ты позволишь мне это сделать. К тому же у меня здесь дела.

— Ты выбрал хорошего исполнителя, — сказал Набонидус, искоса поглядывая на Конана. — Я давно подозревал тебя. Бедняга кастелян поведал мне о многом, прежде, чем умереть. Назвал он имя и одного молодого дворянина, который подкупил его, чтобы узнать некоторые тайны двора, а потом продать их соседним странам. И не стыдно тебе, Мурило, преступник с нежными руками?

— У меня не больше причин для стыда, чем у тебя, мерзавец с сердцем грифа, — ответил Мурило, ничуть не смутившись. — Изза своей ненасытной жадности ты грабишь все королевство, нацепив на рожу маску праведника, уставшего от государственных забот. Ты надуваешь короля, разоряешь богатых, угнетаешь бедняков. Ты лишил будущего наш народ ради своих гнусных амбиций. Не пытайся сравнивать мои прегрешения со своими злодействами. А этот киммериец вообще самый честный из нас — он крадет и убивает открыто, рискуя жизнью.

— Ну, ладно, — сказал Набонидус. — Значит, нас здесь трое мерзавцев, достойных друг друга. Но что будет со мной?

— Когда я увидел ухо убитого тобой кастеляна, то понял, что это мой смертный приговор, но чтобы привести его в исполнение, тебе потребовался бы приказ короля. Не так ли?

— Ты угадал, — ответил жрец. — От кастеляна легко было избавиться. Ты же лицо значительное, даже для меня. Как раз утром я собирался коечто рассказать о тебе королю…

— И это стоило бы мне жизни! — закричал Мирило. — Так король еще ничего не знает о моей деятельности?

— До сих пор не знал, — вздохнул Набонидус, глядя на нож в руке Конана. — И я начинаю опасаться, что не узнает.

— Ты должен знать, как нам выбраться из этой ловушки, — сказал Мурило. — Договоримся так. Я подарю тебе жизнь, а взамен ты поможешь нам бежать и поклянешься молчать о моих… деяниях.

— Разве жрец способен сдержать клятву? — вмешался Конан. — Позволь мне перерезать ему горло. Хочу посмотреть, какого цвета у него кровь. В Лабиринте говорят, что сердце у Алого Жреца черное, тогда и кровь тоже должна быть черной.

— Помолчи! — шепнул Мурило. — Если он не покажет нам выход, мы оба погибнем здесь. Так что, Набонидус, согласен? — добавил он уже громче.

— Что может ответить волк, лапа которого в капкане, — усмехнулся жрец.

— Если мы хотим выбраться отсюда, то вынуждены помогать друг другу. Клянусь душой митры, что я забуду о твоих темных делах!

— Я удовлетворен, — сказал Мурило. — Даже Алый Жрец не посмеет нарушить такую клятву. А теперь уйдем поскорее из этого проклятого подземелья. Мой друг проник сюда через тоннель, но упавшая решетка отрезала путь назад. Ты можешь поднять ее?

— Не отсюда. Рычаг управления решеткой находится в комнате над тоннелем. Наверх можно выйти только одним путем. Я покажу его. Но сперва удовлетвори мое любопытство и расскажи, как ты сюда попал?

Мурило вкратце поведал о своих приключениях и жрец кивнул головой в знак того, что ему все понятно. Затем поднялся, и пошатываясь пошел по коридору. Подземелье расширилось, образовав просторное помещение. Жрец направился прямо к серебряному щиту. Подойдя к нему, Мурило и Конан увидели в щите узкие ступени, ведущие наверх.

— Вот и выход. Уверен, что дверь там, наверху, не заперта. Но мне кажется, что тому, кто осмелится пройти через нее, лучше сразу перерезать себе горло. Меньше мучиться, — и жрец жестом указал на щит.

То, что издали казалось щитом, на самом деле оказалось зеркалом, вмурованным в стену. К большому зеркалу была подведена целая система малых зеркал. Неожиданно молодой аристократ вздрогнул от удивления, а Конан ругнулся, не веря своим глазам. Казалось, они заглядывают через широкое окно в ярко освещенную комнату. Они видели зеркала на стенах, обитых атласом, пока покрытые драгоценным шелком ложа, кресла из эбенового дерева, инкрустированные слоновой костью, многочисленные двери, прикрытые портьерами. Но в глаза прежде всего бросалось черное чудовище.

Мурило замер от страха, — казалось, что бестия смотрит прямо ему в глаза. Инстинктивно он отскочил от зеркала. Конан, напротив, почти уткнулся в стекло носом, бормоча варварские ругательства.

— Во имя Митры. Набонидус! — Мурило еле дышал от ужаса. — Что это за мерзость?

— Это Так, — спокойно ответил жрец, осторожно массируя висок. — Его можно было бы назвать обезьяной, если бы он не отличался от обезьяны так же сильно, как и от человека. Его народ обитает далеко на Востоке, в горах, у границ королевства Заморы. Племя это немногочисленное, но я верю, что через тысячи лет они станут людьми. Сейчас же они находятся в переходном состоянии. Не знают огня и одежды, не строят домов, речь их состоит из ворчания. Я купил Така, когда он был совсем маленьким, но он рос и обучался всему намного быстрее и лучше любого зверя. Постепенно он стал моим защитником и слугой.

Но я забыл, что получеловеческое существо нельзя превратить в безвольную тень, как обычное животное. Видимо, в его мозгу таилась ненависть, злоба, и чтото в виде гордости. А сегодня весь день он вел себя беспокойно.

Я услышал звуки битвы в саду и подумал, что это мой пес рвет на части тебя, Мурило. Я пошел взглянуть на то, что от тебя осталось, но неожиданно из кустов выскочил Так. Он кинулся на меня и страшным ударом твердого как лошадиное копыто кулака поразил меня в висок. Судя по всему, он затем раздел меня и бросил в подземелье. Зачем? Одни боги знают это.

— Потом он убил Джоку. Я сам видел труп, — сказал Мурило, не отрывая взгляда от чудовища, которое сидело перед дверью с каменной неподвижностью.

Сверхъестественно широкие плечи растягивали алую одежду, открывая руки, покрытые густой шерстью. Вглядевшись в страшное лицо Така, Мурило согласился с мнением жреца, что бестия является чемто большим, чем обычное животное. Ужасное тело таило в себе душу и разум, обещающие стать человеческими. Мурило отметил сходство между собой и бестией, и неожиданно ему стало плохо от мысли — сколько еще звериного в человеке.

— Он должен нас видеть, — сказал Конан. — Но почему не нападает? Он легко может пройти через это окно.

— Он нас не видит, — ответил жрец. — Так охраняет дверь, к которой ведут эти узкие ступени. Его изображение передается через систему зеркал. Видите эти медные трубки?

Мурило стало ясно, что жрец опередил свое время на века. Конан же просто посчитал магией, и даже не попытался понять чтолибо из объяснений Набонидуса.

— Я приказал соорудить это подземелье, чтобы оно служило и тюрьмой, и убежищем одновременно, — продолжал жрец. — Не раз я скрывался здесь и с помощью зеркал наблюдал, как гибнут жаждущие моей крови наемники.

— А почему Так стережет именно эту дверь? — спросил Мурило.

— Наверное, он слышал звук падения решетки в тоннеле. Решетка связана со звонком в комнате. Так знает, что ктото находится в подземелье и ждет, когда мы поднимемся по ступенькам наверх. Он хорошо усвоил мои уроки. Так не раз видел, что происходило с людьми, проникшими в покои через эту дверь, когда я дергал за веревку, висящую на стене. Теперь он собирается последовать моему примеру.

— Что же нам делать?

— Пока только наблюдать. Любого из нас Так легко разорвет на куски. Ему даже не придется напрягать мускулы, стоит лишь потянуть за веревку, и мы перенесемся в вечность.

— Как же это получается? — поинтересовался Мурило.

— Я согласился помочь вам бежать, — ответил жрец. — Но не помню, чтобы я обещал раскрывать свои секреты.

Мурило хотел чтото сказать, но замер, уставившись в зеркало. Конан и Набонидус тоже прильнули к нему.

Чьято рука украдкой раздвинула портьеру, прикрывавшую один из входов. Показалось смуглое лицо. Угрожающе сверкавшие глаза уставились на погруженную в кресло фигуру в алом капюшоне. Следом появились другие лица, все как одно пылавшие жаждой убийства.

— Это Петреус! — прошипел жрец. — Стая грифов слетелась этой ночью в мой дом.

— Что они тут делают? — прошептал Мурило.

— А что может делать в доме Алого Жреца Петреус со своими оголтелыми националистами? Видишь, с какой ненавистью они смотрят на того, кого принимают за своего злейшего врага. Они делают ту же ошибку, что и ты, Мурило. Представляю, какие будут у них рожи, когда они столкнутся с Таком.

Мурило молчал. Вся эта сцена казалась ему нереальной. Было непонятно, чувствует ли Так приближение убийц, ибо попрежнему он сидел спиной к ним.

— Они проникли в дом с теми же намерениями, что и ты, — продолжал Набонидус. — Только из патриотических побуждений, а не из личных. Ах! Какой случай представился бы мне, чтобы избавиться сразу ото всех заговорщиков, будь это я там, в кресле…

Петреус и его спутники с обнаженными мечами в руках осторожно двигались к креслу.

Внезапно Так вскочил и бросился на заговорщиков. Застигнутые врасплох ужасным видом чудовища, те мигом растеряли всю свою храбрость и решительность. Охваченные паникой, они бросились в узкий проход, сбивая друг друга с ног и спотыкаясь об упавших. В этот момент Так одним прыжком достиг стены, схватил толстую шелковую веревку и дернул.

Тут же портье разошлись, открывая коридор, и сверху чтото упало, блеснув серебром.

— Запомнил! — ликовал Набонидус. — Эта бестия — почти человек! Однажды он был свидетелем такой казни и запомнил все! Теперь смотрите внимательно!

Мурило догадался, что коридор перегорожен с обеих сторон стеклянной стеной. Заговорщики метались то в одну сторону, то в другую, но везде натыкались на прочную, почти невидимую преграду.

— Дергая за веревку, вы запираете коридор, — хихикнул Набонидус. — Стеклянные плиты можно поднять только снаружи. Они очень прочные. Против них бессилен даже кузнечный молот.

Жертвы напрасно метались в прозрачной западне, в бешенстве стуча мечами по хрустальным стенам. Красная фигура спокойно наблюдала снаружи за происходящим. Внезапно один из заговорщиков взглянул вверх и чтото закричал, указывая рукой на потолок.

— Падение стен вызывает Туман Смерти, — услужливо пояснил Алый Жрец, заливаясь смехом. — Это пыльца черного лотоса, который растет только на Болотах Мертвецов, в далеких джунглях Кхитая.

В коридор медленно опускалась гроздь золотых тюков. Из появившихся в них отверстий ниспадали волны серого тумана, постепенно заполнявшие ограниченное стеклами пространство. И тут паника, охватившая пленников, уступила место агрессивности и безумию. Люди в коридоре шатались как пьяные. Пена выступала на их искривленных жутким смехом губах. С дикой яростью они бросались друг на друга. Рубили, кололи, грызли, раздирали на части своих бывших друзей в безумии смерти.

Мурило затошнило, и он возблагодарил богов за то, что хотя бы не слышит воплей и стонов несчастных. Вид радостно подпрыгивавшего у стены Така вызвал у него омерзение. А за спиной Набонидус гнусно хихикал:

— Какой прекрасный удар, Петреус! Ты выпотрошил его на совесть! А вот этот выпад был припасен именно для тебя, мой другпатриот. Ну наконецто! Пали все, и живые грызут трупы мертвых!

Смерть воцарилась в стеклянном коридоре. Заговорщики лежали кучей изрезанных, искалеченных тел, обратив вверх окровавленные лица с невидящими глазами, над которыми парил туманубийца.

Сгорбленный Так, похожий на гигантского гнома, подошел к стене и снова дернул за веревку.

— Он открывает внешние двери! — восхитился Набонидус. — Клянусь Митрой, в нем больше ума, чем я думал. Видимо, туман выплывает из коридора, а Так ждет, когда он полностью рассеется, и только тогда поднимет внутреннюю стену. Так осторожен и знает силу черного лотоса, несущего безумие и смерть. Вот он, наш единственный шанс. Если Так покинет комнату хоть на пару минут, мы можем рискнуть подняться по ступеням.

Все напряженно следили за тем, как внутренняя стена поднялась и чудовище исчезло в глубине коридора. Портьеры сдвинулись, скрывая место казни.

— Пора! — воскликнул жрец, обращая к Мурило лицо, на котором выступил пот. — Так видел когдато, как я избавлялся от тел, и решил сделать то же. Быстрее наверх!

С этими словами Набонидус бросился вверх по ступеням с удивительной для его возраста скоростью. Мурило и Конан неслись за ним по пятам. Вот, наконец, и дверь. Распахнув ее, все облегченно вздохнули — Така в комнате не было.

— Он сейчас в коридоре. Почему бы нам не поймать его в ту же ловушку?

— предложил Мурило.

— Нет, нет, — возразил жрец, утомленно дыша. — Мы не знаем точно, где он сейчас. Кроме того, мы можем не успеть добежать до веревки. Следуйте за мной, нам надо добраться до моей комнаты, там хранится оружие, способное уничтожить Така.

В мгновение ока они очутились у покоев жреца, но дверь была заперта.

— О, Митра! — Алый Жрец пошатнулся и оперся о стену, лицо его приобрело пепельный оттенок. — Так отобрал у меня ключи и запер комнату. Мы в ловушке!

Мурило в оцепенении раскрыл глаза, уставившись на жреца.

— Эта бестия ужасает меня, — произнес Набонидус, взяв себя в руки. — Я видел, как он разрывает людей… Помоги нам, Митра! Теперь нам придется сражаться с ним тем оружием, которое даровали нам боги! Идемте!

Они вернулись к замаскированному портьерами входу в круглую комнату как раз в тот момент, когда Так появился из противоположной двери. С первого взгляда было заметно, что чудовище чтото почуяло. Бросая вокруг свирепые взгляды, Так подошел к ближайшей двери и отдернул портьеру, чтобы проверить, не прячется ли там ктонибудь.

Набонидус, трясясь от страха, судорожно вцепился в руку Конана и шепотом спросил:

— Парень, готов ли ты выставить свой кинжал против клыков Така?

Блеск глаз киммерийца был ответом на вопрос.

— Тогда поспешим, — зашипел жрец, подталкивая Конана к стене за портьерой. — Мы с Мурило отвлечем его внимание. Мурило, как только он заметит тебя, беги по коридору, а ты, варвар, постарайся вонзить Таку нож в спину, когда он будет пробегать мимо тебя. Надежд на спасение мало, но другого выхода у нас нет.

Мурило, преодолевая страх, отодвинул портьеру и высунулся в круглый зал. Так мгновенно заметил его и прыгнул по направлению к нему с жутким рычанием, обнажив страшные клыки. Мурило бросился бежать вдоль коридора. Страх прибавил ему сил, но чернокрасное чудовище настигало его.

Как только Так миновал портьеру, Конан прыгнул ему на спину, одновременно вонзив стилет в шею бестии. Так завизжал и, не удержавшись на ногах, покатился по полу. Конан переплел ноги на торсе бестии, стараясь удержаться на спине чудовища, нанося удар за ударом. Так пытался дотянуться до киммерийца клыками, которые зловеще щелкали в усилиях разорвать нападающего. Противники клубком перекатывались по полу и Мурило никак не решался пустить в ход тяжелое кресло, боясь попасть в Конана.

Несмотря на то, что на стороне варвара было преимущество внезапности, а движения чудовища сдерживались красной мантией, сверхъестественная сила Така начала брать верх. Медленно, но неумолимо киммериец соскальзывал навстречу дышащей смертью пасти чудовища.

Обезьяночеловек получил уже такое количество ударов, которого хватило бы, чтобы убить дюжину людей. Кинжал Конана методично погружался по рукоять в спину, плечи, затылок бестии, залитой кровью, но, видимо лезвие не задело еще жизненноважных органов. У Така оставалось достаточно сил, чтобы разорвать Конана и двух его спутников. Черные когти чудовища рвали тело киммерийца, а клыки целились прямо в горло.

В этот момент Мурило, улучшив момент, обрушил тяжелое кресло на голову Така. Оглушенное чудовище на миг ослабило хватку, и истекающий Конан молниеносно вонзил кинжал в сердце бестии.

Судорога пробежала па телу обезьяночеловека. Он попытался подняться и не смог, глаза его закатились. Еще несколько раз Так дернулся в агонии и застыл.

Конан пошатываясь, медленно поднялся на ноги, тыльной стороной ладони отер кровь и пот, заливавшие ему глаза. Мурило бросился к Конану, чтобы поддержать его, но тот остановил аристократа нетерпеливым жестом:

— Если я когданибудь не смогу встать на ноги, это будет означать, что я умер, — произнес он распухшими губами. — А вот кувшин вина я выпил бы сейчас за милую душу.

Набонидус уставился на труп Така, какбудто еще не мог поверить своим глазам. Лежащее чудовище в красных одеждах было похоже на человека как никогда раньше. Даже Конан заметил это и сказал:

— Сегодня я победил не зверя, а человека. Его имя будет среди самых сильных и храбрых противников, из тех, чьи души я отправил в край вечной тьмы, и мои женщины будут петь о нем песни.

Набонидус наклонился и поднял связку золотых ключей, которые свалились с шеи Така. Кивком пригласил их следовать за ним.

Покои жреца были роскошны и прекрасно освещены. Набонидус взял со стола кувшин с вином и наполнил хрустальные бокалы. Когда все утолили жажду, он сказал:

— Ну и ночка выдалась! Светает. Что вы намерены делать дальше?

— Дай мне бинты и лекарства — я перевяжу раны Конана, — ответил Мурило.

Набонидус кивнул в знак согласия и двинулся к выходу. Внезапно Мурило обратил внимание, что в поведении жреца произошли неуловимые изменения. Набонидус остановился в дверях и резко обернулся. Глаза его победоносно блестели, губы кривились в жестокой усмешке:

— Эй, вы — мерзавцы, — издевательски зазвучал его голос. — И такие же законченные глупцы! Особенно ты, Мурило!

— Что ты имеешь в виду? — аристократ приготовился к прыжку.

— Не двигаться! — голос жреца ударил как бич. — Еще шаг, и я уничтожу вас!

— Это измена! — вскричал Мурило. — Ты же клялся!

— Клялся, что не сообщу королю о ваших проделках, но я не обещал, что не попытаюсь разделаюсь с тобой. Неужели ты думаешь, что я упущу такой случай? Не надо просить санкции короля. Никто ничего не узнает. Ваши трупы попадут в бассейн с кислотой вместе с Таком и всякий ваш след исчезнет. Чудесная ночь! Я потерял слуг, но зато избавлюсь одним махом от всех своих злейших врагов. Стоять! Вам меня не достать, а я всегда успею дернуть за веревку и отправить вас в ад. Все мои комнаты оборудованы ловушками. В этой, правда, не лотос, Но не менее эффектное средство. Так вот, Мурило, ты глупец…

С почти неуловимой глазом быстротой, Конан схватил стол и метнул его в жреца. Набонидус хотел было защититься, вытянув руки вперед, но не успел. Тяжелый стол раскроил ему череп. Алый Жрец рухнул ничком. У его головы расплывалась лужа крови.

— Однако, кровь у него всетаки красная, — буркнул Конан.

Мурило почувствовал, что у него подгибаются ноги. Неожиданное спасение лишило его последних сил. Он оперся о кресло, чтобы не упасть, вытер со лба холодный пот и наконец сказал слабым голосом:

— Светает… Уходим, пока на нас не напал еще ктонибудь. Если нам удастся незаметно перелезть через стену, никто не сможет заподозрить, что мы принимали участие в событиях этой ужасной ночи. Пусть королевские гвардейцы поломают себе головы.

Мурило бросил прощальный взгляд на тело Набонидуса.

— Это ты был глупцом, жрец. Слишком много болтал и издевался…

— Его постиг конец, который рано или поздно ожидает любого мерзавца,

— равнодушно произнес Конан. — Хорошо бы ограбить его дом, но, пожалуй, нам лучше поскорее уйти.

— Алому Жрецу пришел конец, — сказал Мурило, когда они выбрались из сада под покровом предрассветного тумана. Мне теперь нечего опасаться. А что будет с тобой, друг мой? Тебя наверняка разыскивают.

— Мне уже надоел этот город, — ответил с улыбкой Конан. — Ты чтото говорил о коне и кошельке с золотом, которые ожидают меня в Крысиной Норе? Интересно проверить, как быстро доскачет этот конь до границы соседнего королевства. Я хочу еще походить по многим дорогам, прежде чем уйти туда, куда намеревался отправить нас Набонидус этой ночью.

В зале мертвецов

Вдоволь насытившись Городом Воров, Конан путешествовал на запад в столицу Заморы, Злой Шадизар. Там, он надеялся, заработки будут побогаче. Некоторое время, действительно, он был более удачлив в воровстве, чем он был в Аренжуне, хотя женщины Шадизара быстро освободили его от добытых средств, но взамен научили его искусству любви. Слухи о сокровищах привели его почти к самым развалинам древней Ларши, как раз впереди отряда солдат, посланных арестовать его.

Ущелье было темным, хотя садящееся солнце оставило полосу оранжевого, желтого и зеленого вдоль западного горизонта. Перед этими цветными полосами острый глаз мог еще различить черные силуэты храмов и шпилей Злого Шадизара, — столицы Заморы, города черноволосых женщин и башен паучьих мистерий.

По мере того как таяли сумерки, над головой появились первые звезды. Как бы отвечая на их сигнал, замигал свет в отдаленных храмах и остроконечных верхушках домов. Пока свет звезд был еще скудным и бледным, свет в окнах Шадизара был оттенка знойного янтаря с намеком на дела, вызывающие отвращение.

Ущелье было тихим, так что можно было услышать стрекот ночных насекомых. Вскоре, однако, тишина была потревожена звуками движущихся людей. В ущелье входил отряд заморийских солдат: пять человек в широких стальных шлемах и коротких кожаных куртках, усыпанных бронзовыми пуговицами. Впереди шел офицер в полированной бронзовой кирасе и шлеме, украшенном гребешком конских волос. Их ноги в бронзовых наголенниках рассекали высокую буйную траву, которая покрывала дно ущелья. Упряжь скрипела, оружие позвякивало. Трое из них несли луки, остальные двое — пики, короткие мечи висели на боку и щиты висели за спинами. Офицер был вооружен длинным мечом и кинжалом.

Один из солдат пробормотал:

— Если мы этого Конана поймаем живьем, что мы с ним будем делать?

— Отошлем его к Йезуду, скормить паучьему богу, это я тебе гарантирую, — сказал другой. — Вопрос в другом: останемся ли мы в живых, чтобы получить ту награду, которую нам обещали?

— Я его не боюсь, а ты что, боишься? — сказал третий.

— Я? — фыркнул второй говоривший. — Я не боюсь ничего, включая саму смерть. Вопрос в том, чью смерть? Этот вор не цивилизованный человек, а дикий варвар с силой десятерых. И я пошел к судье…

— Утешительно знать, что твои наследники получат награду, — сказал еще один. — Я желал бы подумать об этом.

— О, — сказал первый говоривший, — они найдут массу причин обмануть нас с нашей наградой, даже если мы поймаем этого негодяя.

— Сам префект обещал, — сказал еще один. — Богатые купцы и дворяне, которых грабил Конан, организовали фонд. Я видел эти деньги: мешок с золотом был настолько тяжел, что человек едва мог его поднять. После того, как все это было обнародовано, они просто не осмелились взять свои слова обратно.

— Я всетаки надеюсь, что мы его не поймаем, — сказал второй говоривший. — Возможно, мы заплатим за это нашими головами, — говоривший повысил голос. — Капитан Нестор! А что там насчет наших голов…

— Попридержите языки, вы все! — огрызнулся офицер. — Вас слышно даже в Аренжуне. Если Конан находится за милю от нас, он уже предупрежден о нашем приближении. Прекратите болтовню и попытайтесь двигаться без лязга.

Офицер был широкоплечим мужчиной среднего роста и крепкого телосложения. При дневном свете можно было увидеть, что у него серые глаза и волосы тронутые сединой. Он был родом из Гундера, самой северной провинции Аквилонии, которая располагалась на пятнадцать сотен миль западнее. Его задание — доставить Конана живым или мертвым волновало его. Префект предупредил его, что в случае неудачи его ждет строгое наказание, возможно, это может стоить ему головы. Сам король распорядился о том, что преступник должен быть пойман, а у короля Заморы был короткий разговор с теми, кто не выполнял его поручения. Дозорный обнаружил Конана, появившегося возле ущелья еще днем, и командир Нестора поспешно отправил его с теми солдатами, которых смог найти в бараках.

У Нестора не было никакого доверия к тем солдатам, которые ехали позади него. Он считал их хвастунами, которые могут побежать, завидев опасность и оставив его одного лицом к лицу с варваром. И хотя гундерец был храбрым человеком, он не обманывался, оценивая свои шансы, встреть он свирепого молодого гигантадикаря. Его броня была бы ему слабой защитой.

По мере того, как жар западной стороны неба спадал, стены ущелья становились уже, круче и все больше нависали над отрядом. За спиной Нестора снова послышалось бормотание:

— Мне это совсем не нравится. Ущелье ведет нас к руинам Проклятой Ларши, где в засадах прячутся привидения древности, пожирающие проходящих мимо. А городе, говорят, есть Зал Мертвецов…

— Заткнитесь! — прорычал Нестор, поворачивая голову. — Если…

В это мгновение офицер споткнулся о спрятанный шнур, натянутый поперек дороги и спрятанный в траве. Раздался треск от столба, выскочившего из своего гнезда, и шнур обвис.

С ужасным грохотом с левого склона вниз обрушилась груда скал и грязи. Как только Нестор вскочил на ноги, камень, величиной с человеческую голову, ударил его по кирасе и опять свалил на землю. Другой стукнул по шлему, а камни помельче градом сыпались и жалили его руки и ноги. За ним слышался многократно повторенные крики и стук камней о металл. Затем наступила тишина.

Нестор, пошатываясь, поднялся на ноги, кашляя, выплюнул пыль из легких и повернулся узнать, что же случилось. В нескольких шагах за ним упавшая скала перегородила ущелье от стены до стены. Приблизившись, он заметил под камнями человеческую руку. Он крикнул, но ответа не было. Он дотронулся до руки, торчащей изпод камней, но она была безжизненна. Каток, запущенный оборванным шнуром, раздавил всех его гвардейцев.

Нестор ощупал себя, чтобы узнать, насколько поврежден он сам. Оказалось, что кости все целы, хотя его кираса была во вмятинах, а на теле было несколько синяков. Горя от гнева, он нашел свой шлем и продолжил путь один. Неудачи в поимке вора уже было достаточно, но если он еще признается в том, что он потерял весь свой отряд, его ждет, он предвидел это, медленная и мучительная смерть. Единственным его шансом было — добыть Конана, или, по крайней мере, его голову.

С мечом в руке Нестор хромал по бесконечным извилинам ущелья. Свет на небе, прямо над ним, исходил от поднимающейся ущербной луны. Он напрягал глаза, ожидая нападения варвара из каждого изгиба лощины.

Ущелье становилось менее глубоким, а его стены — менее крутыми. Справа и слева в стены ущелья врезались овраги, а дно было неровным и было усеяно обломками скал, что заставляло Нестора карабкаться по камням. Наконец ущелье и вовсе сошло на нет. Взобравшись на небольшой откос, гундерец оказался на краю приподнятого плато, окруженного дальними горами. На расстоянии полета стрелы впереди, белые в лунном свете, поднимались стены Ларши. Массивные ворота были как раз перед ним. Время выщербило стены, а за ними были видны наполовину разрушенные крыши и башни.

Нестор остановился. Говорили, Ларша чрезвычайно стара. По легендам она возродилась, когда предки заморцев — земри — организовали островок полуцивилизации в океане варварства.

Истории о смерти, которая пряталась в этих руинах, часто рассказывали на базарах Шадизара. Насколько Нестор мог вспомнить, ни один из тех, кто вторгался в эти руины в поисках сокровищ, по слухам существующие здесь, никогда больше не возвращался. Никто не знал, какая именно подстерегает здесь опасность, потому что не было ни одного выжившего, кто бы смог об этом рассказать.

Лет десять назад король Тиридатес послал отряд своих самых смелых солдат при свете дня в город, а сам остался ждать под стенами. Были слышны крики и шум сражения, а после — ничего. Войско, ожидавшее под стенами, разбежалось, Тиридатес волейневолей бежал с ними. Это была последняя попытка раскрыть тайну Ларши грубой силой.

Хотя Нестор и имел обычную для всех наемников жажду незаслуженного богатства, он не бросился безрассудно вперед. Годы службы в различных королевствах между Заморой и его родиной научили его осторожности. И пока он стоял, взвешивая опасности выбора, он увидел нечто такое, что заставило его застыть. Прямо под стеной он увидел фигуру человека, крадущуюся к воротам. И хотя человек был слишком далеко, чтобы можно было разобрать лицо в лунном свете, ошибки быть не могло. Этот мягкая, похожая на шаги пантеры, поступь. Конан!

Чувствуя поднимающееся бешенство, Нестор двинулся вперед. Он двигался быстро, придерживая ножны, чтоб они не звякали. Но как тихо он ни двигался, острый слух варвара предупредил его. Конан развернулся и его меч со свистом вылетел из ножен. Затем, увидев, что к нему приближается только один недруг, киммериец опустил меч.

По мере того, как Нестор приближался, он различал детали. Конан был более шести футов роста, его потертая туника не могла скрыть его могучее телосложение. С плеча на ремне свисала кожаная сумка. Черты лица были еще юными, но жесткими, лицо обрамляла грива густых черных волос.

Не было произнесено ни слова. Нестор остановился перевести дыхание и сбросить плащ, и в это мгновение Конан бросился на него.

Два меча сверкнули как молнии в лунном свете, звон и лязг клинков разбили могильную тишину. Нестор был более искушенным бойцом, но огромная ослепительная скорость его противника сводила на нет его преимущества. Атака Конана была стихийной и неотразимой как ураган. Парируя удары, Нестор пятился шаг за шагом. Теснимый противником, в ожидании следующей атаки, он замедлял темп, явно утомленный. Но, казалось, киммериец не знает, что такое усталость.

Сделав выпад, Нестор разрезал тунику у Конана на груди, но даже не дотронулся до кожи. Ослепительным ответным ударом клинок Конана пробил защитную пластину на груди Нестора, оставив борозду в бронзе.

Нестор шагнул назад от очередной яростной атаки, и вдруг камень выскочил изпод его ноги. Конан направил ужасный удар в шею гундерца. Если бы он достиг цели, голова Нестора слетела бы с плеч, но так как он споткнулся, удар пришелся на его шлем. Клинок, громко лязгнул о металл, и тяжелый удар швырнул Нестора на землю.

Тяжело дыша, Конан ступил вперед, держа меч наготове. Его преследователь лежал неподвижно, и только кровь струилась изпод его расколотого шлема. Юношеская самонадеянность и уверенность в силе своих ударов убедили Конана в том, что он убил своего противника. Вложив свой меч в ножны, он снова повернулся к городу древних.

Киммериец подошел к воротам. Они состояли из двух массивных створок, высотой в два человеческих роста, сделанных из балок толщиной в фут, и покрытых сверху листами бронзы. Конан, ворча, налег на створки, но безрезультатно. Он достал меч и ударил по бронзе рукоятью. Увидев, как ворота провисли, Конан понял, что дерево сгнило, но слой бронза слишком толст, чтобы разрубить его, не попортив лезвие. Кроме того, был путь проще.

В тридцати шагах севернее ворот стена осыпалась так, что ее нижняя точка была меньше чем на двадцать футов над землей. В то же время у подножия стены возвышалась груда обломков высотой в шестьвосемь футов.

Конан подошел к этому месту, отошел на несколько шагов и побежал. Он вскочил на откос из обломков, подпрыгнул и схватился за поломанный край стены. Кряхтение, напряжение, карабканье, — и он на стене. Царапины и синяки не в счет. Он посмотрел вниз на город.

За стеной расстилалось расчищенное пространство, где столетиями растения накатывались волнами войны на мостовую. Плиты мостовой потрескались и торчали краями вверх. Между ними пробивали себе дорогу трава, сорняки и несколько деревьев, больше похожих на кустарник.

За расчищенным местом лежали руины одного из беднейших районов. Лачуги из грязного кирпича попадали и превратились в явные могильные холмики грязи. За ними Конан различил белые в лунном свете лучше сохранившиеся здания: замки, дворцы и дома дворян и богатых купцов. Как во многих древних руинах, над опустевшим городом висела аура зла.

Насторожив уши, Конан вглядывался влево и вправо. Ничего не двигалось. Единственным звуком был стрекот сверчков.

Конан тоже слышал сказки о гибели, которая обитает в Ларше. Хотя сверхъестественное будило панический атавистический страх в душе варвара, он укреплял себя мыслью о том, что сверхъестественное принимает материальные формы, и оно может быть ранено или убито обычным оружием, совсем как земной человек или чудовище. Эти мысли не остановили его от попытки найти сокровище, кто бы его не охранял — человек, животное или демон.

Как говорили предания, сказочное сокровище Ларши находилось в королевском дворце. Сжимая меч в ножнах левой рукой, молодой вор спрыгнул с внутренней стороны поломанной стены. Мгновение спустя он уже двигался по извилистым улицам к центру города. Он производил не больше шума, чем тень.

Руины окружали его со всех сторон. Там и тут фасады домов, обвалившиеся на улицу, заставляли его обходить или карабкаться через груды поломанных кирпичей и мраморных плит. Насмешливая луна стояла высоко в небе, омывая развалины жутким светом. Справа от киммерийца высился замок, частично завалившийся, кроме портика, поддерживаемого массивными мраморными колоннами, еще неповрежденными. По краю крыши шел ряд химер — изваяний чудовищ давно ушедших дней, полудемонов, полуживотных.

Конан старался припомнить обрывки легенд, которые он слышал в пивных Маула, касающиеся разрушения Ларши. Там было чтото о проклятии, посланном разгневанным божеством много веков тому назад в наказание за деяния такие безнравственные и ужасные, что они делали преступления и пороки Шадизара почти добродетелями.

Он все еще двигался к центру города, но начал замечать чтото странное. Его сандалии начали прилипать в разрушенной мостовой так, как будто она была залита теплой смолой. Подошвы издавали чавкающие звуки, когда он отрывал ноги от земли. Он остановился и попробовал землю. Она была покрыта слоем бесцветного липкого вещества, сейчас почти высохшего.

Положив руку на рукоятку меча, Конан огляделся в лунном свете. До его ушей не доносился ни один звук. Он попробовал двинуться. Снова его сандалии отрывались от мостовой в чмоканьем. Он остановился, поворачивая голову. Он мог поклясться, что такое же чавканье доносилось до него из другого места. На мгновение он подумал, что это может быть эхо его собственных шагов. Но он уже прошел полуразрушенный замок, и сейчас вокруг него не было никаких стен, которые могли бы отражать звуки.

Он снова двинулся и остановился. И снова услышал чавкающие звуки, но на этот раз они прекратились, когда он замер. Да, конечно, они становились громче. Его острых слух определил, что они приближаются как раз перед ним. Пока он ничего не видел на улице, источник звука, должно быть, был или на другой стороне улицы или в одном из разрушенных домов.

Звук возрос до неописуемого скользящего, булькающего свиста. Даже стальные нервы Конана дрожали от напряжения ожидания появления неизвестного источника звука.

Наконец изза угла выползла гигантская скользкая масса, отвратительно серая в лунном свете. Она выскользнула на улицу перед ним, издавая чмокающие звуки, вызванные ее странным способом передвижения. На передней ее части росла пара выростов, похожих на трубы по меньшей мере десяти футов в длину, а сзади — пара покороче. Длинные трубки изогнулись над дорогой, и теперь увидел, что на их концах торчали глаза.

Создание было, фактически, слизняком, как безвредный садовый слизняк, который оставляет за собой след слизи в своих ночных похождениях. Однако, этот слизняк был пятидесяти футов в длину, а в толщину таким же, как Конан в высоту. Кроме того, он двигался с такой скоростью, с какой человек может бежать. Перед собой он распространял ужасное зловоние.

Парализованный удивлением, Конан вглядывался в огромную тушу резиновой плоти, несущуюся на него. Слизняк издавал такие звуки, как будто плевался человек, но во много раз громче.

Наконец придя в себя, Конан отпрыгнул в сторону. Как только он сделал это, струя жидкости пролетела в ночном воздухе и попала как раз на то место, где он стоял. Крошечная капелька попала на его плечо и обожгла как горящий уголь.

Конан повернулся и побежал по тому же пути, по которому он пришел сюда. Его длинные ноги сверкали в лунном свете. И снова он должен был перепрыгивать через груды битого кирпича. Его уши подсказывали ему, что слизняк совсем близко. Возможно, он уже настигает. Конан не осмеливался повернуться и посмотреть, чтобы не споткнуться о какойнибудь кусок мрамора и не растянуться. Тогда монстр появится над ним раньше, чем он успеет снова встать на ноги.

Снова послышались звуки плевков. Конан бешено прыгнул в одну сторону, снова за ним пронеслась струя жидкости. Даже если он будет бежать впереди слизняка всю дорогу к городской стене, следующий плевок, вероятно, достигнет своей цели.

Конан свернул за угол, чтобы таким образом поставить препятствие между собой и слизняком. Он помчался узкой извилистой улицей, затем завернул еще за один угол. Он потерялся в путанице улиц, он понял это, но главное было прятаться за углами, чтобы не оставлять между собой и своим преследователем чистого пространства. Чавкающие звуки и вонь указывали на то, что тот идет по следу. Раз, когда Конан остановился перевести дыхание, он оглянулся назад и увидел, как слизняк выплывает изза угла, изза которого он только что выскочил.

Он бежал, виляя то в одну сторону, то в другую, в лабиринте улиц древнего города. Если он не сможет оторваться от слизняка, то возможно он просто надоест ему. Конан знал, что человек может продолжать бежать на длинные дистанции дольше, чем почти любое животное. Но слизняк казался неутомимым.

В зданиях, мимо которых он пробегал, чтото показалось ему знакомым. Он заметил, что приближается к полуразрушенному храму, который он проходил как раз перед тем, как увидел слизняка. Один быстрый взгляд, и он понял, что сможет достичь верхних этажей здания.

С груды булыжника Конан перескочил на верхушку поломанной стены. Перепрыгивая с камня на камень, он пробежал по зазубренному профилю стены до неповрежденной части, обращенной на улицу. Он оказался на крыше, как раз за рядом мраморных химер. Осторожно ступая, чтобы не обвалить полуразрушенную кровлю и огибая дыры, в которые можно было свалиться во внутренние покои, он приблизился к ним.

С улицы до него донеслись звуки и запах слизняка. Понимая, что оно потеряло след и не зная, куда свернуть дальше, создание остановилось перед входом в храм. Очень осторожно, — он не был уверен, что слизняк не видит его в лунном свете, — Конан выглянул изза одной из статуй на улицу.

Там лежала огромная серая масса, на которой влажно поблескивала луна. Стебельки глаз вращались в одну и в другую стороны, выискивая добычу. Под ними трубки покороче двигались вперед и назад над самой землей, как бы вынюхивая след киммерийца.

Конан понял, что слизняк скоро нападет на его след. У него не было сомнений в том, что слизняк сможет проскользнуть на верх здания так же легко, как он сам сюда взобрался.

Он положил руку на химеру — кошмарное создание с человеческим телом, крыльями летучей мыши и головой рептилии, — и толкнул ее. Статуя чуть сдвинулась с легким треском.

На этот звук трубки слизняка поднялись наверх к крыше храма. Его голова закрутилась, а все тело вытянулось в одну изогнутую линию. Голова приблизилась к фронтону храма и принялась скользить вдоль одной из гигантских колонн, как раз под тем местом, где Конан стиснул оскаленный зубы.

Меч, подумал Конан, вряд ли будет полезным против такого страшилища. Как и все низшие формы жизни, оно сможет выжить, даже имея такие раны, которые могли бы уничтожить любое высшее существо.

Вверх вдоль колонны поднималась голова слизняка, его глаза на стебельках вращались вперед и назад. Если она будет двигаться с той же скоростью, то скоро голова чудища достигнет края кровли, в то время, как тело останется внизу на улице.

Конан понял, что ему надо делать. Он бросился к химере. С невероятным усилием он опрокинул ее через край крыши. Вместо грохота, с которым такая груда мрамора могла бы рухнуть на мостовую, раздался такой звук, как будто она упала в вязкую мокрую массу. Затем послышался глухой стук: это передняя часть слизняка упала на землю.

Когда Конан рискнул выглянуть изза парапета, он увидел, что статуя погрузилась в тело слизняка. Огромная серая масса корчилась и извивалась как червяк на крючке рыбака. Удар хвоста заставил задрожать весь фронтон храма, гдето внутри с грохотом обвалились несколько камней. Конан подумал, выдержит ли все сооружение, или обвалится, похоронив его под обломками.

— Тебя слишком много! — прорычал киммериец.

Он прошел вдоль ряда химер, пока не нашел еще одну, которая шаталась и была над телом слизняка. И эта свалилась, как в раздавленную массу. Третья пролетела мимо и грохнулась на мостовую. Когда он приподнял четвертую, меньшую статую он приподнял, его мускулы затрещали от напряжения. Он швырнул ее в корчащуюся голову.

Когда конвульсии животного начали медленно затихать, Конан для уверенности сбросил еще две химеры. Дождавшись, когда тело слизняка перестало корчиться, он спрыгнул на улицу. Осторожно он приблизился к громадной зловонной туше, держа меч наготове. Наконец, собрав все свое мужество, он вонзил меч в колышущуюся плоть. На влажной серой коже показалась черная жидкость и с журчанием потекла на землю. Хотя отдельные части чудовища еще подавали какието признаки жизни, слизняк был мертв.

Конан все еще бешено рубил серую массу, как вдруг раздался голос, который заставил его обернуться.

— На этот раз ты от меня не уйдешь!

Это был Нестор с мечом в руке с окровавленной повязкой на голове. Гундерец остановился, увидев слизняка.

— Митра! Что это?

— Это привидение Ларши, — сказал Конан на заморийском с акцентом варвара. — Оно гналось за мной полгорода, пока я не убил его.

И так как Нестор недоверчиво смотрел, Конан продолжил:

— Почему ты здесь? Сколько раз мне тебя надо убить, чтобы ты наконец умер?

— Ты сейчас увидишь, какой я мертвый, — скрежетнул зубами Нестор, выхватывая меч.

— Что случилось с твоими солдатами?

— Они погибли под камнями, которые ты приготовил для нас. Они мертвы, как скоро будешь и…

— Посмотри, глупец, — сказал Конан. — Зачем тратить силы на удары мечей, когда здесь больше богатства, чем мы вдвоем сможем унести, если легенды не врут. Ты умеешь драться, почему бы тебе не присоединиться ко мне в поисках сокровищ Ларши?

— Я должен выполнить свой долг и отмстить за своих людей! Защищайся, пес, варвар!

— Клянусь Кромом, я буду драться, если ты так хочешь, — зарычал Конан, выхватывая меч. — Но подумай! Если ты вернешься в Шадизар, они распнут тебя за то, что ты потерял свой отряд, даже если ты захватишь с собой мою голову, хоть я не думаю, что так случится. Но если хотя бы десятая часть историй — правда, твоя доля добычи будет больше, чем ты бы заработал наемником за сотню лет!

Нестор опустил клинок и сделал шаг назад. Он молча стоял, глубоко задумавшись. Конан добавил:

— Между прочим, ты никогда не сделаешь настоящих бойцов из этих заморийских трусов.

Гундерец вздохнул и вложил меч в ножны.

— Ты прав, будь ты проклят! До тех пока это рискованное предприятие не закончится, мы будем сражаться спина к спине, а потом добычу поделим поровну. Идет?

Он протянул руку.

— Договорились! — сказал Конан, тоже вкладывая меч в ножны и пожимая руку Нестора. — Если нам придется разделиться, давай встретимся у фонтана Нинуса.

Королевский дворец Ларши стоял в центре города, посреди широкой площади. Это сооружение не рассыпалось со временем и по одной простой причине. Оно было вырезано из цельной скалы или каменного холма, который когдато нарушил плоскость равнины, на которой стояла Ларша. Конструкция здания была так продумана до мелочей, что только при внимательном изучении становилось ясно, что это не обычное здание, составленное из отдельных частей. Линии, выгравированные на черной базальтовой поверхности, имитировали соединения между строительными блоками.

Осторожно ступая, Конан и Нестор вглядывались в темные внутренние покои.

— Нам понадобится свет, — сказал Нестор. — Я не хочу столкнуться еще с одним слизняком в темноте.

— Я не чувствую запах еще одного слизняка, — сказал Конан, — но сокровище должно иметь других охранников.

Он повернулся и срубил молодую сосну, пробившуюся сквозь мостовую. Затем он срезал с нее ветки и разрубил их на мелкие части. Нарезав кучку стружек, он с помощью кремня и стали поджег ее. Потом он расщепил концы двух поленьев и зажег их. Смолистое дерево загорелось сразу и сильно. Он отдал один из факелов Нестору, и каждый из них засунул половину оставшихся за пояс. Затем, держа мечи наготове, они снова приблизились к дворцу.

Внутри сводчатого коридора мерцающее желтое пламя факелов отражалось от полированных стен из черного камня, но под ногами лежал толстый слой пыли. Несколько летучий мышей, висевших на кусках каменной резьбы над головой, со злобным писком сорвались со своих мест и прошелестели в темноту.

Они прошли между статуями ужасного вида, поставленными в ниши. По сторонам открывались темные залы. Они прошли тронный зал. Сам трон, вырезанный из того же черного камня, что и остальное здание, все еще стоял. Остальные стулья и диваны, сделанные из дерева, рассыпались в пыль, оставив на полу разбросанные в беспорядке гвозди, металлический орнамент и полудрагоценные камни.

— Должно быть, он стоял не занятым тысячи лет, — прошептал Нестор.

Они прошли несколько палат, которые, наверное, были личными апартаментами короля, но изза отсутствие бренной обстановки ничего нельзя было сказать точно. Наконец они оказались перед дверью. Конан поднес к ней факел.

Это была крепкая дверь, вставленная в каменной арке и составленная из двух массивных створок, скрепленных вместе двумя скобами из позеленевшей меди. Конан ткнул в дверь мечом. Лезвие легко вошло, вниз посыпались пыльные куски, бледные в свете факелов.

— Она прогнила, — прорычал Нестор, ударяя ногой в дверь. Его ботинок вошел в дерево так же легко, как перед этим меч Конана. Медная арматура повалилась на пол с глухим лязгом.

В одно мгновение они расколотили прогнившие створки в облако пыли. Они нагнулись, вставив свои факелы в открывшийся проем. Свет, отражаясь от серебра, золота и драгоценных камней, мигал им.

Нестор рванулся в проем, но выскочил так внезапно, что стукнул Конана.

— Там внутри люди! — зашипел он.

— Посмотрим, — Конан просунул голову в проем, посмотрел влево, вправо. — Они мертвы. Пошли!

Войдя, они всматривались в темноту, пока факелы не догорели и им не пришлось зажигать новые. Вокруг в комнате семь гигантских воинов, каждый по меньшей мере семи футов роста, развалились на стульях. Их головы были откинуты на спинки стульев, а рты были раскрыты. Их одежды были одеяниями давно прошедших лет: медные шлемы и медные кольчуги позеленели от времени. Из кожа была коричневой и выглядела восковой, как у мумий, а седые бороды свисали до пояса. Медные пики и алебарды были прислонены к стене за ними или лежали на полу.

В центре комнаты высился алтарь из черного базальта, как и весь дворец. Возле алтаря на полу лежали ящики с сокровищами. Дерево ящиков сгнило, ящики раскрылись, и сверкающая куча драгоценностей вывалилась на пол.

Конан подошел ближе к одному из неподвижных воинов и дотронулся до его ноги концом меча. Тело оставалось неподвижным. Он пробормотал:

— Древние, должно быть сделали из них мумий. Мне говорили, что так делают с мертвыми жрецы в Стигии.

Нестор напряженно смотрел на семь неподвижных фигур. Казалось, мигающее пламя факелов не в силах отогнать густую темноту к стенам и потолку комнаты.

Глыба черного камня посреди комнаты доставала до пояса. На плоской полированной крышке, инкрустированной тонкими полосками слоновой кости, был вырезан рисунок из пересекающихся кругов и треугольников. Все вместе составляло семиконечную звезду. Место между линиями было покрыто какимито символами, которые Конан не смог узнать. Он мог читать позаморийски и красиво писать, поверхностно знал гирканский и коринфский, но эти знаки были ему незнакомы.

В любом случае его больше заинтересовало то, что находилось на крышке алтаря. В каждом углу звезды, мигая в красноватом свете факелов, лежало по огромному зеленому камню, большему, чем куриное яйцо. В центре рисунка стояла зеленая статуэтка змеи с поднятой головой, вырезанная из нефрита.

Конан поднес факел ближе к сверкающим камням.

— Я хочу это, — проворчал он. — Ты можешь брать все остальное.

— Ну нет, — отозвался Нестор. — Они ценнее, чем все сокровища в этой комнате вместе взятые. Я их возьму!

В комнате повисло напряжение, и свободные руки мужчин потянулись к рукояткам мечей. Мгновение они стояли пристально глядя друг на друга. Потом Нестор сказал:

— Давай поделим их, как мы и договаривались.

— Ты не разделишь семь на два, — сказал Конан. — Давай бросим монету. Тот, кто выиграет, забирает семь камней, второй забирает все остальное. Так тебе подходит?

Конан взял монету из кучи, где когдато стояли ящики. Хотя он приобрел достаточно познаний в монетах, совершенствуясь как вор, эта была совершенно ему незнакома. На одной стороне было лицо, но чье — человека, демона или совы, он не смог бы сказать. Другая сторона была покрыта знаками, похожими на те, что были на алтаре.

Конан показал монету Нестору. Два охотника за сокровищами одобрительно хмыкнули. Конан подбросил монету в воздух, поймал ее и шлепнул ее на левую ладонь. Он протянул ладонь, не показывая монету, Нестору.

— Голова, — сказал гундерец.

Конан открыл ладонь. Нестор посмотрел и прорычал:

— Пусть проклятие Иштар падет на эту вещь! Ты выиграл. Подержи мой факел.

Конан, настороже в ожидании любого предательского движения, взял факел. Но Нестор только лишь развязал завязки плаща и расстелил его на пыльном полу. Он принялся собирать пригоршнями золото и драгоценные камни из куч на полу и ссыпать на плащ.

— Не нагрузи себя так тяжело, что не сможешь бежать, — сказал Конан.

— Мы еще из этого всего не выпутались, а обратная дорога в Шадизар далека.

— Я справлюсь, — ответил Нестор.

Он собрал вместе углы плаща, перекинул импровизированный мешок через плечо и протянул руку за факелом.

Конан вернул ему факел и шагнул к алтарю. Один за другим он брал огромные зеленые драгоценные камни и бросал их в кожаную сумку, которая висела у него за плечами.

Когда все семь камней были сняты с алтаря, Конан остановился, глядя на нефритовую змейку.

— За нее дадут хорошие деньги, — сказал он, схватил статуэтку и бросил ее туда же в сумку.

— Почему ты не возьмешь золота и драгоценностей из тех, что остались?

— спросил Нестор. — Я все равно больше не унесу.

— Ты забрал лучшие, — ответил Конан. — Кроме того, мне больше ничего не нужно. Парень, да за это я смогу купить королевство! Ну, по крайней мере, графство наверняка, и столько вина, сколько смогу выпить, и женщин…

Звук заставил их обернуться. Дикими глазами они уставились на то, что происходило. Вдоль стен семь мумифицированных воинов оживали. Их головы поднялись, рты закрылись и воздух со свистом наполнил их древние высохшие легкие. Их суставы скрипели, как ржавые дверные петли, когда они взяли в руки свои пики и алебарды и поднялись на ноги.

— Бежим! — возопил Нестор, бросив свой факел в ближайшего гиганта и выхватив меч.

Факел ударил гиганта в грудь, упал на пол и погас. У Конана были свободны обе руки, и он выхватил меч, не выпуская из рук факела. Его свет слабо мерцал на зелени древнего медного оружия. Гиганты окружали воров.

Конан отразил удар алебарды и отбросил от себя пику. Между ним и выходом Нестор дрался с гигантом, который вознамерился преградить им путь к бегству. Гундерец парировал удар и нанес свирепый удар с размаха в бедро врага. Лезвие вошло в тело мумии, но ненамного, словно он рубил прочное дерево. Гигант покачнулся, и Нестор бросился на другого. Острие пики скользнуло по его кирасе.

Гиганты двигались медленно. Если бы не это, охотники за сокровищами пали бы под первыми же их ударами. Разворачиваясь, прыгая, уклоняясь в сторону, Конан избегал ударов, от которых он бы растянулся без чувств на пыльном полу. Снова и снова его меч рубил сухую деревянную плоть нападающих. Удары, которые бы снесли голову с плеч живого человека, всего лишь заставляли покачнуться этих существ из прошлого. Конан опустил меч на руку одного из гигантов, увеча ее, и заставил мумию выронить пику.

Он увернулся от удара другой пики и вложил всю свою силу в низкий рубящий удар по щиколотке гиганта. Лезвие разрубило ногу до середины, и гигант повалился на пол.

— За мной! — взревел Конан, перепрыгивая через упавшее тело.

Он и Нестор выбежали в дверь и ринулись прочь через залы и комнаты. На мгновение Конан испугался, что они заблудились, но тут он увидел отблеск света впереди. Они выбежали из главного входа дворца. Позади них раздавался топот и лязг оружия стражей. Небо над ними уже побледнело, и звезды исчезали с приходом рассвета.

— Беги к стене, — тяжело дыша, бросил Нестор. — Мы обгоним их.

Когда они добрались противоположной стороны площади, Конан оглянулся.

— Взгляни! — крикнул он.

Один за другим гиганты появлялись из дворца. И один за другим, как только на них падал свет раннего утра, они оседали на мостовую и обращались в прах. От них оставались лежать мертвыми грудами только медные шлемы, чешуйчатые кирасы и прочие их принадлежности.

— Ну, вот и все, — сказал Нестор. — Но как нам попасть обратно в Шадизар, чтобы нас не арестовали? День настанет гораздо раньше, чем мы доберемся туда.

Конан ухмыльнулся.

— Есть путь в город, известный только нам, ворам. Рядом с северовосточным углом стены растет небольшая роща деревьев. Если пошарить среди кустов, которые заслоняют стену, там находится отверстие, чтото вроде стока для ливневых вод. Оно когдато было забрано железной решеткой, но ее давно съела ржавчина. Если ты не слишком толстый, то можешь пробраться сквозь это отверстие. Окажешься на пустыре, куда люди выбрасывают хлам из разрушенных домов.

— Хорошо, — сказал Нестор. — Я…

Его слова были прерваны сильным грохотом. Земля задрожала и затряслась. Нестор упал, киммериец зашатался, но устоял на ногах.

— Берегись! — воскликнул Конан.

Нестор начал подниматься на ноги. Конан схватил его за руку и потащил обратно, в центр площади. В этот момент стена ближайшего дома рухнула на площадь. Она разлетелась на куски в том самом месте, где они только что стояли. Но грохот страшного удара потонул в чудовищном шуме землетрясения.

— Давай выбираться отсюда! — крикнул Нестор.

Находя дорогу при помощи луны, которая теперь висела низко на западе, они зигзагами бежали по улицам. По обе стороны от них стены и колонны кренились, рушились и разбивались вдребезги. Шум оглушал. Пыль вздымалась клубами, заставляя беглецов кашлять.

Конан резко остановился и отпрыгнул назад, чтобы не оказаться раздавленным фасадом рушащегося храма. Он покачнулся, когда новая дрожь сотрясла землю у него под ногами. Он перебирался через груды развалин, из которых одни были древними, другие только что разрушились. Он совершал безумные прыжки, уходя изпод удара падающих колонн. Его ударяли куски камня и кирпичи; один острый осколок раскроил ему подбородок. Еще один отскочил от его колени, заставив Конана высказать проклятие именами богов всех стран, где он бывал.

Наконец он добрался до городской стены. Это больше не была стена, землетрясение превратило ее в невысокую насыпь каменных обломков.

Хромая, кашляя и тяжело дыша, Конан перебрался через насыпь и обернулся взглянуть назад. Нестора с ним не было. Не исключено, подумал он, что гундерец остался лежать под какойнибудь упавшей стеной. Конан прислушался, но не услышал криков о помощи.

Грохот содрогающейся земли и рушащихся зданий прекратился. Свет низкой луны озарял обширное облако пыли, которое скрывало город. Затем повеял рассветный ветерок и медленно прогнал облако прочь.

Сидя на гребне каменной насыпи, которая обозначала место прежней стены, Конан устремил взгляд туда, где недавно была Ларша. Город выглядел совершенно иначе, чем когда варвар вошел в него. Не осталось ни одного целого здания. Даже монолитный дворец из черного базальта, где они с Нестором нашли свои сокровища, обрушился и превратился в груду разбитых блоков. Конан отказался от мысли когданибудь в будущем снова попасть во дворец и забрать остаток сокровища. Чтобы добраться до драгоценностей, нужна была целая армия рабочих убрать обломки.

Вся древняя Ларша превратилась в развалины. Так далеко, насколько он мог видеть в утреннем свете, ничто в городе не двигалось. Единственным звуком было запоздалое падение случайного камня.

Конан ощупал свою кожаную сумку, чтобы удостовериться, что добыча при нем, и обратил лицо на запад, к Шадизару. Позади него восходящее солнце бросило копье света в его широкую спину.

Поздним вечером Конан с важным видом появился в своей излюбленной таверне, таверне Абулета в Мауле. В пропахшей дымом комнате с низким потолком воняло потом и кислым вином. За столами теснились воры и убийцы — пили вино и эль, играли в кости, спорили, пели, ссорились и шумели. Здесь считался скучным такой вечер, когда никому не разбивали голову в драке.

На противоположной стороне комнаты Конан увидел свою нынешнюю подружку, пьющую в одиночестве за маленьким столиком. Это была Семирамида, черноволосая, крепко сложенная женщина на несколько лет старше киммерийца.

— Хей, привет, Семирамида! — взревел Конан, проталкиваясь через зал.

— У меня есть коечто показать тебе. Абулет! Кувшин твоего лучшего кирийского вина! Я сегодня с удачей!

Будь Конан постарше, осторожность удержала бы его от открытого объявления своего успеха, не говоря уж о том, чтобы показывать добычу в таком месте. А так он направился к столику Семирамиды и вывернул на стол кожаную сумку, в которой лежали семь огромных зеленых драгоценных камней.

Драгоценности высыпались из сумки, застучали по залитой вином столешнице — и мгновенно превратились в красивый зеленый порошок, который засверкал в свете свечей.

Конан уронил сумку и остался стоять с разинутым ртом, тогда как ближайшие посетители разразились громовым хохотом.

— Кром и Маннанан! — наконец выдохнул киммериец. — На этот раз, похоже, я сам себя перехитрил. — Затем он вспомнил о нефритовой змейке, которая все еще находилась в сумке. — Ну что ж, у меня все равно есть еще коечто, чего хватит заплатить за несколько добрых попоек.

Движимая любопытством, Семирамида взяла со стола сумку, но тут же бросила ее с криком.

— Оно… оно живое! — вскричала она.

— Что… — начал было Конан, но его прервали возгласы около дверей.

— Вот он, ребята! Держите его!

Толстый судья появился в таверне, сопровождаемый отрядом ночной стражи, вооруженной алебардами. Остальные посетители замолчали, деревянно глядя в пространство, как будто знать не знали ни Конана, ни прочих головорезов из числа гостей Абулета.

Судья протолкался к столу Конана. Выхватив меч, киммериец прислонился спиной к стене. Его синие глаза опасно сверкали, а зубы блестели в свете свечей.

— Возьмите меня, если сможете, собаки! — презрительно фыркнул он. — Я не сделал ничего противоречащего вашим дурацким законам! — Краем губ он тем временем пробормотал Семирамиде: — Возьми сумку и выбирайся отсюда. Если они меня схватят, это твое.

— Я… я боюсь этого! — захныкала женщина.

— Хохо! — издевательски произнес судья, подходя ближе. — Ничего? Совсем ничего, если, конечно, не считать наглого ограбления наших самых уважаемых граждан! Против тебя достаточно свидетелей, чтобы отрубить тебе голову сто раз подряд. А затем ты перебил солдат Нестора и уговорил его присоединиться к тебе в набеге на руины Ларши, верно? Мы нашли этого негодяя сегодня вечером, пьяного и хваставшегося своими подвигами. Ему удалось бежать от нас; но тебе не удастся!

Стражники образовали полукольцо вокруг Конана, приставив острия пик к его груди. В этот момент судья заметил сумку на столе.

— Что это, твоя последняя добыча? Посмотрим…

Толстяк запустил руку в сумку. Какоето время он шарил там. Затем его глаза расширились, с его губ сорвался ужасный вопль. Он выдернул руку из сумки. Змея цвета зеленого нефрита, живая, извивающаяся, обернулась петлей вокруг его запястья и вонзила клыки ему в ладонь.

Раздались крики ужаса и удивления. Один стражник отпрянул назад, наткнулся на стол, перевернул кружки и расплескал выпивку. Другой шагнул вперед подхватить падающего судью. Третий бросил алебарду и с истерическими воплями бросился к двери.

Посетителей охватила паника. Часть посетителей стала ломиться в дверь, возникла свалка. Двое начали драться ножами. Еще один вор, сцепившись со стражником, покатился по полу. Перевернули подсвечник, затем второй. Комната погрузилась во мрак, слабо освещаемый лишь небольшой глиняной коптилкой на стойке.

В темноте Конан схватил Семирамиду за руку и поднял на ноги. Расшвыривая охваченную паникой толпу, нанося направо и налево удары мечом плашмя, как дубинкой, он прорвался к двери. Оказавшись снаружи, в ночи, они бросились бежать и несколько раз завернули за угол, чтобы оторваться от преследователей. Затем они остановились отдышаться. Конан сказал:

— После всего, что случилось, этот город для меня становится адски горяч. Я ухожу. Прощай, Семирамида.

— Ты не останешься провести со мной последнюю ночь?

— Не в этот раз. Я должен попытаться найти этого мерзавца Нестора. Если бы идиот не распустил язык, закон не напал бы на мой след так быстро. У него столько богатств, сколько человек может унести, а я остался ни с чем. Может, мне удастся заставить его отдать мне половину. Если нет…

Конан провел пальцем по лезвию меча.

Семирамида вздохнула.

— Пока я жива, у тебя всегда будет в Шадизаре место, где ты сможешь укрыться. Поцелуй меня на прощание.

Они кратко обнялись, и Конан исчез как тень в ночи.

Близ Коринфской Дороги, которая ведет на запад от Шадизара, в трех полетах стрелы от городских стен, стоит фонтан Нинуса. Если верить тому, что рассказывают, Нинус был богатым купцом, страдавшим от изнурительной болезни. Во сне ему явился бог и пообещал излечение, если купец построит фонтан около дороги, идущей в Шадизар с запада, чтобы путники могли умыться и утолить жажду, прежде чем войдут в город. Нинус построил фонтан, но история не говорит, излечился ли он от своей болезни.

Через полчаса после своего бегства из таверны Абулета Конан обнаружил Нестора, сидящего на бортике фонтана Нинуса.

— Ну и как твои успехи с семью бесценными камнями? — спросил Нестор.

Конан рассказал, что произошло с его долей добычи.

— Теперь, — сказал он, — поскольку изза твоего длинного языка мне придется покинуть Шадизар, и поскольку у меня нечего не осталось от сокровищ, будет справедливо, если ты разделишь свою часть со мной.

Нестор хрипло, невесело рассмеялся.

— Моя доля? Парень, вот половина того, что у меня осталось. — Он вынул из кошеля две золотых монеты и бросил одну Конану. Конан поймал ее.

— Я должен ее тебе за то, что ты вытащил меня изпод той падавшей стены.

— Что с тобой случилось?

— Когда стражники загнали меня в угол, мне удалось перевернуть стол и придавить нескольких. Я подхватил цацки, завязанные в плащ, перебросил узел через плечо и бросился к двери. Одного, который пытался меня задержать, я прирезал, но второй распорол мечом мой плащ. Все золото, все драгоценности высыпались на пол, и все, кто там был — стражники, судья, посетители — бросились их собирать, как сумасшедшие. — Он показал дыру в плаще длиной в два фута. — Полагая, что от сокровищ мне будет мало пользы, если мою голову выставят на колу над Западными Воротами, я убрался оттуда, пока это можно было сделать. Выбравшись из города, я осмотрел плащ, но все, что я нашел — вот эти две монеты, которые застряли в складке. Одна из них твоя.

Мгновение Конан хмурился. Затем широко ухмыльнулся. Низкий гортанный смех родился в его горле и перешел в громоподобный хохот.

— Отличная пара искателей сокровищ мы с тобой! Кром, ну и посмеялись же над нами боги! Вот это шутка!

Нестор сухо усмехнулся.

— Я рад, что ты видишь забавную сторону вещей. Однако, я не думаю, чтобы я или ты были теперь в безопасности в Шадизаре.

— Куда ты направишься? — спросил Конан.

— На восток. Собираюсь поступить наемником в армию Турана. Говорят, король Йилдиз нанимает бойцов, чтобы превратить свою шайкулейку в настоящую армию. Почему бы тебе не пойти со мной, парень? Ты рожден, чтобы быть солдатом.

Конан покачал головой.

— Это не для меня — весь день маршировать взадвперед по тренировочному плацу, пока какойнибудь тупоголовый офицер орет: «Шагом марш! Пики вперед!» Я слышал, на Западе можно найти неплохую добычу. Попробую пока заняться этим.

— Ну что ж, да пребудут с тобой твои варварские боги, — сказал Нестор. — Если передумаешь, найдешь меня в казармах Аграпура. Прощай!

— Прощай! — ответил Конан.

Не говоря больше ничего, он зашагал по Коринфской Дороге и вскоре затерялся в ночи.

Бог из чаши

Жуткие приключения Конана в Башне Слона и в развалинах Ларши привили ему отвращение к колдовству Востока. Он бежал на северо-запад через Коринфию в Немедию, второе из самых могущественных Гиборейских королевств после Аквилонии. В городе Нумалия он возобновил свою профессиональную карьеру вора.

Сторож Арус сжал свой арбалет трясущейся рукой и вытер капли липког пота, выступившие на его лице, когда он увидел перед собой труп растянувшийся на полированном полу. Нет ничего приятного во встрече со Смертью в уединенном месте в полночь.

Сторож стоял в просторном коридоре, освещенном гигантскими свечами, стоявшими в нишах вдоль стен. Между нишами стены были покрыты черными бархатными занавесями, между которыми висели щиты и перекрещенное оружие самого фантастического вида. Там и тут стояли фигуры редкостных богов идолы, вырезанные из камня или редкого дерева, отлитые из бронзы, железа или серебра, тускло отражающиеся в отблесках черного пола.

Арус вздрогнул. Он никогда не заходил сюда, хотя служил здесь сторожем уже несколько месяцев. Это было фантастическое учреждение, огромный музей и античное здание, которое люди называли Замком Каллиана Публико, полное редкостей со всего мира, но сейчас, в одиночестве полуночи, Арус стоял в огромном пустом зале и вглядывался в распростертый труп богатого и могущественного владельца Замка.

Даже тупым мозгам сторожа было ясно, что лежащий человек выглядит совсем не так, как он же, едущий в позолоченной колеснице по Паллиан Вэй, высокомерный и властный, со глазами, сверкающими притягивающей жизненной силой. Люди, ненавидевшие Каллиана Публико, с трудом бы узнали его сейчас, лежащего как бесформенная груда мяса, в наполовину сорванной мантии и перекосившейся пурпурной тунике. Его лицо почернело, глаза вылезли из орбит, язык вывалился из широко раскрытого рта. Его толстые руки были раскинуты в жесте странной тщетности. На толстых пальцах сверкали драгоценные камни.

— Почему они не взяли драгоценности? с трудом пробормотал сторож. Он сделал шаг и застыл, вглядываясь. Короткие волосы на его голове встали дыбом. Сквозь темную шелковую занавесь, закрывающую один из многочисленных дверных проемов, ведущих в зал, показалась чья-то фигура.

Арус увидел высокого юношу крепкого телосложения, на котором были только набедренная повязка и сандалии, застегнутые высоко на лодыжках. Его кожа была коричневой от палящего солнца выжженных степей, и Арус занервничал, взглянув на широкие плечи, массивную грудь и тяжелые руки юноши. Одного взгляда на суровые черты лица и широкий лоб незнакомца было достаточно для сторожа, чтобы понять, что юноша не немедиец. Под густой щеткой непокорных черных волос сверкала тлеющими углями пара голубых глаз. На поясе в кожаных ножнах висел длинный меч.

Арус почувствовал, как по его спине побежали мурашки. Он натянул арбалет трясущимися пальцами, чтобы выпустить стрелу в пришельца без всяких переговоров, содрогаясь от мысли о том, что может произойти, если он промахнется и не убьет его с первого выстрела.

Пришелец посмотрел на тело, лежащее на полу больше с любопытством, чем с удивлением.

— Зачем ты убил его? нервно спросил Арус.

Юноша качнул взъерошенной головой.

— Я не убивал его, ответил он, говоря по-немедийски с акцентом варвара. Кто это?

— Каллиан Публико, ответил Арус, пятясь.

Проблеск интереса показался в сумрачных голубых глазах.

— Владелец дома?

— Ага, Арус уперся в стену. Он схватил толстый бархатный шнур, висящий здесь и сильно дернул за него. С улицы донесся резкий звон колокольчика, который обычно висит перед всеми магазинами и заведениями для вызова стражи.

Пришелец вздрогнул.

— Зачем ты это сделал? спросил он. Это может привлечь внимание сторожа.

— Я и есть сторож, негодяй! вскричал Арус, собрав всю свою смелость. Стой, где стоишь. И не двигайся, иначе моя стрела пронзит тебя насквозь!

Его палец нащупал спусковой крючок арбалета, бездушное квадратное острие смотрело прямо в широкую грудь юноши. Пришелец нахмурился, его темное лицо потемнело еще больше. Он не проявил страха, но казалось, серьезно задумался подчиниться команде или рискнуть, пытаясь скрыться. Арус облизал пересохшие губы, и его кровь застыла в жилах, когда он ясно увидел в туманных глазах чужеземца борьбу с намерением убить его, Аруса.

Когда он услышал скрип открываемой двери и шум голосов, из его груди вырвался вздох благодарного облегчения. Пришелец напрягся и пристально посмотрел взглядом загнанного зверя на то, как полдюжины вооруженных людей вошли в зал. Все, кроме одного, носили алые туники нумалийской полиции. Они были подпоясаны короткими мечами, похожими на кинжалы, и в руках несли алебарды оружие с длинным древком, наполовину пика, наполовину топор.

— Что это за чертовы проделки? воскликнул передний мужчина, чьи холодные серые глаза и тонкие острые черты лица, не менее, чем гражданская одежда, выделяли его из его дородных спутников.

— Клянусь Митрой, Деметрио! вскричал Арус. Несомненно судьба этой ночью со мной. Я и не надеялся, что стража так быстро откликнется на вызов, а тем более, что ты будешь среди них!

— Я наматывал круги с Дионусом, ответил Деметрио. Мы как раз проходили мимо Замка, когда зазвонил звонок. Но кто это? О, Иштар! Хозяин Замка собственной персоной!

— Никто другой, ответил Арус, и подло убитый. Сегодня моя очередь сторожить дом всю ночь, потому что, как ты знаешь, здесь хранится огромное количество ценностей. У Каллиана Публико богатые покровители ученые, принцы и состоятельные коллекционеры редкостей. Всего несколько минут назад я попробовал дверь, которая открывается в портике и обнаружил, что она закрыта только на засов, а не на замок. Дверь запирается на засов, который можно открыть с другой стороны, и на большой замок, который можно отпереть только снаружи. Ключ был только у Каллиана Публико, это тот ключ, который висит у него не поясе. Я понял, что что-то неладно, потому что Каллиан всегда запирает эту дверь на большой замок, когда закрывает Замок, а я не видел Каллиана с тех пор, как он оставил Замок запертым и уехал на свою виллу в предместья. У меня есть ключ, которым можно отпереть засов, я вошел и увидел лежащее тело, так как видите его и вы. Я ничего не трогал.

— Так, острые глаза Деметрио остановились на мрачном пришельце. А кто это?

— Убийца, без сомнений! вскричал Арус. Он появился из вон той двери. Он из северных варваров, может, гипербореец, а может, боссонец.

— Кто ты? спросил Деметрио.

— Я Конан, киммериец, ответил варвар.

— Ты убил этого человека?

Киммериец покачал головой.

— Отвечай, когда тебя спрашивают!

Злой блеск промелькнул в мрачных голубых глазах.

— Я не собака, чтобы со мной так говорили!

— А ты наглый тип! усмехнулся спутник Деметрио, крупный мужчина, носящий знаки отличия префекта полиции. Ты, независимая дворняжка! Я выбью из него его наглость! Эй, ты! Говори! Зачем ты убил...

— Подожди немного, Дионус, приказал Деметрио. Дружище, я начальник Инквизиторского Совета города Нумалии. Будет лучше, если ты мне расскажешь, зачем ты оказался здесь, а если ты не убийца, то докажи это.

Киммериец колебался. Он не выказывал никакого страха, а только замешательство, которое обычно испытывает варвар, столкнувшийся со сложностями цивилизованной системы, работа которой загадочна для него и к тому же препятствует его планам.

— Пока он обдумывает, быстро сказал Деметрио, поворачиваясь к Арусу, скажи мне: ты видел Каллиана Публико покидающим дом этим вечером?

— Нет, мой господин, но он обычно уходит, когда я только начинаю свою стражу. Большая дверь была заперта и на засов и на замок.

— Мог ли он войти в здание снова так, чтобы ты его не заметил?

— Да, это возможно, но маловероятно. Если он вернулся со своей виллы, он бы наверняка приехал в своей колеснице, потому что путь оттуда долог. Но кто слышал, чтобы Каллиан Публико возвращался? Даже если бы я был с другой стороны Замка я бы услышал стук колес колесницы по мостовой. А я ничего такого не слышал.

— И дверь вечером была заперта раньше?

— Я могу в этом присягнуть. Я пробовал, все ли двери заперты несколько раз за ночь. Дверь была заперта еще часа полтора назад тогда я пробовал ее последний раз перед тем, как обнаружил, что она отперта.

— Ты не слышал никаких криков или шума борьбы?

— Нет, господин. Но это не странно, потому что стены в Замке такие толстые, что ни один звук не проникнет через них.

— Зачем вдаваться во все эти расспросы и размышления? Недовольно сказал дородный префект. Вот кто нам нужен. Отведем его в суд, и я выбью из него признание или размелю его кости в кашу.

Деметрио посмотрел на варвара.

— Ты понял, что он сказал? спросил инквизитор. Что ты можешь сказать в ответ?

— То, что любой, кто коснется меня, быстро отправится на встречу со своими предками в ад, процедил Киммериец сквозь сжатые зубы. Его глаза сверкали злым огнем.

— Зачем ты пришел сюда, если не ты убил этого человека? Продолжил Деметрио.

— Я пришел украсть, угрюмо ответил юноша.

— Украсть что?

Конан заколебался.

— Еду.

— Ложь, сказал Деметрио. Ты знаешь, что здесь нет еды. Или ты скажешь мне правду, или...

Киммериец положил руку на рукоятку меча, и его жест был полон угрозы, как оскал тигра.

— Оставь свои запугивания для трусов, которые боятся тебя, проворчал он. Я не выросший в городе немедиец, чтобы раболепствовать перед твоими наемными псами. Я убивал людей и получше тебя и за меньшее.

Дионус, который открыл было рот, чтобы гневно зарычать, закрыл его снова. Стража неуверенно сдвинула алебарды и пристально смотрела на Деметрио, ожидая приказаний, безмолвно слушая, как открыто не повинуются всемогущей полиции. Они ожидали команды схватить варвара. Но Деметрио не спешил отдавать такой приказ. Арус смотрел то на одного, то на другого, недоумевая, что происходит в остром мозгу Деметрио, в его голове с орлиным носом. Может, инквизитор боится разбудить варварское бешенство киммерийца, или может у него есть действительные сомнения.

— Я не обвиняю тебя в убийстве Каллиана, усмехнулся Деметрио. Но ты должен понять, что факты против тебя. Как ты проник в Замок?

— Я спрятался в тени склада за этим зданием, неохотно ответил Конан. Когда этот пес, он выбросил палец в сторону Аруса, прошел мимо и зашел за угол, я подбежал к стене и взобрался на нее...

— Это ложь! взорвался Арус. Ни один человек не сможет взобраться по той отвесной стене.

— Ты видел когда-нибудь, как киммерийцы взбираются на крутые утесы? спросил Деметрио. Я вел такое следствие. Продолжай, Конан.

— Угол украшен резьбой, сказал Киммериец. И мне было легко взобраться. Я добрался до крыши раньше, чем этот пес обогнул дом еще раз. Я нашел люк, закрытый железным засовом, который был заперт изнутри. Я разрубил его...

Арус, вспомнив толщину засова, задохнулся и двинулся на варвара, который нахмурился и продолжил:

— Я пролез через люк и вошел в верхнюю комнату. Там я не останавливался, а пошел сразу к лестнице...

— Как ты узнал, где находится лестница? Только слуги Каллиана и его богатые покровители были вхожи в верхние комнаты.

Конан застыл в упрямом молчании.

— Что ты сделал после того, как дошел до лестницы?

— Я пошел прямо вниз, пробормотал Киммериец. Она вела в комнату за вон той занавешенной дверью. Когда я посмотрел сквозь занавес, я увидел этого пса, стоящего над мертвым телом.

— Почему ты вышел из своего убежища?

— Потому что сначала я подумал, что он другой вор, который пришел украсть то, за чем... киммериец сам себя оборвал.

— То, за чем ты сам пришел сюда, закончил Деметрио. Ты не медлил в верхних комнатах, где хранятся самые богатые вещи. Тебя послал тот, кто прекрасно знает Замок, украсть что-то особое!

— И убить Каллиана Публико! воскликнул Дионус. Клянусь Митрой, мы докажем это! Схватить его, и мы получим признание еще до утра.

С чужеземным ругательством Конан отступил назад и выхватил меч с такой злостью, что острое лезвие зажужжало в воздухе.

— Назад, если вы дорожите вашими трусливыми душонками! прорычал он.

— Потому что, если вы осмеливаетесь мучить домохозяек, обирать и бить проституток, чтоб заставить их говорить, не думайте, что вы можете наложить ваши грязные лапы на горца! Спрячься со своим луком, сторож, или я выпущу твои кишки!

— Подождите! сказал Деметрио. Отзови своих псов, Дионус. Я все еще не убежден в том, что он убийца.

Деметрио наклонился к Дионусу и что-то прошептал тому на ухо, что именно, Арус не разобрал, но он подумал, что это был план, как отобрать у Конана его меч.

— Ладно, проворчал Дионус. Назад, ребята, но не спускайте с него глаз.

— Отдай мне твой меч, сказал Деметрио Конану.

— Возьми, если сможешь, ухмыльнулся Конан.

Инквизитор пожал плечами.

— Хорошо. Но не пытайся ускользнуть. Воины с арбалетами охраняют дом снаружи.

Варвар опустил лезвие, хотя расслабился только слегка, напряжение явно просматривалось в его позе. Деметрио опять повернулся к трупу.

— Задушен, пробормотал он. Зачем было душить его, если удар мечом намного быстрее и надежнее? Эти киммерийцы рождаются с мечом в руке, я никогда не слышал, чтоб они убивали таким образом.

— Возможно, чтобы отвести подозрения, сказал Дионус.

— Возможно, Деметрио ощупал тело опытными руками. Мертв по крайней мере уже час. Если Конан говорит правду о том, когда он вошел в Замок, он вряд ли смог убить человека перед тем, как вошел Арус. Правда, он может и лгать, он мог зайти и раньше.

— Я взобрался на стену, после того, как Арус прошел свой последний круг, проворчал Конан.

— Это ты так говоришь, Деметрио размышлял, глядя на горло мертвеца, которое было раздавлено в кашу темно-красного мяса. Голова обвисла на куске позвоночника. Деметрио покачал головой в сомнении.

— Зачем было убийце использовать шнур толщиной в руку? И какое ужасное сжатие могло так раздавить эту шею?

Он поднялся и пошел к ближайшей двери, открывающейся в коридор.

— Возле этой двери разбит бюст, упавший со своего постамента, сказал он, и здесь поцарапан пол, и занавеси на дверном проеме висят косо... Должно быть, Каллиана Публико атаковали в этой комнате. Наверное, он бросился от нападающего и потащил его за собой, когда побежал. В любом случае, он шатаясь вышел в коридор, где убийца настиг и прикончил его.

— Но если этот язычник не убийца, тогда где же убийца? спросил префект.

— Я еще не оправдал киммерийца, сказал инквизитор, но мы обследуем ту комнату...

Он остановился и развернулся, прислушиваясь. С улицы донесся звук колес приближающейся колесницы, который вдруг резко прекратился.

— Дионус! скомандовал Деметрио. Пошли двух человек найти эту колесницу. Привести сюда возницу.

— По звуку, сказал Арус, которому были знакомы все шумы улицы, я могу сказать, что она остановилась напротив дома Промеро, как раз на другой стороне улицы, напротив магазина торговца шелком.

— Кто такой Промеро? спросил Деметрио.

— Главный управляющий Каллиана Публико.

— Приведите его сюда вместе с возницей, сказал Деметрио.

Два охранника выбежали. Деметрио все еще осматривал тело, Дионус и оставшиеся полицейские охраняли Конана, который стоял с мечом в руке, как бронзовая фигура воплощение угрозы. Вскоре снаружи послышался шум ног, обутых в сандалии и два полицейских ввели темнокожего мужчину крепкого сложения в кожаном шлеме и длинной тунике возницы с хлыстом в руке, и маленького робкого на вид типичного представителя того класса, который, поднявшись из рядов ремесленников, становятся правой рукой купцов и промышленников. Маленький человечек с криком отпрянул от туши, растянувшейся на полу.

— О, я знал, что это повлечет за собой зло! запричитал он.

Деметрио сказал:

— Ты, я полагаю, Промеро, главный управляющий. А ты?

— Энаро, Возница Каллиана Публико.

— Кажется, тебя не очень трогает вид этого трупа, заметил Деметрио.

Черные глаза Энаро блеснули огнем.

— А почему это должно меня трогать? Кто-то сделал то, что я хотел, но не осмеливался.

— А, так, пробормотал инквизитор. Ты свободный человек?

В глазах Энаро была горечь, когда он приподнял тунику и показал клеймо раба—должника на своем плече.

— Ты знал, что твой хозяин пришел сюда сегодня вечером?

— Нет. Я привел колесницу к Замку как всегда вечером. Он сел в нее, и я повез его на виллу. Однако, перед тем, как мы выехали на Паллиан Вэй, он приказал мне повернуть и везти его назад. Он казался очень взволнованным.

— И ты привез его назад в Замок?

— Нет. Он приказал мне остановиться у дома Промеро. Там он отпустил меня, приказав вернуться вскоре после полуночи.

— Сколько было тогда времени?

— Вскоре после сумерек. Улицы были почти пустынны.

— Что ты делал после этого?

— Я вернулся в квартиры, где живут рабы, там я и оставался до тех пор, пока не пришло время ехать к дому Промеро. Я подъехал прямо туда, и ваши люди схватили меня, когда я говорил с Промеро у его двери.

— Ты знаешь, почему Каллиан пошел в дом Промеро?

— Он не говорит о делах с рабами.

Деметрио повернулся к Промеро.

— Что ты об этом знаешь?

— Ничего, когда управляющий говорил, его зубы стучали.

— Заходил к тебе Каллиан Публико, как говорил возница?

— Да, господин.

— Как долго он оставался?

— Совсем немного. А потом ушел.

— Он ушел из твоего дома в Замок?

— Я не знаю! голос управляющего задрожал.

— Зачем он приходил в твой дом?

— Поговорить... поговорить со мной о делах.

— Ты лжешь, сказал Деметрио. Зачем он приходил в твой дом?

— Я не знаю! Я ничего не знаю! голос Промеро стал истерическим. Я ничего не сделал...

— Заставь его говорить, Дионус, бросил Деметрио. Дионус что-то проворчал и кивнул одному из своих людей, который, свирепо ухмыляясь двинулся к двум пленникам.

— Ты знаешь, кто я? прорычал он, выставив вперед голову и пристально глядя на съежившуюся добычу.

— Ты Постюмо, ответил угрюмо управляющий. Ты выдавил глаз девушке в суде за то, что она не захотела выдать своего любовника.

— Я всегда получаю то, за чем пришел, прорычал охранник. Вены на его толстой шее вздулись, лицо сделалось багровым, когда он схватил несчастного управляющего за воротник туники и затряс его так, что тот почти висел.

— Говори, крыса! зарычал он. Отвечай инквизитору!

— О, Митра, пощади! завопил несчастный. Клянусь...

Постюмо дал ему ужасную пощечину сначала по одной щеке, потом по другой, потом швырнул его на пол и злобно лягнул.

— Пощады! простонала жертва. Я скажу... Я все скажу...

— Тогда вставай, трусливая душонка! ревел Постюмо. Не скули!

Дионус бросил короткий взгляд на Конана посмотреть, произвело ли все это на него впечатление.

— Ты видишь, что бывает с теми, кто перечит полиции, сказал он.

Конан ответил презрительной усмешкой.

— Он слабое существо и дурак к тому же, проворчал он. Пусть хоть один из вас тронет меня я вытрясу все его внутренности наружу.

— Ты готов говорить? спросил Деметрио.

— Все, что я знаю, начал всхлипывать управляющий, когда поднялся на ноги, подвывая как побитая собака, это то, что Каллиан пришел в мой дом вскоре после того, как я появился, а я ушел из замка вместе с ним, и отослал колесницу. Он грозил мне увольнением, если я когда-нибудь заговорю об этом. Я бедный человек, господа, у меня нет влиятельных друзей. Если я потеряю свое место, я буду голодать.

— А мне что с этого? сказал Деметрио. Как долго он оставался у тебя в доме?

— До полуночи оставалось еще часа полтора, когда он ушел, сказав, что идет в Замок и вернется после того, как сделает то, что хочет сделать.

— Что он имел в виду?

Промеро заколебался, но один только взгляд на ухмыляющегося Постюмо раскрыл ему рот.

— В замке было что-то такое, что он хотел осмотреть.

— Но зачем ему было идти одному, в такой тайне?

— Потому что эта вещь не его собственность. Ее привезли на рассвете караваном с юга. Люди из каравана ничего не знали о ней кроме того, что ее привезли караваном из Стигии и она предназначалась для Карантеса из Ханумана, жреца Ибиса. Караванщику заплатили какие-то люди, чтобы он доставил ее прямо Карантесу, но этот негодяй захотел пройти в Аквилонию такой дорогой, которая не проходит через Хануман. И он спросил, может ли он оставить эту вещь в Замке, пока Карантес не сможет за ней послать.

Каллиан согласился и сказал ему, что сам пошлет слугу известить Карантеса. Но после того, как этот человек ушел и я заговорил о гонце, Каллиан запретил мне посылать его. Он сел размышлять о том, что оставил этот человек.

— И что это было?

— Что-то типа саркофага, какие находят в древних стигийских могилах. Но этот был круглым, как покрытая металлом чаша. Материал, из которого он был сделан, был как медь, но тверже, и весь покрыт иероглифами, такими, как на древних менгирах в южной Стигии. Крышка была крепко прикручена к чаше резными полосами из металла, похожего на медь.

— Что было внутри?

— Человек из каравана не знал. Он только сказал, что те, кто дал ему саркофаг, утверждали, что это бесценная реликвия, найденная среди могил глубоко под пирамидами и посланная Карантесу, "из-за любви, которую даритель испытывает к жрецу Ибиса". Каллиан Публико полагал, что саркофаг содержит диадему королей-гигантов, живших в тех землях до того, как предки стигийцев не появились там. Он показал мне рисунок, выгравированный на крышке, который, как он клялся, выполнен в форме диадемы, которую, в соответствии с легендой, носили короли-монстры.

Он решил открыть чашу и посмотреть, что в ней. Он просто сходил с ума, когда думал о легендарной диадеме, украшенной такими невиданными драгоценными камнями, известными только древним расам, что только один из них может быть оценен выше, чем все драгоценности современного мира.

Я предупреждал, чтоб он не делал этого. Но почти перед полуночью он пошел один в Замок, прячась в тени, пока сторож не прошел на другую сторону дома, а затем открыв дверь ключом, который он носил на поясе. Я наблюдал за ним из тени магазина шелков пока он не вошел, а затем я вернулся в свой дом. Если диадема или что-то другое большой ценности оказалось бы в чаше, он намеревался спрятать это где-нибудь в замке и снова незаметно исчезнуть. Затем на рассвете он хотел поднять большой крик, говоря, что воры забрались в его дом и украли собственность Карантеса. Никто не должен был знать о его ночных похождениях, кроме возницы и меня, и никто из нас не предал бы его.

— А сторож? спросил Деметрио.

— Каллиан не думал, что сторож его увидит, он собирался распять его как сообщника воров, ответил Промеро. Арус сглотнул комок и смертельно побледнел, когда понял все двуличие и коварство своего работодателя.

— Где этот саркофаг? спросил Деметрио. Промеро показал, и инквизитор хмыкнул:

— Так. Как раз та комната, в которой Каллиан и был атакован.

Промеро затряс тонкими руками.

— Зачем человек из Стигии будет посылать Карантесу подарок? Древние боги и подозрительные мумии прибывали раньше по караванным путям, но кто любит жрецов Ибиса в Стигии, где до сих пор поклоняются Сету, который свертывается кольцами среди могил в темноте. Бог Ибис сражается с Сетом с первого рассвета над землей, а Карантес борется со жрецами Сета всю свою жизнь. Здесь кроется что-то темное и странное.

— Покажи нам саркофаг, скомандовал Деметрио, и Промеро, колеблясь, показал дорогу. Все последовали за ним, за исключением Конана, который был явно не обращал внимания на настороженные взгляды охранников, следящих за ним, и казался просто любопытствующим. Все прошли через разорванные занавеси и вошли в комнату, которая была освещена еще тусклее, чем коридор. Двери на другой стороне комнаты вели в другие помещения, а стены были испещрены фантастическими образами, богами странных земель и далеких народов. Промеро резко вскрикнул.

— Смотрите! Чаша! Она открыта... и пуста!

В центре стоял странный черный цилиндр около четырех футов в высоту и почти три фута в диаметре в самой широкой его части, которая была посредине между верхом и низом. Тяжелая, гравированная крышка лежала на полу, а за ней валялись молоток и долото. Деметрио посмотрел внутри, замер на мгновение в недоумении над смутными иероглифами и повернулся к Конану.

— Это то, что ты пришел украсть?

Варвар покачал головой.

— Разве один человек может вынести это отсюда?

— Полосы разрезаны долотом, размышлял Деметрио, и в спешке. Есть отметины, где молоток не попал по долоту и бил по металлу. Мы можем предположить, что Каллиан открыл чашу. Кто-то прятался неподалеку возможно за занавесями дверного проема. Когда Каллиан открыл чашу, убийца набросился на него, или он мог убить Каллиана и открыть чашу сам.

— Это страшная вещь, задрожал управляющий. Она слишком древняя, чтобы быть священной. Кто когда-нибудь видел металл, подобный этому? Он кажется тверже аквилонской стали, а посмотрите, как она разъедается ржавчиной. Но посмотрите, здесь, на крышке! Промеро показал трясущимся пальцем. Что вы скажете об этом?

Деметрио пододвинулся ближе к выгравированному рисунку.

— Я бы сказал, что он изображает корону или что-то в этом роде, хмыкнул он.

— Нет! воскликнул Промеро. Я предупреждал Каллиана, но он не верил мне! Это змея, кусающая себя за хвост. Это знак Сета, Старого Змия, божества стигийцев! Чаша слишком древний предмет для человеческого мира. Это реликт из времен, когда Сет ходил по земле в обличье человека. Возможно, раса, которая пошла от него, хранила останки своих царей в таких футлярах, как этот.

— И ты хочешь сказать, что эти кости поднялись, задушили Каллиана Публико и отправились погулять?

— В этой чаше лежал не человек, прошептал управляющий. Его глаза округлились и загорелись. Какой человек сможет поместиться здесь?

Деметрио выругался.

— Если Конан не убийца, то убийца все еще где-то в здании. Дионус и Арус, останьтесь здесь со мной, и вы, трое задержанных, останьтесь тоже. Остальные, обыскать весь дом! Убийца, если он не ускользнул до того, как Арус обнаружил труп, мог уйти только тем путем, которым вошел Конан, и в этом случае варвар должен был видеть его. Если варвар говорит правду.

— Я не видел никого, кроме этой собаки, проворчал Конан, показывая на Аруса.

— Конечно не видел, потому что ты и есть убийца, сказал Дионус. Мы зря теряем время, но мы обыщем дом, чтоб соблюсти формальности. Но если мы никого не найдем, я обещаю, что ты будешь сожжен. Вспомни закон, черноволосый дикарь: за убийство ремесленника ты будешь отправлен на копи, за купца тебя повесят, но за дворянина тебя сожгут!

Конан в ответ оскалил зубы. Воины начали обыск. Оставшиеся в комнате слышали, как они топают вверх и вниз по лестницам, передвигают какие-то предметы, открывают двери и перекрикиваются из разных комнат.

— Конан, сказал Деметрио, ты знаешь, что будет означать для тебя то, что они никого не найдут?

— Я не убивал его, огрызнулся киммериец. Если бы он помешал мне, я бы раскроил ему череп. Но я не видел его до того, как увидел его труп.

— По меньшей мере, кто-то послал тебя сюда красть, сказал Деметрио,— а своим молчанием ты сам же обвиняешь себя еще и в убийстве. Того очевидного факта, что ты здесь, уже достаточно, чтобы послать тебя на копи, признаешь ли ты свою вину или нет. Но если ты расскажешь все, как есть, ты можешь спасти себя от позорного столба.

— Ладно, неохотно промолвил варвар. Я пришел сюда украсть заморийский бриллиантовый браслет. Человек дал мне план Замка и рассказал, где мне его искать. Браслет хранится в той комнате, Конан показал, в какой, в нише на полу под медным Шемским божеством.

— Он говорит правду, сказал Промеро. Я думаю, не больше полудюжины человек во всем мире знают секрет этого тайника.

— Но если тебе так доверяют, с насмешкой сказал Дионус, собирался ли ты отдавать браслет человеку, который нанял тебя?

И вновь голубые глаза блеснули огоньками обиды.

— Я не собака, пробормотал варвар. Я держу свое слово.

— Кто тебя сюда послал? спросил Деметрио, но Конан угрюмо молчал.

Охранники по одному вернулись после своих поисков.

— В доме не прячется ни один человек, сказали они. Мы обыскали все вокруг. Мы нашли люк, через который вошел варвар, засов на нем был перерублен пополам. Человека, который захотел бы улизнуть тем путем, увидела бы наша охрана, разве что он сбежал до того, как мы пришли. Однако, для того, чтобы добраться до люка снизу, он должен был бы нагромоздить кучу мебели, а этого сделано не было. Почему он не мог уйти через центральную дверь как раз перед тем, как Арус обошел дом?

— Потому что, сказал Деметрио, дверь была заперта изнутри, а ключи, которыми можно было ее открыть, находятся один у Аруса, а другой до сих пор висит на поясе Каллиана Публико.

Другой охранник сказал:

— Мне кажется, я видел канал, которым воспользовался убийца.

— Где же он, дурень? воскликнул Дионус.

— В комнате, примыкающей к этой, ответил охранник. Это толстый черный канат, закрученный вокруг мраморной колонны. Я не смог его достать.

Он повел в комнату, заполненную мраморными статуями и показал на высокую колонну. Вдруг он замер.

— Канат исчез! закричал он.

— Его никогда здесь не было, фыркнул Дионус.

— Клянусь Митрой, был! Он был закручен кольцами вокруг этих вырезанных листьев. Здесь так темно, что я не могу сказать ничего больше, но он был здесь!

— Ты пьян, сказал Деметрио, поворачивая назад. Слишком высоко, чтобы человек мог достать, и никто не сможет взобраться по гладкой колонне.

— Киммериец может, пробормотал один из охранников.

— Возможно. Говоришь, Конан задушил Каллиана, затянул канат вокруг колонны, пересек коридор и спрятался в комнате, где есть лестница. Как же тогда он смог снять канат после того, как ты его увидел? Он был среди нас с тех пор, как Арус нашел тело. Нет, скажу я вам, Конан не совершал преступление. Мне кажется, настоящий преступник убил Каллиана, чтобы спрятать то, что было в чаше и сейчас скрывается в каком-нибудь укромном уголке Замка. Если мы не сможем найти его, нам придется обвинить варвара, чтобы удовлетворить правосудие, но... где же Промеро?

Все разрозненно вернулись к молчаливому телу в коридор. Дионус заревел, вызывая Промеро, который вышел из комнаты, где стояла пустая чаша. Его лицо было белым, он весь дрожал.

— Что на этот раз, дружище? раздраженно воскликнул Деметрио.

— Я нашел символ в нижней части чаши, зачастил Промеро. Но это не древний иероглиф, это недавно вырезанный символ! Знак Тота-Амона, стигийского колдуна, злейшего врага Карантеса! Должно быть он нашел чашу в какой-то страшном расселине под пирамидой. Боги древних времен не умирают, как люди, они погружаются в долгий сон, а их поклонники закрывают их в саркофаги, но так, что чужая рука не может потревожить их сон. Тот-Амон послал смерть Карантесу, алчность Каллиана заставила его выпустить этот ужас на свободу, и сейчас он скрывается где-то здесь, рядом с нами, и сейчас, может, он подкрадывается к нам...

— Ты бормочущий дурак! зарычал Дионус, залепив ему тяжелую пощечину. Ну, Деметрио, сказал он, поворачиваясь к инквизитору, я не вижу ничего другого, как только арестовать варвара...

Киммериец вскрикнул, пристально глядя на дверь комнаты, которая примыкала к комнате со статуями.

— Смотрите! воскликнул он. Там что-то двигалось в комнате, я видел! Я видел это сквозь занавеси! Что-то проскользнуло по полу как темное облако!

— Ерунда, фыркнул Постюмо. Мы обыскали эту комнату...

— Он что-то видел! голос Промеро дрожал в истерическом возбуждении.

— Это проклятое место! Что-то вышло из саркофага и убило Каллиана Публико! Оно прячется там, где никакой человек не может спрятаться и сейчас скрывается в той комнате! Митра защитит нас от сил тьмы! он схватил скрюченными пальцами руку Дионуса. Обыщите ту комнату, мой господин!

Когда префект вырвался из яростной хватки управляющего, Постюмо сказал:

— Ты обыщешь ее сам!

Схватив Промеро за шею и пояс, он толкнул визжащего несчастного в дверь перед собой, на мгновенье остановился и с такой силой зашвырнул его в комнату, что управляющий упал и остался лежать оглушенный падением.

— Достаточно, проворчал Дионус, глядя на молчащего киммерийца.

Префект поднял руку, в воздухе чувствовалось напряжение, как вдруг атмосфера разрядилась. Вошел охранник, таща за собой гибкого богато одетого юношу.

— Я увидел, как он крался с задней стороны Замка, отрапортовал охранник, ожидая похвалы. Вместо этого он услышал такие ругательства, что волосы у него поднялись дыбом.

— Отпусти дворянина, кретин! заорал префект. Разве ты не знаешь Азтриаса Петаниуса, племянника губернатора?

Смущенный охранник вышел, а щеголеватый молодой дворянин принялся чистить свой разукрашенный рукав.

— Оставьте свои извинения, добрый Дионус, прошепелявил он. Я понимаю, все на дежурстве. Я возвращался с поздней пирушки и решил пройтись, чтоб проветрить мозги от винных паров. А что у нас здесь? Клянусь Митрой, неужели это убийство?

— Убийство и есть, мой господин, ответил префект. Но у нас уже есть подозреваемый, и хотя, кажется, Деметрио имеет сомнения на этот счет, мы, несомненно, отправим его на кол.

— Порочная скотина, промямлил молодой аристократ. Какие могут быть сомнения в его вине? Никогда прежде я не видел такую злодейскую рожу.

— О нет, ты видел, собака, огрызнулся киммериец. Когда ты нанимал меня украсть для тебя заморийский браслет. Откроемся, а? Да ведь ты ждал меня в тени деревьев забрать свою добычу! Я бы не открыл твоего имени, если бы ты сказал мне хоть одно порядочное слово. Теперь расскажи этим псам, что ты видел, как я взбирался по стене после того, как сторож сделал свой последний круг, чтобы они знали, что у меня не было времени убивать эту жирную свинью до того, как вошел Арус и нашел тело.

Деметрио быстро глянул на Азтриаса, но тот не изменился в лице.

— Если то, что он сказал, правда, мой господин, сказал инквизитор, — это снимает с него подозрения в убийстве, и мы можем просто умолчать о попытке кражи. Киммериец заслужил десять лет тяжелых работ за попытку пробраться в дом, но если вы скажете слово, мы дадим ему уйти, и никто кроме нас не будет знать об этом. Я понимаю, не вы первый молодой дворянин, который прибегает к такому средству, чтоб оплатить долги в азартных играх, но вы можете проявить благоразумие.

Конан выжидающе смотрел на молодого дворянина, но Азтриас пожал своими худыми плечами и прикрыл зевок холеной белой рукой.

— Я совершенно не знаю его, ответил он. Он сошел с ума, утверждая, будто я нанял его. Отправьте его в пустыни. У него крепкая спина и тяжелая работа в копях будет как раз для него.

Глаза Конана вспыхнули и он дернулся как ужаленный. Охранники напряглись, сжимая свои алебарды, а затем расслабились, когда он угрюмо опустил голову. Арус не мог сказать, видит он всех остальных из-под своих тяжелых черных бровей.

Киммериец нанес удар без предупреждения, как бросившаяся кобра, его меч сверкнул в свете свечей. Азтриас пронзительно вскрикнул и вдруг смолк, — его голова слетела с плеч, ливнем полилась кровь, черты лица застыли в белой маске ужаса.

Деметрио выхватил кинжал и шагнул вперед. Мягко, как кошка Конан развернулся и направил убийственный удар в пах инквизитора. Деметрио инстинктивно отпрянул, едва отклонив клинок, который погрузился в его бедро, отскочил от кости и вышел с другой стороны ноги. Деметрио со стоном упал на колено.

Конан не останавливался. Алебарда, которую швырнул Дионус, спасла череп префекта от свистящего лезвия, которое легко повернулось, перерезав древко и, скользнув по его голове, снесло правое ухо. Ослепительная скорость варвара парализовала полицию. Половина из них пала еще до того, как смогла сразиться, за исключением дородного Постюмо, которому больше благодаря везению, чем мастерству, удалось обхватить руками киммерийца, лишив того возможности двигать рукой с мечом. Левая рука Конана взлетела к голове гвардейца, и Постюмо свалился с пронзительным криком, стискивая зияющую красным глазницу на том месте, где должен был быть глаз.

Конан отскочил от летящих в него алебард. Его прыжок вынес его из кольца его врагов туда, где Арус перезаряжал свой арбалет. Удар ногой в живот опрокинул позеленевшего сторожа, и нога Конана сокрушила челюсть сторожа. Несчастный сторож завопил сквозь осколки зубов и кровавую пену, текущую из его разбитых губ.

Вдруг все застыли от душераздирающего ужасного крика, который раздался из комнаты, в которую Постюмо зашвырнул Промеро. Из двери, завешенной бархатом, появился, пошатываясь, управляющий и остановился, сотрясаемый беззвучными рыданиями. Слезы лились по его рыхлому лицу и капали с широких отвисших губ. Он был похож на плачущего младенца-идиота.

Все остановились, глядя на него: Конан со своим мечом, с которого капала кровь, полиция со своими поднятыми алебардами, Деметрио, согнувшийся на полу и пытающийся остановить кровь, струящуюся из глубокой раны на бедре, Дионус, схватившийся за кровоточащее место, где было ухо, скулящий Арус, выплевывающий остатки разбитых зубов, даже Постюмо, прекративший свои завывания и моргающий оставшимся глазом.

Промеро вывалился в коридор, стал неподвижно перед ними и разразился невыносимым безумным смехом:

— У бога длинная шея! Ха-ха-ха! О, эта проклятая длинная шея! и после страшных конвульсий оцепенел и упал с отсутствующей ухмылкой на пол.

— Он мертв! прошептал Дионус в страхе, забыв о собственной боли и о варваре, который стоял со своим мечом рядом с ним. Он наклонился над телом, затем выпрямился, его поросячьи глазки широко раскрылись.

— Он не ранен! Во имя Митры, что же в этой комнате?!

Над всеми повис ужас, все с криками побежали к выходной двери. Гвардейцы, побросав свои алебарды, смешались в царапающуюся и пронзительно кричащую толпу, выбежали как безумные. Арус бежал за ними, полуслепой Постюмо, спотыкаясь, плелся за своими друзьями, визжа, как раненая свинья, умоляя их не бросать его одного. Он был одним из самых последних, и те, кто бежал за ним, повалили и топтали его, крича в ужасе. Он полз позади всех, а за ним хромал Деметрио, сжимая свое кровоточащее бедро. Полиция, возница, сторож, раненые или целые, выбежали с воплями на улицу, где полицейские, охраняющие дом, тоже поддались панике и присоединились к бегству, даже не спрашивая, чем это вызвано.

Конан стоял в огромном коридоре один, за исключением трех трупов, лежащих на полу. Варвар перехватил свой меч и зашагал в комнату. Она была завешена богатыми шелковыми гобеленами. Шелковые диванные подушки были разбросаны по полу, а из-за тяжелого позолоченного экрана на киммерийца смотрело Лицо.

Конан с удивлением вглядывался в холодное лицо классической красоты. Ничего похожего он никогда не видел среди людей. Ни слабости, ни пощады, ни мучений, ни доброты, никакие другие человеческие эмоции не отражались в его чертах. Это могла быть мраморная маска бога, вырезанная рукой мастера, исключительно для безошибочной жизни, жизни холодной и странной, такой, которой киммериец никогда не знал и не понимал. Он мельком подумал о мраморном великолепии тела, скрываемого экраном, оно должно быть великолепно, думал он, если лицо было так нечеловечески красиво.

Но пока он мог видеть только голову, которая раскачивалась из стороны в сторону. Губы открылись и произнесли одно-единственное слово густым вибрирующим тоном как золотые колокола, которые звенят в храмах Кхитая, затерянных в джунглях. Это был неизвестный язык, забытый еще до того, как поднялись королевства людей, но Конан понял, что это значит: "Подойди!"

И киммериец приблизился, отчаянно прыгнув и со свистом разрубив воздух. Прекрасное лицо взлетело над телом, ударилось об пол с этой стороны экрана и еще немного прокатилось, прежде чем застыть.

У Конана по спине побежали мурашки, потому что экран затрясся от содроганий чего-то, что скрывалось за ним. Он видел и слышал множество умирающих людей, но он никогда не слышал, чтобы человеческое создание могло издавать такие звуки при своей кончине. Это был шум, как будто кто-то барахтался, стучал, молотил чем-то. Экран шатался, качался, наклонялся и наконец с металлическим звуком упал Конану под ноги. Он посмотрел за экран.

Ужас обрушился на киммерийца. Он побежал, силы не покидали его в безумном бегстве, пока шпили Нумалии не растворились в предрассветной дымке за ним. Мысли о Сете были похожи на кошмар, но дети Сета, которые когда-то правили землей, сейчас спят в темных пещерах под черными пирамидами. За позолоченным экраном лежало не человеческое тело, а только мерцающие безголовые кольца гигантской змеи.

Рука Нергала

Конан вошел во вкус гиборейских интриг. Он ясно видел, что нет существенной разницы между мотивами обитателей дворца и жителей Крысиной Норы. Зато во дворце можно поживиться гораздо большим. На своей собственной лошади, с запасом провизии, полученным от благодарного — и предусмотрительного — Мурильо, Конан отправляется посмотреть на цивилизованный мир, который он не прочь превратить в свою добычу.

Дорога Королей, что вьется по гиборейским королевствам, в конце концов приводит его на восток, в Туран, где Конан поступает на службу в армию короля Йилдиза. Сначала ему военная служба приходится не по душе, так как он слишком своенравен и горяч, чтобы легко смириться с дисциплиной. Более того, поскольку на тот момент Конан еще неважный наездник и лучник, а главной силой туранской армии считаются именно конные лучники, его направляют в низкооплачиваемое нерегулярное подразделение. Однако вскоре он получает шанс продемонстрировать свою истинную храбрость.

1. Черные тени

— Кром!!!

Проклятие сорвалось с угрюмо сжатых губ юного воина. Он откинул голову, взмахнув взъерошенной гривой черных волос, и обратил к небу горящие голубые глаза. Они расширились от изумления. Жуткая дрожь суеверного ужаса прошла по его высокой, мощного телосложения фигуре. Воин был широкоплечий, с огромной грудной клеткой, узкобедрый, длинноногий, дочерна загоревший под жгучим солнцем пустошей и почти нагой, если не считать обрывка ткани на бедрах и сандалий с ремнями до голени.

В начале битвы он был на коне, как солдат нерегулярной кавалерии. Но его лошадь, которую он получил от аристократа Мурильо из Коринфии, пала от стрел неприятельских лучников в числе первых, и юноша сражался пешим. Его щит был разбит ударами врагов; он бросил щит и сражался с одним мечом.

Сверху, с прожигаемого солнцем неба над лишенной растительности, продуваемой ветрами туранской степью, где сошлись в безумной ярости схватки две великих армии, явился ужас.

Поле битвы было охвачено заревом заката и промокло насквозь от крови людей. Могучая армия Йилдиза, короля Турана, в которой юный воин служил наемником, пять долгих часов сражалась против закованных в железо легионов Манхассем Хана, мятежного сатрапа Пограничья Заморы, что лежит на севере Турана. И вот теперь, медленно кружа, вниз с кровавокрасного неба спускались неведомые твари. Ничего подобного варвар не видел, и не слышал ни о чем таком в своих многочисленных скитаниях. Это были черные призрачные чудовища, парящие на широких перепончатых крыльях, как у летучих мышей.

Две армии продолжали сражаться, не замечая их. Только Конан, который находился на невысоком холме, окруженный телами врагов, сраженных его мечом, увидел, как они спускаются с окрашенного закатом неба.

Опершись на меч, с которого капала кровь, и позволив утомленным рукам немного отдохнуть, он уставился на жутких призраков. Ибо они казались более призрачными, нежели материальными — полупрозрачными, как клубы ядовитого черного дыма или призрачные тени гигантских летучих мышейвампиров. Узкие щели глаз пылали злым зеленым огнем в черных призрачных фигурах.

В тот миг, когда Конан заметил их, и волосы у него на загривке встали дыбом от ужаса перед сверхъестественным, что присущ варварам, чудовища ринулись вниз, на поле битвы — как стервятники на кровь. Ринулись убивать.

Крики боли и страха раздались среди армии короля Йилдиза, когда черные тени набросились на их ряды. Куда бы ни падал черный дьявол, он оставлял за собой труп. Их были сотни, и ряды усталых воинов туранской армии рассыпались. Солдаты падали, спотыкались, бежали, в панике побросав оружие.

— Сражайтесь, псы! Стойте и сражайтесь! — громовым ревом отдавая приказы, высокий человек верхом на огромной черной кобыле пытался сохранить ломающиеся линии. Конан заметил блеск посеребренной кольчуги под богатым голубым плащом, лицо с ястребиным носом и черной бородой, величественное и жесткое под остроконечным стальным шлемом, в котором кровавое солнце отражалось как в зеркале. Он знал, что этот человек — Бакра из Акифа, генерал короля Йилдиза.

С раскатистым проклятием гордый командующий выхватил кривую саблю и ударил всей плоскостью клинка. Быть может, ему бы удалось восстановить ряды, но одна из дьявольских теней ринулась на него со спины. Тварь окутала его полупрозрачными дымчатыми крыльями — смертельное объятие. Генерал окаменел. Конан видел его лицо, которое внезапно побледнело, его застывшие глаза, полные ужаса — видел сквозь окружающие человека крылья, как белую маску сквозь вуаль из тонкого черного кружева.

Лошадь генерала обезумела от ужаса и встала на дыбы. Но призрачная тварь подхватила генерала с седла. Мгновение она держала его на весу, медленно взмахивая крыльями, затем позволила упасть окровавленному, изодранному трупу в лохмотьях одежд. Лицо, которое смотрело на Конана сквозь пелену призрачных крыльев с выражением предельного ужаса, превратилось в кровавое месиво. Так закончилась карьера Бакры из Акифа.

Так закончилось и его сражение.

Когда командующий был убит, армия обезумела. Конан видел, как бывалые ветераны, за плечами у которых был не один десяток кампаний, с воплями бежали с поля боя, словно зеленые новобранцы. Он видел, как гордые аристократы визжали от страха, будто трусливые слуги. А за ними, нетронутые летучими фантомами, гнались воины мятежного сатрапа, стремясь укрепить свое полученное сверхъестественным путем превосходство. День был потерян — если только не найдется решительный человек, который не дрогнет и соединит разбитую армию своим примером.

Внезапно перед первыми из бегущих солдат выросла фигура столь дикая и угрюмая, что вид ее остановил их безрассудное паническое бегство.

— Стоять, трусливые ублюдки! Не то, клянусь Кромом, я накормлю сталью ваши животы!

Это был наемниккиммериец. Его темное лицо напоминало угрюмую каменную маску, от которой веяло холодом смерти. Свирепые глаза под черными нахмуренными бровями сверкали вулканической яростью. Нагой, залитый с головы до ног дымящейся кровью, он держал длинный тяжелый меч в могучем, покрытом шрамами кулаке. Голос его был подобен глубокому ворчанию грома.

— Назад, если вы хоть скольконибудь дорожите вашими презренными жизнями, вы, белобрюхие псы! НАЗАД! Или я выверну ваши трусливые кишки к вашим ногам. Подними на меня свой ятаган, гирканская свинья, и я вырву твое сердце голыми руками и заставлю тебя съесть его, прежде чем ты умрешь! Что? Разве вы женщины, чтобы бежать от теней? Но вы же только что были мужчинами — о да, и вы сражались, как подобает мужчинам Турана. Вы бились с врагами, вооруженными сталью, вы встречали их лицом к лицу. Теперь вы струсили и бежите прочь, словно дети от ночных теней. Ффу! Я горжусь тем, что я варвар, когда вижу вас, воспитанных в городе слабаков, шарахающихся от стаи летучих мышей!

На миг ему удалось задержать их — но только на миг. Чернокрылый кошмар ринулся на него, и он — даже он — отшатнулся от жутких черных крыльев и вони ядовитого дыхания.

Солдаты бежали, оставив Конана в одиночку сражаться с тварью. И он сразился. Прочно упершись ногами, он взмахнул огромным мечом, выгнув корпус и вложив в удар всю силу спины, плеч и могучих рук.

Меч сверкнул, описав свистящую дугу стали и расколол фантом на две половины. Но, как и предполагал Конан, тварь была нематериальна. Меч встретил не больше сопротивления, чем сопротивление воздуха. Сила удара вывела воина из равновесия, и он растянулся на каменистой земле.

Над ним парила призрачная тварь. Его меч прорезал в ней большую дыру, подобно тому, как можно, взмахнув рукой, рассечь струйку дыма. Но у него на глазах туманное тело возвращало себе прежние очертания. Глаза, как щели, полные адского зеленого огня, сверкнули на него. Они горели жуткой радостью и нечеловеческим голодом.

— Кром!! — выдохнул Конан. Может, это было проклятие, но прозвучало оно почти как мольба.

Он попытался вновь поднять меч, но тот выпал из онемевших рук. В тот миг, когда меч рассекал призрачную тварь, он стал чудовищно холодным, исполненным наводящего дрожь холода небесных бездн, что щерятся чернотой позади далеких звезд.

Призрачная летучая мышь парила низко, медленно взмахивая крыльями, словно пожирая глазами свою лежащую жертву и впитывая в себя ее суеверный страх.

Бессильными руками Конан попытался нащупать за ремнем из сырой кожи, который поддерживал его набедренную повязку, кинжал с узким лезвием. Но его онемевшие пальцы вместо рукоятки кинжала наткнулись на кожаный кошель, который висел на ремне, и коснулись чегото гладкого и теплого внутри кошеля.

Конан отдернул руку, когда странное тепло пронзило его пальцы и оживило нервы. В кошеле лежал странный амулет, который он нашел вчера, когда они стояли лагерем в Бахари. Прикоснувшись к гладкому камню, он освободил неизвестные силы.

Черная тварь внезапно шарахнулась от него. Мгновением ранее она была так близко, что его тело покрылось мурашками от сверхъестественного холода, который исходил от призрака. Теперь тварь вовсю улепетывала от него, яростно маша крыльями.

Конан с трудом поднялся на колени, чувствуя слабость, которая сковывала тело. Сначала призрачный холод прикосновения фантома, затем это пронзительное тепло, которое прошило насквозь его нагое тело. Он чувствовал, как его физические силы тают меж этих двух могучих противоборствующих Сил. Перед глазами у него поплыло, он был на грани потери сознания. Конан яростно тряхнул головой, чтобы прояснить мысли, и осмотрелся.

— Митра! Кром и Митра! Неужели весь мир сошел с ума?

Смертоносная армия летучих ужасов заставила солдат генерала Бакры бежать с поля боя. Те, кто бежал недостаточно быстро, были перебиты. Ухмыляющихся солдат армии Манхассем Хана твари не трогали — не обращали на них внимания, как будто солдаты Яралета и призрачные кошмарные твари были соратниками, состоящими в какомто нечистом союзе, заключенном при помощи черной магии.

Но теперь пришел черед воинов Яралета с воплями бежать с поля боя от призрачных вампиров. Обе армии разбиты и бежали: неужели мир действительно сошел с ума, вопрошал Конан закатные небеса.

Что до киммерийца, силы и сознание покинули его окончательно. Он погрузился в черноту беспамятства.

2. Кровавое поле

Солнце, словно багровый уголь, тлело над горизонтом. Оно взирало на поле боя подобно единственному глазу, что безумно сверкает в уродливом лбу циклопа. Объятое молчанием смерти, заваленное обломками войны, поле битвы простиралось мрачное и неподвижное под огненными лучами светила. Тут и там среди распростершихся недвижных тел красные лужи застывшей крови лежали тихими озерами, отражающими кровавые небеса.

Темные фигуры украдкой пробирались в высокой траве, обнюхивая и наваленные грудами трупы и повизгивая. Их горбатые спины и уродливые собакоподобные морды выдавали в них степных гиен. Для них поле битвы будет банкетным столом.

Вниз с багровеющего неба, неуклюже взмахивая крыльями, спускались черные стервятники попировать мертвецами. Угрюмые птицы падали на истерзанные тела с шелестом темных крыльев. Если не считать этих пожирателей падали, ничто не двигалось на объятом молчанием, залитом кровью поле. Оно было неподвижно, как сама смерть. Ни скрип колес колесницы, ни рев бронзовых труб не нарушали сверхъестественное молчание. Тишина смерти сменила здесь отгремевший гром битвы.

Подобно наводящим ужас предвестникам Судьбы неровная линия цапель медленно пролетела низко над горизонтом, направляясь к заросшим тростником берегам реки Незвая. Ее разлившиеся в половодье воды отсвечивали тусклым багровым блеском в последних солнечных лучах. За рекой черная громада обнесенного стеной города Яралет высилась горой цвета эбенового дерева на фоне сумерек.

Однако единственная крошечная фигура все же двигалась на этом широко раскинувшемся поле смерти, освещенном тлеющими углями заката. Это был юный гиганткиммериец с черной гривой волос и горящими голубыми глазами. Черные крылья межзвездного холода лишь слегка коснулись его; жизнь зашевелилась в нем и сознание вернулось. Он расхаживал по черному полю, слегка хромая, так как на бедре у него была ужасная рана, которую он получил в горячке боя, а заметил и наспех перевязал только когда очнулся и попытался встать.

Внимательно, хоть и нетерпеливо, он продвигался среди мертвых, залитых кровью. Он был покрыт засохшей кровью с головы до ног, а огромный меч в его руке был запятнан багровым по самую рукоять. Конан устал до смерти, а его горло пересохло, как пустыня. Он испытывал боль от двух десятков ран. Все они были не более чем порезами и царапинами, кроме огромного разреза на бедре. Мучимый голодом и жаждой, он страстно мечтал о куске мяса и бурдюке вина.

Хромая среди мертвых тел, перебираясь от покойника к покойнику, он ворчал, как голодный волк, и сыпал гневными проклятиями. Конан ввязался в эту туранскую войну как наемник, у которого не было ничего, кроме лошади — теперь убитой — и огромного меча, который он держал в руке. Теперь сражение было проиграно, война закончилась, и он остался в полнейшем одиночестве посреди вражеской земли. Он надеялся по крайней мере поживиться у павших какиминибудь ценными предметами, которые им больше не нужны. Кинжал с украшенной драгоценными камнями рукоятью, золотой браслет, серебряная нагрудная пластина — несколько таких штучек, и он сможет купить себе дорогу прочь из владений Манхассем Хана и вернуться в Замору не с пустыми руками.

Но до него здесь побывали другие: либо воры, прокравшиеся из темного города, либо солдаты, вернувшиеся на поле битвы, с которого ранее бежали. Потому что вся добыча была унесена с поля, остались только сломанные мечи, расколотые копья, помятые шлемы и щиты. Конан осмотрел усыпанную трупами и мусором равнину, яростно ругаясь. Он лежал в беспамятстве слишком долго; даже искатели добычи уже покинули поле. Он был волком, который промедлил, и шакалы украли его добычу. В данном случае это были шакалы в человеческом облике.

Выпрямившись, он прекратил свои бесплодные поиски с фатализмом истинного варвара. Пора было обдумать, что делать дальше. Сведя брови к переносице, задумчиво нахмурившись, Конан неуверенно глянул вдаль, где на фоне умирающего блеска заката черными грубыми силуэтами высились квадратные, с плоскими крышами башни Яралета. Не стоит надеяться найти там прибежище тому, кто сражался под знаменами короля Йилдиза! Однако ни одного города, вражеского или дружеского, поблизости больше не было. А Аграпур, столица Йилдиза, лежит в сотнях лиг к югу…

Погруженный в раздумья, он не заметил приближения высокой черной фигуры, пока его слуха не достигло слабое дрожащее ржание. Конан быстро обернулся, не нагружая свою раненую ногу, и угрожающе поднял меч. Затем он расслабился и улыбнулся.

— Кром! Ну ты меня и напугала. Значит, я не единственный, кто выжил?

— ухмыльнулся Конан.

Высокая черная кобыла дрожала и смотрела на обнаженного гиганта большими испуганными глазами. Это была та самая кобыла, на которой скакал генерал Бакра, лежащий теперь гдето здесь, на поле, в луже крови.

Кобыла тихонько заржала, благодарная звуку дружелюбного человеческого голоса. Хотя Конан и не был опытным наездником, он видел, что лошадь в плохом состоянии. Ее вспотевшие от страха бока вздымались, а длинные ноги дрожали от крайней усталости. Конан угрюмо подумал, что дьявольские летучие мыши поразили ужасом и ее сердце тоже. Он заговорил успокаивающе, и осторожно подходил все ближе, пока не смог протянуть руку и погладить переступающую с ноги на ногу лошадь. Мягкими движениями он заставил ее слушаться.

На его далекой северной родине лошади встречались редко. Среди безденежных варваров киммерийских племен, от которых он происходил, хороший конь мог быть только у очень богатого вождя или у храброго воина, который добыл скакуна в бою. Но несмотря на свое незнание тонкостей обращения с лошадьми, Конан сумел успокоить огромную черную кобылу и вскочил в седло. Он уселся верхом, разобрал поводья и медленно двинулся по полю, которое теперь представляло собой область чернильной темноты во мраке ночи. Конан почувствовал себя лучше. В седельных сумках была провизия, а верхом на доброй лошади у него было куда больше шансов пересечь пустую и безжизненную тундру и добраться до границ Заморы.

3. Хилдико

Низкий мучительный стон достиг его слуха.

Конан дернул поводья, заставив черную кобылу остановиться, и стал подозрительно всматриваться в непроглядную тьму. Волосы его зашевелились от суеверного ужаса, вызванного жутким звуком. Затем он пожал плечами и буркнул проклятие. Это не был ночной призрак или голодный вампир пустошей; это был всего лишь крик боли. Это означало, что нашелся третий выживший в страшной битве. Раз он жив, значит, его могли и не ограбить.

Конан соскочил с лошади, обмотал поводья вокруг спиц колеса сломанной колесницы. Крик донесся слева. Там, на самом краю поля битвы выживший мог избежать зоркого глаза искателей добычи. У Конана появился шанс добраться до Заморы с пригоршней драгоценных камней в кошеле.

Киммериец принялся разыскивать того, кто издал стон. Он добрался до самого края равнины. Конан развел руками невысокие тростники, которые росли кучками на берегу медленной реки, и уставился на бледную фигуру, которая слабо шевелилась у самых его ног. Это была девушка.

Она лежала наполовину нагая, ее белое тело было покрыто ссадинами и порезами. Кровь запеклась в ее длинных черных волосах, как рубиновые бусы. Ее темные блестящие глаза смотрели невидящим взором, отражая лишь боль. Девушка стонала в беспамятстве.

Киммериец стоял, глядя вниз на девушку. Он бессознательно отметил красоту ее гибкого тела, округлость спелой юной груди. Он был озадачен. Что такая девушка, почти дитя, делала здесь, на поле битвы? Она не была похожа на крепкую, хмурую, пышнотелую лагерную девку. Ее гибкое изящное тело предполагало хорошее воспитание, может быть, даже высокое происхождение. В недоумении Конан покачал головой, разметав по плечам черную гриву. Девушка у его ног зашевелилась.

— Сердце… Сердце… Таммуза… О хозяин! — тихо воскликнула она. Ее темноволосая голова моталась из стороны в сторону. Девушка говорила бессвязно, как в горячке.

Конан пожал плечами, и на миг закрыл глаза. У другого человека это можно было счесть выражением жалости. Она смертельно ранена, угрюмо подумал он и поднял меч, чтобы прикончить несчастную девчонку и освободить от страданий.

Когда лезвие нависло над нею, девушка снова забормотала, как больной ребенок. Огромный меч остановился в воздухе, и киммериец на мгновение замер, неподвижный, как бронзовая статуя.

Затем, внезапно решившись, он сунул меч обратно в ножны, наклонился и легко поднял девушку могучими руками. Она слабо сопротивлялась, ничего не видя, и стонала в полусознательном протесте.

Неся ее нежно и бережно, он захромал к скрытому тростником берегу реки и осторожно положил ее на пучок высохшего тростника. Зачерпнув пригоршнями воду, варвар умыл ее белое лицо и промыл раны так нежно, как мать обращается с ребенком.

Ее раны оказались несерьезными, всего лишь порезы, если не считать рассеченного лба. Даже эта рана, хотя она сильно кровоточила, была далеко не смертельна. Конан заворчал с облегчением и снова умыл ее лицо и лоб чистой холодной водой. Затем, устроив ее голову у себя на груди, он влил немного воды в ее полуоткрытые губы. Девушка судорожно вздохнула, закашлялась и пришла в себя. Она уставилась на него снизу вверх глазами, похожими на темные звезды, затуманенными удивлением и страхом.

— Кто… что… летучие мыши!

— Их уже нет, девочка, — сказал он грубовато. — Тебе нечего бояться. Ты пришла сюда из Яралета?

— Да… да… но кто ты?

— Конан Киммериец. Что девица вроде тебя делает на поле сражения? — спросил он.

Но она будто не слышала. Она слегка нахмурила лоб, словно в раздумьях, и беззвучно, одними губами повторила его имя.

— Конан… Конан… да, именно это имя! — Она подняла изумленный взгляд на его покрытое шрамами бронзовое лицо. — Меня послали найти тебя. Как удивительно, что ты меня обнаружил!

— А кто послал тебя за мной, девчонка? — подозрительно проворчал он.

— Я Хилдико, бритунка, рабыня из Дома Аталиса Далековидящего, что находится в Яралете. Мой хозяин тайно послал меня пробраться среди воинов короля Йилдиза и найти некоего Конана, наемника из Киммерии, и потайным путем привести его в город и в Дом. Ты — тот, кого я искала!

— Вот как? И что твоему хозяину нужно от меня?

Девушка покачала темноволосой головой.

— Это мне неведомо. Но он велел сказать тебе, что он не желает вреда, и если ты придешь, то получишь много золота.

— Хм, золота? — пробормотал он задумчиво, помогая ей подняться на ноги и поддерживая ее бронзовой рукой за белые плечи, так как она покачивалась от слабости.

— Да. Но я не успела на поле до начала битвы. И спряталась от воинов в тростниках у реки. И вдруг — летучие мыши! Они внезапно оказались повсюду, падали с неба на людей, убивали… Один из всадников бежал от них сквозь камыши и, не видя меня, сбил под копыта лошади…

— Что с этим всадником?

— Мертв, — она вздрогнула. — Летучая мышь вырвала его из седла, а затем бросила его труп в реку. Я потеряла сознание, потому что лошадь в панике ударила меня…

Девушка подняла маленькую руку к ране на лбу.

— Тебе повезло, что ты осталась жива, — пробурчал Конан. — Ладно, девчонка, мы отправимся в гости к этому твоему хозяину, и выясним, что ему нужно от Конана. И откуда он знает мое имя!

— Ты пойдешь? — беззвучно шепнула она.

Он рассмеялся и, запрыгнув в седло черной кобылы, поднял девушку могучими руками на луку седла перед собой.

— Да! Я одинок, среди врагов, в чужой стране. Моя работа окончилась вместе с гибелью армии Бакры. Почему бы мне не встретиться с человеком, который выбрал меня среди десяти тысяч воинов и сулит мне золото?

Они перебрались через реку по утонувшему в тени броду, пересекли погруженную во мрак равнину и добрались до Яралета, твердыни Манхассем Хана. Сердце Конана, которое никогда не билось с большей радостью, чем в предчувствии приключений, пело.

4. Дом Аталиса

Странная беседа происходила в небольшой комнате с драпированными бархатом стенами, освещенной тонкими свечами. Комната принадлежала Аталису, которого одни называли философом, другие ясновидцем, а третьи плутом.

Эта таинственная личность была худощавым мужчиной среднего роста, с великолепной головой и строгими чертами истинного ученого, однако острый взгляд его напоминал скорее взгляд проницательного торговца. Он был одет в прямое платье из богатой ткани, а голова его была обрита в знак того, что он посвятил себя искусствам и наукам. Аталис негромко говорил со своим собеседником, и сторонний наблюдатель, если бы таковой нашелся, мог бы заметить в его поведении странную особенность. Беседуя, Аталис жестикулировал только левой рукой. Правая его рука лежала на бедре, неестественно вывернувшись. И время от времени его спокойное умное лицо ужасно искажалось внезапным спазмом сильной боли. В этот миг его правая нога, скрытая под длинным одеянием, судорожно дергалась.

Его собеседником был тот, кого в городе Яралет знали и чтили как принца Тхана, отпрыск древнего и аристократического дома Турана. Принц был высоким худым человеком, юным и неоспоримо красивым. Его правильное и крепкое тело воина, спокойная уверенность его серостальных глаз обращали на себя большее внимание, чем пышность завитых и надушенных черных волос и расшитого драгоценностями плаща.

Рядом с Аталисом, который сидел в кресле с высокой спинкой, сделанном из темного дерева и покрытом сложной резьбой, в которой были злобно смотрящие химеры и ухмыляющиеся рожи, стоял столик из эбенового дерева, инкрустированного слоновой костью. На столике покоился огромный кусок зеленого кристалла, величиной в человеческую голову. Кристалл мерцал странным внутренним сиянием. Время от времени философ прерывал беседу и вглядывался в глубь мерцающего камня.

— Она найдет его? А он придет? — в отчаянии произнес принц Тхан.

— Он придет.

— Но с каждым мгновением опасность все возрастает. Даже сейчас Манхассем Хан может наблюдать, и нам опасно быть вместе…

— Манхассем Хан лежит, опьяненный сонным лотосом, ибо Тени Нергала были в мире в час заката, — сказал философ. — А на некоторый риск мы должны пойти, если хотим освободить город от этого тирана с кровавыми руками! — Его лицо болезненно дернулось в невольной гримасе непереносимой боли, затем снова разгладилось. Он угрюмо сказал: — И ты знаешь, о принц, как мало времени у нас осталось. Отчаянные усилия отчаявшихся людей!

Внезапно красивое лицо принца исказилось паникой и глаза его, устремленные на Аталиса, вдруг помертвели, превратившись в холодный мрамор. Почти столь же быстро жизнь вернулась в его глаза, и принц откинулся на спинку кресла, бледный и вспотевший.

— Очень… мало… времени! — выдохнул он.

Скрытый гонг негромко прозвенел гдето в темном и тихом доме Аталиса Далековидящего. Философ поднял левую руку, успокаивая встревоженного принца.

Мгновением позже одна из бархатных драпировок отодвинулась, обнаружив потайную дверь. В двери, словно кровавый призрак, возникла гигантская фигура киммерийца, который поддерживал наполовину потерявшую сознание девушку.

Негромко вскрикнув, философ вскочил на ноги и направился к мрачному киммерийцу.

— Добро пожаловать… трижды добро пожаловать, Конан! Входи, иди сюда. Вот вино… еда…

Он указал на табурет у дальней стены и забрал у Конана полуобморочную девушку. Ноздри киммерийца расширились, как у волка, при виде еды. Но, подозрительный как тот же волк, всегда настороже, чтобы не попасть в ловушку, он обвел горящими голубыми глазами улыбающегося философа и бледного принца, и осмотрел каждый уголок маленькой комнаты.

— Позаботьтесь о девчонке. Ее сбила лошадь, но она все равно доставила мне ваше послание, — проворчал он и без церемоний пересек комнату, налил и осушил кубок крепкого красного вина. Схватив основательный кусок мяса с тарелки, он принялся насыщаться. Аталис позвонил в колокольчик и передал девушку на попечение молчаливого раба, который появился изза другой драпировки как по волшебству.

— Ну, так в чем дело? — спросил киммериец, усевшийся на низкую скамейку и сморщившись от боли в раненом бедре. — Кто вы такие? Откуда вы знаете мое имя? И что вам от меня нужно?

— Мы поговорим позже, — ответил Аталис. — Ешь, пей и отдохни. Ты ранен…

— Кром побери любые задержки! Будем говорить сейчас.

— Хорошо. Но позволь мне промыть и перевязать твою рану, пока мы будем говорить.

Киммериец пожал нетерпеливо плечами и чтото невежливо пробурчал в ответ на любезное поведение философа. Пока Аталис промывал его рану, умащал ее пахучей мазью и перевязывал чистой полосой ткани, Конан утолял голод, пожирая холодное мясо с пряностями и поглощая красное вино.

— Я знаю тебя, хотя мы никогда не встречались, — начал Аталис мягким спокойным голосом. — Тому причиной мой кристалл — вон тот, на столике рядом с креслом. В его глубинах я могу видеть и слышать на тысячи лиг.

— Колдовство? — Конан мрачно сплюнул, демонстрируя презрение воина к подобным магическим штучкам.

— Называй так, если хочешь, — льстиво улыбнулся Аталис. — Но я не колдун, я лишь ищу знания. Некоторые называют меня философом… — его улыбка скривилась в чудовищный оскал агонии. Покрывшись мурашками от ужаса, Конан смотрел, как корчится философ.

— Кром! Ты что, болен?

Задыхаясь от боли, Аталис упал в свое кресло с высокой спинкой.

— Не болен, проклят. Проклят этим негодяем, который правит нами чудовищным скипетром магии, рожденной в аду…

— Манхассем Ханом?

Аталис устало кивнул.

— То, что я не колдун, сохранило мне жизнь — пока. Сатрап уничтожил всех магов Яралета. Меня, скромного философа, он оставил жить. Но он подозревает, что мне известно коечто из Черных Искусств, и он проклял меня этим смертельным недугом. Он корчит мое тело и истязает мои нервы, и вскоре прикончит меня! — Аталис указал на неестественно скрюченную руку, безжизненно лежащую на его бедре.

Принц Тхан дико глянул на Конана.

— Я тоже был проклят этим исчадием ада, ибо я следующий за Манхассем Ханом в иерархии, и он полагает, что я могу желать его трона. Меня он мучает другим способом. Болезнь мозга вызывает у меня приступы слепоты. В конце концов она пожрет мой мозг и превратит меня в лишенную мыслей и зрения воющую тварь!

— Кром! — Конан тихо выругался. Философ протянул к нему руку.

— Ты — наша единственная надежда! Ты один можешь спасти наш город от дьявола с черным сердцем, который истязает нас!

Конан непонимающе уставился на него.

— Я? Но я не колдун, приятель! Все что может сделать воин с железом в руке, я могу сделать для вас; но как я могу сражаться с магией этого дьявола?

— Выслушай меня, Конан из Киммерии. Я поведаю тебе странную и чудовищную историю…

5. Рука Нергала

Вот что рассказал Аталис.

В городе Яралет с наступлением ночи люди закрывают ставнями окна, запирают накрепко двери и дрожат от ужаса, и зажигают свечи перед алтарями своих покровителейбогов, и молятся до тех пор, пока чистый свет зари не коснется квадратных башен города, превращая их в гравюру на фоне светлеющего неба.

Ворота города не стерегут лучники. Стража не обходит дозором пустые улицы. Не крадется вор по ветреным аллеям, и раскрашенные девки не стоят на углах и в подворотнях. Ибо в Яралете негодяи и честный люд равно страшатся ночных теней; вор, попрошайка, убийца и уличная девка ищут убежища в вонючих притонах или плохо освещенных тавернах. От заката до рассвета Яралет — это город молчания, и его темные улицы совершенно пусты.

Так было не всегда. Некогда Яралет был процветающим и веселым городом, с бурной торговлей, полным лавок и базаров, в котором жили счастливые люди. Ими правил сильной рукой мудрый и добрый владыка Манхассем Хан. Он не брал больших налогов, правил справедливо и милосердно, занимался своей коллекцией древностей. Его острый пытливый ум был поглощен изучением этих древних предметов. В караванах медлительных верблюдов, выходящих из Пустынных Ворот, всегда среди купцов ехали люди Манхассем Хана, которые разыскивали диковины и редкости, чтобы купить их для музея своего господина.

Затем он переменился, и чудовищная тень нависла над Яралетом. Словно могучее и злое заклинание изменило сатрапа. Там, где он был добр, он стал жесток. Где был справедлив и милосерден, стал злобным и подозрительным тираном.

Ни с того, ни с сего городская гвардия схватила многих людей — аристократов, богатых купцов, жрецов, магов, — они исчезли в темницах под дворцом сатрапа, и больше их никто не видел.

Коекто шептался о том, что караван с далекого юга привез правителю нечто из глубин проклятой Стигии. Немногие видели это, и один из них сказал, дрожа всем телом, что вещь эта была покрыта странными нескладными иероглифами, как те, которые вырезаны на пыльных стигийских могилах. Похоже было, что именно эта вещь наложила страшное заклятие на сатрапа, она же дала ему потрясающее могущество черной магии. Сверхъестественные силы защищали его от тех отчаявшихся патриотов, которые пытались прикончить его. Странные багровые огни сверкали в окнах высокой башни его дворца, которую, как шептались люди, он превратил в мрачный храм какогото темного и кровавого бога.

Ужас бродил по улицам ночного Яралета, словно призванный из царства смерти чудовищными, дьявольскими преданиями.

Люди точно не знали, чего они боятся в ночи. Но это не были пустые сны, от которых они вскоре стали запирать двери и окна. Говорили о мельком увиденных за окнами крадущихся подобиях летучих мышей — о парящих темных ужасах, неведомых человеческому знанию, опасных для человеческого рассудка. Расползались слухи о выломанных ночью дверях, о жутких воплях и визге, исходящих из глоток людей — за которыми следовала абсолютная тишина, исполненная зловещего смысла. Самые смелые говорили о том, как восходящее солнце освещало через разбитые двери внутренность домов, которые оказывались внезапно и необъяснимо пусты…

Вещью из Стигии была Рука Нергала.

— Она выглядит, — сказал тихо Аталис, — как рука с когтями, вырезанная из старой слоновой кости, вся покрытая странными иероглифами забытого языка. В когтях рука держит шар из дымчатотуманного кристалла. Я знаю, что она есть у сатрапа. Я видел ее здесь, — он махнул рукой, — в моем кристалле. Ибо, хоть я и не колдун, мне ведомо коечто из Черных Искусств.

Конан беспокойно поежился.

— Ты знаешь, что это за вещь?

Аталис слабо улыбнулся.

— Знаю ли я? О да! Старые книги говорят о ней и нашептывают мрачную легенду ее кровавой истории. Слепой ясновидящий, написавший Книгу Скелоса, много знал о ней… Рука Нергала, именуют ее с дрожью в мыслях. Говорят, что она упала со звезд на закатные острова дальних западных пределов, за века и века до того, как возвысился Король Кулл и объединил под своими знаменами Семь Империй. Столетия и эпохи, которые нельзя охватить разумом, прокатились над миром с тех пор, как бородатый пиктский рыбак выловил ее из глубин и завороженно уставился к дымчатые огни кристалла! Пикты обменяли ее на товары у жадных купцоватлантов, и она перешла на восток. Иссохшие седобородые маги древней Тулы и темного Грондара изучали ее тайны в своих пурпурных и серебряных башнях. Людизмеи из таинственной Валузии вглядывались в сверкающую глубь кристалла. С ее помощью КомЯзох правил Тридцатью Царями, пока Рука не обратилась против него и не убила его. Ибо Книга Скелоса гласит, что Рука приносит владеющему ею два дара: первый — власть, не имеющая границ; второй — смерть, чудовищнее которой не бывает.

В тихой комнате раздавался только спокойный голос философа, но черноволосому воину показалось, что он слышит, как во сне, слабое эхо грохочущих колесниц, лязг стали, крики пытаемых королей, тонущие в громе рушащихся империй…

— Когда весь древний мир погиб в Катастрофе, и море погребло в своих глубинах разбитые пики затерянной Атлантиды, а народы один за другим вернулись к дикости, Рука исчезла из пределов досягаемости человека. Три тысячи лет Рука спала, но когда юные королевства Кос и Офир вышли из варварства, талисман был вновь обнаружен. Мрачные короликолдуны угрюмого Ахерона пытались раскрыть ее тайны, а когда сильные гиборейцы растоптали это жестокое королевство, Рука перешла на юг, в пустынную Стигию, где кровавые жрецы этой черной земли использовали ее в чудовищных целях в ритуалах, о которых я не смею говорить. Когда какойто смуглый колдун был убит, Рука была похоронена вместе с ним и спала долгие столетия… но теперь грабители могил снова вернули к жизни Руку Нергала, и она попала к Манхассем Хану. Искушение полной и абсолютной власти, даруемой Рукой, развратило его, как до него — бесчисленное количество других, покорившихся коварной власти Руки. Я боюсь, киммериец, боюсь за все эти земли, ибо теперь, когда Рука Демона проснулась, и темные силы снова бродят по земле…

Голос Аталиса понизился до шепота и замер. Конан поежился и нарушил молчание, неловко проворчав:

— Нну ладно… Во имя Крома, приятель, но ято какое отношение имею к этим делам?

— Ты один можешь уничтожить воздействие талисмана на мозг сатрапа!

Горящие голубые глаза расширились.

— Как?

— Ты единственный владеешь противоталисманом.

— Я? Ты сошел с ума! У меня нет никаких амулетов и прочей магической дребедени…

Аталис, подняв руку, заставил его замолчать.

— Разве ты не нашел странный золотой предмет накануне битвы? — мягко спросил он. Конан уставился на него.

— Ну да, нашел. В Бахари, накануне вечером, когда мы стояли лагерем…

Он сунул руку в кошель на поясе и вынул гладкий блестящий камень. Философ и принц воззрились на него, забыв дышать.

— Сердце Таммуза! Воистину это и есть тот самый противоталисман!

Талисман имел форму сердца, величиной с кулак ребенка. Сделан он был из золотого янтаря или, возможно, из редкого желтого нефрита. Он лежал на ладони киммерийца, сияя мягкими огнями, и Конан с благоговейным трепетом вспомнил, как целебная пронзительная теплота талисмана изгнала из его тела сверхъестественный холод крылатых теней.

— Иди, Конан! Мы пойдем с тобой. Из этой комнаты есть секретный ход во дворец сатрапа, в зал, где он сейчас находится, — подземный тоннель, подобный тому, которым моя рабыня Хилдико провела тебя под городом в мой дом. Ты, вооруженный и защищенный Сердцем, убьешь Манхассем Хана или уничтожишь Руку Нергала. Опасности нет, ибо сатрап лежит, погруженный в глубокий магический сон, который приходит к нему всегда после того, как ему приходится призвать Тени Нергала. А сегодня вечером ему пришлось сделать это, чтобы победить туранскую армию Короля Йилдиза. Иди же!

Конан поднялся изза стола и выпил остатки вина. Затем он пожал плечами, пробормотал имя Крома и последовал за хромающим ясновидцем и принцем в темное отверстие за драпировкой.

Мгновением позже они уже скрылись в отверстии, и комната осталась пустой и тихой, как могила. Единственным движением было мерцание огней внутри зеленого зазубренного кристалла на столике рядом с креслом. В его глубине можно было разглядеть фигурку Манхассем Хана, лежащего в наркотическом сне посреди огромного зала.

6. Сердце Таммуза

Они шли сквозь нескончаемую тьму. Вода капала с потолка высеченного в камне тоннеля, и время от времени с пола на них сверкали красными огоньками глаз крысы — сверкали, и исчезали с яростным визгом. Маленькие мусорщики удирали от ног странных существ, что вторглись в их подземные владения.

Аталис шел первым, пробуя здоровой рукой мокрую неровную стену пещеры.

— Я бы не стал возлагать эту задачу на тебя, мой юный друг, — сказал он шепотом. — Но Сердце Таммуза попало в твои руки, и я ощутил целенаправленность — судьбу — в его выборе. Мы называем противоборствующие силы: Темную Силу — «Нергал», Светлую Силу — «Таммуз». Между ними существует определенная связь. Сердце проснулось и какимто непостижимым образом сделало так, что его нашли — потому что Рука уже бодрствовала и выполняла свое ужасное предначертание. Поэтому я поручил тебе это задание, ибо Силы уже избрали тебя для этого деяния… ТИХО! Мы уже под дворцом. Почти на месте…

Аталис протянул руку и коснулся грубой поверхности камня, загораживающего проход. Каменная глыба беззвучно отъехала в сторону на невидимых противовесах. В тоннель ворвался свет.

Они стояли в одном конце широкого, полного теней зала, высокий сводчатый потолок которого терялся во мраке. В центре зала, который был пуст, если не считать могучих колонн и этого единственного предмета, располагалось квадратное возвышение, а на возвышении — массивный трон из черного мрамора. На троне находился Манхассем Хан.

Он был средних лет, но худой и истощенный до предела. Белая, как бумага, нездоровая плоть, обтянутый кожей череп, черные круги вокруг запавших глаз. Он лежал на спине, откинувшись, а на груди у его покоилась рука с предметом, который он держал как скипетр. Это был жезл из слоновой кости, один конец которого был сделан в виде когтистой лапы демона, держащей дымчатый кристалл, который пульсировал неясными огнями, как живое сердце. Рядом с троном на медном блюде курилось наркотическое снадобье: сонный лотос, испарения которого давали колдуну силу вызвать демоновтеней Нергала. Аталис вцепился Конану в руку.

— Смотри — он все еще спит! Сердце защитит тебя. Выхвати у него Руку из слоновой кости, и вся власть покинет его!

Конан чтото проворчал в знак неохотного согласия, и двинулся вперед с мечом в одной руке. Чтото в это было такое, что ему не нравилось. Слишком легко…

— О, господа! Я вас ожидал.

Манхассем Хан улыбнулся им с возвышения. Они застыли в изумлении. Его тон был мягким, но безумная ярость горела в его больных глазах. Он поднял скипетр власти; он сделал движение…

Огни кристалла жутко вспыхнули. И вдруг, внезапно, хромой ясновидец закричал. Его мускулы скрючились в судороге невыносимой агонии. Он упал на мраморные плиты, корчась от боли.

— КРОМ!

Принц Тхан схватился за рапиру, но движение магической Руки остановило его. Его глаза стали пустыми и мертвыми. Ледяной пот выступил на побледневшем лбу. Он испустил пронзительный крик и упал на колени, раздирая ногтями лоб, когда клыки ослепляющей боли вонзились в его мозг.

— А теперь ты, мой юный варвар!

Конан прыгнул. Он двигался как атакующая пантера, крепкое тело превратилось в стремительный вихрь. Он был на первой ступеньке возвышения раньше, чем Манхассем Хан успел шевельнуться. Его меч взметнулся вверх, закачался и выпал из ослабевших рук. Волна полярного холода лишила чувствительности тело. Холод исходил из туманного кристалла в когтях Руки. Конан, задыхаясь, глотнул воздух.

Горящие глаза Манхассем Хана впились в его глаза. Лицочереп оскалилось в жутком подобии веселья.

— Воистину Сердце защищает — но лишь того, кто знает, как вызвать к жизни его мощь! — злорадно хихикнул сатрап, наблюдая, как Конан пытается вернуть силу могучим мускулам. Конан выпятил подбородок и дико, угрюмо боролся против волны холода и зловонной тьмы, которые источал вместе с темными лучами демонический кристалл, и которая понемногу затемняла его рассудок. Силы вытекали из его тела, как вино из порванного меха. Конан упал на колени, затем скатился к подножию возвышения. Он чувствовал, как его сознание сокращается до слабой одинокой точки света, затерянной в широком просторе ревущей тьмы. Последняя искра воли трепетала словно огонек свечи под напором шторма. Без надежды, но с яростной, неодолимой решимостью дикаря он продолжал бороться…

7. Сердце и рука

Закричала женщина. Манхассем Хан от неожиданности обернулся на звук. Его внимание отвлеклось от Конана — фокус исчез — и в этот краткий миг белая фигурка нагой девушки с темными сверкающими глазами и черным водопадом кудрей быстро скользнула из тени колонны к беспомощному киммерийцу.

Конан уставился на нее сквозь клубящуюся тьму. Хилдико?

Быстрая как мысль, она опустилась на колени рядом с ним. Белая рука нырнула в кошель и вынырнула, сжимая Сердце Таммуза. Девушка быстро вскочила на ноги и швырнула противоталисман в Манхассем Хана.

Камень ударил его между глаз с громким стуком. Закрыв глаза, сатрап сполз в объятия застеленного мягкими покрывалами черного трона. Рука Нергала выпала из бесчувственных пальцев и со стуком упала на мраморную ступеньку.

Как только талисман выпал из руки сатрапа, чары, которые держали Аталиса и принца Тхана в чудовищной агонии, исчезли. Бледные, дрожащие, измученные, они были живы, их муки прекратились. И могучая сила Конан вернулась в его распростертое тело. С проклятием он вскочил на ноги. Одной рукой он схватил Хилдико за плечо и отшвырнул ее прочь, подальше от опасности, а другой поднял меч с пола. Конан был готов разить врага.

Но он замер, изумленно моргая. С каждой стороны от тела сатрапа лежало по талисману. И из обоих поднялись сверхъестественные формы.

Из Руки Нергала распространилась темная мерцающая паутина злого излучения — сверкание тьмы, подобное блеску полированного эбенового дерева. Зловоние Бездны было в его нечистом дыхании, и проникающий до костей холод межзвездных глубин был в его губительном прикосновении. Перед его медленным продвижением блекло оранжевое пламя факелов. Оно росло, пуская щупальца блестящей тьмы, которые корчились и извивались.

Но нимб золотого сияния вокруг Сердца Таммуза усилился и вырос, образуя облако сверкающего янтарного огня. Тепло тысячи медовых источников струилось из него, отрицая полярный холод, и столбы сочного золотого света ударили в чернильночерную паутину Нергала. Две космических силы встретились в поединке. Конан неохотно отошел подальше от этой битвы богов и присоединился к своим дрожащим товарищам. Они стояли, в благоговейном трепете взирая на невероятную схватку. Дрожащая нагая фигурка Хилдико укрылась в его объятиях.

— Как ты сюда попала, девочка? — спросил он.

Она слабо улыбнулась, в глазах ее все еще был испуг.

— Я пришла в себя и направилась в комнату хозяина. Она была пуста. Но в кристалле ясновидения я увидела, как вы вошли в зал сатрапа, и как он проснулся. Я… я последовала за вами, и обнаружив, что вы в его власти, рискнула всем в попытке достать Сердце…

— Счастье для нас всех, что ты так поступила, — угрюмо выразил признательность Конан. Аталис схватил его за руку.

— СМОТРИ!

Золотой туман Таммуза превратился теперь в гигантскую фигуру, сверкающую невыносимо ярким светом, смутно напоминающую человеческую своими очертаниями, но огромную как каменные колоссы, вырезанные из скал Шема безвестными мастерами многие века назад.

Темное облако Нергала тоже распухло до невероятных размеров. Теперь это было огромное черное существо — уродливое, звероподобное, сгорбленное, похожее больше на гигантскую обезьяну, чем на человека. В туманном горбе, который служил ему головой, раскосые щели, полные злобного огня, сверкали как изумрудные звезды.

Две Силы сошлись с громовым ревом, потрясающим все вокруг, словно столкнувшиеся миры. Сами стены сотряслись от ярости их столкновения. Какоето полузабытое чувство внутри четверых людей сказало им, что в бой вступили титанические космические силы. Воздух был наполнен резким запахом озона. Искры электрического огня длиной в руку вспыхивали в клубящейся ярости, когда золотой бог и темный демон сошлись в поединке.

Столбы невыносимо яркого света разорвали темную фигурутень. Сияющие лезвия рассекли ее на полосы плавающей в воздухе тьмы. На мгновение темное облако окружило и затмило сверкающую золотом фигуру — но только на мгновение. Еще один рев потрясающего землю грома, и черная фигура растворилась под напором ослепительного сияния. И исчезла. Мгновение образ, сотканный из света, возвышался над троном, вбирая в себя частицы тьмы, как могильный прах. Затем он тоже исчез.

В потрясенном громом зале Манхассем Хана воцарилась тишина. Оба талисмана исчезли с опаленного возвышения — либо распыленные на атомы яростью космических сил, что бушевали здесь, либо перенесенные кудато далеко, где будут ждать следующего пробуждения существ, которых они символизировали или содержали в себе… Никто не мог бы сказать точно.

А тело на троне? Ничего не осталось от него, не считая горсти пепла.

— Сердце всегда сильнее, чем рука, — мягко произнес Аталис в звенящей тишине.

Конан правил огромной черной кобылой — грубой, но уверенной рукой. Лошадь дрожала от нетерпения оказаться вне города, копыта звенели по булыжникам. Конан ухмыльнулся. Его варварскую натуру восхищала мощь великолепной кобылы. Широкий плащ из красного шелка ниспадал с его широких плеч, а посеребренная кольчуга сверкала в утреннем свете.

— Значит, ты твердо решил покинуть нас, Конан? — спросил принц Тхан, прекрасный в своих одеждах новый сатрап Яралета.

— Да! Гвардия Сатрапа — спокойное место, а мне не терпится попасть на эту новую войну, которую король Йилдиз затевает против горных племен. Неделя бездействия, и я наелся мирной жизнью до отвала! Так что желаю вам удачи, прощайте, Тхан, Аталис!

Он резко дернул поводья, развернул черную кобылу и направил ее к выходу из двора дома ясновидца. Аталис и принц благосклонно смотрели ему вслед.

— Странно, что наемник вроде Конана взял платы меньше, чем мог получить, — заметил новый сатрап. — Я предложил ему полный сундук золота, ему бы хватило этого на всю жизнь. Но он взял только небольшой кошель золота, лошадь, которую нашел на поле битвы и выбранные им оружие и доспехи. Слишком много золота, сказал он, только замедлит его.

Аталис пожал плечами, затем улыбнулся, указывая на дальний конец двора. В двери показалась стройная бритунская девушка с длинной шевелюрой кудрявых черных волос. Она подошла Конану, который остановил лошадь и наклонился к девушке. Они обменялись несколькими словами, затем он нагнулся, подхватил ее за тонкую талию, поднял и посадил перед собой. Она оказалась лицом к нему и, обхватив обеими руками его могучую шею, спрятала лицо у него на груди.

Конан обернулся, взмахнул бронзовой рукой, ухмыльнулся им на прощание и выехал со двора вместе с прижавшейся к нему гибкой девичьей фигуркой.

Аталис усмехнулся.

— Некоторые люди сражаются за другие вещи, не за золото, — заметил он.

Город черепов

Конан остается на службе в туранской армии в течение двух лет. Он становится превосходным наездником и лучником. Он путешествует по огромным пустыням, по горам и джунглям Гиркании до самых границ Кхитая. Одно из таких путешествий приводит его в сказочное королевство Меру, сравнительно малоизвестную страну, которая соседствует с Вендией на юге, Гирканией на севере и западе и Кхитаем на востоке.

1. Красный снег

Завывая словно волки, орда коренастых коричневых воинов хлынула на туранские войска с подножий холмов. Это происходило в предгорьях Гор Талакма, где горы постепенно переходили в широкие пустые степи Гиркании. Нападение было совершено на закате. На западе горизонт был озарен багровыми знаменами, тогда как на юге невидимое солнце окрасило кровью снега горных вершин.

Пятнадцать дней эскортирующий отряд туранцев медленно продвигался через степь, переходя вброд ледяные воды реки Запороска, уходя все глубже и глубже в бескрайние просторы Востока. Затем, без всякого предупреждения, на них напали.

Конан подхватил тело Хормаза, когда лейтенант свалился с лошади. В горле его подрагивала стрела с черным оперением. Юный киммериец опустил тело на землю и, выкрикнув проклятие, выхватил из ножен свою кривую восточную саблю с широким лезвием. Вместе со своими товарищами он приготовился встретить атаку завывающей орды. Большую часть этого месяца он скакал верхом по пустынным гирканским равнинам в составе отряда. Монотонность давно уже утомила его, и теперь его дикая варварская душа приветствовала происшествие, которое могло развеять его скуку.

Его сабля встретила позолоченный ятаган переднего всадника с такой чудовищной силой, что оружие того сломалось у самой рукояти. Ухмыляясь, как тигр, Конан обратным взмахом сабли вспорол коротконогому воину живот. Вопя, словно обреченная душа на раскаленном полу Ада, его противник упал, корчась, на запятнанный кровью снег.

Конан проворно повернулся в седле, чтобы принять удар другого клинка на свой щит. Отбив удар врага, он вонзил острие сабли прямо в желтое лицо с раскосыми глазами, которое оскалилось на него. Лицо врага превратилось в пятно искромсанной плоти.

К этому мгновению атакующие уже все были среди них. Несколько дюжин маленьких темнокожих людей в фантастических, сложных доспехах из лакированной кожи, отделанных золотом, сверкающих драгоценностями, набросилась на них в демонической ярости. Звенели тетивы луков, ударялись пики, свистели и лязгали клинки.

Поверх голов атаковавших его противников Конан увидел своего друга Джуму, гиганта-негра из Куша, который сражался пешим. Его лошадь сразило стрелой в самом начале атаки. Кушит потерял свою меховую шапку, и золотое кольцо в одном его ухе отблескивало в слабом свете; однако пику он не потерял. С ее помощью он сбросил трех атакующих из седел, одного за другим.

Позади Джумы, во главе колонны воинов короля Йилдиза, вооруженных пиками, командир отряда принц Ардашир громовым голосом выкрикивал команды, сидя верхом на могучем скакуне. Он разворачивал лошадь то в одну сторону, то в другую, чтобы постоянно быть между врагами и лошадьми, на которых находились конные носилки. В носилках была дочь Йилдиза, Зосара. Отряд эскортировал принцессу, которая направлялась на свадьбу с Куджалой, Великим Ханом кочевников-куйгаров.

Внезапно принц Ардашир схватился за грудь под меховым плащом. Словно вызванная магией, черная стрела вдруг выросла из-под его украшенного драгоценностями воротника. Принц уставился на древко; затем, словно окаменевшая статуя, он рухнул с лошади, и его остроконечный инкрустированный самоцветами шлем упал на покрасневший от крови снег.

После этого Конан был слишком занят, чтобы замечать что-либо кроме врагов, которые с воем набросились на него со всех сторон. Киммериец, хотя он только лишь перешагнул порог зрелости, возвышался ростом на шесть футов и несколько дюймов. Коренастые враги казались карликами по сравнению с ним. Когда они окружили его вот так, завывая и рыча, они напоминали свору собак, которые пытаются одолеть царственного тигра.

Схватка происходила на склоне холма, перемещаясь то вверх, то вниз, как опавшие листья, гонимые осенним ветром. Лошади становились на дыбы, шарахались назад и дико ржали; люди выли, кричали и изрыгали проклятия. Тут и там лишенные лошадей воины продолжали битву пешими. Тела людей и лошадей лежали в истоптанном снегу и в грязи.

Конан, глаза которого застилала красная пелена ярости, вращал саблей в бешенстве берсерка. Он бы предпочел прямой широкий клинок Запада, к которому он больше привык. Тем не менее в первые же минуты битвы он произвел кровавое опустошение, действуя непривычным оружием. В его стремительной руке блестящий стальной клинок ткал вокруг него сверкающую паутину смерти. В эту паутину угодило не меньше девяти малорослых воинов в доспехах из лакированной кожи, и все они с отрубленными головами или изрубленными телами попадали со своих косматых лошадок. Сражаясь, крепкий юный киммериец издавал дикий военный клич своего примитивного народа; но вскоре он обнаружил, что должен беречь дыхание, ибо битва не затихала, а разгоралась.

Всего семь месяцев назад Конан был единственным, кто выжил в несчастливой карательной экспедиции, которую король Йилдиз направил против мятежного сатрапа северного Турана, Манхассем Хана. При помощи черной магии сатрап уничтожил посланные против него силы. Он истребил всю вражескую армию от высокородного генерала Бакры из Акифа до последнего наемника-пехотинца. По крайней мере, так он считал. Но юный Конан выжил — единственный из всех. Он проник в город Яралет, который стенал под пятой обезумевшего от магии тирана, и принес Манхассем Хану чудовищную судьбу.

Возвратившись с триумфом в сверкающую туранскую столицу Аграпур, Конан получил в награду место в почетной гвардии. Сначала ему приходилось сносить насмешки товарищей по поводу его неумелого обращения с лошадьми и неуверенности в стрельбе из лука. Но насмешки скоро прекратились, так как гвардейцы усвоили, что лучше не раздражать Конана с его кулаками, подобными кузнечным молотам. А затем и его навыки всадника и лучника улучшились, когда он набрался опыта.

Теперь Конан начал задумываться, можно ли считать эту экспедицию наградой. Легкий кожаный щит на его левой руке превратился в бесформенную развалину, и киммериец отбросил его прочь. В этот миг в круп его лошади попала стрела. С диким ржанием животное опустило голову и взбрыкнуло. Конан вылетел из седла поверх головы лошади; она бросилась прочь и исчезла.

Оглушенный и основательно ударившись, киммериец с трудом поднялся на ноги и принялся сражаться пешим. Ятаганы врагов сорвали с него плащ, проделали дыры в его кольчуге и рассекли кожаную куртку под ней, так что кровь текла из дюжины поверхностных ран на теле Конана.

Но он продолжал сражаться, оскалив зубы в безрадостной ухмылке. Глаза его горели голубым блеском на разгоряченном, исполненном чувств лице, обрамленном подстриженной черной гривой. Один за другим его товарищи падали под ударами ятаганов, пока только он и гигант-негр Джума не остались стоять спина к спине. Кушит завывал без слов, орудуя древком своей сломанной пики, как палицей.

Затем Конану показалось, что огромный молот вынырнул из красного тумана ярости берсерка, окутывавшей его мозг. Это тяжелая булава обрушилась на его голову, сминая остроконечный шлем и вбивая металл ему в висок. Ноги Конана подкосились. Последнее, что он слышал, был резкий, отчаянный крик принцессы, когда ухмыляющиеся коренастые воины вытащили ее из занавешенного паланкина — вниз, на красный снег, покрывавший холм. Затем киммериец упал лицом вниз и больше не чувствовал ничего.

2. Чаша богов

Тысяча красных дьяволов били по черепу Конана раскаленными докрасна молотами, и его череп гудел, как наковальня, от каждого удара. Медленно выбираясь из глубин черного бесчувствия, Конан обнаружил себя переброшенным через могучее плечо своего товарища Джумы. Джума ухмыльнулся, видя, что Конан пришел в себя, и помог ему встать. Хотя голова его болела невыносимо, Конан выяснил, что у него достаточно сил, чтобы стоять на ногах. Он осмотрелся вокруг, желая знать, что происходит.

В живых остались только он, Джума и принцесса Зосара. Остальные участники экспедиции — в том числе прислужница Зосары, сраженная стрелой,

— остались лежать пищей для тощих серых волков гирканских степей. Трое уцелевших стояли на северном склоне Гор Талакма, в нескольких милях к югу от места, где произошла битва. Их окружали коренастые коричневые воины в доспехах из лакированной кожи, многие с перевязанными ранами. Конан обнаружил, что его руки скованы прочными наручниками, браслеты которых соединяет массивная железная цепь. Принцесса, одетая в шелковый плащ и шаровары, тоже была в оковах, но ее цепи и наручники были гораздо легче и казались сделанными из чистого серебра.

Был закован в цепи и Джума, и на нем взявшие их в плен воины сосредоточили большую часть своего внимания. Они столпились вокруг кушита, трогая его кожу и затем глядя на свои пальцы, не окрасились ли они в черный цвет. Один из них даже намочил кусок ткани в снегу и потер его о руку Джумы. Джума рассмеялся во весь рот.

— Должно быть, они никогда не видели таких, как я, — сказал он Конану.

Офицер, командующий победителями, бросил команду. Его люди вскочили в седла. Принцессу упрятали обратно в ее конные носилки. Конану и Джуме офицер сказал на ломаном гирканском:

— Вы два! Вы идти.

И им действительно пришлось идти, а копья азуэри, как называли себя захватившие их в плен люди, все время подгоняли их, покалывая между лопатками. Конные носилки принцессы покачивались меж двух лошадей в середине колонны. Конан заметил, что командир отряда азуэри обращался с Зосарой почтительно; непохоже было, чтобы ей причинили физический вред. Офицер также, по-видимому, не питал особой враждебности к Конану и Джуме за тот кровавый хаос, который они учинили среди его людей, за нанесенные ими раны и причиненные смерти.

— Вы дьявольски хорошие бойцы! — сказал он, ухмыльнувшись.

С другой стороны, он предпринял все возможные меры, чтобы не дать пленникам бежать или замедлить продвижение отряда. Их заставляли идти быстрым шагом с рассвета и дотемна, а каждая остановка наказывалась уколом пики. Конан выпятил подбородок и повиновался — пока.

Два дня они шли по извилистой тропе через самое сердце горного района. Они пересекали перевалы, где им приходилось идти по глубокому снегу, не растаявшему с прошлой зимы. Здесь дыхание было коротким из-за высоты, а внезапные бури срывали с них изодранные одежды и бросали жалящие частички снега и льда в их лица. Джума стучал зубами. Чернокожему было гораздо тяжелее переносить холод, чем Конану, для которого родным был северный климат.

Наконец они выбрались на южный склон Гор Талакма, и взорам их предстало фантастическое зрелище: широкая зеленая долина, которая сбегала вниз от их ног и простиралась вдаль. Как будто они стояли на краю огромной чаши. Под ними небольшие облака ползли над лигами густых зеленых джунглей. В середине джунглей огромное озеро или внутреннее море отражало лазурь ясного, чистого неба.

Если не считать этого участка воды, зелень простиралась до самого горизонта, где она терялась в фиолетовой туманной дымке. А над этой дымкой четко вырисовывались на фоне синего неба белые иззубренные пики могучих гор Химелиан, которые находились в сотнях миль к югу. Горы Химелиан образовывали противоположный край чаши, которая, таким образом, замыкалась горами Талакма на севере, Химелиан на юге.

— Что это за долина? — обратился Конан к офицеру.

— Меру, — ответил предводитель отряда. — Люди называют ее Чаша Богов.

— Мы спускаемся туда вниз?

— Да. Наша цель — великий город Шамбала.

— И что дальше?

— Вашу участь решит римпоуч, бог-король.

— Кто он?

— Джалунг Тонгпа, Ужас Людей и Тень Неба. Теперь шевелись, белокожая собака. Нет времени на разговоры.

Конан издал глубокое горловое ворчание, когда острие пики подтолкнуло его. Про себя он поклялся научить однажды этого бога-короля истинному пониманию ужаса. Он раздумывал, является ли божественность этого правителя достаточной защитой от фута стали в его внутренностях… Но если такой счастливый миг и предстоял, пока он был в будущем.

Они спускались вниз, в глубокую низину. Воздух становился теплее, растительность гуще. К концу дня они шли по местности, где участки леса перемежались болотами, над которыми поднимались испарения. Воздух был теплым и влажным. Джунгли подступали к дороге, окружали ее стеной темной зелени, в которой сверкали яркие цветы на цветущих деревьях. Кричали и пели птицы с разноцветным оперением. В деревьях болтали обезьяны. Жужжали и кусались насекомые. С дороги при приближении отряда ускользали змеи и ящерицы.

Это было первое знакомство Конана с тропическими джунглями, и они ему не понравились. Насекомые досаждали ему, и пот стекал с него ручьями. Джума, наоборот, ухмылялся, распрямляясь и набирая полную грудь воздуха в свои могучие легкие.

— Совсем как у меня на родине, — сказал он.

Конан лишился дара речи от благоговейного удивления при виде фантастического ландшафта — буйной зелени джунглей и дышащих испарениями болот. Он почти готов был поверить, что эта просторная долина Меру на самом деле представляет собой дом богов, где они обитают с начала времен. Он никогда не видел таких деревьев, как эти колоссальные сикоморы и секвойи, которые столбами уходили в туманные небеса. Он удивлялся, как эти тропические джунгли могут быть окружены горами, закованными в вечные снега.

Один раз гигантский тигр бесшумно вышел на дорогу перед ними — чудовище девяти футов длиной, с клыками как кинжалы. Принцесса Зосара, наблюдавшая из своих носилок, негромко вскрикнула. Среди азуэри произошло быстрое движение. Они застучали оружием, готовясь к драке. Тигр, очевидно посчитав отряд слишком сильным для этого, скользнул в джунгли столь же бесшумно, как и появился.

Через некоторое время земля затряслась от тяжелой поступи. С громким фырканьем огромное животное выбралось из чащи рододендронов и пересекло дорогу. Оно было серым и округлым, как валун в горах, и немного напоминало гигантскую свинью. Его толстая кожа собралась складками. Из его морды торчал вверх прочный кривой рог длиной в фут. Животное остановилось, тупо глядя на кавалькаду крошечными подслеповатыми свиными глазками. Затем, еще раз фыркнув, оно с шумом устремилось в кусты, ломая ветки.

— Носорог, — сказал Джума. — У нас в Куше такие водятся.

Джунгли расступились, и отряд вышел на берег огромного синего озера или внутреннего моря, которое Конан видел с гор. Некоторое время они шли вдоль берега этого неизвестного водоема, который азуэри называли Сумеру Тсо. Наконец, на другом берегу вдававшегося в сушу залива, они увидели стены, купола и шпили города из розово-красного камня, окруженного пастбищами и лугами и расположенного между морем и джунглями.

— Шамбала! — воскликнул предводитель азуэри. Как один человек, его воины спешились, опустились на колени и коснулись лбами земли. Конан и Джума обменялись недоуменными взглядами.

— Здесь обитают боги, — сказал командир отряда. — Вы, идите теперь быстрее. Если мы из-за вас опоздаем, с вас сдерут кожу живьем. Торопитесь!

3. Город черепов

Ворота города были сработаны из бронзы, позеленевшей от времени. Они представляли собой гигантскую маску — рогатое подобие человеческого черепа. Квадратные забранные решетками окна служили его глазницами, а под ними подъемная решетка входа ухмылялась новоприбывшим, как зубы в лишенных плоти челюстях. Командир малорослых воинов протрубил в изогнутую бронзовую трубу, и решетка поднялась. Они вошли в незнакомый город.

Здесь все было вытесано и вырезано из розового и красного камня. Архитектура была вычурной, дома были украшены скульптурами и фризами, на которых изображались демоны, чудовища и многорукие боги. Гигантские лики из красного камня смотрели вниз со стен башен, которые ярус за ярусом закручивались спиралью в небо.

Куда бы он ни посмотрел, Конан видел украшения в виде вырезанных человеческих черепов. Они были установлены на перемычках дверей. Они свисали на золотых цепочках с желто-коричневых шей горожан, чьим единственным одеянием кроме этого, и у мужчин, и у женщин, были только короткие юбочки. Черепа были приклепаны спереди к бронзовым шлемам стражи у ворот, черепа были на шишках их щитов.

Отряд следовал своим путем по широким, тщательно распланированным улицам этого фантастического города. Полунагие мерувийцы уступали им дорогу, бросая мимолетные нелюбопытные взгляды на двух закованных в сталь пленников и конные носилки с принцессой. Среди толп горожан с обнаженной грудью двигались, словно кровавые тени, бритоголовые жрецы, закутанные от шеи до пят в объемистые одеяния из полупрозрачной красной ткани.

Окруженный рощами деревьев, усыпанных алыми, синими и золотыми цветами, возвышался каменной громадой дворец бога-короля. Он представлял собой единственный спиральный конус, покоящийся на приземистом круглом основании. Сделанная из красного камня круглая стена башни закручивалась вверх спиралью, как коническая морская раковина. На каждом камне спирального парапета было вырезано подобие человеческого черепа. Дворец был похож на гигантскую башню, сложенную из мертвых голов. Зосара с трудом подавила дрожь ужаса при виде этого зловещего украшения, и даже Конан скорчил угрюмую гримасу, выпятив подбородок.

Они вошли внутрь сквозь еще одни ворота-череп и проследовали через огромные комнаты с толстыми каменными стенами в тронный зал бога-короля. Азуэри, грязные с дороги, остались позади. Каждого из троих пленников взяли за руки по двое стражников в позолоте, вооруженных украшенными алебардами, и подвели к трону.

Трон, который находился на возвышении из черного мрамора, был сделан из цельного невероятных размеров куска бледного нефрита, покрытого резьбой в виде цепочек черепов, фантастически сплетенных и перевитых между собой. На этом зеленовато-белом кресле смерти восседал полубожественный монарх, чьей волей пленники были призваны в этот неведомый мир.

Несмотря на всю серьезность их положения, Конан не смог подавить ухмылку. Ибо римпоуч Джалунг Тонгпа был очень низкорослым и толстым человеком, коротенькие ножки которого едва доставали до пола. Его огромное брюхо было перетянуто парчовым кушаком, сверкающим самоцветами. На его голых руках, с которых свисала жирная плоть, была надета дюжина золотых браслетов, а кольца с драгоценными камнями блестели и сверкали на его толстых пальцах.

Лысая голова, которая венчала это бесформенное тело, была чрезвычайно уродлива — с обвисшими щеками, слюнявыми толстыми губами и искрошившимися пожелтевшими зубами. На голове короля был остроконечный шлем или корона из чистого золота, сверкающая рубинами. Ее вес, казалось, пригибал к земле ее владельца.

Присмотревшись внимательнее к богу-королю, Конан увидел, что Джалунг Тонгпа крайне уродлив. Разные половины его лица были неодинаковы. Плоть на одной половине отстала от костей и вяло свисала, затянутый пленкой глаз таращился слепо, тогда как второй сверкал злобным умом.

Зрячий глаз римпоуча был сейчас устремлен на Зосару, не обращая внимания на двух гигантских воинов. Рядом с троном стоял высокий худой мужчина в алом одеянии мерувийского жреца. Из-под бритого лба холодные зеленые глаза глядели на все с ледяным презрением. Бог-король обернулся к нему и заговорил высоким визгливым голосом. Из тех нескольких мерувийских слов, которым Конан научился от азуэри, он сложил в уме достаточно, чтобы понять, что высокий жрец — главный королевский колдун, Великий Шаман Танзонг Тенгри.

Из обрывков последовавшего разговора Конан смог предположить, что при помощи своей магии шаман увидел отряд, эскортирующий принцессу Зосару к ее куйгарскому жениху, и показал принцессу богу-королю. Преисполнившись обычного человеческого вожделения к гибкой туранской девушке, Джалунг Тонгпа направил отряд своих всадников-азуэри схватить ее и доставить в его сераль.

Это было все, что Конан хотел узнать. Семь дней, с тех пор, как его взяли в плен, его толкали, кололи пикой и скверно с ним обращались. Он истоптал все ноги, и его терпение было на пределе.

Два стражника по обе стороны от него стояли лицом к трону, почтительно опустив глаза и обратив все внимание на римпоуча, который мог в любой миг отдать приказание. Конан осторожно поднял цепи, которыми были скованы его запястья. Они были чересчур прочными, чтобы он мог порвать их; он пытался это сделать в первые дни плена и потерпел неудачу.

Он потихоньку сомкнул запястья, так что цепь образовала слабину длиной в фут. Затем, развернувшись, он взмахнул руками над головой левого стражника. Цепь взвилась кнутом, хлестнула стражника по лицу и отбросила его назад. Из его сломанного носа хлестала кровь.

В ответ на стремительное движение рук Конана второй стражник повернулся и занял боевую позицию с алебардой в руках. Конан захватил навершие алебарды цепью и выхватил оружие из рук стражника.

Удар цепью отбросил еще одного стражника назад. Тот покатился по полу, держась за разбитый окровавленный рот и выплевывая зубы. Ноги Конана были скованы так, что он не мог сделать большой шаг. Но он подпрыгнул с сомкнутыми ногами, как лягушка. В два таких странных прыжка Конан оказался на тронном возвышении, и его руки сомкнулись на толстой шее крохотного жирного бога-короля, болтающего ножками на своей куче черепов. Здоровый глаз римпоуча выпучился от ужаса, а лицо его почернело, так как могучие пальцы Конана сдавили ему горло.

Стражники и аристократы засуетились вокруг, вопя в панике, или стояли, застыв от шока и ужаса при виде чужака-гиганта, который посмел совершить насилие над их божеством.

— Пусть кто-то посмеет приблизиться ко мне, и я вышибу дух из этой жирной жабы! — рявкнул Конан.

Из всех мерувийцев в зале один только Великий Шаман не проявил признаков паники или удивления, когда разъяренный юноша взорвался бешеным вихрем. На чистейшем гирканском он спросил:

— Чего ты желаешь, варвар?

— Освободите девушку и чернокожего! Дайте нам лошадей, и мы навсегда покинем вашу проклятую долину. Если вы откажетесь или попытаетесь обмануть нас, я превращу в лепешку вашего крошечного короля!

Шаман кивнул своей черепоподобной головой. Его зеленые глаза на маске из туго натянутой желтой кожи были холодны как лед. Повелительным жестом он поднял свой резной посох из черного дерева.

— Освободите принцессу Зосару и черного пленника, — спокойно приказал он.

Бледные от страха слуги с перепуганными глазами принялись исполнять его приказание. Джума заворчал, разминая запястья. Рядом с ним дрожала принцесса. Конан подтолкнул вперед жирное тело короля и шагнул вниз с тронного возвышения.

— Конан! — взревел Джума. — Берегись!

Конан обернулся, но слишком поздно. Великий Шаман начал действовать в тот миг, когда Конан был на краю возвышения. Молниеносный, как атакующая кобра, его эбеновый посох взмыл кверху и легко коснулся плеча Конана в том месте, где кожа просвечивала сквозь дыры в изодранной одежде. Конан замер, не добравшись до противника. Бесчувственность сковала его тело, распространившись как яд из змеиных клыков. Его ум затуманился. Голова стала слишком тяжелой и упала на грудь. Он безвольной грудой рухнул на пол. Полузадушенный маленький король вырвался из его хватки.

Последним звуком, который слышал Конан, был громовой рев чернокожего, которого погребла под собой копошащаяся куча коричневых тел.

4. Кровавый корабль

Сильнее всего были жара и вонь. Мертвый испорченный воздух подземной тюрьмы был застоявшимся, затхлым. Он пропитался вонью множества потных тел, скученных в тесноте. Два десятка нагих людей были втиснуты в эту грязную дыру, которую со всех сторон окружали многотонные каменные блоки.

Среди заключенных было много маленьких коричневокожих мерувийцев, которые вяло и апатично лежали. Была горстка коренастых невысоких воинов с раскосыми глазами из числа тех, кто охранял священную долину — азуэри. Была пара человек горбоносых гирканцев. И там же были Конан Киммериец и его гигантский чернокожий товарищ Джума. Когда посох Великого Шамана вверг Конана в бесчувственность, и стражники одолели могучего Джуму, навалившись на него всем скопом, разъяренный римпоуч распорядился, чтобы они подверглись самому суровому наказанию за свое преступление.

Однако в Шамбале высшим наказанием была не смерть, которая согласно мерувийской вере лишь освобождала душу для нового воплощения. Худшей участью считалось рабство, ибо оно лишало человека его человеческих прав, его личности. Итак, Конан и Джума были приговорены к рабству.

Думая об этом, Конан издавал глубокое горловое рычание, и его глаза на темном лице горели диким огнем из-под косматой спутанной гривы нестриженых черных волос. Прикованный рядом с ними Джума, чувствуя ярость товарища, ухмыльнулся. Конан сердито уставился на него. Иногда его раздражало непоколебимо хорошее состояние духа Джумы. Для свободолюбивого киммерийца рабство действительно было невыносимым наказанием.

Для кушита же в рабстве не было ничего нового. Охотники за рабами вырвали его ребенком из рук матери и вывезли из знойных джунглей Куша на рынок рабов в Шеме. Некоторое время он был работником на шемитской ферме. Затем, когда развились его огромные мускулы, он был продан как ученик-гладиатор на арены Аргоса.

За победу в играх, которые проводились в честь триумфа короля Аргоса Мило над королем Зингары Фердруго, Джума получил свободу. Некоторое время он жил в разных гиборейских государствах, промышляя воровством и случайными заработками. Затем он перебрался на восток, в Туран, где его могучее телосложение и боевое искусство обеспечили ему место в рядах наемников короля Йилдиза.

Там он и познакомился с юным Конаном. Они с киммерийцем подружились с самого начала. Они вдвоем были самыми высокими среди наемников, и оба происходили из далеких окраинных стран; они были единственными представителями своим рас среди туранцев. Теперь их дружба привела их в яму для рабов в Шамбале, и скоро приведет их к предельному позору рынка рабов. Там они будут стоять нагими на слепящем солнце, их будут щупать и тыкать в них пальцами возможные покупатели, пока распорядитель рынка будет восхвалять их силу.

Дни тянулись медленно — так увечные змеи с трудом волочат свои хвосты по грязи. Конан, Джума и другие засыпали, просыпались, получали деревянные чаши с рисом, от которого основательную долю брали надзиратели. Заключенные проводили дни в тяжелом сне или вялых ссорах.

Конану было интересно узнать побольше о мерувийцах, поскольку во всех своих путешествиях он никогда не встречал таких, как они. Они жили здесь в этой странной долине, как жили их предки с начала времен. Они не общались с внешним миром, и не хотели этого.

Конан подружился с мерувийцем по имени Ташуданг, от которого немного научился их певучему языку. Когда он спросил, почему они называют своего короля богом, Ташуданг ответил, что король живет уже десять тысяч лет: его дух вновь рождается в новом теле после временного пребывания в предыдущей смертной плоти. Конан отнесся к этому скептически, так как ему были знакомы разные лживые истории, которые распространяли о себе короли других стран. Когда Ташуданг слабо и смирно пожаловался на то, что король и шаманы угнетают их, Конан спросил:

— Почему вы не объединитесь и не утопите всю ораву в Сумеру Тсо, чтобы править самим? Мы в моей стране поступили бы именно так, если бы кто-нибудь попытался тиранить нас.

Ташуданг выглядел потрясенным.

— Ты не знаешь, что говоришь, чужеземец! Много столетий назад, рассказывают жрецы, эта земля была гораздо выше, чем сейчас. Она простиралась от вершин Химелиан до вершин Талакма — одно огромное ровное плато, покрытое снегом, продуваемое ледяными ветрами. Его называли Крыша Мира.

Затем Яма, повелитель демонов, решил создать эту долину, чтобы мы, его избранный народ, смогли обитать здесь. Могучим заклинанием он опустил плато. Земля тряслась с грохотом десяти тысяч громов, расплавленный камень вытекал их трещин в земле, горы крошились и леса горели в огне. Когда все закончилось, земля меж горных цепей выглядела так, как ты ее видишь сейчас. Поскольку она превратилась в долину, климат потеплел, и здесь поселились животные и растения из теплых стран. Затем Яма создал первых мерувийцев и поместил их в долину, чтобы они жили здесь вечно. И он избрал шаманов, чтобы они вели и просвещали народ.

Иногда шаманы забывают свои обязанности и угнетают нас, как будто они всего лишь жадные простые люди. Но приказание Ямы слушаться шаманов все равно остается в силе. Если мы нарушим его, великое заклинание Ямы потеряет силу, и эта страна поднимется но высоту горных вершин и снова станет снежной пустыней. Поэтому, как бы они нас не притесняли, мы не смеем восстать против шаманов.

— Ну, — сказал Конан, — если эта маленькая жирная жаба, по-вашему, похожа на бога…

— О нет! — вскричал Ташуданг. Он испуганно сверкнул белками глаз в полумраке. — Не говори таких слов! Он — единородный сын великого бога, самого Ямы. И когда он призывает своего отца, бог приходит!

Ташуданг спрятал лицо в ладонях, и в этот день Конан больше не добился от него ни слова.

Мерувийцы были странной расой. Им был присуща странная вялость духа — дремотный фатализм, который заставлял их склоняться перед всем, что с ними происходило, видя в этом заранее предначертанную волю их жестоких загадочных богов. Они верили, что любое сопротивление судьбе с их стороны будет наказано — если не немедленно, то в следующем воплощении.

Из них нелегко было извлекать информацию, но юный киммериец продолжал заниматься этим. С одной стороны, это помогало коротать бесконечные дни. С другой, он не собирался оставаться в рабстве долго, и любые сведения, которые он мог собрать об этом скрытом королевстве и его странных обитателях, будут полезны, когда они с Джумой попытаются вырваться на свободу. И, наконец, он знал, как важно в путешествии по чужой стране владеть хотя бы начатками местного языка. Хотя по характеру Конан не был склонен к наукам, языки давались ему легко. Он уже отлично владел несколькими, и даже немного мог читать и писать на некоторых из них.

Наконец настал решающий день, когда надзиратели в черных кожаных одеждах появились среди рабов, щелкая тяжелыми бичами и подгоняя своих подопечных к двери.

— Сегодня, — усмехнулся один, — мы увидим, сколько заплатят принцы Священной Земли за ваши туши, чужеземные свиньи!

И его бич оставил длинный след на спине Конана.

Горячее солнце жгло спину Конана не хуже бича. После столь долгого пребывания в темноте он был ослеплен ярким светом дня. После аукциона рабов его отвели по трапу на палубу большой галеры, которая стояла у длинной каменной набережной Шамбалы. Конан щурился от солнца и бурчал себе под нос ругательства. Вот, значит, какова была судьба, к которой они его приговорили — ворочать веслами, пока смерть не заберет его.

— Спускайтесь вниз, псы! — рявкнул корабельный надсмотрщик и отвесил Конану затрещину. — Только дети Ямы могут находиться на палубе!

Не раздумывая, юный киммериец перешел к действию. Он размахнулся и направил свой могучий кулак в выпирающий живот плотного надсмотрщика. Когда тот со свистом выдохнул воздух, Конан нанес еще один удар своим молотоподобным кулаком, на этот раз в челюсть. Надсмотрщик растянулся на палубе. Позади Конана радостно взвыл Джума и рванулся к другу.

Командир корабельной охраны выкрикнул приказ. В мгновение ока острия дюжины пик, которые держали в руках низкорослые жилистые мерувийские моряки, были направлены на Конана. Киммериец стоял, окруженный ими, и угрожающий рев был готов сорваться с его губ. Но он, хоть и с запозданием, овладел своей яростью, зная, что любое движение означает немедленную смерть.

Чтобы привести в чувство надсмотрщика, потребовалось вылить на него бадью воды. Он с трудом поднялся на ноги, пыхтя как морж. Вода стекала с его распухшего лица на жиденькую черную бородку. Он глянул на Конана с безумным бешенством, которое тут же перешло в ледяной яд.

Офицер начал командовать морякам:

— Прикончить…

Но надсмотрщик прервал его.

— О нет, не убивайте его. Смерть — слишком легкая участь для этого пса. Я еще заставлю его умолять, чтобы положили конец его страданиям, прежде чем я разделаюсь с ним.

— Так что с ним сделать, Гортангпо? — спросил офицер.

Надсмотрщик уставился на яму, где сидели работающие веслами рабы, и встретил запуганные взгляды сотни с лишним нагих коричневых людей. Они были худыми до истощения, а их спины были сплошь покрыты шрамами от ударов бича. Корабль имел по одному ряду весел с каждого борта. Одними веслами ворочали двое гребцов, другими — трое, в зависимости от роста и силы рабов. Надсмотрщик указал на среднее весло, к которому были прикованы три седых, похожих на скелеты старика.

— Приковать его вон к тому веслу! Те живые трупы больше ни на что не пригодны. Очистите от них весло. Этому чужеземному парню нужно слегка расправить руки, дадим же ему простор. А если он не будет выдерживать темп, я раскрою ему спину до самого позвоночника!

Конан бесстрастно наблюдал, как матросы расстегивают наручники, от которых тянулись цепи к кольцам на весле, приковывая трех стариков. Старики кричали от ужаса, когда матросы перебросили их через борт. Они рухнули в воду с громким плеском и пошли ко дну — бесследно, если не считать пузырьков воздуха, которые струйками поднимались к поверхности и лопались.

Конана приковали к веслу на их место. Он должен был выполнять работу, которую делали трое. Пока его приковывали к грязной скамье, надсмотрщик угрюмо наблюдал за ним.

— Посмотрим, как тебе понравится работать веслом, мой мальчик. Ты будешь грести и грести, пока тебе не станет казаться, что у тебя сломана спина — а потом ты будешь грести еще! И каждый раз, когда ты собьешься с ритма, я напомню тебе о твоем месте — вот так!

Он размахнулся. Бич просвистел в воздухе и опустился на плечи Конана. Боль была как от прикосновения раскаленного добела железа. Но Конан не вскрикнул и не пошевелил ни одним мускулом. Он вел себя так, словно ничего не почувствовал — столь сильна была сталь его воли.

Надсмотрщик заворчал, и бич свистнул снова. На этот раз один уголок угрюмо сжатого рта Конана дрогнул, но глаза его продолжали невозмутимо смотреть перед собой. Третий удар; четвертый. На лбу киммерийца выступил пот и стал заливать глаза, тогда как по спине его стекала кровь. Но Конан ничем не показал, что ощущает боль.

— Держись! — шепнул позади него Джума.

Затем последовал окрик с палубы: капитан собирался отчаливать. Надсмотрщик неохотно прекратил превращать спину киммерийца в кровавое месиво — занятие, которое доставило ему видимое удовольствие.

Матросы отвязали канаты, которыми корабль был пришвартован к пристани, и оттолкнулись баграми. На корме, на одном уровне со скамьями рабов, в тени шканцев, которые шли по всей длине корабля над головами гребцов, сидел перед огромным барабаном нагой мерувиец. Когда корабль вышел из гавани, он поднял деревянный молот и принялся бить в барабан, задавая темп. С каждым ударом рабы склонялись к веслам, поднимались на ноги, толкая весло, затем откидывались назад, пока собственный вес не усаживал их на скамейку, тогда они толкали весла вниз и вперед. После этого все повторялось снова. Конан вскоре вошел в ритм работы; прикованный позади него Джума тоже.

Никогда прежде Конану не приходилось бывать на корабле. Работая веслом, он бросал вокруг быстрые взгляды. Его окружали рабы с безжизненно потухшими глазами и покрытыми шрамами спинами, которые ворочали весла, сидя на грязных скамьях в чудовищной вони собственных отбросов. Посредине, где находились рабы, галера была низкой, ее борт в этом месте поднимался над водой всего на несколько футов. Он был выше на носу, где располагались спальные места матросов, и на корме, украшенной резьбой и позолотой, где были каюты офицеров. Посредине корабля высилась единственная мачта. Рея единственного треугольного паруса и сам убранный парус лежали на шканцах над ямой для рабов.

Когда корабль покинул гавань, матросы отвязали веревки, которыми парус и рея были привязаны к шканцам, и принялись тянуть за трос, поднимая парус и приговаривая в такт движениям. Рея двигалась вверх рывками, каждый раз на несколько дюймов. Когда она поднялась, полосатый пурпурно-золотой парус развернулся и наполнился ветром с громким хлопающим звуком. В этот момент налетел сильный порыв попутного ветра, и гребцы получили небольшую передышку.

Конан обратил внимание, что вся галера была сделана из дерева, древесина которого либо от природы, либо в результате обработки была темно-красного цвета. Когда он осматривался вокруг, полуприкрыв глаза от солнца, корабль выглядел так, словно его окунули в кровь. Затем над ним вновь просвистел бич, и надсмотрщик прокричал сверху:

— Принимайтесь за работу, ленивые свиньи!

Бич оставил новый след на плечах Конана. Это воистину кровавый корабль, подумал Конан. Корабль, омытый в крови рабов.

5. Плутовская луна

Семь дней Конан и Джума изнывали под тяжелыми веслами красной галеры, которая держала путь вдоль берегов Сумеру Тсо, останавливаясь каждую ночь в одном из семи священных городов Меру: городах Шондакор, Тхогара, Авзакия, Исседон, Паллиана, Тхроана и — совершив круг по морю — снова в Шамбале. Хотя они и были чрезвычайно сильны, очень скоро беспрестанная работа изнурила их до предела. Казалось, их ноющие мускулы больше не способны действовать. Но неутомимый барабан и свистящий бич продолжали подгонять их.

Один раз в день матросы зачерпывали бадьями холодную солоноватую воду и окатывали ею измученных рабов. Один раз в день, когда солнце стояло в зените, рабы получали чашу с рисом и ковш с водой. Ночью они спали на тех же скамьях, где работали днем. Отупляющая монотонность тяжелой, нудной работы подтачивала волю и лишала мыслей, превращая гребцов в бездушных животных.

Это могло сломить кого угодно — только не юного киммерийца. Конан не склонялся под непосильной ношей судьбы, как апатичные мерувийцы. Непрерывная работа на веслах, жестокое обращение, унизительная грязь рабской ямы вместо того, чтобы ослабить его волю, служили пищей для его внутреннего огня.

Когда корабль вернулся в Шамбалу и бросил якорь в просторной гавани, Конан достиг пределов своего терпения. Было темно и тихо; новая луна — тонкий серебряный полумесяц — висела низко на западе, освещая все слабым призрачным светом. Скоро она должна была зайти. Такую ночь народы Запада называли ночью плутовской луны, потому что из-за слабого освещения она весьма подходила для разбойников с большой дороги, воров и убийц. Склонившись на весла, Конан и Джума притворялись спящими, а на самом деле обсуждали план побега с рабами-мерувийцами.

На галере ноги рабов не были закованы. Но на руках у каждого были наручники, соединенные цепью, и эта цепь была пропущена через железное кольцо, которое свободно скользило по веслу. Однако его скольжение ограничивалось лопастью весла с одной стороны и полосой свинца, оковывающей весло, с противоположной стороны. Эта полоса, прочно прикрепленная к веслу железным шипом, служила противовесом лопасти весла. Конан сотни раз проверял прочность цепи, наручников и кольца, однако они не поддавались даже его чудовищной силе, закаленной семью днями работы на веслах. Но все равно он грозным шепотом уговаривал товарищей-рабов устроить бунт.

— Если нам удастся стащить Гортангпо к нам вниз, — говорил он, — мы разорвем его на части зубами и ногтями. А у него при себе ключи от наших оков. Пока мы будем освобождаться от наручников, матросы перебьют некоторую часть рабов, но как только мы будем свободны, нас будет пятеро или шестеро на одного…

— Не говори об этом! — прошипел ближайший мерувиец. — Не смей об этом даже думать!

— Ты не хочешь освободиться? — изумленно спросил Конан.

— Нет! От одних только разговоров о таком насилии мои кости превращаются в воду.

— И мои, — сказал другой. — Наши тяготы и страдания предписаны нам богами как наказание за дурные поступки в предыдущей жизни. Противиться им не только бесполезно, но очень грешно. Прошу тебя, варвар, прекратить ужасные речи и смиренно принять свою судьбу.

Такое поведение было противно самому существу Конана. Джума тоже не был человеком, готовым безропотно склониться под ударами рока. Но мерувийцы отказывались их слушать. Даже Ташуданг, обычно болтливый и дружелюбный в отличие от других мерувийцев, умолял Конана не делать ничего, что разъярит надсмотрщика Гортангпо или навлечет на них еще худшую божественную кару, чем то наказание, которому боги их уже подвергли.

Разговоры Конана были прерваны свистом бича. Разбуженный голосами Гортангпо прокрался по сходням в темноте. Из нескольких подслушанных слов он заключил, что готовится восстание. Его бич взвился в воздух и опустился на плечи Конана.

Терпение Конана лопнуло. Стремительным движением он вскочил на ноги, схватил свободный конец бича и вырвал его из рук Гортангпо. Надсмотрщик закричал, призывая матросов.

У Конана по-прежнему не было способа снять железное кольцо с весла. Отчаяние вдохновило его. Конструкция весла ограничивала вертикальное движение его верхнего конца до высоты меньше пяти футов над палубой, на которой стоял Конан. Он поднял верхний конец весла так высоко, как было можно, взобрался на скамейку, согнулся и подставил плечи под весло. Затем чудовищным толчком мощных длинных ног он выпрямился. Весло сломалось в уключине с громким треском. Конан быстро снял кольцо с поломанного весла. Теперь у него было подходящее оружие: палица девяти футов в длиной с десятифунтовой свинцовой оковкой на конце.

Страшный удар кулака Конана пришелся по голове выпучившего глаза надсмотрщика. Череп треснул, как дыня, забрызгав скамьи мозгами и кровью. Конан выпрыгнул на шканцы, чтобы встретить атаку матросов. Внизу тощие коричневокожие мерувийцы скорчились на скамьях, шепча молитвы своим дьяволам-богам. Только Джума последовал примеру Конана — сломал свое весло в уключине и освободил кольцо.

Матросы тоже были мерувийцами — слабыми, ленивыми фаталистами. Им никогда не приходилось противостоять восставшим рабам; они не представляли, что такое вообще может случиться. Меньше всего они ожидали оказаться лицом к лицу с крепким юным гигантом, вооруженным девятифутовой палицей. Тем не менее они приближались довольно храбро, хотя ширина шканцев позволяла им атаковать Конана только по двое.

Конан двинулся вперед, размахивая палицей. Его первый удар сбросил матроса вниз на скамьи со сломанной правой рукой. Второй удар уложил следующего матроса с проломленным черепом. Какой-то матрос попытался ткнуть Конана в грудь пикой. Киммериец вышиб пику из его руки, а его следующий удар смел со шканцев вниз сразу двоих противников. У одного были расплющены ребра, и он своим телом столкнул второго.

Позади Конана наверх выбрался Джума. Обнаженный торс кушита в неясном лунном свете блестел, словно полированное черное дерево. Его весло обрушилось на приближающихся мерувийцев как коса. Матросы, неспособный противостоять двум таким монстрам, не выдержали и бежали, спасаясь, на палубу. Там их офицер, который только что проснулся, выкрикивал какие-то бестолковые команды.

Конан наклонился над телом Гортангпо и обыскал его пояс. Он быстро нашел ключ от всех наручников на корабле и освободил от наручников себя и Джуму.

Запела тетива лука, над головой Конана просвистела стрела и вонзилась в мачту. Два освободившихся раба не стали ждать продолжения схватки. Спрыгнув вниз, они протолкались мимо скорчившихся гребцов к борту, перепрыгнули через него и исчезли в темных водах гавани Шамбалы. Им вслед полетело несколько стрел, но в слабом свете заходящей молодой луны лучники могли стрелять лишь наугад.

6. Тоннели судьбы

Два человека выбрались из моря и стали всматриваться во мрак. С их обнаженных тел капала вода. Они плыли, похоже, несколько часов, ища способа проникнуть в Шамбалу незамеченными. Наконец они нашли отверстие для сточных вод в каменной стене древнего города. У Джумы все еще было с собой сломанное весло, которым он сражался с матросами. Конан оставил свое на корабле. Время от времени слабый блик света проникал в тоннель для стока вод из забранного решеткой отверстия в городской мостовой над ними, но свет был таким слабым — тонкий серп луны уже скрылся за горизонтом — что темнота в тоннеле оставалась непроницаемой. Итак, в почти кромешной темноте двое друзей пробирались по грязной воде в поисках выхода из этих подземелий.

Огромные крысы с визгом убегали от них, когда они шли так по каменным коридорам под улицами города. Во тьме огоньками светились глаза крыс. Одна из тварей цапнула Конана за щиколотку, но он схватил ее, раздавил в руках и швырнул труп ее более осторожным собратьям. Они тотчас устроили драку, визжа над добычей. Конан и Джума прибавили шаг, двигаясь вперед по тоннелям, которые изгибались и ветвились.

Секретный проход обнаружил Джума. Скользя одной рукой по сырой стене, он случайно зацепил потайной замок, и изумленно фыркнул, когда часть стены подалась под его пальцами. Хотя ни он, ни Конан не знали, куда ведет проход, они направились туда, так как он вел наверх. Они долго взбирались по нему и наконец вышли к еще одной двери. Им пришлось долго шарить ощупью во тьме, пока Конан не нашел засов и не отодвинул его. Дверь под нажатием открылась со скрипом сухих петель, два беглеца переступили порог и застыли.

Они стояли на богато украшенном балконе, битком набитом статуями богов или демонов. Балкон находился в огромном восьмиугольном храме. Высокие стены храма выше балкона закруглялись внутрь и смыкались, образуя восьмигранный купол. Конан вспомнил, что видел этот купол возвышающимся над домами города, но он тогда не задавался вопросом, что находится внутри.

Внизу, у одной из восьми стен, огромная статуя стояла на постаменте из черного мрамора лицом к алтарю, расположенному точно в центре помещения. По сравнению со статуей все остальное в храме казалось крошечным. Статуя возвышалась на тридцать футов. Балкон, на котором стояли Конан и Джума, находился на уровне пояса фигуры. Это был гигантский идол из зеленого камня, который был похож на нефрит — хотя никогда люди не находили настоящий нефрит такой огромной массой. У него было шесть рук. Глазами на хмуром лице служили невероятной величины рубины.

Напротив статуи на противоположной стороне храма стоял трон из черепов, такой же, как Конан видел в тронном зале дворца в день прибытия в Шамбалу, только меньших размеров. Жабообразный маленький бог-король Меру восседал на троне. Когда Конан перевел взгляд с головы идола на голову правителя, ему показалось, что он уловил чудовищный намек на сходство между ними. Он вздрогнул, и кожа его покрылась мурашками от смутного ощущения космических тайн, которые скрываются за этим сходством.

Римпоуч участвовал в церемонии. Шаманы в алых робах рядами стояли на коленях вокруг трона и алтаря, распевая древние молитвы и заклинания. Позади них, вдоль стен храма, несколькими рядами сидели, скрестив ноги, на мраморном полу, другие мерувийцы. Судя по богатству их драгоценностей и богато украшенным, хотя и скудным, одеяниям, это были высшие чины и аристократы королевства. Над их головами мерцали и коптили сотня факелов, закрепленных в кольцах, вделанных в стену вокруг балкона. На полу помещения, расставленные квадратом вокруг центрального алтаря, стояли светильники — масляные лампы на подставках, горящие богатым золотым пламенем. Четыре огня трепетали и сыпали брызгами.

На алтаре между троном и колоссом лежало нагое гибкое белое тело юной девушки, привязанное к алтарю тонкими золотыми цепями. Это была Зосара.

Низкое ворчание родилось в горле Конана. Его горящие глаза засверкали голубым огнем, когда он увидел ненавистных ему короля Джалунга Тонгпа и Великого Шамана, колдуна-жреца Танзонга Тенгри.

— Возьмем их, Конан? — шепнул Джума, показав белые зубы в озаренной бликами полутьме. Киммериец утвердительно заворчал.

Это был праздник новолуния, и бог-король венчался с дочерью короля Турана на алтаре перед многорукой статуей Великого Пса Смерти и Ужаса, Демона-Короля Ямы. Церемония происходила согласно древним ритуалам, предписанным в священных текстах Книги Бога Смерти. Безмятежно предвкушая завершение брака со стройной длинноногой туранкой, божественный монарх Меру развалился на троне из черепов. Закутанные в алые одежды шаманы бормотали древние молитвы.

И тут церемония была прервана. Два нагих гиганта свалились непонятно откуда на пол храма: один — ожившая бронзовая статуя героя, второй — могучий и грозный воин, чье мощное тело казалось вырезанным из черного дерева. Шаманы застыли, оборвав песнопения, когда эти два завывающих дьявола ворвались в их ряды.

Конан схватил один из светильников и бросил его в толпу шаманов. Они бросились врассыпную, вопя от боли и ужаса, когда загорелась тонкая ткань их одежд, и они превратились в живые факелы. Три оставшихся светильника быстро последовали за первым, сея огонь и замешательство повсюду в храме.

Джума рванулся к возвышению, где сидел король, с ужасом и изумлением взирая на все происходящее своим здоровым глазом. Тощий Великий Шаман встретил Джуму на мраморных ступенях, занеся для удара магический посох. Но у черного гиганта в руках все еще было сломанное весло, и он ударил им, вложив в удар всю свою страшную силу. Эбеновый посох разлетелся на сто кусков. Второй удар настиг колдуна-жреца и отбросил его, скорченного, умирающего, в хаос шарахающихся, визжащих, пылающих шаманов.

Затем пришла очередь короля Джалунга Тонгпа. Ухмыляясь, Джума поднялся по ступенькам к перепуганному маленькому богу-королю. Но Джалунга Тонгпа уже не было на троне. Он стоял на коленях перед статуей, воздев руки и распевая молитву.

В то же время Конан добрался до алтаря и склонился над смертельно испуганной нагой девушкой, которая извивалась, пытаясь освободиться. Легкие золотые цепи были достаточно крепки, чтобы удержать ее, но они не могли противостоять силе Конана. С ворчанием он уперся ногами в пол и принялся за одну цепь. Звено мягкого металла растянулось, открылось и соскочило. Затем последовали остальные три цепи, и Конан обнял всхлипывающую принцессу. Он повернулся… Но тут на него упала тень.

Он изумленно глянул вверх и вспомнил слова Ташуданга: «Когда он призывает своего отца, бог приходит!»

Теперь он понял всю глубину ужаса, который скрывался за этими словами. Ибо, возвышаясь над ним в освещенном факелами полумраке, гигантский идол из зеленого камня шевелил руками. Алые рубины, которые служили ему глазами, смотрели вниз, на Конана, и в них светился разум.

7. Пробуждение зеленого бога

Волосы встали дыбом у Конан на загривке, и он почувствовал, как кровь в его жилах обратилась в лед. Со стоном Зосара спрятала лицо у него на груди и обхватила его за шею. На черном возвышении, на котором стоял трон из черепов, Джума тоже замер, сверкая белками глаз. Суеверные ужасы его обитавших в джунглях предков поднялись в нем.

Статуя оживала.

Неспособные шевельнуться, они смотрели, как статуя из зеленого камня медленно, со скрипом подняла одну гигантскую ногу. С высоты тридцати футов на них злобно уставилось огромное лицо. Шесть рук задвигались резко, толчками, сгибаясь как лапы чудовищного паука. Статуя накренилась, перемещая свой колоссальный вес. Одна огромная ступня опустилась на алтарь, на котором только что лежала Зосара. Каменный блок треснул и раскрошился в пыль под тоннами ожившего зеленого камня.

— Кром! — выдохнул Конан. — В этом безумном месте даже камень оживает и двигается! Уходим, девочка…

С Зосарой на руках он спрыгнул с возвышения на пол храма. У него за спиной раздался зловещий звук скрежета камня о камень. Статуя двигалась.

— Джума! — заорал Конан, дико оглядываясь в поисках кушита. Чернокожий все еще оставался неподвижен, скорчившись у трона. На троне крошечный бог-король указывал жирной, унизанной драгоценностями рукой на Конана и девушку.

— Убей, Яма! Убей, убей, убей! — верещал он.

Многорукий колосс остановился и принялся всматриваться в темноту глазами-рубинами, пока не увидел Конана. Киммериец почти обезумел от первобытных ночных страхов своего варварского племени. Но, как это бывает со многими варварами, страх толкнул его в бой с тем, что вызвало этот ужас. Он опустил девушку на пол и оторвал от пола мраморную скамейку. Мускулы его чуть не лопались от напряжения, но Конан зашагал навстречу возвышающемуся над ним чудовищу.

— Нет, Конан! — завопил Джума. — Прочь! Он видит тебя!

Конан уже был рядом с чудовищной ступней шагающего идола. Каменные ноги уходили вверх, как колонны огромного храма. С искаженным от усилий лицом Конан поднял над головой тяжелую скамью и бросил ее в ногу статуи. Она ударилась о каменную щиколотку колосса. Удар был чудовищен. От мраморной скамьи во все стороны полетели куски, поднялось облако каменной пыли и крошева. Конан шагнул еще ближе, снова поднял скамейку и швырнул ее в ногу гиганта. На этот раз скамья разлетелась на множество кусков. Но нога статуи была лишь выщерблена, а не повреждена серьезно. Конан отпрянул, когда колосс сделал еще один могучий шаг к нему.

— Конан! Берегись!

Вопль Джумы заставил его взглянуть вверх. Зеленый гигант наклонился. Конан заглянул в рубиновые глаза. Как странно смотреть в живые глаза бога! Они были бездонно глубоки. Взор Конана погрузился в их скрытые тенями глубины и тонул, тонул бесконечно — красные миллионолетия времени, лишенного мысли. А в самой глубине этих кристаллических бездн таилось холодное нечеловеческое зло. Взгляд Конана встретился с взглядом бога, и юный киммериец почувствовал, как ледяное оцепенение сковывает его. Он не мог ни шевельнуться, ни подумать…

Джума, завывающий от первобытного ужаса и ярости, распрямился как пружина. Он видел, как колосс тянет каменные руки к киммерийцу, который стоял неподвижно, словно погруженный в транс. Еще один шаг — и Яма раздавит парализованного воина.

Чернокожий был слишком далеко от них, чтобы вмешаться, но его отчаянная ярость требовала выхода. Не раздумывая, что делает, он схватил бога-короля, который тщетно завизжал и задергался, и швырнул Джалунга Тонгпа в его адского родителя.

Король пролетел по воздуху и приземлился на мраморные плиты перед идолом. Оглушенный падением маленький монарх дико озирался вокруг своим здоровым глазом. Затем он испустил чудовищный вопль, когда ступня титана накрыла его.

Треск ломающихся костей отдался эхом в звенящей тишине. Нога бога скользнула по полу, оставляя широкий кровавый след. Согнувшись в поясе, гигант нагнулся и потянулся к Конану, но вдруг замер.

Руки из зеленого камня с растопыренными пальцами остановились, не окончив движения. Багровый огонь, горевший в рубиновых глазах, погас. Огромное многорукое тело с дьявольской головой, которое еще мгновение назад жило и двигалось, снова обратилось в неподвижный камень.

Быть может, смерть короля, который вызвал этот адский дух из ночного мрака неведомых миров, прекратила действие заклинания, которое удерживало Яму в идоле. Или, быть может, смерть короля освободила волю дьявола-бога от власти его земного родственника. Какова бы ни была причина, в тот миг, когда Джалунг Тонгпа превратился в кровавое месиво, статуя вновь стала неподвижным камнем, лишенным жизни.

Чары, которые сковывали ум Конана, тоже исчезли. Юноша тряхнул головой, проясняя мысли. Он осмотрелся. Первым, что ему пришлось осознать, была принцесса Зосара, которая бросилась ему в объятия, истерически рыдая. Когда Конан сомкнул вокруг нее бронзовые руки и почувствовал легкое прикосновение ее черных шелковистых волос, в его глазах зажегся новый огонь, и он рассмеялся глубоким гортанным смехом.

Джума бежал к ним через весь храм.

— Конан! Все мертвы или бежали! В загоне позади храма должны найтись лошади. У нас есть шанс покинуть это проклятое место!

— О да! Клянусь Кромом, я буду рад отряхнуть с ног пыль этой дьявольской страны, — проворчал киммериец, сдирая одеяние с мертвого тела Великого Шамана и закутывая в него нагую принцессу. Он подхватил ее на руки и понес, чувствуя тепло и нежность гибкого юного тела, прижавшегося к нему.

Через час они уже далеко обогнали возможную погоню. Они остановили лошадей и стали высматривать, куда повернуть на развилке дорог. Конан посмотрел вверх, на звезды, поразмыслил и махнул рукой:

— Туда!

Джума поднял бровь.

— На север?

— Ну да, в Гирканию. — Конан рассмеялся. — Ты что, забыл, что мы должны еще доставить эту девушку к ее жениху?

Лицо Джумы выразило еще большее удивление, чем прежде. Он видел, как Зосара обвила шею его товарища тонкими белыми руками, с какой радостью она склонила голову ему на плечо. К ее жениху? Джума покачал головой. Ему никогда не понять киммерийцев. Но он последовал за Конаном и повернул лошадь к Горам Талакма, которые возвышались стеной, отделяющей колдовскую страну Меру от ветреных степей Гиркании.

* * *

Через месяц они прибыли в лагерь Куджалы, Великого Хана кочевников-куйгаров. Они выглядели совсем иначе, чем когда выезжали из Шамбалы. В деревнях на южных склонах Гор Талакма они обменяли звенья золотых цепей, которые оставались на запястьях и щиколотках Зосары, на одежду, подходящую для перехода через снежные горные перевалы и ветреные степи. На них были шапки, плащи из овечьих шкур, штаны из грубой шерсти и крепкие сапоги.

Когда они предъявили Зосару ее чернобородому жениху, хан приказал воздать им почести и наградить их. После пиршества, которое длилось несколько дней, он отправил их обратно в Туран с золотыми дарами.

Отъехав на порядочное расстояние от лагеря хана Куджалы, Джума заметил:

— Хорошая была девушка. Не понимаю, почему ты не оставил ее себе. И ты ей нравился.

Конан ухмыльнулся.

— Верно, нравился. Но я еще не собираюсь бросить походную жизнь и осесть на месте. А Зосара будет гораздо счастливее среди драгоценных камней и мягких подушек Куджалы, чем разъезжая со мной по степям. В степи палит солнце, свирепствуют морозы, могут напасть волки — да и люди, что гораздо хуже. — Он хмыкнул. — Кроме того, хотя Великий Хан этого еще не знает, у него скоро появится наследник.

— А ты откуда знаешь?

— Зосара сказала мне перед расставанием.

Джума усмехнулся и пробормотал что-то на своем родном языке.

— Никогда впредь не стану недооценивать киммерийцев!

Проклятие монолита

После событий, описанных в «Городе черепов», Конана повысили в туранской армии до звания командира. Растущая слава о нем как о непобедимом воине и человеке, на которого можно положиться в трудную минуту, не привели его к легкой работе с большим жалованьем. Наоборот, военачальники короля Йилдиза стали выбирать для него особо опасные задания. Один из таких походов привел его за тысячи миль на восток, в легендарный Кхитай.

1

Отвесные уступы темных скал смыкались вокруг Конана Киммерийца как стены ловушки. Ему не нравилось, как их торчащие пики темнели на фоне нескольких слабых звезд, которые сверкали словно глаза пауков над небольшим лагерем, расположившемся на плоском дне равнины. Не нравился ему и холодный неприятный ветер, который свистел в каменных вершинах и подкрадывался к огню. Он заставлял пламя наклоняться и дрожать, отбрасывая чудовищные черные тени, которые извивались на грубых каменных стенах ближнего края равнины.

На другой стороне лагеря колоссальные секвойи, которые были старыми уже в те времена, когда восемь тысяч лет назад скрылась в волнах Атлантида, вздымались над чащами бамбука и зарослями рододендрона. Из леса извилисто бежал ручеек, журчал возле лагеря и снова скрывался в лесу. Над головой сквозь вершины утесов проплывал слой дымки или высокого тумана, в котором тусклые звезды тонули, а более яркие, казалось, плакали.

Здесь, думал Конан, почемуто веет страхом и смертью. Он почти мог услышать резкий запах ужаса в дуновениях ветра. Лошади тоже чувствовали его. Они заунывно ржали, рыли копытами землю и выпучивали белые глаза в темноту за кругом света от костра. Животные были близки к природе. Таким был и Конан, молодой воинварвар с суровых Киммерийских холмов. Как и у него, их чувства были более тонко настроены на ауру зла, чем чувства выросших в городе людей, таких, как туранские воины, которых он привел в эту пустынную долину.

Солдаты сидели у огня и делили между собой остатки сегодняшней порции вина из бурдюков. Некоторые смеялись и похвалялись любовными подвигами, которые они совершат в шикарных публичных домах Аграпура по возвращении домой. Другие, уставшие от длинного и тяжелого дневного перехода, сидели молча, глядя в огонь и позевывая. Скоро они будут устраиваться на ночь, закутываясь в свои толстые накидки. Положив головы на переметные сумы, они лягут в свободном круге у шипящего огня, оставив двух человек стоять на страже с готовыми к бою мощными гирканскими луками. Они совсем не ощущали зловещей силы, которая парила над долиной.

Стоя спиной к ближайшей огромной секвойе, Конан плотнее обернул вокруг себя накидку, чтобы защититься от сырого ветра с вершин. Хотя его воины были крепко сложенными могучими мужчинами, он был выше самого высокого из них на полголовы, а от сравнения с его огромными плечами все они казались тщедушными. Его ровно подстриженная черная грива выбивалась изпод края витого как тюрбан шлема, а в глубоко посаженных на покрытом шрамами лице голубых глазах отражались красные отблески от света костра.

Погруженный в один из своих приступов меланхолии, Конан клял про себя короля Йилдиза, благожелательного, но слабого туранского монарха, который послал его в этот поход, не предвещавший ничего доброго. Прошло уже больше года с тех пор, как он дал клятву верности королю Турана. Шесть месяцев назад ему посчастливилось завоевать благосклонность этого короля; с помощью своего друга Джумы Кушита, такого же наемника, он спас дочь Йилдиза Зосару от безумного богокороля Меру. Он вернул принцессу более или менее невредимой ее жениху, хану Куджале из кочевой куйгарской орды.

Когда Конан вернулся в сверкающую столицу Йилдиза — Аграпур, он встретил монарха довольно щедрым в благодарности. И его, и Джуму повысили в звании до командиров. Но, в то время как Джума получил желанный пост в королевской гвардии, Конана наградили еще одной трудной и опасной миссией. Теперь, вспоминая эти события, он горько размышлял о плодах успеха.

Йилдиз доверил киммерийскому гиганту письмо к королю Шу из Кузана, крохотного королевства в западном Кхитае. Во главе сорока бывалых воинов Конан совершил огромный путь. Он пересек сотни лиг суровой гирканской степи и обогнул подножия вздымающихся ввысь гор Талакма. Он пробрался сквозь ветреные пустыни и болотистые джунгли на границе таинственного королевства Кхитай, самой восточной земли из всех, о которых слышал западный человек.

Прибыв, наконец, в Кузан, Конан нашел почтенного и философствующего короля Шу великолепным хозяином. Пока Конан и его воины были заняты экзотической едой и напитками, а также услужливыми наложницами, король и его советники решили принять предложение короля Йилдиза о договоре дружбы и торговли. Поэтому мудрый старый король вручил Конану великолепный свиток из золотого шелка. На нем были начертаны корявыми иероглифами Кхитая и благородно наклоненными буквами Гиркании официальные ответы и приветствия кхитайского короля.

Кроме шелкового кошелька, набитого кхитайским золотом, король Шу дал Конану в проводники до самых западных границ Кхитая одного из своих знатных вельмож. Но Конану не нравился этот проводник, этот герцог Фенг.

Кхитаец был худым, изящным, фатоватым человечком с тихим шепелявым голосом. Он носил фантастические шелковые одежды, которые не подходили к суровым условиям походной жизни, и щедро окроплял свою утонченную особу духами. Он ни разу не испачкал своих рук, мягких, с длинными ногтями на пальцах, головешками из костра; напротив, он держал двух слуг, которые день и ночь поддерживали его комфорт и достоинство.

Конан смотрел свысока на привычки кхитайца, испытывая к нему мужское презрение настоящего варвара. Раскосыми глазами и мурлыкающим голосом герцог напоминал ему кота и он часто говорил себе, что от этого князька надо ждать предательства. С другой стороны, он втайне завидовал кхитайцу, его утонченным манерам и непринужденному обаянию. От этой зависти герцог возмущал Конана еще больше, так как, несмотря на то, что служба в Туране немного отполировала Конана, в сердце он попрежнему оставался простоватым невоспитанным молодым варваром. Ему следовало быть осторожным с этим маленьким хитрым герцогом Фенгом.

2

— Не потревожил ли я глубокие раздумья благородного командира? — промурлыкал тихий голос.

Конан вздрогнул и схватился за рукоятку своей сабли, но узнал герцога Фенга, закутанного до подбородка в огромную бархатную накидку цвета зеленого горошка. Конан чуть было не сорвалось презрительное ругательство, но вспомнив о своих обязанностях посланника, он перевел проклятие в официальное приветствие, которое даже для его ушей прозвучало неубедительно.

— Может быть, царственный полководец не может уснуть? — пробормотал Фенг, делая вид, что не заметил нелюбезности Конана. — Фенг свободно говорил на гирканском языке. Это была одна из причин, по которым его послали сопровождать отряд Конана, потому что знание Конаном певучего кхитайского языка можно было назвать разве что поверхностным. Фенг продолжал: — Эта особа является счастливым обладателем наилучшего лекарства от бессонницы. Талантливый аптекарь составил его для меня по старинному рецепту: отвар бутонов лилии, измельченных с корицей и семенами мака…

— Нет, это совсем другое, — проворчал Конан. — Благодарю Вас, герцог, но это все изза этого проклятого места. Какоето жуткое предчувствие не дает мне уснуть, хоть я, после долгого дневного перехода, должен был бы утомиться как юноша после первой ночи любви.

В лице герцога чтото мелькнуло, — он будто поморщился от незрелости Конана, — или это был всего лишь отблеск костра? Как бы то ни было, он учтиво ответил:

— Мне кажется, что я понимаю опасения великолепного командира. Такие беспокоящие чувства неудивительны в этой… ээ… преисполненной легенд равнине. Здесь погибло много людей.

— Битва, а? — проворчал Конан.

Узкие плечи герцога встрепенулись под зеленой накидкой.

— Нет, ничего подобного, мой героический западный друг. Недалеко от этого места находится могила древнего короля моего народа — короля Ся Кузанского. Он приказал обезглавить всю свою королевскую стражу и похоронить головы вместе с ним, чтобы души солдат продолжали служить ему в другом мире. Бытующее у нас предание однако гласит, что призраки стражников ходят дозором из одного конца долины в другой. — Без того тихий голос стал еще тише. — Легенда, кроме того, утверждает, что с ним были захоронены огромные сокровища — золото и драгоценные камни; и этой сказке я склонен верить.

Конан навострил уши.

— Золото и драгоценности, да? А ктонибудь нашел его, это сокровище?

Кхитаец какоето мгновение искоса смотрел на Конана испытующе. Потом, как бы приняв для себя какоето решение, он ответил:

— Нет, господин Конан; потому что точное местонахождение клада неизвестно никому — за исключением одного человека.

Интерес Конана теперь стал совершенно очевидным.

— Кого? — грубо спросил он.

Кхитаец улыбнулся.

— Меня, недостойного, конечно.

— Кром и Эрлик! Если Вы знали, где спрятано это сокровище, почему же Вы его до сих пор не выкопали?

— Моих людей преследуют суеверные страхи по поводу проклятия, наложенного на место могилы старого короля, которое помечено монолитом из темного камня. Поэтому я никогда не мог никого уговорить помочь мне добыть сокровища, место укрытия которых знаю только я.

— А почему Вы не сделали все сами?

Фенг развел свои маленькие ручки с длинными ногтями.

— Мне нужен был верный помощник, чтобы охранять мою спину от любого тайного врага, человека или зверя, который мог бы приблизиться ко мне, пока я был бы поглощен созерцанием сокровищ. Более того, понадобится приложить усилия чтобы выкопать, поднять и заполучить богатства. У такого господина как я, не хватит мышц для такой грубой физической работы.

А теперь послушайте, досточтимый сэр! Этот человек вел славного командира через эту долину не по стечению обстоятельств, а с умыслом. Когда я услышал, что Сын Небес хочет, чтобы я сопровождал храброго полководца на запад, я с рвением ухватился за это предложение. Этот поход пришел как истинный дар божественных чиновников на Небесах, поскольку Вы, хозяин, обладаете мускулами трех обычных людей. И, будучи иноземцем, рожденным на западе, Вы, естественно, не разделяете суеверных страхов нас, жителей Кузана. Прав ли я в своем предположении?

— Я не боюсь ни бога, ни человека, ни дьявола, — проворчал Конан, — а менее всего — призрака давно умершего короля. Продолжайте, лорд Фенг.

Герцог подсел ближе, а его голос превратился в едва различимый шепот.

— Тогда вот мой план. Как я Вам уже говорил, этот человек вел Вас сюда, потому что я думал, что Вы можете быть тем, кого я искал. Для такого как Вы задача будет простой, а в моей поклаже есть инструменты для копания. Отправимся прямо сейчас и через час мы будем богаче, чем любому из нас могло присниться!

Соблазняющий мурлыкающий шепот Фенга пробудил в варварском сердце Конана страсть к добыче, но остатки предосторожности не позволили Киммерийцу дать немедленное согласие.

— А почему бы нам не взять на помощь несколько моих солдат? — прорычал он. — Или Ваших слуг? Наверняка нам понадобится помощь, чтобы принести сокровища в лагерь!

Фенг покачал своей гладкой головой.

— Нет, славный союзник! Сокровища состоят из двух небольших шкатулок самородного золота, каждая из которых набита необычайно редкими и ценными каменьями. Каждый из нас может нести счастливую ношу княжества, но зачем делить это сокровище с другими? Поскольку это только моя тайна, мне по праву принадлежит половина. Но если Вы столь расточительны, чтобы поделить свою половину между сорока своими воинами… впрочем, это Вам решать.

Больше убеждать Конана следовать плану герцога Фенга не потребовалось. Жалованье солдат короля Йилдиза было скудным и обычно запаздывало. В уплату за свою суровую службу в Туране Конан получил много пустых слов похвалы и маленькую ценную монетку.

— Я пойду за инструментами, — пробормотал Фенг. — Мы должны выйти из лагеря раздельно, чтобы не вызвать подозрений. Пока я буду распаковывать снаряжение, наденьте кольчугу и возьмите оружие.

Конан помрачнел.

— Зачем мне оружие, — чтобы выкапывать ящик?

— О, достойный сэр! В этих горах немало опасностей. Здесь бродят ужасные тигры, свирепые леопарды, медведи, вспыльчивые дикие быки, не говоря уже о племенах примитивных охотников. Поскольку кхитайский дворянин не тренирован в использовании оружия, Ваше могущество должно быть готово сражаться за двоих. Поверьте мне, благородный полководец, я знаю, о чем говорю!

— Ну ладно, — прорычал Конан.

— Превосходно! Я знал, что такой высший разум как Ваш увидит силу моих аргументов. А теперь мы расстанемся, чтобы встретиться снова в долине когда взойдет луна. Это произойдет часа через два, поэтому у нас будет достаточно времени для нашей встречи.

3

Ночь становилась все темней, а ветер холодней. Все мрачные предчувствия опасности, которые Конан испытал, когда вошел в эту забытую долину на рассвете, вернулись с новой силой. Молчаливо сопровождая миниатюрного кхитайца, он бросал воинственные взгляды в темноту. Крутые каменные стены сужались с двух сторон, пока не стало едва хватать места, чтобы пройти между скалой и берегами потока, который сбегал, журча, из долины у их ног.

Позади них в туманном небе, где черные вершины утесов вонзались в небосвод, появилось зарево. Оно становилось все ярче, пока не превратилось в жемчужное мерцание. Стены, окружавшие долину, исчезли с обеих сторон и двое мужчин пошли по зеленой лужайке, которая расширялась в обе стороны. Поток свернул направо и, журча, скрылся из виду в берегах, поросших папоротником.

Когда они вышли из долины, полумесяц поднялся над утесами у них за спиной. В дымке казалось, будто наблюдающий видит его изпод воды. Бледный, иллюзорный свет этой луны освещал небольшой круглый холм, поднимающийся над лужайкой прямо перед ними. За этим холмом в водянистом лунном свете вставали темные, покрытые лесом холмы с крутыми склонами.

Когда луна посеребрила холм перед ними, Конан забыл о своих предчувствиях, потому что здесь и стоял монолит, о котором говорил Фенг. Это был гладкий, тускло поблескивающий столб из темного камня, который поднимался над вершиной холма и уходил ввысь до самого тумана, нависшего над землей. Вершина столба напоминала размытое пятно.

Итак, здесь была могила давно умершего короля Ся, точно как говорил Фенг. Сокровища должны быть спрятаны либо прямо под ней, либо рядом. Скоро они определят где именно.

Неся на плече лом и лопату Фенга, Конан с силой рванулся через заросли крепких гибких кустов рододендрона и стал подниматься на холм. Он задержался, чтобы дать руку своему маленькому компаньону. После короткого перехода они достигли вершины склона.

Перед ними из центра слегка выпуклой вершины холма поднимался столб. Конан подумал, что холм — это, возможно, искусственный курган, такой, какие иногда насыпали над останками великих вождей у него на родине. Если сокровища находятся в основании этой кучи, для того чтобы их открыть понадобится больше одной ночи…

С проклятиями от испуга Конан сжал лопату и лом. Какаято невидимая сила схватила их и тянула к столбу. Он наклонился в сторону, противоположную столбу, так, что мускулы вздулись у него под кольчугой. Однако, дюйм за дюймом сила притягивала его к монолиту. Когда он увидел, что его притянет к столбу, хочет он того или нет, он отпустил инструменты, которые полетели к камню. Они ударились об него с громким двойным лязгом и крепко прицепились.

Но, выпустив инструменты, Конан не освободился от притяжения памятника, который теперь притягивал его кольчугу точно так же, как до этого лопату и лом. Потрясенного и изрыгающего проклятия Конана хлопнуло о монолит с крушащей силой. Его спина была прижата к столбу, и его предплечья, покрытые короткими рукавами кольчуги. И голова, защищенная остроконечным туранским шлемом, и меж в ножнах на поясе.

Конан боролся, чтобы вырваться на свободу, но понял, что не сможет. Казалось, что невидимые цепи намертво привязали его к темной каменной колонне.

— Что это за дьявольские шутки, предательская собака? — взревел он.

Улыбающийся и невозмутимый, Фенг неспешно подходил к месту, где Конан стоял, пристегнутый к столбу. Неподвластный, казалось, таинственной силе, кхитаец вытащил шелковый шарф из одного из объемистых рукавов своего шелкового одеяния. Он подождал, пока Конан откроет рот, чтобы взреветь о помощи, а затем ловко затолкал скомканный шелк Конану в рот. Пока Конан жевал ткань, маленький человек крепко завязал шарф у него за головой. Теперь Конан стоял, шумно дыша, но молча, и злобно сверкал глазами в сторону учтивой улыбки маленького герцога.

— Извини за хитрость, о, благородный дикарь! — прошепелявил Фенг. — Для того, чтобы заманить тебя сюда одного этот человек должен был придумать какуюто сказку, взывающую к твоей примитивной жажде золота.

Глаза Конана сверкнули вулканической яростью, когда он бросил всю мощь своего сильного тела против невидимых уз, которые держали его у монолита. Это не помогло; он был беспомощен. Струйка пота сбежала по его брови и намочила ткань под кольчугой. Он попытался кричать, но только мычание и бульканье вырвались наружу.

— Поскольку, мой дорогой полководец, Ваша жизнь приближается к своему предопределенному концу, — продолжал Фенг, — было бы невежливо с моей стороны не объяснить мои действия, чтобы ваш низкий дух мог сойти в ад, каким бы его боги варваров не приготовили для него, с полным осознанием причин вашего падения. Да будет вам известно, что двор его дружелюбного, но глуповатого величества, короля Кузанского, делится на две партии. Одна из них, партия Белого Павлина, приветствует контакты с варварами Запада. Другая, партия Золотого Фазана, испытывает отвращение к любым отношениям с этими животными; я, конечно, являюсь одним из самоотверженных сторонников Золотого Фазана. Я бы с желанием отдал свою жизнь за разрушение вашего так называемого посольства, чтобы контакт с вашими варварскими хозяевами не загрязнял нашу чистую культуру и не расстраивал нашу предопределенную богом общественную систему.

К счастью, в такой чрезвычайной мере, повидимому, нет необходимости. Потому что вы здесь, предводитель банды иноземных дьяволов, и вот здесь у вас на шее висит договор, который подписал Сын Неба с вашим неотесанным королемязычником.

Маленький герцог вытащил изпод кольчуги Конана трубку слоновой кости с документами. Он расстегнул цепь, которая держала ее на шее Конана и засунул ее в один из своих огромных рукавов, добавив со злобной ухмылкой:

— А что касается силы, которая держит вас в плену, я не стану объяснять ее тонкую природу вашим детским мозгам. Достаточно сказать, что вещество, из которого вырублен этот монолит, имеет интересное свойство притягивать железо и сталь с непреодолимой силой. Поэтому не бойся; тебя держит в плену не какоето дьявольское колдовство.

Конан несколько утешила эта новость. Он однажды видел как фокусник в Аграпуре поднимал гвозди кусочком темнокрасного камня и предполагал, что сила, которая держит его, того же сорта. Но, поскольку он никогда не слышал о магнетизме, для него это в равной степени оставалось колдовством.

— Чтобы ты не испытывал ложных надежд о спасении своими людьми, — продолжал Фенг, — я позаботился и о них. В этих горах живут Джаги, первобытное племя охотников за головами. Привлеченные огнем вашего костра, они соберутся с двух сторон равнины и ринутся в ваш лагерь на заре. Они так всегда делают.

К тому времени я, надеюсь, буду далеко отсюда. Если они схватят меня,

— что ж, человеку суждено когдато умереть, и я верю, что встречу смерть с достоинством и приличиями, достойными моего ранга и культуры. Я уверен, что моя голова станет настоящим украшением в хижине дикарей Джага.

Так что прощайте, мой милый варвар. Вы простите этому человеку то, что он повернулся к вам спиной в ваши последние мгновения. Потому что ваша кончина вызывает у меня некоторое сожаление и мне не следовало бы наслаждаться этим зрелищем. Если бы вам посчастливилось получить кхитайское воспитание, из вас вышел бы замечательный слуга — скажем, телохранитель для меня. Но дела обстоят так, как они обстоят.

Отвесив в насмешку прощальный поклон, кхитаец удалился в сторону подножия холма. Конана интересовало, собирается ли герцог оставить его пойманным у столба пока он не погибнет от голода и жажды. Если его люди заметят его отсутствие до рассвета, они могут начать поиски. Но тогда, поскольку он выбрался из лагеря, не сказав об этом никому ни слова, они не будут знать поднимать ли тревогу в связи с его отсутствием. Если бы он мог дать им знать, они бы прочесали местность в поисках и быстро бы разобрались с этим маленьким герцогомизменником. Но как дать им знать?

Снова он бросил всю свою исполинскую мощь против силы, которая держала его прижатым к столбу, но так и не освободился. Он мог двигать ногами и руками и даже немного поворачивать голову в одну или другую сторону. Но его туловище было крепко схвачено железной кольчугой, в которую оно было облачено.

Луна стала светить ярче. Конан увидел, что у его ног и со всех сторон вокруг основания памятника валялись леденящие душу останки других жертв. Человеческие кости и зубы были свалены в кучу как старый мусор; он, должно быть, топтался по ним, когда таинственная сила тянула его к столбу.

При более ярком освещении Конан к своему беспокойству увидел, что эти останки были коегде обесцвечены. Присмотревшись, он увидел, что кости как будто были изъедены в некоторых местах, как если бы какаято едкая жидкость растворила их гладкую поверхность, обнажив внутреннюю губчатую структуру.

Он поворачивал голову из стороны в сторону в поисках какоголибо средства для спасения. Похоже, что слова красноречивого кхитайца были правдой, но внезапно он разглядел в причудливых пятнах на каменном столбе кусочки железа, прижатые невидимой силой. Слева от себя он увидел лом, лопату и проржавевшую чашу шлема, а с другой стороне к камню был прижат изъеденный временем кинжал. Он еще раз бросил свою мощь против неощутимой силы…

Снизу донесся жуткий звук свирели — насмешливая, сводящая с ума мелодия. Напрягши глаза, Конан увидел в переменчивом лунном свете, что Фенг после всего не ушел. Напротив, герцог сидел на склоне холма, у самого его подножия. Он вытащил странную флейту из своих огромных одеяний и играл на ней.

Сквозь пронзительный звук свирели ушей Конана достиг другой, слабый, мягкий звук. Казалось, что он идет сверху. Мышцы на бычьей шее Конана вздулись, когда он поднял голову, чтобы посмотреть наверх; при этом движении острие туранского шлема заскрежетало по камню. И тогда кровь застыла у него в жилах.

Туман, который скрывал вершину пилона, исчез. Свет восходящей луны падал и проходил сквозь чтото бесформенное, неприлично усевшееся на вершине колонны. Оно напоминало огромный кусок дрожащего полупрозрачного желе — и было живым. Жизнь — бьющаяся, раздувающаяся — пульсировала внутри него. Лунный свет влажно поблескивал на его поверхности от ударов, напоминающих биение огромного живого сердца.

4

Оцепенев от ужаса, Конан увидел, как обитатель верхушки монолита выпустил в его направлении струйку желе, ощупывающую столб. Покрытое слизью щупальце скользнуло по гладкой поверхности камня. Конан начал догадываться о происхождении бесцветных пятен на поверхности монолита.

Ветер поменял направление и порыв воздуха сверху донес до ноздрей Конана тошнотворное зловоние. Теперь он знал почему кости у основания столба имели такой странный изъеденный вид. С ужасом, почти лишившим его мужества, он понял, что это желеподобное создание выделяло пищеварительную жидкость, с помощью которой оно поглощало свою добычу. Ему стало интересно, сколько людей за прошедшие столетия стояло на этом месте привязанными беспомощно к столбу в ожидании обжигающих ласк отвратительного чудовища, сейчас спускающегося к нему.

Возможно странная игра Фенга вызывала его на пиршество, или запах живой плоти. Как бы то ни было, оно начало медленный, дюйм за дюймом, спуск по столбу к лицу Конана. Медленно скользя к нему, влажное желе посасывало и пускало слюни.

Отчаяние придало новые силы его схваченным, уставшим мускулам. Он начал метаться из стороны в сторону, пытаясь из последних сил преодолеть хватку таинственной силы. К своему удивлению, он обнаружил, что одним из рывков он переместился вокруг колонны.

Значит, то, что держит его, не лишает его всех движений! Это дало ему пищу для размышлений, хотя он знал, что не сможет таким образом долго уклоняться от этого живого желе.

Чтото кольнуло его в бок кольчуги. Посмотрев вниз, он увидел разъеденный ржавчиной кинжал, на который раньше едва обратил внимание. Своим движением вокруг столба он развернул рукоятку оружия к ребрам.

Верхняя часть руки попрежнему была прикована к камню рукавом кольчуги, но предплечье и ладонь были свободны. Сможет ли он согнуть руку так чтобы дотянуться до кинжала?

Он с напряжением начал продвигать руку вдоль камня. Рукав кольчуги медленно скрежетал по поверхности; пот струйкой стекал на глаза. Постепенно его напряженная рука продвигалась к рукоятке кинжала. Издевательская мелодия флейты Фенга доводила его до бешенства, а дьявольское зловоние слизняка забивало ноздри.

Его рука дотронулась до кинжала и через мгновение он крепко схватил рукоятку. Но когда он попытался оторвать кинжал от столба, проржавевшее лезвие сломалось с пронзительным лязгом. Опустив глаза, он увидел, что примерно две трети лезвия, от места, где оно начинает сужаться, отломалось и теперь плоско лежало на камне. Оставшаяся треть попрежнему торчала из рукоятки. Поскольку в кинжале теперь было меньше железа, которое притягивал столб, Конану удалось страшным мышечным усилием оторвать обрубок оружия от столба.

Осмотрев обрубок, Конан увидел, что, хотя большая часть лезвия пропала, очевидно острые края все же остались. Его мускулы дрожали от напряжения, чтобы удержать орудие от притяжения камня. Он поднес острый край остатка лезвия к кожаному ремню, который соединял половины его кольчуги и начал осторожно пилить крепкую сыромятную кожу ржавым лезвием.

Каждое движение было пыткой. Муки ожидания стали невыносимыми. Его рука, неудобно согнутая, болела и начинала неметь. Древнее лезвие было с зазубринами, тонкое и ломкое; поспешным движением его можно было сломать и остаться беспомощным. Рывок за рывком он пилил вверхвниз с необычайной осторожностью. Вонь чудовища становилась все сильнее, а посасывающие звуки его движения все громче.

И тут Конан почувствовал как ремень лопнул. В следующее мгновение он бросил все свои силы против таинственной силы, которая держала его в плену. Ремень прошел через отверстия в кольчуге и, наконец, одна сторона ее раскрылась. Ему удалось освободить плечо и руку.

Вдруг он почувствовал легкий толчок в голову. Вонь стала невыносимой и его невидимый противник толкал шлем сверху то с одной, то с другой стороны. Конан понял, что желеподобный усик достиг его шлема и ощупывает его поверхность в поисках плоти. В любой момент едкое вещество может просочиться на его лицо…

Безумным рывком он выдернул руку из рукава неразвязанной части кольчуги. Освободившейся рукой он отстегнул пояс с мечом и застежку на подбородке шлема. И тогда он весь вырвался на свободу из намертво стягивающей кольчуги, оставив саблю и броню распластанными на камне.

Шатаясь, он отбежал от колонны и на мгновение остановился на дрожащих ногах. Освещенный луной мир плыл у него перед глазами.

Оглянувшись, он увидел, что желеподобное чудовище поглотило его шлем. Сбитое с толку в своих поисках живой плоти, оно выбрасывало все новые щупальца вниз и в стороны, вздрагивая и продолжая поиски в водянистом свете.

Внизу на склоне все играла дьявольская флейта. Фенг сидел на траве склона, скрестив ноги, играя на своей флейте, как будто войдя в какойто нечеловеческий экстаз.

Конан выдернул и отшвырнул кляп. Он обрушился как нападающий леопард. Он схватил герцога за руки и повалил его на землю; они скатились к подножию холма клубком из дорогих одежд и бьющих рук и ног. Удар в голову сломил сопротивление Фенга. Конан засунул руку в широкий рукав кхитайца и выдернул оттуда цилиндр из слоновой кости с документами.

Потом Конан пошатываясь стал возвращаться на холм, волоча за собой Фенга. Когда он достиг ровной площадки вокруг основания монолита, он поднял Фенга над головой. Увидев, что сейчас должно произойти, герцог издал высокий пронзительный вопль, когда Конан швырнул его к столбу. Кхитаец с глухим звуком ударился об колонну и сполз на землю у ее основания без сознания.

Это был щадящий удар, потому что герцог уже так и не почувствовал скользкого прикосновения обитателя монолита, когда стеклянные щупальца достигли его лица. Какоето мгновение Конан мрачно наблюдал за происходящим. Черты лица Фенга превратились в смутно различимое пятно, когда покрытое рябью желе соскользнуло на него. Потом плоть исчезла и показались череп и зубы, застывшие в страшной усмешке. Отвратительный монстр по мере еды становился розовее.

5

На деревянных ногах Конан пошел обратно к лагерю. За его спиной, подобно факелу в руке великана, на фоне неба высился монолит, объятый дымящимися багровыми языками пламени.

Высечь огонь с помощью кремня и стали и поджечь трут было делом нескольких мгновений. С мрачным удовлетворением смотрел он как маслянистая поверхность монстра вспыхнула и ярко загорелась и как скорчилось чудовище в беззвучной агонии. Пусть сгорят оба, — думал Конан, — полуобъеденный труп этой предательской собаки и его проклятый выкормыш!

Приблизившись к лагерю, Конан увидел, что не все из собиравшихся спать воинов легли. Напротив, несколько человек с любопытством смотрели на отдаленное зарево. Когда он появился, они бросились к нему, выкрикивая:

— Где Вы были, Командир? Что это за огонь? Где герцог?

— Что зеваете, увальни? — проревел он, подойдя к костру. — Поднимайте ребят и седлайте коней. Надо бежать отсюда. Охотники за головами из племени Джага могут схватить нас, а они будут здесь с минуты на минуту. Они схватили герцога, а мне удалось вырваться. Хасро! Мулай! А нука поживее, если не хотите, чтобы ваши головы висели в их дьявольских хижинах! Надеюсь на Крома, вы оставили мне вина?

Барабаны Томбалку

Постепенно Конан пробивается обратно в Гиборейские земли. В поисках новой работы в качестве кондотьера он вступает в армию наемников, которую зингаранский принц Запайо да Кова собирает для Аргоса. Аргос и Кос воюют со Стигией. План таков: Кос должен вторгнуться в Стигию с севера, в то время как армия Аргоса нападет на Стигию с юга, со стороны моря. Но Кос заключает сепаратный мир со Стигией, и наемная армия оказывается в ловушке на юге Стигии меж двух враждебных сил. Снова Конан — один из тех немногих, кто выжил. Конан спасается бегством через пустыню вместе с юным аквилонским солдатом Амальриком. Конан попадает в плен к пустынным кочевникам, а Амальрику удается бежать.

1

Трое мужчин сидели на корточках около ямы с водой. Закат окрасил пустыню в темнокоричневый и красный цвета. Один из мужчин был белым, его звали Амальрик. Двое других — Гобир И Саиду — были гханатами, их лохмотья едва прикрывали жилистые черные тела. Склонившись над ямой с водой, они напоминали стервятников.

Неподалеку верблюд шумно пережевывал жвачку. Пара уставших лошадей тщетно тыкались мордами в голый песок. Люди невесело жевали сушеные финики. Чернокожие были заняты только тем, что двигали челюстями, а белый время от времени бросал взгляд на пасмурное красное небо или вдаль, на однообразную равнину, где сгущались тени. Он первый заметил всадника, который подскакал к ним и натянул поводья с такой силой, что лошадь встала на дыбы.

Всадник был гигантом, цвет кожи которого, чернее чем у тех двоих, так же как его полные губы и вывернутые ноздри, указывал на значительное преобладание негритянской крови. Его широкие шаровары из шелка, собранные на голых щиколотках, поддерживались широким поясом, несколько раз обернутым вокруг огромного торса. На поясе висел расширяющийся на конце ятаган, которым могли бы орудовать одной рукой очень немногие. С этим ятаганом всадник прославился повсюду, где бывали темнокожие сыны пустыни. Это был Тилутан, гордость гханатов.

Через его седло была переброшена фигура, которая скорее свисала, чем лежала. При виде сияния бледного тела у гханатов вырвался вздох сквозь стиснутые зубы. Это была белая девушка. Она свисала лицом вниз, переброшенная через луку седла Тилутана. Ее распущенные волосы ниспадали на стремя черной волной.

Черный гигант усмехнулся, блеснув белыми зубами, и небрежно сбросил свою пленницу на песок. Там она и осталась лежать. Девушка была без сознания. Гобир и Саиду инстинктивно обернулись к Амальрику, а Тилутан наблюдал за ним, сидя в седле: трое чернокожих людей против одного белого. Появление на сцене белой женщины внесло в обстановку неуловимую перемену.

Амальрик был единственным, который, казалось, не обратил внимания на напряжение. Он с отсутствующим видом откинул со лба прядь светлых волос и равнодушно глянул на безвольно распростертую фигуру девушки. Если в его серых глазах и промелькнул мимолетный блеск, остальные этого не заметили.

Тилутан спрыгнул с лошади, презрительно бросив поводья Амальрику.

— Позаботься о лошади, — сказал он. — Клянусь Джхилом, я не нашел песчаную антилопу, зато нашел эту девушку. Она шла через пески, шатаясь, и упала как раз когда я приблизился. Убирайтесь отсюда, шакалы, и дайте мне напоить ее.

Огромный чернокожий положил девушку рядом с ямой и принялся омывать ее лицо и руки. Он попытался влить несколько капель воды в ее запекшиеся губы. Наконец она застонала и пошевелилась. Гобир и Саиду сидели на корточках, держа руки на коленях, и пожирали девушку глазами изза крепкого плеча Тилутана. Амальрик стоял поодаль. Казалось, его мало интересует происходящее.

— Она приходит в себя, — объявил Гобир.

Саиду не сказал ничего, но облизнул толстые губы.

Амальрик окинул бесстрастным взглядом распростертое тело — от изодранных сандалий до блестящих распущенных черных волос, раскинувшихся пышной гривой. Единственной одеждой девушки было шелковое платье, перехваченное в талии поясом. Оно оставляло ее руки, шею и часть груди открытыми. Подол платья был на несколько дюймов выше колен. Гханаты жадно впились взглядами в обнаженные части тела девушки. Очертания ее фигуры были мягкими, почти детскими в своей мягкости, но округленные нарождающейся женственностью.

Амальрик пожал плечами.

— Кто следующий после Тилутана? — беспечно спросил он.

К нему повернулась пара удлиненных голов; налитые кровью глаза вытаращились. Затем чернокожие повернулись и уставились друг на друга. Внезапное соперничество вспыхнуло между ними подобно молнии.

— Не вздумайте подраться, — заметил Амальрик. — Бросьте кости.

Он сунул руку под свою изодранную тунику и бросил перед ними на песок пару костей. Лапаклешня сгребла их.

— Ага! — согласился Гобир. — Мы бросим кости — после Тилутана, победителя.

Амальрик бросил взгляд на черного гиганта, который все еще был склонен над своей пленницей, возвращая жизнь в ее истощенное тело. В тот миг, когда Амальрик посмотрел на нее, ее глаза, обрамленные длинными ресницами, открылись. Глубокие фиолетовые глаза потрясенно уставились в злобное лицо чернокожего. С толстых губ Тилутана сорвалось громкое восторженное восклицание. Выхватив изза пояса флягу, он приложил ее к губам девушки. Она механически выпила вино. Девушка удивленно осматривалась. Амальрик избегал встретиться с ней взглядом. Он был единственным белым в компании троих чернокожих, каждый из которых был равен ему силой.

Гобир и Саиду склонились над костями. Саиду зажал кости в кулаке, пошептал над ними для удачи, потряс и бросил. Две головы с ястребиными чертами лиц склонились над кубиками, которые еще кружились. Свет уже был очень слабый. Одновременно с их движением Амальрик выхватил оружие и нанес удар. Лезвие прошло сквозь худую шею, рассекло трахею. Голова Гобира повисла на куске кожи. Он упал на кости, заливая все кровью.

Саиду мгновенно, с отчаянной быстротой пустынного жителя, вскочил на ноги, выхватил клинок, свирепо бросился на убийцу и занес ятаган над его головой. Амальрик едва успел поднять меч и встретить удар. Ятаган со свистом обрушился на меч белого человека. Амальрик не сумел противостоять силе удара; его собственный меч стукнул его по голове так, что он зашатался и уронил оружие. Придя в себя, он обхватил Саиду обеими руками, заставляя его драться в ближнем бою, в котором ятаган оказался бы бесполезен. Под драными лохмотьями пустынного жителя худощавое тело было крепким, как сталь.

Тилутан, мгновенно сообразив, что происходит, отбросил девушку в сторону и с ревом вскочил на ноги. Он бросился к дерущимся, как разъяренный бык. Огромный ятаган сверкал в его руке. Амальрик увидел, что тот приближается, и похолодел от ужаса. Саиду дергался и извивался. Ему мешал ятаган, который он все еще тщетно пытался использовать против Амальрика. Ноги их переплетались, топча песок; тела сплелись друг с другом. Амальрик стал топтать обутыми в сандалии ногами босые ноги противника и почувствовал, как у того захрустели кости. Саиду взвыл и конвульсивно согнулся. Они оба накренились, как пьяные, в тот самый момент, когда Тилутан нанес чудовищный удар, вложив в него всю мощь своих мышц. Амальрик почувствовал, как сталь оцарапала ему внутреннюю часть руки и глубоко вошла в тело Саиду. Тощий гханат испустил вопль агонии. Его смертные судороги вырвали его тело из хватки Амальрика.

Тилутан проревел яростное проклятие, выдернул ятаган из тела Саиду и отшвырнул умирающего прочь. Прежде чем он успел ударить снова, Амальрик, который весь покрылся мурашками от страха перед огромным кривым ятаганом, сцепился с Тилутаном врукопашную.

Отчаяние охватило Амальрика, когда он ощутил, насколько могуч негр. Тилутан был умней, чем Саиду. Он бросил ятаган и с ревом схватил Амальрика за горло обеими руками. Огромные черные пальцы сомкнулись как железо. Амальрик тщетно пытался разомкнуть хватку. Гханат прижал его к земле своим чудовищным весом. Он тряс своего не такого массивного противника, как собака треплет крысу. Он со страшной силой бил Амальрика головой о песок. Словно в кровавом тумане Амальрик видел яростное лицо негра, толстые губы, искривленные в свирепой ухмылке ненависти, блестящие зубы.

— Ты хочешь ее, белый пес! — рявкнул гханат, обезумевший от ярости и похоти. — Аррх! Я сверну тебе шею! Я разорву тебе глотку! Я… где мой ятаган? Я отрежу тебе голову и заставлю девку ее целовать!

Последний раз бешено ударив Амальрика головой о плотный, слежавшийся песок, Тилутан в приступе безумной жажды убивать приподнял противника и бросил его оземь. Затем чернокожий вскочил, отбежал, наклонился и поднял свой ятаган с песка — широкий полумесяц стали. Завывая в свирепом возбуждении, он повернулся и бросился на противника, потрясая оружием. Амальрик — оглушенный, потрясенный, едва живой после таких ударов — поднялся ему навстречу.

Пояс Тилутана развязался в драке и теперь конец пояса свисал до земли. Чернокожий запутался в поясе, споткнулся и растянулся на земле, раскинув руки, чтобы не разбить голову. Ятаган вылетел у него из руки.

Амальрик с невероятной быстротой схватил ятаган обеими руками и, пошатнувшись, ступил вперед. У него было темно в глазах. Пустыня плыла у него перед глазами. Он увидел, словно в тумане, как лицо Тилутана исказилось в предчувствии судьбы. Негр широко открыл рот, глаза его закатились, сверкнув белками. Он замер, опираясь на одно колено и одну руку, словно не в силах пошевелиться. Затем ятаган опустился, расколов круглую голову до самого подбородка. У Амальрика осталось смутное впечатление черного лица, которое рассекает красная полоса. Полоса расширяется, и вся картина тонет в сгущающихся сумерках. Затем темнота окончательно сомкнулась вокруг него и увлекла его за собой.

Чтото холодное и мягкое касалось лица Амальрика с нежной настойчивостью. Он слепо пошарил вокруг, и его рука наткнулась на чтото теплое, твердое и упругое. Понемногу к нему вернулось зрение, и он увидел перед собой мягкое овальное лицо, обрамленное роскошными черными волосами. Словно в трансе, он безмолвно смотрел, жадно впитывая все детали: полные алые губы, темнофиолетовые глаза, кожа цвета алебастра. Внезапно он с удивлением понял, что видение говорит с ним нежным, мелодичным голосом. Слова были незнакомыми, и все же показались ему странно, ускользающе знакомыми. В маленькой белой руке был зажат мокрый обрывок шелка, которым девушка осторожно вытирала его лицо и лоб. Он чувствовал биение пульса с висках. Амальрик неуверенно поднялся и сел.

Была ночь. Ночь под небом, забрызганным звездами. Верблюд продолжал жевать свою жвачку; лошадь беспокойно заржала. Неподалеку лежала скорчившаяся фигура с отрубленной головой, посреди ужасного месива из крови и мозгов.

Амальрик посмотрел на девушку, которая стояла на коленях рядом с ним и говорила чтото на своем мягком неведомом языке. Когда мысли его прояснились, он начал понимать ее. Обратившись к полузабытым языкам, которые он выучил и на которых говорил в прошлом, он вспомнил язык, который учил, будучи студентом в южной провинции Коса.

— Кто… ты… есть, девушка? — спросил он медленно, запинаясь. Он сжал ее маленькую руку своими окрепшими пальцами.

— Я Лисса. — Имя ее звучало с легким пришептыванием. Словно шорох ручья о гальку. — Я рада, что ты пришел в себя. Я боялась, что ты умер.

— Еще немного, и мне бы не жить, — пробормотал он, бросив взгляд на страшную фигуру, которая недавно была Тилутаном.

Девушка вздрогнула и не стала смотреть в ту сторону. Рука ее задрожала. Они были так близко друг от друга, что Амальрику показалось, что он различает, как забилось ее сердце.

— Это было ужасно, — слабо выговорила она. — Как страшный сон. Ярость, драка, кровь…

— Могло быть и хуже, — буркнул он.

Она, похоже, улавливала малейшие перемены голоса или настроения. Ее свободная рука робко подкралась к его руке.

— Я не хотела обидеть тебя. Это было очень смело с твоей стороны — рискнуть жизнью ради незнакомки. Ты столь же благороден, как северные рыцари, о которых я читала.

Он бросил на нее быстрый взгляд. Ее широко открытые ясные глаза встретились с его глазами. В них отражалась только та мысль, которую она высказала. Амальрик начал говорить, но передумал и сказал не то, что собирался сначала.

— Что ты делаешь в пустыне?

— Я пришла из Гэзела, — ответила она. — Я… Я убежала. Я больше не могла это выдержать. Но мне было жарко, и одиноко, и я так устала, и я видела только песок, посек, песок, да еще слепящее голубое небо. Песок жег мне ноги, а мои сандалии быстро истрепались. Меня мучила жажда, а фляга с водой слишком быстро опустела. Я решила вернуться в Гэзел, но все направления выглядели одинаково. Я не знала, куда идти. Я страшно испугалась и побежала в том направлении, где, как мне казалось, был Гэзел. После этого я почти ничего не помню. Я бежала до тех пор, пока уже не смогла бежать.

Должно быть, я некоторое время лежала на обжигающем песке. Помню, как я вставала и шла вперед, шатаясь. Под конец мне показалось, что я услышала крик и увидела, как ко мне скачет черный человек на черной лошади. Больше я ничего не помню до тех пор, пока я не очнулась, лежа головой на бедре этого человека, который поил меня вином из фляги. Затем были крики и драка… — Она задрожала. — Когда все кончилось, я подобралась туда, где ты лежал, как мертвый, и постаралась привести тебя в чувство.

— Почему? — спросил он.

Она растерялась.

— Почему? — переспросила она. — Ну как же… Ты был ранен, и… ну, любой бы на моем месте так поступил. Кроме того, я поняла, что ты дрался, защищая меня от этих чернокожих. Люди в Гэзеле всегда говорили, что черные злы и причинят вред беззащитному человеку.

— Это касается не только черных, — пробормотал Амальрик. — Где находится этот Гэзел?

— Гдето недалеко, — ответила она. — Я шла целый день, и я не знаю, как далеко меня увез чернокожий от того места, где он меня нашел. Но он нашел меня примерно на закате, так что это было недалеко.

— В каком направлении? — спросил Амальрик.

— Не знаю. Я шла на восток, когда покинула город.

— Город? — пробормотал он. — На расстоянии дня пути отсюда? Я думал, что вокруг только пустыня на тысячи миль.

— Гэзел расположен посреди пустыни, — ответила девушка. — Он построен среди пальм в оазисе.

Отстранив девушку, Амальрик поднялся на ноги. Он негромко выругался, пощупав свое горло, кожа на котором была поцарапана и опухла. Он по очереди осмотрел троих чернокожих, и не обнаружил ни в одном из них признаков жизни. Затем он оттащил их одного за другим недалеко в пустыню. Гдето начали тявкать шакалы. Вернувшись к яме с водой, где терпеливо ждала девушка, сидя на корточках, Амальрик выругался: рядом с верблюдом осталась только черная лошадь Тилутана. Остальные лошади порвали свои путы и убежали во время драки.

Амальрик вернулся к девушке и протянул ей пригоршню сушеных фиников. Она жадно набросилась на них, а он сидел и наблюдал за ней. Растущее нетерпение пульсировало в его жилах.

— Почему ты убежала? — резко спросил он. — Ты рабыня?

— У нас в Гэзеле нет рабов, — ответила она. — Ах, я устала — так устала от вечного однообразия. Я хотела увидеть чтонибудь из внешнего мира. Скажи мне, из какой страны ты пришел?

— Я родился в западных холмах Аквилонии, — ответил он.

Она захлопала в ладоши, как обрадованный ребенок. — Я знаю, где это! Я видела твою страну на картах. Это самая западная страна гиборейцев, и ей правит король Эфей, Машущий мечом.

Амальрик испытал основательное потрясение. Он дернул головой и уставился на девушку.

— Эфей? Но Эфей мертв уже девять сотен лет. Нашего короля зовут Вилерус.

— Ах, конечно, — сказала она в замешательстве. — Какая я глупая. Разумеется, Эфей был королем девятьсот лет назад, как ты говоришь. Но расскажи мне — расскажи мне все о мире!

— Ну, это не такто просто! — ответил он, не смутившись. — Ты не путешествовала?

— Это первый раз, когда я вышла за стены Гэзела, — объявила она.

Амальрик не отводил взгляд от ее округлой белой груди. В настоящий момент его не очень интересовали ее приключения. Этот Гэзел, откуда она пришла, мог быть хоть Адом, Амальрика это мало заботило.

Он начал говорить; затем, переменив намерение, грубо схватил ее в объятия. Мускулы его напряглись, так как он ожидал сопротивления с ее стороны. Но она не противилась. Ее мягкое, податливое тело лежало поперек его коленей, и она смотрела на него снизу вверх с легким удивлением, но без страха и без замешательства. Как будто она была ребенком, которому предложили поиграть в незнакомую игру. Чтото в ее прямом взгляде смутило его. Если бы она кричала, плакала, боролась или знающе улыбнулась, он бы знал, как с ней обращаться.

— Кто ты такая, во имя Митры? — грубо спросил он. — Твоя кожа нетронута солнцем. Ты не играешь со мной. По твоей речи понятно, что ты не простая деревенская девушка, невинная в своем невежестве. И все же ты ничего не знаешь о мире и о том, как себя в нем ведут.

— Я — дочь Гэзела, — беспомощно ответила она. — Если бы ты увидел Гэзел, быть может, ты бы понял.

Он поднял ее и опустил на песок. Поднявшись, он принес покрывало с седла и расстелил для нее.

— Спи, Лисса, — сказал он голосом, хриплым от противоречивых чувств.

— Я хочу завтра увидеть Гэзел.

На рассвете они отправились в западном направлении. Амальрик усадил Лиссу на верблюда, показав ей, как поддерживать равновесие. Она вцепилась в седло обеими руками. Очевидно о верблюдах она тоже ничего не знала. Это снова удивило юного аквилонца. Девушка выросла в пустыне и никогда до сих пор не ездила на верблюде; так же как до вчерашнего дня она не ездила и ее не возили на лошади.

Амальрик смастерил для нее чтото вроде плаща. Она надела плащ без разговоров, не спросив, откуда он взялся — как принимала все, что Амальрик делал для нее, благодарно и слепо, не спрашивая о причинах. Амальрик не сказал ей, что защищающий ее от солнца шелк прежде покрывал черную кожу ее похитителя.

Когда они выступили в путь, она снова попросила его рассказать ей чтонибудь о мире — как ребенок, который просит сказку.

— Я знаю, что Аквилония расположена далеко от этой пустыни, — сказала она. — Между ними лежит Стигия, и земли Шема, и другие страны. Как случилось, что ты здесь, так далеко от родной страны?

Некоторое время он ехал молча. Повод верблюда был в его руке.

— Аргос и Стигия воюют между собой, — резко сказал он. — Кос тоже был впутан в войну. Кос предложил одновременное вторжение в Стигию. Аргос собрал армию наемников, которые сели на корабли и отправились на юг вдоль берега. Одновременно армия Коса должна была вторгнуться в Стигию по суше. Я был наемником в армии Аргоса. Мы встретились со стигийским флотом и победили его, отбросив обратно в Шем. Мы должны были высадиться, ограбить город и продвигаться вверх по Стиксу, но наш адмирал был осторожен. Командовал нами принц Запайо да Кова, зингаранец.

Мы шли на юг, пока не достигли поросших джунглями берегов Куша. Там мы высадились. Корабли стали на якорь, а армия направилась на восток, вдоль границы Стигии. По дороге мы жгли и мародерствовали. Мы собирались повернуть на север в определенной точке и ударить в сердце Стигии, соединившись с силами Коса, которые продвигались вниз с севера.

Затем разошлась весть, что нас предали. Кос заключил сепаратный мир со Стигией. Стигийская армия продвигалась на юг, чтобы перехватить нас. В это время вторая армия уже отрезала нас от берега.

Принц Запайо в отчаянии предпринял безумную попытку направиться на восток, в надежде обогнуть стигийскую границу и добраться до восточных земель Шема. Но армия с севера перехватила нас. Нам пришлось драться.

Мы сражались весь день, разбили их наголову и отбросили назад, в их лагерь. Но на следующий день нас догнала армия с запада. Наша армия оказалась зажатой меж двух врагов и перестала существовать. Мы были разбиты, уничтожены, разгромлены. Бежать удалось немногим. Когда настала ночь, я бежал вместе с моим товарищем, киммерийцем по имени Конан — зверь, а не человек, и силен как бык.

Мы отправились верхом на лошадях на юг, в пустыню, так как больше бежать было некуда. Конан раньше уже бывал в этих краях и считал, что у нас есть шанс выжить. Далеко к югу мы нашли оазис, но за нами гнались стигийские всадники. Мы снова бежали, от оазиса к оазису, мучимые голодом и жаждой, пока не оказались в совершенно пустой незнакомой земле, где не было ничего, кроме нещадно палящего солнца и голого песка. Мы скакали, пока наши лошади не стали спотыкаться, а мы сами были в полубреду.

Затем однажды ночью мы увидели костры и направились к ним. Мы шли на риск в отчаянной надежде, что сможем подружиться с этими людьми. Как только мы приблизились, нас встретил дождь стрел. Лошадь Конана была подстрелена и упала, сбросив своего всадника. Должно быть, он сломал шею, потому что он упал и больше не шевелился. Какимто образом мне удалось скрыться в темноте, хотя моя лошадь пала подо мной. Я только мельком видел тех, кто атаковал нас — высокие, худые, темнокожие люди, одетые в странные варварские одежды.

Я странствовал пешком по пустыне и наткнулся на этих трех стервятников, которых ты видела вчера. Это были настоящие шакалы — гханаты, люди из племени грабителей, смешанной крови — потомки негров и Митра знает, кого еще. Единственная причина, по которой они меня не убили была в том, что у меня не было ничего, что им хотелось бы заполучить. В течение месяца я бродил и воровал вместе с ними, потому что мне больше ничего не оставалось делать.

— Я не знала, что дела обстоят так, — пробормотала она. — Говорили, что во внешнем мире царит жестокость, ведутся войны, но это все казалось мне таким далеким, как в сказке. Когда ты рассказал мне о предательстве и битвах, я почти увидела это.

— На Гэзел никогда не нападали враги? — спросил Амальрик.

Девушка покачала головой.

— Люди не приближаются к Гэзелу. Иногда я видела черные точки, которые цепью двигались на горизонте. Старики говорили, что это армии движутся на войну. Но они никогда не подходили близко к Гэзелу.

Амальрик почувствовал смутное беспокойство. Эта пустыня, которая казалась совершенно безжизненной, все же служила местом обитания свирепейших племен: гханатов на востоке; тибу, которые, как он считал, обитали дальше к югу; гдето на югозападе располагалась полумифическая империя Томбалку, которой правила дикая варварская раса. Казалось странным, что город посредине этой дикой земли все настолько обходили стороной, что одна из его жительниц даже не знала, что такое война.

Амальрик отвернулся. Его одолевали странные мысли. Почему девушка такая белокожая, не загоревшая? Может быть, она демон в человеческом обличье, вышедший из пустыни, чтобы заманить его куданибудь и обречь ужасной судьбе? Одного взгляда на нее, подетски прижавшуюся к седлу, хватило, чтобы развеять подобные мысли. Затем его снова одолели сомнения. Может быть, она его околдовала? Наложила на него чары?

Они постепенно продвигались на запад, остановившись только пожевать фиников и напиться воды в середине дня. Чтобы защитить девушку от палящего солнца, Амальрик устроил скромный навес, использовав свой меч, ножны и покрывала с седел. Измученную ездой на неровно шагающем верблюде девушку пришлось снимать на руках. Когда он вновь почувствовал чувственную сладость ее нежного тела, его охватила пульсация страсти. Он на мгновение застыл в неподвижности, отравленный ее близостью, прежде чем положить ее на землю в тени импровизированного навеса.

Он почти разгневался, когда она прямо встретила его взгляд, когда с невинной покорностью доверила свое юное тело его рукам. Как будто она ничего не знала о вещах, способных причинить ей вред. Ее наивное доверие вызывало в нем стыд и беспомощный гнев.

Когда они ели, Амальрик не чувствовал вкуса фиников, которые жевал. Он пожирал глазами девушку, жадно впитывая все детали ее гибкой юной фигуры. Она, казалось, не осознавала его внимания, словно ребенок. Когда он снова поднимал ее на верблюда, и она инстинктивно обняла его руками за шею, он задрожал. Но он усадил ее в седло, и они продолжили путь.

2

Почти на закате Лисса показала рукой и воскликнула:

— Смотри! Башни Гэзела!

Он увидел их на краю пустыни — нефритовозеленые шпили и минареты, вздымающиеся к темносинему небу. Если бы не девушка, он бы решил, что это призрачный город, мираж. Амальрик испытующе глянул на Лиссу. Девушка не проявляла признаков радости, приближаясь к дому. Она вздохнула, и ее плечи поникли.

По мере их приближения детали стали вырисовываться более явно. Прямо из песков пустыни вырастали стены, окружающие башни. И Амальрик увидел, что стены во многих местах раскрошились. Башни тоже были сильно разрушены. Крыши осели; пустыми глазницами черепов смотрели бойницы; шпили накренились. Амальрика охватила паника. Что это — город мертвых, куда он едет, ведомый вампиром? Быстрый взгляд, брошенный им на девушку, рассеял его подозрения. Никакой демон не может скрываться в столь божественно сделанной оболочке. Девушка глянула на него со странным, грустным вопросом во взоре, нерешительно отвернулась в сторону пустыни, а затем с глубоким вздохом повернула голову к городу — словно охваченная безнадежным отчаянием.

Теперь Амальрик видел сквозь бреши в нефритовозеленой стене движущиеся внутри города фигуры. Никто не приветствовал их, когда они проехали сквозь большой пролом в стене и оказались на широкой улице. Вблизи запустение и разрушение было еще более явным. Лучи заходящего солнца освещали траву, пробивающуюся сквозь разбитую мостовую; маленькие площади все поросли травой. Улицы и дворы были замусорены упавшими камнями. Тут и там руины домов были расчищены, чтобы освободить место для огородов.

Высокие купола разрушились и потеряли цвет. Черными провалами зияли дверные проемы без дверей. Повсюду разрушение наложило свой отпечаток. Затем Амальрик увидел один нетронутый шпиль: сверкающую, красную, цилиндрическую башню. Она поднималась ввысь в крайней юговосточной точке города и блестела за руинами. Амальрик показал на нее.

— Почему эта башня не так разрушена, как остальные? — спросил он. Лисса побледнела, задрожала и судорожно вцепилась в его руку.

— Не говори о ней! — прошептала она. — Не смотри туда. Не смей даже думать о ней!

Амальрик нахмурился. То неизвестное, что подразумевалось в словах девушки, какимто образом изменило для него облик башни. Теперь она казалась ему похожей на головку змеи, поднятую над руинами и запустением. Поток черных точек — летучих мышей — струился из черных отверстий, расположенных высоко в башне.

Юный аквилонец настороженно осмотрелся вокруг. У него не было никакой уверенности, что люди Гэзела встретят его дружелюбно. Он увидел, что люди лениво движутся вдоль улиц. Когда они остановились и посмотрели на него, его кожа без видимой причины покрылась мурашками. То были мужчины и женщины с приятными чертами лиц, выглядели они спокойно и дружелюбно. Их интерес к нему был странно незначительным и смутным. Они не пытались подойти и заговорить. Можно было подумать, что для них самое обыкновенное дело, когда вооруженный всадник из пустыни появляется в городе. Но Амальрик знал, что это не так, и непонятная манера поведения жителей Гэзела по отношению к нему вызывала у него легкую тревогу.

Лисса заговорила с ними, указывая на Амальрика. Она подняла вверх его руку, как мог бы сделать привязавшийся ребенок.

— Это Амальрик из Аквилонии. Он спас меня от черных людей и привез домой.

Среди жителей Гэзела раздалось вежливое приветственное бормотание. Несколько человек подошли, протягивая руки для пожатия. Амальрик подумал, что ему никогда не приходилось видеть такие мягкие, невнятные лица. Взгляд этих людей был рассеянным, мягким, лишенным страха и удивления. Однако их глаза не были глазами глупых баранов; скорее они были глазами людей, погруженных в дремотные мечты.

Их взгляд вызывал у него чувство нереальности происходящего. Он с трудом понимал, что ему говорят. Его мысли были заняты странностью ситуации: эти тихие сонные люди в шелковых туниках и мягких сандалиях, движущиеся медленно и бесцельно среди обесцвеченных развалин. Лотосовый рай иллюзий? Какимто образом зловещая красная башня вносила дисгармоническую ноту.

Один из мужчин, с гладким, лишенным морщин лицом, но с серебряными волосами, сказал:

— Аквилония? Там было вторжение — как мы слышали, туда вторгся король Брагор из Немедии. Как прошла война?

— Его отбросили назад, — кратко ответил Амальрик, подавив дрожь. Прошло девять сотен лет с тех пор, как король Брагор вел своих копьеносцев через болота Аквилонии.

Задавший вопрос не стал расспрашивать дальше. Люди постепенно разошлись. Лисса тронула Амальрика за руку. Он повернулся и остановил на ней свой взгляд. В этой обители иллюзий и сна ее нежное, упругое тело послужило якорем для его смятенных мыслей. Девушка не была сновидением, она была реальна, и тело ее было сладким и осязаемым, как мед и сливки.

— Пойдем, — сказала она. — Отдохнем и поедим.

— А что с этими людьми? — пробормотал он. — Ты не расскажешь им о том, что с тобой произошло?

— Они не заинтересуются дольше, чем на несколько минут, — ответила она. — Они чутьчуть послушают и понемногу разойдутся. Они не слишком заметили мое отсутствие. Пойдем!

Амальрик ввел верблюда и лошадь в закрытый двор, где росла высокая трава и вода сочилась из поломанного фонтана в мраморный желоб. Там он привязал животных и последовал за Лиссой. Девушка взяла его за руку и провела через двор к двери в форме арки. Спустилась ночь. В открытом небе над двором сияло множество звезд, на фоне которых рисовались зубчатые шпили.

Лисса шла через вереницу темных комнат, двигаясь с уверенностью долгой практики. Амальрик ощупью пробирался за ней, ведомый ее маленькой рукой, зажатой в его руке. Он нашел это приключение совсем не приятным. Темнота пропахла пылью и запустением. Под его ногами поломанный кафель сменялся истертыми коврами и наоборот. Свободной рукой он касался раскрошившихся арок дверей. Затем сквозь поломанную крышу сверкнули звезды, и он смутно увидел коридор, на стенах которого были сгнившие гобелены. Они покачивались на слабом ветерке и шуршали; их шорох был похож на шепот ведьм и заставлял волосы шевелиться у него на голове.

Затем они оказались в комнате, слабо освещенной светом звезд, проникающим через открытые окна, и Лисса выпустила его руку. Она повозилась некоторое время и зажгла слабый свет. Это был стеклянный шар, которая сияла золотым свечением. Девушка поставила ее на мраморный стол и указала Амальрику на кушетку, покрытую толстым слоем шелковых покрывал. Пошарив в какомто тайнике, девушка достала золотой сосуд с вином и другие сосуды с пищей, незнакомой Амальрику. Там были, правда, финики, но остальные фрукты и овощи, бледные и пресные на его вкус, он не смог распознать. Вино оказалось приятным на вкус, но не крепче воды.

Сидя на мраморном сидении лицом к нему, Лисса изящно ела.

— Что это за место такое? — требовательно спросил Амальрик. — Ты похожа на этих людей, но странно отличаешься от них.

— Они говорят, что я такая, как наши предки, — ответила Лисса. — Давнымдавно они пришил в пустыню и построили этот город посреди огромного оазиса, в котором было несколько источников. Камни для города они взяли из руин города, который был гораздо древнее. Только Красная Башня… — девушка понизила голос и нервно посмотрела на окна, в которые заглядывали звезды, — …только Красная Башня стояла здесь. Она была пуста. Тогда.

Наши предки, которые назывались гэзейл, когдато обитали на юге Коса. Они были известны своей научной мудростью. Но они хотели возобновить культ Митры, от которого жители Коса давно отказались, и король выгнал их из страны. Большинство их двинулось на юг: жрецы, ученые, учителя, исследователи, вместе со своими рабамишемитами.

Они возвели в пустыне Гэзел. Но рабы восстали почти сразу после того, как город был построен. Они бежали и смешались с дикими племенами пустыни. С ними вовсе не плохо обращались; но однажды ночью они узнали нечто, что заставило их сломя голову броситься прочь из города, в пустыню.

Мой народ жил здесь, учился производить пищу и питье теми средствами, которые были под рукой. Они владели чудесными научными знаниями. Когда рабы бежали, они забрали с собой всех лошадей, верблюдов и ослов, которые были в городе. Город потерял всякую связь с внешним миром. В Гэзеле есть целые комнаты, заполненные картами, книгами и хрониками, но всем им не меньше девяти сотен лет, так как именно девятьсот лет назад мой народ бежал из Коса. С тех пор ни один человек из внешнего мира не бывал в Гэзеле. А жители Гэзела постепенно пропадают. Они стали так погружены в собственные мечты и дрему, что у них не осталось человеческих страстей и человеческих привычек. Город превращается в развалины, но никто и пальцем не пошевелит, чтобы чтото восстановить. Ужас… — она запнулась и вздрогнула, — …когда ужас приходит к ним, они не могут ни бежать, ни сражаться.

— Что ты имеешь в виду? — прошептал он. Холодный ветерок пробежал по его позвоночнику. Шуршание сгнивших гобеленов в неведомых темных коридорах родило смутные страхи в его душе.

Лисса покачала головой. Она встала, обошла мраморный стол и положила руки ему на плечи. Глаза ее были влажными и блестели от ужаса и отчаянной тоски, от которой у Амальрика перехватило горло. Инстинктивно его рука обняла ее тонкую фигурку, и он почувствовал, что она вся дрожит.

— Обними меня! — взмолилась она. — Я боюсь! О, как я мечтала о таком человеке, как ты! Я непохожа на мой народ: они — мертвецы, которые бродят по забытым улицам, но я живая! Я теплая, я чувствую. Я испытываю голод, и жажду, и тягу к жизни. Мне нестерпимы тихие улицы, разрушенные дома и смутные люди Гэзела, хоть я никогда не знала ничего иного. Вот почему я бежала отсюда. Я хотела жизни…

Она, не в силах больше сдерживаться, плакала в его объятиях. Ее волосы струились по его лицу; от ее запаха у него кружилась голова. Ее крепкое тело напряглось. Девушка лежала у Амальрика на коленях, обвив руками его шею. Прижав ее к груди, он прижался губами к ее губам. Глаза, губы, щеки, волосы, шея, груди — он покрывал ее горячими поцелуями, пока ее всхлипывания не превратились во вздохи. Его страсть не была просто восторженным пылом. Страсть, которая дремала в девушке, пробудилась и поднялась всепоглощающей волной. Амальрик задел сияющий золотой шар. Тот упал на пол и погас. Только звездный свет проникал в комнату через окна.

Лежа в объятиях Амальрика на покрытой шелками кушетке, Лисса открыла ему свое сердце и шепотом рассказывала свои мечты и надежды — детские, трогательные, ужасные.

— Я заберу тебя отсюда, — пробормотал он. — Завтра. Ты права: Гэзел — это город мертвых. Мы найдем жизнь во внешнем мире. Этот мир жестокий, грубый, опасный, но он лучше, чем эта смерть, которая здесь считается жизнью…

Ночь разорвал дрожащий вопль агонии, ужаса и отчаяния. От этого голоса Амальрик покрылся холодным потом. Он вскочил с кушетки, но Лисса отчаянно вцепилась в него.

— Нет, нет! — взмолилась она неистовым шепотом. — Не ходи! Останься!

— Но там убивают! — воскликнул он, нашаривая меч. Крики, казалось, доносились с противоположной стороны внешнего двора. С ними смешивался неописуемый, разрывающий, раздирающий звук. Крики становились громче и выше, непереносимые в своей безнадежной агонии, затем оборвались длинным дрожащим всхлипом.

— Я слышал, как человек умирал на дыбе. Он кричал точно так же! — пробормотал Амальрик, трясясь от ужаса. — Что за дьявол это сделал?

Лисса дрожала всем телом в лихорадке страха. Он чувствовал, как дико колотится ее сердце.

— Это ужас, о котором я говорила! — шепнула она. — Ужас, обитающий в Красной Башне. Он появился очень давно; некоторые говорят, что он обитал здесь в древние времена и вернулся после того, как построили Гэзел. Он пожирает человеческие существа. Что он такое, никто не знает, поскольку никто из тех, кто видел его, не остался в живых, чтобы рассказать об этом. Это бог или дьявол. Вот почему бежали рабы; вот почему люди пустыни избегают Гэзела. Многие из нас попали в его чудовищный желудок. В конце концов там окажутся все, и ужас будет властвовать над пустым городом — так же как, говорят, он царствовал в руинах прежнего города, из камней которого был построен Гэзел.

— Почему люди остаются здесь, зная, что будут пожраны? — спросил Амальрик.

— Не знаю, — всхлипнула она. — Они видят сны…

— Гипноз, — пробормотал Амальрик. — Гипноз пополам с угасанием. Я видел это в их глазах. Этот дьявол загипнотизировал их. Митра, что за зловонная тайна!

Лисса спрятала лицо у него на груди и прижалась к нему.

— Но что нам делать? — спросил он, поеживаясь.

— Ничего сделать нельзя, — прошептала она. — Твой меч будет бесполезен. Может быть, оно не причинит нам вреда. Сегодня оно уже выбрало жертву. Мы должны ждать своего часа, как ждут овцы ножа мясника.

— Будь я проклят, если я стану!… — воскликнул Амальрик, ожив. — Мы не станем ждать утра. Мы уйдем сегодня же. Возьми воды и пищи. Я приведу лошадь и верблюда во внешний двор. Встретимся там.

Поскольку неведомое чудовище уже нанесло удар, Амальрик счел безопасным оставить девушку одну на несколько минут. Но тело его покрылось мурашками, когда он пробирался ощупью по изгибающемуся коридору и через темные комнаты, где шептали колышущиеся гобелены. Животные нервно жались друг к другу там, где он их оставил. Лошадь заржала и ткнулась в него мордой, словно чувствуя угрозу в ночной тиши.

Амальрик запряг животных и вывел их через узкое отверстие на улицу. Спустя несколько минут он уже стоял в освещенном светом звезд дворе. Когда он уже был рядом со двором, у него кровь застыла в жилах от чудовищного крика, разорвавшего воздух. Крик донесся из комнаты, где он оставил Лиссу.

Он ответил на этот жалобный крик диким воплем. Выхватив меч, Амальрик ринулся через двор и запрыгнул в окно. Золотой шар снова сиял, обрисовав по углам черные тени. Шелковые покрывала были разбросаны по полу. Мраморная скамья была опрокинута, а комната пуста.

Болезненная слабость охватила Амальрика, и он пошатнулся. Слабо освещенная комната закачалась у него перед глазами. Затем все чувства смыла волна безумной ярости. Красная Башня! Туда тварь отнесет свою жертву!

Он бросился обратно через двор, на улицу, и помчался к башне, которая светилась нечистым светом под звездами. Улицы не были прямыми. Он срезал углы, пробегая сквозь темные здания и дворы, где высокая трава колыхалась под ночным ветерком.

Перед ним была группа руин, окружающих кровавокрасную башню. Они подверглись большему разрушению, чем остальная часть города. Очевидно было, что здесь никто не живет. Красная башня вздымалась среди этой массы накренившихся каменных стен, проваленных крыш, обрушившихся шпилей, как ядовитый красный цветок, выросший на развалинах покойницкой.

Чтобы добраться до башни, ему придется пересечь руины. Амальрик не раздумывая шагнул к темному силуэту, нашаривая дверь. Вскоре он обнаружил дверь и вошел, держа меч острием перед собой. Его взору предстала такая картина, которую можно увидеть только в фантастическом сне.

Вперед уходил длинный коридор, освещенный слабым нечистым сиянием. Его черные стены были завешены странными, вызывающими дрожь гобеленами. Далеко в глубине коридора Амальрик увидел удаляющуюся фигуру — белую, нагую, сутулую, которая шаркающей походкой тащилась по коридору, волоча за собой чтото, при виде чего он весь покрылся холодным потом от ужаса. Затем видение исчезло из вида, а вместе с ним исчезло жуткое свечение. Амальрик стоял в темноте и тишине, ничего не видя и не слыша. Он не мог думать ни о чем, кроме сутулой фигуры, которая волочила по длинному черному коридору искалеченное человеческое тело.

Когда он направился вперед, ощупью нашаривая дорогу, ему на ум пришло смутное воспоминание. Ему вспомнилась страшная сказка, которую он слышал у гаснущего костра в сделанной в виде черепа дьявольской хижине черного колдуна — история о боге, который живет в кровавокрасном доме посреди развалин города, и во славу которого существуют темные культы в джунглях и по берегам угрюмых, сумеречных рек. И знания этих культов тоже зашевелились в его мозгу — заклинания, которые нашептывались ему на ухо дрожащим голосом, полным благоговейного страха в час, когда ночь затихла, львы перестали рычать близ реки, и даже ветви пальм перестали шуршать.

«Олламонга», — шептал темный ветер в коридоре. «Олламонга», — шептала пыль под его ногами. Он шел осторожно, крадучись, ничего не видя перед собой. Тело его было покрыто холодным потом, а меч дрожал в руке. Амальрик крался по дому бога, и страх прочно держал его в своей костлявой лапе. «Дом бога» — весь ужас этих слов наполнял его мысли. Все древние страхи, и страхи, которые были древнее древности, которые были раньше, чем возникла первобытная расовая память, терзали его; нечеловеческий, вселенский ужас заставлял его ноги подгибаться от слабости. Осознание того, что он человек, а человек слаб, каменной глыбой легло на Амальрика, который шел по темному дому, дому бога.

Вокруг него появилось мерцание — такое слабое, что оно было едва различимо. Амальрик понял, что приближается к башне. Вскоре он нащупал дверь в виде арки, прошел через нее и споткнулся о ступени странной высоты. Он поднимался по ним все выше, и, по мере того, как он поднимался, в нем росла могучей волной та слепая ярость, которая есть последняя защита человечества против дьявольского, против всех враждебных сил вселенной. Он забыл свой страх. Его сжигало ужасное нетерпение. Амальрик взбирался выше и выше в плотной, пропитанной злом тьме, пока не оказался в комнате, освещенной сверхъестественным золотым сиянием.

В дальнем конце комнаты короткий пролет лестницы с широкими ступенями вел вверх к какомуто возвышению или платформе, на котором стояли каменные предметы утвари. Искалеченные останки жертвы были распростерты на возвышении. Изувеченная рука свисала на ступени. Мраморные ступени были забрызганы кровью. Брызги крови образовали узор, какой образуют сталактиты вокруг горячего источника. Большая часть пятен были старыми, высохшими, бурого цвета, но несколько были еще красными, влажными и блестящими.

Перед Амальриком у подножия ступени стояла белая нагая фигура. Амальрик остановился. Язык его прилип к небу. Существо, которое стояло перед ним, скрестив могучие руки на алебастровобелой груди, было во всем подобно человеку. Однако глаза его были шарами сверкающего огня. Странно и жутко смотрелись они в человеческом черепе. В этих глаза Амальрик узрел холодное пламя адских костров и ужасные тени.

Затем белая нагая человеческая фигура начала менять очертания, расплываться. Сделав невероятное усилие, аквилонец сбросил оковы молчания и произнес тайное и страшное заклинание. Когда жуткие слова разбили тишину, белый гигант застыл на месте. Его очертания снова стали четкими и неизменными на фоне золотого сияния.

— Теперь нападай, будь ты проклят! — истерически крикнул Амальрик. — Я привязал тебя к человеческому облику! Черный колдун говорил правду. Слово, которое он мне сказал — могучее заклятие! Нападай, Олламонга! Пока ты не сломишь заклятие, пожрав мое сердце, ты всего лишь человек, как я!

С ревом, подобным завыванию черного ветра, тварь бросилась на него. Амальрик отпрыгнул в сторону, избежав хватки рук, которые были сильнее урагана. Только один когтистый палец зацепил его за тунику и содрал с него одежду, как гнилую тряпку. Но Амальрик, который от ужаса происходящего приобрел нечеловеческую быстроту движений, мгновенно развернулся и вонзил меч в спину чудовища, так что острие вышло на фут из широкой груди.

Дьявольский вой агонии потряс башню. Тварь обернулась и бросилась на Амальрика, но юноша отпрыгнул и бросился вверх по ступеням. На возвышении он обернулся, схватил мраморную скамью и бросил ее на ужас, поднимающийся за ним. Массивная скамья ударила дьявола прямо в лицо, и он покатился вниз. Он поднялся — ужасное зрелище, кровь текла рекой — и вновь стал взбираться по ступеням. Амальрик в отчаянии поднял тяжелую нефритовую скамью, застонав от натуги, и бросил ее в чудовище.

От страшного удара Олламонга рухнул обратно вниз по лестнице и упал на мраморные плиты, облитые его кровью. Последним отчаянным усилием он приподнялся на руках. Глаза его светились. Запрокинув окровавленную голову, чудовище издало жуткий вопль.

Амальрик задрожал и отпрянул. Страшный крик был услышан; на него ответили. Откудато из воздуха над башней слабым эхом донеслись дьявольские вопли. Искалеченная белая фигура упала на окровавленный пол и замерла. Амальрик понял, что один из богов Куша перестал существовать. С этой мыслью пришел слепой, необъяснимый ужас.

В тумане страха Амальрик бросился вниз по ступеням, отшатнувшись от твари, которая пялилась на него мертвыми глазами. Казалось, ночь вопит ему вслед, потрясенная святотатством. Рассудок Амальрика, только что торжествовавший победу, поддался волне вселенского страха.

Оказавшись на верхней площадке лестницы, Амальрик внезапно остановился. Снизу, из темноты, к нему устремилась Лисса, протягивая руки. Ее глаза были озерами ужаса.

— Амальрик!

Крик ее был воплем отчаяния. Амальрик сжал ее в объятиях.

— Я увидела это, — прошептала девушка. — Оно тащило мертвеца по коридору. Я закричала и убежала. Когда я вернулась, я услышала твой крик и поняла, что ты ушел искать меня в Красной Башне…

— И ты пришла разделить мою судьбу.

Он с трудом выговаривал слова.

Лисса попыталась рассмотреть, что там, позади него. Она дрожала от волнения. Амальрик закрыл ей глаза ладонью и повернул ее обратно. Лучше ей не видеть того, что лежит на залитом кровью полу. Амальрик подхватил свою тунику, но не посмел прикоснуться к мечу. Он наполовину вел, наполовину нес Лиссу вниз по лестнице. Взгляд, брошенный через плечо, сказал ему, что нагая белая фигура больше не лежит среди обломков мрамора. Заклинание привязало Олламонга к человеческому облику в жизни, но не в смерти. На мгновение Амальрик ослеп. Затем в страшной спешке он заторопил Лиссу вниз по лестнице и через темные руины.

Он не сбавлял шага, пока они не добрались до улицы, где ждали верблюд и лошадь, прижавшись друг к другу. Амальрик быстро посадил девушку на верблюда и вскочил на лошадь. Взяв повод верблюда, он направился прямиком к пролому в стене. Через несколько минут он облегченно вздохнул. Воздух пустыни охладил его кровь — воздух, свободный от запахов запустения и древности.

С луки его седла свисал небольшой мех с водой. У них не было еды, а его меч остался в Красной Башне. Они были лицом к лицу с пустыней, без оружия и пищи. Но эта опасность казалась не такой страшной, как ужас в городе, который они оставили за собой.

Они ехали молча. Амальрик держал направление на юг. Гдето там была яма с водой. Уже светало. Они поднимались на песчаный холм, и Амальрик оглянулся назад, на Гэзел, нереальный в розовом свете. Он застыл, а Лисса вскрикнула. Из пролома в стене выехали семь всадников. Их скакуны были черными, и сами всадники с ног до головы закутаны в черное.

В Гэзеле не было лошадей. Ужас охватил Амальрика. Он повернулся и погнал их животных вперед.

Солнце стало красным, затем золотым, а затем превратилось в шар белого яростного огня. Беглецы двигались вперед и вперед, едва живые от жары и усталости, полуослепшие от немилосердного сияния солнца. Время от времени они смачивали губы водой. А позади них на том же расстоянии двигались семь черных пятен.

Вечерело. Солнце стало красным и покатилось за край пустыни. Холодная рука сжала сердце Амальрика. Всадники приближались.

Близилась ночь, и близились черные всадники. Амальрик глянул на Лиссу и застонал. Его лошадь споткнулась и упала. Солнце зашло; луну неожиданно закрыла тень в форме летучей мыши. В кромешной тьме звезды засверкали красным. Амальрик услышал позади шорох, который становился все громче, словно шум приближающейся бури. Черный отряд двигался к ним сквозь ночь, в которой мерцали искры жуткого света.

— Скачи, Лисса! — отчаянно крикнул он. — Беги, спасайся! Им нужен я!

Вместо ответа она соскользнула с верблюда и обвила Амальрика руками.

— Я умру вместе с тобой!

Семь черных фигур вырисовались на фоне звезд. Они неслись, как ветер. Изпод копыт вылетали шары дьявольского огня; стучали костяные челюсти.

Внезапно случилось неожиданное. Позади Амальрика из темноты вынырнула лошадь: смутная тень в сверхъестественной тьме. Раздался звук столкновения, когда неизвестный всадник ринулся на преследователей. Дико заржала лошадь, и мощный голос громогласно взревел на чужом языке. Откудато из ночной тьмы ответил хор голосов.

Происходили какието бурные действия. Стучали копыта лошадей; раздались страшные удары; чейто зычный голос проревел проклятие. Затем внезапно показалась луна и осветила фантастическую сцену.

Человек верхом на гигантской лошади поворачивался из стороны в сторону, нанося удары мечом, вроде бы по воздуху. С другой стороны хлынула орда всадников. Их кривые сабли блестели в лунном свете. Семь черных фигур исчезли за холмом. Их плащи развевались, как крылья летучих мышей. Амальрика окружила толпа дикарей, которые попрыгали с лошадей и кинулись к нему. Ему связали руки; свирепые лица с ястребиными чертами уставились на него. Лисса закричала.

Но тут напавшие на него люди были разбросаны направо и налево. Человек на огромной лошади проехал сквозь толпу. Он наклонился, не слезая с седла, и всмотрелся в лицо Амальрика.

— Черт возьми! — взревел всадник. — Амальрик из Аквилонии!

— Конан! — вскричал ошеломленный Амальрик. — Конан! Ты жив!

— Похоже, живее тебя, — ответил тот. — Клянусь Кромом, парень, ты выглядишь так, как будто все дьяволы этой пустыни всю ночь гнались за тобой по пятам. Что это за твари тебя преследовали? Я объезжал вокруг лагерь, который разбили мои ребята, чтобы убедиться, что нигде поблизости не скрываются враги. Вдруг луну задуло, как свечку, и я услышал звуки боя. Я поскакал на звук и, клянусь Мэйчи, я влетел в гущу этих дьяволов прежде, чем успел разобраться, что происходит. В руке у меня был меч, и я стал рубить направо и налево. Кром! Их глаза светились в темноте, как огонь! Я видел, как мой клинок рубит их, но когда луна вышла, они умчались словно дуновение ветра. Кто это были, люди или дьяволы?

— Демоны, посланные из Ада, — вздрогнул Амальрик. — Не спрашивай меня. Есть вещи, о которых не должно говорить.

Конан не стал дальше расспрашивать его. Впрочем, у него были основания поверить Амальрику на слово. Он верил в существование ночных демонов, привидений, домовых и карликов.

— Ты, конечно, нашел красотку даже в пустыне, — заметил он, бросив взгляд на Лиссу. Девушка подобралась к Амальрику и держалась рядом с ним, испуганно глядя на дикие фигуры, окружавшие их.

— Вина! — взревел Конан. — Принесите сюда фляги! Ну! — Он схватил протянутую ему кожаную флягу и сунул ее Амальрику. — Дай глоток девушку и сам выпей, — посоветовал он. — Потом мы посадим вас на коней и отвезем в лагерь. Вам нужны пища, вода и отдых. Это яснее ясного.

Привели богато убранную лошадь. Амальрику помогли взобраться в седло, передали ему девушку, и они направились на юг, окруженные жилистыми темнокожими всадниками, одетыми в пестрые красочные лохмотья. У многих на лице были куски ткани, которые закрывали их лица ниже глаз.

— Кто он? — шепнула Лисса, обняв возлюбленного за шею. Она сидела на седле впереди него, и он придерживал ее.

— Конан Киммериец, — пробормотал Амальрик. — Это с ним я странствовал по пустыне после того, как армия наемников была разбита. А с ним — те люди, которые тогда сбили его с лошади. Я оставил его лежать под их копьями, потому что он казался мертвым. Теперь мы встречаем его, и что? Он командует этими людьми и видно, что они его уважают.

— Он — страшный человек, — прошептала девушка.

Амальрик улыбнулся.

— Ты до сих пор никогда не видела белокожего варвара. Он скиталец, искатель приключений, наемник, убивающий направо и налево — но у него есть его собственный кодекс чести. Не думаю, что нам нужно чеголибо бояться с его стороны.

В глубине души Амальрик не был в этом так уверен. Можно было счесть, что он предал дружбу Конана, когда ускакал в пустыню, оставив бесчувственного киммерийца лежать на песке. Но он не знал, что Конан жив. Амальрика одолевали сомнения. Киммериец был отчаянно предан товарищам, но его дикая натура не видела ничего худого в том, чтобы со всем остальным миром обходиться так, как ему заблагорассудится. Его средством к существованию был меч. Амальрик подавил дрожь при мысли о том, что может случиться, если Конан пожелает Лиссу.

Позднее, поев и напившись воды в лагере темнокожих всадников, Амальрик уселся у небольшого костра перед палаткой Конана. Лисса, закутанная в шелковый плащ, задремала, положив голову ему на колени. Напротив него пламя костра играло на лице Конана, устраивая чехарду света и теней.

— Кто эти люди? — спросил юный аквилонец.

— Всадники Томбалку, — ответил киммериец.

— Томбалку! — воскликнул Амальрик. — Значит, это не миф!

— Отнюдь, — ответил Конан. — Когда проклятая лошадь пала подо мной, я ударился так, что потерял сознание. Когда я пришел в себя, то обнаружил, что эти дьяволы связали меня по рукам и ногам. Это меня разозлило, и я начал рвать веревки. Но они обвязывали меня с такой же скоростью, с какой я рвал веревки, так что мне никак не удавалось высвободить руку. Однако им показалась удивительной моя сила…

Амальрик, ничего не говоря, уставился на Конана. Варвар был так же высок и широк в плечах, как Тилутан, но у него не было лишнего веса, как у чернокожего. Он смог бы свернуть гханату шею голыми руками.

— Они решили отвезти меня к себе в город вместо того, чтобы прикончить на месте, — продолжал Конан. — Они сочли, что человек вроде меня, если его пытать и мучить, будет умирать долго и доставит им развлечение. Ну, они привязали меня к лошади без седла, и мы направились в Томбалку.

В Томбалку два короля. Они притащили меня показать им. Один из них — тощий темнокожий дьявол по имени Зехбе, второй — огромный толстый негр, который дремал на своем троне из слоновых бивней. Зехбе спросил жреца, которого звали Даура, как поступить со мной. Даура бросил кости, сделанные из овечьих костей, и сказал, что с меня надо содрать живьем кожу перед алтарем Джхила. Все разразились радостными воплями и разбудили королянегра.

Я плюнул на Дауру, осыпал его проклятиями, и королей тоже. Я сказал им, что, если они собрались освежевать меня, то пусть хотя бы дадут мне бурдюк хорошего вина. Я обругал их трусами, ворами и сыновьями шлюх.

При этих словах черный король поднялся, сел и уставился на меня. Потом встал и завопил: «Амра!» Тут я узнал его. Это был Сакумбе, суба с Черного Берега, толстый искатель приключений, которого я знал в те дни, когда был пиратом в этих краях. Тогда он торговал слоновой костью, золотым песком и рабами, и способен был облапошить самого дьявола. Ну, когда старый пройдоха меня узнал, он слез с трона, радостно обнял меня и собственноручно снял с меня веревки. Потом он объявил во всеуслышание, что я Амра, Лев, и его друг, и чтобы никто не вздумал причинить мне вреда.

Была большая перебранка, потому что Зехбе и Даура хотели получить мою шкуру. Но Сакумбе позвал своего колдуна, которого звали Аския, и тот появился — весь увешанный перьями, колокольчиками и змеиными кожами. Колдун с Черного Берега. Если у Дьявола когданибудь был сын, то это он.

Аския попрыгал, наговорил заклинаний и заявил, что Сакумбе избран Аджужо Темным, и тот говорит его устами. Чернокожие Томбалку завопили все как один, и Зехбе пошел на попятную.

Чернокожие в Томбалку имеют большую власть. Несколько столетий назад афаки, шемитская раса, пришла на юг пустыни и основала королевство Томбалку. Они смешались с неграми, жившими в пустыне, и в результате получилась темнокожая раса с прямыми волосами, которая до сих пор скорее белая, чем черная. Они представляют собой господствующую касту в Томбалку. Но их меньшинство, и чернокожий король всегда сидит на троне рядом с правителемафаки.

Афаки победили кочевников югозапада пустыни и негритянские племена степей, лежащих южнее. Большинство из людей в этом лагере, например, это тибу. В них смешалась кровь стигийцев и негров. Остальные — бигхарма, минданга и борни.

Ну вот, Сакумбе, при помощи Аскии — настоящий правитель Томбалку. Афаки поклоняются Джхилу, но чернокожие почитают Аджужо Темного и его род. Аския пришел в Томбалку вместе с Сакумбе и возобновил культ Аджужо, который угасал изза усилий жрецов афаки. Сам Аския почитает также других богов, невесть каких отвратительных. Он владеет черной магией, которая сильнее колдовства афаки. Чернокожие считают его пророком, которого послали темные боги. Сакумбе и Аския набирают все большую силу, а Зехбе и Даура постепенно сдают позиции.

Поскольку я друг Сакумбе, и Аския поддержал меня, чернокожие приняли меня, как родного. Сакумбе отравил Кордофо, генерала всадников, и отдал мне его место. Чернокожие были в восторге, афаки в ужасе.

Тебе понравится Томбалку! Королевство, словно специально созданное, чтобы его грабили такие, как мы с тобой. Полдюжины сильных клик, которые строят заговоры и интриги одна против другой. Постоянные беспорядки в тавернах и на улицах, тайные убийства, пытки и казни. В Томбалку есть женщины, золото, вино — все, что нужно наемнику! Я в милости и имею власть. Клянусь Кромом, Амальрик, ты не мог выбрать лучшего времени, чтобы появиться! Ну, в чем дело? Похоже, тебя не так привлекает все это, как привлекало раньше.

— Прошу меня простить, Конан, — сказал Амальрик. — Я очень заинтересован, но чересчур устал и хочу спать.

На самом деле аквилонец думал не о женщинах, золоте и вине, а о девушке, что спала у него на коленях. Ему не доставляло радости везти ее в такой вертеп крови и интриг, как описал Конан. С Амальриком произошла перемена, в которой он почти не отдавал себе отчета. Он осторожно сказал:

— Ты сегодня спас нам жизни, за что я вечно буду тебе благодарен. Но я, честно говоря, не заслуживаю твоей щедрости. Ведь я ускакал прочь и оставил тебя в руках афаки. Правда, я считал тебя мертвым, но…

Конан запрокинул голову и рассмеялся громовым смехом. Затем он хлопнул юношу по спине с такой силой, что тот чуть не растянулся на земле.

— Забудь это! Я действительно должен был быть мертв, а если бы ты попытался спасти меня, они бы проткнули тебя копьем, как лягушку. Поедем с нами в Томбалку. От тебя может быть польза! Ты ведь командовал отрядом всадников у Запайо, верно?

— Ну да.

— Отлично. Мне нужен адъютант, который бы помогал тренировать моих ребят. Они дерутся как черти, но без всякого порядка, каждый за себя. Мы с тобой сможем сделать из них настоящих солдат. Эй вы, еще вина! — взревел он.

3

Они подъезжали к столице Томбалку на третий день после встречи Амальрика с Конаном. Амальрик ехал во главе колонны рядом с Конаном, а рядом с ним на кобыле следовала Лисса. Позади них все остальные вытянулись в двойную линию. Ветер развевал просторные белые одежды; звякала упряжь; скрипели кожаные седла; заходящее солнце сверкало красным на остриях копий. Большинство всадников были тибу, но в отряде были также всадники происхождением из меньших пустынных племен.

Все они кроме своего языка говорили еще на упрощенном диалекте шемитского, который служил общим языком темнокожему народу от Куша до Зимбабве и от Стигии до полумифического черного королевства атлайан далеко на юге. Много веков назад шемитские торговцы во всех направлениях простегали эту обширную область строчками своих торговых путей и вместе с товарами принесли сюда свой язык. Амальрик достаточно знал шемитский, чтобы общаться с этими свирепыми воинами сухих земель.

Когда солнце огромной каплей крови скатилось за горизонт, впереди показался свет. Перед всадниками местность сначала понижалась, образуя пологий склон, затем повышалась. На возвышении располагался город. Его низкие здания были сделаны из сероватокоричневых глиняных кирпичей, так что первое впечатление Амальрика было как от природного образования из земли и камней — беспорядочная груда валунов, овраги, лощины — все вместе мало похоже на город.

У подножия возвышенности поднималась прочная кирпичная стена, над которой были видны верхние части домов. Свет горел на открытом пространстве в центре города. Оттуда же доносился приглушенный расстоянием рев.

— Томбалку, — кратко сказал Конан, затем наклонил голову и прислушался. — Кром! Чтото происходит. Нам лучше поторопиться.

Он пришпорил лошадь. Отряд вслед за ним скатился по склону.

Томбалку располагался на низком холме в форме клина среди широко раскинувшихся рощ пальм и колючих мимоз. С холма была видна лениво текущая река, которая отражала глубокую синеву вечернего неба. За рекой простиралась поросшая травой саванна.

— Что это за река? — спросил Амальрик.

— Джелуба, — ответил Конан. — Она течет отсюда на восток. Некоторые говорят, что она течет по землям Дарфара и Кешана и соединяется со Стиксом; другие — что она поворачивает на юг и впадает в Заркхебу. Быть может, когданибудь я отправлюсь вдоль по ее течению и посмотрю своими глазами.

Массивные деревянные ворота были открыты, пока отряд не въехал внутрь. По узким, кривым улицам города двигались фигуры, закутанные в белое. Всадники, скачущие позади троих белых, выкрикивали приветствия знакомым и на ходу хвастались своими успехами.

Повернувшись в седле, Конан резким тоном отдал приказ темнокожему воину, чтобы тот вел отряд в казармы. Сам киммериец, за которым следовали Амальрик и Лисса, направился к центральной площади.

Томбалку просыпался от полуденной дремы. Повсюду закутанные в белое темнокожие фигуры тащились по сыпучему песку улиц. Амальрик был поражен неожиданными размерами этой пустынной метрополии и дикой смесью варварства и цивилизованности, которая была заметна повсюду. В обширных дворах храмов на расстоянии нескольких ярдов друг от друга разрисованные красками и украшенные перьями знахари подпрыгивали и раскидывали священные кости, сумрачные жрецы повествовали мифы своей расы, а сумрачные философы обсуждали природу человека и богов.

По мере того, как три всадника приближались к центральной площади, они встречали все больше жителей города, которые торопились туда же. Улицы ближе к площади были забиты народом, и Конан зычным голосом расчищал дорогу для лошадей.

Они спешились на краю площади, и Конан бросил поводья первому попавшемуся человеку из толпы. Киммериец стал проталкиваться к тронам на противоположной стороне площади. Лисса повисла на руке Амальрика, который протискивался сквозь толпу вслед за Конаном.

Перед троном подразделение чернокожих копьеносцев оцепило большой квадрат, отгородив пустую площадку. Свет костров, горящих по углам квадрата, высвечивал большие овальные щиты воинов, обтянутые слоновьими шкурами, страусовые перья и львиные гривы их головных уборов. Белки глаз и зубы воинов сверкали белизной на фоне блестящих черных лиц.

В центре пустого квадрата был столб, а к столбу был привязан человек. Этот человек, на котором была только набедренная повязка, был коренастым, мускулистым, темнокожим, с тяжелыми чертами лица. Он напрягал тело, пытаясь порвать веревки. Перед ним плясала тощая фантастическая фигура. Этот второй был чернокожим, но тело его почти целиком было разрисовано красками. Его бритая голова была раскрашена так, чтобы походить на череп. Надетые на нем перья и обезьяньи шкуры болтались при прыжках в разные стороны. Он танцевал перед маленьким треножником, под которым горел огонь и от которого поднималась вверх тонкая струйка цветного дыма.

Позади столба, за одной из сторон пустого квадрата возвышались два трона из оштукатуренного и разрисованного кирпича, украшенные кусочками цветного стекла, с подлокотниками, сделанными из цельных слоновьих бивней. Оба трона стояли на одном возвышении, к которому вели несколько ступеней. На правом, с точки зрения Амальрика, троне развалился огромный толстый негр. Он был одет в длинную белую робу. На голове у него был замысловатый головной убор, в который входили в числе прочего львиный череп и несколько страусовых перьев.

Второй трон был пуст. Тот, кто должен был его занимать, стоял рядом с первым троном. Это был худой темнокожий человек с ястребиными чертами лица. Он был одет в такое же белое одеяние, но на голове у него вместо головного убора из перьев и костей был украшенный драгоценными камнями тюрбан. Он чтото кричал негру, размахивая кулаками. Группа стражников у трона, неловко переминаясь с ноги на ногу, наблюдала, как ссорятся их короли. Когда Амальрик, следуя за Конаном, подошел поближе, он расслышал слова худого человека:

— Ты лжешь! Аския сам послал этих змей, чтобы иметь предлог убить Дауру! Если ты не прекратишь этот фарс, будет война! Мы перебьем вас, черные захватчики, одного за другим! — его голос поднялся до крика. — Делай, как я сказал! Останови Аскию, иначе, клянусь Джхилом Безжалостным…

Он потянулся за ятаганом. Стражники вокруг трона подняли копья. Толстый негр только рассмеялся в лицо разъяренному второму королю.

Конан, протолкавшись через линию копьеносцев, взбежал по кирпичным ступеням на тронное возвышение и бросился между двумя монархами.

— Лучше убери руку с оружия, Зехбе, — проворчал он и повернулся к другому. — Что происходит, Сакумбе?

Чернокожий король хихикнул.

— Даура решил избавиться от меня, послав кучу змей. Ффу! Виперы в моей постели, гадюки в одеждах, мамбы падают с потолка. Три моих женщины умерли от их укусов, не считая нескольких рабов и слуг. Аския узнал у богов, что это дело рук Дауры, и мои люди застигли его врасплох в разгар колдовства. Смотри туда, генерал Конан. Аския только что зарезал козу. Его демоны вотвот будут здесь.

Проследив взгляд Конана, Амальрик посмотрел на пустую площадку. Перед столбом, к которому была привязана жертва, истекала кровью зарезанная коза. Аския приближался к высшей точке своих заклинаний. Его голос сорвался в визг. Он скакал, как безумный, разбрасывая свои колдовские кости. Дым, курящийся из треножника, стал гуще, заклубился и засиял призрачным свечением.

Тем временем наступила ночь. Звезды ярко сияли в чистом воздухе над пустыней. Теперь же они стали тусклокрасными; словно кровавая вуаль закрыла лик восходящей луны. Пламя костров стало ниже и сделалось багровым. Вдруг с неба донеслись хриплые звуки слов, сказанных на нечеловеческом языке. Раздался звук, похожий на хлопанье кожистых крыльев.

Аския выпрямился и стоял неподвижно, с распростертыми руками, откинув назад увенчанную перьями голову, и продолжал читать длинное заклинание из незнакомых слов. Волосы Амальрика встали дыбом, ибо в потоке бессмысленных слогов он уловил трижды повторенное имя «Олламонга».

Внезапно Даура закричал так громко, что перекрыл голос Аскии. В мерцающем свете костров, с которым мешалось жуткое свечение, исходящее от треножника и искажающее картину, Амальрик не был в точности уверен, что он видел. Похоже, чтото происходило с Даурой. Он кричал и вырывался.

Вокруг основания столба, к которому был привязан колдун, появилась и растекалась все шире лужа крови. Чудовищные раны покрыли тело Дауры, хотя совершенно не было видно, что или кто их причиняет. Его крики перешли в слабое всхлипывание и затихли, хотя тело его продолжало дергаться на веревках, словно ктото невидимый терзал его. В темной массе, которая недавно была человеком, блеснуло чтото белое, затем еще и еще. Амальрик в неописуемом ужасе понял, что это обнажаются кости…

К луне вернулось ее серебристое сияние. Звезды снова засверкали драгоценными камнями. Пламя костров по углам площадки взметнулось кверху. Яркий свет озарил скелет, все еще привязанный к столбу, вокруг которого расплылась лужа крови. Король Сакумбе произнес глубоким мелодичным голосом:

— Ну вот, с негодяем Даурой покончено. Что касается Зехбе… Клянусь носом Аджужо, где этот мерзавец?

Зехбе исчез, пока все взоры были прикованы к разыгрывавшейся на площади драме.

— Конан, — сказал Сакумбе, — вызовика войска. Не думаю, что мой братецкороль не захочет поучаствовать в событиях этой ночи.

Конан вытащил вперед Амальрика.

— Король Сакумбе, это аквилонец Амальрик, мой товарищ по армии. Он мне нужен как адъютант. Амальрик, тебе и твоей девушке лучше остаться с королем, потому что ты не знаешь города, и тебя только понапрасну убьют, если ты попытаешься участвовать в предстоящем сражении.

— Рад встретиться с другом могучего Амры, — сказал Сакумбе. — Запиши его на довольствие, Конан, и… Деркето! Негодяй не терял ни минуты. Смотри!

На противоположной стороне площади возник шум. Конан одним гигантским прыжком соскочил с тронного помоста и принялся выкрикивать приказы командирам подразделений чернокожих воинов. Связные побежали выполнять поручения. Гдето начали гулко и глухо бить барабаны.

На другой стороне площади появился отряд закутанных в белое всадников. Они потрясали копьями и размахивали ятаганами, наступая на толпу чернокожих. Линии черных копьеносцев, прежде чем быть уничтоженными, сбились в бесформенные кучи. Один за другим они падали под ударами сверкающей стали. Телохранители короля Сакумбе сгрудились вокруг возвышения с двумя тронами, один из которых был пуст, а второй занят массивной тушей Сакумбе.

Лисса, дрожа, вцепилась в руку Амальрика.

— Кто с кем бьется? — прошептала она.

— Вон те, надо полагать, афаки Зехбе, — ответил Амальрик. — Они собираются убить черного короля и сделать Зехбе единственным правителем.

— Они не прорвутся к трону? — спросила она, указывая на отряд, пробивающий себе дорогу через площадь.

Амальрик пожал плечами и бросил взгляд на Сакумбе. Чернокожий король, как ни в чем ни бывало, сидел развалясь на троне. Он поднес к губам золотую чашу и хлебнул вина. Кивнув Амальрику, он протянул ему такую же чашу.

— Ты, должно быть, хочешь пить, белый человек. Ты проделал долгий путь и не успел ни отдохнуть, ни освежиться, — сказал он. — Выпей вина!

Амальрик поделился вином с Лиссой. На противоположной стороне площади ржание лошадей, лязг оружия и крики раненых смешивались в дьявольский шум. Повысив голос, чтобы его расслышали, Амальрик сказал:

— Ваше Величество, вы совершенно не выказываете тревоги. Вы или очень храбрый человек, или… — Амальрик прикусил язык и не закончил фразу.

— Или очень глупый, ты хочешь сказать? — мелодично рассмеялся король.

— Нет. Я всего лишь трезво смотрю на вещи. Я слишком толст, чтобы обогнать быстроногого пешего воина, а тем более всадника. Значит, если я побегу, мои люди закричат, что все потеряно и бросятся бежать, а меня схватят преследователи. Тогда как если я останусь здесь, есть неплохой шанс, что… Ага, вот они!

На площади появилось еще некоторое количество чернокожих солдат. Они вступили в сражение. Конница афаки стала проигрывать. Лошади, пронзенные копьями, дико ржали и падали, придавливая всадников. Сильные черные руки стаскивали всадников с лошадей. Дротики выбивали их из седел. Вскоре хрипло затрубили трубы; оставшиеся в живых афаки развернули лошадей и галопом ускакали с площади. Шум постепенно затихал.

Настала тишина, если не считать стонов раненых, которые во множестве лежали на вымощенной плитами площади. Чернокожие женщины выбежали из боковых улиц искать своих мужей среди павших — унести их домой, если живы, или оплакать, если мертвы.

Сакумбе спокойно сидел на троне и пил вино, пока не появился Конан с окровавленным мечом в руке во главе отряда чернокожих офицеров. Они пересекли площадь и приблизились к тронному возвышению.

— Зехбе и большая часть его афаки бежали, — сказал Конан. — Мне пришлось расколоть пару черепов твоим ребятам, чтобы не дать им вырезать всех женщин и детей афаки. Они нам еще могут понадобиться как заложники.

— Отлично, — сказал Сакумбе. — Выпей вина.

— Хорошая идея, — сказал Конан и принялся пить большими глотками. Затем он перевел взгляд на пустой трон рядом с Сакумбе. Черный король проследил его взгляд и ухмыльнулся.

— Ну? — сказал Конан. — Так как? Пустишь меня сесть рядом?

Сакумбе хихикнул.

— Ты не изменился. Куешь железо, пока горячо.

Дальше король заговорил на языке, которого Амальрик не знал. Конан пробурчал чтото в ответ, и они продолжали обмениваться репликами на незнакомом языке. Аския взобрался по ступеням на тронное возвышение и присоединился к разговору. Он говорил неистово, бросая хмурые и подозрительные взгляды на Конана и Амальрика.

Наконец Сакумбе одним резким словом заставил колдуна замолчать и поднял свою тяжелую тушу с трона.

— Люди Томбалку! — воззвал он.

Все, кто был на площади, повернулись к трону. Сакумбе продолжал:

— Коварный предатель Зехбе бежал из города. Теперь один из двух тронов Томбалку пуст. Вы все знаете, какой могучий воин Конан. Вы согласны, чтобы он был вторым королем?

Наступила тишина. Потом раздалось несколько криков одобрения. Амальрик заметил, что кричали всадники тибу, которых Конан возглавлял лично. Крики слились в одобрительный рев. Сакумбе подтолкнул Конана к свободному трону. Толпа разразилась восторженным воплем. На площади, с которой уже унесли убитых и раненых, заново разожгли костры. Снова зазвучали барабаны. На этот раз барабанный бой знаменовал не начало войны, а празднество на всю ночь.

Через несколько часов, шатаясь от выпитого и усталости и поддерживая Лиссу, Амальрик брел по улицам Томбалку. Конан вел их к скромному дому, который он нашел для них. Прежде чем расстаться, Амальрик спросил Конана:

— О чем ты говорил с Сакумбе на незнакомом мне языке перед тем, как он возвел тебя на трон?

Глубоко в горле Конана заклокотал смех.

— Мы говорили на прибрежном диалекте, которого здесь не понимают. Сакумбе говорил мне, что мы с ним будем хорошими соправителями, если только я не буду забывать про цвет своей кожи.

— Что он этим хотел сказать?

— Что у меня ничего не выйдет, если я попытаюсь устроить заговор, чтобы лишить его власти, потому что чернокожие сейчас в большинстве, а они никогда не пойдут за белым королем.

— Почему?

— Думаю, потому, что их слишком часто убивали, грабили и захватывали в рабство банды белых из Стигии и Шема.

— А что говорил колдун, Аския? О чем он спорил с Сакумбе?

— Он предостерегал короля против нас. Он утверждал, что духи сказали ему, будто мы станем причиной бедствий и разрушения Томбалку. Но Сакумбе заткнул ему рот, сказав, что он отлично знает меня и верит мне больше, чем всяким лекарям. — Конан зевнул, как сонный лев. — Уложика свою милашку в постель, не то она заснет стоя.

— А ты что?

— Я? Я возвращаюсь. Праздник только начался!

4

Месяц спустя Амальрик, покрытый потом и пылью, сидел на лошади и наблюдал, как мимо проходят его эскадроны в последнем мощном броске. Все утро, и много раз до этого, он муштровал их снова и снова, прививая им основы тактики цивилизованной кавалерии: «Вперед, шагом!», «Вперед, трусцой!», «Вперед, галопом!», «В атаку! Поворот!», «Отступать!», «Сомкнуться!», «Вперед, шагом!». И так далее, снова и снова.

Хотя их маневры все еще были угловатыми, темнокожие ястребы пустыни учились быстро. Сначала они все хмурились и ворчали по поводу этих странных чужеземных методов войны. Но Амальрик, поддерживаемый Конаном, преодолел сопротивление, сочетая строгую дисциплину с непоколебимой справедливостью. Теперь он создавал мощнейшую военную силу.

— Дай сигнал «построиться в колонны», — сказал он стоящему рядом трубачу.

При звуках трубы всадники взялись за поводья и, ругаясь и толкая друг друга, выстроились в колонну. Они трусцой направились обратно под защиту стен Томбалку — мимо полей, где полуголые крестьянки прекращали работу и смотрели на них, опершись на мотыги.

Вернувшись в Томбалку, Амальрик проводил отряд до кавалерийских конюшен и повернул домой. Приближаясь к дому, он с удивлением увидел Аскию, колдуна. Тот стоял перед домом и разговаривал с Лиссой. Служанка Лиссы, женщина суба, стояла в двери и слушала их разговор.

— В чем дело, Аския? — спросил Амальрик не слишком дружелюбно. — Что ты здесь делаешь?

— Я берегу благополучие Томбалку. Для этого мне иногда приходится задавать вопросы.

— Мне не нравится, когда посторонние расспрашивают мою жену в отсутствие меня.

Аския улыбнулся кривой неприятной улыбкой.

— Судьба города важнее, чем твои предпочтения, белый человек. Прощай. Всего тебе хорошего — до нашей следующей встречи.

Колдун убрался восвояси. Страусовые перья покачивались при каждом его шаге. Амальрик, нахмурившись, последовал за Лиссой в дом.

— О чем он тебя расспрашивал? — спросил Амальрик.

— Ах, о моей жизни в Гэзеле и о том, как я тебя встретила.

— Что ты ему рассказала?

— Я рассказала ему, какой ты герой, и как ты убил бога из Красной Башни.

Амальрик нахмурился, размышляя.

— Лучше бы ты этого не рассказывала. Не знаю, почему я в этом так уверен, но я чувствую, что Аския собирается причинить нам неприятности. Я должен тотчас пойти поговорить об этом с Конаном… Лисса, ты что, плачешь?

— Я… Я так счастлива!

— Почему?

— Ты назвал меня своей женой! — Она обвила руками его шею и осыпала его ласками.

— Ну, ну, — сказал он. — Мне давно следовало сделать это.

— Мы должны устроить свадебный ужин, сегодня же!

— Разумеется! Но сейчас я должен увидеть Конана…

— Ах, это подождет! Кроме того, ты устал, тебе нужно искупаться. Сначала поешь и отдохни, прежде чем говорить с этим ужасным человеком!

Рассудок говорил Амальрику, что нужно пойти к Конану немедленно. Но он опасался этой встречи. Хотя он был уверен, что Аския готовит против него какието враждебные действия, он не мог предъявить колдуну никакого явного обвинения. В конце концов он позволил Лиссе уговорить себя. Последовали трапеза, и купание, и занятия любовью, и сон… В общем, когда Амальрик направился во дворец, солнце уже было низко над горизонтом.

Дворец короля Сакумбе был большим зданием — как все дома в Томбалку, построенным из глиняного кирпича сероватокоричневого цвета — рядом с центральной площадью. Телохранители Сакумбе, которые знали Амальрика, быстро пропустили его внутрь. Тонкие пластины расплющенного золота закрывали кирпичные стены и ослепительно отсвечивали в красноватых лучах заходящего солнца. Амальрик пересел большой внутренний двор, в котором толпились жены и дети короля, и оказался в личных апартаментах Сакумбе.

Он обнаружил там обоих королей Томбалку, черного и белого. Они растянулись на грудах подушек на толстом бахарийском ковре, который покрывал мозаичный пол. Перед каждым был столбик золотых монет разных стран, а у локтя стояла большая чаша с вином. Раб с кувшином был готов наполнить опустевшие чаши.

У обоих были опухшие и красные глаза. Короли явно пили давно и основательно. На ковре между ними лежала пара костей.

Амальрик поклонился, соблюдая этикет.

— Государи мои…

Конан обратил на него затуманенный взгляд. На нем был украшенный драгоценными камнями тюрбан вроде того, который носил Зехбе.

— Амальрик! Падай на подушки и сыграй с нами. Тебе наверняка повезет больше, чем мне. Мне сегодня не везет чертовски!

— Государь мой, я никак не могу…

— А, к черту эти штучки! Вот тебе ставка. — Конан схватил пригоршню монет из своего столбика и подвинул к Амальрику.

Амальрик опустился на пол. Конан, как будто его внезапно осенила мысль, остро глянул на Сакумбе.

— Вот что я тебе скажу, брат король, — сказал он. — Каждый сделает по одному броску. Если я выиграю, ты прикажешь армии выступить против короля Куша.

— А если выиграю я? — спросил Сакумбе.

— Тогда поход не состоится, как ты того и желаешь.

Сакумбе хихикнул и покачал головой.

— Нет, браткороль, меня так просто не надуешь. Когда мы будем готовы, тогда и выступим в поход, не раньше.

Конан ударил кулаком по ковру.

— Что с тобой стряслось, Сакумбе, черт тебя побери?! Ты не тот, каким был в прежние дни. Тогда ты был готов ввязаться в любую авантюру. Теперь тебя ничего не волнует, кроме еды, вина и женщин. Что тебя переменило?

Сакумбе икнул.

— В прежние дни, брат король, я хотел быть королем, чтобы у меня было множество людей, исполняющих мои приказы, много вина, женщин и еды. Теперь у меня все это есть. Зачем мне рисковать этим в бессмысленных авантюрах?

— Но мы должны расширить наши границы до Западного Океана, должны получить контроль над торговыми путями, идущими с берега. Ты знаешь не хуже меня, что благополучие Томбалку зависит от контроля над торговыми путями.

— А когда мы победим короля Куша и достигнем моря, что дальше?

— Как что? Мы повернем наши армии на восток, чтобы покорить племена гханатов и прекратить их набеги.

— А потом ты наверняка захочешь пойти с войной на север или на юг, и так без конца. Скажи мне, Конан: допустим, мы победили все народы на тысячу миль вокруг Томбалку и собрали богатства большие, чем у королей Стигии. Что тогда?

Конан зевнул и потянулся.

— Ну, я думаю, наслаждаться жизнью. Одеться в золото, пировать и охотиться весь день, пить и любить всю ночь. В оставшееся время мы можем рассказывать друг другу небылицы о наших приключениях.

Сакумбе снова рассмеялся.

— Если это то, к чему ты стремишься, так мы и сейчас заняты тем же! Если тебе нужно больше золота, или еды, или вина, или женщин, скажи мне, и у тебя это будет!

Конан покачал головой, проворчал чтото неслышное и озадаченно нахмурился. Сакумбе обернулся к Амальрику.

— Ты, мой юный друг, пришел сюда чтото нам сказать?

— Господин мой, я пришел просить государя Конана посетить мой дом и подтвердить мой брак с моей женщиной. Потом я хотел просить его оказать мне уважение и остаться на скромный ужин.

— Скромный ужин? — сказал Сакумбе. — Ничего подобного, клянусь носом Аджужо! Мы устроим роскошный пир, с зажаренными целиком быками, реками вина, барабанами и танцами. Что скажешь, брат король?

Конан рыгнул и ухмыльнулся.

— Согласен с тобой, брат король. Мы устроим Амальрику такой свадебный пир, что он после него три дня не проснется!

— У меня есть еще одно дело, — сказал Амальрик, слегка напуганный перспективой празднования, которое собирались устроить эти варварские короли, но не зная, как отказаться.

Он рассказал, что Аския расспрашивал Лиссу. Когда он закончил, оба короля нахмурились. Сакумбе сказал:

— Не бойся Аскии, Амальрик. За всеми колдунами надо приглядывать, но этот — мой верный слуга. Да что там, без его колдовства…

Сакумбе не договорил и перевел взгляд на дверь:

— Что там?

Телохранитель, появившийся на пороге, сказал:

— О короли, разведчик из всадников тибу хочет говорить с вами.

— Пусть войдет, — велел Конан.

Тощий чернокожий в драных белых одеждах вошел и простерся ниц. Когда он упал на живот, от его одежд поднялась туча пыли.

— Государи мои! — задыхаясь, выговорил он. — Зехбе и афаки выступили на нас. Я увидел их вчера в оазисе Кидесса и скакал всю ночь, чтобы доставить весть.

Конан и Сакумбе, оба мгновенно протрезвев, вскочили на ноги. Конан сказал:

— Брат король, это значит, что Зехбе может быть здесь утром. Прикажи барабанам бить сбор.

Пока Сакумбе вызывал офицера и отдавал приказ, Конан повернулся к Амальрику.

— Как ты думаешь, ты со своими всадниками сможешь напасть на афаки врасплох по дороге сюда и разбить их?

— Может, и смогу, — осторожно ответил Амальрик. — У них будет численный перевес, но я знаю овраги к северу, которые подойдут для засады…

5

Часом позже, когда солнце уже скрылось за серокоричневыми кирпичными стенами Томбалку, Конан и Сакумбе заняли места на тронах, возвышающихся над площадью. Барабаны грохотали, созывая войска на сбор. Чернокожие воины прибывали на площадь. Зажгли костры. Украшенные перьями офицеры выстраивали воинов в линии и проверяли наконечники копий, чтобы убедиться, что те достаточно остры.

Амальрик на лошади пересек площадь, чтобы отрапортовать королям, что его всадники будут готовы выступить в полночь. Мысли его были заняты планами и стратегическими вопросами. Если афаки не побегут при первой атаке, следует ли прекращать сражение и отступать, чтобы потом напасть на них, когда они спешатся для штурма стен Томбалку…

Он поднялся по ступеням на возвышение, где сидели короли, окруженные чернокожими офицерами, которым они отдавали приказы.

— Государи мои… — начал он.

Его слова были прерваны диким воплем. Рядом с троном появился Аския, вопя и указывая на Амальрика.

— Вот он! — заверещал колдун. — Человек, который убил бога! Человек, который убил одного из моих богов!

Негры, окружающие трон, обратили к колдуну изумленные лица. В свете костров белки их глаз сверкали белым на фоне темных лиц. В выражении их лиц благоговейный ужас смешался со страхом перед Амальриком. Они явно не представляли, как человек может убить бога. Тот, кто совершил такое, наверняка сам отчасти бог.

— Какое наказание может быть достаточным тому, кто совершил такое святотатство? — продолжал Аския. — Я требую, чтобы убийца Олламонга и его девка были отданы мне для пыток! Боги, я заставлю их испытать такую боль, которой ни один смертный не испытывал в течение тысячелетий…

— Заткнись! — взревел Конан. — Если Амальрик прикончил тварь из Гэзела, мир стал только лучше от этого! Теперь пошел прочь отсюда и не мешай нам. Мы заняты делом.

— Но, Конан… — сказал Сакумбе.

— Эти белокожие дьяволы всегда заодно! — завопил Аския. — Ты все еще король, Сакумбе, или нет? Если да, то прикажи схватить их и связать! Если ты не знаешь, что с ними сделать…

— Ну… — сказал Сакумбе.

— Послушай! — крикнул Конан. — Если Гэзелу больше не угрожает этот так называемый бог, мы можем захватить город, заставить его людей работать на нас и научить нас их наукам. Но сначала прогони эту ведьму, пока я не прошелся по нему мечом!

— Я требую… — возопил Аския.

— Прогони его! — взревел киммериец, кладя руку на рукоять меча. — Клянусь Кромом, неужели ты думаешь, что я отдам такого старого товарища, как Амальрик, на растерзание головорезу, поклоняющемуся дьяволам?

Сакумбе наконец выпрямился и принял величественную позу.

— Уйди, Аския, — сказал он. — Амальрик — хороший воин, и ты его не получишь. Лучше займись колдовством, чтобы победить Зехбе.

— Но я…

— Иди!!

Король взмахнул толстой рукой. Аския взвился от ярости.

— Хорошо, я уйду! — крикнул он. — Но вы еще услышите обо мне, вы двое!

И знахарь бросился прочь.

Амальрик доложил королям о своих всадниках тибу. Постоянно приходили и уходили посыльные, офицеры докладывали о готовности своих подразделений, так что прошло некоторое время, пока он изложил весь свой план. Конан сделал несколько замечаний и сказал:

— Помоему, неплохо. А, Сакумбе?

— Если тебе нравится, брат король, значит это хороший план. Ступай, Амальрик и собери всадников… Аааа! — Внезапно Сакумбе испустил ужасный вопль. Глаза его вылезли на лоб. Он рухнул с трона, схватившись руками за горло. — Я горю! Горю!!! Спасите меня!

С телом Сакумбе происходило нечто ужасное. Хотя не было видно огня и не чувствовалось жара, он действительно горел — горел, как если бы был привязан к столбу над горящими факелами. Его кожа вздулась волдырями, обуглилась и полопалась. Воздух наполнился вонью горелого мяса.

— Лейте воду на него! — крикнул Амальрик. — Или вино! Все, что есть!

Вопль за воплем вырывался из истерзанной глотки черного короля. Ктото вылил на него целый ковш воды. Раздалось шипение, повалил пар, но король продолжал кричать.

— Кром и Иштар! — вскричал Конан, яростно оглядываясь. — Мне нужно было убить этого пляшущего дьявола, пока он был здесь!

Вопли стали тише и прекратились. Останки короля — скрюченное, бесформенное тело, ничем не напоминающее живого Сакумбе — лежали на тронном возвышении посреди лужи вытопившегося человеческого жира. Одни офицеры бежали в панике, другие простерлись ниц, призывая своих разнообразных богов.

Конан схватил Амальрика за руку, чуть не сломав ее.

— Нужно выбираться отсюда, и побыстрее, — сказал он тихим и напряженным голосом. — Пошли!

Амальрик не сомневался, что Конану хорошо известно, что им грозит. Он последовал за Конаном вниз по ступеням. На площади царил полнейший беспорядок. Украшенные перьями воины метались, вопили и размахивали руками. Тут и там среди них завязались стычки.

— Умри, убийца Кордофо! — перекрыл шум чейто голос. Прямо перед Конаном вырос высокий темнокожий человек, размахнулся и бросил в него дротик. Только невероятная быстрота реакции варвара спасла Конана. Киммериец увернулся и присел, так что оружие просвистело над ним, пролетело на волосок от головы Амальрика и угодило в другого воина.

Нападавший снова размахнулся, чтобы бросить еще один дротик. Но прежде чем он успел это сделать, Конан выхватил меч из ножен. Меч сверкнул в свете костров, описал арку и поразил цель. Томбалканский воин упал на землю, разрубленный от плеча до середины груди.

— Бежим! — заорал Конан.

Амальрик побежал, расталкивая клубящуюся на площади толпу. Люди кричали и показывали на них. Некоторые бросились вдогонку.

Сердце Амальрика бешено колотились, он судорожно хватал легкими воздух. Они с Конаном бежали по улице. Позади них раздавались крики погони. Улица сузилась и повернула. Конан, который бежал впереди Амальрика, неожиданно исчез.

— Сюда, быстро! — послышался голос киммерийца. Он забился в простенок шириной в ярд между двумя кирпичными домами.

Амальрик протиснулся туда же и стоял тихо, хватая ртом воздух, пока погоня не промчалась мимо.

— Еще родня Кордофо, — пробормотал киммериец из темноты. — Они точили на меня копья с тех пор, как Сакумбе избавился от Кордофо.

— Что нам делать теперь? — спросил Амальрик.

Конан поднял голову к узкой полоске неба со звездами над ними.

— Думаю, мы сможем взобраться на крышу, — сказал он.

— Как?

— Тем же способом, каким я взбирался на скалы в Киммерии, когда был юнцом. Нука, подержи эту палку.

Конан передал Амальрику дротик, и Амальрик понял, что Конан забрал оружие у убитого им воина. У дротика был острый наконечник длиной в целый ярд, из мягкого железа, заточенного так, что острие сходило на нет. На противоположном конце железная болванка уравновешивала наконечник, так что оружие было удобно метать.

Конан чтото пробурчал, уперся спиной в одну стену, а ногами в противоположную, и начал медленно продвигаться вверх. Вскоре он превратился в черный силуэт на фоне звезд, а затем исчез. Сверху раздался его приглушенный голос:

— Давай сюда дротик и лезь вверх.

Амальрик передал ему оружие и в свою очередь вскарабкался наверх. Крыши были сделаны из деревянных балок, покрытых толстым слоем пальмовых листьев, а сверху еще слоем глины. Местами глина подавалась под их ногами, и раздавался треск.

Амальрик, следуя за Конаном, пересек несколько крыш. Расстояния между крышами они перепрыгивали. В конце концов они добрались до большого здания почти на краю площади.

— Я должен увести из города Лиссу! — сказал Амальрик, крайне обеспокоенный.

— Не все сразу, — проворчал Конан. — Нужно узнать, что происходит.

Беспорядок на площади немного уменьшился. Офицеры снова выстраивали подчиненных в военные порядки. На тронном возвышении по ту сторону площади стоял Аския в своих атрибутах колдуна. Он держал речь. Амальрик не слышал его слов, но, надо полагать, Аския рассказывал жителям Томбалку, каким он будет великим и мудрым правителем.

Шум слева привлек внимание Амальрика. Сначала это было бормотание, такое же, как шум толпы на площади. Затем оно переросло в рев. На площадь выбежал человек и крикнул Аскии:

— Афаки атакуют восточную стену!

Площадь вновь превратилась в хаос. Загремели боевые барабаны. Аския выкрикивал приказы направо и налево. Отряд черных копьеносцев стал выбираться с площади в направлении беспорядков. Конан сказал:

— Лучше нам выбираться из Томбалку. Какая бы сторона ни выиграла, им понадобятся наши шкуры. Сакумбе был прав, эти люди никогда не пойдут за белым. Иди к себе домой и подготовь к дороге свою женщину. Испачкайте лица и руки сажей из очага, так вы будете вызывать меньше подозрений в темноте. Возьмите все ваши деньги. Я встречу вас там с лошадьми. Если мы поторопимся, то успеем выбраться через западные ворота, прежде чем их закроют или Зехбе атакует их. Однако, прежде чем уйти, я должен коечто сделать.

Конан уставился поверх голов выстроенных рядами черных воинов на Аскию, который продолжал ораторствовать на возвышении. Конан взвесил в руке дротик.

— Дальний бросок, но у меня должно получиться, — пробормотал он.

Киммериец отошел к дальнему краю крыши, разбежался и, немного не добежав до края крыши, выходящего на площадь, могучим движением рук и всего туловища послал дротик вперед. Оружие исчезло во тьме. Три долгих удара сердце Амальрик пытался угадать, куда оно угодит.

Аския внезапно крикнул и зашатался. Длинное древко торчало из его груди и раскачивалось в такт конвульсивным движениям колдуна. Когда колдун рухнул на помост, Конан рявкнул:

— Идем!

Амальрик побежал, прыгая с крыши на крышу. На востоке шум битвы стал громче. Там смешались боевые кличи, удары барабанов, звуки труб и лязг оружия.

Еще не наступила полночь, когда Амальрик, Лисса и Конан выехали верхом на лошадях на песчаный гребень в миле к западу от Томбалку. Они оглянулись посмотреть на город, который теперь был освещен огненным заревом сражения. То здесь, то там вспыхивали пожары. Афаки перебрались через восточную стену и бились с чернокожими воинами на улицах. Хотя последние превосходили их числом, отсутствие вождей поставило их в невыгодное положение, и этого не могла возместить их варварская доблесть. Афаки продвигались все глубже в город, а огни пожаров сливались в одно огромное пожарище.

С такого расстояния ужасный грохот битвы был слышен лишь слабым отголоском. Конан проворчал:

— С Томбалку покончено. Кто бы ни выиграл сражение, нам придется поискать удачи в другом месте. Я отправлюсь на берега Куша, там у меня друзья — враги, впрочем, тоже. Там я смогу попасть на корабль до Аргоса. А вы что?

— Я еще не думал, — сказал Амальрик.

— С тобой симпатичная девушка, — сказал Конан, ухмыльнувшись. Свет восходящей луны блестел на его крепких белых зубах, которые резко выделялись на испачканном сажей лице. — Ты не сможешь таскать ее за собой по всему свету.

Амальрик ощетинился. Ему не понравился тон Конана. Он придвинулся к Лиссе и обнял ее одной рукой, опустив вторую руку на рукоять меча. Конан ухмыльнулся еще шире.

— Не бойся, — сказал он. — Женщины никогда не были мне нужны настолько, чтобы я отнимал их у своих друзей. Если вы двое отправитесь со мной, ты сможешь пробиться обратно в Аквилонию.

— Я не могу вернуться в Аквилонию, — сказал Амальрик.

— Почему?

— Мой отец был убит в ссоре с графом Терентиусом, который в милости у короля Вилеруса. Поэтому всей родне моего отца пришлось бежать из страны, чтобы не попасть в лапы агентов Терентиуса.

— Ты что, не слышал новости? — спросил Конан. — Вилерус умер полгода назад. Теперь правит его племянник Нумедид. Говорят, что он разогнал всех фаворитов прежнего короля, а изгнанникам позволил вернуться. Мне рассказал это шемитский торговец. Я бы на твоем месте поспешил домой. Новый король найдет тебе достойную должность. Возьми свою милашку Лиссу и сделай ее графиней или кемнибудь вроде этого. Что касается меня, я направляюсь в Куш, к синему морю.

Амальрик оглянулся на кровавое зарево, в которое превратился Томбалку.

— Конан, — сказал он, — почему Аския уничтожил Сакумбе, а не нас? Ведь ссора у него вышла с нами.

Конан пожал могучими плечами.

— Может, у него были обрезки ногтей и тому подобное, принадлежащие Сакумбе, но не было наших. Так что он произнес то заклинание, которое смог. Я никогда не понимал колдунов.

— А почему ты задержался, чтобы убить Аскию?

Конан удивленно уставился на него.

— Ты шутишь, Амальрик? Чтобы я оставил убитого друга неотомщенным? Сакумбе, черт побери его черную шкуру, был мне другом. Даже если он стал толстым и ленивым на старости лет, он был лучше многих белых, которых я знаю. — Киммериец глубоко вздохнул и покачал головой, как лев качает гривой. — Ладно. Он мертв, а мы живы. Если мы хотим и дальше оставаться в живых, лучше двигаться, прежде чем Зехбе пошлет за нами в погоню отряд. Поехали!

Три лошади спустились вниз по западному склону песчаного гребня и проворной трусцой направились на запад.

Бассейн черных дьяволов

На Запад, не изведавший людей, Стремились корабли с начала мира Прочти, коль смел, слова слепца Скелоса — Он их писал, а мертвецы его за плащ хватали Холодными руками; Прочти о кораблях, что шли сквозь ураган и тьму И не вернулись.

Конан продолжает идти по своему пути через южные равнины черных королевств. Здесь его знают давно, и Амре Льву нетрудно добраться до берега, который он опустошал в прежние дни вместе с Белит. Но Белит ныне — лишь память на Черном Побережье. Кораблем, который в конце концов появляется в виду берега, где Конан сидит и точит свой меч, управляют пираты с Островов Бараша, что лежат к югозападу от Зингары. Они тоже слыхали о Конане и готовы приветствовать его меч и опыт.

Когда Конан присоединяется к барашским пиратам, ему уже за тридцать. Он долгое время остается с пиратами. Однако Конану, который знаком с хорошо организованными армиями гиборейских королей, банды барашцев кажутся слишком слабо организованными, чтобы можно было добиться лидерства и связанных с этим выгод. Попав в исключительно трудную ситуацию на пиратской встрече в Тортадже, Конан обнаруживает, что выбор у него невелик: либо ему перережут глотку, либо ему придется пуститься в плавание по Западному Океану. Это последнее он и осуществляет с потрясающей сноровкой и уверенностью в себе.

1

Санча, родом из Кордавы, изысканно зевнула, роскошно вытянула свои стройные ноги и поудобнее устроилась на отороченном мехом горностая шелковом покрывале, постеленном на кормовой палубе каракки. Она лениво сознавала, что вся команда, от носа и до кормы судна, наблюдает за ней с горячим интересом — так же как она сознавала, что ее короткое шелковое платье не слишком скрывает очертания ее великолепного тела от их жадных взоров. Девушка дерзко улыбнулась и приготовилась урвать еще несколько минуток, прежде чем солнце, золотой диск которого только начал подниматься над океаном, станет слепить глаза.

Но в этот миг ее слуха достиг звук, не похожий ни на скрип снастей и шпангоута, ни на плеск волн. Девушка поднялась и села, устремив взгляд на бортик, через который, к ее превеликому удивлению, перебрался человек, с которого капала вода. Ее темные глаза широко открылись, яркие губы образовали изумленное «О». Человек, который так грубо нарушил ее покой, был ей незнаком. Вода струилась ручьями по его широким плечам и мощным рукам. Его единственная одежда — алые шелковые шаровары — промокла насквозь, так же как его широкий расшитый золотом пояс. Вода капала с меча, висевшего в ножнах на поясе. Лучи восходящего солнца превратили стоящего у бортика незнакомца в бронзовую статую. Он запустил пальцы в мокрую гриву черных волос. Взгляд незнакомца упал на девушку, и его синие глаза загорелись.

— Кто ты такой? — требовательно спросила она. — Откуда ты взялся?

Он махнул рукой в сторону моря, указывая по меньшей мере румб компаса, а взгляд его не отрывался от стройной фигурки девушки.

— Ты что, морской человек и живешь прямо в море? — спросила она. Нескрываемое восхищение в его глазах привело Санчу в замешательство, хотя она и привыкла к поклонению.

Прежде чем он успел ответить, раздался звук быстрых шагов, и появившийся владелец каракки сердито уставился на незнакомца. Пальцы его сжимали рукоять меча.

— Эй, ты, кто ты такой, черт тебя побери?! — спросил он тоном, далеким от дружелюбия.

— Я Конан, — ответил тот, ничуть не взволнованный.

Санча заново навострила уши. Она никогда не слыхала, чтобы зингаранец говорил с таким акцентом, как разговаривал этот человек.

— И как ты попал на борт моего корабля? — голос владельца был полон подозрения.

— Приплыл.

— Приплыл! — возопил владелец. — Ты смеешься надо мной, пес! Мы далеко за пределами видимости берега. Так откуда ты взялся?

Конан махнул могучей загорелой рукой на восток, окутанный золотистым сиянием поднимающегося солнца.

— С Островов.

— Ах вот как! — собеседник посмотрел на него с возросшим интересом. Черные брови опустились ниже, нависли над хмурыми глазами. Узкие губы искривились в неприятной усмешке.

— Значит, ты один из этих барашских псов.

Легкая ухмылка коснулась губ Конана.

— А тебе известно, кто я такой? — требовательно спросил владелец корабля.

— Корабль зовется «Негодяй», стало быть, ты — Запораво.

— Ага.

Угрюмое самолюбие капитана было затронуто тем, знает ли Конан его имя. Капитан был высоким человеком, одного роста с Конаном, хотя не такого могучего телосложения. Обрамленное стальным шишаком лицо было темным, мрачным, ястребоподобным — люди прозвали этого человека Ястреб. Его одежда и оружие были богатыми и щедро украшенными, как водится у зингаранской знати. Рука капитана все время лежала на рукояти меча.

В его взгляде, устремленном на Конана, было мало приязни. Между зингаранскими отступниками и отщепенцами, которые селились на Островах Бараша, что лежат к югозападу от Зингары, отношения были не из лучших. Барашские пираты были преимущественно моряками из Аргоса, с добавкой небольшого количества представителей других народов. Они совершали набеги на торговые корабли и прибрежные города Зингары. Точно так же вели себя зингаранские буканьеры, но они облагораживали свое занятие, называя себя вольными моряками, и презирали барашских пиратов. Они были не первыми и не последними из людей, кто пытался позолотить имя вора.

Некоторые из этих мыслей промелькнули в уме Запораво, пока он поигрывал рукоятью меча и хмуро разглядывал непрошеного гостя. Конан не подавал вида, о чем думает он сам. Он стоял со скрещенными на груди руками столь же спокойно, как на палубе собственного корабля; на губах его играла улыбка, а взгляд был лишен и тени тревоги.

— Что тебе нужно здесь? — резко спросил вольный моряк.

— Вчера ночью я почувствовал необходимость покинуть встречу в Тортадже до того, как взойдет луна, — ответил Конан. — Я отплыл в дырявой лодке, и всю ночь греб и вычерпывал воду. На рассвете я увидел ваши паруса и бросил несчастную лоханку, потому что вплавь я мог добраться быстрее.

— В этих водах полно акул, — проворчал Запораво, и почувствовал смутное раздражение, когда в ответ Конан только пожал могучими плечами. С нижней палубы таращилось множество любопытных лиц. Одно только слово — и они бросятся на незваного гостя с мечами в руках, как ураган, и сметут даже такого умелого бойца, каким выглядел незнакомец.

— С какой стати я должен сажать себе на шею каждого безымянного бродягу, которого выбросит море? — буркнул Запораво. Его вид и поведение были еще более вызывающими, чем слова.

— На корабле всегда пригодится хороший моряк, — ответил Конан, не обижаясь.

Запораво нахмурился, понимая, что тот говорит правду. Он поддался нерешительности, в результате чего потерял свой корабль, свою команду, свою девушку и свою жизнь. Но, разумеется, он не мог предвидеть будущее, и для него Конан был всего лишь еще одним негодяем, «выброшенным морем», как он выразился. Конан ему не понравился; однако ничего худого незнакомец ему не сделал. Поведение его не было вызывающим, хотя и более свободным, чем ему бы понравилось.

— Будешь работать за свое содержание, — рявкнул Ястреб. — Проваливай вниз. И помни: единственный закон здесь — моя воля.

Плотно сжатые губы Конана разошлись в улыбке. Без колебаний, но и без излишней спешки он повернулся и спустился на палубу. Он больше не глянул на Санчу, которая жадно наблюдала за коротким разговором, вся обратившись

в зрение и слух.

Когда он спустился на палубу, команда собралась вокруг него — все зингаранцы, нагие до пояса. Их кричаще яркие шелковые одежды перепачканы смолой, в ушах и на рукоятях кинжалов сверкали драгоценные камни. Им не терпелось начать древнюю игру встречи новичка. Сейчас его подвергнут испытанию и определят его будущее положение в команде. Вверху на кормовой палубе Запораво явно уже позабыл о существовании новичка, но Санча наблюдала с жадным интересом. Она привыкла к таким сценам и знала, что проверка будет жестокой и, возможно, кровавой.

Но ее знакомство с подобными вещами было весьма слабым по сравнению с опытом Конана. Он слегка улыбнулся при виде враждебных фигур, которые угрожающе окружили его. Он остановился и обвел их взглядом, в котором ничего нельзя было прочесть. На лице его была непоколебимая уверенность. Существовали неписаные законы поведения в таких ситуациях. Если бы Конан напал на капитана, на него бы набросилась вся команда. Но теперь команда даст ему возможность подраться один на один с тем, кого они выбрали затеять ссору с новичком.

Матрос, выбранный для этой цели, протолкался вперед. Это был крепкий жилистый зверь. Вокруг его головы, как тюрбан, был обмотан кровавокрасный шелковый пояс. Его худой подбородок торчал вперед, изуродованное шрамами лицо было отвратительно злобным. Каждый его взгляд, каждый шаг вразвалку был намеренно оскорбителен. Он завязывал ссору столь же примитивно, грубо и жестоко, каким был он сам.

— Бараша, да? — ощерился он. — Там все псы, а не мужчины. Мы, вольные моряки, плюем на них — вот так!

Он плюнул Конану в лицо и схватился за меч.

Движение барашца было слишком быстрым, чтобы ктото успел его заметить. Его кулак, подобный кузнечному молоту, с чудовищной силой врезался в челюсть задиры. Зингаранец пролетел по воздуху и рухнул бесформенной кучей у борта.

Конан обернулся к остальным. Если не считать постепенно угасающего сверкания его глаз, в нем ничего не изменилось. Однако проверка новичка закончилась так же быстро, как началась. Моряки подняли своего товарища. Его сломанная челюсть отвисла, голова бессильно болталась.

— Клянусь Митрой, у него сломана шея! — выругался чернобородый пират.

— Вы, вольные моряки, ребята со слабыми костями, — расхохотался Конан. — Мы на Бараш не обращаем внимания на такие оплеухи. Ну что, ктонибудь из вас полезет ко мне с мечом? Нет? Тогда порядок. Мы друзья, э?

Достаточно языков были наготове, чтобы заверить его, что так оно и есть. Загорелые руки выбросили мертвого пирата за борт, и дюжина плавников разрезала воду в том месте, куда упало тело. Конан рассмеялся и потянулся могучим телом, как огромная кошка. Его взгляд устремился вверх, на кормовую палубу. Санча перегнулась через бортик, ее яркие губы раскрылись, темные глаза сверкали интересом. Солнце за ее спиной обрисовывало ее гибкую фигуру, просвечивая насквозь легкую ткань ее платья. Затем на нее упала мрачная тень Запораво и тяжелая рука похозяйски легла на хрупкое девичье плечо. В хмуром многозначительном взгляде, который он бросил вниз, была угроза. Конан ответил ему ухмылкой, словно подумав о шутке, которая известна ему одному.

Запораво совершил ошибку, которую делают многие тираны. В мрачном великолепии своего одиночества на верхней палубе он недооценил людей, которые находятся ниже его. У него была возможность убить Конана, но он упустил ее, упиваясь собственным величием. Он не мог представить, что ктото из этих псов на нижней палубе может быть ему опасен. Он так долго был наверху и столь многих врагов подавил и уничтожил, что бессознательно счел себя стоящим выше происков любых соперников.

Конан и в самом деле не провоцировал его. Он смешался с командой, жил и развлекался вместе с ними. Он показал себя опытным моряком. Конан был намного сильнее любого из них. Он делал работу за троих и всегда первым хватался за тяжелую или опасную работу. Его товарищи начали полагаться на него. Он не затевал с ними ссор, и они старались ничем не задеть его. Конан играл с ними в азартные игры, ставя свой пояс и ножны, выигрывал у них деньги и оружие, и отдавал обратно со смехом. Команда бессознательно стала видеть в нем вожака. Он ничего не рассказывал о том, что заставило его покинуть Бараш, но то, что он совершил нечто настолько кровавое, изза чего его изгнала такая дикая банда, как барашские пираты, прибавило ему уважения в глазах свирепых вольных моряков. По отношению к Запораво и товарищамматросам Конан был неизменно вежлив, никогда не вел себя ни нагло, ни услужливо.

Даже самые тупые отметили контраст между угрюмым, грубым, молчаливым капитаном и пиратом, который часто смеялся раскатистым смехом, распевал непристойные песни на дюжине языков, хлестал эль как завзятый пьяница и, судя по всему, ничуть не заботился о будущем.

Если бы Запораво знал, что его сравнивают — пусть бессознательно — с человеком с нижней палубы, он потерял бы дар речи от удивления и гнева. Но он был занят своими мыслями, которые с годами становились все мрачнее, и своими смутными мечтами о величии — а также девушкой, обладание которой доставляло ему горькую радость. Впрочем, таковы были все его радости.

А девушка все чаще и чаще посматривала на гиганта с гривой черных волос, который в работе или на отдыхе возвышался среди товарищейматросов, как гора. Он никогда не заговаривал с ней, но нельзя было ошибиться при виде огня в его глазах. Санча и не ошибалась, и она часто думала, насколько ей хватит смелости продолжать эту игру.

От дворцов Кордавы ее отделяло не так много времени, но для нее прошла целая жизнь с тех пор, как Запораво унес ее с пылающей каравеллы, на которую напали его волки. Санча, которая была избалованной и испорченной дочерью Графа Кордавского, узнала, что значит быть игрушкой пирата. Поскольку она была достаточно сильной и гибкой, чтобы гнуться не ломаясь, Санча выжила там, где другие женщины умирали. А поскольку она была юной и полной жизни, она начала находить радость в своем существовании.

Эта новая жизнь была лишена уверенности в завтрашнем дне, похожа на сон и полна разительных контрастов — сражения, мародерство, убийства, бегство. Странности Запораво делали их жизнь еще более случайной, чем у обычных вольных моряков. Никто не знал, что предпримет их капитан в следующий раз. В настоящий момент они покинули известные берега и все дальше углублялись в неведомые просторы, которых избегали обычные мореплаватели. С начала времен находились искатели приключений, которые направляли свои корабли этим курсом — и исчезали навсегда.

Известные земли остались далеко позади. День за днем синий простор вздымающихся и опускающихся волн расстилался перед их взором. Здесь не было добычи — ни городов, которые можно ограбить, ни кораблей, на которые можно напасть. Команда роптала, хотя и потихоньку, чтобы их недовольные речи не достигли ушей неумолимого капитана. Он денно и нощно вышагивал по верхней палубе в угрюмом величии, или же склонялся над древними схемами и пожелтевшими от времени картами; читал пухлые тома из рассыпающегося, изъеденного червями пергамента. Время от времени он разговаривал с Санчей. Его речи казались девушке дикими и странными. Он говорил о затерянных континентах, о сказочных городах, что дремлют непознанными среди синих вод, омывающих их берега, и рогатые драконы стерегут там сокровища, собранные королями дочеловеческих государств когдато давнымдавно.

Санча слушала, не понимая его, обхватив руками свои стройные колени. Мысли девушки все время отвлекались от речей ее угрюмого спутника и устремлялись к бронзовокожему гиганту, чей смех был раскатистым и первобытным, как морской ветер.

Итак, после многих утомительных недель плавания они увидели землю на западе и на рассвете бросили якорь в мелководной бухте. На берегу за полосой белого песка начинались пологие склоны, поросшие густой травой и деревьями. Ветер принес запах свежей зелени и цветов, и Санча захлопала в ладоши в восторге, что они высадятся на берег. Но ее радость быстро прекратилась, когда Запораво приказал ей оставаться на корабле, пока он не пошлет за ней. Он никогда не объяснял свои распоряжения, так что она никогда не знала причин его поступков — кроме тех частых случаев, когда дьявол в его душе заставлял его причинять девушке боль без всякой причины.

В прескверном настроении Санча расположилась на верхней палубе и наблюдала, как матросы взмахами весел направляют лодку к берегу по тихой воде, которая в утреннем свете сверкала, как жидкий нефрит. Девушка видела, как они высадились на песчаный берег — настороженные, с оружием наготове. Несколько человек направились на разведку под деревья. Среди них она заметила Конана. Невозможно было не узнать его высокую бронзовую фигуру, его пружинистый шаг. Люди говорили, что он вообще не цивилизованный человек, он киммериец — один из тех варваров, чьи племена обитают на холмах далекого Севера и наводят своими набегами ужас на южных соседей. Она и сама чувствовала, что в нем есть чтото необычное, какаято потрясающая жизненная сила варвара, которая отличала его от других матросов, хоть они и были достаточно дикими.

В тишине берега эхом отдавались голоса. Тишина придала уверенности пиратам. Группы рассыпались и люди разбрелись по берегу среди деревьев в поисках фруктов. Санча смотрела, как они лезут на деревья, срывают фрукты, и ей захотелось тоже попробовать фруктов. Она топнула маленькой ножкой и выругалась с умением, которое обеспечивал ее опыт общения с постоянно сквернословящими пиратами.

Люди на берегу нарвали много прекрасных фруктов и принялись пировать. Им особенно пришелся по вкусу незнакомый фрукт в золотистой кожуре. Только Запораво не искал и не ел фруктов. Его разведчики не обнаружили поблизости ни людей, ни какихлибо следов присутствия человека, ни диких зверей. Он стоял, устремив взгляд на длинные цепи пологих холмов, мягко переходящих один в другой. Затем, отдав краткое распоряжение, он взял в руку меч и направился к деревьям. Один из матросов попытался убедить его не ходить в одиночку и был вознагражден ужасным ударом в челюсть. У Запораво были свои причины для того, чтобы идти одному. Он хотел выяснить, действительно ли этот остров — тот самый, который упоминался в таинственной Книге Скелоса. Там говорилось, что на этом острове неведомые чудовища, создания безымянных мудрецов, стерегут склепы, полные покрытого иероглифами золота. Запораво, следуя своему угрюмому образу мыслей, не желал делиться этим знанием, вне зависимости от того, было оно истинным или ложным, ни с кем — а меньше всего со своей собственной командой.

Санча, с неослабным любопытством наблюдая с верхней палубы за тем, что происходит на берегу, увидела, как Запораво исчез среди деревьев. Она увидела также, как барашский пират Конан оглянулся, бросил быстрый взгляд на остальных, которые разбрелись по берегу, последовал в том же направлении, что и Запораво, и тоже исчез за деревьями.

Любопытство Санчи стало еще сильнее. Она ждала, когда они вернутся, но они не возвращались. Матросы продолжали бесцельно слоняться по берегу, коекто побрел вглубь суши. Многие улеглись в тени поспать. Время шло. Санча беспокойно расхаживала по палубе. Солнце стало припекать даже через полотняный навес над верхней палубой. Здесь было жарко, тихо, сонно — а в нескольких ярдах от корабля, за полосой синего мелководья, в прохладной тени деревьев Санчу манила тайна неведомого острова. А больше всего ее занимала загадка исчезновения Запораво и Конана.

Она слишком хорошо знала, каким будет наказание, если она посмеет ослушаться своего не знающего жалости хозяина. Некоторое время девушка колебалась. Наконец она решила, что даже если Запораво отхлещет ее плеткой, это мероприятие того стоит. Не раздумывая более, она сбросила легкие кожаные сандалии, выскользнула из платья и осталась нагой, как Ева. Перебравшись через борт и спустившись вниз по снастям, Санча скользнула в воду и поплыла к берегу. Через несколько минут она уже стояла на берегу. Она поежилась, когда песок обжег ей ступни. Девушка осмотрелась в поисках пиратов. Она увидела только несколько человек, поодаль на берегу. Многие спали, развалившись под деревьями. В руках у них были золотистые плоды. Санча удивилась, отчего они так крепко спят в такой ранний час.

Никто не окликнул ее, когда она пересекла белую полоску песка и оказалась в тени деревьев. Она обнаружила, что деревья на пологих склонах растут неровными группами, а между этими рощицами простираются широкие травянистые луга. Санча продвигалась вглубь суши, в том же направлении, в котором скрылись Запораво и Конан. Ее заворожил зеленый ландшафт, расстилавшийся перед ней: один пологий холм за другим, покрытый зеленым ковром травы с пятнами рощ. Между склонов лежали неглубокие низины, тоже покрытые густой травой. Ландшафт, казалось, таял, растворялся в себе самом, одна картина мягко переходила в другую. Пейзаж был своеобразным, одновременно просторным и ограниченным. Все было окутано сонным молчанием, словно чарами.

Неожиданно она вышла на плоскую вершину холма, окруженную высокими деревьями, и волшебное сонное очарование тотчас исчезло при виде того, что лежало на покрасневшей истоптанной траве. Санча невольно крикнула и отпрянула, но остановилась и подкралась вперед, вся дрожа, с широко открытыми глазами.

На траве перед ней лежал Запораво. Он смотрел вверх невидящим взглядом. В груди его была открытая рана. Меч его валялся рядом с бесчувственной рукой. Ястреб спикировал в последний раз.

Нельзя сказать, что Санча смотрела на труп своего повелителя без всяких чувств. У него не было причин любить его, но по крайней мере она испытывала такие чувства, как любая девушка при виде мертвого тела человека, который первый обладал ей. Она не плакала и не испытывала потребности плакать, но ее охватила сильная дрожь и кровь застыла в ее жилах. Девушка с трудом подавила приступ истерики.

Она осмотрелась в поисках человека, которого ожидала увидеть. Ее взгляд не встретил ничего, кроме кольца высоких лесных гигантов с густой листвой, и синих склонов за ними. Куда исчез тот, кто прикончил вольного моряка? Уполз, смертельно раненый? Но не было кровавых следов, ведущих от тела.

Озадаченная девушка направилась к деревьям, но застыла на месте, когда изумрудные листья зашевелились — и это не было вызвано порывом ветра. Она осторожно подошла к деревьям, пристально вглядываясь вглубь листвы.

— Конан? — неуверенно спросила она. Собственный голос показался ей странным и тихим в необозримом пространстве тишины, которая внезапно стала тревожной.

Колени девушки задрожали от охватившей ее паники.

— Конан! — отчаянно вскрикнула она. — Это я, Санча! Где ты? Прошу тебя, Конан…

Голос ее прервался. Карие глаза расширились от невыразимого ужаса. С ярких губ сорвался нечленораздельный крик. Оцепенение завладело ее телом: ей нужно было бежать со всех ног, а она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Она могла только кричать, кричать без слов.

2

Когда Конан увидел, что Запораво один удаляется вглубь острова, он понял: это тот шанс, которого он ждал. Конан не ел фруктов, не участвовал в грубых забавах своих товарищей. Он был занят наблюдением за действиями капитана пиратов. Привыкшие к странным настроениям Запораво матросы не особенно удивились, что их капитан решил исследовать неизвестный и, возможно, враждебный остров в одиночку. Они занялись собственными развлечениями, и не заметили, как Конан скользнул вслед за капитаном, как пантера на охоте.

Конан вовсе не недооценивал свое влияние на команду. Но он еще не получил права вызвать капитана на смертельный поединок, так как пока не участвовал в боях и набегах. В пустых морских просторах, которые бороздил корабль Запораво, у Конана не было возможности показать себя в соответствии с неписаными законами вольных моряков. Команда была бы против него, если бы он решился открыто напасть на капитана. Но он знал, что если он убьет Запораво без их ведома, команда, лишенная капитана, не станет хранить верность мертвецу. В таких волчьих стаял в счет шли только живые.

Поэтому он последовал за Запораво с мечом в руке и нетерпением в душе. Они вышли на плоскую вершину, окруженную кольцом высоких деревьев. За их толстыми стволами виднелся зеленый ландшафт пологих холмов, тающих в синей дымке расстояния. Посредине открытого места Запораво, почуяв преследование, обернулся. Рука его легла на рукоять меча.

Пират выругался.

— Зачем ты идешь за мной, грязный пес?

— Ты с ума сошел? Это же яснее ясного, — рассмеялся Конан, быстро приближаясь к тому, кто до сих пор был его капитаном. На губах его была улыбка, а глаза пылали диким блеском.

Запораво, гнусно выругавшись, выхватил свой меч. Барашец без лишних слов бросился на него. Меч Конана превратился в свистящую арку стали у него над головой. Сталь ударилась о сталь.

Запораво был ветераном тысячи боев на суше и на море. В мире не было человека, более глубоко и всесторонне знакомого с искусством боя на мечах, чем он. Но он никогда еще не сталкивался с клинком, которым орудовали могучие руки варвара, взращенного в диких землях за пределами цивилизованных стран. С его искусством владения мечом соревновались молниеносная скорость и чудовищная сила, недоступные цивилизованному человеку. Манера Конана действовать мечом была необычной. Он дрался естественно и свободно, как лесной волк. Сложности искусства мечника были бесполезны против его первобытной ярости, как была бы бесполезна ловкость человекабоксера против убийственной мощи пантеры.

Запораво сражался так, как никогда до сих пор. Он выкладывался до последнего, чтобы отразить клинок, который подобно молнии сверкал над его головой. В отчаянии Запораво принял один удар рукоятью меча и почувствовал, что рука его онемела до самого плеча от страшного удара. За этим ударом немедленно последовал другой, столь чудовищный, что острие меча прошло сквозь кольчугу и ребра, как сквозь бумагу, и пронзило сердце насквозь. Губы Запораво искривились в краткой агонии. Но он до конца был верен своему угрюмому нраву и не издал ни звука. Он был мертв раньше, чем его тело упало на истоптанную траву, на которой капли крови сверкали подобно рубиновой крошке в солнечных лучах.

Конан стряхнул с меча капли крови, удовлетворенно, но без особого восторга ухмыльнулся, потянулся как огромная кошка — и вдруг замер. Довольное выражение на его лице сменила гримаса недоумения. Он застыл, как статуя, с мечом наперевес.

Когда он поднял глаза от тела поверженного врага, его отсутствующий взгляд задержался на окружающих ровную площадку деревьях и пейзаже за ними. И Конан увидел нечто фантастическое, нечто невероятное и необъяснимое. Над мягким округлым силуэтом отдаленного холма он увидел высокую черную нагую фигуру, которая несла на плече другую — тоже нагую, но белую. Явление исчезло так же внезапно, как появилось, оставив Конана в полнейшем недоумении.

Пират осмотрелся вокруг, неуверенно глянул туда, откуда пришел, и выругался. Он был в замешательстве — можно даже сказать, расстроен, если такое определение применимо к человеку со стальными нервами вроде Конана. Посредине совершенно реального, хоть и экзотического пейзажа, он увидел странствующий призрак из кошмарного сновидения. Конан не сомневался ни в своем зрении, ни в здравом рассудке. Он точно знал, что видел нечто чуждое, таинственно жуткое, сверхъестественное. Достаточно было уже одного только появления черной фигуры, несущей на плече белого пленника; но вдобавок черная фигура была неестественно высока.

С сомнением покачав головой, Конан направился в том направлении, где он видел фигуру. Он не обдумывал, насколько разумно так поступать. Любопытство его было настолько возбуждено, что он не мог не поддаться искушению.

Он пересекал холм за холмом. Все холмы были одинаковыми, поросшими густой зеленой травой, с разбросанными по склонам рощами деревьев. Хотя Конану приходилось все время подниматься и спускаться по склонам с утомительной монотонностью, в целом местность постепенно повышалась. Череда округлых вершин и неглубоких долин изматывала и казалась бесконечной. Но наконец Конан поднялся на холм, который, похоже, был самой высокой вершиной острова, и остановился при виде зеленых сверкающих стен и башен. Пока он не достиг того места, где стоял теперь, они так сливались с зеленью ландшафта, что были незаметны даже для его зоркого взгляда.

Конан некоторое время стоял в нерешительности, поигрывая мечом, затем двинулся вперед, снедаемый червем любопытства. Он приблизился к высокой арке в закругленной стене. Вокруг не было ни души. Осторожно и внимательно заглянув внутрь, Конан увидел просторный открытый двор, поросший травой. Двор окружала круглая стена из зеленого полупрозрачного вещества. В ней было несколько арок. Ступая на цыпочках босыми ногами, держа меч наготове, Конан наугад выбрал одну из арок и, пройдя сквозь нее, оказался в другом похожем дворе. Над внутренней стеной он видел шпили башнеподобных сооружений странной формы. Одна из этих башен выходила в тот двор, где он оказался. В нее вела широкая лестница. Конан поднялся по лестнице, задавая себе вопрос — происходит ли это с ним на самом деле, или он попал в грезы, вызванные черным лотосом?

Взойдя по лестнице, он оказался на обнесенном стеной выступе, или на балконе, Конан не разобрался, что именно это было. Теперь он видел детали строений, но они ничего для него не значили. С неуютным чувством он понял, что обычные человеческие существа не могли бы построить эти башни. В их архитектуре была симметрия и система, но то была безумная симметрия и система, чуждая человеческому рассудку. Что касается планировки городка, или замка, или что это было, в целом, то Конан видел достаточно, чтобы у него создалось впечатление огромного количества дворов, преимущественно круглых, окруженных каждый своей стеной и связанных с другими посредством открытых арок. Вся постройка в целом группировалась вокруг странных башен в центре.

Повернувшись в сторону, противоположную башням, Конан испытал страшное потрясение и съежился за парапетом балкона, ошеломленный и удивленный.

Балкон или выступ, на котором находился Конан, был выше противоположной стены, и Конану был поверх стены виден соседний двор. Дальняя внутренняя стена этого двора отличалась от других, которые он видел. Она была не гладкой, а пересекалась длинными линиями выступов, заполненных небольшими предметами, природы которых Конан не мог определить.

Однако в тот момент он обратил мало внимания на эту стену. Его внимание было сосредоточено на группе существ, которые сгрудились поблизости от темнозеленого бассейна в центре двора. Существа были черными и нагими, человекоподобными — но самое невысокое из них, выпрямившись, было бы на две головы выше Конана. Высокий пират едва доставал бы ему до плеча. Они были скорее стройными, чем массивными, их мускулистые тела были правильными, без малейшего признака уродства. Единственным отличием был ненормально высокий рост. Но даже на таком расстоянии Конан уловил дьявольское в их лицах.

В центре группы, съежившись от страха, стоял нагой юноша, в котором Конан узнал младшего из моряков «Негодяя». Значит, это он был тем пленником, которого несла по склону замеченная Конаном черная фигура. Конан не слышал тогда шума борьбы и теперь не замечал следов крови или ран на лоснящихся телах гигантов цвета черного дерева. Надо полагать, парень забрел вглубь острова, далеко от своих товарищей, и его схватил черный гигант, который скрывался в засаде. Конан мысленно определил этих существ как черных людей за неимением лучшего определения; инстинктивно он знал, что эти высокие черные существа не люди в привычном смысле слова.

Звуки до Конана не доносились. Черные кивали друг другу и жестикулировали, но непохоже было, что они разговаривают — по крайней мере, вслух они не общались. Один из них, присев на корточки рядом с дрожащим от страха парнишкой, держал в руках какойто предмет, похожий на свирель. Он поднес ее к губам и, наверное, дунул — хотя Конан не услышал звука. Но юный зингаранец услышал или почувствовал. Он задрожал. Он дрожал и корчился, словно в агонии. В движениях его тела стала заметна определенность, движения стали ритмичными. Дрожь перешла в жуткие содрогания, правильные и ритмичные. Парень начал танцевать — как танцуют кобры, извиваясь под звуки флейты факира. В этом танце не было никакого пыла, восторга, радостного самозабвения. Самозабвение, правда, было — но вовсе не радостное. На это было жутко смотреть. Как будто немая музыка свирели впилась похотливыми пальцами в самые тайники души паренька и с дьявольской жестокостью помимо его воли вымучивала из него выражение потаенных страстей. Это были судороги непотребства, спазм сладострастия, принудительно вызванное извержение скрытых желаний. Желание без удовольствия, боль, неразрывно сплетенная с похотью. Смотреть на это было все равно что наблюдать, как с души срывают все покровы до последнего, и она остается обнаженной, являя все свои темные и безымянные тайны.

Конан смотрел, застыв от ужаса и отвращения. Это зрелище вызывало у него тошноту. Сам он был примитивен, как лесной волк, но ему были знакомы извращенные секреты загнивающих цивилизаций. Он бродил по городам Заморы и знавал женщин Злого Шадизара. Но сейчас он чувствовал присутствие космического зла, далеко превосходящего обычную человеческую испорченность: извращенная ветвь на древе Жизни, развивавшаяся по законам, недоступным человеческому пониманию. Конан был потрясен не агонизирующими судорогами несчастного паренька, а глубинным непотребством этих существ, которые могли вызвать на свет тайны, что дремлют в бездонной тьме человеческой души, и находили удовольствие в бесстыдном выставлении напоказ таких вещей, на которые не следовало бы даже намекать, о которых нельзя вспоминать даже в бессонные ночи, полные кошмаров.

Вдруг черный мучитель отложил свирель и встал, возвышаясь как башня над дрожащей белой фигуркой. Грубо схватив паренька за шею и ноги, гигант перевернул его вниз головой и окунул в зеленый бассейн. Конан увидел, как тело несчастного блеснуло белизной сквозь зелень воды. Гигант держал пленника глубоко под поверхностью воды. Затем среди остальных черных произошло движение, и Конан быстро укрылся за стеной балкона, не осмеливаясь высунуть голову, чтобы его не увидели.

Через некоторое время любопытство одержало верх, и он осторожно выглянул. Черные переходили из того двора в другой через арку. Один из них как раз клал чтото на выступ дальней стены, и Конан увидел, что этот тот из гигантов, который мучил паренька. Он был выше остальных, и на голове его был обруч, украшенный драгоценными камнями. Зингаранского паренька не было видно. Гигант последовал за своими товарищами, и Конан увидел, как они выходят через ту арку, через которую он сам попал в этот замок ужаса, и направляются туда, откуда он пришел. У них не было оружия, но Конан понял, что они намерены расправиться с вольными моряками.

Но прежде чем идти предупредить об опасности ничего не подозревающих пиратов, он хотел выяснить, какая участь постигла паренька. Ничто не нарушало тишину. Конан решил, что во дворах и в башнях нет никого, кроме него самого.

Он быстро спустился по лестнице, пересек двор и прошел через арку в тот двор, которые только что покинули черные. Теперь он рассмотрел, что из себя представляет стена с выступами. На ней рядами располагались выступы, вырезанные из цельного камня. На выступах были расставлены тысячи маленьких фигурок, в основном сероватого цвета. Эти фигурки были не длиннее человеческой руки. Они изображали людей, и были сделаны столь искусно, что Конан различил в статуэтках разные расовые черты — черты, типичные для жителей Зингары, Аргоса, Офира и корсаров Куша. Эти последние были черными, как настоящие кушиты. Конан чувствовал странную напряженность, когда рассматривал немые незрячие фигурки. Они так точно копировали реальность, что становилось не по себе. Он потрогал несколько статуэток, но не смог определить, из какого материала они сделаны. Материал был похож на окаменевшую кость, но он не мог представить, откуда на острове нашлось такое множество окаменевшей кости, чтобы ее можно было использовать так щедро.

Конан обратил внимание, что статуэтки, изображающие людей тех рас, которые ему знакомы, стоят на верхних выступах. Нижние выступы были заняты фигурками, черты которых были ему незнакомы. Они либо были вымыслом неведомого мастера, либо представляли давно вымершие и забытые расы.

Нетерпеливо тряхнув головой, Конан повернулся к бассейну. В круглом дворе негде было спрятаться; поскольку тела зингаранца нигде не было, значит, оно должно лежать на дне бассейна.

Приблизившись в ровному зеленому диску, Конан всмотрелся в блестящую поверхность. Он как будто смотрел сквозь толстое зеленое стекло — не замутненное, но странно обманчивое. Бассейн был небольших размеров, круглый как колодец, огражденный бортиком из зеленого нефрита. Заглянув в него, Конан увидел круглое дно. Он не смог определить, как глубоко от поверхности оно находится. Однако бассейн казался невероятно глубоким. Глядя вниз, Конан чувствовал головокружение, как будто смотрел в бездонную пропасть. Он был озадачен тем, что вообще видит дно: оно было невероятно, невозможно далеким, призрачным, иллюзорным, но явственно различимым. Время от времени ему казалось, что он замечает нечто вроде слабого свечения глубоко в глубинах цвета нефрита, но он не мог сказать наверняка. Зато Конан мог сказать со всей определенностью, что бассейн пуст, если не считать сверкающей воды.

В таком случае, куда, во имя Крома, делся паренек, которого у Конана на глазах жестоко утопили в этом бассейне? Конан выпрямился, провел пальцем по лезвию меча и вновь осмотрел двор. Его взгляд остановился на одной из статуэток, выстроенных на одном из верхних уступов стены. Он видел, как черный гигант чтото поставил туда… Холодный пот выступил на загорелой коже Конана.

Нерешительно, однако не в силах противиться, словно его влекло туда магнитом, пират подошел к блестящей стене. Ошеломленный возникшим у него подозрением — подозрением слишком чудовищным, чтобы его можно было высказать вслух, — он воззрился на последнюю фигурку в ряду. Страшное сходство было очевидным. Ошибиться было невозможно. Каменные, неподвижные черты маленькой статуэтки были чертами зингаранского паренька. Фигурка уставилась на Конана незрячими глазами. Конан отпрянул, потрясенный до глубины души. Его меч дрогнул в онемевшей руке. Он не мог оторвать взгляда и стоял, разинув рот, ошеломленный осознанием факта, который был слишком бездонным и ужасающим, чтобы его можно было охватить умом.

Однако сомнений быть не могло. Секрет маленьких фигурок был раскрыт — хотя за ним лежала более темная и зловещая тайна их природы.

3

Как долго Конан стоял, переживая свое открытие, он не знал. Из оцепенения его вывел женский голос. Женщина кричала все громче и громче, как будто ее тащили ближе. Конан узнал этот голос, и оцепенение мгновенно слетело с него.

Быстрым движением он взлетел вверх по узким выступам, отшвыривая фигурки, чтобы поставить ногу. Он прыгнул, уцепился за край стены, подтянулся и заглянул через стену. Стена оказалась внешней. Взору Конана предстал зеленый луг, окружающий замок.

По заросшему травой склону шагал черный гигант, неся извивающуюся пленницу под мышкой, как человек может нести сопротивляющегося ребенка. Пленницей была Санча. Ее черные волосы ниспадали спутанными черными волнами, оливковая кожа резко контрастировала с блестящей чернотой тела гиганта. Не обращая ни малейшего внимания на то, как она извивается и кричит, он направлялся к арке входа.

Когда черный скрылся внутри, Конан сломя голову прыгнул вниз со стены и осторожно прокрался сквозь арку, которая вела в соседний двор. Прижавшись к стене, он наблюдал, как гигант вошел в двор с бассейном, неся сопротивляющуюся пленницу. Отсюда Конану были хорошо видны черты черного существа.

Превосходная симметрия тела производила еще большее впечатление на близком расстоянии. Под кожей цвета черного дерева выступали мускулы, и Конан при виде их не усомнился, что гигант способен разорвать обычного человека на части голыми руками. Еще одни могучим оружием служили ногти на руках — они были длинными, как когти дикого зверя. Лицо было словно маска, вырезанная из черного дерева. Темнокарие глаза переливались мерцающим золотом. Но само лицо было нечеловеческим. Каждая его линия, каждая черточка была отмечена злом — глубинным злом, превосходящим обычное человеческое зло. Существо не было человеком, не могло им быть. Это было богохульное создание, противоречащее самой жизни, развившееся по противоестественным законам — извращение эволюции.

Гигант бросил Санчу на траву. Девушка упала ниц, плача от боли и ужаса. Черный осмотрелся вокруг, словно чтото его беспокоило, и глаза его расширились при виде разбросанных статуэток. Тем не менее он наклонился, взял пленницу за шею и ноги и целеустремленно направился к зеленому бассейну. Конан выскользнул изза арки и подобно ветру смерти пронесся через двор.

Гигант обернулся и глаза его вспыхнули, когда он увидел, что бронзовокожий человек ринулся напасть на него. От удивления он на миг разжал жестокую хватку, и Санча вывернулась из его рук и упала на траву. Руки с чудовищными когтями протянулись к ней, но Конан проскользнул под ними и вонзил меч в пах гиганта. Черный человек свалился, как срубленное дерево, истекая кровью, и в следующий миг Санча изо всех сил вцепилась в Конана, вне себя от страха и истерического облегчения.

Конан выругался, высвобождаясь из ее объятий. Но его враг уже был мертв: темнокарие глаза остекленели, огромное черное тело перестало вздрагивать.

— Ах, Конан, — всхлипывала Санча, цепко прижимаясь к нему. — Что с нами будет? Кто эти чудовища? Ах, несомненно, это Ад, и этот черный — сам Дьявол…

— В таком случае Аду понадобится новый дьявол, — осклабился барашец.

— Но как он поймал тебя? Они что, захватили корабль?

— Не знаю, — она попыталась вытереть слезы, потянулась за краем платья, и только тогда вспомнила, что на ней ничего нет. — Я поплыла на берег. Я видела, как ты последовал за Запораво, и пошла за вами двоими. Я нашла Запораво… Это ты… ты его…

— Кто же еще? — проворчал Конан. — И что дальше?

— Я увидела движение среди деревьев, — девушка задрожала. — Я подумала, что это ты. Я позвала… А потом я увидела это… эту черную тварь, которая сидела на ветках, как обезьяна, и злобно пялилась вниз, на меня. Это было как в кошмарном сне. Я не могла бежать, не могла пошевелиться. Могла только кричать. Потом оно спрыгнуло с дерева и схватило меня… О! — Она спрятала лицо в ладонях, не в силах вынести даже воспоминаний о пережитом ужасе.

— Ну ладно, пора выбираться отсюда, — пробурчал Конан, беря девушку за запястье. — Пошли, надо еще предупредить команду…

— Когда я направилась вглубь острова, большинство матросов спали на берегу, — сказала Санча.

— Спали? — неодобрительно воскликнул он. — Проклятье! Что, во имя семи дьяволов адского огня…

— Слушай! — Санча замерла и побелела, как воплощение страха.

— Я слышал! — рявкнул Конан. — Это был громкий стон. Жди!

Конан снова взобрался по выступам, заглянул за стену и выругался с такой концентрированной яростью, что Санча задохнулась. Черные люди возвращались, но не с пустыми руками. Каждый нес человека, а некоторые даже двух. Их пленниками были вольные моряки. Люди безжизненно видели в руках гигантов, и если бы не случайное слабое движение или судорога, Конан решил бы, что они мертвы. Моряки были обезоружены, но не связаны. Один из черных нес из мечи в ножнах — полная охапка торчащей в разные стороны стали. Время от времени ктонибудь из пиратов испускал слабый крик, словно пьяница, вскрикивающий в тяжелом сне.

Конан огляделся по сторонам, как волк, попавший в западню. Из двора с бассейном вели три арки. Через восточную арку черные покидали двор, и через нее они, вероятно, вернутся. Он сам вошел через южную арку. За западной аркой он прятался, и у него не было времени выяснить, что находится за ней. Хотя он совершенно не представлял себе планировку замка, теперь ему приходилось срочно принимать решение.

Спрыгнув со стены, Конан в невероятной спешке расставил по местам статуэтки, подтащил труп своей жертвы к бассейну и сбросил туда. Тело мгновенно погрузилось. Провожая его взглядом, Конан ясно увидел, как жутко уменьшается тело — съеживается, уплотняется. Он быстро отвернулся, весь дрожа. Конан схватил за руку свою спутницу и торопливо потащил ее к южной арке. Санча умоляла, чтобы он объяснил ей, что происходит.

— Они схватили команду, — на бегу бросил он. — У меня нет никакого плана. Мы просто гденибудь спрячемся и посмотрим. Если они не заглянут в бассейн, они могут не догадаться, что мы здесь.

— Но они увидят кровь на траве!

— Может быть, дьяволы решат, что ее пролил ктото из них же, — ответил он. — Как бы то ни было, придется рискнуть.

Они оказались в том дворе, из которого он наблюдал, как мучают паренька. Конан быстро втащил Санчу вверх по лестнице, идущей вдоль южной цены, и заставил ее пригнуться за балюстрадой балкона. Это было жалкое укрытие, но лучшего у них не было.

Они едва успели спрятаться, как черные вошли во двор. У подножия лестницы раздался звон, от которого разошлось громкое эхо, и Конан напряженно замер, схватившись за меч. Но гиганты прошли через югозападную арку. Послышались глухие удары и стоны. Гиганты побросали своих жертв на траву. Санча начала истерически хихикать, и Конан быстро зажал ей рукой рот, прежде чем она успела их выдать.

Через некоторое время они услышали топот многих ног внизу на траве. Затем воцарилась тишина. Конан выглянул изза стены. Двор был пуст. Черные снова собрались рядом с бассейном в соседнем дворе, присев на корточки. Они, похоже, не обратили внимания на огромные пятна крови на траве и нефритовом бортике бассейна. Надо полагать, пролитая кровь не была здесь чемто необычным. В бассейн они тоже не заглядывали. Они были заняты какимто своим необъяснимым совещанием. Высокий черный снова играл на своей золотой свирели, а его товарищи слушали, застыв как статуи из черного дерева.

Взяв Санчу за руку, Конан скользнул вниз по лестнице, нагнувшись так, чтобы его головы не было видно над стеной. Ему пришлось тащить девушку силой. Она со страхом смотрела на арку, ведущую во двор с бассейном. Под таким углом через арку не было видно ни бассейна, ни угрюмое сборище рядом с ним. У подножия лестницы лежали грудой мечи зингаранцев. Металлический звук, который слышали Конан с девушкой, был звуком брошенного оружия.

Конан потащил Санчу к югозападной арке. Они молча пересекли двор и через арку попали в двор, лежащий за ней. Там лежали небрежно брошенные вольные моряки. Усы их топорщились, в ушах блестели серьги. То один, то другое ворочался и беспокойно стонал. Конан склонился над ними, а Санча опустилась рядом на колени и наклонилась вперед уперев руки в бедра.

— Что это за сладкий приторный запах? — нервно спросила она. — Их дыхание так пахнет.

— Это те проклятые фрукты, которые они ели, — мягко ответил Конан. — Я помню их запах. Они, должно быть, как черный лотос, который погружает людей в сон. Клянусь Кромом, они начинают просыпаться — но они безоружны, и, помоему, эти черные дьяволы не станут долго ждать, прежде чем подвергнут их своей магии. Ребята безоружны и одурманены сном, какие у них будут шансы?

Он на мгновение задумался, сосредоточенно нахмурившись. Затем схватил Санчу за оливковое запястье так сильно, что она поморщилась от боли.

— Слушай! Я отвлеку этих черных уродов в другую часть замка и задержу их на некоторое время. А ты тем временем растолкай этих олухов и принеси им оружие. Это единственный шанс выиграть сражение. Ты сможешь?

— Я… Я… не знаю! — запнулась она, дрожа от ужаса и едва понимая, что говорит.

Конан с проклятием схватил ее за пышные волосы и тряс, пока стены не закачались у нее перед глазами.

— Ты должна это сделать! — прошипел он. — Это наша единственная надежда!

— Я постараюсь! — выдохнула она.

Конан наградил Санчу одобрительным ворчанием и ободряющим шлепком, который чуть не сбил ее с ног, и тотчас скользнул прочь.

Через несколько мгновений он уже прятался за аркой, ведущей в двор с бассейном, высматривая, что делают враги. Они все еще сидели рядом с бассейном, но начали выказывать признаки злобного нетерпения. Из двора, где лежали пленные пираты, доносились их стоны, которые становились громче. Стали раздаваться невнятные проклятия. Конан напряг мускулы и собрался, как пантера перед прыжком, легко дыша сквозь стиснутые зубы.

Гигант в обруче с драгоценностями поднялся, отнял от губ свирель — и в тот же миг Конан одним тигриным прыжком оказался среди ошеломленных черных. Подобно тигру, который прыгает и убивает добычу, Конан прыгнул и ударил мечом: его клинок блеснул трижды, прежде чем ктолибо из черных успел поднять руку в свою защиту. Затем Конан отпрыгнул в сторону и помчался через двор. Позади него остались три черные фигуры с расколотыми черепами.

Однако, хотя его яростное нападение застало гигантов врасплох, те, до кого он не добрался, оправились быстро. Когда он бросился в западную арку, они мчались за ним по пятам. Их длинные ноги несли их с огромной быстротой. Конан все же был уверен, что при необходимости может их опередить; но не это было его целью. Он намеревался отвлечь их погоней, чтобы дать Санче время растолкать и вооружить зингаранцев.

Оказавшись во дворе за западной аркой, Конан выругался. Этот двор отличался от других, которые он видел. Он был не круглый, а восьмиугольный. Арка, через которую вбежал Конан, была единственным выходом.

Развернувшись, он увидел, что все черные последовали за ним внутрь. Несколько черных загородили выход, а остальные растянулись цепью и приближались к нему. Он медленно отступал к северной стене, держась лицом к ним. Цепь черных изогнулась полукругом, они продвигались вперед, чтобы окружить его. Конан продолжал отступать, но все медленнее и медленнее, следя за расширяющимися промежутками между преследователями. Они боялись, что он попытается прорваться сбоку, в обход полукруга, и все сильнее растягивали линию.

Конан наблюдал со спокойной настороженностью волка. Когда он ударил, это произошло с ошеломляющей внезапностью удара грома. Конан напал на них в самом центре полукруга. Гигант, который преграждал ему путь, рухнул на землю, разрубленный до середины груди. Пират вырвался из смыкающегося кольца прежде чем черные слева и справа от него успели прийти на помощь своему товарищу. Группа, загораживающая выход, приготовилась встретить его с боем. Но Конан не стал нападать на них. Он обернулся и смотрел на преследователей, не проявляя никаких чувств, и уж во всяком случае не проявляя страха.

На этот раз они не стали растягиваться неплотной цепью. Они поняли, что смертельно опасно разделять свои силы против такого противника, который был воплощением ярости, разрывающим врагов на части. Они сгрудились в один отряд и приближались к Конану без лишней спешки, построившись в боевой порядок.

Конан понимал, что если он столкнется с этой массой мускулов, вооруженных когтями, результат может быть только один. Как только он окажется среди них и они смогут добраться до него когтями и использовать преимущество своего веса, даже его первобытная свирепость ему не поможет. Конан посмотрел вверх, на стену, и увидел над одним из углов чтото вроде выступа. Он не знал, что это такое, но оно вполне могло послужить ему. Он начал отступать спиной к этому углу. Гиганты приближались к нему быстрее, чем раньше. Им явно казалось, что это они загоняют его в угол, и Конан сообразил, что они считают его существом низшего порядка, разум которого гораздо ниже их собственного. Что ж, тем лучше. Нет ничего опаснее, чем недооценивать своего противника.

Теперь он находился всего в нескольких ярдах от стены, и черные быстро приближались, явно собираясь зажать его в углу, прежде чем он поймет, что происходит. Группа на выходе покинула свой пост и спешила присоединиться к своим товарищам. Гиганты двигались на полусогнутых ногах, глаза их блестели золотом адского пламени, сверкали белые зубы, руки с когтями были угрожающе вытянуты. Они были готовы к внезапным и диким действиям со стороны своей жертвы, но все же Конан своим движением застал их врасплох.

Конан поднял меч, сделал шаг к ним, тотчас же повернулся и бросился к стене. Стальные мускулы, словно пружина, подбросили его в воздух. Пальцами вытянутой руки он ухватился за выступ. Раздался треск, и выступ подался под его весом. Пират свалился обратно во двор.

Конан упал на спину, и сломал бы ее несмотря на свои могучие мускулы, если бы не ковер травы, смягчившей падение. Тотчас он был на ногах, как огромная кошка, и стоял лицом к врагам. Бесшабашность в его взгляде исчезла. Глаза его сверкали зловещим синим пламенем, черная грива волос встала дыбом, со сжатых губ сорвалось угрожающее ворчание. В один миг смелая игра обернулась схваткой не на жизнь, а на смерть, и дикарская натура Конана отреагировала на перемену со всей первобытной яростью.

Черный, который на миг замерли от неожиданности происшедшего, теперь приготовились наброситься на него. Но тут тишину нарушил громкий вопль. Обернувшись, гиганты увидели под аркой разношерстную толпу пиратов. Моряки пошатывались, как пьяные, и невнятно ругались. Они были обалдевшими и мало что соображали, но вытащили мечи и двинулись вперед с свирепостью, которая ничуть не уменьшилась оттого, что они не вполне понимали, что происходит.

Черные уставились на них в изумлении. Конан испустил дикий крик и бросился на врагов, как разящая молния. Они падали под его клинком, как спелая пшеница. Зингаранцы с яростными воплями побежали, пошатываясь, через двор и напали на гигантов с кровожадным бешенством. Матросы все еще не пришли в себя окончательно. Они с трудом очнулись от наркотического сна, когда Санча отчаянно трясла их и совала им в руки оружие, и смутно поняли, что она кудато завет их. Они поняли не все ее слова, но вида незнакомцев и льющейся крови для них было достаточно.

В мгновение ока двор превратился в поле жестокой битвы и вскоре уже напоминал кровавую бойню. Зингаранцы шатались и падали с ног, однако орудовали мечами с силой и умением. Они выкрикивали проклятия и не обращали никакого внимания на раны, кроме смертельных. Их было гораздо больше, чем черных. Но гиганты показали себя далеко не слабыми противниками. Возвышаясь на нападающими, гиганты производили разрушения зубами и когтями, разрывали людям глотки и кулаками наносили удары, которые разбивали черепа. Перемешавшись в беспорядке с врагами, моряки не могли как следует использовать свои быстроту и ловкость, которые составляли их превосходство. Многие еще были такими отупевшими от наркотического сна, что не уклонялись от наносимых им ударов. Они сражались со слепой свирепостью диких зверей, и были слишком заняты тем, что причиняли смерть, чтобы самим избегать ее. Мечи рубили тела черных, как мясницкие ножи. Визг, вопли и проклятия смешались в отвратительный шум.

Санча, прижавшись к стене рядом с аркой, была оглушена шумом и яростью схватки. Перед ее глазами клубился хаос, в котором сверкала сталь, мелькали руки, возникали и пропадали искаженные лица. Тела дерущихся сталкивались, переплетались, налетали друг на друга, смешавшись в безумной, дьявольской пляске боя.

Отдельные детали врезались ей в память, словно выгравированные черным на кровавом фоне. Она видела, как зингаранский моряк, который ничего не видел перед собой, потому что у него была ободрана большая полоса кожи с черепа и свисала ему на глаза, вонзил свой меч по самую рукоять в живот черного гиганта. Она явственно расслышала, как заворчал пират, нанося удар, и увидела, как темнокарие глаза жертвы закатились в агонии, когда из вспоротого живота показались внутренности и хлынула кровь. Умирающий черный схватил лезвие голыми руками. Ослепленный моряк тупо пошатывался. Черная рука обхватила его за шею, черное колено с чудовищной силой ударило его в позвоночник. Голова зингаранца откинулась назад под неестественным углом, послышался хруст, различимый даже среди шума битвы, как будто сломали толстую ветку. Победитель отбросил прочь тело своей жертвы, и в этот миг стальной клинок молнией сверкнул позади него слева направо и снес ему голову. Черный пошатнулся, голова покатилась ему на грудь, а оттуда на землю. Это было чудовищно.

Санче стало плохо. Она зажала себе рот, к горлу подступала рвота. Она попыталась отвернуться и убраться прочь от страшного зрелища, но ноги не слушались ее. Глаза она тоже не могла закрыть. Наоборот, она открыла их еще шире. Она была потрясена, чувствовала отвращение, ей было дурно, и в то же время она ощущала какоето ужасное возбуждение, как всегда при виде крови. Однако эта битва превосходила все те сражения, которые ей довелось видеть, сражения, которые велись между людьми в набегах на порты или нападениях на корабли. И тут она увидела Конана.

Отделенного от своих товарищей всей группой врагов, Конана окружили черной волной рук и тел и столкнули вниз. Они бы быстро вышибли из него дух, но он ухитрился увлечь одного из них за собой, и тело черного послужило пирату защитой. Гиганты рвали когтями своего товарища, пытаясь добраться до барашца, но Конан отчаянно вцепился зубами в горло умирающего черного и изо всех сил прижимал к себе его, как щит.

Нападение зингаранцев ослабило натиск. Конан отбросил труп и поднялся во весь рост — залитый кровью с головы до ног, ужасный. Гиганты возвышались над ним как огромные черные тени, размахивая руками, хватая и нанося чудовищные удары. Но Конана было так же сложно схватить или ударить, как обезумевшую от драки пантеру. Каждый удар его разящего меча проливал кровь черных. Ему уже досталось столько, что это убило бы троих обычных людей, но жизненная сила могучего варвара ничуть не уменьшилась.

Боевой крик Конана разнесся над полем кровавой схватки, и ошеломленные, но полные ярости зингаранцы удвоили свои усилия, так что крики боли и проклятия почти потонули в звуках ударов мечей, рассекающих плоть и кости.

Черные пошатнулись и бросились к выходу. Санча при виде их завизжала и поспешила убраться с дороги. Черные ринулись в узкую арку все одновременно. Зингаранцы рубили последних, всаживая мечи им в спины с криками ликования. Столпотворение по аркой превратилось в кровавое побоище. Те из гигантов, кто выжил, прорвались и бросились бежать, каждый сам по себе.

Схватка превратилась в погоню. Гиганты убегали по заросшим травой дворам, по сверкающим лестницам, по наклонным крышам фантастических башен, даже по широкому верху стен. Они истекали кровью, а безжалостные преследователи гнались за ними по пятам, как волки. Некоторые из них, загнанные в угол, сами набрасывались на моряков, и прикончили еще нескольких пиратов. Но в конце концов результат был всегда один и тот же: изрубленное черное тело валилось на траву или падало, корчась, с парапета или крыши башни.

Санча укрылась во дворе с бассейном и пряталась там, дрожа от ужаса. Вдруг снаружи раздался жуткий вопль, послышался топот и через арку во двор вбежал окровавленный черный гигант. Это был тот из них, на голове которого был обруч с драгоценными камнями. Коренастый преследователь бежал за ним по пятам. Черный обернулся у самого края бассейна. Доведенный до крайности, он подобрал меч, брошенный какимто умирающим моряком, и, когда зингаранец сломя голову бросился на него, черный встретил его незнакомым оружием. Пират упал с проломленным черепом. Но сила удара была так велика, что клинок в руке последнего живого гиганта сломался.

Он бросил рукоять в толпящихся под аркой пиратов и повернулся к бассейну. Его лицо, искаженное ненавистью, застыло, как чудовищная маска. В это время Конан прорвался сквозь толпу пиратов и бешено рванулся к черному.

Гигант широко раскинул руки, и с его губ сорвался нечеловеческий крик

— единственный звук, который люди услышали от черных за все время битвы. Он завывал, изливая небесам свою ненависть. Голос его был подобен вою из бездны. Зингаранцы замерли в нерешительности. Только Конан не остановился. Молча он взмахнул своим смертоносным мечом, намереваясь сразить черную фигуру, застывшую у края бассейна.

Но в тот самый миг, когда его окровавленный меч блеснул в воздухе, гигант подпрыгнул высоко в воздух. На долю мгновения он, казалось, завис в воздухе над бассейном. Затем с ревом, потрясшим землю, зеленые воды поднялись, устремились ему навстречу, подобно извержению зеленого вулкана, и окутали его целиком.

Конан прервал свой стремительный прыжок как раз вовремя, чтобы не угодить в бассейн, и отпрыгнул назад, отгоняя подальше своих людей могучими взмахами рук. Зеленый бассейн превратился в настоящий гейзер. С оглушительным шумом зеленый столб воды извергался вверх, увенчанный огромной шапкой пены.

Конан подталкивал пиратов к арке, как стадо овец. Он держал меч плашмя и подгонял их мечом. Рев воды, казалось, вверг их в совершенное ошеломление. Конан увидел, что Санча стоит, словно парализованная, и широко открытыми от ужаса глазами смотрит на бурлящий столб. Он окликнул ее громовым ревом, который перекрыл грохот воды и вывел ее из оцепенения. Девушка подбежала к нему, протягивая руки. Конан подхватил ее подмышку и выбежал из двора.

Те матросы, которые остались в живых, столпились во дворе, из которого арка вела во внешний мир. Люди были измученными, израненными, все в крови, в изодранной одежде. Они стояли, тупо уставившись на огромную колеблющуюся колонну воды, которая в один миг выросла, казалось, до самых небес. Зеленый водяной столб увенчан белой шапкой пены, которая была в три раза шире основания. Казалось, что колонна вотвот разбрызгается и упадет вниз водопадом, но она продолжала расти все выше и выше.

Конан окинул взглядом жалкий отряд окровавленных, изодранных пиратов, и выругался. Их было не больше двух десятков. Положение было слишком серьезным, чтобы думать о вежливости. Он схватил за шиворот ближайшего пирата и встряхнул его так сильно, что кровь из ран матроса забрызгала всех вокруг.

— Где остальные? — проревел Конан своей жертве в самое ухо.

— Это все! — крикнул тот в ответ, перекрывая грохот гейзера. — Остальных перебили эти черные…

— Ладно, давайте убираться отсюда! — взревел Конан и грубо толкнул зингаранца к выходу. — Фонтан вотвот рухнет!

— Мы все утонем! — завопил моряк, хромая к арке.

— Черта с два утонем! — рявкнул Конан. — Мы превратимся в куски окаменевшей кости. Убирайтесь отсюда, будьте вы прокляты!

Он бросился к выходу, посматривая одним глазом на зеленую исполинскую башню воды, которая возвышалась над ними, а другим глазом на едва плетущихся пиратов. Ошеломленные кровавым сражением, оглушенные чудовищным грохотом воды, некоторые из них двигались, как в трансе. Конан подгонял их очень простым способом. Он хватал отстающих за шиворот и с силой толкал их к арке, а там поддавал им под зад, сопровождая пинок ругательствами в адрес их предков. Санча хотела было остаться с ним, но он оттолкнул ее руки, которые она пыталась обвить вокруг него и, выругавшись, отвесил ей шлепок по заднице, который отправил ее через плато.

Конан убедился, что все из его людей, которые остались в живых, покинули замок, только тогда пересек поросший травой двор. Обернувшись, он бросил взгляд на ревущую колонну, которая возвышалась над замком, по сравнению с которой башни казались крошечными. Конан последним выбежал наружу и покинул замок неописуемых ужасов.

Зингаранцы уже пересекли плато и спускались вниз по склонам. Санча ждала его на верхушке первого холма, который следовал за плато. Конан остановился на миг, чтобы бросить взгляд на замок. Как будто исполинский цветок с зеленым стеблем и белым венчиком распустился над башнями. Рев наполнял воздух. Затем нефритовозеленая, отороченная белым колонна подломилась с таким грохотом, словно раскололись небеса, и гремящий поток поглотил стены и башни.

Конан схватил девушку за руку и побежал. Холм за холмом вздымались перед ними, а позади шумела и грохотала вода. Конан бросил быстрый взгляд через плечо и увидел, как широкая зеленая лента поднимается и спускается, захлестывая холмы. Поток не разлился и не иссяк; подобно гигантской змее он спускался в низины и взбирался на холмы, не меняя направления. Он преследовал их!

Когда Конан понял это, он удвоил усилия, хотя это и было настоящим подвигом. Санча споткнулась и упала на колени со стоном отчаяния. Ее силы исчерпались. Конан поднял ее, перебросил через могучее плечо и побежал. Грудь его тяжело вздымалась, ноги дрожали, воздух со свистом вырывался сквозь стиснутые зубы. На бегу Конан огляделся. Впереди него изо всех сил бежали матросы, подгоняемые ужасом.

Внезапно его взгляду открылся океан. Все прыгало у Конана перед глазами. Он увидел «Негодяя», корабль был в порядке. Пираты как попало попрыгали в лодки. Санча упала на дно и беспомощно лежала там, не в силах подняться. Конан, хотя в ушах его шумела кровь, а перед глазами стоял красный туман, схватился за весло вместе с задыхающимися моряками.

Сердца были готовы выпрыгнуть у них из груди от изнеможения. Они отчаянно гребли на корабль. Зеленая река показалась изза деревьев. Деревья на ее пути падали, как подрубленные. Они погружались в жидкость цвета нефрита и исчезали. Поток выплеснулся на песчаный берег, устремился в океан, и зелень океанских вод приобрела более глубокий и зловещий зеленый оттенок.

Нерассуждающий, инстинктивный страх завладел пиратами. Они напрягали свои измученные тела и затуманенные рассудки, выжимая из них последние силы. Они не знали, что из себя представляет то, чего они боятся, но они чувствовали в этой отвратительной зеленой струе опасность для тела и души. Зато Конан в точности знал, чем грозит зеленая река. Он видел, как она разрезает волны и преследует их, не меняя формы и курса, и он призвал последние силы, которые были у него в запасе. Он греб так яростно, что весло сломалось у него в руках.

Но тут лодки уткнулись в борт «Негодяя», и матросы полезли вверх по снастям, бросив лодки на произвол судьбы. Санчу внес на борт корабля Конан на своем широком плече. Девушка свисала, как труп. Барашец без церемоний сбросил ее на палубу и взялся за руль, выкрикивая приказания своим жалким остаткам команды.

Все это время он командовал ими, и все инстинктивно подчинялись ему. Они пошатывались как пьяные и механически возились со снастями и такелажем. Якорная цепь, не выбранная на палубу, хлопала по воде. Паруса развернулись и наполнились ветром. «Негодяй» дрогнул, встряхнулся и величественно повернул в море. Конан взглянул в сторону берега. Словно язык изумрудного пламени, зеленая лента тщетно лизала воду на расстоянии длины весла от киля «Негодяя». Она больше не приближалась. Конан перевел взгляд с застывшего зеленого потока на белый песчаный берег, затем на холмы, которые терялись в голубой дымке расстояния.

К барашцу вернулась уверенность в себе. Он ухмыльнулся тяжело дышащей команде. Санча стояла рядом с ним, истерические слезы бежали у нее по щекам. Шаровары Конана были изодраны в клочья и пропитаны кровью, пояс и ножны пропали. Лезвие меча, который он воткнул в палубу перед собой, было покрыто пятнами крови. От крови слиплась его грива черных волос, и одно ухо было разорвано. Руки, ноги, грудь и плечи пирата были изодраны, как будто он дрался с пантерами. Но он ухмылялся, прочно упираясь в палубу мощными ногами и поворачивая руль, радуясь избытку могучих сил.

— Что теперь? — нерешительно пробормотала девушка.

— Пиратство на морях! — расхохотался он. — Команда ничтожеств, и те изодраны в клочья, но они вполне способны управиться с кораблем, а в любом порту мы найдем новых матросов. Иди сюда, девочка, и поцелуй меня!

— Поцеловать? — истерически воскликнула она. — Ты можешь в такой момент думать о поцелуях?

Его смех прозвучал громче хлопанья парусов. Он подхватил девушку с палубы одной могучей рукой, привлек ее к себе и со вкусом поцеловал в яркие губы.

— Я думаю о Жизни! — взревел он. — Мертвые мертвы, а что было — то прошло. У меня есть корабль, и команда бойцов, и девушка с губами как вино

— а больше мне ничего и не нужно. Залижите ваши раны, драчуны, и давайте выпьем эля! Вам придется поработать на этом корабле так, как вы никогда не работали до сих пор. Танцуйте, пейте, черт вас побери, и веселей беритесь за дело. Ко всем чертям пустые моря! Мы направляемся в моря, где порты богаты, а торговые корабли битком набиты добычей!

Люди черного круга

Отклонив предложение Аршака, преемника Кобад Шаха, вернуться на службу в Иранистан и защищать это королевство от вторжений Ездигерда, короля Турана, Конан отправляется на восток — к подножиям Гор Химелиан на северозападной границе Вендии. Там он становится военным вождем дикого племени афгули. Конану немногим больше тридцати лет (точнее, тридцать три), он в расцвете физических сил. Слава о нем разошлась по всему цивилизованному и варварскому миру, от Пиктских земель до Кхитая.

1. Смерть короля

Король Вендии умирал. В горячей душной ночи рокочущим звоном раздавались звуки храмовых гонгов и натужно ревели раковины. Только слабый отзвук доносился в комнату с золотым сводом, где среди бархатных подушек разметался на ложе Бунда Чанд. Капли пота выступили на смуглой коже короля, пальцы впились в златотканое покрывало ложа. Он был молод, король Вендии, но не копье поразило его, не яд, всыпанный в вино. А виски его уже вздулись синими узлами вен, глаза потускнели в предчувствии неминуемой близкой смерти.

У ложа на коленях стояли трепещущие наложницы, но ближе всех к изголовью была сестра короля Дэви, Дэви Жасмина. С глубокой печалью смотрела она на брата, а рядом тревожно замер вазам, достигший при дворе наивысших почестей, доживший здесь до почтенной старости.

Когда гул барабанов снова достиг ее ушей, Жасмина гневно вскинула голову.

— Проклятые жрецы со всей своей мышиной возней! — воскликнула она с ненавистью и отчаянием. — Они так же беспомощны, как и все остальные! Король умирает, и никто во всем городе не знает, отчего. Он умирает, а я стою здесь, совершенно беспомощная, я, готовая сжечь весь город и отдать тысячу жизней за то, чтобы спасти его!

— Нет в Айодхье человека, который бы не отдал жизнь свою за короля, если бы смог, о Дэви, — медленно проговорил вазам. — Но этот яд…

— Говорю тебе, это не яд! — крикнула Жасмина. — Я коечто понимаю в ядах; это — не яд! С младенчества Чанда охраняли так, что самые ловкие отравители Востока не могли до него добраться. О тех, кто пробовал это сделать, красноречивей всего говорят пять черепов, белеющих под солнцем и ветром на башне Бумажных Змеев! Десять мужчин и десять женщин живут во дворце лишь для того, чтобы пробовать каждый кусок пищи, каждый глоток вина перед тем, как предложить его королю. Пятьдесят стражей днем и ночью охраняют его покои, и ты сам все это прекрасно знаешь. Нет, вазам, это не яд. Ужасное колдовство, зловещее проклятие…

Дэви не договорила. Король шевельнулся. И затем раздался голос. Посиневшие губы Бунды Чанда даже не дрогнули, в остекленевших глазах не появилось даже проблеска сознания, но голос его звучал, тихий и страшный, словно взывающий из бездонной пропасти, где гуляют бешеные вихри, словно невнятный крик, долетевший из неслыханных далей.

— Жасмина! Жасмина! Где ты, сестра? Я не могу найти тебя! Всюду лишь тьма и воющий ветер!

— Брат! — крикнула Жасмина, сжимая его бессильную руку. — Я здесь, я рядом с тобой! Ты не узнаешь меня? Ты меня не видишь?

Но увидев мертвенную бледность, разлившуюся по лицу короля, его безразличные глаза, почувствовав неподвижность его тела, она замерла. И только невнятный, глухой стон слетел с губ Бунды Чанда в ответ.

Наложницы у ног короля завыли от горя и ужаса. Дэви Жасмина с яростью рванула на себе платье.

А в другом конце города какойто человек смотрел сквозь ажурную решетку балкона на улицу. Огонь коптящих факелов тускло освещал темные лица, обращенные к небу, отражался в сверкающих глазах. Тысячи людей причитали, молились и плакали в отчаянии.

Человек пожал плечами и возвратился в комнату с расписными стенами. Он был высок, строен и хорошо одет.

— Король еще жив, но, кажется, его уже решили отпевать, — иронично сказал он второму человеку, что, скрестив ноги, сидел на циновке в углу комнаты. Его собеседник был одет в простую хламиду из коричневой верблюжьей шерсти, на ногах его были запыленные сандалии, на голове — зеленый тюрбан. Но на говорящего он поглядел с видимым равнодушием.

— Они прекрасно понимают, что Чанд не доживет до рассвета, — ответил он.

Первый человек посмотрел на него изучающе.

— Не пойму, — сказал он. — Не могу понять. Почему мне пришлось так долго ждать, пока твои хозяева возьмутся за дело? Если сегодня им хватило всего лишь одной ночи — почему же они не расправились с королем уже несколько месяцев тому назад?

— Законы природы управляют всем происходящим, даже тем, что тебе кажется магией, — ответил человек в зеленом тюрбане. — От звезд зависят и такие дела, как это, и все прочее на земле. Даже мои хозяева не в силах поторопить небо. Пока звезды не расположились на небе так, как сейчас, черные чары не подействовали бы.

Длинным грязным ногтем он начертал на пыльных мраморных плитах расположение планет и созвездий.

— Луна сулит беду владыке этой страны. Среди звезд смятение, Змея в доме Слона. Теперь невидимые стражи не могут охранить душу Бунды Чанда, они покидают его. Открылся путь к незримым королевствам, и как только нам удалось найти точку соприкосновения, оттуда были призваны могущественные силы.

— Точка соприкосновения? — переспросил второй. — Ты имеешь в виду прядь волос Бунды Чанда?

— Да. Все части тела пребывают между собой в нерасторжимой связи. Жрецы Асуры давно это подозревали, поэтому предусмотрительно сжигали отрезанные ногти, волосы и даже кал короля, а пепел старательно прятали. Но в ответ на просьбу принцессы Косала, безнадежно влюбленной в Бунду Чанда, он подарил ей на память прядь своих длинных черных волос. Когда мои хозяева решили судьбу короля, эту прядь похитили из золотого, украшенного драгоценностями ларца, который княжна хранила у себя под подушкой, а взамен подложили другую, очень похожую прядь. Принцесса так и не заметила подмены. Потом настоящая прядь долго путешествовала с верблюжьим караваном до Пешкаури и далее через перевал Забар, пока не попала в руки к тем, к кому должна была попасть.

— Обычная прядь волос, — задумчиво произнес аристократ.

— Благодаря которой многое можно извлечь из тела и увлечь в безграничные бездны мрака, — произнес человек, сидящий на циновке.

Аристократ с любопытством приглядывался к нему.

— Не знаю, Хемса, человек ты или демон, — сказал он наконец, — мало кто из нас и впрямь является тем, за кого себя выдает. Меня кшатрии знают как Керим Шаха, принца из Иранистана, но я всего лишь подставное лицо, как и прочие. Так или иначе — здесь все предатели, а половина из них даже не знает, на кого работает. Я, по крайней мере, избавлен от таких сомнений, потому что служу королю Турана Ездигерду.

— А я — Черным Прорицателям Йимши, — сказал Хемса, — и мои господа более могущественны, чем твой король; своим искусством они добились того, чего он не смог бы добиться со всей своей многотысячной армией.

Жалобные стоны вендиан неслись к звездному небу, рычащие звуки раковин рассекали темную душную ночь.

В дворцовых садах свет факелов отражался в блестящих шлемах, на изогнутых мечах и украшенных золотом нагрудниках. Все благородные воины Айодхьи собрались в огромном дворце и возле него, а возле невысоких арок и у каждой двери встали на стражу по пять десятков лучников со стрелами на тетиве. Но смерть шагала по королевским покоям, и никто не мог остановить ее бесшумного движения.

В комнате с золотыми сводами король, страдающий от приступов невыносимой боли, вскрикнул еще раз. Голос его был все так же слаб и словно доносился издали. Дэви склонилась над ним, дрожа от страха, вызванного чемто большим, нежели обычный холод смерти.

— Жасмина! — снова прозвучал приглушенный, полный страдания, крик из замогильной тьмы. — Помоги мне! Я так далеко от дома! Колдуны завлекли мою душу в исхлестанную вихрем темноту! Они пытаются порвать серебряную нить, связывающую ее с погибающим телом. Они клубятся вокруг. Их руки словно когти, их глаза багровеют, как угли, тлеющие во тьме. Спаси меня, сестра! Их прикосновения жгут меня, как огонь! Они уничтожат мое тело и погубят душу. Что привело их ко мне? О боги!..

Слыша безграничный ужас в его голосе, Жасмина пронзительно вскрикнула и в отчаяньи прижалась к его груди. Тело короля вздрогнуло от ужасных судорог, на исказившихся губах выступила пена, а судорожно сжатые пальцы оставили след на плече девушки. Но глаза короля потеряли стеклянный блеск, словно ветер на мгновение развеял застлавшую их мглу. Владыка Вендии посмотрел на свою сестру.

— Брат! — заплакала она. — Брат!..

— Спеши! — крикнул он, и его слабеющий голос прозвучал почти осмысленно. — Я проделал длинное путешествие и все понял. Я знаю причину своей гибели. Это колдуны с Химелианских гор напустили на меня злые чары. Они извлекли мою душу из тела и унесли ее далеко, в каменную комнату. Там они пробуют порвать серебряную нить жизни и заключить мою душу в тело ужасного чудовища, которое их заклятья извлекли из ада. Я чувствую их невероятную мощь! Твой плач и прикосновение твоих пальцев вернули меня, но только на несколько мгновений. Моя душа еще цепляется за тело, но связь слабеет!.. Скорее убей меня, пока они не заточили мою душу в эту тварь!

— Не могу! — рыдала она, колотя себя кулаками в грудь.

— Скорей, приказываю тебе! — в слабеющем шепоте короля появились прежние властные ноты. — Ты всегда слушалась меня, выполни же мой последний приказ! Отправь мою душу к Асуре незапятнанной! Спасай меня, иначе я буду обречен на вечное пребывание в теле адского чудовища! Убей меня, приказываю тебе! Убей!

С криком отчаяния Жасмина выхватила изза пояса кинжал, изукрашенный самоцветами, и по рукоятку вонзила его в грудь брата. На мгновение король вытянулся на ложе во весь рост, затем его тело расслабилось, печальная улыбка смертной тенью легла на губы. Жасмина бросилась на каменные плиты, устланные душистым тростником и ударила по ним сжатыми кулаками.

А за окном все рычали раковины и гудели гонги, и жрецы ранили себя жертвенными ножами…

2. Варвар с гор

Чандер Шан, губернатор Пешкаури, отложил золотое перо и внимательно перечел то, что написал на пергаменте со своей официальной печатью. Ему удалось править Пешкаури так долго только потому, что он тщательно взвешивал каждое слово, сказанное или написанное. Опасность учит осторожности, и только предусмотрительный человек живет долго в этом диком краю, где жаркие равнины Вендии встречаются со скалами Химелианских гор. Часа пути верхом на запад или на север было достаточно, чтобы пересечь границу, а там — горы. В горах же один закон — нож.

Губернатор был в комнате один. Сидя за искусно сделанным столиком из красного дерева с инкрустацией, он видел через широкое, открытое для прохлады окно квадрат темносинего неба, усеянного большими белыми звездами. Зубцы крепостной стены, доходящей до окна, еле видимой темной полосой вырисовывались на фоне темносинего неба, а дальше бойницы и амбразуры как бы растворялись в нем. Крепость губернатора стояла вне стен города, охраняя ведущие к нему дороги. Ветерок, шевелящий на стенах гобелены, доносил с улиц Пешкаури слабые отзвуки жизни — обрывки песен или тихий звон цитры.

Губернатор медленно прочел то, что написал, бесшумно шевеля губами, заслоняя ладонью глаза от света латунного светильника. Читая, он слышал топот конских копыт за сторожевой башней и резкое стаккато голоса стражника, спрашивавшего пароль. Занятый письмом, он не придал всему этому значения. Письмо было адресовано вазаму Вендии на королевском дворе в

Айодии, и после традиционных восхвалений в его адрес шло следующее:

«Пусть Вашей милости будет известно, что я точно выполнил приказ Вашей милости. Тех семерых горцев запер в хорошо охраняемой тюрьме и непрестанно шлю чести в горы, и теперь жду, что их вождь лично прибудет для переговоров об их освобождении. Но он до сих пор не предпринял никаких шагов, за исключением распространения слухов, что, если их не выпустят, он сожжет Пешкаури, и — прошу прощения, Ваша милость, — покроет свое седло моей кожей. Он способен предпринять такую попытку, поэтому я утроил стражу на стенах. Этот человек не гулистанского происхождения. Я не могу предсказать, что он предпримет. Но поскольку все же это приказ Дэви…

Губернатор сорвался с кресла и в мгновение ока оказался у сводчатых дверей. Он схватился за кривой меч, лежавший в изукрашенных ножнах на столе, воздел его в приветствии и застыл.

Особа, которая так неожиданно вошла, была женщиной. Ее муслиновые одеяния не могли скрыть дорогих украшений, равно как и гибкости стройного молодого тела. К волнистым волосам, опоясанным тройной косичкой и украшенным золотым полумесяцем, была приколота прозрачная вуалька, опадающая ниже груди. Черные глаза смотрели сквозь вуаль на ошеломленного губернатора, а белая ладонь решительным жестом приоткрыла лицо.

— Дэви!

Губернатор преклонил колено, но удивление и замешательство испортили эффект этого торжественного жеста. Движением руки она приказала ему встать. Он поспешно проводил ее к креслу из слоновой кости, все время оставаясь в глубоком почтительном поклоне. Однако его первыми словами были слова упрека:

— Ваше величество! Это в высшей степени безрассудно! На границе неспокойно. Постоянные нападения с гор. Ваше величество, надеюсь, прибыли с достаточно большой свитой?

— Большой кортеж меня сопровождал до Пешкаури, — ответила она. — Там я оставила своих людей и поехала в крепость со своей придворной дамой по имени Гитара.

Чандер Шан охнул от страха.

— Дэви! Вы не осознаете опасности. В часе езды отсюда в горах полно варваров, которые грабят, убивают. Случалось, что на дороге между городом и крепостью похищали женщин и убивали мужчин. Пешкаури — это не южная провинция…

— Все же я здесь, цела и невредима, — нетерпеливо прервала его Дэви.

— Я показала мой перстень с печатью стражнику у башни и тому, кто стоит перед твоими дверьми. Они разрешили мне войти без доклада, не зная, кто я, но подозревая, что я — тайный курьер из Айодии. Не будем терять времени. Есть у тебя какиелибо известия от вождя варваров?

— Никаких, кроме угроз и проклятий, Дэви. Он осторожен и подозрителен. Он считает, что это ловушка, и, пожалуй, его трудно за это винить. Кшатрии не всегда сдерживали свои обещания, которые давали людям с гор.

— Он должен принять мои условия! — прервала его Жасмина, сжимая кулаки так, что побелели пальцы.

— Не понимаю, — губернатор покачал головой. — Когда мне удалось поймать этих семерых горцев, я сообщил, как положено, об их поимке вазаму. И тогда, прежде чем я успел их повесить, мне пришел приказ не торопиться и договориться с их вождем. Так я и сделал, но он, как я уже говорил, не торопится. Эти люди принадлежат к племени афгулов, но их вождь прибыл с запада, и зовут его Конан. Я передал ему, что завтра на рассвете повешу их, если он не придет.

— Прекрасно! — выкрикнула Дэви. — Ты хорошо поступил. Я отвечу тебе, почему я отдала такой приказ. Мой брат… — проговорила она сдавленным, прерывающимся голосом. Губернатор наклонил голову, по традиции почтив тем самым память умершего короля, — король Вендии пал жертвой колдовства. Я поклялась посвятить свою жизнь мести убийцам. Умирая, брат навел меня на след, которым нужно идти. Я прочла Книгу Скелоса и говорила с безымянными отшельниками в пещерах под Йхелаи. И я узнала, как и кто его уничтожил. Его врагами были Черные Прорицатели с горы Йимша.

— Асура! — побледнев, прошептал Чандер Шан.

Ее глаза пронзили его насквозь.

— Ты их боишься?

— Кто же их не боится, Ваше величество? — ответил он. — Это черные демоны, живущие в безлюдных горах за перевалом Зхабар. Но предания утверждают, что они редко вмешиваются в дела простых смертных.

— Не знаю, почему они убили моего брата, — сказала она. — Но я поклялась на алтаре Асуры, что уничтожу их! Мне сейчас нужна помощь горцев. Без них кшатрийская армия не пройдет на Йимшу.

— Да, — буркнул Чандер Шан. — Чистая правда. Нам пришлось бы сражаться за каждую пядь земли, а волосатые горцы сбрасывали бы на нас булыжники с каждого пригорка и рвали бы нам глотки в каждой долине. Когдато туранцы прорвались через Химелианские горы, но сколько их вернулось в Хурусун? Лишь немногие из тех, кто ушел от кшатрийского меча, когда король, твой брат, разбил их конницу над рекой Йумда, вновь увидели Секундерам.

— Поэтому мне необходимо подчинить приграничные племена, — сказала Дэви. — Люди, знающие дорогу на Йимшу…

— Но они боятся Черных Прорицателей и обходят стороной проклятую гору, — прервал ее губернатор.

— А их вождь, Конан, тоже боится Прорицателей? — спросила она.

— Ну, если говорить о нем, — сказал губернатор, — то я сомневаюсь, существует ли чтолибо, чего бы боялся этот дьявол во плоти.

— Мне тоже так говорили. Значит, это именно тот человек, который мне нужен. Он жаждет освободить семерых своих людей? Прекрасно! Платой за их свободу будут головы Черных Прорицателей!

Последние слова она произнесла голосом, полным ненависти. Ее руки инстинктивно сжались в кулаки. Стоя с гордо поднятой головой и бурно вздымающейся грудью, она казалась воплощением ярости.

Губернатор вновь преклонил колено, зная по своему многолетнему опыту, что женщина, которой владеет такая буря чувств, так же опасна для окружающих, как разъяренная кобра.

— Будет так, как Ваше величество пожелает, — сказал он, а когда Дэви слегка остыла, он встал и попробовал остеречь ее:

— Не могу предвидеть, что сделает Конан. Горцы всегда были беспокойны, а у меня есть основания верить, что эмиссары туранцев подбивают их нападать на наши земли. Как Ваше величество знает, туранцы обосновались в Секундераме и других северных городах, хотя горские племена остались непобежденными. Король Ездигерд издавна с жадностью поглядывает на юг и, возможно, собирается благодаря измене достичь того, чего ему не удалось заполучить силой. Мне пришло в голову, что Конан вполне может быть одним из его шпионов.

— Увидим, — ответила Дэви. — Если он любит своих людей, то появится на рассвете у ворот, чтобы вести переговоры. Я проведу эту ночь в крепости. В Пешкаури я приехала переодевшись, а свою свиту устроила на постоялом дворе, не во дворце. Кроме них только ты знаешь о моем прибытии.

— Я провожу Ваше величество в покои, — сказал губернатор.

Когда они вышли в коридор, он кивнул стоящему перед дверью стражнику, и тот, обнажив оружие, двинулся за ними. Перед комнатой их ждала придворная дама, тоже в вуали, как и ее госпожа. Все четверо пошли широким извилистым коридором, освещенным коптящим пламенем факелов. Вскоре они подошли к помещениям, предназначенным для знатных гостей — в основном для генералов и вицекоролей, потому что доселе никто из королевской семьи не почтил крепости своим присутствием. Чандер Шана все время мучила мысль, что это помещение не совсем подходит для такой высокопоставленной особы, как Дэви. Хотя Дэви старалась, чтобы он чувствовал себя свободно в ее присутствии, губернатор все же почувствовал облегчение, когда она его отпустила. Низко кланяясь, он вышел. Затем губернатор созвал всех слуг, которые были в крепости, чтобы они позаботились о Ее величестве, — хотя он не сказал, кто такая эта гостья, — и поставил перед ее дверью отряд копьеносцев, среди которых был и воин, который ранее охранял дверь в его собственную комнату. Чересчур занятый всем этим, губернатор забыл поставить другого на его пост.

После ухода губернатора прошло немного времени, когда Жасмина вдруг вспомнила еще коечто, что она хотела с ним обсудить. Ее интересовал человек по имени Керим Шах, дворянин из Иранистана, который перед прибытием ко двору Айодии некоторое время жил в Пешкаури. Смутные подозрения относительно этого человека подкреплялись его присутствием теперь в Пешкаури. Жасмине подумалось, не следил ли за ней Керим Шах от самой Айодии. Поскольку она была непредсказуемой Дэви, она не стала вызывать губернатора к себе, а вышла в коридор и направилась к его кабинету.

Чандер Шан тем временем, вернувшись в кабинет, открыл дверь и подошел к столу. Он взял свое письмо к вазаму и порвал на клочки. Тут же он услышал тихий шорох на парапете за окном. Подняв глаза, губернатор увидел смутный силуэт на фоне звездного неба. В комнату ловко спрыгнул какойто человек. В свете светильника блеснуло длинное стальное лезвие.

— Шшшш! — предупредил он. — Не вздумай шуметь, или Дьявол получит нового работничка!

Губернатор опустил руку, потянувшуюся было к лежащему на столе мечу. Он находился в пределах досягаемости зхабарского ножа длиной в ярд, блестевшего в руке пришельца, и ему была хорошо известна невероятная быстрота горцев.

Пришелец был высоким мужчиной, могучим и все же гибким и ловким, словно барс. На нем была одежда горцев, но суровые черты его лица и горящие синие глаза не гармонировали с одеждой. Чандер Шан таких раньше не видел. Чужак наверняка не принадлежал ни к одной из восточных рас — скорее всего, он был варваром с далекого запада. Однако его манера вести себя выдавала в нем натуру дикую и необузданную, такую же, как у длинноволосых горцев, живущих на возвышенностях Гулистана.

— Ты бродишь по ночам, как вор, — заметил губернатор, обретя понемногу уверенность в себе, хотя не забывал, что в пределах слышимости нет ни одного стражника. Но горец об этом знать не мог.

— Я взобрался на стену крепости, — рявкнул чужак. — Страж как раз кстати выставил голову над зубцами стены. Ну, я его и стукнул рукояткой ножа.

— А, так ты Конан?

— Кто же еще? Ты послал весть, что жаждешь переговоров со мной. Вот я и прибыл, клянусь Кромом! Держись подальше от стола, не то я выпущу тебе кишки!

— Я только хотел сесть, — ответил губернатор, опускаясь в кресло из слоновой кости, которое отодвинул от стола.

Конан непрерывно кружил по комнате, подозрительно поглядывая на дверь и пробуя пальцем отточенное, как бритва, острие своего трехфутового ножа. Повадки у него были не такие, как у афгулов, и он говорил напрямик там, где на востоке принято изъясняться недомолвками.

— У тебя семеро моих людей. Ты отказался принять предложенный мной выкуп. Чего же ты, черт побери, хочешь?

— Поговорим об условиях, — осторожно ответил губернатор.

— Условиях? — в голосе пришельца появилась нотка опасного раздражения. — Что ты хочешь этим сказать? Разве я не предложил тебе золото?

Чандер Шан рассмеялся.

— Золото? В Пешкаури столько золота, сколько ты и не видел.

— Ты лжешь, — отпарировал Конан. — Я видел много золота у кузнецов, работающих с золотом в Хурусуне.

— Ну, больше, чем видел ктолибо из афгулов, — поправился Чандер Шан.

— А это только капля в море богатств Вендии. Так зачем нам твое золото? Для нас будет больше пользы, если мы повесим этих бандитов.

Конан ядовито выругался. Длинное лезвие дрогнуло в его бронзовокожей руке, когда мускулы вздулись буграми.

— Я расколю твой череп, как спелую дыню!

Дикий синий огонь пылал в глазах горца. Но Чандер Шан пожал плечами, хотя при этом не сводил глаз с острой стали.

— Ты, конечно, запросто можешь убить меня. Может быть, тебе потом даже удастся бежать через стену. Но это не спасет семерых пленников. Мои люди наверняка их повесят. А эти семеро — вожди афгулов.

— Знаю, — рявкнул Конан. — Племя воет у моих ног, как стая волков, потому что я никак не могу освободить их. Скажи мне без уверток, чего ты хочешь, потому что — клянусь Кромом! — если не будет другого выхода, я подниму орду и приведу ее к самым воротам Пешкаури!

Глядя на человека, стоящего перед ним со сверкающими глазами и ножом в руке, Чандер Шан не усомнился в том, что он на это способен. Губернатор не верил, что какая бы то ни было орда горцев способна взять Пешкаури, но он не хотел, чтобы они разорили все вокруг.

— Есть одно поручение, которое ты должен будешь исполнить, — сказал он, подбирая слова столь осторожно, будто это были бритвы. — Надо…

Губы Конана искривились в волчьей гримасе, он отпрыгнул назад и повернулся лицом к двери. Острым слухом он уловил тихий шорох приближающихся шагов. В ту же минуту дверь внезапно распахнулась, и в комнату вошла стройная женщина в шелках. Она прикрыла за собой дверь и замерла, увидев горца.

Чандер Шан вскочил на ноги. Сердце его подпрыгнуло к горлу.

— Дэви! — невольно вскричал он, на мгновение потеряв голову от страха.

— Дэви?!! — сорвалось с губ горца словно эховзрыв. Чандер Шан увидел в свирепых синих глазах узнавание и внезапный блеск.

Губернатор отчаянно закричал и схватился за меч, но горец двигался с убийственной быстротой урагана. Он бросился на губернатора и ударом рукояти ножа но голове свалил его на пол. Потом он сгреб мускулистой рукой онемевшую Жасмину и прыгнул к окну. Чандер Шан, отчаянно пробуя подняться, на мгновение увидел его на фоне неба, увидел трепетание тканей и белизну тела пленницыкоролевы, и услышал свирепый возбужденный вопль варвара:

— А вот теперь попробуй повесить моих людей!

Конан спрыгнул на парапет и исчез. Дикий крик донесся до слуха губернатора.

— Стража! Стража! — закричал он.

Потом встал и, шатаясь, подошел к двери. Он открыл ее и вывалился в коридор. Эхо разносило его крики по коридорам, созывая солдат, которые вытаращили глаза при виде губернатора, державшегося за разбитую, окровавленную голову.

— Солдаты, на коней! — ревел он. — Похищение!

Несмотря на ужа положения, у него хватило ума не выдавать всей правды. Он стоял, словно окаменев, слыша стук копыт за окном, отчаянные крики девушки и победные выкрики варвара.

Потом он помчался вниз по лестнице, за ним бежали ошеломленные стражники. Во дворе крепости у оседланных коней всегда располагался отряд конников, готовых каждую минуту ринуться в погоню. Чандер Шан лично возглавил эскадрон в погоне за похитителем, хотя голова у него кружилась так сильно, что ему пришлось обеими руками держаться за луку седла. Он не выдал, кто такая похищенная женщина, сказал только, что дворянку, которая привезла королевское кольцо, похитил вождь афгулов. Хотя злодей быстро скрылся из глаз, увозя свою жертву, они знали, куда он поедет. Конечно же, по дороге, ведущей прямо к перевалу Зхабар. Ночь была безлунная, слабый свет звезд падал на хижины крестьян. Черные контуры крепостных бастионов и башен Пешкаури остались у всадников за спиной. Впереди высились черные стены Химелианских гор.

3. Хемса прибегает к магии

В замешательстве, которое воцарилось в крепости, когда подняли тревогу, никто не заметил, что сопровождавшая Дэви девушка выскользнула через большие ворота и исчезла во тьме. Она побежала прямиком в город, подобрав полы одежды. Она бежала не по дороге, а напрямик через поля и овраги, огибая изгороди и перепрыгивая через канавы так уверенно, как будто был белый день, и так легко, как будто она была мужчинойбегуном. Стук копыт погони затих вдали на дороге прежде, чем девушка добралась до городской стены. Она не пошла к главным воротам, около которых стражники, опершись на копья, вытягивали шеи и всматривались в темноту, обсуждая непонятное оживление вокруг крепости. Девушка двигалась вдоль стены, пока не достигла места, где над стеной виднелась верхушка башни. Она остановилась, прижала руки ко рту и издала негромкий, странный, и даже жутковатый звук.

Почти сразу же из амбразуры высунулась чьято голова, и вдоль стены спустилась длинная веревка. Девушка схватилась за нее, вставила ногу в петлю на конце веревки и помахала рукой. Ее быстро и плавно втащили на отвесную каменную стену. Уже через минуту она взобралась на зубцы и встала на плоской крыше дома, прилегающего к крепостной стене Пешкаури. У открытых ставень мужчина в одежде из верблюжьей шерсти спокойно сматывал веревку, не выказывая никаких признаков усталости после того, как втащил взрослую женщину на сорокафутовую стену.

— Где Керим Шах? — выдохнула она, тяжело дыша после бега.

— Спит внизу, в доме. Какиенибудь новости?

— Конан украл Дэви из крепости и увез в горы! — Она выпалила все это на одном дыхании, второпях коверкая слова.

Хемса не проявил никаких чувств, только кивнул головой в тюрбане.

— Керим Шах будет рад услышать это, — сказал он.

— Погоди!

Девушка обвила тонкими руками его шею. Она тяжело дышала, и не только от бега. Ее глаза сверкали в звездном свете, как черные драгоценные камни. Обращенное кверху лицо приблизилось к лицу Хемсы. Он не противился объятию, но не обнял ее в ответ.

— Не говори ничего гирканцу! — выдохнула она. — Давай сами используем эти сведения! Губернатор ускакал в горы со своими людьми, но с тем же успехом они могли бы гоняться за призраком. Он никому не сказал, что похищенная — это Дэви. Никто в Пешкаури или в крепости этого не знает, кроме нас.

— Но что нам это даст? — возразил мужчина. — Мои хозяева послали меня с Керим Шахом, чтобы я помогал ему во всем…

— Помоги себе самому! — яростно крикнула она. — Сбрось ярмо!

— Ты хочешь сказать… Ослушаться моих хозяев? — задохнулся он, и она почувствовала, как тело его под ее руками стало ледяным.

— Да, да! — вне себя от чувств, она встряхнула его. — Ты тоже колдун! Почему ты должен быть рабом, использовать свои силы только для возвышения других? Воспользуйся своим искусством для себя самого!

— Это запрещено! — Он трясся, словно в лихорадке. — Я не принадлежу к Черному Кругу. Только по велению хозяев я смею использовать знание, которое они дали мне.

— Но ты ведь можешь его использовать! — страстно убеждала его девушка. — Сделай так, как я молю тебя! Несомненно, Конан забрал Дэви как заложницу, чтобы обменять на семерых вождей. Убей их, чтобы Чандер Шан не мог использовать их для выкупа Дэви. Потом подадимся в горы и отнимем ее у афгулов. Их ножи не помогут против твоего колдовства. Мы возьмем выкуп, сокровища вендийских королей будут наши, а когда их получим — обманем кшатриев и продадим Дэви королю Турана. Мы станем богаче, чем сами можем представить! Будем в состоянии заплатить наемникам. Займем Корбул, выбьем туранцев с гор и пошлем наши войска на юг. Мы будем властителями империи!

Хемса тоже начал тяжело дышать, дрожа как лист в ее объятиях. Крупные капли пота стекали по его побледневшему лицу.

— Люблю тебя! — страстно крикнула она, извиваясь в ее объятиях, крепко прижимаясь к нему и внезапно его встряхивая. — Сделаю тебя королем! Из любви к тебе я изменила своей госпоже, из любви ко мне измени своим хозяевам! К чему бояться Черных Прорицателей? Полюбив меня, ты уже нарушил один из их запретов. Нарушь и остальные! Ты так же могуществен, как они!

Даже человек из льда не выдержал бы огня страсти и ярости, веющей от ее слов. С нечленораздельным возгласом Хемса прижал к себе девушку, запрокинул ей голову и осыпал градом поцелуев.

— Я сделаю это! — сказал он охрипшим от страсти голосом, шатаясь, как пьяный. — Сила, которой наделили меня хозяева, будет служить не им, а мне! Мы завладеем миром! Миром…

— Ну идем же! — Осторожно вызволившись из его объятий, она взяла его за руку и повлекла к люку в крыше. — Мы должны быть уверены, что губернатор не обменяет этих семерых афгулов на Дэви.

Хемса пошел за ней как в трансе. Они спустились по лестнице и оказались в небольшой комнате. Керим Шах неподвижно лежал на ложе, прикрывая лицо согнутой в локте рукой, словно ему мешал неяркий свет медной лампы. Девушка схватила Хемсу за руку и быстрым жестом провела ребром своей ладони по шее. Хемса поднял было руку, но потом, изменившись в лице, покачал головой:

— Я ел его соль, — шепнул он. — Кроме того, он нам вряд ли помешает.

Они с девушкой вышли через дверь, ведущую на узкую крутую лестницу. Когда их осторожные шаги затихли, Керим Шах поднялся с ложа и вытер пот со лба. Он не боялся удара ножа, но Хемсы боялся, как ядовитого гада.

— Люди, устраивающие на крышах заговоры, должны помнить о том, чтобы говорить тише, — шепнул он себе. — Хемса восстал против своих хозяев, а ведь только через него я мог с ними общаться, значит, на их помощь теперь нечего рассчитывать. Отныне действую на свой страх и риск.

Он встал, быстро подошел к столу, достал изза пояса перо и пергамент и начертал несколько коротких предложений:

«Хосра Хану, губернатору Секундерама. Киммериец Конан похитил Дэви Жасмину и отправился в деревни афгулов. Вот возможность схватить Дэви, к чему так давно стремится наш король. Не медля ни минуты, вышли три тысячи всадников. Я буду ждать их в долине Гураша с местными проводниками.»

И он подписался именем, которое ничуть не напоминало имя Керим Шах.

Затем он достал из золотой клетки голубя и тоненькой ниткой прикрепил к его ноге свернутый в трубочку пергамент. Керим Шах быстро подошел к окну и выпустил птицу в ночь. Голубь затрепыхался, обрел равновесие и быстрой тенью исчез в темноте. Схватив плащ, шлем и меч, Керим Шах выскочил из комнаты и сбежал вниз по крутой лестнице.

Здание тюрьмы в Пешкаури находилось за массивной стеной. В не были только одни ворота, оббитые железом и расположенные в полукруглом портале. В светильнике над порталом горели смоляные щепки, а возле двери на корточках сидел стражник со щитом и копьем, опираясь головой на древко своего оружия и время от времени позевывая. Вдруг стражник вскочил на ноги. Он дал бы голову на отсечение, что не сомкнул глаз, и все же перед ним стоял человек, появления которого он не заметил. На мужчине было одеяние из верблюжьей шерсти и зеленый тюрбан. В отблесках мигающего света факела на его лице горели странно сверкающие глаза.

— Кто идет? — спросил стражник, выставив перед собой копье. — Ты кто такой?

Пришелец не выказывал смятения, хотя острие копья касалось его груди. С необычайным вниманием он вглядывался в лицо стражника.

— Что ты должен делать? — неожиданно и странно спросил он.

— Охранять ворота!

Стражник говорил глухо, механически. Он стоял неподвижно, как статуя, только глаза его блестели.

— Ты лжешь! Ты должен повиноваться мне! Ты глянул мне в глаза, и твоя душа тебе больше не принадлежит. Открой дверь!

Словно каменный, с застывшей на лице удивленной гримасой, стражник повернулся, вынул изза пояса большой ключ, повернул его в огромном замке и распахнул ворота. Потом он встал поодаль, глядя перед собой невидящим взором.

Из тени выскользнула женщина и положила руку на плечо гипнотизера.

— Пусть он приведет нам коней, Хемса, — шепнула она.

— Нет необходимости, — ответил ракша. Чуть повысив голос, он обратился к стражнику. — Ты мне больше не нужен. Убей себя!

Словно в трансе стражник опер копье о землю у стены и прислонил острый наконечник к своему животу пониже ребер. Медленно, флегматично он налег на него всей тяжестью тела, так что острие прошило его тело навылет и вышло между лопатками. Он соскользнул по древку и лег мертвым. Древко копья торчало из его спины на всю длину, словно выросшее из мертвеца какоето жуткое растение.

Девушка глядела на все это с мрачным восторгом, пока Хемса на схватил ее за руку и не повлек за собой. Факелы освещали узкое пространство между стенами — внутренней и внешней. Внутренняя была ниже, в ней было много несимметрично расположенных дверей. Охраняющий это пространство солдат медленным шагом подошел к открывающимся воротам, чувствуя себя в полной безопасности и ничего не подозревая, пока из темноты перед ним не появился Хемса с девушкой. А тогда уже было слишком поздно. Ракша не тратил времени на гипноз, хотя его действия и без того показались девушке магией. Стражник грозно замахнулся копьем и уже открыл было рот, чтобы закричать, после чего сюда сбежался бы целый отряд стражников из караульной, но Хемса левой рукой отбил древко, как соломинку, в сторону, а его правая рука описала короткую дугу, словно мимоходом коснувшись шеи солдата. Стражник рухнул с переломанной шеей на каменную мостовую, не издав даже крика.

Хемса больше не обращал на него внимания. Он направился прямиком к одной из дверей и прислонил раскрытую ладонь к массивному бронзовому замку. Дверь подалась с ужасным треском. Идя следом за Хемсой, девушка увидела, что по толстому тиковому дереву двери пошли трещины, бронзовые засовы были погнуты и вырваны из гнезд. Даже сорок воинов с тысячефунтовым тараном не могли бы нанести двери большего разрушения. Опьяненный свободой, Хемса играл своей чудесной силой, радуясь ей и тешась, как молодой исполин с избытком темперамента использует силу своих мускулов в рискованных выходках.

Выломанная дверь вела в маленький дворик, освещенный светом факелов. Напротив двери они увидели толстую решетку из железных прутьев. За решетку схватилась волосатая рука, а в темноте за ней блестели белки глаз.

Хемса некоторое время стоял молча, вглядываясь в темноту, откуда ему отвечали пристальным взглядом горящие глаза. Потом он сунул руку за пазуху и высыпал на каменную мостовую горсть сверкающей пыли. Вспыхнул зеленый огонь, осветив дворик. Вспышка высветила фигуры семерых людей, неподвижно стоящих за решеткой, явственно обрисовав каждую деталь. Это были высокие длинноволосые люди в лохмотьях одежд горцев. Они молчали, но в глазах их сверкал страх смерти, и волосатые пальцы сжимали прутья решетки.

Огонь погас, но блеск остался, дрожащий блеск зеленого шара, пульсирующего и трепещущего на камнях у ног Хемсы. Узники не могли оторвать от него взгляда. Шар постепенно вытянулся, превратился в спираль из ярко светящегося зеленоватого дыма, который изгибался и скручивался как огромная змея, свивая и развивая блестящие кольца. Эта лента вдруг превратилась в облако, которое медленно двинулось по мостовой прямо к клетке. Узники смотрели на него широко открытыми от ужаса глазами, дрожь отчаянно сжавшихся на прутьях пальцев передалась клетке. С раскрытых губ горцев не слетело ни единого звука. Зеленое облачно доползло до решетки и скрыло ее от глаз девушки. Как туман, оно проникло сквозь прутья и окутало горцев. Из густых клубов раздался сдавленный стон, словно ктото погружался под воду.

Хемса дотронулся до плеча девушки, смотревшей на все это широко раскрытыми от удивления глазами. Они обернулась и машинально пошла за ним, продолжая оглядываться через плечо. Мгла стала рассеиваться. Прямо возле решетки было видно пару обутых в сандалии ног, торчащих вверх, а также неясные очертания семи неподвижно лежащих в беспорядке тел.

— А сейчас оседлаем скакуна, который быстрее любой из лошадей, когдалибо взращенной в конюшнях смертных, — сказал Хемса. — Мы будем в Афгулистане еще до рассвета.

4. Встреча на перевале

Жасмина Дэви не запомнила детали своего похищения. Неожиданность и натиск ошеломили ее. У нее осталось только смутное впечатление урагана событий — ужасная хватка могучей руки; горящие глаза похитителя; его горячее дыхание, обжигающее ей кожу. Прыжок через окно на парапет, безумный бег по стене, когда Жасмина онемела от страха высоты, спуск сломя голову по привязанной к зубцу стены веревке — похититель молниеносно соскользнул вниз, держа парализованную ужасом пленницу на плече. Все это смешалось в памяти Дэви, слилось в пеструю круговерть. Гораздо отчетливее она помнила своего похитителя, когда он мчался к деревьям, неся ее легко, как ребенка, а затем вскочил в седло свирепого балкханского скакуна, который ржал и фыркал. Затем было чувство полета, и копыта скакуна высекали искры из каменистой дороги, когда он нес их вверх по склону.

Когда она вновь обрела ясность мысли, первым ее чувством была бешеная ярость и стыд. Она была в отчаянии. Правители золотых королевств на юг от Химелианских гор почитались всеми почти как боги, а она ведь была Дэви Вендии! Безудержный гнев взял верх над страхом. Она дико крикнула и стала вырываться. Она, Жасмина, переброшена через луку седла горского вождя, как обычная девка, купленная на торжище! Конан только обнял ее покрепче, и Жасмина впервые в жизни подчинилась силе. Его руки железными объятиями охватили стан девушки. Конан взглянул на нее и широко улыбнулся. В свете звезд сверкнули белые зубы. Свободно отпущенные поводья лежали на развевающейся гриве жеребца, который мчался по усеянной валунами дороге, напрягая в последнем усилии все мускулы и сухожилия. Но Конан без труда удерживался в седле, почти не прилагая усилий. Он скакал, как кентавр.

— Горский пес! — выдохнула Жасмина, дрожа от стыда, ярости и сознания собственной беспомощности. — Ты смеешь… смеешь! Ты расплатишься за это своей жизнью! Куда ты меня везешь?

— В деревню афгулов, — ответил он, оглядываясь через плечо.

Вдали, за пригорками, которые они проехали, на стенах крепости мелькали огоньки факелов. Конан заметил также отблеск света, говорящий о том, что открыли главные ворота. Он громко засмеялся, и смех его звучал, как горный поток.

— Губернатор выслал в погоню за нами конников, — сказал он с насмешкой. — О Кром, прихватим их на маленькую конную прогулку! Как ты думаешь, Дэви, поменяют они семерых горцев на кшатрийскую принцессу?

— Скорее вышлют армию, чтобы повесить тебя вместе с твоим чертовым отродьем, — убежденно пообещала она.

Он радостно засмеялся и сильнее прижал ее к себе, усаживаясь поудобнее. Но Жасмина сочла это новым оскорблением и возобновила свою напрасную борьбу, пока не пришел к выводу, что ее попытки освободиться только смешат его. Кроме того, от возни ее воздушное, развевающееся на ветру шелковое платье было в ужасном беспорядке. Она решила, что лучше будет хранить надменное спокойствие, и погрузилась в гневное молчание.

Но гнев сменило удивление, когда они достигли перевала Зхабар, зияющего как черная пасть в еще более черных стенах, вздымающихся огромными валами, чтобы преградить им путь. Казалось, какойто гигантский нож вырезал этот проход в сплошной стене. По обе стороны вознеслись на сотни футов крутые склоны, пряча отверстие прохода в кромешной тьме. Даже Конан не мог разглядеть в этой темноте ничего, но зная, что за ним погоня из крепости, и помня дорогу наизусть, он не придерживал коня. Огромный жеребец еще не выказывал признаков усталости. Словно молния, они промчались дорогой по дну долины, взобрались вверх по склону, проскакали вдоль горного гребня, где по обе стороны предательские осыпи подстерегали неосторожного, и выбрались на тропу, которая вела вдоль левой стены ущелья.

В этой темноте даже Конан не мог заметить засаду, устроенную зхабарскими горцами. Они с Жасминой как раз проезжали возле темного проема одной из боковых балок, когда в воздухе просвистело копье и с глухим звуком вонзилось в круп мчащегося коня. Огромный жеребец споткнулся, пронзительно заржал и на всем скаку рухнул на землю. Но Конан, заметив летящее копье, отреагировал с быстротой молнии.

Он соскочил с падающего коня, держа девушку в объятиях, чтобы она не поранилась о камни. Конан приземлился на ноги, как кот на лапы, втолкнул пленницу в расщелину и обернулся, выхватив нож.

Жасмина, сбитая с толку внезапностью событий, не понимая, что, собственно, произошло, увидела чтото темное, появившееся из темноты, услыхала топот босых ног по скале и шорох одежды на ветру от быстрого движения. Она заметила блеск стали, короткий обмен ударами, потом в темноте раздался ужасный хруст, когда Конан размозжил противнику голову.

Киммериец отпрыгнул и притаился под прикрытием скал. В темноте было слышно какоето движение, и вдруг зычный голос заревел:

— В чем дело, псы? Хотите улизнуть? Вперед, будьте вы прокляты, и схватите их!

Конан вздрогнул, уставился в темноту и крикнул:

— Яр Афзал! Это ты?

Раздались удивленные голоса, затем ктото осторожно спросил:

— Конан? Это ты, Конан?

— Да! — рассмеялся киммериец. — Иди сюда, старый боевой пес. Я прикончил одного из твоих людей.

Среди скал произошло движение. Слабо затеплился огонек, затем показался факел и стал двигаться в их сторону. По мере того, как он приближался, все яснее в темноте проступало бородатое лицо. Человек, держащий факел, поднял его повыше и вытянул шею, вглядываясь в каменный лабиринт. В другой руке он держал огромную кривую саблю. Конан вышел вперед, пряча свой нож, а незнакомец, завидев его, радостно рявкнул:

— Да, это Конан! Выходите изза камней, псы! Это Конан!

В круге света появились и остальные: дикие, ободранные бородатые мужчины с угрюмыми взглядами, с длинными ножами в руках. Жасмину они не заметили, потому что киммериец заслонял ее своим могучим телом. Выглядывая изза этого укрытия, девушка впервые за всю ночь ощутила, что у нее по телу поползли от страха мурашки. Эти мужчины были похожи скорее на волков, чем на людей.

— На кого ты охотишься ночью, Яр Афзал? — спросил Конан здоровяка, который ухмыльнулся, как бородатый призрак.

— Кто знает, что может попасться в темноте? Мы, вазулы, ночные птицы. А как твои дела, Конан?

— У меня пленница, — ответил киммериец и, отодвинувшись в сторону, открыл съежившуюся Жасмину. Протянув длинную руку, он вытащил ее, дрожащую, из ущелья.

Жасмина потеряла свою прежнюю величавую осанку. С опаской поглядывая на бородатые лица людей, собравшихся вокруг, она чувствовала чтото вроде благодарности к человеку, который обнимал ее жестом властелина. Ктото поднес поближе факел. Раздалось шумное сопение, потому что при виде девушки у горцев перехватило дух.

— Это моя пленница, — предостерег Конан, многозначительно поглядывая на лежащего здесь же за кругом света человека, которого он убил. — Я ехал с ней в Афгулистан, но вы убили моего коня, а за мной — кшатрийская погоня.

— Поехали с нами в деревню, — предложил Яр Афзал. — В ущелье спрятаны кони. В темноте нас никто не выследит. Говоришь, погоня недалеко?

— Так близко, что уже слышен стук копыт по камням, — угрюмо ответил Конан.

Вазулы не стали терять времени, тут же погасили факел, и оборванные фигуры утонули во мраке. Конан схватил Дэви на руки. Она не сопротивлялась. Острые камни ранили ее изнеженные ноги, на которых были только мягкие туфельки. Она чувствовала себя слабой и беззащитной в этой грубой, первобытной тьме, среди огромных горных вершин.

Почувствовав, что она дрожит под порывами холодного ветра из ущелий, Конан сорвал с плеча истрепанный плащ и завернул в него девушку. Одновременно он предостерегающе прошипел ей на ухо, чтобы она молчала. По правде говоря, она не слышала тихого стука копыт, который уловило чуткое ухо горца, но была слишком испугана, чтобы не подчиниться.

Она не видела ничего, кроме нескольких затуманенных звездочек высоко вверху, но по сгущающейся темноте поняла, что они очутились в тесной балке. Вокруг них происходило движение, это нервно шарахались кони. После короткого обмена мнениями Конан оседлал коня воина, которого убил, подняв девушку в седло перед собой. Тихо, как призраки, если не считать стука копыт, отряд выехал из ущелья. Мертвый конь и убитый горец остались на дороге позади. Полчаса спустя их нашли всадники из крепости. Они признали в убитом вазула и сделали соответствующие выводы.

Прижавшись к груди своего похитителя, Жасмина вопреки своему желанию начала дремать. Несмотря на неровность дороги, которая то поднималась в гору, то спускалась в низину, у езды верхом был определенный ритм, который в сочетании с усталостью и потрясением от избытка событий усыплял ее. Жасмина совсем потеряла ощущение времени и пути. Они ехали в полной темноте, в которой время от времени она замечала контуры скальных стен, возносящихся вверх, словно черные бастионы или огромные валы, почти достигающие звезд. Время от времени она ощущала пустоту зияющей внизу пропасти, и ее пробирали холодные дуновения ветра, веющего среди недосягаемых вершин. Постепенно все окутала мягкая сонная мгла, в которой и стук копыт, и скрип седел казались невнятными звуками сновидений.

Жасмина с трудом поняла, что ктото снимает ее с коня и вносит по ступенькам. Потом ее положили на чтото мягкое и шелестящее, подложили под голову чтото похожее на свернутый плащ, и заботливо накрыли плащом, в который перед этим ее заворачивал Конан. Она услышала смех Яр Афзала.

— Это редкая добыча, Конан. Женщина, достойная вождя афгулов.

— Мне она ни к чему, — проворчал Конан в ответ. — За эту девку я куплю жизни моих семерых вождей, черт бы их побрал!

Это было последнее, что она слышала перед тем, как погрузиться в сон без сновидений.

Она спала, а вооруженные всадники тем временем прочесывали погруженные во тьму горы и решали судьбы королевства. Этой ночью мрачные ущелья и овраги наполнились звоном подков мчащихся коней, свет звезд отражался на шлемах и кривых саблях, а неведомые духи вершин выглядывали изза скал, не понимая, что происходит.

Отряд таких призрачных фигур на исхудавших конях притаился в непроглядной тьме оврага, ожидая, пока вдали стихнет топот копыт. Их предводитель, хорошо сложенный мужчина в шлеме и плаще, расшитом золотом, предостерегающе поднял вверх ладонь и держал ее так, пока всадники не проехали мимо. Потом он тихо засмеялся.

— Наверное, они потеряли след! Или обнаружили, что Конан уже добрался до одной из афгульских деревень. Понадобится много всадников, что выкурить эту лису из норы. На рассвете через Зхабар пойдут конные отряды.

— Если в горах будет сражение, будет и добыча, — пробормотал ктото позади него на наречии иракзаев.

— Добыча будет, — ответил человек в шлеме. — Но сперва мы должны добраться в долину Гураша и дождаться всадников, которые будут скакать на юг со стороны Секундерама до рассвета.

Он взялся за поводья и выехал из ущелья, а его люди следовали за ним

— тридцать оборванных призраков в свете звезд.

5. Черный скакун

Солнце уже давно встало, когда Жасмина проснулась. Она не стала удивленно оглядываться, пытаясь сообразить, где находится. Жасмина проснулась, отчетливо помня все, что произошло. Ее стройное тело все еще болело от долгой езды верхом, и она до сих пор чувствовала прикосновение сильных рук мужчины, который увез ее так далеко.

Она лежала на овечьей шкуре, прикрывающей ложе из листьев, брошенных на хорошо утоптанный глиняный пол. Под головой у не был свернутый тулуп, а одеялом служил потрепанный плащ. Она находилась в огромном помещении с неровными, но толстыми стенами из неотесанных валунов, скрепленных между собой высушенной на солнце болотной грязью. Могучие балки поддерживали такой же крепкий потолок, в котором она заметила прикрытый крышкой лаз. В

толстых стенах не было окон, только узкие бойницы. Была также и дверь — огромная плита из бронзы, несомненно украденная с какойнибудь вендианской сторожевой башни. Напротив двери виднелся широкий грот, отделенный от комнаты крепкой деревянной решеткой. За ним Жасмина увидела прекрасного черного скакуна, жующего сено. Дом служил одновременно крепостью, жильем и конюшней.

В другом конце комнаты девушка в кафтане и мешковатых горских штанишках сидела на корточках у небольшого костра, жаря полоски мяса на железной решетке, лежащей на камнях по обе стороны костра. Над костром в потолке находилось закопченное отверстие, через которое выходила часть дыма. Остальной дым голубоватыми прядями расползался по комнате.

Горянка через плечо бросила взгляд на Жасмину, показывая лицо со смелыми, красивыми чертами, потом вернулась к своему занятию. Снаружи слышались мужские голоса, и через минуту в дом вошел Конан, отворив дверь ударом ноги. Утренний свет осветил его могучую фигуру, и Жасмина заметила еще несколько деталей, которые она не могла заметить ночью. Его одежда была чистой и неизношенной. Широкого бахарийского пояса, за которым торчал кинжал в богато украшенных ножнах, не постыдился бы и князь, а сквозь расстегнутую рубашку виднелась сталь туранской кольчуги.

— Твоя пленница проснулась, Конан, — сказала вазулка.

Киммериец чтото буркнул под нос, подошел к огню и сгреб полоски баранины на каменную тарелку. Сидевшая на корточках у огня горянка улыбнулась ему и отпустила какуюто шутку, на что он ощерил зубы и, зацепив ногой, опрокинул девушку на землю. Походе, что эти незамысловатые шутки доставляли вазулке удовольствие, но Конан уже не обращал на нее внимания. Достав откудато огромную краюху хлеба и медный жбан с вином, отнес все Жасмине, которая поднялась на ложе, с изумлением глядя на него.

— Это не очень подходящий харч для Дэви, моя милая, но лучшего у нас нет, — буркнул он. — По крайней мере, это наполнит твой желудок.

Он поставил миску на землю, и вдруг Дэви ощутила, что страшно голодна. Без лишних слов она скрестив ноги уселась на полу и, поставив миску себе на колени, начала есть пальцами, которые отныне должны были заменить ей столовые приборы. Между прочим, способность приспосабливаться

— одна из черт настоящего аристократа. Конан стоял, заложив руки за пояс, глядел на нее сверху вниз. Он никогда не сидел повосточному, скрестив ноги.

— Где я? — вдруг спросила она.

— В доме Яр Афзала, вождя Курум Вазулов, — ответил он. — Афгулистан лежит в добрых двух милях на запад отсюда. Мы останемся здесь на какоето время. Кшатрии прочесывают горы, ищут тебя. Горцы уже вырезали пару отрядов.

— Что ты намерен делать?

— Задержаться здесь, пока Чандер Шан не согласится выпустить моих конокрадов, — объяснил он. — Женщины вазулов выжимают чернила из листьев шоки, и вскоре ты сможешь написать губернатору письмо.

Жасмину охватил внезапный прилив гнева, когда она подумала о злом капризе судьбы, сделавшем так, что ее планы превратились в ничто и она стала узницей именно того человека, которого хотела сделать исполнителем своих планов и козней. Она отшвырнула миску с остатками еды и вскочила на ноги, стиснув зубы от злости.

— Никакого письма писать не буду! Если ты не отвезешь меня назад, они повесят семерых твоих людей и еще тысячу!

Вазулка подавилась смехом, а Конан грозно нахмурил брови, и тогда открылась дверь и вошел Яр Афзал. Вождь вазулов был такого же роста, как и Конан, крепкого телосложения, но рядом с мускулистым киммерийцем выглядел увальнем. Он погладил рыжую бороду и многозначительно посмотрел на горянку, которая тут же встала и вышла из дома. Яр Афзал повернулся к приятелю.

— Эти проклятые все ропщут, Конан, — сказал он. — Хотят, чтоб я тебя убил, а за девушку взял выкуп. Говорят, что она благородная, это видно по ее одежде. Спрашивают, почему афгульские псы должны все получить, если это мы рискуем, пряча ее в своей деревне?

— Одолжи мне коня, — ответил Конан. — Я заберу ее, и мы уедем.

Яр Афзал фыркнул:

— Ты думаешь, я не смогу добиться от моих людей послушания? Я приказываю им танцевать в одних рубашках, когда они меня злят. Они не любят тебя, это правда, — так же как и прочих чужеземцев, но ято прекрасно помню, что ты когдато спас мне жизнь. Пошли к ним, Конан, только что вернулся разведчик.

Конан подтянул пояс и вышел с вождем на улицу. Они закрыли за собой дверь. Жасмина выглянула через бойницу. Она увидела открытое пространство, потом ряд хижин из камня и болотной тины, голых детей, играющих среди валунов, и высоких стройных горянок, занятых своими делами.

Тут же, у дома вождя, увидела заросших, ободранных мужчин, сидевших на земле полукругом, лицом к двери. В нескольких футах от них стояли Конан с Яр Афзалом, слушая мужчину, сидевшего со скрещенными ногами. Воин хриплым голосом говорил с вождем на вазульском диалекте, который Жасмина понимала с трудом, хотя частью ее образования было изучение языков Иранистана и родственных гулистанских диалектов.

— Я говорил с дагозанцем, который прошлой ночью видел огромный конный отряд, — говорил разведчик. — Он сидел ночью в засаде около того места, где вождь Конан наткнулся на нашу засаду. Дагозанец слышал, что говорили всадники. Был среди них и Чандер Шан. Они нашил убитого коня, и один из солдат узнал в нем коня Конана. Они нашли также труп вазульского воина. Пришли к выводу, что вазулы убили Конана и похитили девушку, поэтому отряд решил прекратить погоню в Афгулистан. Но они не знали, из какой деревни этот мертвый воин, а мы не оставили следов, которыми могли бы воспользоваться кшатрии. Потом они поехали к ближней деревне вазулов, к Югре, сожгли ее и убили много людей. Но воины Коюра напали на них, нанесли им большие потери и ранили губернатора. Оставшиеся кшатрии улизнули под покровом ночи в долину Зхабар, но еще до восхода солнца вернулись с подкреплением, и с утра в горах идут стычки. Говорят, что вендийцы собирают большую армию, чтобы очистить горы вокруг Зхабара. Воины всех племен острят ножи и устраивают засады на каждом перевале до самой долины Гураша. Кроме того, Керим Шах повернул в горы.

Вокруг раздались тихие восклицания, и Жасмина плотнее приникла к отверстию, услышав имя человека, давно возбуждавшего ее подозрения.

— Куда он направился? — спросил Яр Афзал.

— Дагозанец не знал. С ним тридцать иракзаев из равнинных деревень. Они гдето в горах.

— Иракзаи — это шакалы, собирающие остатки из львиной пасти, — заворчал Яр Афзал. — Бросаются на деньги, которые Керим Шах горстями разбрасывает среди приграничных племен, покупая людей, как коней. Не люблю его, хотя он наш родственник из Иранистана.

— Нет, — сказал Конан. — Я знаю его давно. Это гирканец, шпион Ездигерда. Если я его поймаю, повешу его шкуру на тамариске.

— А кшатрии! — выкрикнул один из сидящих в полукруге воинов. — Мы должны сидеть по дворам и ждать, пока нас отсюда выкурят? В конце концов они узнают, в какой деревне держат девушку. Зхабарцы нас не любят, они помогут кшатриям.

— Пусть только появятся, — буркнул Яр Афзал. — Мы удержим ущелье против конницы.

Один из мужчин вскочил на ноги и погрозил Конану кулаком.

— Мы должны рисковать, а все плоды пожнет он! — заорал человек. — Мы за него должны сражаться?

Конан встал над ним, слегка наклонившись, посмотрел прямо в заросшее лицо. Кинжала он не вытаскивал, но левую руку держал на ножнах, со значением обнажив рукоятку.

— Я никого не прошу сражаться за меня, — ответил он спокойно. — Вытащи оружие, если ты отважен, паршивый пес!

Вазул отпрыгнул, фыркнув как кот.

— Попробуй дотронуться до меня, и эти пятьдесят людей разорвут тебя на части! — закричал он.

— Что?! — зарычал Яр Афзал, багровея от гнева. Он встопорщил усы и выставил вперед живот. — Разве ты вождь Курума? Выходит, вазулы подчиняются приказам какогото несчастного ублюдка, а не Яр Афзала?

Воин съежился, а непобедимый вождь подскочил к нему, схватил за горло и начал душить, пока лицо жертвы не стало синефиолетовым. Потом он в ярости швырнул его оземь и встал над ним с саблей в руке.

— Кто еще хочет оспорить мою власть? — зарычал он и обвел всех воинственным взором, а его соплеменники угрюмо уставились в землю.

Яр Афзал презрительно крякнул и втолкнул оружие в ножны жестом, полным презрения. Потом со злостью пнул лежащего на земле подстрекателя. Тот взвыл от боли.

— Обойдешь посты на скалах и узнаешь, не заметили ли они чего, — приказал он.

Мужчина удалился, трясясь от страха и скрежеща зубами от злости.

Яр Афзал взгромоздился на камень, чтото бормоча себе под нос. Конан стоял возле него, широко расставив ноги, заложив пальцы за пояс, и прищуренными глазами глядел на столпившихся вокруг воинов. Они угрюмо глядели на него, не осмеливаясь больше провоцировать гнев Яр Афзала, но ненавидя чужака так, как это могут только горцы.

— Теперь слушайте меня, собачьи дети, я расскажу вам, как мы с лордом Конаном собрались одурачить кшатриев!

Раскатистое эхо могучего голоса Яр Афзала преследовало униженного воина, когда он тихо покинул собрание.

Мужчина обогнул группу хижин, подгоняемый злыми замечаниями и смехом женщин, бывших свидетельницами его позора, и быстро пошел по дороге, вьющейся меж валунов и скал.

Едва он дошел до первого поворота и исчез из вида жителей деревни, воин остановился как вкопанный, раскрыв рот от удивления. Ему не верилось, чтобы ктото из чужаком смог проникнуть в долину Курум, не замеченный зоркими наблюдателями. И все же на низком уступе скалы возле дороги сидел незнакомый мужчина в тоге из верблюжьей шерсти и зеленом тюрбане.

Вазул открыл было рот, чтобы крикнуть, а ладонь его легла на рукоятку ножа. Но как только его глаза встретились с глазами чужака, крик замер в горле, а рука бессильно опустилась. Он стоял неподвижно, словно статуя, глядя вдаль остекленевшим, отсутствующим взглядом.

Несколько мгновений они стояли неподвижно, затем человек в зеленом тюрбане начертил пальцем на камне какойто таинственный знак. Вазул не заметил, чтобы незнакомец чтото положил рядом с символом, но вдруг на скале чтото заблестело. Там появился сверкающий шар, похожий на шлифованный уголь. Человек в тюрбане поднял его и бросил вазулу, который машинально схватил предмет.

— Отнеси это Яр Афзалу, — сказал незнакомец.

Вазульский воин покорно развернулся и зашагал по дороге обратно, держа в вытянутой руке черный шар. Над краем уступа появилась голова девушки. Девушка смотрела на мужчину с восхищением и долей страха, которого вчера ночью еще не было.

— Зачем ты это сделал? — спросила она.

Он ласково погладил ее по черным волосам.

— Ты, наверное, еще не пришла в себя после езды на воздушном коне, раз сомневаешься в моей мудрости? — рассмеялся он. — Пока жив Яр Афзал, Конан в безопасности среди вазулов. Их много, и ножи их остры. То, что я задумал, будет безопаснее — даже для меня — чем пытаться убить киммерийца и отнять у вазулов девушку. Не надо быть чародеем, чтобы предсказать, что сделают вазульские воины с Конаном, когда моя жертва подаст вождю Курума шар Йезуда.

Тем временем Яр Афзал, стоя перед своим домом, прервал тираду на полуслове, с удивлением и неудовольствием увидев, что человек, которого он выслал в обход по дозорам, пробивается к нему сквозь толпу.

— Я же приказал тебе обойти посты! — зарычал вождь. — Ты не мог этого сделать так быстро!

Воин не ответил. Он стоял неподвижно, невидящими глазами глядя на вождя и протягивая к нему руку с зажатым в ней черным шаром. Конан, взглянув через плечо Яр Афзала, шепнул чтото и хотел схватить вождя за руку. Но прежде чем он успел это сделать, вазул в порыве гнева ударил воина кулаком, свалив его на землю, как осла. Черный шар выпал из руки упавшего и покатился под ноги Яр Афзалу, который, пожалуй, только теперь заметил этот предмет. Он наклонился и поднял его с земли. Остальные воины, с удивлением поглядывая на товарища, увидели, как вождь наклонился, но не заметили, что он поднял.

Яр Афзал выпрямился, взглянул на шар и хотел запихнуть его за пояс.

— Отнесите этого дурака в дом, — приказал он. — Он похож на человека, наевшегося лотоса. Он глядел на меня таким пустым взглядом. Я… Аааа!

В правой ладони вождь вдруг почувствовал какоето странное трепетание. Он замолчал и стоял, глядя прямо перед собой, ощущая в ладони странное шевеление: чтото там менялось, двигалось, жило. Его пальцы больше не сжимали гладкий блестящий шар. Он боялся взглянуть туда, язык его присох к гортани и ладонь не хотела раскрываться. Изумленные воины вдруг увидели, что глаза Яр Афзала ужасно расширились, и кровь отхлынула у него от лица. Вдруг с его губ, спрятавшихся в густой рыжей бороде, сорвался ужасный крик боли. Вождь зашатался и рухнул, как громом пораженный, вытянув перед собой правую руку. Он упал лицом в землю, а изпод его разжатых пальцев выполз паук — ужасное черное существо с волосатыми конечностями и туловищем, блестящим, как шлифованный уголь. Мужчины заревели и отшатнулись от него. Пользуясь моментом, паук дополз до трещины в скале и исчез.

Воины в недоумении переглянулись. Вдруг среди шума послышался громкий, непонятно откуда звучащий, повелительный голос. Позже каждый из мужчин, присутствовавших там и оставшихся в живых, утверждал, что это кричал не он — но только слова эти слышали все.

— Яр Афзал мертв! Смерть чужаку!

Этот призыв сплотил горцев. Сомнения, недоверие и страх растворились в приливе неутолимой жажды крови. Под небеса взлетел разъяренный крик, когда все вазулы поддержали этот призыв. С горящими от ненависти глазами они бросились вперед, хлопая полами плащей и занеся ножи для удара.

Конан столь же быстро отреагировал. В мгновение ока он очутился у дверей дома. Но горцы были уже слишком близко и, оказавшись уже на пороге, он вынужден был повернуться и отбить удар полуметрового ножа. Проломив нападавшему голову, он уклонился от удара другого ножа, распоров брюхо его обладателю, левой рукой свалил на землю очередного противника, а острием, которое держал в правой руке, пронзил еще одного и изо всех сил ударил спиной в закрытую дверь. Летящий нож отколол щепку от дверного косяка прямо над его ухом, но дверь под нажимом его могучей спины уступила, и киммериец задом влетел в дом. В то же мгновение бородатый горец, нанося свой удар, потерял равновесие и растянулся во весь рост на пороге. Конан наклонился, схватил его за одежду и, отбросив его вглубь комнаты, толкнул дверь в лицо наступавшим. Раздался хруст ломающихся костей. В следующий момент Конан задвинул засовы и поспешно обернулся, чтобы отразить нападение мужчины, который уже вскочил с пола и как бешеный бросился на него.

Жасмина забилась в угол, с ужасом глядя на дерущихся, которые то влетали в комнату, то выкатывались оттуда, порой почти падая на девушку. Комнату наполнил скрежет и блеск стали, а снаружи толпа нападавших выла, как стая волков, ударяя кинжалами по медной двери, бросая в нее камни. Ктото притащил пень, и дверь задрожала под тяжелыми ударами.

Девушка закрыла уши руками, глядя на все безумными глазами. Борьба не на жизнь, а на смерть, происходившая в доме, одержимый вой снаружи приводили ее в состояние полупомешательства. Жеребец ржал и бил подковами о стены своей загородки. Он повернулся и ударил копытами между прутьев как раз в тот момент, когда горец, отскочив назад во время убийственной атаки киммерийца, прикоснулся спиной к перегородке. Позвоночник вазула треснул в трех местах как высохшая ветка, и воин упал на Конана, сбив его, так что оба они рухнули на пол из утоптанной глины.

Жасмина вскрикнула и прыгнула вперед. События развивались столь стремительно, что ей показалось, что оба они уже мертвы. Она была рядом с воинами как раз когда Конан оттолкнул труп и вставал. Девушка схватила его за плечо, дрожа как в лихорадке.

— Ох, ты жив! Я думала… думала, что он тебя убил!

Конан посмотрел на нее — на побледневшее лицо, обращенное к нему, на широко раскрытые черные глаза.

— Почему ты дрожишь? — спросил он. — С чего бы это тебе переживать, жив я или нет?

На лице Жасмины тотчас появилась тень надменной гримасы. Она отодвинулась, делая жалкую попытку казаться прежней Дэви.

— Предпочитаю уж лучше тебя, чем эту стаю волков, воющих снаружи, — ответила она, показывая на дверь, камень вокруг которой уже начал крошиться.

— Долго не выдержит, — заметил Конан, потом быстро обернулся и подошел к перегородке, за которой находился жеребец.

Жасмина сжала кулаки и затаила дыхание, глядя, как он отодвигает в сторону сломанные прутья и входит к буйствующему зверю. Жеребец встал на дыбы, ощерив зубы, забил копытами и пронзительно заржал, раздувая ноздри. Но Конан подпрыгнул и с нечеловеческой силой схватил его за гриву, заставив стоять спокойно. Конь фыркал, его била нервная дрожь, но он позволил надеть на себя упряжь и украшенное золотом седло с широкими серебряными стременами.

Киммериец повернул коня и позвал Жасмину. Она осторожно приблизилась, держась подальше от копыт скакуна. Конан орудовал у каменной стены загородки, тихо говоря девушке:

— Здесь есть тайная дверь, о которой даже вазулы ничего не знают. Яр Афзал однажды показал мне ее, когда напился. Она выходит прямо в ущелье за домом. Ха!

Он потянул за невзрачного вида выступ скалы, и вся часть ее отодвинулась внутрь на смазанных маслом железных рельсах. Выглянув сквозь проем, Жасмина увидела узкую расщелину в скальной круче, вертикально вздымавшейся на несколько футов за задней стеной дома. Конан вскочил на коня, поднял девушку и посадил перед собой в седло. За их спиной толстая дверь, охнув, как живое существо, с шумом упала. Через проем ввалилась толпа заросших, воющих во весь голос воинов с кинжалами в руках. Огромный скакун вылетел из дома, словно его выстрелили из катапульты, и поскакал по ущелью, вытянувшись на бегу как струна, с хлопьями пены на морде.

Этот маневр застал вазулов врасплох. Точно так же, как и тех, кто крался ущельем. Все произошло так быстро, что человек в зеленом тюрбане не успел уступить дорогу. Он упал, сбитый мчащимся конем, а его спутница пронзительно закричала. Конан видел ее лишь одно мгновение: стройная темноволосая красавица в шелковых шароварах и украшенной драгоценностями полосе ткани, перевязывающей грудь, прижавшаяся к стене расщелины. Черный конь мчал, как лист, несомый вихрем, унося киммерийца и его пленницу. А горцы, которые выбежали следом за ними в ущелье, встретили то, что превратило их кровожадный вой в пронзительные крики ужаса и смерти.

6. Гора черных прорицателей

— Куда теперь?

Жасмина, вцепившись в похитителя, пыталась сесть выпрямившись на раскачивающейся луке седла. С легким стыдом она сознавала, что ей вовсе не неприятно прикосновение к мускулистому телу мужчины.

— В Афгулистан, — ответил он. — Это опасная дорога, но мой конь доставит нас без труда, если только мы не наткнемся на твоих друзей или врагов моего племени. Теперь, когда Яр Афзал мертв, проклятые вазулы от нас не отвяжутся. Странно, что их до сих пор нет.

— Кто тот человек, которого ты сбил? — спросила она.

— Не знаю. Никогда раньше его не видел. Он наверняка не гулистанец. Не имею понятия, что он там, черт побери, делал. Там еще была девушка.

— Да. — Жасмина нахмурилась. — Не пойму. Это была моя придворная по имени Гитара. Думаешь, она хотела мне помочь? И этот человек ее друг? Если это так, то вазулы схватят их обоих.

— Что ж, — проговорил Конан, — мы ничего не можем поделать. Если мы вернемся, то вазулы снимут с нас шкуру. Не пойму, как девушка могла забраться так далеко в сопровождении всего лишь одного мужчины, да и то, судя по одеянию, ученого. Чтото здесь не так. Тот человек, которого Яр Афзал избил, а потом послал в обход постов, двигался как лунатик. Я видел в Заморе жрецов, совершавших свои ужасные обряды в тайных святынях Езуда. У их жертв был такой же взгляд. Жрец посмотрит комулибо в глаза, пробормочет несколько заклятий, и человек начинает вести себя как живой труп, смотрит стеклянными глазами, делает, что ему скажут.

Кроме того, я видел, что было в руках у этого человека, то, что поднял Яр Афзал. Это было похоже на большую черную жемчужину, такие носят девушки из Храма Езуда, танцующие перед черным каменным пауком, которому поклоняются. Яр Афзал держал в ладони именно это. А когда упал замертво, из его пальцев выскользнул паук, похожий на божество Езуда, только меньших размеров. Потом, когда вазулы стояли не зная, что делать, какойто голос крикнул, чтоб меня убили. Я знаю, что этот голос не принадлежал никому из воинов или женщин, толпившихся у хижин. Похоже было, что звучал он св ер ху .

Жасмина ничего не ответила. Она посмотрела на суровые очертания высящихся вокруг хребтов и задрожала. Этот печальный пейзаж наполнил ее душу отчаянием. В этом мрачном, пустом краю могло произойти все, что угодно. Людям, рожденным на горячих равнинах богатого Юга, многовековые традиции внушали веру в то, что эту землю окутывает туман тайны и опасности.

Солнце было уже высоко в небе, донимая землю отчаянной жарой, и все же веющий внезапными порывами ветер, казалось, сорвался с ледяных круч. В какоето мгновение Жасмина услышала вверху свист, который не был похож на свист ветра, и, посмотрев на Конана, внимательно вглядывающегося в небо, она поняла, что и он усмотрел в этом чтото необычное. Девушке показалось, что по голубому небу промчалась какаято неясная полоса, словно комета быстро пролетела у них над головами, но она не была уверена, что это ей не почудилось. Они не стали это обсуждать, но Конан незаметно проверил, хорошо ли вынимается кинжал из ножен.

Они поехали по едва приметной тропе, опускающейся в такое глубокое ущелье, что солнце никогда не достигало его дна. Порой тропа взбиралась на крутые склоны так высоко, что казалось, они вотвот осыплются изпод ног, или вела по острым как нож граням со склонами по обе стороны тропы, ведущими в бездонные, завешенные голубоватой мглой пропасти.

Солнце уже клонилось к закату, когда они достигли узкого тракта, вьющегося между скалами. Конан натянул поводья и направил коня на юг, почти перпендикулярно прежнему направлению их пути.

— Эта дорога ведет в деревню галзаев, — объяснил он. — Их женщины ходят здесь по воду. Тебе нужна новая одежда.

Поглядев на свою легкую одежду, Жасмина решила, что он прав. Ее туфельки из парчи были изорваны так же, как платье и шелковое белье, которые теперь мало что прикрывали. Одеяние, подходящее для улиц Пешкаури, не оченьто годилось для камней Химелианских гор.

Доехав до поворота, Конан спешился и помог Жасмине сойти с коня. Они ждали довольно долго. Наконец Конан удовлетворенно кивнул головой, хотя девушка совершенно ничего не заметила.

— Идет женщина, — сказал он.

Жасмина во внезапном порыве испуга схватила его за руку.

— Ты… ты не убьешь ее?

— Как правило, я женщин не убиваю, — ответил Конан, — хотя некоторые из этих горянок сущие волчицы. Нет, — улыбнулся он, словно услышав хорошую шутку, — я ее не убью. Во имя Крома, я даже заплачу ей за вещи! Как тебе это нравится?

Он достал горсть золотых монет и спрятал их обратно, оставив самую большую монету. Дэви с облегчением кивнула головой. Ей казалось обычным явлением то, что мужчины убивают и гибнут сами, но при мысли о том, что она могла бы быть свидетельницей убийства женщины, дрожь пробегала по ее телу.

Наконец изза поворота вышла долгожданная женщина, высокая худая галзайка, несущая огромный пустой бурдюк. Завидев их, она остановилась как вкопанная, бурдюк выпал у нее из рук. Она сделала движение, словно собиралась обратиться в бегство, но сейчас же сообразила, что Конан находится слишком близко от нее, чтобы ей удалось улизнуть, и осталась стоять спокойно, глядя на них со страхом и любопытством.

Конан показал ей золотую монету.

— Если отдашь этой женщине свою одежду, — сказал он, — возьмешь себе эту деньгу.

Горянка отреагировала мгновенно. Широко улыбнувшись от удивления и удовлетворения, она с типично горским презрением к условностям охотно сбросила с себя вышитую безрукавку, сняла пышную юбку, брюки и рубашку с широкими рукавами, а также кожаные сандалии. Свернув все в узел, она отдала сверток Конану, который передал его удивленной Жасмине.

— Иди за скалу и переоденься там, — приказал он, еще раз доказывая этим, что он не химелианский горец. — Сверни свое платье в узел и принеси мне, когда переоденешься.

— Деньги! — визгливо потребовала галзайка, с жадностью протягивая руку. — Золото, которое ты обещал!

Киммериец бросил ей монету, она поймала ее в воздухе, куснула для пробы, потом спрятала в волосы, наклонилась, подняла бурдюк и пошла дальше по дороге, лишенная стыда равно как и одежды. Конан ждал с некоторым нетерпением, Пока Дэви впервые в жизни оденется самостоятельно. Когда она вышла изза скалы, он чертыхнулся от изумления, и Жасмина ощутила прилив странного волнения, увидев неприкрытое восхищение у него на лице. Она ощущала стыд, замешательство и укол тщеславия, которого до сих пор не знала, а от его горящего взора ее бросило в дрожь.

— О, Кром! — сказал он. — В тех ниспадающих неземных одеяниях ты казалась холодной, равнодушной и далекой, как звезды! Сейчас ты — женщина из плоти и крови! Ты ушла за скалу как Дэви Вендии, а вышла как горская девушка — но в тысячу раз более прекрасная, чем все девки Зхабара! Была богиней, теперь — женщина!

Он с силой хлопнул ее по заду, и Жасмина, поняв это лишь как знак своеобразного уважения, не оскорбилась. Вместе с одеждой она словно сама изменилась. Ею овладели до сих пор сдерживаемые чувства и желания, словно, сбросив королевские одежды, она избавилась от уз предубеждений и условностей.

Но Конан не забывал о грозящей им опасности. Чем больше удалялись они от Зхабара, тем менее правдоподобной была встреча с кшатрийскими отрядами, но он все равно все время прислушивался к отголоскам, свидетельствовавшим о том, что мстительные вазулы из Курума идут по следам.

Устроив Дэви в седле, Конан сам вскочил на коня и снова направил его на запад. Сверток с одеяньями, который отдала ему девушка, он зашвырнул в тысячефутовую пропасть.

— Зачем ты это сделал? — поинтересовалась она. — Почему бы не отдать одежду девушке?

— Всадники из Пешкаури прочесывают горы, — сказал Конан. — Горцы будут нападать на них, а те — уничтожать деревни, которые им не покорятся. Они могут направиться и на запад. Если бы они нашли девушку, которая носит твою одежду, то пытками заставили бы ее говорить, и она могла бы навести их на наш след.

— А что она сейчас будет делать? — спросила Жасмина.

— Вернется в деревню и скажет, что на нее напали. Скорее всего, за нами вышлют погоню. Но вначале она должна пойти набрать воды: если она осмелится вернуться без нее, будет избита. Это дает нам запас времени. Нас не поймают. Еще до захода солнца мы пересечем границу Афгулистана.

— Здесь совсем не видно следов людских селений, — заметила Жасмина. — Даже для Химелианских гор этот район слишком безлюден. Мы не встретили ни одной проложенной людьми дороги с тех пор, как покинули тракт, на котором встретили галзайку.

В ответ он показал рукой на северозапад, где она увидела вершину, окруженную остроконечными скалами.

— Это Йимша, — сказал Конан. — Горские племена строят свои деревни как можно дальше от этой горы.

Жасмина окаменела.

— Йимша, — шепнула она. — Гора Черных Прорицателей!

— Так говорят, — ответил он. — Я еще никогда так близко не подходил к ней. Мы отклонились на север, чтобы не столкнуться с кшатрийскими воинами, которые могли бы углубиться и до этих мест. Наезженный путь из Курума в Афгулистан лежит на юге. Этот путь — старый, его редко кто использует.

Жасмина пристально вглядывалась в далекую вершину. Она сжала руки так, что ногти впились в ладони.

— Сколько нужно времени, чтобы доехать отсюда до Йимши?

— Остаток дня и целую ночь, — ответил он с улыбкой. — Ты хочешь туда попасть? Во имя Крома, там не место для простого смертного, судя по тому, что рассказывают горцы.

— Почему они не соберутся и не убьют демонов, которые там поселились?

— спросила она.

— С мечами против колдовства? Кроме всего, колдуны не вмешиваются в людские дела, разве что ктото вставляет им палки в колеса. Я никогда не видел никого из них, хотя разговаривал с людьми, которые клялись, что их встречали. Говорят, что на восходе или закате солнца можно увидеть среди скал жителей Йимши — высоких молчаливых мужчин в черных тогах.

— А ты? Побоялся бы на них напасть?

— Я? — мысль об этом показалась Конану неожиданной. — Ну, если б они перешли мне дорогу, то вышло бы: либо я, либо они. Хотя у меня с ними пока нет повода ссориться. Я прибыл в горы, чтобы собрать людей, а не для того, чтобы воевать с колдунами.

Жасмина ничего не ответила. Она смотрела на гору как на живого противника, чувствуя, как гнев и ненависть вновь проникают в ее душу. В ее голове начала прорастать новая мысль. Она старалась придумать, как бы настроить против хозяев Йимши человека, во власти которого она сейчас находилась. Может, существует какойлибо способ достичь этой цели? Она не могла ошибиться относительно выражения, появившегося в его диких голубых глазах, когда он смотрел на нее. Не одно царство пало, когда маленькие белые женские ручки потянули за нити судьбы…

Вдруг она вздрогнула и показала пальцем.

— Смотри!

Над далекой вершиной поднялось еле заметное облачко необычной формы. Матовоалое, с искрящимися золотыми прядями, оно было в постоянном движении, вращалось, вибрировало и внезапно сжималось. Через минуту оно превратилось во вращающийся конус, сверкающий в солнечных лучах. Вдруг он оторвался от снежной вершины горы, как разноцветное перышко проплыл по небу и исчез в бездонной голубизне.

— Что бы это могло быть? — неуверенно спросила девушка, когда своей выпуклостью оно заслонило вершину. Картина эта хотя и была красива, но пробуждала тревогу.

— Здешние называют это Ковер Йимши, но я не знаю, что это означает, — сказал Конан. — Когдато я видел, как сотен пять местных жителей удирали, словно сам дьявол преследовал их по пятам, прятались в скалах и пещерах только потому, что увидели, как эта яркокрасная тучка отрывается от вершины. Что это…

Они только что проехали мимо узкой трещины, словно ктото вертикально рассек ножом скалу, и оказались на широком выступе, по одну сторону которого был потрескавшийся скат, по другую — огромная круча. По уступу проходила заброшенная дорога, постепенно спускавшаяся вниз, скрывающаяся за скальными хребтами и вновь появляющаяся через равные промежутки пути. Выехав из расселины, которая вела на этот уступ, черный скакун фыркнул и встал как вкопанный. Конан пришпорил его, но конь только всхрапнул и замотал головой, дрожа и напрягая мускулы, словно наткнулся на какуюто невидимую преграду.

Киммериец чертыхнулся и спрыгнул на землю, держа Жасмину на руках. Он двинулся вперед, выставив перед собой руку, словно ожидая наткнуться на какойто невидимый барьер. Но ничто не преграждало им пути, хотя, когда он попробовал потянуть за собой коня, тот пронзительно заржал и рванулся назад. Вдруг Жасмина вскрикнула, и Конан резко обернулся, схватившись за рукоятку кинжала.

Он не заметил, чтобы ктото приближался, и все же перед ним стоял мужчина, одетый в тогу из верблюжьей шерсти и зеленый тюрбан. Конан хмыкнул от удивления, узнав в незнакомце, стоящем перед ним со скрещенными на груди руками, человека, которого он сбил в ущелье у вазульской деревни.

— Кто ты, черт тебя возьми? — спросил Конан.

Незнакомец не ответил. Конан заметил, что его зрачки неестественно расширены, неподвижны и блестящи. И с магнетической силой притягивают внимание.

Колдовство Хемсы основывалось на гипнозе как и большая часть восточной магии. Бесчисленные поколения, живущие и умирающие с неколебимой верой в возможности и силу гипноза, создали благодаря всеобщей вере и практике такую гнетущую атмосферу страха, что человек, воспитанный в традициях этих земель, столкнувшись с гипнозом, был беспомощен.

Но Конан не был сыном Востока. Восточные традиции для него ничего не значили, он являлся продуктом совсем иной цивилизации. В Киммерии гипноз не был даже мифом. Наследие, которое подготавливало жителя Востока к подчинению гипнозу, было Конану чуждо.

Он понимал, что именно пробует сделать Хемса, но удар его необыкновенной силы ощущал только как слабый импульс, невидимые узы, настолько тонкие, что мог их разорвать так же легко, как паутину.

Поняв враждебные намерения колдуна, Конан выхватил изза пояса кинжал и вихрем бросился на него.

Но гипноз был не единственным оружием Хемсы. Глядя со стороны, Жасмина не заметила какойлибо хитрой увертки или колдовства, благодаря которому человек в зеленом тюрбане уклонился от страшного удара, нацеленного ему в живот. Узкое острие прошло у него подмышкой, и Жасмине показалось, что Хемса только прикоснулся открытой ладонью к крепкой шее Конана, — а киммериец с грохотом рухнул на землю.

Но удар не убил его. Падая, он смягчил удар от падения, подставив левую руку и одновременно стараясь сделать Хемсе подножку. Тот уклонился от нее, совсем не поколдовски отскочив назад. Вдруг Жасмина громко вскрикнула, видя, как изза скалы выходит и встает рядом с человеком в зеленом тюрбане женщина, в которой она узнала Гитару. Крик радости замер на губах у Дэви, когда она увидела злобу, отразившуюся на красивом лице девушки.

Конан медленно поднялся, потрясенный и ошеломленный ударом, который был нанесен по всем правилам искусства, забытого задолго до погружения Атлантиды в пучину океана, — он как сухую ветку сломал бы шею любого обыкновенного человека. Хемса внимательно, слегка потеряв уверенность, посмотрел на Конана. Маг уверился в своей силе, когда оказывал сопротивление орде разъяренных вазулов в расщелине у деревни Курум, но стойкость киммерийца, пожалуй, поколебала его новоприобретенную веру в себя. Магия все же основывается на победах, а не на поражениях.

Хемса двинулся вперед, подняв руку… и вдруг замер с поднятой рукой, глядя вверх широко открытыми глазами. Конан тоже невольно посмотрел в том направлении — как и две женщины: сжавшаяся возле дрожащего коня Жасмина и девушка Хемсы.

По горным склонам скатывалась алая конусовидная туча, как кружащееся облако из блестящей пыли, несомое ветром. Лицо Хемсы стало пепельным, рука его задрожала и безвольно упала. Стоящая рядом с ним девушка, ощущая неладное, испытующе посмотрела на Хемсу.

Алое облако сползло по склону горы и, описав большой полукруг, приземлилось на уступе скалы между Конаном и Хемсой, который отпрыгнул со сдавленным криком. Он отшатнулся назад, увлекая за собой девушку, судорожно вцепившись в ее плечо.

Алая тучка какоето время висела на месте, вращаясь с ошеломляющей скоростью, словно овод, висящий в воздухе. Потом она внезапно исчезла, словно лопнувший мыльный пузырь. На скале стояло четверо мужчин. Это было невероятно, невозможно, и все же это были не духи, не привидения, а четверо высоких мужчин с выбритыми головами, в черных тогах, скрывавших их руки и ноги. Они молча стояли, согласно кивая птичьими головами. Смотрели они на Хемсу, но стоящий за их спинами Конан почувствовал, как в его жилах стынет кровь. Он встал и начал медленно пятиться, пока не уперся спиной в дрожащего жеребца, а рукой мог обнять испуганную Дэви. Не было сказано ни единого слова. Тяжелым покровом легла вокруг тишина.

Четверо в черных тогах смотрели на Хемсу. На их лицах с птичьими чертами не было никакого выражения, а взгляды были неподвижно сосредоточены. Хемса трясся как в лихорадке, ноги его крепко упирались в скалу, а мускулы лодыжек напряглись в огромном усилии. Пот струями стекал по его смуглому лицу. Правой рукой он изо всех сил сжимал чтото спрятанное под коричневой тогой, так что из посиневшей руки отхлынула кровь. Левую руку он положил на плечо Гитары и судорожно сжал его отчаянным движением тонущего человека. Девушка не дрогнула, не издала ни звука, хотя пальцы Хемсы впились в ее тело как когти.

Прожив неспокойную жизнь, Конан был свидетелем сотен битв, но никогда не видел такой, как эта, в которой силы четырех демонов, объединившись, сражались с одной, тоже дьявольской силой. Но киммериец едва ощущал природу этой кошмарной битвы. Прижатый к стене, окруженный своими бывшими господами, Хемса сражался за свою жизнь, употребляя самые головокружительные способы и все свои ужасные знания, приобретенные в течение долгих, мрачных лет послушничества.

Он был сильнее, чем сам того ожидал, а необходимость употребить эту силу в свою защиту высвободила в нем неожиданные запасы энергии. Страх и отчаяние умножили эту силу. Он шатался под безжалостным напором четырех пар глаз, но не уступал им поля битвы. Его лицо исказила звериная гримаса боли, а тело изгибалось, словно его колесовали. Это была битва душ, извращенных разумов, которые проникли в пучину мрака и познали там черные звезды, рождающие кошмары.

Жасмина понимала это лучше, чем Конан. Она догадывалась, почему Хемса мог выдержать направленный удар четырех умов, воля которых могла бы расщепить на мельчайшие кусочки скалу, на которой он стоял. Причиной этому была девушка, которую он прижимал к себе со всей силой отчаянья. Она была якорем спасения его измученной души, сокрушаемой волнами эмоций. Силой Хемсы была его слабость. Любовь к девушке, пусть внезапная и осуждаемая, была все же нитью, связующей его с остатками человечности, служа опорой рычагу его воли, создавая цепь, которую не могли разорвать враги, по крайней мере, не могли разорвать того звена, которым был Хемса.

Они поняли это раньше, чем он. Один из колдунов перевел свой взгляд на Гитару. Сопротивления он не встретил. Девушка сжалась и поникла, как засохший лист. Ведомая повелительным наказом, она вырвалась из объятий любовника прежде, чем он понял, что происходит. И тогда началось самое ужасное. Девушка стала отступать к краю обрыва, обращенная лицом к своим преследователям, глядя на них черными расширенными глазами, пустыми, как окна дома, в котором погас свет. Хемса застонал и потянулся к ней, попав в расставленную ему ловушку. Он не мог собраться с мыслями, чтобы отбить атаку противников. И в тот же миг он превратился в побежденного, который был в их руках только игрушкой. Девушка продолжала отступать, идя неуверенно, как во сне, а Хемса, спотыкаясь, шел за ней, напрасно пробуя ее поймать, охая и всхлипывая от отчаянья. Он двигался как живой труп.

Девушка замерла на самом краю пропасти, стоя неподвижно, с пятками над провалом, а Хемса, упав на колени и причитая, полз к ней, протягивая вперед руки, чтобы удержать ее от падения. Он уже почти прикоснулся к ней одеревеневшими пальцами, но один из чернокнижников рассмеялся громким, звучным, как бронзовый звон адского колокола, смехом. Девушка зашаталась и

— о, вершина жестокости! — чувства и сознание на мгновение вернулись к ней, и в ее глазах появился смертельный ужас. Она вскрикнула, попробовала было ухватиться за протянутую к ней руку любовника и не смогла этого сделать, — с глухим криком упала в пропасть.

Хемса добрался до края пропасти и безумным взглядом посмотрел вниз, беззвучно шевеля губами, чтото шепча про себя. Обернулся и долго смотрел на своих мучителей широко раскрытыми глазами, в которых не было ни искры человеческого. Потом с криком, от которого стали трескаться скалы, бросился на четырех чернокнижников, держа нож в поднятой руке.

Один из колдунов шагнул вперед и топнул ногой, раздался глухой треск, перешедший затем в оглушительный рев. В том месте, где он ударил ногой, раскрылась и стала мгновенно увеличиваться трещина. С оглушительным шумом весь этот кусок выступа скалы рухнул вниз. Среди падающих камней мелькнула и фигура Хемсы, отчаянно взмахивающая руками, потом все исчезло под лавиной, с грохотом сползающей в бездонную пропасть.

Четыре мага сосредоточенно смотрели на потрескавшийся край пропасти, потом вдруг обернулись. В это время Конан, сбитый с ног внезапным сотрясением земли, вставал и помогал подняться Жасмине. Ему казалось, он двигается очень медленно и так же медленно соображает. Он был ошеломлен. Знал, что должен немедленно посадить Дэви на черного скакуна и помчать как вихрь, но его телом и мыслями овладела непонятная тяжесть.

Потом чернокнижники повернулись и посмотрели на него, подняв руки, и Конан с ужасом увидел, что их фигуры как бы расплываются, становятся туманными и невыразительными, потом исчезают в пурпурном дыму, который вдруг стал клубиться вокруг них, скрывая их от взоров Конана. Пурпурное клубящееся облако скрыло магов… и вдруг Конан сообразил, что этот алый туман окружает и его. Он услышал крик Жасмины и пронзительное ржание скакуна. Страшная сила вырвала Дэви из его объятий и швырнула его о камни как перышко, когда он стал наугад разить кинжалом. Наполовину оглушенный, он увидел, как конусообразное облако возносится над вершинами, быстро удаляясь. Жасмина исчезла вместе с четырьмя колдунами в черных одеяниях. На выступе скалы остались только Конан и испуганный конь.

7. Путь к Йимше

Как исчезает туман под порывом сильного ветра, так мгновенно исчезла паутина, окутывавшая мозг Конана. С чудовищным проклятием он прыгнул в седло. Скакун под ним заржал и стал на дыбы. Конан бросил сердитый взгляд вверх на склоны, некоторое время колебался, а затем повернул в том направлении, куда собирался ехать до того, как его задержали фокусы Хемсы. Но теперь он ехал не умеренным шагом. Он отпустил поводья, и скакун ринулся вперед подобно молнии, словно был рад сбросить напряжение в дикой скачке. Они мчали сломя голову по выступу, огибая скалу по узкой тропе. Тропа следовала складке камня и спускалась вниз витками по ярусам многослойной каменной стены. Один раз Конан мельком увидел далеко внизу место падения — огромная груда каменных обломков и валунов у подножия гигантского утеса.

До дна долины было все еще далеко, когда он домчался до длинного и широкого ребра, ведущего на другой склон как естественный мостик. Он поехал по нему. По обе стороны лежали почти вертикальные склоны. Он видел перед собой тропку, по которой ехал, а гдето внизу тропа спускалась со склона на дно долины и, сделав огромный крюк вдоль русла высохшей реки, возвращалась под скалу, на вершине которой сейчас находился Конан. Киммериец проклял необходимость делать крюк, но другого выхода не было. Спускаться вниз напрямик было бы самоубийством. Только птица смогла бы сделать это, не сломив себе шею.

Киммериец пришпорил измученного коня и вдруг услышал гдето внизу стук подков. Придержав коня, осторожно подъехал к краю пропасти и заглянул в ущелье, образовавшееся, когда здесь протекала река. По сухому руслу ехала прямоугольником толпа — пятьсот крепких, вооруженных до зубов, бородатых мужчин на полудиких конях. Наклонившись над краем тридцатифутовой пропасти, Конан окликнул их.

На его оклик они приостановились, пятьсот бородатых лиц поднялись вверх и по каньону пронеслось глухое ворчанье. Конан не терял времени:

— Я еду в Гхор! — крикнул он. — Не рассчитывал встретить вас, псов, на этой дороге. Быстро поезжайте за мной, насколько это могут ваши клячи! Поедем на Йимшу и…

— Предатель! — этот дружный крик был для Конана как ушат холодной воды на голову.

— Что такое? — выдавил он из себя, вытаращив глаза.

И увидел искаженные ненавистью лица и руки товарищей, взмахивающие саблями.

— Предатель! — дружно отозвались они. — Где семеро наших вождей, схваченных в Пешкаури?

— В губернаторской тюрьме, — ответил Конан.

В ответ он услышал вой сотен глоток, звон оружия и крики, из которых никак не мог понять, что они от него хотят. Рыча как буйвол, перекрыв этот шум, Конан крикнул:

— Черт побери! Пусть ктото один скажет, чтобы я мог понять, в чем дело!

Худой, старый вождь взял на себя эту задачу: сначала погрозил Конану саблей, потом бросил ему обвинение:

— Ты не позволил нам напасть на Пешкаури и отбить наших братьев!

— Вы глупцы! — рявкнул разъяренный киммериец. — Даже если бы вам удалось взобраться на стены, в чем я сильно сомневаюсь, то пленников повесили бы раньше, чем удалось бы их освободить!

— И ты сам поехал торговаться с губернатором! — завыл афгул, кипя злобой.

— И что с того?

— Где наши вожди? — кричал старый вождь, махая саблей. — Где они? Их нет в живых!

— Что? — Конан чуть не упал с коня от изумления.

— Их нет в живых! — подтвердило пятьсот жаждущих крови глоток. Старик завертел саблей над головой и снова взял слово.

— Их не повесили! — кричал он. — Вазул в соседней клетке видел, как они погибли! Губернатор прислал чернокнижника, который убил их своим колдовством!

— Это ложь! — ответил Конан. — Губернатор не осмелился бы на это. Когда я разговаривал с ним прошлой ночью…

Эти слова были очень некстати. Остервенелое вытье и проклятья взвились в небеса.

— Да! Ты поехал к нему один! Чтобы предать нас! Это правда. Вазул удрал через дверь, которую сломал чернокнижник, и все рассказал нашим разведчикам, которых встретил в Зхабаре. Мы их послали искать тебя, когда ты вовремя не вернулся назад. Когда они услышали рассказ вазула, то вернулись на Гхор, а мы оседлали коней и пристегнули мечи.

И что вы хотите делать, глупцы? — спросил Конан.

— Отомстить за наших братьев! — завыли они. — Смерть кшатриям. Убить его — это предатель!

Рядом с Конаном посыпались стрелы. Он поднялся на стременах, снова пробуя перекричать шум, после чего с возгласом злости, протеста и разочарования повернул коня и поскакал назад. Бросившиеся за ним афгулы, изрыгающие вслед ему проклятия и угрозы, были слишком разъярены, чтобы сообразить, что они могут попасть на ребро, по которому ехал Конан, только направляясь в противоположную сторону, обогнув поворот и кропотливо взбираясь крутой дорогой наверх. Когда они наконец сообразили это и повернули назад, их бывший вождь уже почти достиг того места, где ребро переходило в горный уступ.

Оказавшись над обрывом, Конан поехал не дорогой, которой сюда добирался, а по еле заметной тропке, покрытой валунами, о которые спотыкался жеребец. Он недалеко по ней проехал, когда конь фыркнул и шарахнулся в сторону, увидев чтото, лежащее на дороге. Конан взглянул с его спины на страшно разбитое кровавое подобие человека, чтото пытающегося выговорить сквозь сломанные зубы.

Одни боги тьмы, управляющие судьбами чернокнижников, знали, каким образом Хемса смог выбраться изпод огромной кучи камней и взобраться по крутому склону на дорогу.

Ведомый какимто странным импульсом киммериец спешился и остановился над искалеченным человеком. Он знал, что является сейчас свидетелем необычного, противоестественного явления. Хемса поднял окровавленную голову, а в его странных глазах, подернутых мукой и мраком приближающейся смерти, появились проблески сознания.

— Где они? — проскрипел он голосом, в котором не было ничего человеческого.

— Вернулись в свой проклятый замок на Йимше, — буркнул Конан. — Забрали с собой Дэви.

— Пойду! — бормотал несчастный. — Пойду туда. Они убили Гитару, а я убью их… прислужников, Четверых из Черного Круга и самого властелина! Убью… всех убью!

Он попробовал протащить дальше свое искалеченное тело, но даже его непобедимая сила воли не была уже в силах оживить эти кровавые лоскуты, потрескавшиеся кости, держащиеся только на порванных тканях и изодранных мускулах.

— Иди за ними! — бормотал Хемса, изо рта которого струилась кровавая пена. — Иди!

— Это я и намерен сделать, — сказал Конан. — Хотел созвать моих афгулов, но они обратились против меня. Я иду на Йимшу один и отниму у них Дэви, даже если бы мне пришлось собственными руками разнести на кусочки эту проклятую гору. Я не думал, что губернатор осмелится убить моих вождей, когда я захватил Дэви, но, похоже, что я ошибался. Он заплатит мне за это головой. Сейчас она уже не нужна мне как заложница, но…

— Пусть падет на них проклятие Йизиля! — выдохнул Хемса. — Иди! Я — Хемса… умираю. Подожди… возьми мой пояс.

Искалеченной рукой он начал копаться в своих лохмотьях, и Конан, поняв его намерения, наклонился и помог снять с окровавленного тела пояс странного вида.

— В пропасти держись золотой жилы, — бормотал Хемса. — Носи мой пояс. Мне его дал стигийский жрец. Он поможет тебе, хотя меня подвел. Разбей хрустальный шар с четырьмя плодами граната. Берегись превращений владыки… Иду к Гитаре… она ждет меня в аду… айе, йа Скелос йар!

С этими словами он умер.

Конан посмотрел на пояс, сплетенный из волос, не похожих на конские. Скорее всего, это были женские волосы. В плотных сплетениях блестели маленькие драгоценные камешки, таких он еще никогда не видел. Пряжка была странной: в форме плоской клиновидной головы змеи, покрытой мелкими золотыми чешуйками.

Когда Конан взглянул на этот пояс, холодная дрожь пробежала у него по телу. Он замахнулся, чтобы выбросить пояс в пропасть, но, подумав, застегнул его на бедрах, пряча под широким бахарийским поясом, который носил всегда. Потом сел на коня и двинулся дальше.

Солнце спряталось за вершину. Конан взбирался в горы по длинным теням, словно широким плащом покрывающим долины и уступы скал внизу. Он уже приближался к вершине, когда услышал впереди стук подкованных копыт. Он ни минуты не колебался. Тропа была так узка, что огромный жеребец не смог бы повернуть назад. Киммериец обогнул выступ скалы и оказался на более широком отрезке тропы. Раздался целый хор предостерегающих криков, но жеребец Конана уже прижал испуганного коня к скале. А Конан железной хваткой схватил руку ездока, замахнувшегося на него ножом.

— Керим Шах! — произнес Конан, и в глазах его зажглись яркие огоньки.

Туранец не сопротивлялся. Сидя на конях, они почти соприкасались грудью, а рука киммерийца сжимала его плечо. За Керим Шахом ехал отряд иракзаев на тощих конях. Они смотрели горящими глазами на незнакомца, загородившего им дорогу, и держали наготове луки и кинжалы, но не спешили пустить их в ход изза опасной близости зияющей у их ног пропасти.

— Где Дэви? — спросил Керим Шах.

— Тебе что до этого, гирканский шпион? — ответил Конан.

— Знаю, я в твоих руках, — сказал Керим Шах. — Я ехал с горцами на север, когда мы попали в засаду, расставленную нам врагами на перевале Шализах. Многие мои люди были убиты, а остальных преследовали как стаю шакалов. Избавившись от преследователей, мы направились на запад к перевалу Амир Жехун, а сегодня утром наткнулись на бродившего по горам вазула. Он совсем спятил, но прежде, чем умер, мы многое узнали из его беспорядочного бреда. Он сказал нам, что остался единственным уцелевшим из той банды, которая помчалась за вождем афгулов и пленной кшатрийкой в ущелье у деревни Курум. Еще он все время говорил о человеке в зеленом тюрбане, которого сбил конь афгула и который — когда на него напали вазулы, преследовавшие того человека, — погубил их, уничтожив так, как язык пламени уничтожает тучу саранчи. Каким образом уцелел этот вазул, я не знаю, да этого не знал и он сам, но из его бреда я понял, что Конан из Гхора был в Куруме со своей королевской пленницей. А когда мы пробирались через горы, нам встретилась голая галзайка с бурдюком. Она рассказала, что ее ограбил огромный воин в одежде вождя афгулов, который — по ее словам — заставил ее отдать одежду для сопровождавшей его вендианки. Девушка утверждала, что ты поехал на запад.

Керим Шах не счел нужным рассказать, что, когда враждебно настроенные горцы перекрыли ему дорогу, он как раз ехал на условленную встречу с отрядом туранской конницы. Дорога к долине Гураша через перевал Шализах была длинней, чем дорога, ведущая через перевал Амир Жехун, но эта последняя пересекала земли афгулов, которых Керим Шах предпочитал избегать, по крайней мере, пока не соединится с армией. Отрезанный от дороги, ведущей на перевал Шализах, он тем не менее все же поехал этим небезопасным путем, пока весть, что Конан со своей пленницей еще не достиг Афгулистана, не склонила его к мысли повернуть на юг и совершить дерзкий поход вглубь гор в надежде встретить киммерийца.

— Скажи лучше, где Дэви? — предложил Керим Шах. — У меня военное преимущество…

— Пусть только один из твоих псов дотронется до тетивы, и я сброшу тебя в пропасть, — пообещал ему Конан. — Кроме того, тебе не пошло бы на пользу, если бы ты меня убил. Меня преследуют пятьсот афгулов, и если они увидят, что ты лишил их удовольствия поймать меня, они спустят с тебя шкуру. Кроме того, Дэви со мной нет. Она попала в руки Черных Прорицателей с Йимши.

— К Таруму! — тихо выругался Керим Шах, впервые теряя свою невозмутимость. — Хемса…

— Хемса мертв, — произнес Конан. — Его прежние господа спустили его в ад вместе с каменной лавиной. А теперь уйди с моей дороги. С радостью убил бы тебя, если бы имел время, но сейчас спешу на Йимшу.

— Я поеду с тобой, — ответил вдруг туранец.

Конан рассмеялся ему в лицо.

— Ты думаешь, я тебе доверяю, ты, гирканский пес?

— А я и не прошу об этом, — ответил Керим Шах. — Нам обоим нужна Дэви. Ты знаешь мои побуждения: король Ездигерд жаждет присоединить ее королевство к своей империи, а я — поместить ее в свой сераль. Я знаю тебя еще с того времени, когда ты был вождем степных разбойников, и знаю, что тебя интересует, — грабежи на большой дороге. Ты хочешь опустошить Вендию и потребовать от них огромный выкуп за Жасмину. Может, мы на время, не питая никаких иллюзий относительно друг друга, объединимся и попробуем вырвать Дэви из рук колдунов? Если нам это удастся, и мы останемся в живых, то решим в поединке, кому она достанется.

Киммериец какоето время смотрел на него, сузив глаза, потом, кивнув головой, отпустил его руку.

— Согласен. А как же твои люди?

Керим Шах повернулся к молчащим иракзаям и коротко произнес:

— Этот человек и я намерены отправиться на Йимшу и сражаться с чернокнижниками. Едете с нами или остаетесь и даете возможность афгулам, которые идут по пятам за своим вождем, содрать с себя шкуру?

Они посмотрели на Керим Шаха с угрюмой покорностью. О том, что пропали, они знали еще с момента, когда свистящие стрелы дагозаев принудили их к бегству с перевала Шализах. Слишком часто вспыхивали распри между людьми из долины Зхабар и жителями гор. Их отряд был слишком невелик, чтобы они без помощи ловкого туранца могли мечтать прорваться к приграничным деревням. Они уже считали себя мертвецами, поэтому дали ему ответ, который могли дать только пропащие люди:

— Мы пойдем с тобой, чтобы умереть на Йимше.

— Значит, в путь, во имя Крома! — произнес Конан, беспокойно оглядываясь вокруг и приглядываясь к темносиним теням опускавшегося сумрака. — Эти афгульские волки были в двух часах езды за мной, но мы сейчас потеряли слишком много времени.

Керим Шах тронул с места коня, спрятал меч в ножны и осторожно развернулся. Через минуту все двинулись в гору так быстро, как только было возможно. Наконец, они выехали на хребет в миле от того места, где Хемса задержал Конана и Жасмину. Тропинка, которой они приехали, даже для горцев была довольно опасной, и поэтому Конан с Жасминой избрали другую дорогу. Керим Шах поехал по ней только потому, что думал, что и киммериец сделает то же самое. Даже Конан вздохнул с облегчением, когда кони проехали последний поворот. Они ехали, словно череда призраков, меряющих заколдованное королевство теней. Только тихий скрип кожаной упряжи и побрякивание металла давали знать об их присутствии, а через какоето время мрачные горные склоны снова опустели, голые и молчаливые в свете звезд.

8. Жасмина познает ужас

Жасмина успела только один раз вскрикнуть, когда оказалась втянутой в багровый водоворот, который с чудовищной силой оторвал девушку от ее защитника. Она вскрикнула один раз, а на большее ей не хватило дыхания. Жасмина была ослеплена, оглушена, лишилась дара речи, а затем и вообще всех чувств, оказавшись в середине этого ужасного движения масс воздуха. Она смутно сознавала, что находится на страшной высоте и движется с ошеломляющей скоростью, Ей показалось, что все ее чувства смешались, она почувствовала дурноту и потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, воспоминание о перенесенном было еще так живо, что Жасмина громко вскрикнула и вскинула руки, словно защищаясь от падения. Ее пальцы сжали мягкую ткань, и девушка почувствовала глубокое облегчение. Она огляделась вокруг.

Жасмина лежала на подиуме, покрытом черным бархатом, в огромной мрачной комнате со стенами, увешанными темными гобеленами, на которых с поразительной достоверностью были изображены извивающиеся тела драконов. Высокий свод комнаты тонул в густом полумраке, а тени, залегшие в углах, создавали ощущение зловещего ужаса. На первый взгляд казалось, что здесь нет окон и дверей или что они скрыты за этими кошмарными гобеленами. Жасмина не могла понять, откуда сочится слабый свет, позволяющий увидеть все подробности. Огромная комната была царством тайн, теней и мрачных углов, из которых, казалось, полз неясный удушливый страх.

Наконец Жасмина увидела чтото, принадлежащее к живому миру. В нескольких футах от нее, на втором, чуть меньшего размера возвышении, скрестив ноги сидел мужчина, задумчиво поглядывая на нее. Длинная тога из черного бархата, шитого золотом, окутывала его тело. Руки были скрыты рукавами одеяния, на голове — бархатная шапка. Лицо было спокойным, кротким и довольно привлекательным, глаза — блестящими и вместе с тем как бы немного затуманенными. Он с каменным выражением лица приглядывался к Жасмине и совсем никак не отреагировал на то, что она пришла в себя.

От страха Жасмину начало знобить. Она оперлась на локти и посмотрела на незнакомца.

— Кто ты? — спросила она. Ее голос звучал неуверенно и беспомощно.

— Я — властелин Йимши, — ответил человек глубоким, звучным голосом, напоминающим спокойные удары колоколов храма.

— Зачем ты меня сюда доставил? — спросила она.

— Разве ты не искала меня?

— Если ты — один из Черных Колдунов, то да! — дерзко ответила она, убежденная, что он и так читает ее мысли.

Человек тихо засмеялся, а Жасмину снова охватил озноб.

— Ты хотела направить детей гор против колдунов Йимши! — рассмеялся он. — Я вижу это в твоих мыслях, княжна. Твой слабый человеческий рассудок переполняют смешные мечты о мести!

— Вы убили моего брата! — в голосе Дэви растущий гнев боролся со страхом. Она сжала кулаки и окаменела от злости. — Зачем вы это сделали? Он не причинил вам ничего плохого. Жрецы говорят, что Колдуны Йимши выше человеческих дел. Зачем вы убили короля Вендии?

— Как может простой смертный понять мотивы колдунов? — холодно ответил властелин. — Мои прислужники в храмах Турана, приобретшие власть над жрецами Тармиа, настаивали, чтобы я действовал в пользу короля Ездигерда. По определенным причинам я согласился. Как я должен объяснять причины, побудившие меня к этому, чтобы ты поняла их своим слабым умом? Ты все равно не поймешь.

— Я понимаю одно: мой брат мертв! — выкрикнула Жасмина с болью и ненавистью. Она поднялась на колени и пронизывала его взглядом широко открытых глаз, как пантера приготовившись к прыжку.

— Так пожелал Ездигерд, — холодно согласился ее собеседник. — Мой временный каприз поддержал его притязания.

— Ездигерд твой вассал? — Жасмина пробовала скрыть охватившие ее чувства. Она только что наткнулась коленом на чтото твердое и симметричное, скрытое фалдами бархата, незаметно переменила позу и засунула руку под покрывало.

— Разве пес, пожирающий объедки под стеной храма, может быть вассалом бога? — ответил владыка.

Казалось, он не видит незаметных движений девушки. Под фалдами покрывала ее рука тем временем нашарила чтото, показавшееся ей рукояткой стилета. Жасмина наклонила голову, чтобы скрыть блеск триумфа в глазах.

— Но хватит с меня Ездигерда, — сказал властелин. — Я нашел себе лучшее развлечение… Ха!

Жасмина прыгнула как кошка, с диким криком, стараясь нанести убийственный удар. Вдруг она споткнулась и упала на пол, прильнула к нему, глядя на человека, чуть было не ставшего ее жертвой. Тот сидел на подиуме, даже не шевельнувшись, с его лица не сходила загадочная улыбка. Жасмина подняла дрожащую руку и взглянула на нее широко раскрытыми глазами. В ее руке был не стилет, а цветок золотого лотоса с помятыми лепестками и сломанным стеблем.

Она отшвырнула лотос, словно это была ядовитая змея, на коленях отползла от колдуна и вернулась на свой подиум, не без оснований полагая, что это более пристало королеве, нежели ползание по полу у ног чернокнижника. Жасмина взглянула на него с ужасом, ожидая реакции.

Но властелин не шелохнулся.

— Вся материя одинакова для того, кто располагает ключами от врат Космоса, — загадочно изрек он. — Для сведущих в Искусстве нет вещей неизменных. По его воле в неземных садах зацветает сталь или цветок сверкает острием меча в лунном свете.

— Ты дьявол! — всхлипнула она.

— Нет! — засмеялся он. — Я родился на этой планете очень давно. Когдато я был обыкновенным человеком, и на протяжении долгих эонов служения Искусству не утратил всех признаков человеческого. А человек, углубившийся в Черное Искусство, сильнее дьявола. Я человек, но царю над демонами. Ты видела Господ из Черного Круга, и если бы я сказал тебе, из каких отдаленных королевств я призвал их и от какой судьбы охраняют их мой заколдованный кристалл и золотые змеи, ты потеряла бы рассудок от ужаса. И только я один — их господин. Мой глупый Хемса мечтал о величии — бедный глупец, разбивающий ворота и переносящийся вместе со своей любовницей по воздуху с вершины на вершину! Но если бы я его не убил, в один прекрасный день он смог бы стать таким же могучим, как и я.

Колдун снова рассмеялся.

— А ты, глупое создание, строила козни, желая отрядить своего волосатого вождя горцев на покорение Йимши! Это прекрасная шутка, если бы мне это пришло в голову раньше, я сам постарался бы, чтобы ты попала к нему в руки. И я читаю в твоих мыслях, что даже тогда, когда он схватил тебя, ты не отказалась от мысли сделать его своим орудием, намереваясь использовать всякие свои женские штучки. Но если не принимать во внимание твою глупость, все же ты — женщина, на которую приятно посмотреть. Я намерен задержать тебя как свою невольницу.

— Не посмеешь! Его издевательский смех стегнул ее как кнут.

— Король не посмеет растоптать червяка на своей дороге? Глупенькая, ты не понимаешь, что твоя королевская гордость значит для меня не более, чем стебелек соломы на ветру. Я, целовавший царицу ада! Ты видела, как я расправляюсь с теми, кто мне сопротивляется.

Съежившаяся от страха девушка стояла на коленях на бархатном покрывале. Свет померк, в комнате потемнело. Лицо властелина стало ужасным. В его голосе появились повелительные нотки.

— Никогда тебе не покорюсь! — сказала она дрожащим от страха, но решительным голосом.

— Покоришься, — ответил колдун с жесткой самоуверенностью. — Страх и боль приучат тебя к покорности. Я буду стегать тебя ужасом и кошмаром до предела твоей выносливости, пока ты не станешь в моих руках, словно воск, мягкой и податливой каждому пожеланию. Ты изведаешь страдания, которых не довелось перенести ни одной смертной, пока каждый мой приказ не станет для тебя волей богов. Вначале, чтобы унять твою гордость, я верну тебя в твое далекое забытое прошлое, в твои предыдущие воплощения. Айе, уил ла кхоза!

При этих словах мрачная комната словно зашевелилась перед глазами испуганной Жасмины. Волосы у нее на голове встали дыбом, а язык примерз к небу. Откудато долетел глубокий, зловещий удар гонга. Драконы на гобеленах, извергнув голубое пламя, исчезли. Сидящий на подиуме властелин превратился в бесформенную тень. Серый полумрак сменился густой, мягкой, почти осязаемой темнотой, пульсирующей странным светом. Жасмина уже не могла разглядеть властелина. Она ничего не видела. Только неясно ощущала, что стены и потолок отдаляются от нее, исчезают.

Потом гдето в темноте появилось пламя, то вспыхивающее, то гаснущее как светлячок. Оно превратилось в золотой шар, и по мере того, как оно росло, сияло все ярче. Потом шар вдруг разлетелся дождем искорок, которые тем не менее не рассеивали мглы. В комнате все же остался слабый отблеск, позволяющий заметить черный гибкий пень, растущий из каменного пола. На глазах ошеломленной Жасмины пень выпустил отростки, принял реальные очертания, на отростках появились ветки, широкие листья и огромные, черные отравляющие цветы, склонившиеся над сжавшейся на подиуме девушкой. В воздухе стоял еле ощутимый запах. Это страшный черный лотос в мгновение ока вырос из каменной плиты так, как он вырастал в таинственных джунглях Китая.

Широкие листья колыхались со зловещим шелестом. Цветы склонялись над Жасминой как разумные создания, танцуя змеиными движениями на бледных стеблях. Еле различимые на фоне густой непроницаемой тьмы, они вздымались над ней как гигантские бабочки, какимто непонятным способом давая ощутить свое присутствие. Их одуряющий запах кружил голову, и Жасмина попробовала сползти с подиума, но тут же судорожно прильнула к нему, когда пол наклонился под невероятным углом. Дэви с ужасом вскрикнула и судорожно сжала руки, но страшная сила разжала ее пальцы. У нее было ощущение, что она потеряла рассудок, а весь мир рассыпался до основанья. В черной ревущей ледяной пустыне она была лишь дрожащим атомом разума, уносимым ветром, который грозил задуть слабое пламя ее жизни, как дыхание бури гасит горящую свечу.

Потом она ощутила внезапный импульс и движение, когда атом, в который она превратилась, смешался и слился с мириадами других атомов, рождая жизнь в бродящем болоте первобытной жизни. Уминаемая созидающими ладонями Природы, она вновь превратилась в мыслящую единицу, медленно кружащуюся по бесконечной спирали своего существования.

Охваченная ужасом, она увидела и узнала свои предыдущие воплощения и вновь воплощалась во все тела, в которых во все эти века помещалось ее «я». Она вновь ранила свои ноги на длинной, изнурительной дороге воплощений, увлекшей ее в забытое прошлое. Вновь, дрожа, сжималась она в первобытных джунглях еще до начала Времен, догоняемая кровожадными существами. Одетая в шкуры, брела она по колено в воде по болоту рисового поля, сражаясь за ценные зерна с догоняющими ее птицами. Она билась с парой мулов, разрыхляя заостренными колышками неподатливую землю, и бесконечно наклонялась над ткацким станком в деревенских хижинах.

Она видела пылающие города и с криком убегала от убийц. Бежала, нагая и окровавленная, по горячему песку, ее тащили на аркане ловцы рабов, она узнала жгучие прикосновения грубых рук к ее телу, стыд и муку внезапного желания. Она кричала под ударами кнута, стонала, пробитая колом, сойдя с ума от ужаса, вырывалась от палача, неумолимо клонящего ее голову на окровавленный пень.

Она узнала родовые муки и горечь преданной любви. Перенесла все мучения, обиды и несчастья, которые мужчина причинял женщине на протяжении эонов, перенесла презрение и злобу, которыми женщина может одарить женщину. И все время она сознавала, кем является, хоть это сознание жгло, как удары кнута. Будучи всеми этими созданиями, которыми была в прошлом, вместе с тем она знала, что она — Жасмина. Ни на секунду не теряла она этого знания. Она являлась одновременно нагой рабыней, согнувшейся под ударами бича, и гордой владычицей Вендии. И страдала не только как рабыня, но и как Дэви Жасмина, чей гордый характер ощущал удары бича как прикосновения раскаленного железа.

Одна жизнь срослась с другой в бурлящем хаосе, а каждая следующая несла свое бремя несчастий, стыда и страданий, и так было, пока она не услышала словно издалека свой пронзительный крик, словно один долгий крик боли, эхом несущийся сквозь века.

Очнулась она на покрытой бархатом постели в темной комнате.

В кошмарной полумгле она вновь увидела подиум и сидящую на нем фигуру в черном одеянии. Слегка склоненную голову сидящего прикрывал капюшон, а его узкие плечи едва вырисовывались в царящем здесь сумраке. Жасмина не различала деталей, но вид капюшона вместо бархатной шапочки пробудил в ней неясную тревогу. Она напрягла зрение и ощутила странный, перехватывающий дыхание страх: у нее появилось ощущение, что это не властелин так спокойно сидит поодаль…

Вдруг фигура шевельнулась и встала, поглядывая на нее сверху. Затем наклонилась и обняла ее длинными руками, скрытыми широкими рукавами черной тоги. Жасмина с молчаливой яростью сопротивлялась, изумленная и испуганная худобой обнимающих ее рук. Голова в капюшоне наклонилась к повернутому лицу девушки. Жасмина пронзительно вскрикнула, охваченная ужасом и отвращением. Ее упругое тело обнимали костлявые руки, а под капюшоном она увидела воплощение смерти и разложения — ужасный череп, обтянутый истлевшей, как древний пергамент, кожей.

Жасмина вскрикнула еще раз, и потом, когда лязгающие ощеренные челюсти приблизились к ее устам, потеряла сознание.

9. Замок колдунов

Солнце встало над белыми пиками Химелианских гор. У подножия высокого склона остановилась группа всадников. Они смотрели вверх. Высоко над ними на крутой каменной стене возвышалась каменная башня. За ней и над ней виднелись стены гигантской твердыни. Там уже начиналась линия снегов, покрывающих вершину Йимши. Во всей картине был оттенок нереальности: пурпурные склоны, вздымающиеся к этому фантастическому замку, игрушечному на расстоянии, и над всем — белый сверкающий пик на фоне холодной синевы.

— Лошадей оставим здесь, — буркнул Конан. — Этот предательский подъем лучше преодолеть пешими. Кроме того, лошади устали до предела.

Он спрыгнул с черного скакуна, который стоял, расставив ноги и опустив голову. Всю ночь они скакали вперед, подкрепляясь остатками пищи из седельных сумок, и останавливаясь только чтобы дать необходимый отдых лошадям.

— В этой башне, передней, живут прислужники Черных Прорицателей, — сказал Конан. — По крайней мере, так говорят люди. Это сторожевые псы своих хозяев, младшие колдуны. Они не станут зевать, когда увидят, как мы поднимаемся по склону.

Керим Шах взглянул вверх на гору, затем обратно на дорогу, по которой они прибыли сюда. Они уже были достаточно высоко на склоне Йимши, под ними тоже были скалы, огромное пространство, усеянное скалами и пиками меньшего размера, простиралось сзади чуть ли не до горизонта. Туранец напрасно искал среди этого лабиринта движение цветных пятен, которое выдало бы присутствие людей. Надо полагать, преследователиафгулы потеряли ночью след своего вождя.

— Тогда пойдем!

Привязав усталых коней в роще тамарисков, они молча двинулись вверх по склону. Теперь они были прекрасно видны на голом склоне; за небольшими валунами человек укрыться не мог бы. Хотя другие существа, пожалуй, могли бы укрыться и здесь…

Они не успели пройти и полусотни шагов, когда изза россыпи валунов вырвалась рычащая тварь. Пасть ее сочилась пеной, глаза налились кровью. Конан шел первым, но зверь не бросился на него. Проскользнув под рукой киммерийца, он прыгнул на Керим Шаха. Туранец отпрянул в сторону, и зверь

— огромный пес — рухнул всей тяжестью на идущего следом иракзая. Воин вскрикнул, закрывая лицо руками. Тварь опрокинула его на спину, вцепившись в руку, но уже через мгновение упала, сраженная ударами десятка сабель. И все же она не прекращала тянуться к горлу ближайшего из воинов, пока не была разрублена на куски.

Керим Шах перевязал раненому разодранную руку, пристально вгляделся в его побледневшее лицо и отвернулся, не сказав ни слова. Помолчав, он подошел к Конану, кивнул, и подъем продолжался.

Только через несколько минут Керим Шах произнес:

— Странно, что пастуший пес забрался так высоко.

— Да, жрать здесь нечего, — согласился киммериец.

Они оглянулись и снова посмотрели на раненого воина, идущего следом за ними. Его смуглое лицо было покрыто потом и пылью, кривящиеся от боли губы обнажали зубы. Конан переглянулся с Керим Шахом и они повернулись к возвышающейся перед ними башне.

На вершинах было тихо и както сонно. Ни на башне, ни на стенах похожего на пирамиду здания, стоявшего за ней, не было видно ни одного движения. Устремившись туда, они шли в напряженном молчании, словно к вершине дремлющего вулкана. Керим Шах снял с плеча огромный лук, из которого разил без промаха за пять сотен шагов. Иракзаи невольно потянулись за своими луками, хотя те были и поменьше и били на значительно меньшее расстояние.

Но они не успели подойти к башне и на пятьсот шагов, когда чтото неожиданно рухнуло на них с безоблачного неба. Странная тень пронеслась так близко от Конан, что он почувствовал на лице прикосновение крыльев, но не он, а следующий за ним в строю иракзай вдруг вскрикнул, покачнулся и упал, истекая кровью. Сонная артерия его была разорвана, кровь била толчками, а сокол, раскинув крылья, сверкающие на солнце, как полированный металл, уже снова взмыл в небо. Его клюв, изогнутый, как сабля, был окровавлен. Запела тетива Керим Шаха, сокол замер на мгновение и камнем рухнул вниз. Но никто не смог сказать, куда упала птица.

Конан наклонился над упавшим спутником, но тот уже был мертв. Никто ничего не сказал, не было смысла обсуждать этот случай. Все знали, что соколы никогда не нападают на людей. В диких иракзаях бешеная жажда мести сражалась с чувством обреченности. Сжимая луки волосатыми руками, они смотрели на башню, словно пытаясь взглядами разрушить ее. А башня словно отвечала презрительным пренебрежением ничтожным людишкам, пытающимся потревожить ее покой.

Но следующее нападение, тем не менее, не заставило себя ждать. Конан увидел, как изза края стены выкатилось облачко белого дыма и поплыло вниз по склону. За ним появились и другие. Они выглядели безобидными, как шарики мутноватой пены, но Конан все же отодвинулся в сторону, избегая столкновения с ними. Один из иракзаев, идущих следом, выхватил саблю и нанес быстрый удар по первому облачку. Раздался оглушающий грохот. Облачко исчезло в слепящей вспышке, а от дерзкого иракзая осталась только груда обугленных, дымящихся костей. Почерневшие фаланги пальцев все еще сжимали рукоять из слоновой кости, а острие меча расплавилось и наполовину испарилось в страшном огне. Но воины, стоявшие рядом, совершенно не пострадали, и были лишь потрясены и слегка контужены близким взрывом.

— Они взрываются от прикосновения металла, — прошептал Конан. — Смотри, еще летят!!

Склон над ними был почти скрыт скатывающимися дымными шариками. Керим Шах натянул тетиву и послал стрелу в самую гущу облачков. Пробитое стрелой облачко лопнуло, как мыльный пузырь, плюясь огнем во все стороны. Примеру Керим Шаха последовали остальные иракзаи, и через несколько минут на склоне бушевала буря, гремел гром, сверкали молнии, дождем сыпались искры. Когда последнее облачко перестало существовать, в колчанах воинов осталось не так уж и много стрел.

Отряд продолжал стремительный, яростный подъем по обугленной почерневшей земле, стараясь огибать те места, где скала превратилась в кипящее стекло от огня взрывов.

Наконец, они оказались на расстоянии полета стрелы от башни и растянулись в длинную цепочку, тревожно оглядываясь по сторонам, пытаясь угадать, какую еще западню могут подстроить защитники башни.

На стене появилась одинокая фигура, несущая десятифутовый бронзовый рог. Хриплый рев, прокатившийся по склону, был похож на звуки трубы в Судный День. Из подземных глубин ему ответил глухой рокот и невнятный шум. Земля покачнулась под ногами воинов.

Иракзаи зашатались как пьяные на вздрогнувшем склоне, испуская крики ужаса. Конан, сверкая бешенством в глазах, бросился как вихрь вверх по склону, прямо к двери в стене, на ходу извлекая из ножен кинжал. Керим Шах спокойно натянул тетиву и выпустил еще одну стрелу.

Только туранец мог сделать такой выстрел. Звук рога внезапно смолк, послышался пронзительный, полный боли крик. Стоящая на башне фигура в зеленой одежде адепта зашаталась, хватаясь за торчащее из груди длинное древко, потом перевалилась через парапет и рухнула вниз. Огромный рог выпал из ее рук, покатился по парапету и замер на самом краю. Вторая фигура в зеленой тоге выскочила из глубины башни и подбежала к краю стены, чтобы схватить рог. Снова запела тетива, и снова этом ей ответил вопль агонии. Второй прислужник, падая, задел рог, тот рухнул со стены вместе с ним и разлетелся на куски у подножия башни.

Конан с такой скоростью промчался через пространство отделяющее его от двери, что эхо от грохота упавшего рога еще не смолкло, а он уже бил острием кинжала в толстые доски. В следующую секунду он инстинктивно отпрянул и оказался прав — сверху вылили расплавленное олово. Конан снова бросился к двери, атакуя ее с удвоенной яростью и думая, что если защитники прибегли к таким обычным методам обороны, то, возможно, запас колдовских приемов учеников исчерпался? Эта приятная мысль придала ему новые силы.

По склону подбежал Керим Шах, за ним — уцелевшие иракзаи. На бегу они выпускали стрелы, которые со свистом перелетали кудато за стену, а иногда разбивались о зубцы стен.

Толстые тиковые доски уступили под ударами киммерийца. Дверь рухнула. Конан осторожно заглянул внутрь, приготовившись к худшему. Внутри он увидел овальную комнату и ведущую наверх крутую лестницу. В противоположной стене помещения была широко распахнутая дверь, за ней спуск — и спины нескольких людей, одетых в зеленое, убегающих изо всех сил.

Конан радостно взвыл и прыгнул внутрь, но тут же замер и отскочил назад. Вовремя — огромный каменный блок рухнул как раз на то место, где он стоял перед этим. Киммериец побежал вдоль стены, криками призывая остальных следовать за ним.

Ученики Прорицателей покинули первую линию обороны. Когда Конан об бежал башню, он увидел их зеленые силуэты высоко вверху. Дыша жаждой мести, он помчался вслед за ними, а Керим Шах с иракзаям и мчались за ним по пятам. Минутный триумф заставил их забыть о привычном фатализме, а при виде убегающих врагов они просто завыли от радости, как волчья стая.

Башня стояла на краю узкого плато, едва заметно склоненного к долине. Через несколько сот шагов плато вдруг заканчивалось глубокой расщелиной, дна которой не было видно. В эту расщелину и прыгнули адепты, не замедляя бега. Преследователи едва успели заметить их развевающиеся зеленые одежды, исчезающие за краем пропасти.

Пару минут спустя Конан со спутниками уже стоял на краю трещины, отделяющей их от логова Черных Прорицателей. Насколько видел глаз, в обе стороны простиралась пропасть шириной в тысячу и глубиной в пятьсот футов, с почти вертикальными стенами, вероятно, идущая вдоль всей вершины Йимши. Она до краев была наполнена странным искрящимся туманом.

Конан заглянул вглубь и чертыхнулся. Он заметил одетых в зеленое учеников, поспешно идущих по сверкающему, словно расплавленное серебро, дну пропасти. Их силуэты смазывались и расплывались, как будто Конан смотрел сквозь толщу воды. Адепты шли цепочкой, направляясь к противоположной стене обрыва.

Керим Шах натянул лук и выпустил пронзительно засвистевшую стрелу. Но она, попав в туман, казалось, внезапно потеряла скорость и упала далеко в стороне от цели.

— Если они смогли спуститься туда, то и мы сможем! — сказал Конан Керим Шаху, с удивлением наблюдавшему за полетом своей стрелы. — Я видел, они прошли этим путем.

Напрягая взгляд, он заметил внизу чтото, напоминающее золотую нить, растянувшуюся по всей ширине каньона. Прислужники шли вдоль этой нити, и вдруг киммериец припомнил казавшиеся ему ранее непонятными слова Хемсы: «Держись золотой жилы!» Наклонившись, он увидел на краю расщелины тонкую полосу сверкающего золота: это жила золотого месторождения, лежащего прямо на поверхности, сбегала вниз и шла через серебряное дно ущелья. Он увидел коечто еще, чего до сих пор не мог заметить изза особенного преломления света. Золотая жила шла вдоль платформы, спускающейся в самый низ и снабженной углублениями для рук и ног.

— Ах, вот как они спустились вниз, — сказал Керим Шах. — Они, значит, не могут летать по воздуху. Пойдем за…

В эту минуту укушенный псом воин издал невнятный вопль, и оскалив зубы, бросился на Керим Шаха. Из его рта показалась пена. Туранец проворно, как кот, отскочил в сторону, а взбесившийся рухнул головой вниз в пропасть. Остальные иракзаи подбежали к краю пропасти и с изумлением заглянули вниз. Воин не пошел вниз камнем, а медленно плыл сквозь розовую мглу, как человек, погружающийся в воду. Конечности его судорожно дергались, а пунцовое, искаженное конвульсиями лицо выражало скорее боль, чем бешенство. Наконец он упал на блестящее дно пропасти и остался недвижим.

— В этой расщелине нас подстерегает смерть, — пробормотал Керим Шах, отшатнувшись от розовой мглы, которая доставала ему до ног. — А что теперь, Конан?

— Идем дальше, — угрюмо ответил киммериец. — Эти прислужники — обычные люди. Если мгла не убила их, она не убьет и нас.

Он подтянул свой пояс и невольно дотронулся при этом до пояса, подаренного Хемсой. Конан насупил брови и мрачно улыбнулся. Он совсем забыл об этом поясе, и все же тот трижды спасал его, подставляя другие жертвы.

Прислужники достигли противоположной стены и ползли по ней, как большие зеленые мухи. Конан взошел на платформу и стал осторожно спускаться. Розовая туча окутала его ноги и поднималась все выше по мере того, как он опускался по платформе. Он доставала до его колен, до бедра, потом до пояса и плеч. Он ощущал ее вокруг себя, как густой туман во влажную ночь. Когда она уже доставала до шеи, он заколебался, а потом с головой окунулся во мглу. Тотчас он стал задыхаться. Неумолимая сила не давала ему вздохнуть, сжав ребра в смертельном объятии. Конан отчаянно подпрыгнул, борясь за жизнь. Он выставил голову на поверхность и стал жадно хватать ртом воздух.

Керим Шах наклонился над ним и чтото говорил, но Конан его не слушал и не обращал на него внимания. Он мысленно перебирал в памяти указания умирающего Хемсы. Он попробовал нащупать золотую жилу и обнаружил, что, спускаясь, сошел с нее. Конан заметил ряд углублений в платформе, встал точно на жилу и стал спускаться вновь. Розовая мгла снова окутала его. Голова его тоже окунулась во мглу, но, стоя на золотой жиле, он попрежнему мог дышать. Конан увидел наверху лица глядящих на него товарищей, слегка размытые в блестящей мгле. Он жестом приказал им следовать за собой и стал быстро спускаться, не ожидая, пока они последуют его примеру.

Керим Шах молча вернул меч в ножны и пошел следом за киммерийцем. Иракзаи поспешили за Керим Шахом. Они больше боялись потерять предводителя и проводника в одном лице, чем опасностей, которые могли подстерегать их в этой расщелине. Они держались золотой жилы, как показал им киммериец. Воины спустились на дно пропасти и пошли по серебристой равнине, ступая по золотой полосе, как люди, идущие по проволоке над пропастью. Они шли словно по невидимому тоннелю, наполненному воздухом, а со всех сторон их окружала смерть.

Тропинка, по которой скрылись прислужники, вела к платформе по другую сторону расщелины и исчезала за ее краем. Они двинулись туда, подготовившись к встрече с неизвестной опасностью, таящейся среди острых камней, которыми был усыпан край обрыва.

Прислужники, одетые в зеленые одежды, вооруженные длинными ножами, ждали их там. Возможно, убегая, он достигли какойто границы, которую не могли переступить. Может, стигийский пояс, которым был опоясан Конан, был причиной тому, что их заклятья оказались бессильными. А может, зная, что за поражение они будут наказаны смертью, они решили использовать последний шанс. С ножами в руках они выскочили изза скал.

Среди потрескавшихся камней началась кровавая битва, оружием в которой было не искусство чернокнижников, но обычные ножи. Звенела сталь, со свистом опускались лезвия, рассекая тела. Мускулистые руки наносили могучие удары, лилась кровь, а тела упавших топтали сражающиеся.

Один из иракзаев истек кровью и умер, но прислужники полегли все до одного. Изрезанные, разрубленные на куски, они были сброшены в пропасть и медленно опускались на сверкающее серебром дно.

Победители, стерев с лица кровь, огляделись. Кроме Конана и Керим Шаха, еще четверо иракзаев вышли из битвы невредимыми.

Они стояли меж потрескавшихся скал, образовавших зубчатый край расщелины. Вьющаяся отсюда по невысокому склону тропка вела к широкой лестнице из полудюжины ступеней сотни футов шириной, высеченных из зеленого вещества, напоминающего нефрит. Ступени вели на широкую галерею из такого же полированного материала, а за ней, этаж за этажом, вздымался замок Черных Прорицателей. Казалось, что его вырубили из одной отвесной скалы ущелья. Архитектура замка была прекрасной, хоть и была лишена украшений. Окон было немного, и они были закрыты ставнями. Негде не было признаком жизни, ни одного дружественного или враждебного существа.

Не говоря ни слова, осторожно, они пошли по тропе — словно люди, приближающиеся к змеиному логову. Иракзаи шагали словно в трансе, будто шли на верную смерть. Даже Керим Шах молчал. Только Конан, казалось, не сознавал, каким неслыханным нарушением традиций были их действия, какую огромную брешь они пробили в общепринятых взглядах. Он был не с Востока, его породила раса, сражавшаяся с демонами и чернокнижниками так же ожесточенно и успешно, как с прочими врагами людей.

Он взошел по блестящим ступеням и сквозь широкую зеленую галерею подошел к обитой золотом двери из тикового дерева по другую ее сторону. Конан окинул внимательным взглядом верхние этажи вздымающейся над ним огромной пирамиды замка, протянул руку к медной ручке двери, но с кривой усмешкой задержал руку на полпути. Ручка была в форме змеи с выгнутой шеей и поднятой головой. Конан заподозрил, что металлическая тварь может ожить от прикосновения.

Одним ударом он отрубил ручку, и ее медный звон от падения на камень ничуть не рассеял его подозрения. Конан отбросил ее ножом и вновь повернулся к двери. Вокруг царила полная тишина. Розовая мгла окутывала далекие вершины. Солнце блестело на покрытых снегом пиках гор. Высоко вверху повис ястреб, как черная точка в небесной сини. Кроме него единственными живыми существами были люди, стоящие перед обитой золотыми листьями дверью, — маленькие фигурки на галерее из зеленого нефрита на склоне огромной горы Йимша.

По ним хлестнул порыв холодного ветра, прилетевшего с ледников, развевая обрывки их одежды. Нож Конана, ударяющий в массивную дверь, вызывал гремящее эхо. Киммериец бил раз за разом, пробивая металлические листы и тиковое дерево. Через минуту он осторожно заглянул сквозь пробитое отверстие внутрь. Конан увидел просторную комнату с голыми стенами из шлифованных камней и мозаичным каменным полом. Единственной мебелью здесь были столики из полированного эбенового дерева и каменное возвышение. Нигде не было ни души. В противоположном углу комнаты он заметил следующую дверь.

— Оставь стражника у дверей, — сказал он. — Идем внутрь.

Керим Шах приказал одному из воинов стать на страже. Тот с луком наготове вернулся на середину галереи. Конан вошел в замок, за ним шли туранец и три оставшихся иракзая. Страж у двери плюнул, пробормотал чтото себе под нос и вздрогнул, услышав тихий издевательский смех. Подняв голову, он увидел на втором этаже одетую в черное фигуру, презрительно поглядывающую на него и издевательски качающую головой. Иракзай быстро натянул тетиву и пустил стрелу. Стрела мелькнула и впилась в обтянутую черным одеянием грудь. Колдун, продолжая издевательски смеяться, вырвал стрелу из тела и небрежным жестом швырнул ее лучнику. Воин отпрыгнул, инстинктивно выставил руку. Его пальцы сомкнулись на кувыркающемся в воздухе древке.

В следующий миг иракзай пронзительно вскрикнул. Деревянная стрела в его руке стала извиваться. Прямая древесина вдруг стала гибкой, словно растаяла в руке. Он попробовал отшвырнуть это от себя, но было поздно. Холодные кольца обвились вокруг запястья, а мерзкая клиновидная головка поползла к мускулистому плечу. Воин еще раз крикнул, лицо его набрякло и покраснело, а глаза, казалось, вотвот выскочат из орбит. В страшных конвульсиях он сполз на землю и замер.

Мужчины, уже было вошедшие в замок, бросились назад. Конан быстро подошел к высаженным дверям и стал как вкопанный, ничего не понимая. Товарищам, смотревшим на это, казалось, что киммериец сражается с воздухом. Не видя перед собой никакой преграды, он все же ощутил под пальцами скользкую, гладкую поверхность и понял, что выход закрыт кристаллической плитой. Он видел сквозь нее неподвижно лежащего стражника с оперенной стрелой в плече.

Конан поднял кинжал и ударил, а глядевшие на него в остолбенении товарищи увидели, как острие отскакивает от невидимой преграды с громким звоном, словно сталь натыкается на твердое вещество. Конан прекратил дальнейшие попытки пробиться. Он знал, что даже легендарный меч Амир Курума не смог бы сокрушить эту невидимую преграду.

В нескольких словах он объяснил это Керим Шаху. Туранец пожал плечами:

— Что ж, если возвращение нам отрезано, мы должны искать другой путь. Значит, идем вперед, не так ли?

Кивнув головой, Конан повернулся и зашагал к двери по другую сторону комнаты, чувствуя, что идет навстречу неизбежной смерти. Он поднял кинжал, чтобы ударить в дверь, но она тихо отворилась, словно имела на то свою волю. Конан перешагнул через порог и оказался в огромном зале. Вдоль его стен тянулись блестящие колонны, а в ста футах от двери начинались широкие нефритовые ступени лестницы, сужающейся кверху, словно пирамида. Он не знал, что находится дальше, но чтобы взойти по ступеням, ему нужно было пройти мимо странного алтаря из черного как уголь камня. Четыре огромные золотые змеи вились вокруг по четырем углам, выставив клиновидные головы, обращенные к четырем сторонам света, как стражи легендарных сокровищ. Но на алтаре, который они стерегли, покоился только хрустальный шар, наполненный чемто вроде дыма, в котором плавали четыре золотых плода граната.

Это зрелище пробудило чтото в памяти Конана, но он не стал вдумываться, что именно, потому что на нижних ступеньках лестницы увидел четырех, одетых в черное, людей. Он не заметил, как пришли Прорицатели, они просто возникли здесь, согласно кивая птичьими головами, высокие и худые, руки и ноги их были скрыты под фалдами многочисленных одеяний.

Один из них поднял руку, рукав тоги сполз, открывая ее… Это вовсе не была рука. Вопреки своей воле, Конан задержался на полушаге. Он встретил силу, не похожую на силу Хемсы, и не в силах был сделать ни шагу вперед, Хотя ощущал, что может отступить назад, если захочет. Его друзья тоже остановились, они выглядели еще более беспомощными, чем он, будучи не в состоянии сделать ни одного движения.

Чародей с поднятой рукой кивнул одному из иракзаев, и тот как в трансе двинулся к нему, уставившись кудато вдаль, держа свой меч в бессильно опущенной руке. Когда воин проходил мимо Конана, тот, вытянув руку, загородил ему дорогу. Киммериец был намного сильнее иракзая, и в обычных условиях с легкостью смахнул бы его, как муху. Но сейчас воин оттолкнул его руку как стебелек травы, потом неровной механической походкой подошел к лестнице. Он дошел до ступеней и встал на колени, отдавая свой меч и наклоняя голову. Прорицатель взял у него оружие. Блеснуло острие на взмахе. Голова иракзая упала с плеч и с глухим стуком покатилась по черному мраморному паркету. Из рассеченной артерии хлынула кровь, потом тело осело и, широко раскинув руки, распростерлось на полу.

Нечеловеческая ладонь вновь поднялась и позвала следующего иракзая, который, шатаясь, двинулся навстречу смерти. Жуткая сцена повторилась, и второе обезглавленное тело распростерлось рядом с первым.

Когда и третий воин прошел мимо Конана, направляясь к своей гибели, киммериец, у которого даже вены на висках вздулись от напрасных усилий преодолеть удерживающий его невидимый барьер, вдруг ощутил, что вокруг пробуждаются неизвестные, но благо приятные для него силы. Это ощущение пришло без подсказки, без предупреждения, но с такой силой, что он ни на секунду не усомнился в том, что подсказывал ему инстинкт. Левая рука киммерийца невольно прикоснулась к стигийскому поясу, подарку Хемсы. Конан сжал его и мгновенно ощутил новый прилив сил. Кровь разогрела окостеневшие руки, воля к жизни вспыхнула, как костер, а гнев запламенел, как раскаленная добела сталь.

Третий иракзай упал без признаков жизни, а отвратительный палец уже качнулся снова, когда Конан почувствовал, что невидимый барьер рухнул. Из его горла вырвался дикий крик, и накопившаяся в нем злость нашла выход в молниеносной атаке. Как буря, ринулся он на Прорицателей, сжимая левой рукой пояс с той силой, с которой утопающий хватается за проплывающее рядом бревно. Длинное острие в его правой руке сверкало, как солнечный луч. Стоящие на ступеньке Прорицатели не шелохнулись. Если они и были удивлены, то виду не подали, смотрели равнодушно и хладнокровно. Конан не терял времени на напрасные раздумья, что сделать с ними, когда они окажутся в пределах досягаемости кинжала. Его охватила жажда убийства, он хотел только одного — вонзить лезвие в тело врагов, утопить его в их крови.

Он был уже в паре шагов от ступенек, на которых, издевательски усмехаясь, стояли Прорицатели. Он глубоко вдохнул, ярость росла в нем с каждой секундой. Он как раз пролетал мимо алтаря, обвитого золотыми змеями, когда, словно блеск молнии, его озарило воспоминание о таинственных словах Хемсы, и он услышал их снова, тихий, но явственный шепот: «Разбей хрустальный шар!»

Он отреагировал почти машинально. Между импульсом и действием не прошло и сотой доли секунды. Наивеличайшие из чародеевчернокнижников не успели бы прочесть его мысли и помешать его поступку. Конан в прыжке изменил направление атаки и с силой опустил кинжал на хрустальный шар. Тотчас же он почувствовал почти осязаемое дыхание ужаса, плывущее от ступеней, от алтаря, и даже от самого хрусталя. Слух поразило пронзительное шипение золотых змей, которые вдруг ожили, и поднимая жуткие головы, попробовали, кусаясь, уберечь алтарь. Но разъяренный Конан был слишком быстр для них. Сверкающий клинок рассек извивающиеся тела одно за другим и ударил по хрустальному шару. С громовым раскатом кристалл взорвался, осыпаясь дождем огненных осколков на черный мрамор пола, а золотые плоды граната, словно освобожденные из пут, взмыли под высокие своды и исчезли.

Чудовищный, звериный вой сумасшедшим эхом прокатился по огромному залу. Четыре черные фигуры на ступенях извивались, корчились в конвульсиях, источая пену из посиневших губ. Внезапно нечеловеческий рев затих. Прорицатели не шевелились и Конан понял, что они мертвы. Он посмотрел на алтарь и хрустальные осколки. Безголовые тела золотых змей попрежнему обвивали алтарь, но в металлических телах не осталось ни капли жизни.

Керим Шах, которого во время сражения Конана с Прорицателями невидимая мощь отбросила в сторону, медленно поднялся с пола. Он мотал головой, пытаясь избавиться от звона в ушах.

— Ты слышал странный звук, когда разбил шар? — спросил он. — Словно вместе с ним в замке разбились тысячи хрустальных зеркал. Похоже, в этих золотистых гранатовых плодах были заключены души Прорицателей, так ведь? Эй!

Конан резко обернулся, видя, как Керим Шах хватается за меч, показывая рукой за спину киммерийца.

На лестнице появился еще один Прорицатель. Он был одет в такую же черную тогу, как и Четверо, но из расшитого серебром бархата, а на голове у него была остроконечная шапка. На умном красивом лице было написано абсолютное, невозмутимое спокойствие.

— Кто ты, демоны тебя раздери? — мрачно спросил Конан, глядя на незнакомца.

— Я? Я — властелин Йимши и Химелианских гор, — спокойно ответил тот. Голос его был напоен жестокой радостью и звучал, как праздничный храмовый гонг.

— Где Жасмина? — спросил Керим Шах.

Властелин звонко расхохотался.

— Зачем тебе это знать, мертвый человек? Ты, наверное, слишком быстро забыл о моей мощи, маленькую частицу которой я уделил тебе? Ты прибыл сражаться со мной, бедный маленький глупый мертвый человек? Пожалуй, Керим Шах, мне следует вырвать у тебя сердце!

Он протянул руку раскрытой ладонью вперед, словно подставляя ее под чтото, что должно в нее упасть. Туранец пронзительно вскрикнул в предсмертной муке. Послышался треск ребер, звон лопающихся звеньев кольчуги, Керим Шах зашатался, как пьяный, и вдруг кожа на груди его лопнула, хлынул поток крови, и прорывая огромную дыру в мышцах и тканях, из тела туранца вылетел влажный алый комок — прямо в подставленную ладонь властелина, как притягиваемый сильным магнитом кусок железа. Керим Шах рухнул на пол и замер, а властелин Йимши со смехом бросил под ноги Конану еще бьющееся, живое сердце туранца.

Конан выругался и с рычанием бросился к лестнице. Из пояса Хемсы плыла струя силы и безграничной ненависти, помогающей преодолеть излучение чудовищной силы воли, с которой он столкнулся. В воздухе повисла отливающая металлическим блеском мгла, в которую он окунулся, словно пловец, опустив голову, прикрывая лицо согнутой левой рукой и крепко сжимая в правой руке кинжал. Напрягая слезящиеся глаза, чуть выше себя на ступеньках он различил фигуру ужасного чернокнижника — по этому изображению шли дрожащие волны, как будто Конан смотрел на него сквозь костер.

Его швыряли силы, трудно постижимые разумом, но он ощущал поддержку силы, струящейся из пояса, неудержимо несущей его вперед, в бой, против воли Прорицателя и его собственной слабости.

Он достиг вершины лестницы и сквозь серометаллическую мглу увидал перед собой лицо Прорицателя. В его странно неуверенном взгляде вдруг мелькнул страх. Кона прорвался сквозь туман, как через волны прибоя, и кинжал в его мускулистой руке рванулся к противнику, как живущее отдельной, самостоятельной жизнью существо. Вдруг на глазах изумленного киммерийца чернокнижник исчез. Только мелькнула какаято длинная, колеблющаяся тень.

Конан прыгнул за ней на узкую лестницу, ведущую еще выше. Он не смог бы сказать, что именно туда скользнуло, но бешеная ненависть приглушала охватившие его отвращение и страх.

Он пробежал по широким коридорам со стенами из полированного нефрита. Вот перед ним опять скользнула длинная тень и скрылась за плотной портьерой. Тотчас в глубине здания раздался испуганный женский крик. Этот крик заставил Конана поспешить, он помчался что было сил, и в следующий миг ворвался в комнату за портьерой.

Перед его глазами была ужасная картина. На краю покрытого бархатом возвышения сжалась Жасмина, крича от ужаса и отвращения, подняв руки, чтобы защититься от нависшей над нею головы змеи, медленно сворачивающей темные кольца, тускло поблескивающие чешуей. Со сдавленным криком Конан метнул в змею кинжал.

Гад молниеносно обернулся и бросился на него со скоростью ветра. Длинное лезвие вонзилось в его шею так, что рукоятка торчала с одной стороны, а лезвие — с другой, но это, казалось, только усилило ярость огромного гада. Он метнулся к человеку, осмелившемуся сопротивляться ему, и обнажив сочащиеся ядом клыки, попытался укусить его. Но в тот же миг Конан вырвал изза пояса второй кинжал и изо всех сил ударил в отвратительную морду снизу вверх. Сталь пробила нижнюю челюсть гада и застряла в верхней, как гвоздем приколотив челюсти друг к другу. Тотчас огромное тело оплело киммерийца. Потеряв возможность пустить в ход ядовитые зубы, змея попробовала раздавить противника.

Левая рука Конана была прижата к туловищу змеиными кольцами, но правая еще была свободна. Крепко упираясь в пол широко расставленными для равновесия ногами, киммериец схватил торчащую из шей рукоятку первого кинжала и выдернул его из холодного тела. Угадывая нечеловеческим умом намерения врага, змея напряглась, извиваясь, пытаясь захватить и правую руку Конана своими кольцами. Но длинное лезвие поднялось и опустилось с быстротой молнии, почти перерезав надвое огромное тело.

Прежде чем киммериец смог ударить снова, гибкие кольца выпустили его из своих объятий и чудовище скользнуло по плитам в сторону, истекая кровью из страшных ран. Конан прыгнул вслед за ним, поднимая оружие для удара, но убийственный удар поразил только воздух, потому что извивающийся гад скользнул в сторону и ударил головой одну из перегородок сандалового дерева. Дерево поддалось, длинное окровавленное тело скользнуло в щель и исчезло. Конан тут же ударил по перегородке. Несколькими ударами он пробил в ней дыру и заглянул в темное помещение. Черного, жуткого гада нигде не было. Он увидел только лужу крови на мраморных плитах и кровавые следы, ведущие к замаскированной в стене двери. Это были следы босых ног.

— Конан!

Он резко обернулся — в самый раз, чтобы поймать в свои объятия Дэви, повелительницу Вендии, дрожащую от страха, благодарности и облегчения. Она пробежала через всю комнату и бросилась ему на шею.

От всех этих происшествий взыграла горячая кровь киммерийца. Он прижал девушку к груди с силой, которая в иных обстоятельствах вызвала бы на ее лице болезненную гримасу, и запечатлел на ее устах неожиданный поцелуй. Жасмина не сопротивлялась. Место Дэви заняла обычная женщина. Закрыв глаза, она утонула в его диких, горячих поцелуях, отдаваясь этой волне страсти. Он прервался, чтобы набрать воздуха, и взглянул на нее, тяжело дышащую, прижавшуюся к его могучему плечу.

— Я знала, что ты придешь за мной, — сказала она. — Ты не смог бы бросить меня одну в этом логове демонов.

Услышав эти слова, Конан пришел в себя и вспомнил, где они находятся. Он поднял голову и напряг слух. В замке на Йимше царила тишина, но эта тишина была напоена угрозой. Опасность подстерегала в каждом углу, издевательски ощеривалась изза каждой портьеры.

— Лучше пойдемка отсюда, пока есть время, — сказал он. — От этих ран погибло бы любое существо, и даже человек, но не чернокнижник. Нанесешь ему удар, а он отползает, как раненая змея, чтобы из какогото волшебного источника снова зачерпнуть яду.

Он поднял девушку на руки и понес, словно ребенка, по блестящему нефритовому коридору и лестнице, с напряженным вниманием ища вокруг новые признаки опасности.

— Я встретила властелина Йимша, — испуганно прошептала Жасмина, вновь переживая весь тот ужас и крепче обнимая спасителя. — Он насылал на меня чары, чтобы сломить волю. Самое страшное — это был гниющий труп, который хватал меня… потом я потеряла сознание и лежала как мертвая, не знаю, сколько времени. Когда я пришла в себя, услышала внизу шум и крики, а потом этот змей вполз в комнату и… ах! — она задрожала. — Какимто образом я поняла, что это не видение, а настоящая змея, которая хочет меня убить.

— Да уж, это не было видение, — с уверенностью ответил Конан. — Он понял, что проиграл, и предпочитал убить тебя, лишь бы не отдать мне.

— О ком ты говоришь «он»? — спросила она неуверенно.

Она вдруг вскрикнула, прижимаясь к Конану, и забыла о своем вопросе, когда увидела лежащие у подножия лестницы трупы. Останки прорицателей представляли собой не самое приятное зрелище, они съежились и почернели, а распахнувшиеся одеяния обнажили их ноги и руки, не имеющие ничего общего с человеческими. Видя это, Жасмина побледнела и спрятала лицо на широкой груди Конана.

10. Жасмина и Конан

Конан довольно быстро пересек зал, прошел через внешнюю комнату и оказался у двери, ведущей на галерею. Тут он заметил, что пол усыпан мелкими сверкающими осколками. Хрустальный щит, закрывавший дверной проем, разбился вдребезги. Конан вспомнил грохот, который сопутствовал звуку разбивающегося хрустального шара. Он понял, что в этот миг в замке разбился каждый кусок хрусталя. Какойто неясный инстинкт или воспоминание о тайных преданиях смутно подсказали ему чудовищную правду о связи между Лордами Черного Круга и золотыми плодами гранатов. Он почувствовал, как короткие волосы у него на загривке встали дыбом, и быстро выбросил подобные мысли из головы.

Когда он вышел на галерею из зеленого нефрита, он испустил глубокий вздох облегчения. Ему еще нужно было пересечь расщелину, но по крайней мере он теперь видел белые пики, блестящие на солнце, и огромные склоны, теряющиеся в синей дымке расстояния.

Иракзай лежал там, где упал — уродливое пятно на гладкой стеклянной поверхности. Спускаясь вниз вьющейся тропой, Конан с удивлением отметил положение солнца. Оно еще не прошло зенит, а ему казалось, что прошли часы с тех пор, как он вошел в замок Черных Прорицателей.

Он чувствовал настойчивую потребность торопиться — не слепую панику, а инстинктивное чувство опасности, собирающейся у него за спиной. Конан ничего не сказал Жасмине. Она, похоже, была рада спрятать темноволосую голову у него на груди и чувствовать себя в безопасности в его железных объятиях. Конан на мгновение замер на краю расщелины и, нахмурив брови, глянул вниз. Переливающийся туман в пропасти больше не был розовым и искрящимся. Он был мутным, серым и призрачным, как тень жизни, тлеющей в израненном человеке. Киммерийца посетила странная мысль, что колдовство чернокнижников связано с их личность больше, чем игра актеров есть отражение жизни живых людей.

Но далеко внизу равнина попрежнему блестела, как матовое серебро, а золотая полоса сверкала неугасимым блеском. Конан перебросил Жасмину через плечо, против чего она не возражала, и стал спускаться вниз. Он быстро спустился по платформе и пробежал по отзывающемуся эхом дну расщелины. Он был уверен, что будет погоня, и что единственный шанс уцелеть — это как можно быстрее переправиться по этой ужасной полосе, прежде чем раненый властелин настолько обретет силу, что снова обречет их на какуюнибудь опасность.

Когда он взобрался на противоположную стену и встал на краю, Конан вздохнул с облегчением и поставил Жасмину на землю.

— Теперь можешь идти сама, — сказал он девушке. — Отсюда нам все время под гору.

Она украдкой бросила взгляд на сверкающую пирамиду по ту сторону расщелины. Замок вздымался вверх на фоне заснеженного склона, как цитадель молчания и невообразимого зла.

— Неужели ты маг, раз смог победить Черных Прорицателей Йимши, о Конан из Гхора? — спросила она, когда они спускались вниз по тропе. Его мощная рука поддерживала ее за тонкую талию.

— Это благодаря поясу, который мне дал Хемса перед смертью, — ответил Конан. — Да, я нашел его на тропе. Это необычный пояс, я покажу тебе его, когда будет время. Против некоторых чар он оказался слаб, но против других силен. А хороший нож — это всегда отличное заклинание.

— Но если пояс помог тебе победить властелина, — возразила Жасмина, — почему он не помог Хемсе?

Он покачал головой.

— Кто знает? Хемса был рабом властелина; быть может, это ослабило чары пояса. Властелин не имел надо мной такой власти, как над Хемсой. Однако я не могу сказать, что победил его. Он отступил, но я чувствую, что мы еще столкнемся с ним. Я хочу, чтобы между нами и его логовом оказалось как можно больше миль.

Он обрадовался, найдя стреноженных лошадей в роще тамариска, где он их оставил. Конан быстро отвязал их, вскочил на черного скакуна и посадил девушку перед собой. Остальные последовали за ними, освеженные отдыхом.

— Куда теперь? — спросила Жасмина. — В Афгулистан?

— Не сразу! — хмуро усмехнулся он. — Ктото — возможно, губернатор — убил семерых моих вождей. Мои глупцывоины считают, что я имею какоето отношение к этому. Если я не сумею убедить их в обратном, они будут охотиться за мной, как за раненым шакалом.

— Что тогда будет со мной? Если вожди мертвы, я не нужна тебе в качестве заложницы. Ты убьешь меня, чтобы отомстить за них?

Конан глянул на нее сверху вниз, глаза его дико сверкали. Он засмеялся над ее предположением.

— Тогда давай поскачем к границе, — сказала она. — Там ты будешь в безопасности от афгулов…

— Конечно, я скроюсь от них — на вендийской виселице.

— Я королева Вендии, — напомнила она ему. В ее манерах мелькнула прежняя величественность. — Ты спас мне жизнь. Ты получишь награду.

Слова ее прозвучали не так, как она хотела, и лишь привели Конана в негодование.

— Прибереги сокровища для своих городских псов, принцесса. Если ты королева равнин, то я — горный вождь, и не сделаю ни шага к границе!

— Но ты будешь в безопасности… — озадаченно начала она.

— А ты снова станешь Дэви, — прервал он. — Нет, девочка, я предпочитаю тебя такой, какая ты сейчас: женщина из плоти и крови, скачущая со мной на коне.

— Но ты же не можешь задержать меня! — вскричала она. — Не можешь…

— Смотри и увидишь, — угрюмо посоветовал он.

— Я заплачу тебе большой выкуп…

— Дьявол забери твой выкуп, — грубо ответил он. Руки его сильнее обхватили ее хрупкую фигурку. — Королевство Вендия не в состоянии дать мне ничего, что я желал бы хоть вполовину так же сильно, как я желаю тебя. Я заполучил тебя, рискуя собственной шеей. Если твои придворные хотят получить тебя обратно, пусть явятся на Зхабар и сразятся за тебя.

— Но у тебя нет людей! — возразила она. — За тобой охотятся! Как ты собираешься сохранить свою жизнь, не говоря уж о моей?

— У меня все еще есть друзья в горах, — ответил он. — Ты будешь в безопасности у вождя куракзаев, пока я не разберусь с афгулами. Если я не договорюсь с ними, то, клянусь Кромом, мы с тобой поскачем на север, в степи, к козакам. Я был гетманом в Вольном Братстве, прежде чем отправиться на юг. Я сделаю тебя королевой на реке Запороска!

— Но это невозможно! — воспротивилась она. — Ты не должен задерживать меня…

— Если эта мысль внушает тебе такое отвращение, — поинтересовался он,

— почему ты так охотно подставляешь мне губы для поцелуя?

— Даже королева всего лишь человек, — ответила она, зардевшись. — Но поскольку я королева, я должна думать о моем королевстве. Не увози меня в чужую страну. Поедем в Вендию со мной!

— Ты сделаешь меня своим королем? — сардонически спросил он.

— Ну, существуют обычаи… — запнулась она. Он прервал ее жестким смехом.

— О да, цивилизованные обычаи, которые не позволят тебе поступить так, как ты желаешь. Ты выйдешь замуж за какогонибудь старого, потрепанного короля с равнин, а я могу отправляться своей дорогой, унося воспоминание о нескольких поцелуях, сорванных украдкой с твоих губ. Ха!

— Но я должна вернуться в свое королевство! — беспомощно повторила она.

— Для чего? — сердито потребовал ответа Конан. — Уныло сидеть на золотых тронах и слушать лесть одетых в бархат глупцов? Что в этом хорошего? Слушай: я родился в горах Киммерии, где все люди варвары. Я был наемником, корсаром, козаком, и переменил еще сотню других занятий. Какой король странствовал по свету, сражался в битвах, любил женщин и собирал такую добычу, как я?

Я пришел в Гулистан, чтобы собрать орду и напасть на южные государства, в том числе и на твое. Я стал вождем афгулов, и это только начало. Если я смогу договориться с ними, в этом году за мной пойдет еще дюжина племен. Но если не смогу — что ж, я вернусь в степь и буду грабить туранское пограничье вместе с козаками. А ты поедешь со мной. К черту твое королевство. Они както справлялись сами до твоего рождения!

Жасмина лежала в его объятиях, глядя на него снизу верх, и почувствовала, как в душе ее пробуждается дикое, дерзкое желание, пробужденное желанием Конана и равное ему. Но традиции тысячи поколений королей лежали на ней тяжким бременем.

— Я не могу! Не могу! — беспомощно повторяла она.

— У тебя нет выбора, — заверил он ее. — Ты… что за черт?!

Они оставили Йимшу далеко позади, и теперь ехали по высокому гребню, разделяющему две долины. Они находились как раз на вершине скального гребня, откуда хорошо была видна долина по правую сторону. Сильный ветер дул от них, поэтому шум битвы был плохо слышен, но и так снизу доносился звон сабель и стук копыт.

Они увидели, как солнце блестит на остриях копий и остроконечных шлемах. Три тысячи всадников в кольчугах гнали перед собой оборванную банду наездников в тюрбанах, которые огрызались и отбивались на бегу, как волки.

— Туранцы! — пробормотал Конан. — Отряды из Секундерама. Какого черта они здесь делают?

— Кто эти люди, которых они преследуют? — спросила Жасмина. — И почему те так упрямо отбиваются? Им все равно не выстоять, силы слишком неравные.

— Пять сотен моих храбрецовафгулов, — проворчал Конан, хмуро глядя вниз, в долину. — Они в ловушке, и знают это.

Долина и впрямь оканчивалась тупиком. Она сужалась, превращаясь в ущелье с высокими стенами, которое вело в круглую котловину. Ее окружали отвесные высокие скалы, по которым невозможно было взобраться.

Наездников в тюрбанах оттесняли в ущелье. Им некуда было свернуть, и они неохотно подчинялись, преследуемые градом стрел и ураганом клинков. Всадники в шлемах подгоняли их, но не слишком наседали. Они знали, что доведенные до отчаяния горцы способны на бешеную ярость, и знали также, что добыча в ловушке, откуда она уже все равно не уйдет. Они распознали в горцах афгулов, и собирались загнать их в тупик и вынудить сдаться. Им нужны были заложники для определенной цели.

Их эмир был человеком решительным и инициативным. Когда он добрался до долины Гураша и не нашел ни проводников, ни эмиссара, которые должны были его ждать, он стал продвигаться вперед, положившись на свое собственное знание местности. Весь путь от Секундерама его люди сражались, и теперь многие горцы зализывали свои раны в деревнях среди скал. Эмир знал, что, скорее всего, ни он, ни его люди не вернутся живыми в Секундерам, ибо со всех сторон их окружают враги, но он был преисполнен решимости выполнить приказ — любой ценой отнять у афгулов Жасмину Дэви и доставить ее королю Ездигерду в качестве невольницы. Если же это окажется невыполнимым — отрубить ей голову, прежде чем умереть самому.

Разумеется, обо всем это наблюдатели на гребне горы понятия не имели. Но Конан беспокойно зашевелился.

— Какого дьявола они угодили в ловушку? — вопросил он у окружающего мира. — Я знаю, что они здесь делали — охотились за мной, псы! Совали нос в каждую долину, и угодили в западню, прежде чем сообразили это. Несчастные глупцы! Они хорошо обороняются в ущелье, но долго не выстоят. Когда туранцы затолкают их в эту котловину, они запросто их перебьют!

Шум битвы, доносящийся снизу, стал громче. Яростно обороняющиеся афгулы в узком ущелье на короткий миг задержали одетых в кольчуги всадников, которые не могли бросить на них все свои силы.

Конан мрачно нахмурился, беспокойно зашевелился, положив руку на рукоять оружия, и наконец отрывисто сказал:

— Дэви, я должен спуститься к ним. Я найду место, где тебе спрятаться, пока я не вернусь. Ты говорила о своем королевстве… Ну, не стану утверждать, что эти волосатые дьяволы мне как родные дети, но каковы бы они ни были, это мои люди. Вождь никогда не должен предавать своих воинов, даже если они предали его первые. Они думают, что были правы, когда прогнали меня… А, дьявол, от меня не такто просто избавиться! Я попрежнему вождь афгулов, и я это докажу! Я спущусь пешим в это ущелье.

— А что со мной? — спросила Жасмина. — Ты силой увез меня от моих людей. Что же, теперь ты оставишь меня одну умирать в горах, а сам спустишься вниз и понапрасну отдашь свою жизнь?

У Конана даже вены вздулись от напряжения.

— Ты права, — беспомощно пробормотал он. — Один Кром знает, что мне делать.

Она немного повернула голову. Озадаченное выражение появилось на ее прекрасном лице. Затем:

— Слушай! — воскликнула она. — Слушай!

Их слуха достигли слабые звуки фанфар. Они устремили взоры в глубокую долину по левую руку от них, и уловили на ее противоположной стороне блеск стали. Длинная цепь пик и полированных шлемов двигалась вдоль по долине, блестя на солнце.

— Всадники Вендии! — вскричала Жасмина.

— Их тысячи, — пробормотал Конан. — Давно уже войско кшатриев не заходило так далеко в горы.

— Они ищут меня! — воскликнула она. — Дай мне твою лошадь! Я поскачу к моим воинам! Горный гребень слева не так крут, и я смогу спуститься в долину. Спускайся к своим людям и продержитесь еще немного. Я направлю свое войско на туранцев! Мы сокрушим их! Быстрее, Конан! Неужели ты пожертвуешь своими людьми ради собственной прихоти?

Она посмотрела ему в глаза и увидела там бушующую страсть, подобную неутолимому голоду степей и зимних лесов. И все же Конан покачал головой и одним могучим прыжком соскочил с коня, отдав ей поводья.

— Ты победила, — буркнул он. — Скажи же, скачи как дьявол!

Жасмина развернулась и направила коня вниз по левому склону, а Конан помчался вдоль гребня, пока не достиг высокого обрыва над ущельем, где шло сражение. Он спустился вниз по скалистой стене, как обезьяна, цепляясь за выступы и выемки, и наконец обрушился в свалку, которая кипела в устье ущелья. Вокруг него свистели и лязгали клинки, ржали и поднимались на дыбы кони, трепетали перья на шлемах в гуще окрашенных кровью тюрбанов.

Едва его ноги коснулись земли, киммериец испустил боевой клич, подобный волчьему вою, схватился за украшенную золотом узду, увернулся от удара сабли и вонзил свой нож в сердце всадника. В следующий миг он уже был в седле, выкрикивая яростные приказы ошеломленным афгулам. Они некоторое время глядели на него, разинув рты, но видя опустошение, которое он производит вреди врагов, вновь принялись за дело, приняв его возвращение без разговоров. В этом адском хаосе кровопролития не было времени на вопросы и ответы.

Всадники в остроконечных шлемах и украшенных золотом кольчугах клубились в устье ущелья, размахивая саблями. Узкий проход был забит лошадьми и людьми. Воины сражались грудь в грудь, орудовали короткими клинками, пуская в ход сабли, как только появлялось место, чтобы нанести удар. Если воин падал, он больше не поднимался, затоптанный копытами лошадей. Здесь много значили мощь и грубая физическая сила, и вождь афгулов дрался за десятерых. В такие моменты людьми руководит привычка, и горцы, привыкшие видеть Конана во главе, воспрянули духом, хоть и не доверяли ему.

Но численное превосходство тоже играло свою роль. Напирающие задние ряды туранской конницы теснили передних вглубь узкого ущелья, в сверкающие зубы кривых афгульских сабель. Горцы медленно пятились, оставляя за собой горы трупов. Разя и убивая как бешеный, Конан все же успел почувствовать леденящее сомнение — сдержит ли Жасмина свое слово? Она могла встретить своих воинов, повернуть на юг и оставить Конана с его отрядом на растерзание.

Но наконец, когда, казалось, прошли века этой отчаянной схватки, в долине снаружи послышался новый звук. Он перекрыл звон стали и вопли умирающих. И вот, под звуки труб, что сотрясали скалы, пять тысяч всадников Вендии ударили по армии Секундерама.

Удар расколол отряды туранцев, разметал их, и разбросал их жалкие остатки по всей долине. В одно мгновение волна отхлынула из ущелья и рванулась обратно. Образовался хаотический водоворот сражения. Всадники разворачивались и поодиночке или группами бросались в бой. Но вот эмир упал с кшатрийской пикой в груди, и всадники в остроконечных шлемах повернули лошадей к выходу из ущелья, нахлестывая их как безумные и прорубая себе путь через лавину врагов, захлестнувшую их с тыла. В бегстве они бросились врассыпную, а победители бросились врассыпную в погоне за ними. Битва рассеялась по всей долине. Беглецы и преследователи рассеялись по склонам близ устья долины. Оставшиеся в живых афгулы вырвались из ущелья и присоединились к погоне за врагами, приняв неожиданных союзников столь же безоговорочно, как они приняли возвращение своего изгнанного вождя.

Солнце опускалось за дальние вершины, когда Конан в изодранной одежде, в кольчуге, пропитанной кровью, с ножом, по которому стекала кровь, пересек усыпанное трупами поле сражения и оказался на гребне холма, где Жасмина Дэви восседала на лошади в окружении аристократов.

— Ты сдержала слово, Дэви, — проревел он. — Все же, клянусь Кромом, я пережил скверные минуты в этом ущелье… Берегись!!!

С неба спикировал стервятник невероятных размеров, огромными крыльями сметая всадников с седел.

Кривой и острый, как ятаган, клюв был нацелен на нежную шею Дэви. Но Конан оказался быстрее — короткая пробежка, тигриный прыжок, страшный удар окровавленного ножа, — и стервятник испустил ужасный человеческий крик, заметался в воздухе и с высоты тысячи футов рухнул вниз, на камни. Когда он падал, судорожно взмахивая крыльями, его облик изменился. Вместо громадной птицы в пропасть падал человек в черном одеянии, беспомощно раскинув руки в широких черных рукавах.

Конан повернулся к Жасмине. В руке его все еще был окровавленный нож, синие глаза горели, из многочисленных ран на его могучем теле капала кровь.

— Ты снова Дэви, — сказал он, со свирепой ухмылкой окинув взглядом расшитое золотом платье из тончайшей ткани, которое она набросила поверх одежды горской девушки. Он не испытывал благоговения перед толпой знати, окружавшей Жасмину. — Я должен поблагодарить тебя за жизни трех с половиной сотен моих негодяев, которые наконецто убедились, что я их не предавал. Ты вернула мне власть, и я снова могу строить планы завоеваний.

— Я все еще должна тебе выкуп, — сказала Дэви, и ее темные глаза при взгляде на него засияли. — Я дам тебе десять тысяч золотых монет…

Конан отмахнулся резким нетерпеливым жестом, стряхнул с ножа кровь и отправил оружие в ножны, а руки вытер о кольчугу.

— Я сам соберу, что мне причитается, и сделаю это посвоему, — сказал он. — Я получу выкуп в твоем дворце в Айодии, и со мной придут пятьдесят тысяч воинов, чтобы убедиться, что весы точные.

Дэви рассмеялась и натянула поводья.

— А я встречу тебя на берегу Юмды с сотней тысяч войска!

Его глаза засверкали свирепым восхищением и пониманием. Отступив на шаг, Конан воздел руку жестом, который был одновременно признанием ее королевского достоинства, и указанием, что путь перед ней свободен.

Ползущая тень

…Вернувшись из Афгулистана в гиборейские королевства, Конан присоединяется к восстанию, поднятому принцем Котха Альмуриком против короля Страбонуса. Восстание было подавлено и мятежное войско беспощадно истреблено на краю пустыни…

1

Раскаленный воздух волнами поднимался над пустыней. Конанкиммериец провел рукой по потрескавшимся губам и огляделся. Из одежды на нем была лишь шелковая набедренная повязка, да широкий пояс с золотыми украшениями, на котором висели сабля и кинжал. Киммериец стоял, равнодушно снося болезненные уколы лучей нещадно палившего солнца. На руках и ногах виднелись свежие раны.

Обхватив руками колени и низко опустив светловолосую голову, рядом с ним на песке сидела юная девушка, белизна ее кожи резко контрастировала с цветом загорелого тела огромного варвара. Короткая, перехваченная в талии туника без рукавов и с глубоким вырезом на груди скорее обнажала, чем прикрывала ее прекрасное тело.

Конан тряхнул головой, словно хотел избавиться от слепящего солнца. Он приложил к уху кожаный бурдюк, который держал в руке, встряхнул его и услышав слабый плеск, только сильнее сжал челюсти.

Девушка вздрогнула и жалобно простонала:

— Пить! Пить! О Конан! Нам теперь не спастись!

Киммериец не ответил ничего, враждебным взглядом осматривая песчаные дюны. Исподлобья он смотрел на них и такая злоба пылала в его голубых глазах, что казалось — нет у него врага большего, чем эта пустыня.

Конан наклонился и поднес бурдюк к губам девушки.

— Давай, пей! — приказал он. — Пей, пока не остановлю!

Она пила мелкими, жадными глотками, пока не выпила всю воду. И лишь тогда все поняла.

— Ах, Конан, — воскликнула девушка. — Зачем ты это сделал? Ведь я же выпила все! И тебе ничего не осталось!

— Не реви! — прорычал он. — Береги силы!

Конан выпрямился и отшвырнул в сторону пустой бурдюк.

— Ну почему ты не остановил меня, почему? — всхлипывала девушка.

Он даже не посмотрел на нее. Конан стоял, выпрямившись во весь рост, и в его глазах, устремленных в таинственную пурпурную мглу на горизонте, горела ненависть.

Киммериец понимал, что близится смерть, хотя при одной мысли об этом бунтовала вся его дикарская душа. Силы еще были, но он чувствовал, что под этим убийственным солнцем ему долго не выдержать. Девушка же уже совсем обессилела. Так не лучше ли одним ударом сабли милосердно прервать ее страдания? Видеть ее адские мучения, наблюдать, как она медленно сходит с ума от жажды — ведь эти несколько глотков ненадолго ее утолили — о, нет! Из ножен, дюйм за дюймом выползала сабля.

Рука Конана дрогнула. В глубине пустыни, далеко на юге чтото сверкнуло в раскаленном воздухе. «Почудилось, — подумал он со злостью, — очередной мираж, что так часты в пустыне». Конан приложил руку к полуослепшим от солнца глазам, — и ему показалось, что он различает вдали башни, минареты и сверкающие стены. Он недоверчиво смотрел, ожидая, что мираж вотвот поблекнет и рассеется в воздухе. Натала перестала всхлипывать. Она с трудом поднялась на ноги и тоже вглядывалась в мерцающее марево.

— Что это такое, Конан? — прошептала она, боясь спугнуть пробудившуюся надежду. — Город, или мираж?

Киммериец молчал. Он несколько раз моргнул, искоса посмотрел на город, затем вновь прямо — тот не исчезал, не улетучивался, стоял на том же месте.

— Кто его знает, — буркнул он в сомнении. — Так или иначе, стоит на это посмотреть поближе.

Он затолкнул саблю в ножны, наклонился, и легко, словно перышко, поднял Наталу на руки.

— Не надо, Конан, — запротестовала она. — Я могу идти, пусти меня!

— Смотри, сколько камней! — рявкнул он гневно. — Мигом порвешь! — Он мотнул головой, показывая на изящные, салатового цвета сандалии. — А нам надо спешить, чтобы дойти туда до заката.

Надежда на спасение влила новые силы в стальные мышцы киммерийца. Он бежал по дюнам, словно летел на крыльях. Цивилизованный человек уже давно отдал бы богу душу, но он, варвар, сражался за жизнь словно кошка.

Конан и Натала чудом бежали после разгрома армии мятежного принца Альмурика, этой пестрой орды, которая вихрем промчалась по королевству Шем и утопила в крови северную границу Стигии. После этого орда, уже со стигийской армией на хвосте, вторглась в королевство Куш и в ее пределах была наконец окружена на краю южной пустыни. Армии стигийцев и кушитов соединились и уже не выпустили добычу из капкана. Конан в последний момент поймал верблюда, забросил на него девушку — и был таков. Им посчастливилось, они избежали трагической судьбы своих товарищей, но для них осталась лишь одна дорога — в пустыню.

Натала была родом из Бритунии. Конан както увидел ее на невольничьем рынке в одном из шемитских городов, захваченных ордой Альмурика, и он не долго думая, тут же присвоил себе понравившуюся ему девушку, не спрашивая ни у кого на то разрешения. Сама она с радостью приняла такой поворот в своей жизни, да и чего ей оставалось ждать? Скорее всего, ее продали бы в шемитский сераль, а для женщин гиборейской эры это было худшим из всех возможных зол.

Конан и его спутница несколько суток подряд не слезали с верблюда — стая стигийцев неутомимо преследовала их по пятам. Когда погоня наконец отстала, беглецам не оставалось ничего иного, как продолжить путь в том же направлении — возвращаться было поздно. Они долго ехали, высматривая оазис, но их спасительверблюд в конце концов упал замертво, и им пришлось идти дальше пешком, по колено в горячем песке испытывая жестокую жажду. Девушка была сильной и выносливой, закаленной суровой лагерной жизнью, как мало кто из женщин той суровой эпохи, но и она, как ни оберегал ее варвар, постепенно выбилась из сил.

Адская жара струилась с неба на черную гриву Конана. Тошнотворный туман и тупое безразличие волнами заливали его мозг, но он не поддавался и шел стискивая зубы все дальше и дальше, поскольку теперь знал наверняка, что впереди действительно находится город, а не мираж. Что ждет их там? Новые враги? Кем бы они не оказались, с ними можно будет сразиться и убить. А большего Конану и не требовалось.

Солнце низко висело над горизонтом, когда они остановились наконец в животворной тени огромных городских ворот. Конан с облегчением расправил плечи. Перед ними на высоту не менее тридцати футов возвышались крепостные стены. Зеленоватого цвета, они блестели, словно стеклянные.

Конан пробежал взглядом по верхушкам стен, но ничего не заметил. Он крикнул во всю мощь своих легких — ответом была тишина. Варвар ударил в ворота рукояткой сабли — лишь гулкое эхо отозвалось и тут же утонуло в песках. Натала, напуганная странной тишиной, дрожала словно в лихорадке, а Конан, разгорячившись, навалился всей массой на ворота. Те неожиданно уступили и не издав ни малейшего скрипа, начали открываться. Варвар отскочил, напряженный, как пантера и с саблей наготове прижался к стене, ожидая нападения. Девушка вскрикнула.

За воротами лежал человек. Конан внимательно осмотрел его, затем поднял глаза и увидел просторную площадь, окруженную зданиями, сияющими, как и стены зеленоватым светом. За ними возносились стройные башни минаретов. И нигде не было ни следа жизни. Посреди площади стоял четырехугольный колодец. Ничто иное в тот момент не могло обрадовать Конана больше. Вспухший, облепленный песком язык еле ворочался в его пересохшем рту. Он подхватил Наталу на руки, скользнул за ворота и закрыл их за собой.

— Он живой? — со страхом спросила девушка, показывая на неподвижно лежащее мужское тело.

Черты лица его были обычны для человека средних лет той эпохи, лишь более раскосые глаза, да чуть более желтая кожа. На нем были пурпурная шелковая туника, ноги обуты в плетеные сандалии, к поясу приторочен короткий меч в ножнах, украшенных золотом, Конан прикоснулся к телу. Оно было холодным, без всяких признаков жизни.

— Даже не ранен, — удивился киммериец, — а мертв, как Альмурик, когда его нашпиговали стигийскими стрелами. Да ладно, хватит об этом. Нам с тобой надо прежде всего напиться. Клянусь Кромом, я осушу весь колодец!

Сделать это оказалось весьма непросто. Зеркало воды блестело в в добрых сорока футах внизу, но ни единой веревки, ни подходящей посудины поблизости не было. Разозленный неожиданным препятствием, варвар лихорадочно осматривался по сторонам, пытаясь разыскать хоть чтонибудь, когда до его ушей долетел пронзительный крик девушки.

Конан мгновенно повернулся. К нему бежал, держа высоко над головой меч тот человек, которого он посчитал мертвым. Конан не тратил времени на размышления, его сабля свистнула в воздухе, и голова незнакомца покатилась по каменным плитам. Из шеи, словно сок из перерубленной лианы, ударила струя крови, тело пошатнулось, и все еще с мечом в руке рухнуло на землю.

— Умер ты, наконец? — рявкнул Конан. — Или добавить? Ну что за проклятый город нам попался!

Натала дрожала всем телом, укрыв лицо в ладонях. Она посмотрела на Конана, раздвинув пальцы и снова зашлась в рыданиях.

— Они убьют нас, Конан! Они не простят того, что ты сделал!

— А что я должен был делать? Ждать, пока нас изрубят на куски? — он внимательно осмотрел площадь. Попрежнему вокруг царила тишина, нигде не было ни малейшего движения.

— Ни единой живой души, — пробурчал он успокоенно, ладно, я его спрячу.

Ухватив рукой за пояс, он поднял труп, второй рукой схватил за длинные волосы отрубленную голову и потащил свою страшную ношу к колодцу.

— Мы не можем напиться, — рассмеялся он, — так хоть ты напейся досыта!

Он бросил тело в колодец, швырнув следом голову. Мгновение спустя из темной глубины донесся плеск.

— А кровь, Конан! Кровь осталась! — прошептала девушка.

— Если я сейчас не напьюсь, то кровь польется еще раз, — с угрозой в голосе произнес варвар, который вообще не отличался долготерпением, особенно тогда, когда его мучили голод и жажда.

Девушка со страху и думать забыла о еде, но Конан помнил.

— Пойдем туда, во дворец. Должен же тут быть хоть ктото живой.

— О, Конан, — она крепко обняла его, пытаясь сдержать дрожь. — Я ужасно боюсь. Это город духов, — духов и трупов! Вернемся в пустыню! Лучше погибнуть от жары, чем от нечистой силы!

— Вернемся в пустыню, как же, — бормотал Конан в гневе, — мы вернемся тогда, когда нас сбросят с этих стен. Я найду воду, пусть даже для этого придется отрубить все головы в этом проклятом королевстве!

— А вдруг у них отрастут эти головы? — ее голос дрожал от ужаса.

— Тогда я буду рубить их, пока они окончательно не отвалятся, — заверил он ее. — Держись за моей спиной и ни в коем случае не беги без приказа.

— Как скажешь, Конан, — тихо шепнула она.

Натала, смертельно перепуганная, шла так близко за Конаном, что он чувствовал не только ее горячее дыхание, но и к собственному неудовольствию, сандалии, наступавшие ему на пятки.

Сгущались сумерки, наполняя таинственный город пурпурными тенями. Они прошли под аркой и оказались в большом зале, пол и потолок которого были выложены все тем же стекловидным зеленоватым камнем, а стены из того же материала покрывала драпировка из шелковой с фантастическими узорами ткани. На полу устланном пушистыми шкурами, валялись беспорядочно разбросанные атласные подушки. Сквозь дверь в противоположной стене виднелась следующая комната. Они прошли через несколько залов, похожих друг на друга, как две капли воды. Во дворце никого не было, но киммериец подозрительно посматривал по сторонам и чтото бормотал. Он никак не мог отделаться от мысли, что в залах ктото присутствовал за мгновение до того, как они здесь появились. Вот софа — она еще теплая. На этой подушке еще не разгладилась вмятина — только что на ней ктото сидел. В воздухе плыл слабый запах благовоний — ктото тут только что прошел.

Некая аура ирреальности окутывала дворец, казалось он снился Конану в наркотическом сне. Некоторые из залов утопали в абсолютном мраке, в них они не заглядывали, другие были освещены мягким светом, исходящим из драгоценных камней, сверкавших на стенах. Вдруг Натала вскрикнула и судорожно вцепилась в плече Конана. Он мгновенно отшвырнул ее и повернулся, готовый встретить врага лицом к лицу.

— В чем дело? — рявкнул он, не увидев никого. — Никогда не хватай меня за плечи, руки поотрываю! Ты почему кричала?

— Посмотри! — показала она дрожащей рукой.

Киммериец сглотнул слюну. На матово поблескивающем столе черного дерева сияла золотая посуда. В тарелках было полно еды, в чашах и кубках — вина.

— Пир! — радостно выдохнул варвар. — Какой пир мы сейчас устроим!

— Мы ведь не тронем тут ничего? — голод боролся в голосе девушки со страхом. — Вдруг ктонибудь придет?

— Лир ан маннаман нам лир! — выругался Конан, схватил Наталу за шею и бесцеремонно швырнул ее в позолоченное кресло, стоявшее у края стола. — Тут кишки от голода скручиваются словно змеи, а она на двери оглядывается! Ешь!

Сам он плюхнулся в кресло на противоположном конце стола, схватил нефритовый кубок с вином и немедленно выпил несколькими большими глотками. На его пересохшее горло этот острый напиток, похожий на красное вино с какимто незнакомым ему привкусом, подействовал подобно бальзаму. Слегка утолив жажду он с волчьим аппетитом набросился на еду: на мясо неведомых животных, на странные фрукты. Кувшины, амфоры, тарелки — все прекрасной ювелирной работы, вилки — из чистого золота. Впрочем, на вилки Конан обращал меньше всего внимания, он рвал мясо руками, крушил кости крепкими зубами. Манеры его более цивилизованной спутницы тоже вряд ли бы сочли приемлемыми в изысканном обществе, если бы увидели, с какой скоростью исчезали в ее маленьком рту яства сказочного стола. В голове бешено работавшего челюстями Конана мелькнула вдруг мысль, что еда и вино могут быть отравленными, но он тут же забыл о ней, рассудив, что лучше умереть от яда, нежели от голода.

Насытившись, Конан развалился поудобнее в кресле и удовлетворенно рыгнул. Что ж, раз в этом пустом дворце полно свежей еды и питья, то должны быть и люди. Кто знает, может быть в каждом из этих темных углов таится враг. Однако, даже если это было так, киммериец относился к этому совершенно спокойно. Он безгранично верил в свои силы на него навалилась дремота и он начал всерьез подумывать над тем, что неплохо бы прилечь и поспать часокдругой.

Натала, удовлетворив голод и жажду вовсе не избавилась от своих страхов и опасений и даже не помышляла о сне. Она напряженно вглядывалась в темноту под арками, в которой крылось нечто неведомое, таинственное, молчаливое и ужасное. Зал, в котором они сидели, показался вдруг огромным, стол — невероятно длинным, а сама она оказалась гораздо дальше от сонного Конана, чем хотелось бы.

Натала вскочила, обежала стол и устроилась на коленях своего опекуна, обшаривая зал тревожным взглядом. Крутые арки открывали вход к нескольким другим залам, некоторые из них были залиты мягким розоватым светом, другие утопали во мраке. Именно эти последние приковали внимание девушки.

— Пойдем же Конан, пойдем отсюда! — взмолилась она. — Я чувствую здесь зло!

— Не каркай! Ничего плохого с нами не слу… — начал он, но тут чтото зашуршало, и этот звук в сгустившейся тишине разнесся рокотанием грома.

Конан, мгновенно подобравшись, мягко, словно пантера вскочил на ноги, девушка слетела с его колен, а он уже держал саблю наготове, озираясь по сторонам. Шорох не повторялся, и киммериец бесшумно двигаясь, направился в ту сторону, откуда он донесся до их ушей. Девушка, съежившись и дрожа всем телом, следовала за ним.

Они остановились на пороге соседнего зала и варвар застыл, словно лев перед прыжком, а Натала боязливо вытянув шею, посмотрела через его плечо. Их глаза, быстро привыкшие к темноте, уловили очертания стоявшего у стены возвышения, похожего на саркофаг, на котором лежал на спине человек, как две капли воды похожий на того, которого Конан спустил в колодец. Одежда его, правда отличалась гораздо большей пышностью — она вся была усыпана золотом и драгоценными камнями и в скудном свете, проникавшем из соседнего зала, сверкала подобно огромному бриллианту. Снова послышался зловещий шорох, словно ктото отодвинул портьеру. Конан моментально отскочил в сторону, потянул за собой девушку и зажал ей рот огромной ладонью.

С того места, где они стояли, не было видно возвышения с лежавшим человеком, лишь на стене рисовалась слабая тень. И к этой тени медленно подползала другая тень, она была бесформенной, огромной и настолько черной, что киммериец похолодел от ужаса.

Эта тень не была тенью человека или животного — Конан никогда в жизни не видел ничего подобного. Натала еще шире раскрыла свои огромные, остекленевшие от страха глаза. В гробовой тишине явственно слышалось ее спазматическое дыхание. Тяжелая, словно черное облако, тень обволокла человека и они увидели, как на стене вспучился огромный горб, тут же впрочем опавший и рассосавшийся. Тень медленно и лениво уползла кудато вниз, открывая очертания ложа. Оно было пустым — человек исчез.

Тело девушки конвульсивно дернулось — первый признак истерики.

Конан чтобы привести ее в чувства, вновь воспользовался ладонью. Он сам ежился от холодного пота, стекавшего по спине. Ничто в подлинном мире не могло так напугать его, но ведь то, что они видели, судя по всему относилось вовсе не к этому миру.

И все же любопытство пересилило страх и киммериец, чуткий словно кошка, скользнул в зал. Он был пуст. Пустым оказалось и возвышение, обитое шелковой тканью. В его изголовье быстро впитывалась капля алой жидкости, поблескивая, словно рубин. Натала увидела ее и взвизгнула от ужаса. Конан не обратил на это внимания, ибо он чувствовал, что его горло все сильнее сдавливает ледяная петля страха. Значит здесь действительно лежал человек, а затем появилось чтото чудовищное и человек исчез. Что же это было, какие мрачные силы скрываются в мрачных закоулках этого проклятого дворца?

Варвар взял девушку за руку собираясь уйти из зловещего зала, — и замер не дыша. Издалека, со стороны того зала, в котором они пировали, слышался тихий шелест шагов. Сомневаться не приходилось, к ним ктото приближался, мягко ступая босыми ногами. Киммериец сорвался с места, таща за собой девушку. Он надеялся, что сумеет выбраться на площадь через другие двери, избежав встречи с незнакомцем, кем бы он там ни был.

Однако они не успели еще добежать до арки, когда тяжелая шелковая занавеска раздвинулась за их плечами и в комнату заглянул человек.

Это был мужчина, тоже очень похожий на того, что встретился им на свою беду по пути во дворец, — столь же высокий, плотный, в пурпурной тунике, перетянутой в талии расшитым золотом и драгоценностями поясом. У бедра болтался короткий меч, но мужчина даже не положил руку на его рукоять, он неподвижно стоял, равнодушно разглядывая пришельцев. В его янтарных глазах не отражалось ничего, кроме отчаянной скуки. Тишину разорвал сонный голос незнакомца. Так же равнодушно, ни к кому не обращаясь конкретно, он произнес несколько слов на неизвестном Конану языке. Киммериец ответил постигийски и тут же услышал вопрос, заданный на том же языке:

— Кто вы такие?

— Я Конан из Киммерии, — гордо выпрямившись, ответил варвар. — А ее зовут Натала, она бритунка. Скажи нам, что это за город?

Незнакомец молчал, но его сонный, мечтательный взгляд, скользнувший по девушке, дрогнул, глаза загорелись вожделением.

— О юное создание, ты прекраснее всех, кого мне доводилось здесь увидеть! Кто же ты, о золотоволосая гурия, в какой из благословенных стран родилось такое чудо? В Антаре, Жотре, или быть может, в сверкающей серебряными звездами Кут?

— Что ты мелешь? — спросил раздосадованный Конан, который не мог терпеть пустых речей.

Незнакомец не обратил на него ни малейшего внимания и захлебываясь от восторга, продолжал:

— Да, это верно, мне снились многие красавицы, они были стройными и грациозными, словно газели, их волосы были темнее самой темной ночи. Но твоя кожа белее молока, глаза прозрачнее чем воздух раннего утра, ты слаще нектара самых нежных цветов. Иди же ко мне, взойдем на ложе мягкое, словно лебяжий пух, о прекраснейшая из прекрасных, королева моих снов!

Он подошел к Натале легким танцующим шагом и протянул руку, на которую тут же обрушился огромный кулак Конана.

Незнакомец пошатнулся, зашипел от боли, его глаза изумленно раскрылись.

— Это еще что такое? В моих снах меня же и бьют?! — закричал он. — Ах, негодяй! Убирайся с глаз моих! Исчезни! Поди прочь! Приказываю тебе — исчезни!

— Это ты сейчас у меня исчезнешь! — рявкнул разозленный киммериец и в его руке блеснула сабля. — Так тут у вас принимают гостей!

Сонное выражение в глазах незнакомца сменилось безграничным удивлением, затем они просветлели.

— Клянусь Тогом! — воскликнул он. — Ты живой! Ты существуешь на самом деле! Кто вы? Как вы попали в Ксутал?

— Пришли из пустыни, — хмуро объяснил Конан. — Мы вошли в город на закате, голодные и еле живые, и увидели стол с яствами и ни единой живой души. Что нам оставалось делать? Мы сели, утолили голод и жажду. Платить нам правда нечем. У меня на родине гостя, даже незванного, прежде всего кормят, но у вас, цивилизованных людей все иначе… Мы пришли из пустыни, туда же и вернемся, не причинив никому зла, ибо, клянусь Кромом, мне не нравится этот город, в котором трупы носятся по улицам, размахивая мечами, а спящих пожирают какието ужасные тени!

Последние слова Конана буквально ошеломили незнакомца. Его лицо мгновенно пожелтело.

— Что ты сказал? Тени пожира…

— Тени — не тени, не знаю, как их еще назвать. Нечто такое, что приходит и уходит, а от человека остается однаединственная капля крови.

— Вы видели? Что вы видели? — незнакомца колотила крупная дрожь, голос его срывался.

— Лежал тут один на возвышении, — начал Конан, — вдруг видим, накрывает его огромная тень, а когда тень исчезла…

Незнакомец уже не слушал его. Он пронзительно взвизгнул и бросился наутек. Ударившись о стену на повороте, он упал, но тут же вскочил и со всех ног помчался прочь, крича чтото во весь голос. Конан стоял, не в силах сдвинуться с места от изумления, девушка с отчаянием цеплялась за его руку. Крик незнакомца несся все дальше и дальше, его подхватывало эхо, отражаясь от потолков бесчисленных залов. Внезапно крик оборвался на высокой ноте — и все стихло.

— О, Кром! — Конан дрожащей рукой вытер пот со лба. — Воистину, этот город проклят. Идем отсюда скорее!

— Призраки! Призраки! Тут все мертвы! — рыдала девушка. — Мы обречены! Мы в аду! Мы умерли там, в пустыне, а здесь только наши призраки! Духиии!

Она зашлась в рыданиях, и варвар в сердцах шлепнул ей своей тяжелой ладонью по округлому заду. Девушка завопила еще громче.

— Духи так не вопят! — резонно заметил киммериец. — Мы живы, я же слышу! А будем здесь стоять, вообще голов лишимся. Идем!

Однако, едва переступив порог следующего зала, они остановились. Навстречу им снова ктото шел. Ктото или чтото. Зрачки варвара сузились, ноздри дрогнули — он уловил тонкий запах благовоний, точно такой же возносился в одном из первых залов. Под аркой появилась неясно очерченная фигура человека. Киммериец неуверенно кашлянул, а Натала раскрыла от удивления рот.

Перед ним стояла стройная, прекрасная девушка, а ее черные глаза, чувственные, полные тайной неги глаза изумленно смотрели на них изпод длинных ресниц. Всю ее одежду составляла узкая набедренная повязка, украшенная бисерной вязью и множеством драгоценных камней. Иссинячерные волосы тяжелой волной падали на плечи, подчеркивая алебастровую белизну кожи. Красота ее была столь ослепительной, что у варвара перехватило дыхание. Овал лица незнакомки был типично стигийским, но у стигиек никогда не встречалось столь белой кожи.

— Кто вы такие? — спросила девушка по стигийски, голос ее был высоким и мелодичным. — Как вы попали сюда? С неба свалились?

— А ты кто такая? — вопросом на вопрос грубо ответил варвар.

— Меня зовут Талис, — сказала девушка. — Я родом из Стигии. Но расскажите мне наконец, как вы попали в этот город? Не может же быть, что вы пришли сюда по доброй воле.

— Не может быть, ты говоришь! — взвился киммериец. — Это того, что мы здесь видим, не может быть! Мы притащились в этот город на закате солнца, чуть живые от голода и жажды. Возле ворот валялся какойто труп, который через пару минут напал на меня с мечом в руках. Мы зашли во дворец, видим

— стол прямо гнется под тяжестью блюд с едой и кувшинов с вином. Потом наткнулись на спящего мужчину, который тут же исчез, когда его накрыла какаято тень… — киммериец, внимательно наблюдавший за девушкой, заметил, что та побледнела, — накрыла тень, а потом…

— Что потом? — стигийка явно преодолевала страх. — Говори же! Я жду!

— Я тоже жду. Мне казалось, что ты завопишь, и бросишься наутек. Когда я рассказал то же самое твоему приятелю в пурпурной тунике, он взвыл от ужаса и быстро убежал от меня.

— Ах, так значит это он так орал, — пожала она белоснежными плечами.

— Дурак! От судьбы не убежишь! Тог найдет везде, когда придет срок.

— Что еще за Тог? — спросил Конан с ноткой неуверенности в голосе.

Она пробежала по его телу настолько бесстыдным взглядом, что щеки Наталы залились темным румянцем, а жемчужные зубы со злостью прикусили нежную губку.

— Сядем на эту софу, — предложила Талис, — и я расскажу тебе обо всем. Прежде всего, назовите ваши имена.

— Я Конан — киммериец, — ответил варвар, — она — Натала из Бритунии. Но я не собираюсь сидеть на софе и гадать, свалится мне сейчас на шею эта тварь или нет!

Она звонко рассмеялась и грациозно опустилась на мягкое ложе.

— Видите ли, — сказала она с напускным смирением в голосе, — бежать от Тога — напрасный труд. И тот, которого вы видели, тоже не избежал своей судьбы.

Конан чтото буркнул и присел на край софы, вытащив саблю и держа ее наготове на коленях. Рядом с ним, поджав под себя ноги пристроилась Натала. Она с ненавистью посматривала на прекрасную Талис, чувствуя себя рядом с ней никчемной дурнушкой. От ее внимания не укрылись также пламенные взоры, которыми забрасывала могучего варвара юная стигийка.

— Расскажи нам о городе, — попросил киммериец. — Что за люди живут здесь.

— Ксутал — очень старый город. Много веков назад одно из кочевавших по пустыни племен наткнулось на оазис и осталось в нем жить. Когда именно это случилось, горожане уже и не помнят.

— Горожане не помнят… Значит здесь все же живут люди?

— Да, живут. Их не слишком много, но больше, чем ты думаешь. Ксутал — город, в котором стоит одноединственное здание, поскольку все строение за этими крепостными стенами соединены тысячами коридоров и переходов, и вы могли бы часами и даже сутками бродить по залам и не встретить ни единого человека. Но их тут сотни…

— Как же это? — изумился Конан.

— Видите ли, горожане обычно спят, вся их жизнь проходит в снах, гораздо более реальных для них, чем действительность. Вам наверное доводилось слышать о черном лотосе? На земле нет более ядовитого растения. Но предки ксуталийцев научились так обрабатывать его сок, что он приносил им не смерть, а сны — фантастические, красочные, чудесные, — и с тех пор горожане живут исключительно этими снами. Они иногда просыпаются — едят, пьют, занимаются любовью и вновь возвращаются в свои сны, иногда даже не притронувшись к еде, стоящей на столах. К одному из таких столов вы и попали…

— А что они едят? — перебил ее Конан. — Чтото я нигде в округе не видел ни полей, ни виноградников. А где их сады, поля?

— О, они мудрецы, эти ксуталийцы, или точнее их предки были мудрецами. Они получают еду из воды и воздуха, используя солнечную энергию. Кто знает, до чего они бы додумались еще, не погуби их лотосные сны. К счастью, до того, как они увлеклись ими поголовно и без оглядки, город уже был построен. Вы обратили внимание на светящиеся алмазы? Стоит потереть пальцем такой камень, и он начинает светиться. Потрешь снова — гаснет. И это лишь малая часть древних знаний, большинство их давно утрачено. Впрочем, зачем им это в их снах, похожих на смерть?

— Значит этот тип у ворот тоже спал? — спросил киммериец.

— Несомненно. Человек, погруженный в сон, подаренный соком лотоса, подобен мертвецу. Их тела как бы умирают, а души тем временем странствуют в чудесных видениях. Бедняга у ворот был стражником, — они все несут здесь по очереди стражу, таков обычай, но с тех пор, как была построена эта стена, ни один чужак… Чему же удивляться, когда они спят на посту?

— Так где же все эти люди? — допытывался Конан. — Ты говоришь, их тут сотни. Так где же они?

— Спят, — ответила она, — спят на софах, на шелковых оттоманках, на пушистых шкурах, на атласных подушках, спят, сложив руки на груди, спят…

Варвар вздрогнул, подумав о том, что сотни тел неподвижно лежат гдето рядом, вглядываясь широко раскрытыми остекленевшими глазами в мрак и тишину своих комнат.

— А что за тень похитила одного из них?

Прекрасное лицо стигийки исказилось на миг гримасой страха.

— Это Тог, древний бог, что живет глубоко под землей. Никто не знает, был ли он в оазисе, когда здесь появились первые люди, или пришел сюда с ними. Многие жители Ксутала чтят его как бога. Большую часть времени он проводит гдето в земных недрах, но когда проголодается, то некими тайными тропами поднимается на поверхность. И тогда беда тому, кто повстречается ему на дороге.

Натала охнула от ужаса и обняла Конана рукой за шею с такой силой, словно боялась что ее вотвот разлучат с могучим защитником.

— О, Кром! — ошарашенно воскликнул киммериец. — Как же это? Они что, так и лежат, как бараны, пока этот демон их пожирает?

— А ты отказал бы богу в полагающейся ему жертве? У нас в Стигии людей тоже убивают на алтарях во славу богов, и жертвой может оказаться любой из стигийцев. Так не все ли равно — жрец приносит жертву или бог сам приходит за ней?

— Ну, нет! — гневно воскликнул варвар. — У нас людей в жертву не приносят. Клянусь Кромом, хотел бы я посмотреть на жреца, которому пришло бы в голову зарезать на алтаре киммерийца! Кровь пролилась бы, это верно. Но чья кровь, как ты думаешь?

— Ты варвар! — рассмеялась Талис. — Ты настоящий варвар! Но Тог — очень старый бог, бог кровавый, жаждущий жертв, не забывай об этом!

— Ну что за люди! — гневно бормотал Конан. — Лежать и спать, зная, что проснуться может быть придется в животе у чудовища!

— Такая уж их судьба! — улыбнулась Талис. — Тог лакомился ими с незапамятных времен. Некогда их были тысячи, теперь — жалкие сотни. Еще несколько поколений и останутся единицы, а Тогу придется искать поживу в другом месте или убираться туда, откуда появился. Ксуталийцы знают о том, что их ждет, но даже не помышляют о бегстве, они уже давно смирились с этим. Вы не поверите, но вот уже несколько поколений никто из них не выходит из города дольше, чем на несколько часов. А я видела старинные карты, нарисованные на пергаменте, на них в дне пути в южном направлении указан оазис, еще в дне пути — второй, а там уже до края пустыни недалеко. Но туда никто из граждан теперь не решится пойти. Они хуже растений, всех их погубили лотосные сны. У них есть золотистое вино с чудесными свойствами, которое залечивает любые раны и возвращает силы даже после самых разнузданных оргий, — его они и пьют. И спят, спят…

И все же, несмотря на сонное отупение, все они судорожно цепляются за жизнь, когда приходит их час. Да вы в этом сами убедились. Мне тоже приходилось видеть перепуганных горожан, а однажды весь город переполошило известие, что Тог покинул свое подземелье. Люди бегали по улицам, рвали на себе волосы, пока наконец не выскочили за ворота. Посовещавшись там, они решили бросить жребий и оттащили того, на кого он пал, связанным по рукам и ногам в одну из комнат, чтобы Тог, удовлетворившись жертвой, оставил их в покое.

— Бежим отсюда! — рыдала Натала. — Бежим скорее!

— Замолчи! Еще не время! — шикнул на нее Конан, любуясь белым, словно слоновая кость телом прекрасной стигийки.

— Но скажи, Талис, как ты оказалась в этом городе?

— О, я попала сюда еще ребенком, — ответила она, томно потянувшись и заложив руки за голову. — Я принцесса, как ты наверное уже понял. Меня похитил один из мятежных принцев, что шатался по свету с бандой кушитских лучников, отыскивая место, где смог бы обосновать собственное королевство, пока не заблудился в пустыне. В конце концов и он сам и его люди умерли от жажды. Я обязана жизнью одному из лучников — он, прежде чем испустить дух, посадил меня на верблюда. Это славное животное притащило меня, полумертвую, прямо к воротам этого города. Потом мне рассказали, что однажды утром увидели за воротами мертвого верблюда, а рядом с ним полузасыпанную песком девушку. Горожане принесли меня в город и напоили вином. Так вот я и выжила. Я не знала их языка, но они очень быстро изучили мой. Особенно старались мужчины. И вовсе не потому, что стигийский язык так понравился им, — ради меня они готовы были бросить даже свои сны.

Она бесстыже рассмеялась, бросив откровенный взгляд на киммерийца.

— Их женщины ужасно ревнивы, — продолжала стигийка. — Они кстати, очень красивы, и если бы не желтоватый оттенок кожи, да не опухшие ото сна веки, их красота вообще была бы совершенной. Здешних мужчин прельщает то, что я совсем иная, нежели их женщины. Я, правда, тоже вкусила лотосового сна, но мне это не понравилось. Я предпочитаю жить наяву, а не в розовых снах, как эти желтые лунатики. Ксуталийцы охочи до женских ласк и знают в них толк. Я бы посоветовала тебе своей рукой избавить девушку от мучений прежде, чем они дорвутся до ее тела. Сладострастной похоти этих мучителей не вынести — слишком слаба. Я сама еще в пятнадцать лет приняла участие в мистериях в честь богини Деркето, но где нашим жрецам тягаться с ксуталийцами по этой части. У них вся жизнь проходит в снах и оргиях.

— Какая мерзость! — презрительно сплюнул киммериец.

— О, это дело вкуса, — усмехнулась Талис, опуская глаза.

— Ладно, нам пора, — поднялся Конан, — только время зря тратим. Мы не собираемся сидеть здесь и ждать, пока не появятся эти негодяи или сам Тог. Чем дольше мы здесь находимся, тем больше мне кажется, что в пустыне гораздо уютнее, чем в этом злосчастном городе.

Натала плохо говорила по стигийски, но знала язык достаточно, чтобы понять, о чем идет речь, поэтому она охотно сорвалась с места, готовая не медля ни минуты отправляться в путь.

— Покажи нам дорогу, и мы немедленно уйдем отсюда, — сказал киммериец, не сводя глаз с нагого тела прекрасной Талис. Та, отлично понимая значение блуждающего по ее груди и бедрам жадного взгляда, лениво потянулась, словно персидская кошка.

— Идите за мной, — махнула она рукой и пошла впереди, покачивая бедрами. Они шли по незнакомым залам, но прежде, чем в сердце киммерийца зародилось подозрение, что дело нечисто, остановились в маленькой комнате со стенами, выложенными слоновой костью, и фонтаном, тихо журчавшим в ее центре.

— Ополосни личико, милая, — обратилась Талис к Натале. — Ты вся в пыли, даже в волосах песок.

В голосе стигийки прозвучало столько издевки, что бедная девушка залилась румянцем. Но совет был неплох, как и кем бы он ни был дан, — солнце и песок действительно оставили свои следы на нежной, словно лепесток розы, коже бритунки. Натала забросила за спину свои длинные светлые волосы и нагнулась над фонтаном.

— О, Кром, — пожал плечами киммериец. — Женщина всегда остается женщиной! Тог, не Тог, а ей лишь бы зеркало. Да ведь стоит нам оказаться за воротами, как ты опять покроешься пылью. Ты дашь нам чтонибудь из еды и питья на дорогу? — повернулся он к Талис.

Вместо ответа она прижалась к нему всем телом и положила руки на его бедра. Он чувствовал нежную теплоту ее кожи, пьянящий запах волос дразнил ноздри.

— Зачем тебе пустыня? — горячо шептала она. — Останься со мной! Я научу тебя любви, ты узнаешь самые сокровенные тайны Ксутала. Ты настоящий мужчина, не чета этим сонным мечтателям. А я хочу настоящей любви. Хочу тебя. Мое сердце рвется из груди навстречу тебе, я теряю сознание, чувствуя на своем теле твои руки. Оставайся со мной! Я сделаю тебя королем Ксутала.

Талис обняла варвара за шею и поднявшись на цыпочки, прильнула к нему горячим нагим телом. Конан посмотрел через плечо стигийки на Наталу. Она изумленно следила за происходящим, широко раскрыв свои голубые глаза. Киммериец смущенно кашлянул и одним движением могучей руки отодвинул в сторону черноволосую красавицу. Та удивленно подняла на него глаза, метнула взгляд в сторону Наталы и понимающе улыбнулась.

Глаза Наталы метали молнии, губы перекосились в гневной гримасе. Конан пробурчал чтото себе под нос. Он исповедовал верность в любви не больше любого другого из наемников, но в нем все еще оставались какието крохи врожденной стыдливости — вернейшего союзника Наталы.

Талис пожала плечами и вдруг, словно испугавшись чегото отшатнулась к стене, задев плечом за висевший на ней гобелен.

— Что случилось? — встревоженно спросил Конан. — Ты чтото услышала?

— Оглянись! — протянула она белоснежную руку, показывая на чтото за его плечами.

Конан мгновенно повернулся, выхватив из из ножен саблю. И никого не увидел. За его спиной послышался вздох, шелест, какойто стук. Он вновь повернулся к фонтану. Обе девушки исчезли. По гобелену волной плыла складка, словно ктото только что приподнимал его край. Складка проплыла и разгладилась. И тут гдето за стеной громко закричала Натала.

2

Натала стояла за Конаном, когда он повернулся к выходу и в ту же секунду быстрая и гибкая стигийка зажала ей рукой рот, второй обхватила за талию и с неожиданной силой рванула ее на себя, — прямо в стену, или точнее, в открывшуюся в стене потайную дверь.

Они оказались в абсолютном мраке. Талис, возясь у двери видимо закрывая ее на запор, вынуждена была отпустить Наталу, и та немедленно закричала во весь голос. Смех стигийки, пропитанный смертельным ядом, пронзил темноту.

— Кричи, кричи милая, сколько влезет. Скорее сдохнешь!

Натала замолчала, слышно было, как стучат от страха ее зубы.

— Что я сделала? Что я тебе сделала? Что ты хочешь от меня?

— Да ничего мне от тебя не надо. Сейчас я оттащу тебя вниз по этому коридору, — голос Талис стал злым шипящим, утратив всю свою мелодичность,

— полежишь там немного, пока за тобой не придут, а придут обязательно!

— О боги, сжальтесь надо мной! — всхлипывала Натала и ее голос ломался от страшного предчувствия. — Чем я провинилась перед тобой?

— Мне нужен твой молодец, а ты мешаешь. Я же вижу, что нравлюсь ему. Если бы не ты, он остался бы со мной. Исчезни — и он станет моим.

— Да он скорее горло тебе перегрызет! — воскликнула Натала, безгранично верившая своему возлюбленному.

— Увидим, — рассмеялась Талис со столь же безграничной верой в свои женские чары. — Да тебето что до того: горло он мне перегрызет или к сердцу прижмет. Ты к тому времени будешь нежиться в объятиях жениха из бездны ада!

Хотя Натала, постанывая от ужаса, отбивалась руками и ногами, стигийка скрутила ее словно беспомощное дитя и потащила вниз по коридору. Девушка, помня злорадное предупреждение, молчала. В глубокой тишине слышны были только резкое, спазматическое дыхание Наталы, да сопение стигийки. Внезапно пальцы несчастной бритунки наткнулись на усыпанную алмазами рукоятку кинжала, торчащую изза набедренной повязки Талис. Девушка недолго думая, выхватила кинжал и ударила им сверху вниз, вложив в удар последние силы.

Талис взвизгнула от боли и гнева, пошатнулась и выпустила Наталу из рук. Девушка упала на каменные плиты, но тут же вскочила на ноги, отбежала и прижалась к стене. Она не могла ничего разглядеть в окружавшем ее мраке, но слышала пронзительный голос стигийки — лучшее доказательство того, что убить ее не удалось. Талис выкрикивала грязные ругательства, и в ее голосе было столько злобы, что Натала похолодела.

— Куда ты делась, проклятая сука?! — кричала стигийка. — Ну попадись ты мне в руки! — Описание пыток, уготованных ее сопернице, было красочным и более чем подробным, а язык, которым оно было изложено, заставил бы залиться румянцем стыда самую бесстыжую проститутку Аквилонии.

Талис чтото искала, ощупью шаря по стене руками, и вскоре загорелся тусклый свет — стигийка в ярости забыла об угрожавшей им обеим опасности. Натала увидела в нескольких шагах от себя Талис. Сквозь пальцы левой руки, которыми та сжимала рану в боку, ручейком текла кровь, но стигийка твердо стояла на ногах и в глазах ее пылала смертельная ненависть. Надежда, теплившаяся в душе Наталы, бесследно покинула ее, когда стигийка презрительно стряхнула кровь с ладони и увидела, что удар кинжала не достиг цели — лезвие скользнуло по драгоценным украшениям на набедренной повязке и лишь слегка поцарапало кожу ее грозной противницы.

— Отдай кинжал, гадина! — процедила она сквозь зубы, нагнувшись над скорчившейся у стены девушкой.

Натала понимала, что это последняя возможность отстоять свою жизнь, иной ей уже не представится, но не могла воскресить в себе даже искорки отваги — она впрочем никогда ей не отличалась, — и лишь дрожала всем телом полностью парализованная темнотой, яростью соперницы и безысходностью своего положения. Талис без труда вынула кинжал из ее безвольно повисшей руки и отбросила его во мрак.

— Кусаешься, сука! — она со всего размаху ударила ее окровавленной ладонью по щеке. — Кусаешься? Ну так кровь за кровь! Ты пожалеешь еще о своей дерзости!

Стигийка схватила Наталу за волосы и выволокла на свет. Из стены торчало железное кольцо, с которого свисал шелковый шнур. Девушке показалось, что с ней происходит всего лишь кошмарный сон. Она уже не сопротивлялась, когда Талис, сорвав с нее остатки одежды, подтащила ее руки вверх и затянула на запястьях крепкий узел. Нагая, натянутая словно струна, она висела едва касаясь пола кончиками пальцев, словно заяц, с которого вотвот начнут сдирать кожу. Повернув с огромным трудом голову, она увидела Талис, снимавшую со стены тяжелый кнут с рукоятью, блестевший золотом и алмазами и с семью длинными концами, плетеными из особого шелка, более твердыми и гибкими чем обычные ременные.

Стигийка глубоко вздохнула, с наслаждением размахнулась, и семь жгучих языков пламени обернулись вокруг бедер взвизгнувшей от боли Наталы. Бедная девушка вилась всем телом, стонала, пыталась выдернуть руки из шелковой петли, кричала, выла, начисто забыв о грозной опасности таившейся гдето неподалеку. Жестокая стигийка тоже повидимому забыла об этом, наслаждаясь муками жертвы.

Обезумевшая от боли Натала подняла залитые слезами глаза, собираясь в последний раз взмолиться о пощаде, — и стон замер на ее сразу затвердевших губах, а глаза наполнились неописуемым ужасом.

Взметнувшийся в очередной раз кнут завис в воздухе, когда Талис, встревоженная выражением лица жертвы, быстро, как кошка, повернулась посмотреть на то, что ее так напугало. Но новый противник действовал быстрее. Перед глазами полумертвой от боли Наталы мелькнуло подброшенное с невероятной силой белое тело стигийки — мелькнуло и исчезло в недрах огромного черного облака. Пронзительный вопль разорвал тишину и облако растворилось во тьме.

Еще несколько секунд из мрака коридора доносился умоляющий лепет Талис, затем ее громкие стоны перешли в душераздирающий крик, завершившийся истерическим, диким смехом и все стихло. Натала до боли напрягала глаза, вглядываясь во мрак, в котором исчезла Талис. Она чувствовала, что там таится нечто угрожающее не только ее телу, но и душе.

Мрак вздыбился вдруг гигантской волной, в нем проявилось некоторое бесформенное пятно, образовавшее чтото вроде колоссальной головы с разинутой жабьей пастью, чьи контуры расплывались, словно марево, в голове прорезались два светящихся словно гнилушки, глаза — они притягивали, в них читалось омерзительное, воистину космическое вожделение, и вся эта пульсирующая, похожая на густой черный дым масса клубилась, густела и изменялась. Трудно было сказать — ползет это нечто, идет или летит, но оно двигалось, приближаясь к ней. Вот оно добралось до круга света, падавшего из алмазасветильника, но эта клубившаяся масса не поддавалась свету, даже тогда, когда этот сгущенный мрак оказался на расстоянии вытянутой руки от Наталы, — если бы она могла конечно вытянуть руку, — даже тогда она не различала деталей на этом странном теле, лишь жабья пасть рисовалась вполне выразительно, словно темное пятно на сетчатке ее глаза.

В голове девушки мелькнула мысль, что она возможно уже сошла с ума — ведь никто и ничто не может смотреть одновременно сверху и снизу, из бездонной пропасти и с головокружительной высоты — а ведь было именно так, это нечто смотрело на нее отовсюду. И в то же время, она знала это совершенно определенно, оно было реальным, осязаемым, а если даже обманывало зрение, то уж никак не обманывало тело, которое вдруг ощутило холодное прикосновение не то лапы, не то щупальца. То, что проползло по ее ноге, было холодное, но вместе с тем жгло как раскаленный уголь, скользкое, и в то же время шершавое — оно абсолютно отличалось от чего бы то ни было, хоть раз прикасавшегося к ее телу. Натала вскрикнула от омерзения. В этом прикосновении сконцентрировалась вся непристойность, вся похоть, все распутство, которые копились среди отбросов земной жизни со времен ее зарождения. Она чувствовала такой стыд, такое отвращение, о каких до сих пор не имела понятия. Теперь она отчетливо сознавала, что это чудовище может быть чем угодно, но только не примитивным животным.

Безумный визг девушки разорвал тишину, когда это нечто потянуло ее к себе, выворачивая все суставы и разрывая натянувшиеся до предела мышцы и ткани рук, — но тут гдето высоко вверху послышался треск, какаято огромная масса пронеслась по воздуху и грохнулась на плиты пола.

3

Натала стояла за Конаном, когда он повернулся к выходу и в ту же секунду быстрая и гибкая стигийка зажала ей рукой рот, второй обхватила за талию и с неожиданной силой рванула ее на себя, — прямо в стену, или точнее, в открывшуюся в стене потайную дверь.

Они оказались в абсолютном мраке. Талис, возясь у двери видимо закрывая ее на запор, вынуждена была отпустить Наталу, и та немедленно закричала во весь голос. Смех стигийки, пропитанный смертельным ядом, пронзил темноту.

— Кричи, кричи милая, сколько влезет. Скорее сдохнешь!

Натала замолчала, слышно было, как стучат от страха ее зубы.

— Что я сделала? Что я тебе сделала? Что ты хочешь от меня?

— Да ничего мне от тебя не надо. Сейчас я оттащу тебя вниз по этому коридору, — голос Талис стал злым шипящим, утратив всю свою мелодичность,

— полежишь там немного, пока за тобой не придут, а придут обязательно!

— О боги, сжальтесь надо мной! — всхлипывала Натала и ее голос ломался от страшного предчувствия. — Чем я провинилась перед тобой?

— Мне нужен твой молодец, а ты мешаешь. Я же вижу, что нравлюсь ему. Если бы не ты, он остался бы со мной. Исчезни — и он станет моим.

— Да он скорее горло тебе перегрызет! — воскликнула Натала, безгранично верившая своему возлюбленному.

— Увидим, — рассмеялась Талис со столь же безграничной верой в свои женские чары. — Да тебето что до того: горло он мне перегрызет или к сердцу прижмет. Ты к тому времени будешь нежиться в объятиях жениха из бездны ада!

Хотя Натала, постанывая от ужаса, отбивалась руками и ногами, стигийка скрутила ее словно беспомощное дитя и потащила вниз по коридору. Девушка, помня злорадное предупреждение, молчала. В глубокой тишине слышны были только резкое, спазматическое дыхание Наталы, да сопение стигийки. Внезапно пальцы несчастной бритунки наткнулись на усыпанную алмазами рукоятку кинжала, торчащую изза набедренной повязки Талис. Девушка недолго думая, выхватила кинжал и ударила им сверху вниз, вложив в удар последние силы.

Талис взвизгнула от боли и гнева, пошатнулась и выпустила Наталу из рук. Девушка упала на каменные плиты, но тут же вскочила на ноги, отбежала и прижалась к стене. Она не могла ничего разглядеть в окружавшем ее мраке, но слышала пронзительный голос стигийки — лучшее доказательство того, что убить ее не удалось. Талис выкрикивала грязные ругательства, и в ее голосе было столько злобы, что Натала похолодела.

— Куда ты делась, проклятая сука?! — кричала стигийка. — Ну попадись ты мне в руки! — Описание пыток, уготованных ее сопернице, было красочным и более чем подробным, а язык, которым оно было изложено, заставил бы залиться румянцем стыда самую бесстыжую проститутку Аквилонии.

Талис чтото искала, ощупью шаря по стене руками, и вскоре загорелся тусклый свет — стигийка в ярости забыла об угрожавшей им обеим опасности. Натала увидела в нескольких шагах от себя Талис. Сквозь пальцы левой руки, которыми та сжимала рану в боку, ручейком текла кровь, но стигийка твердо стояла на ногах и в глазах ее пылала смертельная ненависть. Надежда, теплившаяся в душе Наталы, бесследно покинула ее, когда стигийка презрительно стряхнула кровь с ладони и увидела, что удар кинжала не достиг цели — лезвие скользнуло по драгоценным украшениям на набедренной повязке и лишь слегка поцарапало кожу ее грозной противницы.

— Отдай кинжал, гадина! — процедила она сквозь зубы, нагнувшись над скорчившейся у стены девушкой.

Натала понимала, что это последняя возможность отстоять свою жизнь, иной ей уже не представится, но не могла воскресить в себе даже искорки отваги — она впрочем никогда ей не отличалась, — и лишь дрожала всем телом полностью парализованная темнотой, яростью соперницы и безысходностью своего положения. Талис без труда вынула кинжал из ее безвольно повисшей руки и отбросила его во мрак.

— Кусаешься, сука! — она со всего размаху ударила ее окровавленной ладонью по щеке. — Кусаешься? Ну так кровь за кровь! Ты пожалеешь еще о своей дерзости!

Стигийка схватила Наталу за волосы и выволокла на свет. Из стены торчало железное кольцо, с которого свисал шелковый шнур. Девушке показалось, что с ней происходит всего лишь кошмарный сон. Она уже не сопротивлялась, когда Талис, сорвав с нее остатки одежды, подтащила ее руки вверх и затянула на запястьях крепкий узел. Нагая, натянутая словно струна, она висела едва касаясь пола кончиками пальцев, словно заяц, с которого вотвот начнут сдирать кожу. Повернув с огромным трудом голову, она увидела Талис, снимавшую со стены тяжелый кнут с рукоятью, блестевший золотом и алмазами и с семью длинными концами, плетеными из особого шелка, более твердыми и гибкими чем обычные ременные.

Стигийка глубоко вздохнула, с наслаждением размахнулась, и семь жгучих языков пламени обернулись вокруг бедер взвизгнувшей от боли Наталы. Бедная девушка вилась всем телом, стонала, пыталась выдернуть руки из шелковой петли, кричала, выла, начисто забыв о грозной опасности таившейся гдето неподалеку. Жестокая стигийка тоже повидимому забыла об этом, наслаждаясь муками жертвы.

Обезумевшая от боли Натала подняла залитые слезами глаза, собираясь в последний раз взмолиться о пощаде, — и стон замер на ее сразу затвердевших губах, а глаза наполнились неописуемым ужасом.

Взметнувшийся в очередной раз кнут завис в воздухе, когда Талис, встревоженная выражением лица жертвы, быстро, как кошка, повернулась посмотреть на то, что ее так напугало. Но новый противник действовал быстрее. Перед глазами полумертвой от боли Наталы мелькнуло подброшенное с невероятной силой белое тело стигийки — мелькнуло и исчезло в недрах огромного черного облака. Пронзительный вопль разорвал тишину и облако растворилось во тьме.

Еще несколько секунд из мрака коридора доносился умоляющий лепет Талис, затем ее громкие стоны перешли в душераздирающий крик, завершившийся истерическим, диким смехом и все стихло. Натала до боли напрягала глаза, вглядываясь во мрак, в котором исчезла Талис. Она чувствовала, что там таится нечто угрожающее не только ее телу, но и душе.

Мрак вздыбился вдруг гигантской волной, в нем проявилось некоторое бесформенное пятно, образовавшее чтото вроде колоссальной головы с разинутой жабьей пастью, чьи контуры расплывались, словно марево, в голове прорезались два светящихся словно гнилушки, глаза — они притягивали, в них читалось омерзительное, воистину космическое вожделение, и вся эта пульсирующая, похожая на густой черный дым масса клубилась, густела и изменялась. Трудно было сказать — ползет это нечто, идет или летит, но оно двигалось, приближаясь к ней. Вот оно добралось до круга света, падавшего из алмазасветильника, но эта клубившаяся масса не поддавалась свету, даже тогда, когда этот сгущенный мрак оказался на расстоянии вытянутой руки от Наталы, — если бы она могла конечно вытянуть руку, — даже тогда она не различала деталей на этом странном теле, лишь жабья пасть рисовалась вполне выразительно, словно темное пятно на сетчатке ее глаза.

В голове девушки мелькнула мысль, что она возможно уже сошла с ума — ведь никто и ничто не может смотреть одновременно сверху и снизу, из бездонной пропасти и с головокружительной высоты — а ведь было именно так, это нечто смотрело на нее отовсюду. И в то же время, она знала это совершенно определенно, оно было реальным, осязаемым, а если даже обманывало зрение, то уж никак не обманывало тело, которое вдруг ощутило холодное прикосновение не то лапы, не то щупальца. То, что проползло по ее ноге, было холодное, но вместе с тем жгло как раскаленный уголь, скользкое, и в то же время шершавое — оно абсолютно отличалось от чего бы то ни было, хоть раз прикасавшегося к ее телу. Натала вскрикнула от омерзения. В этом прикосновении сконцентрировалась вся непристойность, вся похоть, все распутство, которые копились среди отбросов земной жизни со времен ее зарождения. Она чувствовала такой стыд, такое отвращение, о каких до сих пор не имела понятия. Теперь она отчетливо сознавала, что это чудовище может быть чем угодно, но только не примитивным животным.

Безумный визг девушки разорвал тишину, когда это нечто потянуло ее к себе, выворачивая все суставы и разрывая натянувшиеся до предела мышцы и ткани рук, — но тут гдето высоко вверху послышался треск, какаято огромная масса пронеслась по воздуху и грохнулась на плиты пола.

4

Натала из последних сил пыталась освободиться, сбросить шнур, врезавшийся в запястья. Ее взгляд неотрывно следил за краем тьмы, сгущавшейся за кругом света. Там исчез Конан, увлеченный демоном, и девушка, напрягая слух, еще некоторое время слышала сопение варвара, свист его сабли и грохот ударов, затем шорох, похожий на шум лавины сползающей с гор, сменившийся мертвой и глухой тишиной. Голова Наталы упала на грудь, тело безжизненно повисло на шелковом шнуре.

Она очнулась, услышав шаги, подняла голову и увидела вынырнувшего из темноты варвара. Вздох, выражавший одновременно облегчение и ужас, вырвался из ее опухших губ и эхом понесся по бесконечному коридору. Лицо варвара представляло собой сплошной синяк, словно ктото долго и старательно колотил по нему бревном, кровь из рассеченной на голове кожи заливала глаза. Губы были искусаны и разбиты, руки, ноги и все тело покрывали глубокие раны. Хуже всего выглядели грудь и шея, они почернели и опухли, кожа свисала с них клочьями, казалось их долго и безжалостно пороли бичом.

— Ах, Конан! — рыдала Натала. — Как тебе досталось!

Опухшие губы киммерийца исказила гримаса презрительного пренебрежения к собственным ранам. Он тяжело дышал, и его волосатая, залитая потом и кровью грудь вздымалась и опадала, словно кузнечные мехи. Он с трудом дотянулся до шелкового шнура, связывавшего запястья девушки, перерезал его кинжалом привалился к стене, пошире расставив дрожащие ноги, чтобы не упасть. Натала прижалась к его плечу и горько и горько заплакала.

— О, Конан! Ты умираешь!

— Нельзя драться с демоном, — тихо прошептал он, — и остаться невредимым.

— Ты убил его? — спросила она с надеждой в голосе. — Правда убил?

— Не знаю. Он свалился в какойто колодец. Не знаю, страшна ли ему вообще сталь…

— Ох, твоя спина! — всплеснула она руками. — Что он с ней сделал!

— Это хвостом, — скривился он от боли. — Он был твердый, словно из стали и жег огнем. Но хуже всего эти щупальца, они давили и мяли меня, словно сотни питонов. Готов поспорить, что все мои кишки змеями расползлись по животу.

— И что нам теперь делать? — всхлипнула девушка.

Он запрокинул голову. Крышка ловушки была плотно захлопнута, ни единого звука не доносилось сверху.

— Там не пройти, — буркнул он. — Там полно трупов, и скорее всего засада. Они думают, что с нами покончено, или просто боятся спускаться в эти коридоры. Выковыряйка вон тот светящийся камушек. Я, когда шел сюда, наткнулся на несколько боковых коридоров. Пойдем туда, не умирать же нам здесь.

Зажав в левой руке камушек — светильник, а в правой — окровавленную саблю, киммериец направился вниз по коридору. Он шел медленно, каждый шаг давался ему с огромным трудом. В его висках пульсировала тупая боль, он ежесекундно облизывал запекшиеся губы.

Через некоторое время камень тускло высветил черное отверстие в стене, куда Конан свернул не колеблясь ни секунды. Сколько они шли этим черным тоннелем, Натала не знала, но в конце концов дошли до какойто лестницы, вскарабкались по ней и остановились перед каменной дверью, запертой на золотой засов.

Девушка нерешительно посмотрела на покачивавшегося на ослабевших ногах великана, в вялой ладони которого дрожал слабый огонек. По стенам метались их огромные тени.

— Открывай же, — бормотал Конан, — там нас ждут. О, Кром! Я принесу тебе такую жертву, о которой понятия не имеет никто в этом городе.

Натала поняла, что варвар бредит. Она вынула из его окровавленной руки светящийся камень, вытащила золотой рычаг и открыла засов. Дверь оказалась завешенной изнутри золотистой шелковой тканью. Бритунка осторожно отодвинула занавеску и заглянула за нее. Ее глазам открылась комната, совершенно пустая, лишь в самом центре ее шумел серебристый фонтан.

Широкая ладонь варвара легла на нагое плечо.

— Отойди в сторону, девушка! — пробормотал он. — Сейчас тут будет жарко!

— Здесь никого нет, — успокоила она его. — Это шумит вода.

— Вода, — облизал он почерневшие губы, — хоть напьемся перед смертью. Она взяла его за руку и словно слепца повела, осторожно ступая к фонтану, с замиранием сердца ожидая, что вотвот в комнату со всех сторон ворвутся воины в пурпурных туниках.

— Я посторожу, а ты пей, — с трудом произнес Конан.

— Пей, пей, я не хочу. Ляг сюда, я омою твои раны.

— Не слышу звона мечей, — удивился он, протирая глаза, словно пытаясь сорвать с них мешавшую пелену.

— Тут никого нет, Конан.

Он ощупью нашел край чаши фонтана, наклонился, погрузил лицо в чистую прозрачную жидкость, и пил, пил, не в силах оторваться. Когда варвар поднял голову, Натала увидела, что безумие уже покинуло его глаза. Он облегченно вытянулся на полу рядом с фонтаном, но выражение чуткой озабоченности не покидало его изуродованного лица, а сабля так и осталась в крепко сжатом кулаке.

Девушка омыла его рваные раны и перевязала самые глубокие из них бинтами из разорванной на широкие полосы шелковой занавески. Занимаясь этой работой, Натала ни на секунду не прерывала лихорадочных раздумий над тем, что им следовало делать дальше. Если они останутся во дворце, их рано или поздно найдут, в этом она не сомневалась. Правда не исключено, что ксуталийцы уже не ищут их, а давно спят гденибудь в своих потайных комнатах, отправив души в бесконечные скитания по миру черного лотоса.

Закончив перевязывать раны, Натала подняла голову — и оторопела.

В алькове, поначалу незамеченном ею, ктото был — сквозь щель в пологе высовывалась мертвенно белая человеческая рука.

Стараясь двигаться как можно тише, чтобы не тревожить киммерийца, Натала, держа кинжал наготове, подкралась к алькову. Умоляя сердце биться тише, она медленно отодвинула полог. На возвышении, похожем на ложе катафалка, покоилось нагое тело женщины с желтоватой кожей. Рядом с ним, на уровне ее плеча стоял нефритовый сосуд с золотистой жидкостью. Вероятно это был тот самый чудесный эликсир, о котором говорила Талис. Натала осторожно наклонилась над спящей чуть ли не касаясь ее груди кончиком кинжала, и схватила сосуд.

Прижав к себе кувшин с драгоценной жидкостью, она пару секунд раздумывала над тем, не стоит ли ей превратить лотосовый сон желтолицей женщины в вечный, но так и не смогла заставить воткнуть кинжал в беззащитное тело, задернула, полог и вернулась к мирно посапывающему в полузабытьи Конану.

Присев рядом с ним, она поднесла сосуд к губам варвара. Тот послушно пару раз глотнул, затем оживился, сел и выхватил кувшин у нее из рук.

— Клянусь Кромом, — сказал он, — это то самое чудесное вино. Откуда?

— Стояло там в алькове, — показала она рукой. — Там спит какаято женщина.

Конан припал губами к краю кувшина и осушил его несколькими огромными жадными глотками.

— О, Кром! — выдохнул он с облегчением. — Я чувствую животворный огонь в своих жилах! Оно придало мне новые силы!

Конан вскочил на ноги.

— Вернемся, Конан, вернемся в тот коридор, пересидим там, пока ты не поправишься!

Ни за что! — воскликнул варвар. — Мы что, крысы, чтобы прятаться по норам мы уйдем из этого проклятого города, и пусть ктото попытается нам помешать!

— А твои раны?

— Я не чувствую никаких ран, — бодро сказа Конан. — Может быть, все дело в том, что я немножко захмелел, но я не чувствую никакой боли!

Он подошел к окну, тоже укрывшемуся от глаз Наталы. Она посмотрела через его плечо. За окном чернело бархатное небо, усыпанное множеством звезд. Внизу серым бесконечным покровом расстилалась пустыня.

— Талис говорила, что этот город — одноединственное здание, — вспомнил Конан, значит комнаты и залы в крепостных башнях тоже соединены со всеми остальными. Нам не повезло.

— Что ты задумал? — спросила она с опаской.

— Там на столе хрустальный кувшин, — сказал он вместо ответа. — Наполни его водой и привяжи к нему ручку из этой вот ткани. Я тоже немного поработаю.

Она повиновалась, а когда закончив с порученным делом, подняла голову, то увидела, что Конан связывает туго скрученные шелковые ленты, оторванные от полога, в длинную веревку, один конец которой уже был привязан к ножке массивного столика из слоновой кости, стоявшего в алькове.

— Попытаем счастья в пустыне, — пояснил варвар. — Талис говорила, что в дне пути отсюда — оазис, в двух — второй. Там мы и переждем, пока затянутся мои раны. Нет, воистину это вино творит чудеса! Только что я был полутрупом, а сейчас мог бы гору свернуть. Эй прикройся наконец чемнибудь!

Натала совсем забыла, что на ней нет ни клочка одежды — впрочем это совсем ее не смущало, — но вспомнив о жаре и палящем солнце, которыми встретит их пустыня, она поспешно набросила на себя шелковую накидку. Киммериец тем временем подошел к окну и без труда выломал решетку, выкованную из какогото желтого металла. Опоясав бедра Наталы веревкой, он затянул петлю, перенес девушку за зеленоватый парапет и осторожно спустил ее вниз. Когда она высвободилась из петли, он втащил веревку обратно и привязал к ней кувшин с водой. Когда кувшин оказался у девушки, Конан сам съехал вниз по веревке.

Как только он ступил на землю, Натала с облегчением вздохнула. Они стояли у подножия городской стены под бархатным куполом звездного неба, лицом к безбрежной пустыне. Девушка понятия не имела об опасностях, подстерегавших их далее, но сердце ее пело от радости, ибо они наконец покинули этот чуть не погубивший их город.

— Если они найдут веревку, то могут отправить за нами погоню, — проговорил Конан, забрасывая за плечо кувшин, — хотя мне кажется, что они теперь побоятся ступить хотя бы на шаг за стену города. Ладно, юг там. Идем.

Конан с совершенно не характерной для него нежностью взял Наталу за руку, и они направились в пустыню, не оглядываясь на холодно поблескивавшую за их спинами стену Ксутала.

— Скажи, Конан, — осмелилась наконец спросить Натала, — там в черном коридоре ты нигде не видал Талис?

— Было темно, я вообще ничего не видел, но ощупывал путь перед собой и знаю, что там никого не было.

— Хотя она чуть не замучила меня на смерть, — шепнула девушка, — но мне жаль ее.

— Это так вот принимают гостей в этом проклятом городе! — гневно воскликнул варвар, но тут же успокоился. — Ничего, они надолго запомнят нас. Их кишки и мозги размазаны чуть ли не по всему городу, а этому их Тогу, думаю досталось похуже чем мне. В концето концов, мы не так уж и плохо выпутались из этой истории. Есть вода, знаем, где искать оазис. Меня правда изрядно исполосовали, да и у тебя на спине сплошь рубцы от бича…

— Это ты виноват! — вспыхнула бритунка. — Если бы ты не пялился, разинув рот, на эту стигийскую кошку…

— О, Кром! — проворчал варвар. — Надо, чтобы небо обрушилось на голову, лишь тогда заставишь женщину забыть о ревности. Я, что ли виноват, что стигийка влюбилась в меня? Все вы женщины такие…

Дорога орлов

В качестве главаря разношерстного Красного Братства Конан более чем когдалибо представлял собой занозу в чувствительной коже короля Йилдиза. Этот монарх, находящийся под каблуком у матери, вместо того чтобы приказать задушить своего брата Тейяспу, как это принято в Туране, дал себя убедить запереть его в замке глубоко в Колхианских Горах к юговостоку от Вилайет в качестве пленника запоросканского разбойника Глега. Чтобы избавиться от еще одной напасти, Йилдиз посылает одного из сильнейших военачальников Тейяспы, генерала Артабана, уничтожить пиратскую крепость в устье реки Запороска. Артабан выполняет поручение, но из преследователя становится преследуемым.

Проигравший в морском сражении корабль качался на окрашенных кровью волнах. На расстоянии полета стрелы от него победитель уплывал прочь, направляясь к иззубренным скалам, что нависали над синими водами. Картина была достаточно обычной на море Вилайет во времена правления Йилдиза, короля Турана.

Корабль, который кренился, словно пьяный, к синеве морских вод, был туранской боевой галерой с высоким носом. Второй был во всем подобен ему. С проигравшего корабля смерть собрала богатый урожай. Высокий полуют был завален мертвыми телами; мертвецы перевешивались через изрубленные поручни, загромождали палубу. Убитые гребцы лежали среди сломанных скамеек.

На полуюте собралась горстка уцелевших — тридцать человек, из которых многие были ранены и истекали кровью. Среди них были представители многих наций, жители Коса, Заморы, Бритунии, Коринфии, Шема, Запороски. Их черты были чертами дикарей, и многие были отмечены шрамами от ударов бича или заклеймены. Многие были наполовину нагими, но та одежда, которая на них была, часто отличалась хорошим качеством — хотя сейчас она была испачкана смолой и кровью. Одни были с непокрытыми головами, на других были надеты стальные шлемы, меховые шапки или полосы ткани, обернутые вокруг голов тюрбанами. Некоторые носили кольчужные куртки, другие были обнажены до пояса и подпоясаны кушаками. Их мускулистые руки и торсы загорели почти дочерна. Драгоценные камни сверкали в серьгах и на рукоятях кинжалов. В руках у них были обнаженные мечи. Темные глаза людей были неспокойны.

Они собрались вокруг человека, который был выше и мощнее остальных, почти гигант. Мышцы его вздулись подобно корабельным канатам. Грива черных волос ниспадала на широкий низкий лоб. Глаза на темном, покрытом шрамами лице сверкали глубокой синевой.

Взгляд этих глаз был устремлен на берег. На этом пустынном отрезке берега между Хаварисом, южным аванпостом королевства Туран, и его столицей Аграпур не было видно ни одного города, ни одной гавани. От береговой линии начинались поросшие деревьями холмы, которые по мере удаления от берега быстро повышались. Вдали виднелись высокие пики Колхианских Гор с покрытыми снегом вершинами, которые заходящее солнце окрашивало в красный цвет.

Великан перевел взгляд на медленно удаляющуюся галеру. Для ее команды смертельная схватка кончилась удачно, и теперь корабль направлялся к пресной речушке, которая выбиралась из холмов меж двух высоких утесов. Капитан пиратов все еще мог различить на полуюте чужой галеры высокую фигуру, чей шлем сверкал в лучах низкого солнца. Он хорошо помнил черты лица под этим шлемом, которые мельком увидел в бешенстве сражения: ястребиный нос, черная борода, раскосые черные глаза. Таков был Артабан из Шахпура, до недавнего времени — бич моря Вилайет.

— Мы почти было расправились с дьяволом, — заговорил худой коринфянин. — Что нам теперь делать, Конан?

Гиганткиммериец направился к одному из рулевых весел.

— Иванос, — обратился он к коринфянину, — возьмитесь вместе с Гермио за второе рулевое весло. Медий, возьми еще троих людей и начинай вычерпывать воду. Остальные собачьи души пусть перевяжут свои раны, спускаются и берутся за весла. Выбросьте за борт столько покойников, сколько понадобится, чтобы освободить место.

— Ты собираешься последовать за той галерой к устью речки? — спросил Иванос.

— Нет. Их таран пробил в нашем корабле слишком много дыр, и у нас внутри слишком много воды, чтобы мы могли рисковать ввязаться в еще одну стычку. Но если мы постараемся, то сможем причалить вон к тому мысу.

Они принялись за тяжкий труд продвижения галеры к берегу. Солнце село; туман, подобный синеватому дымку, повис над сумрачными водами. Корабль их недавних противников скрылся в устье реки. Перила правого борта почти касались воды, когда днище пиратской галеры проскрежетало по песку и гальке мыса.

Воды реки Акрим, текущей среди лугов и пашен, были окрашены красным, и горы, что вздымались по обе стороны долины, смотрели вниз на картину почти столь же древнюю, как они. Ужас пришел к мирным жителям долины, ужас в обличье волкоподобных всадников из внешних земель. И они не могли взглянуть с надеждой на замок, что прилепился к отвесному склону горы, ибо там тоже таились угнетатели.

Клан Куруш Хана, одного из малых вождей варварских гирканских племен с востока моря Вилайет, был вытеснен из своих родных степей на запад в результате племенной кровавой вражды. Теперь варварыгирканцы взимали дань с деревень йуэтши в долине реки Акрим. Хотя это был всего лишь обычный набег с целью заполучить скот, рабов и прочую добычу, планы Куруш Хана простирались гораздо дальше. В этих горах уже возникали королевства таким путем.

Прямо сейчас, однако, Куруш Хан, как и его воины, был пьян от крови. Хижины йуэтши лежали в дымящихся развалинах. Захватчики пощадили амбары, потому что в них был фураж. Уцелели и стога — по той же причине. Худощавые всадники носились взадвперед по долине, нанося удары и выпуская зазубренные стрелы. Когда сталь находила цель, мужчины валились со стоном; женщины кричали, когда их, нагих, грубо перебрасывали через луки седел захватчики.

Всадники в бараньих шкурах и высоких меховых шапках заполнили улицы самой большой из деревень долины, которая представляла собой убогое скопище хижин, наполовину каменных, наполовину слепленных из грязи. Выгнанные из своих жалких убежищ жители деревни либо падали на колени, тщетно умоляя о милосердии, либо столь же тщетно пытались убежать, превращаясь в забаву для всадников. Свистели ятаганы, разрубая плоть и кости.

Один из беглецов обернулся с диким криком, когда Куруш Хан настиг его. Плащ гирканца распростерся по ветру как крылья ястреба. В этот миг глазам йуэтши предстало, словно видение, обрамленное бородой лицо с тонким загнутым книзу носом; широкий рукав спадал с руки, которая поднялась вверх, сжимая изогнутый стальной клинок. У йуэтши в руках было одно из немногих действенных орудий в долине: тяжелый охотничий лук с единственной стрелой. С отчаянным воплем он нацелил стрелу, натянул тетиву и выстрелил в тот самый миг, когда гирканец на скаку нанес ему удар. Стрела попала в цель, и Куруш Хан вывалился из седла. Смерть его была мгновенной, ибо стрела пронзила его сердце.

Когда лошадь без всадника умчалась прочь, одна из двух лежащих фигур ценой невероятного усилия поднялась на локте. Это был йуэтши, чья жизнь стремительно покидала его вместе с кровью, что струилась из чудовищной раны, рассекшей ему шею и плечо. Задыхаясь, он посмотрел на вторую фигуру. Борода Куруш Хана торчала кверху, словно в комическом удивлении. Рука йуэтши подогнулась, и он упал лицом в грязь, глотая землю. Он сплюнул кровью, жутко рассмеялся и больше не шевелился. Когда гирканцы добрались до места происшествия, он уже тоже был мертв.

Гирканцы слетелись, как стервятники к мертвой овце, и долго совещались над телом своего хана. Когда они договорили, судьба каждого йуэтши в долине реки Акрим была решена.

Амбары, сараи, хлева, которые пощадил Куруш Хан, взметнулись к небу столбами пламени. Все пленники были перебиты, младенцев бросали живыми в огонь, девочек насиловали и бросали на залитых кровью улицах. Рядом с телом хана выросла груда отрубленных голов. Всадники подъезжали галопом, держа страшные трофеи за волосы, и бросали их в чудовищную кучу. Каждое место, где мог бы скрываться уцелевший бедняга, было проверено и вскрыто.

Один из гирканцев, проверяя стог сена, заметил в нем шевеление. С волчьим возгласом он расшвырял сено и вытащил на свет свою жертву. Это была девушка, но отнюдь не обезьяноподобная коренастая женщина йуэтши. Сорвав с нее плащ, гирканец впился глазами в едва прикрытое тело красавицы.

Девушка молча сопротивлялась его хватке. Он потащил ее к своей лошади. Затем, быстрая и смертоносная как кобра, она выхватила кинжал у него изза пояса и всадила ему под сердце. Со стоном он повалился на землю, а девушка молниеносно, как самка леопарда, вскочила на лошадь. Лошадь заржала и подалась назад. Девушка развернула ее и понеслась вдоль по долине. Позади нее раздались крики. Гирканцы бросились вдогонку. Над ее головой засвистели стрелы.

Она направляла лошадь прямиком к горной стене на юге долины, где было устье узкого каньона. Здесь путь был опасным, и гирканцы среди камней и валунов замедлили бег лошадей. Но девушка неслась вперед, как гонимый ветром лист, и опережала их на несколько сотен шагов, когда добралась до низкой стены, загораживающей устье каньона. Похоже было, что этот барьер ктото построил, подкатив друг к другу валуны — грубое, но действенное средство защиты. На гребне каменной стены простерли свои перьяветки тамариски. Из небольшой выемки посредине струился ручей. Там были люди.

Девушка увидела их среди камней, и они крикнули ей остановиться. Сперва она решила, что это тоже гирканцы, но затем поняла, что это не так. Они были высокими, крепкого телосложения. Под плащами на них были надеты кольчуги, на головах были остроконечные стальные шлемы. Девушка приняла мгновенное решение. Она соскочила с лошади, взбежала вверх по камням и бросилась на колени, крича:

— Помогите, во имя Иштар милосердной!

К ней шагнул человек, при виде которого она воскликнула:

— Генерал Артабан! — она обняла его колени. — Спаси меня от этих волков, что гонятся за мной!

— Зачем мне рисковать жизнью ради тебя? — равнодушно спросил он.

— Мы с тобой знакомы! Я танцевали перед тобою при дворе короля Аграпура! Я Роксана из Заморы.

— Многие женщины танцевали передо мной.

— Тогда я назову тебе пароль, — в отчаянии воскликнула она. — Слушай!

Когда она шепнула ему на ухо имя, он вздрогнул как от удара и пронзительно уставился на нее. Затем, взобравшись на огромный валун, он обратился к приближающимся всадникам, воздев руку.

— Ступайте своей дорогой в мире, во имя Йилдиза, короля Турана!

Ответом ему был свист выпущенных в него стрел. Он спрыгнул с камня и махнул рукой. Воины вдоль барьера натянули тетиву луков, и стрелы дождем обрушились на гирканцев. Часть всадников попадала из седел. Лошади заржали и заметались. Остальные всадники подались назад, недовольно вопя. Они повернули и поскакали обратно в долину.

Артабан повернулся к Роксане. Это был высокий мужчина в плаще из малинового шелка и кольчужных латах, прошитых золотом. На его одежде были пятна воды и крови, но богатство ее было хорошо заметно. Люди Артабана собрались вокруг него: сорок дюжих туранских моряков, обвешанных оружием. Неподалеку стоял несчастного вида йуэтши со связанными руками.

— Дочь моя, — сказал Артабан. — Изза тебя я нажил врагов в этом далеком краю. Тому причиной имя, которое ты прошептала мне на ухо. Я поверил тебе…

— Если я солгала, пусть с меня снимут кожу!

— Так оно и будет, — мягко пообещал он. — Я лично об этом позабочусь. Ты назвала имя принца Тейяспы. Что тебе известно о нем?

— Три года я делила с ним его изгнание.

— Где он?

Она показала в сторону долины, туда, где башни крепости едва виднелись изза скал.

— Там. В твердыне Глега Запоросканца.

— Ее будет трудно взять, — задумчиво произнес Артабан.

— Пошли за остальными твоими морскими ястребами! Я знаю путь, который приведет вас прямиком в сердце этой крепости!

Он покачал головой.

— Эти, кого ты видишь, это весь мой отряд. — Видя ее недоверие, он добавил: — Меня не удивляет, что ты не веришь. Я расскажу тебе…

С прямодушием, которое его приятелитуранцы находили столь досадным, Артабан поведал ей историю своего падения. Он не пересказывал свои триумфы, которые были слишком хорошо известны, чтобы нуждаться в повторении. Генерал Артабан был знаменит набегами в далекие страны — Бритунию, Замору, Кос и Шем — когда пять лет назад пираты моря Вилайет, действуя согласно с незаконными козаками соседствующих степей, стали представлять серьезную опасность для этого самого западного из гирканских королевств. Король Йилдиз призвал Артабана, чтобы тот исправил положение. Энергичными действиями Артабан победил пиратов, или по крайней мере прогнал их с западных берегов моря.

Но Артабан, будучи азартным игроком, глубоко увяз в долгах. Чтобы получить возможность расплатиться с долгами, он, будучи в одиночном патрульном плавании на своем флагманском корабле, напал на законопослушного торговца из Хурусуна, перебил всех на борту торгового корабля и снял с него груз. Груз он доставил на свою базу, чтобы втайне продать. Однако, хотя вся его команда поклялась молчать, ктото проболтался. Артабан сохранил голову на плечах только ценой повиновения приказу короля Йилдиза, который требовал от него практически самоубийства: пересечь море Вилайет к устью реки Запороска и уничтожить поселения пиратов. Для этого предприятия ему были выделены только два корабля.

Артабан нашел укрепленный лагерь пиратов моря Вилайет и взял его штурмом, поскольку там в тот момент находились лишь небольшие силы пиратов. Остальные направились вверх по реке, чтобы сразиться с бандой бродячих гирканцев вроде банды Куруш Хана, которая напала на местных запоросканцев, живущих по берегам реки, так как пираты были с местными жителями в дружеских отношениях. Артабан уничтожил несколько пиратских кораблей в доках и взял в плен большое количество старых и больных пиратов.

Чтобы устрашить отсутствующих пиратов, Артабан приказал тех, кого взяли живыми, одновременно посадить на кол, поджарить на медленном огне и содрать с них кожу живьем. Этот приговор как раз был в разгаре исполнения, когда вернулись основные силы пиратов. Артабан бежал, оставив один из своих кораблей в руках пиратов. Зная, какое наказание его ждет за невыполнение миссии, он направился к дикому участку югозападного побережья моря Вилайет, где Колхианские Горы подступают к самому берегу. Пираты бросились в погоню за ним на захваченном корабле и догнали Артабана уже в виду западного берега. Последовала яростная битва, которая длилась, пока палубы обоих кораблей не были завалены мертвыми и ранеными. Численное превосходство и лучшее вооружение туранцев, умелое использование Артабаном имевшегося у них тарана позволили им с большим трудом одержать бесславную победу, которую верней будет назвать отсутствием поражения.

— …Итак, мы вытащили галеру на берег реки. Мы могли бы починить ее, но морем Вилайет правит королевский флот, а как только король узнает, что моя миссия потерпела неудачу, меня будет ждать рея. Мы углубились в горы, в поисках сами не знаем чего — дороги прочь из туранских владений, или нового королевства, которым можно править.

Роксана выслушала его и, не высказав никаких замечаний, начала свою повесть. Как было отлично известно Артабану, у королей Турана существовал обычай при восхождении на трон убивать своих братьев и детей своих братьев, чтобы предотвратить возможность гражданской войны. Более того, был и такой обычай: когда король умирал, аристократы и генералы провозглашали королем того из его сыновей, который первым достигнет столицы после смерти короля.

Даже имея такое преимущество, слабый Йилдиз не смог бы победить своего агрессивного брата Тейяспу, если бы не их мать, косская женщина по имени Кушия. Эта кошмарная старуха, подлинная правительница Турана, предпочла Йилдиза, поскольку он был послушнее. Принц Тейяспа отправился в изгнание. Он искал убежища в Иранистане, но обнаружил, что тамошний правитель ведет переписку с Йилдизом, намереваясь отравить принца. Пытаясь добраться до Вендии, принц попал в плен к кочевому племени гирканцев, которые узнали его и продали туранцам. Тейяспа решил, что судьба его решена, но вмешалась мать и не позволила Йилдизу отдать приказ задушить брата.

Вместо этого Тейяспа был заточен в крепости Глега Запоросканца, свирепого главаря банды разбойников, который пришел в долину Акрим много лет назад и обосновался там как феодальный правитель над полудикими йуэтши. Он наживался на них, но не защищал их от внешних врагов. Принцу Тейяспе в его заточении были предоставлены все виды роскоши и порока, долженствующие размягчить его дух.

Роксана рассказала, что она была одной из танцовщиц, посланных для развлечения принца. Она безумно влюбилась в красивого принца и, вместо того, чтобы пытаться повредить ему, стала искать пути вернуть его в мир людей.

— Однако, — заключила она, — принц Тейяспа впал в апатию. В нем невозможно узнать юного орла, который вел своих всадников в зубы бритунских рыцарей и шемитских ассхури. Заточение, вино и сок черного лотоса затупили его чувства. Он сидит на своих подушках, погруженный в транс, и оживает только когда я танцую или пою для него. Но в жилах его течет кровь завоевателей. Он — лев, который спит, и может проснуться.

Когда гирканцы ворвались в долину, я бежала из замка и отправилась на поиски Куруш Хана в надежде найти человека, достаточно храброго, чтобы помочь Тейяспе. Но я увидела, как Куруш Хан был убит, после чего гирканцы превратились в бешеных собак. Я спряталась от них, но они вытащили меня из укрытия. О мой лорд, помоги нам! Что с того, если у тебя лишь горстка людей? Этого бывало достаточно для возникновения королевств. Когда станет известно, что принц на свободе, люди присоединятся к нам! Йилдиз — бездарная посредственность, а его юного сына Ездигерда люди боятся, ибо он свиреп, жесток и угрюм.

До ближайшего туранского гарнизона — три дня пути верхом. Долина Акрим изолирована, она не известна никому, кроме бродячих кочевников и несчастный йуэтши. Здесь, в спокойствии уединения, можно замыслить империю. Ты тоже вне закона. Давай же объединимся, чтобы освободить Тейяспу и возвести его на трон! Если он станет королем, ты обретешь честь и богатство, тогда как Йилдиз не предлагает тебе ничего, кроме позорной смерти на рее!

Она стояла на коленях, держа его за полу плаща. Ее темные глаза сверкали от переполнявших ее чувств. Артабан стоял молча; затем внезапно рассмеялся сочным смехом.

— Нам понадобятся гирканцы, — сказал он, и девушка всплеснула руками с радостным возгласом.

— Стойте!

Конан Киммериец остановился и осмотрелся вокруг, нагибая свою массивную шею. Позади него его товарищи остановились, звеня оружием. Они находились в узком ущелье. По обе стороны возвышались крутые склоны, поросшие низкорослыми скрюченными елями. Впереди небольшой ручей пробивался ключом из земли среди уродливых деревьев и сбегал по мшистому руслу.

— Наконецто вода, — проворчал Конан. — Пейте.

Вчера вечером быстрый марш еще дотемна доставил их к кораблю Артабана, спрятанному на берегу реки. Конан оставил там четверых своих людей, раны которых были самыми серьезными, чинить корабль, а сам вместе с остальными пошел дальше. Конан был уверен, что туранцы ненамного их обогнали, и безжалостно подгонял своих людей в надежде догнать врага и отомстить за кровавое побоище на реке Запороска. Но когда молодая луна зашла, они потеряли след в лабиринте ущелий и брели наугад. Теперь, на рассвете, они нашли воду, но были измучены до предела и основательно заблудились. Единственным свидетельством присутствия человека, которое они видели с самого берега, было нагромождение хижин среди скал. Хижины служили прибежищем неизвестным одетым в шкуры существам, которые с воем убежали при их приближении. Гдето в горах послышался львиный рык.

Из двадцати шести человек отряда Конан был единственным, кто еще сохранил силы.

— Ложитесь спать, — проворчал он. — Иванос, выбери еще двоих, которые будет нести с тобой первую стражу. Когда солнце покажется изза верхушки вон той ели, пусть вас сменят другие трое. Я пойду разведаю дорогу.

Он зашагал вверх по ущелью, и вскоре затерялся среди деревьев. Крутые склоны ущелья постепенно превратились в каменные столбы, которые отвесно вздымались над наклонным, загроможденным камнями, дном ущелья. Вдруг, так внезапно, что от неожиданности могло бы остановиться сердце, из путаницы кустов выпрыгнула дикая косматая фигура и замерла перед пиратом. Конан шумно выдохнул сквозь зубы, меч сверкнул в его руке. Но он остановил удар, видя, что явившийся безоружен.

Это был йуэтши: низкорослый, гномоподобный человек, одетый в бараньи шкуры. У него были длинные руки, короткие ноги и плоское, желтое, с раскосыми глазами лицо, испещренное множеством мелких морщинок.

— Кхосатрал! — воскликнул бродяга. — Что делает человек из Свободного Братства в этих краях, где полно гирканцев?

Он говорил на туранском диалекте гирканского, но с сильным акцентом.

— Кто ты такой? — буркнул Конан.

— Я был вождем йуэтши, — ответил тот с диким смехом. — Меня называли Винашко. Что ты здесь делаешь?

— Что находится за пределами этого ущелья? — ответил вопросом на вопрос Конан.

— Вон за тем гребнем лежит путаница скал и каньонов. Если сумеешь пробраться сквозь нее, выйдешь над широкой долиной Акрим. До вчерашнего дня она была домом для моего племени, а сегодня там лежат только их обугленные кости.

— Там есть пища?

— Да. И смерть. Долина в руках орды гирканских кочевников.

Пока Конан раздумывал над услышанным, шаги заставили его обернуться. Он увидел, что приближается Иванос.

— Ха! — нахмурился Конан. — Я приказал тебе сторожить, пока люди спят!

— Они слишком голодны, чтобы спать, — ответил коринфянин, с подозрением разглядывая йуэтши.

— Кром! — проворчал киммериец. — Я не могу достать еду из воздуха. Придется им потерпеть, пока мы не найдем деревню, которую можно будет разграбить…

— Я могу отвести вас туда, где достаточно еды для целой армии, — вмешался Винашко.

Конан произнес голосом, полным угрозы:

— Не пытайся обмануть меня, приятель. Ты только что сказал, что гирканцы…

— Нет, нет! Здесь неподалеку есть место, о котором они не знают, где мы хранили запасы. Я шел туда, когда увидел тебя.

Конан потряс своим мечом — широким, прямым, обоюдоострым клинком более четырех футов длиной, необычным оружием для здешних земель, где преимущественно пользовались кривыми клинками.

— Тогда веди нас, йуэтши, но первое же неверное движение будет стоить тебе головы!

Йуэтши снова засмеялся диким, пустым смехом и махнул рукой, приглашая их следовать за ним. Он направился к ближайшему утесу, пошарил среди сухих кустов и открыл отверстие в скале. Обернувшись, он кивком подозвал их, нагнулся и исчез внутри.

— Лезть в это волчье логово? — сказал Иванос.

— Чего ты боишься? — спросил Конан. — Мышей?

Он нагнулся и протиснулся в отверстие. Иванос последовал за ним. Конан оказался не в пещере, а в узкой расселине скалы. Над головой виднелась узкая полоска синего утреннего неба, зажатая между отвесных стен, которые с каждым шагом по мере продвижения вперед становились все выше. Конан прошел во мраке около сотни шагов и выбрался на широкую круглую площадку, окруженную нависающими стенами из материала, который на первый взгляд был похож на гигантские медовые соты. Из середины площадки доносился низкий рев. Там была окруженная невысоким бортиком круглая дыра в полу, из которой вырывалось бледное пламя высотой в человеческий рост, слабо освещая пещеру.

Конан с любопытством осмотрелся. Они словно находились на дне гигантского колодца. Пол был из сплошного камня, который был гладким, как будто его отполировали ноги десяти тысяч поколений. Стены, расположенные по слишком правильному кругу, чтобы быть совершенно природного происхождения, были испещрены сотнями квадратных черных углублений в ладонь глубиной, расположенных правильными рядами и столбцами. Стены поднимались, потрясая воображение, и заканчивались небольшим кругом синего неба, где черной точкой висел стервятник. Спиральная лестница, вырезанная в черном камне, начиналась от пола, поднималась, делая половину полного оборота по стенам, и заканчивалась помостом перед большой черной дырой в стене — входом в тоннель.

— Эти отверстия — могилы древнего народа, который жил здесь еще до того, как мои предки пришли к морю Вилайет, — пояснил Винашко. — Об этом народе существует только несколько туманных легенд. Говорят, что они не были людьми, и они грабили и терзали моих предков, пока жрец йуэтши при помощи великого заклинания не заключил их в эти отверстия в стене и не возжег этот огонь, чтобы удерживать их там. Несомненно, их кости давно уже рассыпались в прах. Некоторые люди моего племени пытались вынуть каменные блоки, которые закупоривают их могилы, но камень не поддался их усилиям. — Он указал на груды припасов, сложенные у стены с одной стороны амфитеатра.

— Мое племя хранило здесь запасы на случай голода. Берите, сколько хотите; больше не осталось йуэтши, чтобы съесть их.

Конан подавил дрожь суеверного ужаса.

— Твоему племени нужно было поселиться в этих пещерах. Эту внешнюю расселину один человек может оборонять против целой орды.

Йуэтши пожал плечами.

— Здесь нет воды. Кроме того, когда гирканцы ринулись в долину, у нас не было времени перебраться сюда. Мой народ не был воинственным. Мы хотели только мирно возделывать землю.

Конан покачал головой, неспособный понять такие натуры. Винашко вытаскивал кожаные мешки с зерном, рисом, заплесневелым сыром и вяленым мясом, мехи с кислым вином.

— Пойди приведи когонибудь помочь донести еду, — велел Конан Иваносу, глядя вверх. — Я побуду здесь.

Когда Иванос покинул пещеру, Винашко дотронулся до руки Конана.

— Ты мне веришь?

— Да, клянусь Кромом, — ответил Конан, жуя пригоршню сушеных смокв. — Любой, кто привел меня к еде, мой друг. Но как ты и твое племя добирались сюда из долины Акрим? Это, должно быть, долгий и трудный путь.

Глаза Винашко сверкнули, как у голодного волка.

— Это наша тайна. Я покажу тебе, если ты мне доверишься.

— Когда мой желудок будет полон, — ответил Конан. Рот его был набит смоквами. — Мы преследуем этого черного дьявола, Артабана из Шахпура. Он гдето здесь, в горах.

— Он ваш враг?

— Враг?! Если я до него доберусь, я сделаю из его кожи пару сапог.

— Артабан из Шахпура находится в трех часах верхового пути отсюда.

— Ха! — Конан вскочил с мечом в руке, его синие глаза горели. — Отведи меня к нему!

— Будь осторожен! — воскликнул Винашко. — У него сорок вооруженных туранцев, и к нему присоединился Дайуки с полутора сотнями гирканцев. Сколько людей у тебя, лорд?

Конан молча жевал, нахмурившись. При таком неравенстве сил он не может дать Артабану еще какоенибудь преимущество. За месяцы, что прошли с тех пор, как он стал капитаном пиратов, Конан силой превратил свою команду в превосходных воинов, но это попрежнему было орудие, которое следовало использовать осмотрительно. Сами по себе они были беспечными и непредусмотрительными. Если ими умело руководить, они могли совершить многое. Но без мудрого вождя они бы просто понапрасну отдали жизни.

— Если ты пойдешь со мной, козак, — сказал Винашко, — я покажу тебе то, чего ни один человек кроме йуэтши не видел уже тысячу лет!

— Что именно?

— Дорогу смерти для наших врагов!

Конан шагнул вперед и остановился.

— Подожди, идут красные братья. Слышишь, как мои псы ругаются?

— Отошли их обратно с едой, — шепнул Винашко, когда полдюжины пиратов выбрались из расселины в пещеру. Конан встретил их широким взмахом руки.

— Несите это все назад к ручью, — велел он. — Я же вам сказал, что найду пищу!

— А ты что? — спросил Иванос.

— Обо мне не беспокойтесь. Мне надо поговорить с Винашко. Возвращайтесь в лагерь и набейте брюхо, покусай вас демоны!

Когда шаги пиратов затихли в расселине, Конан хлопнул Винашко по спине с такой силой, что тот пошатнулся.

— Пошли, — сказал Конан.

Йуэтши первым стал подниматься по спиральной лестнице, вырезанной в каменной стене. Над последним рядом могил она заканчивалась перед входом в тоннель. Конан обнаружил, что может стоять в тоннеле, выпрямившись во весь рост.

— Если ты пойдешь по этому тоннелю, — сказал Винашко, — то выйдешь позади крепости запоросканца Глега, которая висит над долиной Акрим.

— Что мне толку от этого? — проворчал Конан, нащупывая дорогу вслед за йуэтши.

— Вчера, когда началась кровавая резня, я некоторое время сражался с гирканскими псами. Когда всех моих соплеменников перерезали, я бежал к выходу из долины, который называется Горло Дива. Там я оказался среди воиновнезнакомцев, которые повалили меня на землю и связали. Они хотели узнать от меня, что происходит в долине. Это были моряки флота короля. Они называли своего начальника Артабаном.

В то время, когда они допрашивали меня, прискакала девушка. Она мчалась, как безумная, а по пятам за ней гнались гирканцы. Когда она спрыгнула с лошади и стала умолять Артабана о помощи, я узнал в ней танцовщицу из Заморы, которая живет в замке Глега. Туча стрел отогнала гирканцев, и затем Артабан вступил в разговор с девушкой, позабыв про меня. Уже три года в замке Глега живет пленник. Я знаю об этом, потому что я отвозил зерно и отгонял овец в крепость. Платили мне позапороски, то есть руганью и затрещинами. Козак, этот пленник — принц Тейяспа, брат короля Йилдиза!

Конан удивленно хмыкнул.

— Девушка, Роксана, открыла это Артабану, и он поклялся помочь ей освободить принца. Пока они разговаривали, гирканцы вернулись и остановились в отдалении. Они жаждали мести, но были осторожны. Артабан приветствовал их и имел беседу с Дайуки, их новым вождем, потому что Куруш Хан был убит. Наконец гирканец взобрался на стену и разделил хлеб и соль с Артабаном. И эти трое составили заговор с целью спасения принца Тейяспы и возведения его на трон.

Роксана обнаружила тайный путь, ведущий в замок. Сегодня, перед самым заходом солнца, гирканцы должны атаковать крепость в лоб. Пока они таким образом будут отвлекать внимание запоросканцев, Артабан и его люди должны пробраться в замок тайным путем. Роксана откроет им дверь, они возьмут принца и скроются в горах, чтобы собрать войско. Тем временем, пока они составляли планы, наступила ночь, я перегрыз веревки и убежал.

Ты хочешь мести. Я покажу тебе, как поймать Артабана. Можешь перебить всех, кроме Тейяспы. Ты сможешь либо получить большой выкуп от Кушии за ее сына, либо от короля Йилдиза за убийство брата, либо, если тебе так больше понравится, сам возвести его на трон.

— Покажи, — сказал Конан. Глаза его блестели нетерпением.

Гладкий пол тоннеля, в котором могли ехать три лошади в ряд, наклонно уходил вниз. Время от времени короткие лестничные пролеты вели на более нижний уровень. Некоторое время Конан ничего не видел в темноте. Затем слабое свечение впереди слегка рассеяло мрак. Свечение стало серебряным сиянием, и шум падающей воды наполнил тоннель.

Они стояли у выхода из тоннеля, который был замаскирован полотнищем воды, падающей со скал наверху. Из водоема, который образовался у подножия водопада, неширокий поток сбегал вниз. Винашко показал на выступ, который вел из выхода пещеры по краю водоема. Конан последовал за ним. Пройдя сквозь тонкую завесу воды, он оказался в расселине, которая была как ножевая рана в теле горы. Они имела пятьдесят шагов ширины в самом широком месте. По обе ее стороны возвышались отвесные скалы. Нигде не было ни следа растительности, если не считать буйной поросли вдоль потока. Поток стремился вниз по каменному ложу ущелья и исчезал в узком проломе противоположной каменной стены.

Конан последовал за Винашко вверх по извивающемуся каменному горлу. Через триста шагов они потеряли из вида водопад. Пол поднимался. Вскоре йуэтши остановился и подался назад, предостерегающе взяв за руку своего спутника. На углу каменной стены росло скрюченное деревце. За ним и спрятался Винашко, показывая рукой вперед.

За этим поворотом ущелье тянулось еще на восемьдесят шагов и оканчивалось тупиком. С левой стороны от них скала казалась какойто странной, и Конан некоторое время смотрел на не, прежде чем понял, что видит стену, сложенную человеком. Они находились практически позади крепости, построенной в теснине среди скал. Ее стена поднималось отвесно от края глубокой пропасти. Этот разрыв не был соединен мостом, и единственным входом в стене, повидимому, была тяжелая, окованная железом дверь на середине высоты стены. Напротив нее вдоль скалы шел узкий карниз, который тоже носил следы человеческого труда, в результате которого на него можно было попасть с того места, где они стояли.

— Этим путем выбралась из крепости девушка Роксана, — сказал Винашко.

— Ущелье идет почти параллельно долине Акрим. Оно сужается к западу и в конце концов выходит в долину узкой тесниной, по которой стремится поток. Запоросканцы заблокировали вход камнями, чтобы путь не был виден снаружи тем, кто о нем не знает. Они редко пользуются этой дорогой и ничего не знают о тоннеле за водопадом.

Конан поскреб свой бритый подбородок. Ему очень хотелось самому ограбить замок, но он не видел способа добраться туда.

— Клянусь Кромом, Винашко, я бы хотел посмотреть на это место, о котором ты говоришь.

Йуэтши глянул на могучую фигуру Конана и покачал головой.

— Есть путь, который мы называем Дорогой Орлов, но он не для таких, как ты.

— Ймир! Неужто одетый в шкуры дикарь лучше лазит по скалам, чем горец из Киммерии?! Веди!

Винашко пожал плечами и двинулся назад по ущелью. Они уже снова видели водопад, когда он остановился рядом с чемто, что выглядело как неглубокий желоб, выветрившийся в скальной стене. Присмотревшись, Конан увидел цепочку неглубоких выемок для рук, выбитых в сплошной каменной стене.

— Я бы углубил эти оспины, — проворчал Конан, но тем не менее стал подниматься следом за Винашко, цепляясь за неглубокие выемки пальцами рук и ног. Наконец они достигли верхушки каменного гребня, образующего южную стену ущелья, и уселись на него, свесив ноги.

Ущелье извивалось внизу, под ними, как след змеи. Конан посмотрел поверх противоположной, более низкой стены ущелья в долину Акрим.

Справа от него утреннее солнце стояло высоко над блестящим морем Вилайет. Слева возвышались пики Колхианских Гор со снежными шапками вершин. Бросив взгляд назад, он мог видеть путаницу скал и ущелий, где, как он знал, стояла лагерем его команда.

Дым все еще лениво поднимался вверх от почерневших пожарищ, которые только вчера были деревнями. В глубине долины, на левом берегу реки, были расставлены шатры из шкур. Конан увидел людей, снующих как муравьи среди этих шатров. То были гирканцы, сказал Винашко, и указал Конану на выход из долины, устье узкого каньона, где был лагерь туранцев. Но внимание Конана было поглощено крепостью.

Крепость была прочно поставлена в теснине среди скал между ущельем, которое находилось под ними и долиной. Замок был обращен фасадом к долине и полностью окружен массивной двадцатифутовой стеной. Тяжелые ворота, по обе стороны которых высились башни с узкими бойницами для лучников, главенствовали над внешним склоном. Этот склон был не слишком крут, по нему можно было взобраться пешком и даже верхом, но он был совершенно гол и не предоставлял возможным атакующим никакой защиты.

— Только дьявол может решиться штурмовать эту крепость, — проворчал Конан. — Как мы можем добраться до королевского брата через эту кучу камня? Отведи нас к Артабану, чтобы я смог доставить его голову на Запороску.

— Будь осторожен, если тебе дорога своя собственная голова, — ответил Винашко. — Что ты видишь в ущелье?

— Голый камень, и только вдоль потока полоска зарослей.

Йуэтши оскалился в волчьей ухмылке.

— А ты заметил, что на правом берегу заросли гуще и выше? Слушай. Скрытые завесой водопада, мы можем наблюдать и дождаться, когда туранцы направятся вверх по ущелью. Затем, пока они заняты в замке Глега, мы спрячемся в кустах у потока и нападем на них, когда они будут возвращаться. Мы убьем всех, кроме Тейяспы, а его возьмем в плен. Затем вернемся обратно через тоннель. У тебя есть корабль, на котором мы сможем бежать?

— Да, — ответил Конан, вставая и потягиваясь. — Винашко, есть ли какойнибудь другой спуск вниз с этого лезвия ножа, на котором мы сидим, кроме того, которым мы пришли?

— Есть тропа, которая ведет на восток вдоль гребня и затем спускается в лабиринт ущелий, в одном из которых стоят лагерем твои люди. Смотри, я покажу тебе. Видишь вон ту скалу, похожую на старуху? Около нее надо повернуть…

Конан внимательно выслушал, куда и как надо поворачивать. Но суть объяснений сводилась к тому, что этот опасный путь, более подходящий для каменного козла или серны, чем для человека, не давал возможности попасть в ущелье под ними.

Посреди объяснений Винашко вдруг повернулся и окаменел.

— Что это? — воскликнул он.

Из удаленного гирканского лагеря галопом вырвались всадники и, нахлестывая лошадей, проскакало через мелкую реку. Солнце сверкало на остриях пик. На стене крепости замелькали шлемы.

— Атака! — вскричал Винашко. — Кхосатрал Хел! Они переменили планы; они собирались напасть не раньше вечера. Быстро! Нужно спуститься прежде, чем появятся туранцы.

Они стали спускаться по неглубокому желобу, шаг за шагом, медленно и осторожно.

Наконец они ступили на дно ущелья и поспешили к водопаду. Они добрались до водоема, пересекли карниз и нырнули под водную завесу. Как только они оказались в сумраке позади водопада, Винашко схватил Конана за одетый кольчугой локоть. Сквозь шум воды киммериец расслышал звон стали о камень. Он выглянул наружу через мерцающую стену воды, которая делала все размытым и призрачным, зато скрывала их от взглядов тех, кто находился снаружи. Конан и йуэтши едваедва успели попасть в свое убежище.

По ущелью двигался отряд высоких людей в кольчужных латах и шлемах, обмотанных тюрбанами. Во главе их был человек выше остальных ростом, чернобородый, с ястребиными чертами лица. Конан шумно выдохнул и, положив руку на рукоять меча, подался вперед, но Винашко вцепился в него.

— Во имя богов, козак! — яростно зашептал он. — Не отдавай наши жизни понапрасну. Они у нас в ловушке, но если ты бросишься прямо сейчас…

— Не волнуйся, — ответил Конан с угрюмой ухмылкой. — Я не такой простак, чтобы испортить добрую месть бездумным порывом.

Туранцы пересекали узкий поток. На противоположном берегу они остановились, как будто прислушиваясь. Конан и йуэтши различили за шумом воды отдаленный многоголосый вопль.

— Атака! — шепнул Винашко.

Как будто это было сигналом, туранцы быстро устремились вдоль по ущелью. Винашко коснулся руки киммерийца.

— Останься здесь и наблюдай. Я вернусь и приведу твоих пиратов.

— Поторопись, — сказал Конан. — Если ты не успеешь привести их вовремя, все пропало.

И Винашко исчез, словно тень.

В просторной комнате, роскошное убранство которой составляли тканые золотом гобелены, шелковые диваны и бархатные кушетки, полулежал принц Тейяспа. Он казался воплощением чувственного безделья, одетый в шелка и атлас, с хрустальным кувшином вина возле локтя. Его темные глаза были глазами сновидца, чьи сны навеяны вином и наркотическими снадобьями. Взгляд его покоился на Роксане, которая напряженно сжимала прутья решетки, глядя наружу. Но выражение принца было спокойным и отстраненным. Похоже было, что он нес слышит криков и шума, доносящихся снаружи.

Роксана беспокойно шевельнулась, бросив на принца взгляд через плечо. Она сражалась как тигрица, стараясь удержать принца от падения в глубину вырождения и отказа от всего, которую заботливо подготовили его тюремщики. Роксана не признавала фатализма и пыталась вернуть его к жизни и амбициям.

— Время, — выдохнула она, оборачиваясь. — Солнце в зените. Гирканцы атакуют замок, хлещут лошадей и впустую тратят множество стрел. Запоросканцы пускают в них стрелы и сбрасывают камни. Склон уже завален мертвыми телами, но они атакуют снова и снова, как безумцы. Я должна торопиться. Ты еще воссядешь на золотом троне, о возлюбленный мой!

Она простерлась перед ним и поцеловала его туфли в экстазе обожания, затем поднялась и торопливо вышла из комнаты. Она прошла через другую комнату, в которой десять огромных немых чернокожих несли стражу денно и нощно. По коридору она перебралась во внешний двор, который лежал между замком и задней стеной, в которой была дверь. Хотя Тейяспе не разрешалось выходить без стражи из его комнаты, Роксана могла входить и выходить свободно, когда ей вздумается.

Она пересекла двор и подошла к двери, ведущей в ущелье. Рядом с дверью прислонился к стене один воин, недовольный тем, что его лишили участия в сражении. Хотя тыл крепости казался неприступным, осторожный Глег все равно поставил там стражу. Стражник был согдийцем. Его войлочная шапка съехала набок. Он нахмурился и взялся за пику, когда Роксана приблизилась к нему.

— Что тебе здесь нужно, женщина?

— Я боюсь. Крики и шум испугали меня, лорд. Принц пьян соком лотоса, и некому успокоить мои страхи.

Она бы зажгла огонь в сердце трупа своим видом воплощенного испуга и мольбы. Согдиец ущипнул себя за густую бороду.

— О, не бойся, слабая газель, — сказал он. — Я успокою тебя.

Он положил руку с грязными ногтями ей на плечо и привлек девушку к себе.

— Никто не тронет и пряди твоих волос. Я… ааах!

Прильнув к нему, Роксана вытащила изза кушака кинжал и всадила ему в горло. Одной рукой согдиец вцепился в бороду, второй пытался выхватить меч, да так и замер, затем закачался и тяжело повалился на землю. Роксана вынула связку ключей из его пояса и бросилась к двери. Она распахнула дверь и вскрикнула от радости при виде Артабана и его туранцев на карнизе с противоположной стороны.

Тяжелая доска, которой пользовались в качестве моста, лежала неподалеку, но она была слишком тяжела, чтобы девушка могла с ней управиться. Счастливая случайность позволила девушке воспользоваться доской для вчерашнего побега, поскольку ктото по небрежности оставил ее перекинутой через пропасть и без охраны на несколько минут. Артабан перебросил девушке веревку, которую она привязала к двери. Второй конец веревки держали полдюжины сильных мужчин. Три туранца пересекли бездну, перебирая руками по веревке. Затем они перебросили через пропасть доску для остальных.

— Двадцать человек стеречь мост, — отрывисто бросил Артабан. — Остальные со мной.

Морские волки выхватили мечи и последовали за своим капитаном. Артабан быстро вел их за легконогой девушкой. Когда они вошли в замок, откудато появился слуга и уставился на них. Прежде чем он успел крикнуть, острый как бритва ятаган Дайуки перерезал ему горло. Отряд устремился в комнату, где десять немых вскочили, хватаясь за кривые сабли. Последовал быстрый, яростный, молчаливый бой — беззвучный, если не считать свиста и звона клинков, да шумных вдохов раненых. Три туранца умерли, остальные ворвались во внутреннюю комнату по телам поверженных чернокожих.

Тейяспа поднялся с подушек. Его глаза сверкали прежним огнем, когда Артабан драматически преклонил колени перед ним и поднял рукоять своего окровавленного ятагана.

— Вот воины, которые вернут тебе трон! — воскликнула Роксана.

— Пойдемте быстрее, пока эти запоросканские собаки не обнаружили нас,

— сказал Артабан.

Он окружил Тейяспу своими людьми. Они быстро пересекли комнаты, внутренний двор, и приблизились к двери. Но звон стали был услышан. Когда туранцы пересекали мост, позади них раздались дикие крики. Через двор метнулась крепкая, мощная фигура, одетая в шелк и сталь, а за ней пятьдесят лучников и мечников в шлемах.

— Глег! — вскричала Роксана.

— Сбросьте вниз доску! — взревел Артабан, перепрыгивая на каменный карниз.

По обе стороны пропасти воины взялись за луки, и в воздухе засвистели тучи стрел, летящих в обоих направлениях. Несколько запоросканцев упало, но упали также двое туранцев, которые нагнулись поднять доску, и Глег бросился через мост. Его серые глаза яростно горели изпод остроконечного шлема. Артабан встретил его грудью. В сверкающем водовороте стали туранский ятаган схлестнулся с клинком Глега, и острое лезвие рассекло мощные мускулы шеи запоросканца. Глег пошатнулся и с диким криком сорвался в пропасть.

В мгновение ока туранцы сбросили вслед за ним мост. С противоположной стороны пропасти запоросканцы разразились яростными воплями и принялись с бешеной быстротой осыпать врагов стрелами. Прежде чем спускающиеся по карнизу туранцы выбрались за пределы досягаемости, еще трое пали и пара воинов была ранена, так сильна была буря стрел, поднятая запоросканцами. Артабан разразился проклятиями по поводу потерь.

— Все, кроме вас шестерых, ступайте вперед и проверьте, свободен ли путь, — приказал он. — Я последую за вами вместе с принцем. Мой лорд, я не мог привести лошадь по этому ущелью, но я велю своим псам сделать для тебя носилки из копий…

— Боги да спасут меня от того, чтобы ехать на плечах моих освободителей! — воскликнул принц Тейяспа. — Я снова мужчина! Никогда не забуду этот день!

— Хвала богам! — шепнула Роксана.

Они добрались до водопада. Все, кроме небольшой замыкающей группы, перебрались через поток и выбирались на левый берег, когда на них неожиданно посыпался град стрел. Туча стрел просвистела над водой и обрушилась в их ряды, затем еще одна и еще. Первые из туранцев упали, как пшеница под косой. Остальные с предупредительными криками отпрянули назад.

— Пес! — возопил Артабан, поворачиваясь к Дайуки. — Это твоя работа!

— Я что, приказал своим людям стрелять в меня? — взвизгнул гирканец. Его темное лицо побледнело. — Это какойто новый враг!

Артабан ринулся по ущелью к своим деморализованным воинам, выкрикивая проклятия. Он знал, что запоросканцы соорудят из чегонибудь мост через пропасть и бросятся в погоню, так что он окажется меж двух вражеских сил. Он понятия не имел, кто эти новые враги. Будучи в крепости, он слышал крики битвы, а затем будто бы топот копыт, выкрики и звон стали донеслись из долины. Но запертый в этом узком ущелье, которое заглушало звуки, он не мог сказать наверняка.

Туранцы продолжали падать под стрелами невидимого противника. Некоторые выпустили свои стрелы наугад по кустам. Артабан отбросил в сторону их луки с криком:

— Глупцы! Не тратьте стрел на тени! Возьмите сабли и за мной!

С бешенством отчаяния оставшиеся туранцы бросились в заросли. Плащи их развевались, глаза сверкали. Некоторых остановили стрелы, но остальные попрыгали в воду и перебрались на противоположную сторону. Из кустов на том берегу поднялись дикие фигуры, одетые в кольчуги или нагие до пояса.

— Вперед! — взревел могучий голос. — Режьте их, бейте их!

Туранцы издали вопль удивления при виде вилайетских пиратов. Затем враги схлестнулись. Звон и бряцанье стали отражалось эхом от утесов. Первые туранцы, выбравшиеся на высокий берег, упали обратно в воду с расколотыми черепами. Пираты выскочили на берег, чтобы схватиться с врагами вблизи, по пояс в воде, которая вскоре покраснела от крови. Пираты и туранцы наносили удары и отвечали на них, размахивая оружием в слепой ярости схватки. Кровь и пот заливали им глаза.

Дайуки ворвался в гущу битвы, свирепо сверкая глазами. Его дважды изогнутый клинок расколол голову пирата. Затем Винашко бросился на него с голыми руками, пронзительно вопя.

Гирканец отшатнулся, испуганный дикой ненавистью в лице йуэтши, но Винашко схватил Дайуки за шею и впился зубами ему в горло. Он повис на враге, вгрызаясь все глубже и глубже, не обращая внимания на кинжал, который Дайуки всаживал ему в бок. Кровь брызнула изпод его зубов. Оба оступились и упали в поток. Продолжая рвать и терзать друг друга, они были смыты течением вниз. Над водой показывалось то одно лицо, то другое, пока оба не исчезли навсегда.

Туранцы были отброшены обратно на левый берег, где они недолго противостояли пиратам в кровавой схватке. Затем они не выдержали и бежали туда, где сидел в тени утеса и наблюдал происходящее принц Тейяспа с горсткой воинов, которых Артабан оставил охранять его. Принц трижды делал такое движение, словно хотел выхватить клинок и броситься в бой, но Роксана, прильнув к его ногам, не пускала его.

Артабан, вырвавшись из схватки, поспешил к принцу. Клинок адмирала был в крови по самую рукоять, кольчуга порублена, а изпод шлема струилась кровь. За ним из гущи битвы выбрался Конан, потрясая своим огромным мечом, зажатым в кулаке, подобном кузнечному молоту. Он расшвыривал врагов ударами, которые разбивали щиты, оставляли вмятины в шлемах, пробивали кольчугу и плоть, разрубая кости.

— Хо, шакалы! — ревел он на своем варварском гирканском. — Мне нужна твоя голова, Артабан, и мне нужен тот, кто рядом с тобой, Тейяспа. Не бойся, прелестный принц, я не причиню тебе вреда.

Артабан, оглядевшись вокруг в поисках пути к спасению, увидел желоб, ведущий вверх по каменной стене, и разгадал его назначение.

— Быстрее, мой лорд! — шепнул он. — Вверх по скале! Я задержу варвара, пока вы подниметесь.

— О да, торопись! — взмолилась Роксана. — Я последую за тобой.

Но фатализм принца Тейяспы вновь одержал верх. Принц пожал плечами.

— Нет. Как видно, богам неугодно, чтобы я стремился к трону. Кто может избежать своей судьбы?

Роксана в ужасе схватилась за волосы. Артабан вложил оружие в ножны, прыгнул к желобу и стал взбираться наверх с ловкостью моряка. Но Конан, бросившись к нему, успел схватить Артабана за щиколотку и сдернул туранца со стены, как птицелов птицу, которую поймал за лапку. Артабан рухнул на землю, звеня доспехами. Он попытался откатиться в сторону и вырваться, но в этот миг киммериец пронзил тело туранца мечом, пробив кольчугу и пригвоздив его к земле.

Приближались пираты. С их мечей капала кровь. Тейяспа развел руки в стороны со словами:

— Я принц Тейяспа, и я в вашей власти.

Роксана покачнулась, заслоняя глаза руками. Вдруг быстрее молнии она вонзила свой кинжал в сердце принца. Тейяспа умер мгновенно. В тот миг, когда его тело падало к ее ногам, девушка пронзила кинжалом свою грудь и осела на землю рядом со своим возлюбленным. Со стоном она прижала к себе его голову. Пираты стояли вокруг в благоговейном ужасе, ничего не понимая.

Шум, послышавшийся в ущелье, заставил их поднять головы. Их оставалась жалкая горстка, они были измучены сражением, одежда их была пропитана водой и кровью.

— Сюда движутся люди, — сказал Конан. — Вернемся в тоннель.

Пираты послушались его не сразу, как будто не вполне понимали его слова. Последние из них еще не успели скрыться за водной завесой, а в ущелье уже показалась группа людей, спустившихся сверху, со стороны замка. Конан, подгоняя последних из своих людей пинками и проклятиями, оглянулся и увидел, что ущелье заполнили вооруженные фигуры. Он узнал меховые шапки запоросканцев и белые тюрбаны Имперской Гвардии Аграпура. Тюрбан одного из новоприбывших был украшен пучком перьев райской птицы, и Конан с изумлением узнал по этому и другим признакам генерала Имперской Гвардии, третьего человека в Туранской Империи.

Генерал тоже заметил Конана и хвост процессии пиратов, и выкрикнул приказ. Когда Конан, замыкающий цепь, проходил сквозь стену воды, от основного отряда туранцев отделилась небольшая группа и бросилась к водоему.

Конан крикнул своих людям, чтобы они бежали бегом, повернулся и остановился лицом к водной завесе с внутренней ее стороны, с небольшим круглым щитом убитого туранца и собственным огромным мечом в руках.

Сквозь стену воды прошел гвардеец. Он набрал в грудь воздуха, чтобы закричать, но его крик был оборван сочным ударом, когда меч Конана прошел сквозь его шею. Тело и голова воина отдельно друг от друга свалились в водоем. У второго гвардейца было время ударить смутно различимую фигуру, что возвышалась над ним, но его меч отскочил от щита Конана. В следующий миг он тоже упал в водоем с разрубленным черепом.

Раздались крики, частично заглушенные шумом воды. Конан прижался к стене тоннеля. Буря стрел просвистела сквозь водную завесу, разбрызгивая воду, и отразилась от стен и пола тоннеля.

Быстрый взгляд показал Конану, что его люди уже исчезли во мраке тоннеля. Он бросился бежать вслед за ними, так что когда спустя несколько мгновений гвардейцы снова ринулись сквозь стену падающей воды, они не встретили никого.

Тем временем в ущелье раздались крики, исполненные ужаса, когда вновь прибывшие остановились среди трупов. Генерал опустился на колени перед мертвым принцем и умирающей девушкой.

— Это принц Тейяспа! — вскричал он.

— Принц вне пределов вашей власти, — пробормотала Роксана. — Я бы сделала его королем, но вы отняли у него мужество… отняли все… и я убила его.

— Но я привез ему корону Турана! — воскликнул генерал. — Йилдиз мертв, и народ восстанет против его сына Ездигерда, если ему будет за кем последовать…

— Слишком поздно, — шепнула Роксана, и ее темноволосая голова упала на плечо.

Конан бежал по тоннелю, а позади него отдавался эхом топот преследователейтуранцев. Там, где тоннель выходил в огромное естественное помещение, стены которого хранили в себе могилы забытой расы, он увидел своих людей, которые нерешительно столпились внизу. Одни разглядывали пламя, бьющее из отверстия в полу, другие смотрели вверх на лестницу, по которой они спустились.

— Бегите на корабль! — взревел Конан, приложив к рту сложенные чашей руки.

Слова его отразились странным эхом от черных цилиндрических стен.

Пираты устремились в расселину, которая вела из пещеры во внешний мир. Конан снова повернулся и прижался к стене рядом с самым выходом из тоннеля. Он ждал, пока топот преследователей не стал громче.

Имперская гвардия вынырнула из тоннеля. Снова меч Конана просвистел в воздухе и обрушился на врага, пробивая насквозь кольчугу, кожу и тело, и вгрызаясь в позвоночник. С воплем гвардеец полетел с помоста перед тоннелем головой вниз. Инерция увлекла его мимо спиральной лестницы на середину пола пещеры. Его тело угодило в дыру, из которой вырывался бледный огонь и застряло там, как пробка в бутылке. Пламя погасло с хлопком, погрузив пещеру во мрак, который лишь едва рассеивался слабым светом из отверстия в потолке высоко вверху.

Конан не видел, куда упало тело гвардейца, потому что смотрел в тоннель, готовый встретить очередного врага. Следующий гвардеец показался наружу, но отпрыгнул назад, когда Конан свирепо бросился на него. Раздался шум голосов; стрела просвистела рядом с головой Конана, ударила в противоположную стену пещеры и сломалась о черный камень.

Конан повернулся и стал спускаться по каменной лестнице, прыгая через три ступени. Спустившись вниз, он увидел Иваноса, который подгонял последних пиратов к расселине. Они были от Конана на противоположной стороне пещеры, на расстоянии, которое он мог бы покрыть примерно в десять прыжков. Слева от расселины, на высоте примерно пять ростов Конана над полом, из тоннеля высыпала туранская гвардия и устремилась вниз по лестнице. Несколько гвардейцев на бегу выпустили стрелы в киммерийца, но освещение было слабым, а он двигался так быстро, что они промахнулись.

Однако в тот миг, когда ноги Конана коснулись пола, появилась еще одна действующая сила. Каменные блоки, загораживающие отверстия могильных отверстий, со скрежетом поползли внутрь. Сначала шевельнулись лишь несколько каменных блоков, затем они стали двигаться десятками. Словно личинки, выползающие из коконов, обитатели могил стали выбираться наружу. Конан успел сделать только три прыжка к расселине, когда путь ему преградила дюжина тварей.

Они имели тела, смутно напоминающие человеческие, но белые и совершенно лишенные волос, тощие и волокнистые, как будто от долгого поста. Пальцы их рук и ног оканчивались огромными загнутыми когтями. У них были огромные глаза с тяжелым неприятным взглядом. Лица их больше напоминали морды летучих мышей, чем человеческие лица: огромные уши, маленькие вздернутые носы и здоровенные пасти, из которых торчали заостренные, как иглы, клыки.

Первыми добрались до пола те существа, которые выбирались из нижнего яруса камер. Но верхние ярусы тоже продолжали открываться, и твари выбирались из камер сотнями. Они сноровисто спускались вниз по испещренной отверстиями стене, цепляясь когтями. Те, которые добрались вниз первыми, увидели последних пиратов, когда те входили в расселину. Указывая на них когтистыми пальцами и пронзительно вереща, ближайшие к расселине твари бросились туда.

У Конана волосы встали дыбом от свойственного варварам ужаса перед опасностями сверхъестественного происхождения. Он узнал в тварях чудовищных «брылюк» из запоросканских легенд — созданий, которые и не люди, и не звери, и не демоны, но одновременно и то, и другое, и третье отчасти. Их почти человеческий разум служил их звериной жажде человеческой крови, а их сверхъестественные способности позволили им выжить, хотя они были заточены в могилах в течение столетий. Созданий тьмы удерживало взаперти магическое пламя. Когда оно погасло, брылюки вырвались наружу, чудовищно свирепые и алчущие крови.

Те, которые спускались на пол рядом с Конаном, бросились к нему, протягивая страшные лапы. С нечленораздельным ревом киммериец закружился на месте, размахивая мечом, чтобы не подпустить тварей со спины. Меч отсекал здесь голову, там лапу, а одну брылюку разрубил пополам. Но они продолжали напирать, пронзительно вереща. Со стороны спиральной лестницы раздались вопли туранцев. Брылюки набросились на них сверху, подобрались к ним снизу и вонзили клыки и когти в их тела.

Лестница заполнилась корчащимися и дерущимися фигурами. Туранцы бешено отбивались от напирающих на них тварей. Клубок тел, состоящий из гвардейца и нескольких вцепившихся в него брылюк, скатился по лестнице и упал на пол. Вход в расселину был основательно заблокирован визжащими брылюками, которые старались протиснуться туда и погнаться за пиратами Конана. Конан почувствовал, что еще несколько секунд, и они раздавят его своей массой. Ни один выход из пещеры не был доступен.

С яростным ревом Конан промчался через пещеру, однако не в том направлении, которого ждали брылюки. Конан двигался бросками и зигзагами. Меч в его руке превратился в бушующий ураган стали. Киммериец достиг стены в точке непосредственно под помостом, которым оканчивалась спиральная лестница перед входом в тоннель. За ним оставался след неподвижных или корчащихся тел. Твари вцеплялись в него кривыми когтями, разрывали на нем кольчугу, драли на куски одежду, наносили глубокие царапины, из которых текла кровь.

Достигнув стены, Конан отбросил щит, взял меч в зубы, высоко подпрыгнул и ухватился за край отверстия нижнего яруса, которое уже покинул его обитатель. С обезьяньей ловкостью киммерийский горец полез вверх по стене, используя отверстия камер как опоры для рук и ног. В один из моментов, когда голова Конана оказалась на уровне одного из отверстий, ему прямо в лицо уставилась жуткая морда брылюки, которая как раз выбиралась наружу. Кулак Конана молниеносно устремился вперед и попал в ухмыляющуюся морду твари, круша кости. Не задержавшись ни на миг посмотреть, каков был результат удара, Конан полез дальше наверх.

Позади него по стене лезли вверх преследующие его брылюки. Наконец, со вздохом облегчения и ворчанием, он оказался на помосте. Гвардейцы, которые шли последними, увидели, что творится в пещере, и бросились бежать обратно по тоннелю. Несколько брылюк устремились за ними как раз в тот миг, когда Конан показался на помосте.

Твари не успели броситься на него, а он уже был среди них, быстрый и смертоносный, как ураган. Меч Конана принялся крушить белую неестественную плоть, и помост заполнился телами и обрубками тел. На мгновение путь был расчищен от визжащих чудовищ. Конан прыгнул в тоннель и ринулся бежать что было сил.

Впереди него бежали несколько вампиров, а перед ними — гвардейцы. Конан, подбежав к тварям сзади, сокрушил одну, затем еще одну и еще, пока все они не остались лежать позади него, корчась в лужах собственной крови. Конан не снижал темпа, пока не добежал до конца тоннеля. Последние гвардейцы как раз ныряли сквозь водную завесу.

Бросив быстрый взгляд через плечо, Конан увидел, что очередная волна брылюк рвется к нему, протягивая когтистые лапы. Он проскочил сквозь стену воды и оказался рядом с местом, где разыгралась недавняя битва с туранцами. Генерал и его отряд стояли тут же, крича и размахивая руками. Гвардейцы, только что вынырнувшие изза водопада, бросились по карнизу вниз, на землю. Когда сразу за ними выскочил Конан, туранцы продолжали пререкаться, пока громкий крик генерала не перекрыл все голоса:

— Один из пиратов! Стреляйте!

Конан сбежал по карнизу и находился уже на полпути к желобу, ведущему по стене наверх. Гвардейцы, бежавшие впереди него, которые уже успели спуститься в ущелье, обернулись и уставились на него. Конан промчался мимо них такими гигантскими шагами, что лучники, недооценившие его скорость, осыпали стрелами камни позади него. Прежде чем они успели снова выпустить стрелы, Конан добрался до вертикального желоба в скальной стене.

Киммериец скрылся в желобе, стенки которого на мгновение защитили его от стрел окружавших генерала туранцев. Он устремился вверх, цепляясь за выемки руками и ногами, как обезьяна. Пока туранцы пришли в себя настолько, чтобы добежать до желоба и занять позиции напротив, откуда они могли стрелять в него, Конан был уже на высоте шести своих ростов и быстро поднимался еще выше.

Вокруг него снова просвистела туча стрел, со стуком ударяясь о камни. Дветри попали ему в спину, но кольчужная рубашка помешала им пронзить его тело. Еще пара стрел застряла в одежде. Одна попала Конану в правую руку и прошла насквозь под самой кожей.

Со страшным проклятием Конан схватился за наконечник, выдернул стрелу из раны, отбросил ее и продолжал взбираться. Кровь из раны заструилась по его руке. Но когда в него выпустили стрелы следующий раз, он уже был слишком высоко, и долетевшие до него стрелы потеряли силу. Одна попала ему в башмак, но не смогла его проткнуть.

Конан взбирался все выше и выше, и туранцы внизу превратились в крошечные фигурки. Поскольку их стрелы больше не долетали до него, они перестали стрелять. До Конана донеслись отголоски спора. Генерал хотел, чтобы его люди взобрались вверх по желобу за Конаном, а те протестовали, утверждая, что это напрасно, так как пират просто дождется их и срубит им по очереди головы, когда они будут появляться наверху. Конан угрюмо улыбнулся.

Наконец Конан выбрался наверх. Он сел на каменном гребне, свесив ноги в желоб и тяжело дыша. Конан принялся перевязывать раны, отрывая полосы ткани от одежды. Одновременно он осматривался вокруг. Бросив взгляд вперед, поверх каменной стены, на долину Акрим, он увидел одетых в бараньи шкуры всадников — гирканцев, которые поспешно удирали в сторону гор. За ними гнались всадники в блестящих доспехах — туранские солдаты. Внизу, под ним, туранцы и запоросканцы мельтешили, как муравьи, и в конце концов направились вдоль по ущелью по направлению в крепости, оставив нескольких воинов сторожить Конана, на случай, если он решит спуститься.

Через некоторое время Конан встал, потянулся могучим телом, и обернулся посмотреть на восток, на море Вилайет. Он вздрогнул, когда его острый взор различил корабль. Прикрыв глаза рукой, он увидел, что это туранская галера выбирается из устья речки, где Артабан оставил свой корабль.

— Кром! — пробормотал он. — Значит, трусы поднялись на борт и отплыли, не дожидаясь меня!

Он стукнул кулаком по ладони, издав глубокое горловое ворчание, как рассерженный медведь. Затем он расслабился и коротко рассмеялся. Собственно, ничего другого он от них и не ждал. Как бы то ни было, ему основательно надоели гирканские земли, а на Западе лежало еще множество стран, где он никогда не бывал.

Конан принялся высматривать опасную тропу, ведущую вниз с каменного гребня, которую ему утром показал Винашко.

Тени в лунном свете

Гордость Конана не позволила бы ему быть «мистером королевой» при любой женщине, какой бы она ни была прекрасной и пылкой. Через некоторое время Конан ускользает, чтобы снова посетить родные земли Киммерии и отомстить своим старым врагам, гиперборейцам.

Конану почти тридцать. Его кровные братья среди киммерийцев и асов завоевали жен и породили сыновей, среди которых уже есть такие же взрослые и почти такие же сильные, каким был Конан, когда впервые пустился в приключения в крысиных трущобах Заморы. Но его опыт в качестве корсара и наемника укрепил в нем дух битвы и слишком сильно впитался в его кровь, чтобы он мог последовать их примеру. Когда торговцы приносят весть о новых войнах на Юге, Конан отправляется обратно в гиборейские королевства.

Мятежный принц Коса сражается, чтобы свергнуть Страбонуса, скупого короля этой занимающей обширные земли нации, и Конан оказывается среди своих старых приятелей в армии принца. К несчастью, принц примиряется с королем, и его наемные силы остаются без дела. Наемники, и среди них Конан, образуют незаконную банду Свободных Товарищей, которая совершает набеги на границы Коса, Заморы и Турана равно беспристрастно. В конце концов они смещаются в степи к западу от Моря Вилайет, где присоединяются к банде головорезов, известной как «козаки».

Конан вскоре завоевывает лидерство в этой беззаконной команде и опустошает западные границы Туранской империи, пока его старый работодатель, король Йилдиз, не решает основательно наказать разбойников. Силы под началом Шах Амураса заманивают «козаков» глубоко на территорию Турана и вырезают их в кровавой битве у реки Иллбар.

1

Стремительный бросок лошадей сквозь высокий тростник; тяжелый удар падения, отчаянный вопль. С умирающей лошади, шатаясь, поднялся всадник — стройная девушка в сандалиях и подпоясанной тунике. Ее темные волосы падали на белые плечи; глаза были глазами пойманного в ловушку зверя. Она не смотрела ни на заросли тростника, окружающие небольшой открытый участок, ни на синие воды, что плескались о низкий берег позади нее. Взгляд ее широко открытых глаз был с пристальностью смертного часа устремлен на всадника, который пробился через стену тростника и спешился перед девушкой.

Это был высокий мужчина, худощавый, но крепкий как сталь. С головы до ног он был одет в легкую посеребренную кольчугу, которая облегала его гибкую фигуру, как перчатка. Из под куполообразного шлема, гравированного золотом, его карие глаза насмешливо рассматривали ее.

— Отойди! — ее голос звенел ужасом. — Не прикасайся ко мне, Шах Амурас, не то я брошусь в воду и утону!

Он рассмеялся, и его смех был подобен мурлыканью меча, выскальзывающего из шелковых ножен.

— О нет, ты не утонешь, Оливия, дочь недоразумения, поскольку здесь слишком мелко, и я успею схватить тебя прежде, чем ты доберешься до глубокого места. Боги видят, это было славно — поохотиться за тобой, и все мои люди остались далеко позади. Но к западу от Вилайета нет лошади, которая смогла бы долго обгонять Ирема. — Он кивнул в сторону высокого тонконогого степного скакуна.

— Отпусти меня! — взмолилась девушка. Слезы отчаяния катились по ее щекам. — Разве я мало страдала? Есть ли еще какоенибудь унижение, страдание, боль, которым ты меня не подвергал? Как долго должны длиться мои мучения?

— Так долго, пока мне доставляют удовольствие твои слезы, мольбы, хныканье и то, как ты корчишься, — ответил он с улыбкой, которая постороннему могла показаться милой. — Ты удивительно мужественна, Оливия. Мне интересно знать, надоешь ли ты мне когданибудь, как надоедали все женщины до тебя. Ты всегда столь свежа и незапятнанна, что бы я с тобой ни делал. Каждый новый день с тобой приносит новую радость.

Иди сюда, нам пора возвращаться в Акиф, где народ продолжает праздновать победу над жалкими козаками — тогда как их победитель занят поимкой бежавшей негодницы. Великолепный и совершенно идиотский побег!

— Нет! — Она отшатнулась и повернулась к воде, плещущей меж тростника.

— Да! — Его вспышка неприкрытой ярости была как искра, высеченная из огнива. С быстротой, на которую неспособно было ее нежное тело, он схватил ее за запястье и выворачивал ей руку — жестокость ради жестокости — пока девушка не упала на колени, крича от боли.

— Дрянь! Тебя нужно бы отвезти назад в Акиф, привязав к хвосту моего коня, но я милосерден, и ты поедешь на луке моего седла. Благодари меня смиренно за эту милость, ты…

Он отпустил ее, выругавшись от неожиданности, и отпрыгнул в сторону, просвистев саблей в воздухе, когда из зарослей тростника выскочило ужасное создание с нечленораздельным воплем ненависти.

Оливия, лежа на земле, увидела нечто, что она приняла за дикаря или безумца, который набросился на Шах Амураса с видом смертельной угрозы. Дикарь был мощного телосложения, обнаженный, если не считать набедренной повязки с поясом, запачканной кровью и высохшей болотной грязью. Его черные волосы слиплись от крови и тины, высохшие струйки крови были на его теле, и длинный прямой меч, который он держал в правой руке, тоже был покрыт запекшейся кровью. Изпод беспорядочно спадавших на лоб волос налитые кровью глаза сверкали синим огнем.

— Гирканский пес! — процедил сквозь зубы дикарь с варварским акцентом. — Дьяволы возмездия привели тебя сюда!

— Козак! — отпрянув, воскликнул Шах Амурас. — Я не знал, что комуто из вас, собак, удалось сбежать! Я думал, что все вы лежите мертвыми в степи у реки Иллбар.

— Все, кроме меня, будь ты проклят! — крикнул тот. — О, как я мечтал об этой встрече, когда полз на брюхе через заросли колючек, когда лежал под камнями, а муравьи жрали мое тело, когда полз, захлебываясь в болотной грязи — как я мечтал о ней, но никогда не думал, что она состоится! О боги Ада, как я ждал этой минуты!

Кровожадную радость незнакомца было трудно вынести. Его челюсти судорожно сжались, на почерневших губах выступила пена.

— Прочь от меня! — приказал Шах Амурас, следя за ним сузившимися глазами.

— Ха! — Это было рычанием дикого волка. — Шах Амурас, великий лорд Акифа! Будь ты проклят, как рад я тебя видеть — тебя, который скормил стервятникам моих товарищей, который разрывал их, привязывая к диким лошадям, который ослеплял их, увечил и калечил. Ах ты пес, грязный пес! — Его голос перешел в безумный вопль, и он бросился на Шах Амураса.

Несмотря на его жуткий вид, Оливия ждала, что он упадет при первом же скрещении мечей. Безумец или дикарь, что мог он сделать, нагой, против одетого в кольчугу повелителя Акифа?

Было мгновение, когда лезвия молниеносно блеснули, словно бы едва коснулись друг друга и тотчас разлетелись. Затем меч мелькнул быстрее сабли и со страшной силой опустился на плечо Шах Амураса. Оливия закричала при виде ярости этого удара. Она явственно различила вместе со звоном кольчуги хруст ломающихся костей. Гирканец отшатнулся, лицо его мгновенно покрыла пепельная бледность, изпод кольчуги текла кровь. Сабля выпала у него из руки.

— Пощады, — хрипло прошептал он.

— Пощады? — Голос незнакомца дрожал от бешенства. — Такой пощады, как ты оказал нам, свинья?!

Оливия закрыла глаза. Это была уже не битва, а кровавая бойня, безумная и яростная, вдохновляемая ненавистью и бешенством, в которой разрешились страдания битвы, массовых убийств, пыток и страшного преследования. Хотя Оливия знала, что Шах Амурас не заслуживает сострадания и жалости ни от одного живого существа, она закрыла глаза и зажала руками уши. Она не могла видеть этот поднимающийся и опускающийся меч, с которого капала кровь, не могла слышать чавкающий звук, с которым он кромсал тело поверженного врага, и захлебывающиеся крики, которые становились все тише и наконец прекратились.

Оливия открыла глаза. Незнакомец отвернулся от окровавленной изуродованной фигуры, которая лишь отдаленно напоминала человека. Грудь победителя вздымалась от усталости или волнения, лоб был покрыт испариной, правая рука забрызгана кровью.

Он не заговорил с ней, даже не глянул в ее сторону. Оливия смотрела, как он направился сквозь тростник к воде, нагнулся и за чтото потянул. Выплыла лодка, которая была укрыта среди зарослей. В этот момент девушка догадалась, что намерен делать незнакомец, и эта догадка побудила ее действовать.

— Подожди! — взмолилась она, вскочила на ноги и, пошатываясь, побежала за ним. — Не оставляй меня! Возьми с собой!

Он обернулся и уставился на нее. Теперь он выглядел подругому. Его воспаленные глаза не были безумными. Как будто кровь, которую он только что пролил, потушила огонь его бешенства.

— Кто ты такая? — требовательно спросил он.

— Меня зовут Оливия. Я была его пленницей. Я убежала. Он преследовал меня. Поэтому он и оказался здесь. О, не оставляй меня! Его воины неподалеку. Они найдут его тело, найдут меня рядом с ним… О!

Девушка застонала от ужаса и заломила белые руки. Он в замешательстве уставился на нее.

— Ты действительно хочешь отправиться со мной? — сурово спросил он. — Ведь я варвар, и я вижу, что ты боишься меня.

— Да, я тебя боюсь, — ответила она. Она была слишком потрясена всем происшедшим, чтобы скрывать свои чувства. — Я не могу сдержать дрожи при виде тебя. Но гирканцев я боюсь больше! О, позволь мне отправиться с тобой! Они подвергнут меня пыткам, если найдут рядом с телом своего мертвого повелителя!

— Что ж, садись.

Он посторонился, и она быстро шагнула в лодку, стараясь не коснуться варвара. Она уселась на носу лодки. Варвар ступил в лодку, оттолкнулся от берега веслом и, используя его как шест, принялся с трудом прокладывать дорогу среди высоких стеблей тростника. Наконец они выбрались на чистую воду. Тогда он взялся работать обоими веслами, делая ровные, сильные, уверенные гребки. Мощные мускулы его торса, плеч и рук напрягались в такт усилиям.

Некоторое время они молчали. Девушка скорчилась на носу лодки, мужчина работал веслами. Она наблюдала за ним с боязливым любопытством. Очевидно было, что он не гирканец, и он не был похож на представителя какойлибо из гиборейских рас. В нем была твердость волка, которая отличает варваров. Его черты лица, принимая в расчет шрамы битв, грязь и кровь последних событий, отражали такую же неукрощенную дикость. Но в них не было тупой злобы или извращенной жестокости.

— Кто ты? — спросила девушка. — Шах Амурас назвал тебя козаком. Ты был в этой банде?

— Я Конан из Киммерии, — буркнул он. — Я был с козаками, как нас называли гирканские псы.

Она имела смутное представление о том, что названная им страна лежит далеко на северозападе, намного дальше самых далеких государств ее расы.

— Я дочь короля Офира, — сказала она. — Мой отец продал меня повелителю шемитов, потому что я отказывалась выйти замуж за принца Коса.

Киммериец удивленно хмыкнул. Губы девушки искривились в горькой усмешке.

— О да, цивилизованные люди иногда продают своих детей дикарям в рабство. И при этом они называют твой народ варварским, Конан Киммериец.

— Мы не продаем своих детей, — проворчал он, свирепо выпятив подбородок.

— Ну вот, я была продана. Но пустынный вождь нашел мне самое лучшее применение. Он хотел купить благосклонность Шах Амураса, и я была в числе даров, которые он привез в Акиф, город пурпурных садов. Потом… — Она вздрогнула и спрятала лицо в ладонях.

— Я должна была бы давно разучиться испытывать стыд, — сказала она наконец. — Но каждое воспоминание для меня — словно удар плетью для раба. Я пребывала во дворце Шах Амураса, пока несколько недель назад он со своим войском не отправился сражаться с бандой чужаков, которые разбойничали на границах Турана. Вчера он вернулся с победой, и в честь его начался огромный праздник. В суматохе, когда все перепились, я нашла возможность бежать из города на украденной лошади. Я думала, что побег мне удастся, но Шах Амурас бросился в погоню за мной. Я опередила его воинов, но от него бежать не смогла. Он настиг меня. И тут появился ты.

— Я лежал и прятался в тростнике, — проворчал варвар. — Я был одним из тех отчаянных парней, Свободных Товарищей, которые жгли и грабили на границах. Нас было пять тысяч, из двух десятков разных народов и племен. Большинство из нас служило наемниками мятежному принцу Коса, и когда он примирился со своим проклятым сюзереном, мы остались без дела. Мы и начали хозяйничать в приграничных землях Коса, Заморы и Турана. Мы не делали между ними разницы. Неделю назад Шах Амурас поймал нас в ловушку на берегу Иллбара. С ним было пятнадцать тысяч человек. Митра! Небо было черным от стервятников. Когда наши цепи сломались, после целого дня битвы, некоторые пытались прорваться на север, другие на запад. Сомневаюсь, чтобы комуто удалось бежать. Степь была полна всадников, которые преследовали беглецов. Я вырвался на восток и долго пробирался по болотам, которые окружают эту часть моря Вилайет.

С тех пор я скрывался в болотах. Только позавчера гирканца прекратили прочесывать тростники в поисках беглецов вроде меня. Я закопался в грязь, как змея, питаясь мускусными крысами, которых ловил и ел сырыми, потому что не мог развести костер. Сегодня утром я нашел эту лодку, спрятанную в тростнике. Я собирался отправиться в море не раньше ночи, но но после того, как я убил Шах Амураса, его псы в кольчугах наверняка быстро возьмут след.

— И что теперь?

— Нас наверняка будут преследовать. Если они не найдут следов, оставленных лодкой, которые я скрыл, насколько мог, они все равно догадаются, что мы направились в море, когда не найдут нас в болотах. Но у нас есть преимущество во времени, и я собираюсь налегать на весла, пока мы не окажемся в безопасном месте.

— Где мы найдем такое место? — безнадежно спросила она. — Вилайет принадлежит гирканцам.

— Коекто так не считает, — угрюмо усмехнулся Конан. — А именно: рабы, которые сбежали с галер и стали пиратами.

— Но что ты намерен предпринять?

— Югозападный берег на сотни миль держат в своих руках гирканцы. Чтобы пересечь северные границы их владений, нам тоже предстоит проделать долгий путь. Я собираюсь двигаться на север, пока не решу, что мы их пересекли. Тогда мы повернем на запад и постараемся высадиться там, где степь необитаема.

— Что, если мы встретимся с пиратами или попадем в шторм? — спросила она. — А в степи мы просто умрем от голода.

— Я не просил тебя отправляться со мной, — напомнил он.

— Прости, — она склонила темноволосую голову. — Пираты, штормы, голодная смерть — все они милосерднее людей Турана.

— Да, — его темное лицо посуровело. — Я с ними еще не рассчитался. Успокойся, девочка. Штормы на Вилайет в это время года бывают редко. Если мы доберемся до степей, от голода не умрем. Я вырос на голой земле. Это проклятые болота, с их вонью и жалящими мухами, чуть не лишили меня силы духа. В горах я тоже дома. Что касается пиратов…

Он уклончиво усмехнулся и сильней налег на весла.

Солнце упало, как тускло блестящий медный шар в озеро огня. Синева моря слилась с синевой неба, и обе превратились в мягкий темный бархат, усыпанный звездами и отражениями звезд. Оливия прилегла на носу мягко покачивающейся лодки, в состоянии полудремы, когда все кажется нереальным. Ей казалось, что она плывет по воздуху: звезды внизу, звезды вверху. Ее молчаливый спутник рисовался темным силуэтом на фоне более мягкой темноты. Весла поднимались и опускались ритмически и непрерывно. Этот человек мог бы быть легендарным перевозчиком, везущим ее через темное озеро Смерти. Но у нее уже не было сил бояться. Убаюканная монотонностью движения, она погрузилась в спокойный сон.

Оливия проснулась с рассветом, чувствуя ужасный голод. Девушку разбудило изменение движения лодки. Конан отдыхал на веслах, смотря кудато вдаль поверх нее. Она догадалась, что он греб всю ночь без передышки, и восхитилась его железной выносливостью. Она повернулась, чтобы проследить за направлением его взгляда, и увидела зеленую стену деревьев и кустарника, поднимающуюся от самого края воды и замыкающую небольшую бухточку, воды которой были неподвижны, как синее стекло.

— Один из многих островов, которых много в этом внутреннем море, — сказал Конан. — Считается, что они необитаемы. Я слышал, что гирканцы редко их навещают. Они в своих галерах обычно держатся поближе к берегу, а мы отплыли далеко. Мы еще до заката потеряли из вида берег.

Несколькими ударами весел он подогнал лодку к берегу острова и привязал веревку к выступающему корню дерева, растущего у самой воды. Ступив на берег, он протянул руку помочь Оливии. Оливия приняла протянутую руку, слегка вздрогнув, потому что рука была запачкана кровью. Прикоснувшись, она ощутила тень той буйной жизненной силы, которой дышало все тело варвара.

Сонное спокойствие сковывало лес, который окаймлял синюю бухту. Гдето далеко за деревьями птица запела свою утреннюю песню. Бриз шелестел листвой и заставлял листья перешептываться. Оливия поймала себя на том, что внимательно прислушивается, сама не зная к чему. Что может таиться в этом безымянном лесу?

Пока она робко всматривалась в тени среди деревьев, чтото с громким хлопаньем крыльев выпорхнуло на свет: огромный попугай. Он уселся на ветку и закачался на ней — блестящий, нефритовозеленый и кровавокрасный. Попугай склонил набок увенчанную хохолком голову и посмотрел на пришельцев блестящими агатовыми глазами.

— Кром! — пробормотал киммериец. — Вот дедушка всех попугаев. Ему, должно быть, тысяча лет. Посмотри, какая злая мудрость в его глазах. Какие тайны ты стережешь, Мудрый Дьявол?

Птица неожиданно расправила яркие крылья и, взмыв со своего насеста, хрипло прокричала: «Йахкулан йок тха, ксуххалла!» С диким пронзительным хохотом, который прозвучал пугающе почеловечески, попугай полетел прочь, в лес, и скрылся в мерцающих сумерках.

Оливия смотрела ему вслед, не в силах отвести взгляд, чувствуя как холодная рука непонятного предчувствия дотронулась до ее спины.

— Что он сказал? — шепнула она.

— Могу поклясться, это были слова человеческого языка, — ответил Конан. — Но какого именно, я не знаю.

— И я не знаю, — отозвалась девушка. — Но он, должно быть, научился им от человека. Человека или… — она засмотрелась в глубину леса и слегка задрожала, сама не зная, почему.

— Кром, до чего я голоден! — буркнул киммериец. — Я бы съел целого быка. Поищем фруктов. Но сначала я смою с себя всю эту грязь и кровь. Прятаться в болотах — грязное занятие.

С этими словами он отложил меч и, зайдя по плечи в синюю воду, принялся совершать омовение. Когда он снова показался из воды, его бронзовое тело сверкало, блестящие черные волосы больше не были слипшимися. Синие глаза, хоть и горели неугасимым огнем, больше не были налитыми кровью и мрачными. Но тигриная ловкость тела и угроза, сквозящая в его облике, не изменились.

Он поднял меч и махнул девушке рукой, чтобы она шла за ним. Они покинули берег, нырнув под арки огромных ветвей. Землю покрывал зеленый ковер травы, который пружинил под их шагами. Между стволами деревьев открывался прекрасный вид.

Через некоторое время Конан заворчал от удовольствия при виде золотых и красноватокоричневых шаров, висящих по нескольку штук рядом среди листвы. Сделав знак девушке, чтобы она села на ствол упавшего дерева, он набросал ей в подол экзотических фруктов, а затем и сам принялся за еду с нескрываемым аппетитом.

— Иштар! — воскликнул он, прервавшись на мгновение. — От самого Иллбара я питался крысами и корнями, которые выкапывал из вонючей грязи. Эти фрукты великолепны, хотя и не слишком питательны. Но если мы съедим достаточно, то наедимся.

Оливия была слишком занята, чтобы ответить. Как только киммериец утолил острый голод, он начал посматривать на свою красивую спутницу с большим интересом, чем до сих пор. Он обратил внимание на ее великолепные темные волосы, на персиковый оттенок ее нежной кожи и округлые очертания ее гибкой фигуры, которые во всей их прелести открывала взору короткая шелковая туника.

Завершив трапезу, объект его пристального внимания взглянул вверх. Встретив жгучий взгляд его прищуренных глаз, девушка вспыхнула ярким румянцем, и выронила остатки фруктов.

Без лишних слов Конан жестом указал, что им нужно продолжить исследование острова. Оливия встала и последовала за ним. Они вышли на большую поляну, по другую сторону которой деревья сплелись в непроходимую чащу. Как только они выбрались на поляну, в чаще послышался шум и треск. Конан, отпрыгнув в сторону и увлекая девушку за собой, едва успел спасти их от чегото, что пролетело в воздухе и ударилось о ствол дерева со страшной силой.

Выхватив меч, Конан пересек поляну и бросился в чащу. Ничто больше не нарушало тишину. Оливия скорчилась на траве, перепуганная и не знающая, что предпринять. Наконец Конан появился, с озадаченной и хмурой миной на лице.

— В чаще ничего нет, — буркнул он. — Но там было чтото…

Он изучил снаряд, который едва не попал в них, и недоверчиво хмыкнул, как будто не мог согласиться с тем, что видел собственными глазами. Это был огромный куб из зеленоватого камня. Он лежал на траве под деревом, ствол которого он сильно повредил при ударе.

— Странный камень для необитаемого острова, — проворчал Конан.

Прекрасные глаза Оливии расширились от изумления. Камень представлял собой правильный куб, несомненно высеченный и обработанный руками человека. Он был удивительно тяжел. Киммериец поднял его обеими руками, уперся ногами в землю, поднял камень над головой, от чего на его руках напряглись и рельефно выступили мускулы, и бросил его изо всех сил как можно дальше от себя. Камень упал в нескольких футах от него. Конан выругался.

— Ни один человек в мире не сможет перебросить этот камень через поляну. Это под силу только осадному орудию. Но здесь нет ни катапульт, ни баллист.

— Может, он был брошен из такого орудия издалека, — предположила девушка.

Конан покачал головой.

— Камень упал не сверху. Он прилетел вон из той чащи. Взгляни на сломанные ветки. Ктото бросил его, как человек может бросить гальку. Но кто? Или что? Пойдем!

Она неохотно последовала за ним в чащу. Внутри внешнего кольца густого кустарника подлесок был не таким густым. Здесь царила полнейшая тишина. На упругой траве не было ничьих следов. И все же именно из этой таинственной чащи прилетел камень, стремительный и смертоносный. Конан пригнулся ближе к траве и покачал головой. Даже его опытным глазам она ничего не говорила о том, кто или что стояло или бежало здесь. Он перевел взгляд на зеленую крышу у них над головами — прочный потолок из густой листвы и сплетенных ветвей. И замер на месте, как громом пораженный.

Очнувшись, с мечом в руке, он стал пробираться назад, увлекая Оливию за собой.

— Прочь отсюда, быстро! — приказал он шепотом, от которого у девушки кровь застыла в жилах.

— Что там? Что ты увидел?

— Ничего, — сдержанно ответил он, не прекращая их осторожного отступления.

— Но что же там? Что прячется в этой чаще?

— Смерть, — ответил он, не сводя взгляда с распростершихся над ними нефритовых арок, что закрывали небо.

Как только они выбрались из чащи, он взял девушку за руку и быстро повел ее между деревьями, пока они не выбрались на поросший густой травой склон, на котором деревья росли редко. По склону они выбрались на низкое плато, где трава была выше, а деревья встречались лишь изредка. Посредине плато возвышалась длинная широкая постройка из полуразрушенного зеленоватого камня.

Они изумленно взирали на представшее перед ними зрелище. Никакие легенды не говорили о том, что на какомлибо острове моря Вилайет существует нечто подобное. Конан и девушка осторожно приблизились к постройке. Мох и лишайники покрывали каменные стены, обвалившийся потолок смотрел в небо пустым провалом. Вокруг было еще много остатков каменных стен, полускрытых травой. Похоже было, что когдато здесь возвышалось много строений. Быть может, целый город. Но теперь только длинная постройка, чтото вроде зала, поднималась к небу, и ее покосившиеся стены были обвиты лианами.

Какие бы двери прежде не стерегли вход в здание, они давно сгнили и обратились в прах. Конан и его спутница остановились в широком дверном проеме и заглянули внутрь. Солнечный свет струился сквозь дыры в крыше и стенах, превращая внутренность постройки в неясное переплетение света и тени. Крепко сжав в руке меч, Конан шагнул внутрь мягкой неслышной походкой охотящейся пантеры, чуть наклонив голову. Оливия на цыпочках последовала за ним.

Оказавшись внутри, Конан удивленно хмыкнул, а Оливия едва сдержала громкий крик.

— Смотри! Смотри же!

— Вижу, — ответил он. — Нечего бояться, это статуи.

— Но какими живыми они выглядят — и какими злыми! — шепнула она, придвигаясь поближе к нему.

Конан и девушка стояли посреди огромного зала, пол которого, сделанный из полированного камня, был покрыт пылью и каменными обломками, упавшими с крыши. Лианы, выросшие между камнями, скрывали отверстия. Высокая крыша, совершенно плоская, поддерживалась толстыми колоннами, которые тянулись рядами вдоль стен. И в каждом промежутке между колоннами стояла странная фигура.

Это были статуи, с виду железные, черные и сверкающие так, словно их постоянно полировали. Они были натуральных размеров и представляли высоких, гибких и сильных мужчин, чьи жестокие лица имели ястребиные черты. Статуи были нагими, и каждая впадина и выпуклость, все суставы и мышцы были воспроизведены с невероятным реализмом. Но самым потрясающим подобием жизни были их гордые и нетерпимые лица. Их черты не были сделаны по одному образцу. Каждое лицо обладало индивидуальными особенностями, хотя в них и было сходство людей одной нации. В статуях, или по крайней мере в их лицах, не было ничего от монотонного единообразия декоративного искусства.

— Кажется, будто они слушают — и ждут! — шепнула девушка, поеживаясь.

Конан постучал рукоятью меча по одной из статуй.

— Железо, — заявил он. — Но, Кром! — в каких формах их отливали?

Он озадаченно покачал головой и пожал могучими плечами.

Оливия робко осмотрелась. В огромном зале было тихо. Ее взгляду предстали только обвитые плющом стены и колонны, да темные фигуры в промежутках между колонн. Ей стало неуютно, захотелось уйти отсюда, однако статуи, похоже, имели странную привлекательность для ее спутника. Он осмотрел их в подробностях и, как истинный варвар, попытался отломать кусок. Но материал, из которого они были сделаны, успешно противостоял его попыткам. Ему не удалось ни повредить статую, ни сдвинуть какуюнибудь с места. Наконец он сдался, бормоча ругательства в изумлении.

— Что за люди послужили для них образцом? — задал он риторический вопрос. — Статуи черные, но не похожи на негров. Я никогда не видел людей, похожих на них.

— Давай выберемся на свет, — попросила Оливия, и Конан кивнул, бросив последний озадаченный взгляд на темные фигуры вдоль стен.

Они выбрались из пыльного зала на яркий свет летнего солнца. Оливия удивилась положению солнца на небе; они пробыли в руинах гораздо дольше, чем она предполагала.

— Давай вернемся в лодку, — предложила она. — Я боюсь этого места. Здесь странно, и здесь присутствует зло. Мы не знаем, когда на нас снова может напасть то, что швырнуло камень.

— Я думаю, мы в безопасности, пока мы не под деревьями, — ответил он.

— Пойдемка.

Плато, склоны которого спускались в лес на востоке, юге и западе, на севере повышалось и переходило в путаницу скалистых утесов, которая была самой высокой точкой острова. Туда и направился Конан, соразмеряя свой размашистый шаг с походкой спутницы. Время от времени он бросал на нее беглый взгляд, и она это чувствовала.

Они добрались до северной оконечности плато и остановились там, глядя на крутизну высоких утесов. По краю плато к востоку и западу от утесов густо росли деревья, цепляясь за обрывистый склон. Конан подозрительно посмотрел на эти деревья, но начал подъем, помогая спутнице взбираться. Скалы не были отвесными, и были изрезаны уступами. Киммериец, рожденный в горной стране, мог бы взбежать по ним вверх, как кошка, но Оливия поднималась с трудом. Снова и снова она чувствовала, как ее поднимают, перенося через препятствие, которое она могла бы преодолеть лишь с большим трудом, и ее изумление невероятной физической силе этого человека все возрастало. Его прикосновения больше не казались ей отталкивающими. Его железная хватка обещала защиту.

Наконец они выбрались на самую вершину. Их волосы развевал морской ветер. От их ног скалы отвесно обрывались вниз на тричетыре сотни футов. Под обрывом лежала узкая полоса прибрежного леса. Посмотрев на юг, они увидели весь остров, который лежал как огромное овальное зеркало. Скошенные склоны от края плато уходили вниз и тонули в ободке зелени, за исключением того места, где устремлялись вверх утесы. Насколько хватало глаз, вокруг простирались синие воды, стеклянногладкие, исчезающие в туманной дымке расстояния.

— Море спокойно, — вздохнула Оливия. — Почему нам не продолжить путь?

Конан, замерший на утесе подобно бронзовой статуе, указал на север. Оливия увидела белое пятнышко, которое казалось подвешенным в дымке.

— Что это?

— Парус.

— Гирканцы?

— Кто может сказать на таком расстоянии?

— Они бросят здесь якорь и обыщут остров в поисках нас! — вскричала она, поддавшись мгновенной панике.

— Не думаю. Они плывут с севера, значит, они не могут нас искать. Они могут остановиться здесь по какойлибо иной причине. В этом случае нам придется прятаться, как только сможем. Но мне кажется, что это либо пираты, либо гирканская галера возвращается из северного набега. В последнем случае они вряд ли бросят здесь якорь. Но мы не можем выйти в море, пока они не скроются из вида, потому что они плывут с той стороны, куда нам плыть. Они, без сомнения, минуют остров сегодня ночью, и на рассвете мы сможем продолжить наш путь.

— Значит, нам придется провести ночь здесь? — Девушка задрожала.

— Это безопаснее всего.

— Тогда давай спать здесь, на скалах, — взмолилась она.

Конан покачал головой, глядя на скрюченные деревья на склонах плато, на раскинувшийся внизу лес — зеленая масса, что, казалось, вытягивала щупальца, пытаясь уцепиться за скалы.

— Слишком много деревьев. Мы будем спать в развалинах.

Оливия издала возглас протеста.

— Ничто тебе там не грозит, — успокаивающе произнес он. — Что бы ни бросило в нас камнем, оно не последовало за нами из леса. В руинах нет никаких следов того, что там гнездится какаянибудь дикая тварь. У тебя нежная кожа, ты привыкла спать в уюте. Я могу спать голым на снегу, и мне это не причинит неудобств, но у тебя будут судороги от росы, если мы будем ночевать снаружи.

Оливия молча согласилась, не находя больше возражений. Они спустились со скал, пересекли плато и снова приблизились к мрачным, окутанным тайной древности руинам. К этому времени солнце опустилось за край плато. Они нашли фрукты на деревьях около утесов. Фрукты послужили им ужином — едой и питьем одновременно.

Южная ночь опустилась быстро, рассыпав по темносинему небу большие белые звезды. Конан вошел в темные развалины, увлекая за собой Оливию, которая шла нехотя. Она задрожала при виде темных фигур в нишах между колонн. В темноте, которую едва рассеивал слабый свет звезд, она не могла различить их очертания, только чувствовала ожидание, скрытое в них. Они ждали, как ждали в течение неведомого числа столетий.

Кона принес полную охапку тонких веток с листьями. Он сложил их в кучу, устраивая ложе для Оливии, и она легла на ветки со странным ощущением человека, который устраивается спать в змеином гнезде.

Каковы бы ни были ее предчувствия, Конан их не разделял. Киммериец сел рядом с ней, прислонившись спиной к колонне, положив на колени меч. Его глаза сверкали в темноте, как у пантеры.

— Спи, девочка, — сказал он. — Мой сон чуток, как сон волка. Ничто не проникнет в этот зал, не разбудив меня.

Оливия не ответила. Лежа на своей постели из веток они смотрела на неподвижную фигуру, слабо различимую в мягкой тьме. Как странно — завязать дружбу с варваром! О ней заботится и защищает ее человек той расы, сказками о которой ее пугали в детстве. Он вырос среди людей угрюмых, свирепых и кровожадных. Его дикость проглядывала в каждом его движении, горела в его глазах. И все же он не причинил ей вреда. А хуже всего обращался с ней человек, которого мир называл цивилизованным. Когда ее усталое тело расслабилось в дремотной неге, и она погрузилась в туманные образы сновидений, ее последней мыслью было волнующее воспоминание прикосновения сильных пальцев Конана к ее нежной коже.

2

Оливия спала, и во сне ее преследовало ощущение скрытого зла, словно образ черной змеи, тайно ползущей среди цветов. Ее сны были обрывочными и яркими — экзотические картинки, разбросанные части незнакомого узора, которые в конце концов сложились в картину, исполненную ужаса и безумия, фоном которой служили циклопические камни и колонны.

Она увидела огромный зал. Его высокий потолок поддерживался каменными колоннами, которые выстроились ровными рядами вдоль массивных стен. Между колонн летали огромные зеленые с алым попугаи. Зал был полон темнокожих воинов с ястребиными лицами. Они не были неграми. Ни их внешность, ни одежды, ни оружие не походили ни на что, известное в мире, в котором жила спящая.

Воины напирали на человека, привязанного к колонне. То был гибкий белокожий юноша, золотые кудри которого спадали на лоб, белизной подобный алебастру. Его красота была не вполне человеческой. Он был словно воспоминание о боге, высеченное из белого мрамора.

Чернокожие воины смеялись над ним, выкрикивали чтото на незнакомом языке. Гибкое обнаженное тело корчилось под их безжалостными руками. Кровь стекала по бедрам цвета слоновой кости и капала на полированный пол. Эхо разносило по залу крики жертвы. Затем, подняв лицо к потолку и небесам над ним, юноша ужасным голосом выкрикнул имя. Кинжал в руке цвета черного дерева оборвал его крик, и золотая голова упала на грудь слоновой кости.

Словно в ответ на этот отчаянный крик раздались громовые раскаты, как от колес небесной колесницы, и среди мучителей возникла фигура, будто материализовавшись из ничего, из воздуха. Фигура была человеческой, но ни один смертный человек никогда не обладал столь нечеловеческой красотой. Между ним и юношей, который безжизненно повис на своих цепях, было несомненное сходство. Но человечности, что скрадывала богоподобность юноши, не было в чертах незнакомца, застывших неподвижно и ужасных с своей красоте.

Чернокожие отпрянули от него. Глаза их сверкали бешеным огнем. Он поднял руку и заговорил, и голос его разошелся глубоким, многократным эхом в молчании зала. Словно в трансе, темнокожие воины продолжали отступать, пока не заняли места вдоль стен в равных промежутках друг от друга. Затем со сжатых губ незнакомца сорвалось чудовищное заклинание и приказ:

— Йахкулан йок тха, ксуххалла!

При звуках страшного крика черные фигуры застыли. Их члены сковала странная неподвижность, они неестественно окаменели. Незнакомец коснулся безвольного тела юноши, и цепи упали. Он поднял мертвое тело на руки. Затем обернулся, его спокойный взор скользнул по безмолвным рядам фигур черного дерева, и он указал на луну, которая заглядывала в зал сквозь оконные переплеты. И они поняли, эти напряженные, застывшие в ожидании статуи, которые были людьми…

Оливия проснулась, как от толчка, на своем ложе из веток. Она вся была в холодном поту. Сердце ее громко стучало в тишине. Она осмотрелась вокруг безумным взглядом. Конан спал, прислонившись к колонне, его голова свесилась на могучую грудь. Серебряное свечение поздней луны пробиралось сквозь дыры в потолке, бросая длинные белые полосы света на пыльный пол. Девушка смутно различала статуи — черные, полные скрытого напряжения, ожидающие. Борясь с истерикой, она увидела, как лунные лучи легко ложатся на колонны и статуи в нишах.

Что это было? Дрожь прошла по статуям, где их коснулся лунный луч. Оцепенение ужаса сковало ее, ибо там, где должна была быть неподвижность смерти, возникло движение: медленное шевеление, странные судороги черных тел, Ужасные крик сорвался с ее губ, когда она сбросила оковы, что держали ее в немой неподвижности. От ее вопля Конан прыжком вскочил на ноги с мечом в руке. Зубы его сверкали в темноте.

— Статуи! Статуи! О, Бог мой, они оживают!

Со страшным криком она прорвалась сквозь пролом в стене, разрывая своим телом лианы, и бросилась бежать — слепо, безумно, оглашая ночь дикими воплями, — пока твердая рука не схватила ее за плечо. Она визжала и барахталась в обхвативших ее руках, пока знакомый голос не проник сквозь туман владевшего ею ужаса, и она не увидела перед собой озадаченное лицо Конана, освещенное лунным светом.

— Что стряслось, девочка, во имя Крома? Тебе приснился кошмарный сон?

Его голос показался ей незнакомым и далеким. С отчаянным всхлипом она обхватила руками его могучую шею и судорожно прижалась к нему, плача и не в силах отдышаться.

— Где они? Они гнались за нами?

— Никто за нами не гнался, — ответил он.

Она села, продолжая все так же прижиматься к нему, и со страхом осмотрелась вокруг. Ее слепое бегство привело их к южному краю плато. Прямо под ними начинался склон, подножие которого скрывалось в густой тени леса. Обернувшись, она увидела руины, ярко освещенные высоко поднявшейся луной.

— Ты их не видел? Статуи двигались, поднимали руки, глаза их сверкали во тьме…

— Я ничего не видел, — нахмурившись, ответил варвар. — Я спал крепче, чем обычно, потому что мне уже очень давно не приходилось спать целую ночь. И всетаки не думаю, чтобы ктото мог войти в зал, не разбудив меня.

— Никто и не входил, — она истерически рассмеялась. — Они уже были там. О, Митра, мы устроились на ночлег посреди них! Овцы забрели спать на бойню!

— О чем ты говоришь? — требовательно спросил он. — Я проснулся от твоего крика, но прежде чем успел осмотреться, ты бросилась наружу через трещину в стене. Я побежал за тобой, чтобы с тобой ничего не случилось. Я решил, что тебе приснился скверный сон.

— Так оно и было! — девушка вздрогнула. — Но реальность оказалась куда страшнее сна. Слушай!

И она рассказала все, что она видела во сне и, как ей казалось, наяву.

Конан слушал очень внимательно. Естественный скептицизм просвещенного человека был ему незнаком. В его мифологии встречались вампиры, гоблины и чернокнижники. Когда она договорила, он некоторое время сидел молча, в задумчивости поигрывая мечом.

— Юноша, которого они пытали, был похож на высокого мужчину, который появился потом? — спросил он наконец.

— Как сын на отца, — ответила она, и нерешительно добавила: — Если можно вообразить плод союза божества со смертным человеком, то это и будет тот юноша. Наши легенды говорят, что в древние времена смертные женщины иногда рождали детей от богов.

— От каких богов? — пробормотал он.

— Эти боги давно забыты, никто не знает их имен. Кто может знать? Они вернулись в спокойные воды озер, в тихие холмы, на берега, что лежат за звездами. Боги столь же непостоянны, как и люди.

— Но если эти статуи — люди, обращенные в железо богом или дьяволом, как могут они оживать?

— Это колдовство луны, — девушка снова задрожала. — ОН указал на луну. Пока на них падает лунный свет, они живут. Помоему, так.

— Но нас никто не преследовал, — пробормотал Конан, бросив взгляд на освещенные луной развалины. — Тебе могло присниться, что они движутся. Я думаю пойти и проверить.

— Нет, нет! — вскричала она, отчаянно схватившись за него. — Быть может, заклинание удерживает их внутри зала. Не возвращайся! Они разорвут тебя на части. О, Конан, давай спустимся в лодку и покинем этот ужасный остров! Гирканский корабль уже наверняка миновал его. Бежим отсюда!

Ее мольбы были столь горячи, что подействовали на Конана. Его любопытство по отношению к статуям уравновешивалось его же суевериями. Он не боялся врагов из плоти и крови, каково бы ни было их превосходство, но намек на сверхъестественность тотчас вызывал к жизни смутные и чудовищные инстинкты страха — наследство варвара.

Он взял девушку за руку. Они спустились по склону и вошли в густой лес, где шептала листва и сонно вскрикивали неизвестные птицы. По деревьями тени сгустились еще плотнее, и Конан шел зигзагами, чтобы избежать самых темных участком. Его взгляд безостановочно бегал по сторонам, и часто устремлялся вверх, на ветки у них над головой. Конан шел быстро, но осторожно. Он так крепко обнял девушку за талию, что она чувствовала, что ее скорее несут, чем ведут. Оба молчали. Единственным звуком был звук быстрых нервных шагов девушки, шорох ее маленьких ног в траве. Так они добрались через лес до воды, которая блестела в лунном свете подобно расплавленному серебру.

— Нам нужно было захватить с собой фруктов, — пробормотал Конан, — но нет сомнений, что мы найдем другие острова. Можно отправляться прямо сейчас. Осталось всего несколько часов до рассвета…

Он не закончил фразу. Веревка, которой была привязана лодка, попрежнему была обмотана вокруг корня дерева. Но на другом ее конце были только раздавленные и разбитые останки лодки, наполовину скрывшиеся под спокойной поверхностью воды.

У Оливии вырвался сдавленный крик. Конан обернулся лицом к густой тени, где таилась неведомая опасность. Ночные птицы внезапно смолкли. Угрожающая тишина воцарилась в лесу. Ветерок не шевелил ветки, и все же листва по непонятной причине слабо трепетала.

Стремительный, как гигантская кошка, Конан схватил Оливию на руки и побежал. Он промчался сквозь тени, как фантом, а в это время сверху и вокруг них чтото ломилось через листву, и шум все приближался и приближался. Затем им в лицо ударил лунный свет, и Конан взбежал по склону плато.

На краю он опустил Оливию на землю и обернулся взглянуть на море сумрака, которое они только что покинули. Листва вздрогнула от внезапного порыва ветра. Больше ничего. Конан тряхнул головой с сердитым ворчанием. Оливия жалась к его ногами, как напуганный ребенок. Она посмотрела на него снизу вверх, глаза ее были темными колодцами страха.

— Что нам делать, Конан? — шепнула она.

Он посмотрел на руины и вновь уставился на лес внизу.

— Пойдем на скалы, — объявил он, помогая ей подняться на ноги. — Завтра я сделаю плот, и мы снова вверим нашу судьбу морю.

— Это не… не ОНИ уничтожили лодку? — Ее слова были полувопросом, полуутверждением.

Конан угрюмо покачал головой, не тратя слов.

Каждый шаг на пути через залитое лунным светом плато был для Оливии нестерпимым ужасом. Но никакие черные фигуры не выбрались украдкой из раскинувшихся развалин, и наконец Конан с девушкой добрались до подножия утесов, которые вздымались над ними в мрачном величии. Здесь Конан остановился в некоторой нерешительности, и наконец выбрал место, защищенное широким выступом, достаточно удаленное от деревьев.

— Ложись и засни, если сможешь, — сказал он. — Я останусь на страже.

Но сон не шел к Оливии, и она лежала без сна, рассматривая руины вдалеке и лес, окружающий плато, пока не стали бледнеть звезды. Восток просветлел, и розовый с золотом рассвет зажег огнями росинки на стеблях травы.

Девушка встала, расправив окоченевшее тело. Мысли ее вернулись к тому, что произошло ночью. В свете утра некоторые из ее ночных страхов казались плодами чрезмерного воображения. Конан наклонился к ней, и его слова заставили ее снова вздрогнуть.

— Перед самым рассветом я слышал скрип дерева и веревок, хлопанье весел. Корабль бросил якорь у берега недалеко от нас. Может быть, это тот корабль, который мы видели вчера вечером. Давай взберемся на скалы и понаблюдаем за ним.

Они взобрались наверх и, лежа среди валунов, увидели внизу высокую мачту за деревьями на западе.

— Гирканское судно, судя по его оснастке, — пробормотал Конан. — Интересно, команда…

Их слуха достиг отдаленный шум голосов. Добравшись до южного края утесов, они увидели, как пестрая орда выбралась из леса с к западу от плато, взобралась по склону наверх и остановилась на открытом месте, споря. Спор проходил бурно: хватались за оружие, потрясали кулаками и громко перебранивались грубыми голосами. Затем весь отряд направился к развалинам. Их путь должен был пройти у самого подножия утесов.

— Пираты! — шепнул Конан с угрюмой ухмылкой. — Они захватили гирканскую галеру. Сюда, спрячься в этих камнях. И не показывайся, пока я тебя не позову, — велел он, замаскировав ее среди валунов, лежащих вдоль гребня скал. — Я пойду навстречу этим псам. Если мой план удастся, все будет хорошо, и мы уплывем отсюда вместе с ними. Если у меня ничего не выйдет — что ж, прячься в скалах до тех пор, пока они не уплывут, потому что все дьяволы этого острова не могут сравниться жестокостью с морскими волками.

Освободившись от ее бессознательной хватки, он быстро скользнул по скалам вниз.

С опаской выглянув из своего укрытия, Оливия увидела, что отряд уже приблизился к подножию утесов. В этот момент Конан вышел изза валунов и стоял, ожидая их лицом к лицу, с мечом в руке. Они отпрянули с угрожающими и изумленными возгласами. Затем неуверенно остановились и устремили взгляды на эту фигуру, которая так неожиданно возникла среди скал. Их было около семидесяти — дикая орда, состоящая из людей многих национальностей. Среди них были жители Коса, Заморы, Бритунии, Коринфии, Шема. Их черты отражали дикость их натур. Многие были покрыты шрамами от ударов бичей или заклеймены. Среди пиратов были люди с обрезанными ушами, вырванными ноздрями, пустыми глазницами, обрубками рук — как следами военных сражений, так и результатом действий палача. Большинство были полуголыми, но те предметы одежды, которые они носили, были богатыми: тканые золотом куртки, атласные пояса, шелковые штаны. Одежда их была рваной, запачканной смолой и кровью. С ней соперничали детали посеребренных лат. В ушах и носах пиратов болтались кольца и серьги с драгоценными камнями. Драгоценности сверкали на рукоятях их кинжалов.

Высокий, мускулистый, бронзовотелый киммериец с полным жизненной энергии правильным лицом составлял разительный контраст с этой причудливой толпой.

— Кто ты такой? — заорали они.

— Конан Киммериец! — его голос был подобен громовому рыку льва. — Из Свободного Товарищества. Я хочу испытать свою удачу с Красным Братством. Кто у вас главный?

— Я, клянусь Иштар! — раздался бычий рев, и вперед важно выступила огромная фигура. Гигант был обнажен до пояса. Его объемистый живот был перехвачен широким кушаком, который поддерживал необъятных размеров шелковые шаровары. Голова его была обрита, не считая чуба. Длинные усы свисали ниже подбородка. На ногах у него были зеленые шемитские туфли с загнутыми вверх носками, а в руке — длинный прямой меч.

Конан мрачно уставился на него.

— Сергиуш из Хроша, клянусь Кромом!

— Да, клянусь Иштар! — проревел гигант. Его маленькие черные глазки горели ненавистью. — Надеешься, что я забыл? Ха! Сергиуш никогда не забывает врагов. Теперь я подвешу тебя вверх пятками и сниму с тебя кожу живьем! Взять его, парни!

— О да, спусти на меня своих псов, большебрюхий, — издевательски произнес Конан с неприятной ухмылкой. — Ты всегда был трусом, косская дворняжка!

— Трусом?! Это ты мне? — широкое лицо почернело от гнева. — Защищайся, северный пес! Я вырежу твое сердце!

В мгновение ока пираты образовали круг, в середине которого оказались соперники. Глаза их блестели, дыхание неровно вырывалось из глоток, разгоряченных свирепой радостью. Высоко в скалах Оливия наблюдала за происходящим, впиваясь ногтями в ладони от волнения.

Без никаких предварительных формальностей соперники начали бой. Сергиуш ринулся в атаку, быстрый как гигантская кошка, несмотря на свой вес. Сквозь стиснутые зубы у него вырывались проклятия, когда он бешено наносил и отражал удары. Конан дрался молча. Глаза его превратились в щелки, в которых сверкал синий гибельный огонь.

Сергиуш перестал бормотать проклятия, чтобы сберечь дыхание. Единственными звуками были быстрое шарканье ног по земле, сопение пирата, звон и клацанье стали. Мечи мелькали, словно белый огонь, в свете утреннего солнца, вздымаясь и кружа. Они то избегали контакта друг с другом, то на краткий миг соприкасались, издавая металлический лязг и звон. Сергиуш отступал. Только его превосходное владение искусством боя до сих пор спасало его от умопомрачительной скорости, с которой атаковал киммериец. Но вот — громкий удар меча о меч, скрежет скольжения, полузадушенный вскрик… Яростный вопль пиратской орды расколол утро, когда меч Конана пронзил насквозь массивное тело их капитана. Острие меча долю мгновения дрожало между плеч Сергиуша — полоска белого огня шириной в руку. Затем киммериец выдернул меч, и тело капитана пиратов тяжело упало на землю лицом вниз. Так оно и осталось лежать в луже крови, которая быстро увеличивалась.

Конан обернулся к корсарам, которые тупо таращились на него.

— Вы, псы! — взревел он. — Я отправил вашего вожака в Ад. Что говорит об этом закон Красного Братства?

Раньше, чем ктолибо успел ответить, стоящий позади остальных бритунец с крысиным лицом молниеносно и смертельно раскрутил пращу. Камень устремился в цель прямо, как стрела. Конан пошатнулся и упал, как падает дерево под топором лесоруба. Вверху на скалах Оливия судорожно схватилась за валун. Картина плыла и качалась у нее перед глазами. Она не сводила глаз с киммерийца, неподвижно лежащего на земле. Из раны у него на голове сочилась кровь.

Крысолицый пират радостно завопил и бросился всадить нож в распростертую фигуру. Но тощий коринфиец отшвырнул его прочь.

— Ты что, Арат, собрался нарушить закон Братства, презренный пес?

— Я не нарушаю закона, — ощерился бритунец.

— Не нарушаешь? Ах ты пес! Этот человек, которого ты только что свалил, согласно справедливым правилам — наш капитан!

— Нет! — закричал Арат. — Он не из нашей банды, он чужак. Его не приняли в братство. То, что он убил Сергиуша, еще не делает его капитаном. Это относилось бы только к одному из нас, если бы он убил капитана.

— Но он хотел присоединиться к нам, — возразил коринфиец. — Он заявил об этом.

Его слова вызвали большой шум. Одни стали на сторону Арата, другие на сторону коринфийца, которого называли Иванос. Посыпались проклятия, взаимные обвинения, руки схватились за рукояти мечей.

Наконец над шумом вознесся голос шемита:

— К чему спорить о том, кто мертв?

— Он не мертв, — возразил коринфиец, склонившись над телом Конана. — Он всего лишь оглушен, и уже приходит в себя.

При этих словах шум возобновился. Арат пытался добраться до лежащего. Иванос в конце концов вынул меч и заслонил собой Конана, приготовившись защищать его. Оливия поняла, что коринфиец стал на сторону Конана не ради самого Конана, а чтобы воспротивиться Арату. Похоже было, что эти двое — помощники Сергиуша, и между ними не было дружбы. После дальнейших споров было решено связать Конана и забрать с собой, а о его участи договориться позднее.

Киммериец, который начал постепенно приходить в себя, был связан кожаными поясами. Затем четверо пиратов подняли его и с жалобами и проклятиями потащили с собой. Отряд пиратов возобновил путешествие по плато. Тело Сергиуша оставили лежать там, где оно упало — уродливая фигура, развалившаяся на омытой солнечными лучами земле.

Наверху среди скал Оливия лежала, оглушенная разразившимся несчастьем. Она не могла ни пошевелиться, ни заговорить, могла только лежать там и смотреть остановившимся от ужаса взором, как свирепая орда уносит прочь ее защитника.

Сколько времени она так пролежала, Оливия не знала. Ей было видно, как пираты добрались до руин и вошли внутрь, втащив с собой пленника. Она смотрела, как они появляются и исчезают в дверях постройки и проломах ее стен, ворошат груды каменных обломков и слоняются вокруг стен. Через некоторое время два десятка пиратов снова пересекли плато и исчезли за краем плато в западной стороне, волоча за собой тело Сергиуша — надо полагать, чтобы сбросить его в море. Около руин остальные ломали деревья, готовя костер. Оливия слышала их крики, но на расстоянии не разбирала слов. Слышала она и голоса тех, кто ушел в лес, отдающиеся эхом среди деревьев. Через некоторое время они вернулись с бочонками вина и кожаными мешками, набитыми провизией, злобно чертыхаясь под своей ношей.

Все это Оливия отмечала чисто механически. Ее переутомленный мозг был готов отключиться. Только когда она осталась одна, беззащитная, Оливия поняла, как много значила для нее защита киммерийца. Она смутно удивилась прихотям Судьбы, которая сделала дочь короля спутницей варвара с окровавленными руками. Затем пришло отвращение к людям, считавшимся цивилизованными. Ее отец и Шах Амурас были цивилизованными. И оба доставляли ей только страдания. Она никогда не встречала цивилизованного человека, который обращался бы добр к ней, если за его действиями не просматривались какието скрытые мотивы. Конан защищал ее, помогал ей и — до сих пор — ничего не требовал взамен. Уронив голову на руки, Оливия плакала, пока отдаленные крики непристойного пиршества не вернули девушку к ее собственным опасностям.

Она перевела взгляд с темной громады развалин, где мельтешили фантасмагорические фигуры пиратов, крошечные на расстоянии, на сумеречные глубины леса. Даже если ее страхи прошлой ночью в руинах были снами, опасность, что скрывалась в этой зеленой громаде листвы, не была лишь частью кошмара. Был ли Конан убит, или его взяли в плен, ее единственный выбор лежит между тем, чтобы отдать себя морским волкам и тем, чтобы остаться на этом населенном дьяволами острове.

Когда Оливия полностью осознала весь ужас своего положения, силы оставили ее, и она потеряла сознание.

3

Когда Оливия очнулась, солнце уже висело низко. Слабый ветерок доносил крики пиратов и обрывки непристойной песни. Девушка осторожно поднялась и посмотрела в их сторону. Она увидела, что пираты собрались вокруг огромного костра близ руин. Ее сердце подпрыгнуло, когда из постройки показалась группа, которая тащила какойто предмет, которым, как она знала, был Конан. Они прислонили его к стене. Как видно, он попрежнему был крепко связан. Последовал долгий спор с размахиванием руками и хватанием за оружие. Наконец они отволокли его обратно в зал и снова принялись накачиваться элем. Оливия вздохнула. По крайней мере, теперь она знала, что киммериец все еще жив. Новая решимость овладела ей. Как только опустится ночь, она прокрадется в эти мрачные развалины и либо освободит его, либо ее схватят при попытке это сделать. И девушка знала, что в ее решении был не только эгоистический интерес.

С такими мыслями она выбралась из своего убежища, чтобы собрать и поесть орехов. На скалах росло несколько ореховых деревьев. Оливия ничего не ела с прошлого дня. Собирая орехи, она никак не могла отделаться от чувства, что за ней наблюдают. Девушка нервно оглядывалась на скалы, но там никого не было. Внезапно страшное подозрение заставило ее задрожать. Она подобралась к северной оконечности скал и долго смотрела вниз, на колышущуюся зеленую массу листвы. Лес уже скрылся в закатных сумерках. Она ничего не увидела. Не может быть, чтобы за ней следило нечто, таящееся в лесу! Но она явственно ощущала взгляд невидимых глаз и чувствовала, что нечто живое и обладающее сознанием знает о ее присутствии, и ему известно ее укрытие.

Прокравшись обратно в свое убежище среди камней, Оливия лежала, наблюдая за развалинами в отдалении, пока ночная тьма не скрыла их. Теперь их местоположение выдавал только огромный костер, на фоне которого пьяно шарахались темные тени.

Оливия встала. Пришло время попытаться сделать то, что она задумала. Но сначала она прокралась к северной оконечности скал и всмотрелась в лес, окаймляющий плато. Напрягая зрение в слабом свете звезд, она вдруг замерла, и ледяная рука коснулась ее сердца.

Далеко внизу чтото двигалось. Словно бы черная тень отделилась от скопища теней. Нечто медленно продвигалось вверх по отвесному утесу — неясная фигура, бесформенная в полутьме. Паника схватила Оливию за горло, и девушка едва сдержала крик, что рвался с ее губ. Повернувшись, она бросилась вниз по южному склону.

Бегство по темным скалам было кошмаром, в котором она скользила и карабкалась, хватаясь за острые камни похолодевшими пальцами. Когда Оливия ранила свою нежную кожу и ударялась телом о выступы валунов, через которые Конан вчера перенес ее так легко, она снова осознала свою зависимость от варвара с железными мускулами. Но эта мысль мелькнула и пропала в водовороте страхов и ощущений безумного бегства.

Спуск казался ей бесконечным, но наконец ее ноги коснулись травы. С безумной быстротой отчаяния девушка бросилась бежать к костру, который пылал как огненное сердце ночи. На бегу она услышала позади грохот камней, сыплющихся с крутого склона, и шум словно придал ей крылья. Девушка не осмеливалась даже задуматься над тем, что за зловещая тварь, взбираясь на скалы, обрушила эти камни.

Необходимость серьезных физических усилий ослабила владевший ею слепой страх, и когда Оливия приблизилась к развалинам, ее мысли были ясными и рассудок настороже, хотя ноги ее подкашивались от перенапряжения.

Девушка опустилась на землю и поползла на животе, пока не добралась до небольшого деревца, которое избежало топоров пиратов. Оттуда она стала наблюдать за врагами. Они уже поужинали, но продолжали пить, зачерпывая оловянными кружками или украшенными драгоценностями кубками из винных бочонков с выбитыми днищами. Некоторые уже заснули здесь же, на траве, и оглашали ночь пьяным храпом. Другие, пошатываясь, побрели внутрь развалин. Конана нигде не было видно. Оливия продолжала лежать на земле. Трава вокруг нее и листья над ее головой покрылись росой. Люди вокруг костра ругались, играли в азартные игры и спорили. Около костра осталось всего несколько человек; остальные ушли спать в руины.

Девушка лежала, наблюдая за ними. Нервы ее были напряжены от ожидания и от мыслей о том, что может в свою очередь наблюдать за ней из темноты — или незаметно подкрадываться к ней. Время тянулось медленно, словно в свинцовых башмаках. Один за другим пьяные погружались в тяжелую дремоту, пока все они не улеглись рядом с догорающим костром.

Оливия некоторое время колебалась. Ее побудило к действию серебристое сияние, поднимающееся изза деревьев. Вставала луна!

С судорожным вздохом девушка поднялась на ноги и направилась к руинам. Тело ее покрылось гусиной кожей, когда она шла на цыпочках между пьяных, уснувших перед входом в развалины. Внутри было еще больше пиратов. Они ворочались и бормотали в тяжелом сне, но ни один не проснулся, когда она проскользнула среди них. Всхлип радости сорвался с ее губ, когда она увидела Конана. Киммериец не спал. Он был привязан к колонне стоя. Глаза его блестели, отражая проникающий внутрь постройки свет догорающего костра.

Осторожно обходя спящих, Оливия приблизилась к нему. Как тихо она ни ступала, он услышал ее шаги; увидел ее, когда ее силуэт вырисовался на фоне входа. Едва уловимая ухмылка коснулась его суровых губ.

Оливия добралась до Конана и на мгновение приникла к нему. Он ощутил грудью частое биение ее сердца. Сквозь широкий пролом в стене прокрался лунный луч, и воздух вдруг словно стал заряжен напряжением. Конан ощутил это, и мускулы его непроизвольно напряглись. Оливия тоже ощутила это, и прерывисто вздохнула. Спящие продолжали бормотать и похрапывать. Быстро нагнувшись, Оливия вытащила кинжал изза пояса его бесчувственного владельца и занялась веревками, опутывающими Конана. Это были морские снасти, толстые и прочные, завязанные морскими узлами. Она отчаянно работала кинжалом, а полоса лунного света медленно подбиралась к подножиям черных фигур в нишах между колоннами.

Дыхание неровно вырывалось из груди Оливии. Запястья Конана были свободны, но локти и ноги оставались крепко привязанными. Девушка бросила быстрый взгляд на статуи вдоль стен: ожидающие. Казалось, они наблюдают за ней с чудовищным терпением, не присущим ни жизни, ни смерти, с терпением, свойственным им одним. Пьяные на полу застонали и заворочались во сне. Лунный свет полз по залу, касаясь подножий черных фигур. Веревки упали с рук Конана. Он забрал у девушки кинжал и разрезал путы на ногах одним сильным и резким взмахом. Конан шагнул вперед, разминая затекшее тело и стоически терпя агонию возобновляющегося кровообращения. Оливия приникла к нему, дрожа как лист. Был ли то обман зрения, или лунный свет действительно зажег глаза статуй зловещим огнем, так что они красновато тлели во тьме, подобно углям костра?

Конан рванулся с места внезапно, как кошка джунглей. Он выхватил свой меч из груды оружия неподалеку, поднял Оливию на руки и выскользнул в пролом заросшей лианами стены.

Они не обменялись ни словом. С девушкой на руках Конан устремился через плато, залитое лунным светом. Оливия обняла его крепкую шею и склонила темноволосую голову ему на могучее плечо. Ее охватило восхитительное чувство безопасности.

Несмотря на ношу, киммериец быстро пересек плато. Оливия, открыв глаза, увидела, что они находятся в тени утесов.

— Чтото взобралось на скалы, — шепнула она. — Я слышала, как оно карабкается позади, когда спускалась.

— Нам придется рискнуть, — проворчал он.

— Я не боюсь — теперь, — вздохнула она.

— Ты не боялась и тогда, когда пришла освободить меня, — ответил он.

— Кром, ну и денек был! Никогда не слышал столько споров и воплей. Я чуть не оглох. Арат хотел отрезать мне голову, а Иванос не соглашался, чтобы разозлить Арата, которого он терпеть не может. Весь день они грызлись друг с другом, а команда быстро перепилась, и уже не могла голосовать ни за одного, ни за другого…

Он внезапно оборвал фразу и замер, подобный бронзовой статуе в лунном свете. Быстрым движением он опустил девушку на землю позади себя. Коснувшись ногами мягкой почвы, Оливия увидела то, что прервало речь Конана. И закричала.

Из тени утесов появилась чудовищная неуклюжая фигура — человекоподобный ужас, жуткое, карикатурное создание.

В целом очертания фигуры напоминали человеческие. Но лицо существа, явственно различимое в лунном свете, было звериным: близко посаженные глаза, вывернутые ноздри и огромная пасть с отвисшими губами, в которой сверкали белые клыки. Существо было покрыто косматой серой шерстью, в которой попадались белые пряди, блестящие серебром в сиянии луны. Его чудовищные уродливые лапы свисали почти до земли. Туловище зверя было невероятных размеров, а мощные нижние лапы — короткими. Ростом существо было выше человека, который стоял перед ним; размах его грудной клетки и плеч потрясал воображение, а гигантские верхние лапы напоминали узловатые стволы деревьев.

Освещенная луной картина закачалась перед глазами Оливии. Вот, значит, и конец их пути — ибо какое человеческое существо способно противостоять свирепой ярости этой волосатой горы мускулов? Но когда она перевела взгляд расширенных от ужаса глаз на бронзовую фигуру, стоящую лицом к лицу с чудовищем, она почувствовала, что в противниках есть нечто общее. Сходство это было пугающим. Противостояние Конана и человекоподобного существа было похоже не на борьбу человека и зверя, а на конфликт между двумя дикими созданиями, равно свирепыми и беспощадными. Сверкнув белыми клыками, чудовище бросилось на противника.

Разведя в стороны могучие лапы, зверь ринулся вперед с ошеломляющей быстротой, поразительной для его массивной туши и коротких ног.

Действия Конана были столь стремительны, что Оливия не смогла уследить за ними. Она увидела только, что он какимто образом избежал смертельной хватки, и его меч, сверкнув подобно белой молнии, отсек одну из чудовищных лап выше локтя. Кровь хлынула рекой. Отрубленная лапа упала на землю, жутко извиваясь. Но еще в момент удара вторая уродливая лапа ухватила Конана за волосы.

Только железные мускулы шеи спасли киммерийца — иначе его шея была бы сломана в тот же миг. Его левая рука уперлась в горло зверя, левое колено было притиснуто к волосатому животу твари. И началась ужасная схватка, которая длилась лишь несколько секунд, но эти секунды показались парализованной ужасом девушке часами.

Обезьяна мертвой хваткой вцепилась Конану в волосы, таща его к клыкам, сверкающим белизной в лунном свете. Киммериец сопротивлялся, не давая согнуть свою левую руку, тогда как меч в его правой руке ходил взадвперед как мясницкий нож, снова и снова врезаясь в пах, живот и грудь противника. Зверь дрался в наводящем ужас молчании. Не было заметно, чтобы его ослабила потеря крови, струившейся ручьями из чудовищных ран. Невероятная сила обезьяны постепенно одерживала верх над железными мускулами Конана. Рука Конана неотвратимо сгибалась под давлением; противник подтаскивал его все ближе и ближе к чудовищной пасти, ощерившейся клыками, с которых капала слюна. Теперь сверкающие глаза варвара смотрели прямо в налитые кровью глазки обезьяны. Конан нанес противнику еще один удар мечом, и меч застрял в теле зверя. Напрасно варвар пытался его вытащить. В этот миг страшная пасть, которая скалилась всего в нескольких дюймах от лица Конана, судорожно захлопнулась. Варвар упал на землю, отброшенный чудовищем в предсмертных конвульсиях.

Оливия, почти теряя сознание, увидела, как обезьяна зашаталась, опустилась на землю, скорчилась и почеловечески ухватилась за рукоять меча, торчащую из ее тела. Еще одно чудовищное мгновение, затем по огромному туловищу прошла дрожь, и оно застыло.

Кона поднялся на ноги и захромал к мертвому врагу. Киммериец тяжело дышал и шел как человек, чьи мускулы и кости подверглись предельному испытанию на прочность. Он пощупал свою окровавленную голову и выругался при виде длинных прядей черных волос, намокших от крови, которые были зажаты в волосатой лапе мертвого чудовища.

— Кром! — взревел он, хватая ртом воздух. — Я чувствую себя так, будто меня пытали! Я бы лучше сразился с дюжиной воинов. Еще немного, и он бы откусил мне голову. Будь он проклят, он вырвал у меня половину волос!

Взявшись за рукоять меча обеими руками, он с усилием вытащил оружие. Оливия подобралась поближе, взяла его за руку и широко открытыми глазами уставилась на распростертое на земле чудовище.

— Кто… кто это? — прошептала она.

— Серая человекообезьяна, — буркнул Конан. — Людоед. Они немые. Обитают в холмах на восточном берегу моря. Как эта добралась до острова, понятия не имею. Может быть, ее смыло с берега штормом и она приплыла на бревне.

— Это она бросила камень?

— Да. У меня появилось такое подозрение, когда мы стояли в чаще и я увидел склонившиеся книзу ветки у нас над головой. Эти твари всегда прячутся в самой чащобе и редко показываются оттуда. Не знаю, что привело ее на открытое место, но для нас это оказалось удачным. Среди деревьев я бы с ней не справился.

— Она шла за мной. — Оливия задрожала. — Я видела, как она карабкалась на скалы.

— Повинуясь инстинкту, тварь пряталась в тени утесов, вместо того, чтобы последовать за тобой через плато. Они обитают во мраке, в потаенных местах, и ненавидят солнце и луну.

— Как ты думаешь, здесь есть другие?

— Нет. Иначе бы они напали на пиратов, когда те шли через лес. Серая обезьяна осторожна, несмотря на свою страшную силу. Поэтому она и не решилась напасть на нас в чаще. Она, должно быть, очень уж хотела заполучить тебя, раз решилась атаковать на открытом месте. Что…

Он резко обернулся туда, откуда они пришли. Ночь разорвал жуткий крик. Он раздался из развалин.

За первым воплем последовала безумная мешанина визга, крика, завываний и стонов агонии. Хотя им сопутствовало лязганье стали, звуки походили скорее на шум кровавой бойни, нежели битвы.

Конан застыл на месте. Девушка прижалась к нему в безумном ужасе. Шум возвысился яростным крещендо. Киммериец повернулся и направился к краю плато, где темнели заросли деревьев. Ноги Оливии дрожали так сильно, что она не могла идти. Конан обернулся, подхватил ее на руки и понес. Когда девушка снова оказалась в колыбели его могучих рук, сердце ее перестало колотиться так бешено.

Они шли по темному лесу, но густые тени больше не таили ужасов, а серебро лунных лучей не выхватывало из тьмы зловещих фигур. Ночные птицы сонно бормотали. Вопли кровавой резни затихли позади, расстояние приглушило их до неузнаваемости. Гдето крикнул попугай, точно сверхъестественное эхо: «Йахкулан йок тха, ксуххалла!» Они добрались до воды, к самому краю которой подступал лес, и увидели стоящую на якоре галеру, парус которой белел в лунном свете. Звезды уже начинали бледнеть, предвещая рассвет.

4

В призрачнобледном свете предрассветного утра горстка окровавленных фигур в лохмотьях выбралась из леса на берег. Их было сорок четыре человека, запуганных и упавших духом. Задыхаясь от спешки, они вошли в воду и побрели вброд к галере. Грубый оклик с борта судна заставил их остановиться.

Силуэтом на фоне светлеющего неба они увидели Конана Киммерийца, стоящего на носу галеры с мечом в руке. Легкий ветерок развевал черную гриву его волос.

— Стоять! — приказал он. — Не подходите ближе. Что вам нужно, псы?

— Пусти нас на корабль! — крикнул волосатый пират, трогая пальцем кровоточащий обрубок уха. — Мы хотим убраться с этого дьявольского острова.

— Первому, кто попытается влезть на борт, я вышибу мозги, — пообещал Конан.

Их было сорок четыре против него одного, но преимущество было на его стороне. События этой ночи напрочь выбили из пиратов боевой дух.

— Позволь нам попасть на корабль, добрый Конан, — жалобно заскулил замориец, подпоясанный красным кушаком, боязливо оглядываясь через плечо на молчаливый лес. — Нас так покалечили, искусали, разодрали на части, мы так устали от драки и бегства, что ни один из нас не в силах поднять меч.

— Где этот пес Арат? — спросил Конан.

— Мертв, как и остальные! На нас напали дьяволы! Они набросились на нас и стали разрывать на куски, прежде чем мы успели проснуться. Дюжину хороших бойцов они растерзали во сне. Развалины были полны теней с горящими глазами, острыми клыками и когтями.

— О да, — вмешался другой пират. — Это были демоны острова, которые приняли вид статуй, чтобы обмануть нас. Иштар! Подумать только, мы устроились на ночлег среди них. Мы не трусы, мы сражались с ними так долго, как смертные могут сражаться с силами тьмы. Затем мы бросились бежать, оставив их терзать трупы, точно шакалы. Но они наверняка бросятся за нами в погоню.

— Да, да, пусти нас на борт! — вскричал тощий шемит. — Пусти нас миром, или нам придется сделать это с оружием в руках. Мы так измучены, что ты наверняка убьешь многих, но тебе не удастся перебить всех нас.

— Тогда я пробью дыру в днище и потоплю корабль, — угрюмо ответил Конан. В ответ поднялся хор яростных возражений, который Конан заставил умолкнуть львиным рыком.

— Псы! С какой стати я должен помогать своим врагам? Пустить вас на борт, чтобы вы вырезали мне сердце?

— Нет, нет! — наперебой закричали они. — Мы твои друзья, Конан! Друзья и товарищи! Нам незачем ссориться между собой. Мы ненавидим короля Турана, но не друг друга.

Их взгляды впились в его темное хмурое лицо.

— Тогда, если я принадлежу к Братству, — проворчал он, — его законы распространяются на меня. И, раз я убил вашего главаря в честном поединке, я — ваш капитан!

Никто не возражал. Пираты были так истерзаны и напуганы, что единственным их желанием было поскорее убраться с этого жуткого острова. Конан поискал взглядом окровавленную фигуру коринфийца.

— Эй, Иванос! — крикнул он. — Ты уже однажды встал на мою сторону. Поддержишь ли ты меня сейчас?

— О да, клянусь Митрой! — пират, почувствовав, куда ветер дует, был рад оказаться поближе к Конану. — Он прав, парни. Он наш законный капитан!

Последовали одобрительные возгласы. Пиратам, может быть, недоставало энтузиазма, но в их голосах звучала неподдельная искренность, которую усиливало ощущение молчаливого леса позади, который мог таить чернокожих красноглазых дьяволов с окровавленными клыками.

— Поклянитесь на мечах, — потребовал Конан.

К нему протянулись сорок четыре рукояти мечей и сорок четыре голоса произнесли пиратскую клятву верности.

Конан ухмыльнулся и вложил в ножны меч.

— Поднимайтесь на борт, мои храбрецы, и беритесь за весла.

Он обернулся и поднял на ноги Оливию, которая пряталась за планширом.

— А что будет со мной, капитан? — спросила она.

— Чего бы ты хотела? — спросил он, внимательно глядя на нее.

— Я бы хотела пойти с тобой, куда бы ни лежал твой путь! — воскликнула она, обвивая белыми руками его бронзовую шею.

Пираты, перебиравшиеся через борт, при виде девушки задохнулись от изумления.

— Даже если это путь кровавых сражений? — спросил он. — Этот корабль окрасит кровью синеву любых вод, куда бы он ни плыл.

— Да. Я готова плыть с тобой по любым морям, синим или красным, — горячо ответила она. — Ты варвар, а я вне закона, я отвергнута моим народом. Мы оба парии, мы бродяги на этой земле. Возьми меня с собой!

Порывисто рассмеявшись, он поднял ее к своим яростным губам.

— Я сделаю тебя королевой Синего Моря! Поднимайте якорь, псы! Мы еще подпалим штаны королю Йилдизу, клянусь Кромом!

Черный колосс

«Ночь Власти, когда Судьба шла по коридорам мира, словно колосс, восставший с многовекового каменного трона…»

Э.Хофман Прайс «Девушка из Самарканда»

Интерес Руфии продлился столько, насколько хватило добычи, привезенной Конаном из Асгалуна. Он распрощался с ней и поступил на службу к Амальрику Немедийскому, наемному генералу королевырегентши Ясмелы, правительницы небольшого пограничного королевства Хорайя. Там Конан вскоре дослужился до капитанского чина. Брат Ясмелы, король Хорайи, находится в плену в Офире, а его королевство подвергается нападению сил кочевников, которых собрал под своим началом таинственный Колдун в Маске, именуемый Нэток.

1

Ничто не нарушало многовековой тишины, нависшей над таинственными руинами Кутшема, и все же здесь присутствовал Страх. Страх владел душой вора по имени Шеватас, заставляя его дышать тяжело и неровно сквозь стиснутые зубы.

Он стоял один — крошечная искра жизни, затерявшаяся среди колоссальных монументов, покинутых и медленно разрушающихся. Никого вокруг. Даже в синем просторе неба не парил ни один стервятник, высматривая добычу. Нещадно палило солнце. Со всех сторон возвышались угрюмые реликты иных, забытых времен: огромные разбитые колонны, устремляющие зазубренные верхушки к небесам; упавшие каменные блоки циклопических размеров; полуразрушенные стены с остатками изображений, чьи жуткие очертания были наполовину стерты песчаными бурями. До самого горизонта — ни признака жизни, только бескрайняя и бесплодная пустыня, от вида которой перехватывало дыхание, пересекаемая сухим руслом давно исчезнувшей реки. И посреди этого простора — сверкающие клыки руин, колонны, напоминающие сломанные мачты затонувших кораблей, и возвышающийся надо всем железный купол, перед которым в страхе замер Шеватас.

Основанием куполу служил гигантский пьедестал из мрамора. Он венчал собой то, что раньше было изрезанным террасами возвышением на берегу древней реки. Широкие ступени вели к огромной бронзовой двери в купола, который лежал на своем основании подобно половинке яйца невероятных размеров. Сам купол был из чистого железа, которое сверкало так, словно неведомые руки постоянно полировали его, поддерживая блеск. Точно так же сверкали золотой шпиль на верхушке купола и надпись, состоящая из золотых иероглифов в несколько ярдов высотой каждый, которая тянулась по кругу, огибая купол. Ни один человек на земле не мог прочесть эти знаки, но Шеватас задрожал от смутных догадок, которые они у него вызывали. Ибо он происходил из очень древней расы, чьи мифы уходили вглубь веков, к событиям и образам, неведомым теперешним народам.

Шеватас был выносливым, жилистым и гибким, что неудивительно для главного вора Заморы. Его небольшая голова была гладко выбрита. Единственной одеждой ему служила набедренная повязка из алого шелка. Как все люди его расы, он был очень темнокожим, а на его узком ястребином лице выделялись умные черные глаза. Его длинные тонкие пальцы двигались быстро и нервно, как крылья мотылька. С отделанного золотом пояса вора свисал короткий узкий меч с украшенной драгоценными камнями рукоятью, в кожаных ножнах с орнаментом. Шеватас обращался с оружием преувеличенно осторожно. Он даже старался избежать прикосновения ножен к своему нагому бедру. Его осторожность имела весьма веские причины.

Шеватас был вором из воров, королем воров, и имя его произносили с благоговейным трепетом в злачных местах Маула и в темных тайниках под храмами Бела, а песни и легенды о нем переживут века. Но сейчас, когда Шеватас стоял перед железным куполом Кутшема, душу его пожирал страх. Любому профану было бы видно, что в сооружении есть нечто сверхъестественное. Его жгло солнце и хлестали ветра трех тысячелетий, и все же золото и железо купола сверкали так же ярко, как в тот день, когда его воздвигли безымянные создатели на берегу безымянной реки.

Эта сверхъестественность вполне соответствовала общему впечатлению от руин. Казалось, здесь обитают злые духи. Пустыня, посреди которой находились руины, представляла собой загадочную неисследованную область к юговостоку от Шема. Шеватас знал: несколько дней пути на верблюде назад, на югозапад, и путник увидит великую реку Стикс в том месте, где она поворачивает под прямым углом к своему прежнему направлению и несет свои воды на запад, к далекому морю. У изгиба реки начинаются земли Стигии, темногрудой владычицы Юга. Эта богатая страна раскинулась на южном берегу великой реки, а за пределами ее тянулись пустыни.

Далее на восток, знал Шеватас, пустыня постепенно переходит в степи, за которыми лежит гирканское царство Туран, раскинувшееся в блеске варварского великолепия на берегах великого внутреннего моря. Неделя верхового пути на север, пустыня кончается, и начинается нагромождение лишенных растительности холмов, а еще дальше — плодородные горные земли Косса, самого южного из королевств, населенных гиборейцами. На западе пустыня переходит в луга Шема, которые тянутся до самого океана.

Все это Шеватас знал бессознательно, как человек знает улицы родного города. Он много путешествовал, и добычей его были сокровища многих королевств. Но теперь он замер в нерешительности на пороге самого потрясающего из своих приключений и самого огромного из сокровищ, которое ожидало его.

В этом железном куполе лежал прах Тугра Хотана, черного мага, который правил Кутшемом три тысячи лет назад, в те времена, когда королевства Стигия и Ахерон простирались к северу от великой реки, захватывая луга Шема и горные области. Затем гиборейцы, расселяясь из колыбели своей расы близ северного полюса, устремились на юг. Это было не имеющее равных переселение, которое длилось века и тысячелетия. Но во время правления Тугра Хотана, последнего из магов Кутшема, сероглазые и рыжеволосые варвары в волчьих шкурах и чешуйчатых кольчугах вторглись с севера на богатые возвышенности и своими мечами отсекли для себя королевство Косс. Они промчались по Кутшему, сметая все на своем пути, запятнали кровью мраморные башни, и королевство Ахерон погибло в огне.

Но пока они бесчинствовали на улицах древнего города, защитники которого падали под мечами варваров, как созревшая кукуруза, Тугра Хотан проглотил странный и чудовищный яд, и жрецы в масках закрыли его в гробнице, которую он сам себе приготовил. Его верные слуги погибли в кровавой резне вокруг гробницы, но варвары не смогли ни выломать дверь, ни повредить сооружение оружием или огнем. Они ускакали прочь, оставив великий город в руинах. Тугра Хотан, последний из магов Кутшема, остался лежать непотревоженным под железным куполом своей гробницы. Безжалостное время подточило колонны, обрушило стены, и даже река, которая некогда питала водой эти земли, ушла в песок и высохла.

Многие воры стремились украсть сокровища, которыми, как гласят легенды, полон железный купол, где покоятся кости мага. И многие воры встретили свою смерть на пороге купола, а многие другие бежали, теряя рассудок от дьявольских видений, и последним, что сорвалось с их губ перед смертью, были не слова, а вой и хохот безумцев.

Поэтому Шеватас дрожал, стоя перед гробницей. И страх его не становился слабее от мыслей о змее, которая, если верить легенде, охраняет прах мага. Все мифы о Тугра Хотане, словно могильным покрывалом, были окутаны смертельным ужасом. С того места, где стоял вор, были видны руины огромного зала, где сотни закованных в цепи пленников стояли на коленях во время праздников, ожидая, когда жрецкороль срубит им головы в честь Сета, богазмея Стигии. Гдето неподалеку, должно быть, находилась темная и жуткая яма, где кричащих жертв скармливали безымянному и бесформенному чудовищу, которое вползало туда из еще более глубокой и страшной пещеры. В легендах Тугра Хотан представал больше, чем человеком. Однако верования тех, кто чтил его, постепенно выродились в уродливый и отвратительный культ. Они продолжали чеканить изображение Тугра Хотана на монетах, которыми их мертвые расплачивались за путь через великую реку тьмы. Стикс

— всего лишь материальная тень этой великой реки. Шеватас видел изображение древнего мага на монетах, украденных изпод языков мертвых, и его лицо навсегда запечатлелось в памяти вора, хоть он и желал бы его забыть.

И все же он отбросил прочь страх и поднялся к бронзовой двери, на гладкой поверхности которой не было ни ручки, ни засова. Но Шеватас не напрасно изучал темные культы, не напрасно внимал хриплому шепоту служителей Скелоса в полночь под деревьями и читал запретные окованные железом книги Слепца Вахелоса.

Опустившись на колени у входа, он ощупал проворными пальцами порог. Их чувствительные подушечки нашли выступы, слишком крошечные, чтобы их мог заметить глаз или могли обнаружить менее тренированные пальцы. Шеватас принялся осторожно нажимать на них в строго заданном порядке, одновременно бормоча давно забытое заклинание. Нажав на последний выступ, он с невероятной быстротой вскочил и резко ударил в центр двери ладонью.

Не скрипели пружины, не скрежетал засов. Дверь медленно и плавно отъехала назад, и Шеватас шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы. За дверью обнаружился короткий узкий коридор. Дверь скользнула вдоль него и теперь запечатывала собой его противоположный конец. Пол, потолок и стены открывшегося тоннеля были железными. И вот из бокового отверстия явился молчаливый извивающийся ужас, что поднял голову и глянул на пришельца жуткими светящимися глазами. То была змея двадцати футов длиной. Чешуя, покрывающая ее тело, мерцала и переливалась всеми цветами радуги.

Чудовище, вероятно, обитало в подземельях и пещерах под основанием купола, где царит вечная ночь. Вор не терял времени на подобные догадки. Он со всевозможной осторожностью вынул из ножен меч. С лезвия упало несколько капель зеленоватой жидкости, точно такой же, как та, что сбегала с кривых, как ятаган, клыков. Лезвие меча было смочено таким же ядом, как яд стража гробницы, и то, как Шеватас добыл этот яд в дьявольских болотах Зингары, уже само по себе заслуживало отдельной истории.

Вор осторожно продвигался вперед, слегка согнув колени, готовый мгновенно метнуться в любую сторону, как пламя свечи от порыва ветра. Ему понадобились все его скорость и слаженность движений, когда змея выгнула шею и, распрямляя все свое могучее тело, бросилась с быстротой и неотвратимостью удара молнии. Несмотря на свою скорость реакции Шеватас едва не погиб. Ему повезло. Все его тщательно продуманные планы отскочить в сторону и ударить мечом по вытянутой шее рухнули в мгновение ока, сметенные невероятной быстротой нападения змеи. Вор успел только выставить меч перед собой, невольно закрыв глаза и вскрикнув. Затем меч был выдернут из его руки, и коридор наполнился оглушительными хлопающими звуками.

Шеватас открыл глаза и с удивлением обнаружил, что все еще жив. Чудовище вздымалось и опускалось, его гибкое туловище корчилось в ужасных конвульсиях. Меч застрял в огромной пасти змеи. Единственно благодаря счастливому случаю змея бросилась разверстой пастью туда, где он слепо выставил перед собой копье. Через несколько мгновений змея сложилась в блестящие, чуть подрагивающие кольца. Яд сделал свое дело.

Как можно осторожнее переступив через тело стража, вор бросился к двери, которая на этот раз скользнула вбок, открывая внутренность купола. Шеватас вскрикнул. Вместо кромешной тьмы его полоснул по глазам темнокрасный свет, который трепетал и пульсировал так, что глаза обычного человека почти не могли это выдержать. Свет исходил из гигантского красного драгоценного камня, закрепленного высоко под сводом купола. Шеватас, хотя вид драгоценностей и был ему привычен, уставился в изумлении на то, что предстало его глазам.

Сокровище было здесь, громоздилось вокруг в изобилии, от которого кружилась голова. Бриллианты, сапфиры, рубины, бирюза, опалы, изумруды лежали грудами. Небрежно были рассыпаны нефрит, агат и ляпислазурь. Бруски золота были сложены в пирамидки, высились теокалли серебряных слитков, лежали мечи с изукрашенными драгоценными камнями рукоятями в позолоченных ножнах; золотые шлемы с цветными гребнями из конского волоса, или с черными или алыми перьями; отделанные серебром латы; инкрустированные драгоценными камнями перевязи, которые некогда носили короливоители, что уже три тысячи лет покоятся в своих могилах; кубки, вырезанные из цельного драгоценного камня; черепа, окованные золотом, с лунными камнями в пустых глазницах; ожерелья из человеческих зубов вперемешку с драгоценными камнями. Железная дверь была покрыта слоем золотой пыли толщиной в несколько дюймов. Пыль мерцала и искрилась в темнокрасном сиянии тысячами сверкающих искр. Вор стоял посреди магического великолепия, попирая звезды обутыми в сандалии ногами.

Но взгляд его был неотрывно устремлен на ложе из кристалла, которое высилось посреди мерцающего блеска в центре купола, прямо под красным драгоценным камнем, и на котором должны были покоиться кости, обратившиеся в прах под мерной поступью тысячелетий. Но когда Шеватас глянул туда, кровь отхлынула от его темной кожи, его собственные кости превратились в лед, и все тело вора покрылось гусиной кожей от ужаса, а губы его беззвучно шевелились. Внезапно голос вернулся к нему. Единственный ужасный вопль прорезал тишину и долго отдавался эхом внутри высокого купола. Затем тишина многих веков вновь воцарилась над руинами таинственного Кутшема.

2

Слухи, путешествуя по лугам, достигли гиборейских городов. Весть несли караваны: длинные цепи верблюдов, идущие через пески, ведомые худыми и жилистыми, одетыми в белые кафтаны людьми с ястребиными глазами. Ее передавали горбоносые пастухи на пастбищах, она путешествовала от обитателей шатров к жителям приземистых каменных городов, в которых короли с курчавыми иссинячерными бородами творили странные ритуалы во славу пузатых божков. Слухи просочились сквозь путаницу холмов, где тощие дикари взимали дань с караванов. Известие проникло на плодородные земли нагорья, где высились гордые города на берегах синих озер и рек. Слухи проползли по широким белым дорогам, по которым оживленно двигались запряженные волами повозки, мычащие стада, богатые купцы, закованные в сталь рыцари, лучники и жрецы.

То были слухи из пустыни, лежащей к востоку от Стигии, далеко на юг от холмов Косса. Среди кочевых племен появился новый пророк. Люди говорили о племенной войне, о том, что на юговостоке собираются стервятники, и об ужасном вожде, который вел эти орды, растущие как снежный ком, к победе. Стигийцы, которые всегда были угрозой северным народам, не были связаны с этим движением, потому что они сами собирали армии на северных границах, а их жрецы творили боевую магию, чтобы противостоять магии колдуна из пустыни. Люди именовали его Нэток, Колдун в Маске, ибо он никогда не открывал лица.

Но волна устремилась на северозапад, и короли с иссинячерными бородами умерли перед алтарями своих пузатых божков, а приземистые каменных стены их городов были залиты кровью. Люди говорили, что цель Нэтока и его завывающих приспешников — горные земли гиборейцев.

Набеги из пустыни были обычными, но возникшее ныне движение не было обычным набегом. Слухи гласили, что Нэток заставил тридцать кочевых племен и пятнадцать городов присоединиться к нему, и даже непокорный стигийский принц покорился колдуну и стал его вассалом. Последняя весть предвещала грядущему нападению характер настоящей войны.

Как обычно, большинство гиборейских народов были склонны не обращать внимания на растущую угрозу. Но в Хорайе, земли которой были высечены из шемитских земель мечами косских воинов, встревожились. Хорайя лежала к юговостоку от Косса и в случае вторжения приняла бы на себя всю его тяжесть. Юный король страны был пленником коварного короля Офира. Тот не мог решить: вернуть ли его на родину, взяв огромный выкуп, или отдать его в руки заклятого врага, скупого короля Косса, который не сулил золота, зато обещал выгодный договор между странами. Тем временем бразды правления королевством, которому угрожала страшная опасность, находились в прекрасных руках юной принцессы Ясмелы, сестры короля.

Менестрели воспевали ее красоту по всему западному миру. Она была воплощением гордости, присущей королевской династии. Но в ту ночь, о которой идет речь, вся гордость слетела с нее, как покрывало. В комнате принцессы, потолок которой представлял собой купол из ляпислазури, мраморный пол был устлан редкими и ценными мехами, а стены украшал золотой фриз, десять девушек, дочерей благороднейших домов, дремали на бархатных кушетках вокруг ложа принцессы — золотого возвышения под шелковым балдахином. Но принцессы Ясмелы не было на шелковом ложе. Она лежала нагая ничком на мраморном полу, словно служанка, которую наказывают за провинность. Темные волосы разметались по белым плечам, тонкие пальцы царапали пол в невыносимой муке. Принцесса корчилась от ужаса, который заморозил кровь в ее жилах, заставил неестественно расшириться зрачки прекрасных глаз, от которого дыбом вставали волосы и тело покрывалось гусиной кожей.

Над ней, в самом темном углу мраморной комнаты, высилась большая бесформенная тень. Это не было живое существо, состоящее из плоти и крови. Это был сгусток тьмы, туманное пятно, чудовищное и противоестественное порождение ночи, которое могло бы показаться плодом воображения погруженного в кошмарный сон мозга, если бы не два блестящих желтых огня, которые двумя глазами сверкали во мраке.

Более того, от тени исходил голос. Низкое, едва уловимое шипение больше всего походило на тихий свистящий звук, который издают змеи, и который не могло бы воспроизвести ни одно существо с губами человека. Голос твари, равно как и смысл ее слов, наполняли Ясмелу ужасом. Ужас сотрясал ее до глубины души; ужас был столь нестерпим, что принцесса извивалась и корчилась всем телом, как под ударами плетей — словно пыталась стряхнуть движениями тела навязчивое зло, ползущее ей в душу.

— Ты отмечена знаком, ты принадлежишь мне, принцесса, — шелестел страшный шепот. — Еще прежде чем восстать от долгого сна, я отметил тебя и стремился к тебе, принцесса. Но меня сковывало древнее заклятие, при помощи которого я спасся от врагов. Я — душа Нэтока, Колдуна в Маске! Посмотри хорошенько на меня, принцесса. Скоро ты обнимешь меня в моем телесном воплощении. Скоро ты будешь любить меня!

Шепот призрака перешел в похотливое хихиканье. Ясмела застонала и в пароксизме ужаса ударила по мраморным плитам пола крохотными кулачками.

— Я сплю во дворце Акбитаны, — продолжалось жуткое шипение. — Там лежит мое тело, его кости и плоть. Но тело — лишь пустая скорлупа, которую свободный дух может покинуть для полета. Если бы ты могла выглянуть из окна того дворца, ты бы поняла тщетность сопротивления. Пустыня расстилается цветником в свете луны, а его цветы — это сотни тысяч военных костров. Как стремится лавина с гор, набирая силу и скорость, так моя армия обрушится на земли моих древних врагов. Черепа их королей послужат мне кубками, их женщины и дети станут рабами рабов моих рабов. Долгие годы сна взрастили мое могущество… А ты будешь моей королевой, о принцесса! Я научу тебя древним, забытым ныне способам наслаждений. Мы…

Под потоком сверхъестественной непристойности, исходящей от призрачного колосса, Ясмела скорчилась, как если бы удар бича ожег ее нежное нагое тело.

— Помни! — шепнул ужас. — Уже очень скоро я приду за тем, что мне принадлежит!

Ясмела, прижав лицо к каменным плитам и зажимая уши нежными пальцами, услышала странный хлопающий звук, словно от крыльев летучей мыши. Она со страхом глянула вверх, но увидела только луну, светящую в окно. Лунный луч пронзил серебряным клинком то место, где только что скрывался во мраке чудовищный фантом. Дрожа всем телом, принцесса поднялась, с трудом добралась до атласной кушетки, упала на нее и истерически разрыдалась. Девушки продолжали спать, но вот одна проснулась, зевая и потягиваясь, и огляделась вокруг. Тотчас она была на коленях подле кушетки, обнимая Ясмелу за стройный стан.

— Это было… было?.. — ее темные глаза расширились от испуга. Ясмела судорожно вцепилась в нее.

— Ах, Ватиса, Оно явилось снова! Я видела Его, слышала, как Оно говорит! Оно назвало Свое имя — Нэток! Это Нэток! Это не был кошмарный сон, это было на самом деле! Оно возвышалось надо мной, а все девушки спали, как будто им дали сонное зелье. Что делать, о, что мне делать?

Ватиса в раздумье повернула золотой браслет на полной руке.

— О принцесса, — сказала она. — Нет сомнений в том, что простым смертным не под силу справиться с Ним, и предохранительное заклятие, полученное тобой от жрецов Иштар, не помогло. Значит, единственное, что тебе осталось — обратиться к забытому оракулу Митры.

Несмотря на только что пережитый ужас, Ясмела вздрогнула. Боги вчерашнего дня становятся дьяволами завтрашнего. Жители Косса давно перестали поклоняться Митре, забыли, каким был всеобщий бог гиборейцев. У Ясмелы было только смутное представление, что, поскольку бог этот очень древний, он должен быть ужасен. Иштар тоже следовало бояться, равно как и других богов Косса. Культура и религия Косса претерпела изменения, соприкоснувшись с культурами Шема и Стигии, и коечто из них заимствовав. Простой образ жизни гиборейцев сильно изменился под воздействием чувственных, роскошных и деспотических привычек Востока.

— А Митра поможет мне? — Ясмела схватила Ватису за запястье. — Мы так давно поклоняемся Иштар…

— Поможет. Пусть не будет сомнения в сердце твоем! — Ватиса была дочерью офирского жреца, который привез с собой свои обычаи, когда бежал от политических врагов в Хорайю. — Ступай и вопроси святыню! Я пойду с тобой.

— Я пойду! — Ясмела встала, но воспротивилась, когда Ватиса хотела помочь ей одеться. — Не годится мне стоять перед святыней, закутанной в шелка. Я приползу на коленях, нагая, как должно тому, кто поклоняется истинно, чтобы Митра не счел, что мне не достает скромности.

— Чушь! — Ватиса, похоже, не питала большого уважения к тому, что она считала ложным культом. — Митра предпочитает, чтобы люди стояли перед ним выпрямившись, а не ползали на животах, как червяки, и не окропляли кровью животных его алтарь.

Получив такой выговор, Ясмела позволила девушке надеть на себя легкую шелковую рубашку без рукавов, набросить поверх нее шелковую тунику и перехватить ее в талии широким бархатным поясом. Изящные ноги принцессы были обуты в атласные туфли, а несколько искусных прикосновений проворных пухлых пальчиков Ватисы привели в порядок темные волнистые волосы принцессы.

Ватиса откинула тяжелый, тканый золотом гобелен и отодвинула золотой засов скрытой за ним двери. Принцесса следовала за ней. За дверью обнаружился узкий изгибающийся коридор. По нему девушки быстрым шагом добрались до другой двери, за которой был просторный зал. Там стоял стражник в позолоченном шлеме, украшенном гребнем, посеребренной кирасе и гравированных золотом поножах. Вооружен он был боевым топором с длинной рукоятью.

Ясмела махнула ему рукой, он отсалютовал и снова занял свое место у двери, неподвижный, как медная статуя. Девушки пересекли зал, который казался невообразимо огромным и сверхъестественным в свете факелов на очень высоких стенах, и спустились вниз по лестнице. Ясмела вздрагивала при виде темных теней по углам. Они спустились вниз на три лестничных пролета и наконец остановились в узком коридоре, потолок которого в виде арки был инкрустирован драгоценными камнями, в пол были вделаны самоцветы, а стены были украшены золотым фризом. Они на цыпочках прошли по этому сияющему пути, взявшись за руки, и остановились перед позолоченной дверью.

Ватиса распахнула дверь, и их взорам предстала святыня, давно забытая всеми, за исключением нескольких верных, а также членов королевской семьи Хорайи, ради которых и поддерживался храм. Ясмела никогда не была здесь, хотя родилась и провела всю свою жизнь во дворце. Святилище было простым и неукрашенным по сравнению с богатством и вычурностью святилищ Иштар. Здесь чувствовалась простота достоинства и красоты, присущие религии Митры.

Потолок был очень высоким, но не в виде купола и из простого белого мрамора, так же как стены и дверь. Вдоль стен бежал полоской узкий золотой фриз. Позади алтаря из чистого зеленого нефрита, не запятнанного следами жертвоприношений, стоял пьедестал, на котором сидело материальное представление божества. Ясмела в благоговейном ужасе смотрела на могучий размах плеч, на строгие правильные черты — большие глаза правильной формы, борода патриарха, крупные завитки волос, перехваченные простой лентой на висках. Это, хоть принцесса того и не знала, было искусство в высшем своем проявлении — свободное, ничем не скованное художественное выражение высокоэстетической расы, не заторможенное принятым символизмом.

Ясмела опустилась на колени и простерлась ниц, не обращая внимания на упреки и увещевания Ватисы. Ватиса на всякий случай последовала ее примеру, ибо она была всего лишь обычной девушкой и чувствовала благоговейный ужас в святилище Митры. Но даже сейчас она не могла удержаться и шепнула Ясмеле на ухо:

— Это всего лишь символ бога. Никто не пытался утверждать, что знает, как выглядит Митра. Эта статуя представляет его в идеализированном человеческом облике, настолько близком к совершенству, насколько может вообразить человеческий ум. Бог не обитает в этом холодном камне, как, по словам ваших жрецов, обитает Иштар. Он повсюду — над нами, вокруг нас, и утром он дремлет в высоте среди звезд. Но в этом месте его сущность фокусируется. Поэтому воззови к нему.

— Что мне сказать? — шепнула Ясмела, запинаясь от ужаса.

— Прежде чем ты заговоришь, Митре уже известны все твои мысли… — начала Ватиса. И вдруг обе девушки вздрогнули от испуга, когда прямо из воздуха над ними возник голос. Глубокие, спокойные, звучные тона исходили отовсюду, из статуи не больше, чем из стен. Снова Ясмела дрожала перед бестелесным голосом, который обращался к ней, но на этот раз не от ужаса или отвращения.

— Не нужно слов, дочь моя, ибо мне известно, в чем ты нуждаешься, — пришли интонации, как глубокие музыкальные волны, ритмично бьющиеся о золотой берег. — Есть только один способ тебе спасти твое королевство и, спасая его, спасти весь мир от клыков змеи, которая выползла на свет из многовековой тьмы. Ступай одна на улицы города, и доверь судьбу своего королевства в руки первого, кого встретишь.

Голос, не имеющий эха, умолк, и девушки уставились друг на друга. Затем они поднялись на ноги и на цыпочках вышли прочь. Они заговорили не раньше, чем добрались до спальни Ясмелы. Принцесса выглянула в окно, забранное золотой решеткой. Луна зашла. Было уже далеко за полночь. Звуки пиров затихли в садах и на крышах города. Хорайя спала под звездами, словно отражениями которых служили факелы, которые мерцали вдоль садов и улиц, и на плоских крышах домов, где спали люди.

— Что будешь делать? — шепнула Ватиса, вся дрожа.

— Подай мне плащ, — ответила Ясмела, стиснув зубы, чтобы не стучали.

— Одна, на улицах, в столь поздний час! — принялась увещевать ее Ватиса.

— Митра говорил со мной, — ответила принцесса. — Это мог быть голос бога или трюк жреца. Неважно. Я пойду!

Она закутала гибкую фигуру в обширный шелковый плащ, надела бархатную шапочку с плотной вуалью, торопливо прошла по коридорам до большой бронзовой двери. Дюжина копейщиков удивленно смотрели ей вслед, когда она вышла наружу. Это было крыло дворца, которое выходило прямо на улицу, со всех остальных сторон дворец был окружен большими садами и обнесен высокой стеной. Принцесса оказалась на улице, освещенной факелами, расположенными через равные промежутки.

Она замерла на мгновение, затем, прежде чем ее решимость исчезла, принцесса закрыла за собой дверь. Легкая дрожь пробежала по ее телу, когда она посмотрела по сторонам. Улица была совершенно пустой и тихой. Ясмела, дочь аристократов, никогда прежде не выходила одна, без сопровождающих, из дворца своих предков. Мысленно подбодрив себя, она быстро пошла по улице. Ее ноги, обутые в атласные туфли, легко ступали по мостовой, но от малейшего звука шагов ее сердце подпрыгивало до горла. Ей казалось, что они отдаются громовым эхом в лабиринте города, и будят злобные фигуры с крысиными глазами в тайных логовищах под землей. Казалось, в каждой тени крылся наемный убийца, в каждой подворотне таились крадущиеся псы ночи.

Внезапно она вздрогнула всем телом. Впереди нее на жуткой улице появилась фигура. Принцесса быстро укрылась в густой тени, которая теперь казалась небесным спасением. Ее сердце бешено колотилось. Приближающийся человек шел не скрытно, как вор, и не робко, как скромный путник. Он вышагивал по ночной улице, как человек, у которого нет ни желания, ни необходимости идти тихо. В его походке была бессознательная важность, и звуки его шагов по мостовой отдавались громким эхом. Когда он приблизился к факелу, принцесса ясно разглядела его — высокий мужчина, одетый в кольчугу из прочных колец, какие носят наемники. Принцесса собралась с духом и вышла из тени, плотно кутаясь в плащ.

— Ахха! — меч прохожего наполовину вылетел из ножен. Он замер, когда мужчина увидел, что перед ним всего лишь женщина. Однако взгляд воина скользнул поверх ее головы в тень, ища возможных компаньонов.

Они стояли друг перед другом. Рука мужчины лежала на длинной рукояти меча, которая выглядывала изпод алого плаща, небрежно спадавшего с его широких плеч. Свет факелов тускло блестел на полированной синей стали его поножей и легкого шлема. Более гибельный огонь блестел синевой в его глазах. С первого взгляда было видно, что он не коренной житель Косса, а когда он заговорил, принцесса поняла, что он не гибореец. Он был одет как капитан наемников, а в этой отчаянной команде были люди из многих стран — как цивилизованные иностранцы, так и варвары. В этом воине было нечто волчье, изобличавшее в нем варвара. Глаза цивилизованного человека, каким бы он ни был дикарем или преступником, не могут сверкать таким огнем. В его дыхании чувствовались винные пары, но он не пошатывался.

— Тебя что, вышвырнули на улицу? — спросил он на варварском косском, протягивая к ней руку. Его пальцы сомкнулись на ее запястье без нажима, но она почувствовала, что он без труда может сломать ей кости. — Я иду из последнего открытого винного погребка — Иштар да проклянет этих белобрюхих крючкотворов, которые закрывают питейные дома! «Пусть люди спят вместо того, чтобы напиваться», говорят они — ну конечно, чтобы люди лучше работали и сражались для своих хозяев. Евнухи с мягкими кишками, я их называю. Когда я служил наемником в Коринфии, мы пили и гуляли с девками всю ночь, а потом сражались весь день — о да, и кровь рекой текла по нашим клинкам! Но что с тобой стряслось, детка? Снимика эту проклятую маску…

Принцесса, ловко изогнувшись, избежала его хватки, стараясь в то же время не оттолкнуть его. Она понимала, какой опасности себя подвергает — в городе, на пустынной улице, наедине с пьяным варваром. Если она откроет ему свое имя, он может посмеяться над ней и уйти. Она не была уверена, что он не перережет ей горло. Варвары поступают странно и необъяснимо. Принцесса переборола растущий страх.

— Не здесь, — рассмеялась она. — Пойдем со мной…

— Куда? — его дикая кровь взыграла, но он был осторожен, как волк. — Ты хочешь меня заманить в притон грабителей?

— Нет, нет, клянусь! — она всеми силами старалась избежать руки, которая снова протянулась сорвать с нее вуаль.

— Укуси тебя демон, девчонка! — буркнул он с отвращением. — Ты со своей вуалью хуже гирканской женщины. Дай я хотя бы взгляну на твою фигуру!

Прежде чем она успела ему помешать, он сдернул с нее плащ, и тихонько свистнул сквозь зубы. Он стоял с ее плащом в руках, глядя на нее так, словно вид ее богатых одежд слегка протрезвил его. Она увидела, что в его глазах мелькнуло сердитое подозрение.

— Кто ты такая, черт побери? — пробормотал он. — Ты не уличная девка, если только твой любовник не украл для тебя одежду из королевского сераля.

— Неважно, — она решилась положить свою белую руку на его массивное закованное в броню предплечье. — Пойдем со мной, уйдем с улицы.

Он некоторое время колебался, затем пожал могучими плечами. Принцесса увидела, что он наполовину поверил в то, что она — какаянибудь знатная дама, которой прискучили церемонные любовники, и она выбрала такой способ развлечься. Он позволил ей снова закутаться в плащ и последовал за ней.

Принцесса краем глаза наблюдала за ним, когда они вместе шли по улице. Его кольчуга не могла скрыть суровых черт его тигриной мощи. Все в нем было тигриным, первобытным, раскованным. Он был для нее чужд, как джунгли, в своем отличии от благовоспитанных придворных, к которым она привыкла. Она боялась его, она говорила себе, что ей отвратительны его грубая неотделанная сила и бесстыдное варварство. Однако чтото безымянное, жаждущее риска внутри нее тянулось к нему — скрытая первобытная струна, которая прячется в душе каждой женщины, звучала в ответ. Она чувствовала его напряженную руку в своей руке, и чтото глубоко в ней ответило на эту близость. Много мужчин становилось перед Ясмелой на колени. Это был тот, кто, она чувствовала, никогда не станет на колени ни перед кем. Ее чувства напоминали чувства человека, который ведет тигра без поводка. Она была испугана и возбуждена своим испугом.

Принцесса остановилась у двери дворца и легонько постучала. Наблюдая украдкой за своим спутником, она не заметила в его глазах подозрения.

— Дворец, да? — проворчал он. — Так ты горничная?

Принцесса обнаружила, что со странным чувством ревности думает, впускала ли какаянибудь из ее девушек во дворец этого военного орла. Стражи не шевельнулись, когда она вела его мимо них, но он смотрел на них, как дикий злобный пес смотрел бы на чужую стаю. Она провела через занавешенную дверь во внутренний покои, где он остановился, наивно разглядывая гобелены, пока не заметил хрустальный кувшин с вином на столике черного дерева. Варвар с удовлетворенным вздохом схватил кувшин и опрокинул его содержимое в рот. Из внутренней комнаты выбежала Ватиса с взволнованным восклицанием:

— О, моя принцесса!

— Принцесса?!

Кувшин с вином упал на пол и разбился. Неуловимо быстрым движением наемник сорвал с Ясмелы вуаль и глянул ей в лицо. Он отпрянул с проклятием, меч оказался в его руке, блеснула синевой сталь. Глаза варвара сверкали, как у попавшего в ловушку тигра. В воздухе скопилось напряжение, словно затишье перед бурей. Ватиса осела на пол, лишившись дара речи от ужаса, но Ясмела смотрела на разъяренного варвара, не отводя глаз. Она понимала, что речь идет о ее жизни. Доведенный до безумия подозрениями и нерассуждающей паникой, он был готов сеять смерть при малейшей провокации. Но принцесса чувствовала какоето невыразимое возбуждение от опасности ситуации.

— Не бойся, — сказала она. — Я принцесса Ясмела, но у тебя нет причин бояться меня.

— Зачем ты привела меня сюда? — рявкнул он, осматриваясь вокруг сверкающими глазами. — Что это за ловушка?

— Это не ловушка, — ответила она. — Я привела тебя сюда, потому что ты можешь мне помочь. Я воззвала к богам — к Митре — и он велел мне пойти на улицы и просить помощи первого, кого я встречу.

Это было нечто, что он мог понять. У варваров тоже есть оракулы. Он опустил меч, хотя и не вложил в ножны.

— Ну, если ты принцесса Ясмела, тебе действительно нужна помощь, — буркнул он. — Твое королевство попало в дьявольскую переделку. Но чем я могу тебе помочь? Конечно, если тебе нужен головорез…

— Садись, — предложила она. — Ватиса, принеси ему вина.

Варвар повиновался. Она обратила внимание, что он позаботился сесть спиной к прочной стене, где он мог видеть всю комнату. Он положил обнаженный меч на защищенные кольчугой колени. Ясмела смотрела на меч в восхищении. Его тусклый синеватый блеск, казалось, отражал былые кровопролития и грабежи. Она сомневалась, что сможет его поднять, но знала, что наемники вращают мечи одной рукой с такой же легкостью, как она

— хлыст для верховой езды. Она обратила внимание на силу и мощь рук варвара. Это не были корявые неразвитые лапы дикаря. С чувством вины она внезапно обнаружила, что представляет, как эти сильные руки перебирают ее темные волосы.

Варвар, похоже, успокоился, когда она села напротив него на диван. Он снял свой легкий шлем и положил рядом на стол, и откинул назад железный назатыльник, позволяя складкам кольчуги падать на его массивные плечи. Теперь она более явственно рассмотрела его несходство с гиборейцами. В его темном, покрытом шрамами лице был намек на угрюмость, и, хотя черты его не были отмечены испорченностью или злобой, они были определенно грозными, а самым примечательным были его горящие синие глаза. На низкий широкий лоб спадали пряди взъерошенных волос, черных как вороново крыло.

— Кто ты такой? — резко спросила она.

— Конан, капитан наемных копьеносцев, — ответил он, одним глотком опустошая чашу вина и протягивая ее наполнить снова. — Я родом из Киммерии.

Название ей мало что говорило. Она смутно знала, что эта дикая, угрюмая холмистая страна лежит далеко на севере, за пределами гиборейских земель, и населяет ее дикая, жестокая, угрюмая раса. Она никогда до сих пор не видела киммерийца.

Ясмела оперла подбородок на руки и устремила на воина взор глубоких темных глаз, которые полонили много сердец.

— Конан Киммериец, — произнесла она, — ты сказал, что мне нужна помощь. Почему?

— Ну, — ответил он, — это всякому понятно. Твой брат король — пленник в Офире, Косс строит заговоры, чтобы поработить тебя, этот колдун в Шеме провозгласил кровь и смерть. А что хуже всего, так это то, что твои солдаты дезертируют ежедневно.

Принцесса ответила не сразу. Для нее было внове слышать столь откровенную речь. Слова этого человека не прятали суть за придворными вежливыми оборотами.

— Почему мои солдаты дезертируют, Конан? — спросила она.

— Некоторых переманил Косс, — ответил он, с удовольствием потягивая вино. — Многие считают, что Хорайя как независимое государство обречена. Многие испуганы россказнями об этом псе Нэтоке.

— Наемники останутся? — обеспокоенно спросила она.

— Да, пока ты будешь нам хорошо платить, — честно ответил он. — До твоей политики нам дела нет. Ты можешь верить Амальрику, нашему генералу, но остальные наемники — простые ребята, которые любят добычу. Если ты заплатишь выкуп, который просит Офир, люди станут говорить, что ты не сможешь заплатить нам. В этом случае мы можем перейти на службу к королю Косса, хотя этот проклятый скупердяй мне не друг. Или можем ограбить твой город. В гражданской войне добыча всегда богатая.

— Почему вы не перейдете к Нэтоку? — настойчиво спросила она.

— Чем он нам заплатит? — фыркнул он. — Пузатыми медными идолами, которые он унес из ограбленных шемитских городов? Пока ты воюешь с Нэтоком, можешь быть уверена, что мы не переметнемся к врагу.

— Пойдут ли за тобой твои товарищи? — резко спросила она.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, — подчеркнуто ответила она, — что я собираюсь назначить тебя командующим армией Хорайи!

Он замер с чашей вина, поднесенной к губам, которые кривились в широкой ухмылке. Глаза его сверкнули новым огнем.

— Командующим? Кром! Но что скажут твои надушенные аристократы?

— Они будут повиноваться мне! — Она хлопнула в ладоши, призывая раба, который вошел и склонился в низком поклоне. — Пусть граф Теспид тотчас явится ко мне, а также канцлер Таурус, лорд Амальрик и Агха Шупрас.

— Я верю словам Митры, — сказала она, останавливая взгляд на Конане, который теперь уплетал еду, поставленную перед ним дрожащей Ватисой. — Ты много воевал?

— Я был рожден на поле сражения, — ответил он, отрывая кусок мяса от огромной кости сильными зубами. — Первые звуки, которые услышали мои уши, были звон мечей и вопли сражающихся. Я дрался в кровавых схватках кланов, участвовал в племенных войнах и в имперских кампаниях.

— Но ты сможешь вести людей и организовывать линии войска?

— Ну, я могу попробовать, — ответил он, не раздумывая. — Это всего лишь битва на мечах, только большого масштаба. Вынимаешь из ножен гвардию, замахиваешься, удар — и либо голова врага с плеч, либо твоя.

Раб вернулся, объявил прибытие тех, за кем посылали. Ясмела вышла во внешнюю комнату, задернув за собой бархатную занавесь. Аристократы опустились на колени, явно удивленные тем, что их призвали в такой час.

— Я призвала вас, чтобы известить о своем решении, — сказала Ясмела.

— Королевство в опасности…

— Вы правы, моя принцесса, — заговорил граф Теспид, высокий мужчина, чьи черные волосы были завиты и надушены. Одной белой рукой он поглаживал остроконечные усы, другой держал бархатный берет с алым пером и золотой пряжкой. Его туфли с острыми носками были атласными, одежда была из расшитого золотом бархата. Граф отличался жеманностью манер, однако мускулы его под шелковыми одеждами были стальными. — Хорошо бы предложить Офиру больше золота за освобождение вашего брата.

— Я категорически возражаю, — прервал его канцлер Таурус, пожилой мужчина в плаще, подбитом мехом горностая. Лицо канцлера было изборождено морщинами от забот его долгой службы. — Мы уже предложили столько, что королевство останется нищим. Если предложить еще, это только повысит алчность Офира. Моя принцесса, я повторяю то, что уже говорил: Офир не пошевелится, пока мы не встретим вторжение этой орды. Если мы проиграем, они отдадут нашего короля Коссу, если победим, они несомненно вернут его величество нам за выкуп.

— А тем временем, — вмешался Амальрик, — солдаты дезертируют ежедневно, а наемники не устают спрашивать, почему мы прохлаждаемся. — Это был немедиец, огромный мужчина с львиной гривой светлых волос. — Мы должны действовать быстро, если мы вообще…

— Завтра мы выступаем на юг, — ответила принцесса. — А вот человек, который поведет вас!

Откинув бархатные занавеси, она драматическим жестом указала на киммерийца. Возможно, это был не слишком удачный момент для представления. Конан развалился в кресле, положил ноги на столик черного дерева, и был поглощен тем, что обгладывал кость, держа ее обеими руками. Он небрежно глянул на потрясенных аристократов, походя ухмыльнулся Амальрику и продолжал свое занятие с явным удовольствием.

— Сохрани нас Митра! — взорвался Амальрик. — Это же северянин Конан, самый беспокойный из моих негодяев! Я бы его давно повесил, если бы он не был лучшим из мечевиков, которые когдалибо носили кольчугу…

— Ваше высочество изволит смеяться над нами! — воскликнул Теспид, хмуря аристократические черты. — Этот человек дикарь, лишенный культуры и воспитания! Это оскорбление — заставлять благородных людей служить под его началом! Я…

— Граф Теспид, — сказала Ясмела, — у вас за поясом моя перчатка. Отдайте ее мне и идите.

— Идти? — воскликнул он, потрясенный. — Куда идти?

— В Косс или в Хадес! — ответила она. — Если вы не будете служить мне так, как я того желаю, вы не будете служить мне вовсе.

— Вы неправильно поняли меня, принцесса, — ответил он, склоняясь в низком поклоне, глубоко уязвленный. — Я не оставлю вас. Ради вас я даже готов предоставить мой меч в распоряжение этого дикаря.

— А вы, милорд Амальрик?

Амальрик выругался вполголоса, затем ухмыльнулся. Он был настоящим солдатом удачи, и никакой скачок удачи, безразлично, вверх или вниз, не мог его удивить.

— Я буду служить под его началом. Я всегда говорил, что жизнь должна быть короткой и веселой — а под командованием Конана Головореза жизнь несомненно будет и короткой, и веселой. Митра! Если этот пес когдалибо командовал больше, чем отрядом таких же убийц, как он сам, я готов съесть его вместе с его доспехами!

— А ты, мой верный Агха? — обратилась она к Шупрасу.

Тот пожал плечами, словно говоря своим видом: что еще мне делать? У него были типичная внешность для расы, живущей вдоль южных границ с Коссом: высокий, худощавый, черты лица более заостренные и ястребиные, чем у родственных пустынных народов с более чистой кровью.

— Иштар решает за нас, принцесса, — ответил он с фатализмом своих предков.

— Ждите здесь, — приказала Ясмела, и пока Теспид комкал и мял свой бархатный берет, Таурус обеспокоенно бормотал себе под нос, а Амальрик расхаживал взадвперед, теребя свою светлую бороду и ухмыляясь как голодный лев, принцесса исчезла за занавесями и хлопнула в ладоши, призывая рабынь.

По ее приказу они принесли доспехи взамен кольчуги Конана — латный воротник, стальные ботинки, кирасу, оплечье лат, ножные латы, набедренник и шлем с забралом. Когда Ясмела вновь отдернула занавеси, Конан предстал перед собравшимися закованный в блестящую сталь. Одетый в броню с головы до пят, с поднятым забралом шлема, с тенью от черных перьев, украшающих шлем, на темном лице, он обладал мрачным величием, которое неохотно признал даже Теспид. С губ Амальрика неожиданно исчезла усмешка.

— Клянусь Митрой, — сказал он. — Я никогда не ожидал увидеть тебя, Конан, в полных рыцарских доспехах, но ты их не позоришь. Клянусь костями моих пальцев, Конан, я видел королей, на которых доспехи смотрелись не так уместно, как на тебе!

Конан молчал. Неясная тень промелькнула в его уме, как пророчество. Через много лет он вспомнит слова Амальрика, когда придет время мечте стать реальностью.

3

В слабом свете раннего утра улицы Хорайи были полны людей, которые наблюдали, как всадники выезжают из южных ворот. Армия наконец вышла в поход. Там были богатые рыцари, закованные в блестящую броню, разноцветные перья развевались над их полированными шлемами. Их кони, убранные шелком, лакированной кожей и золотыми пряжками, гарцевали и делали курбеты, когда всадники пускали их разными аллюрами. Утренний свет блестел на остриях пик, которые лесом поднимались над отрядами, их флажки развевал ветер. Каждый рыцарь нес знак дамы сердца — перчатку, шарф или розу, привязанный к шлему или перевязи меча. Это была кавалерия знати Хорайи, пять сотен отважных рыцарей под предводительством графа Теспида, кто, как говорили, надеялся получить руку самой принцессы Ясмелы.

За ними следовала легкая кавалерия на выносливых конях. Всадники были типичными обитателями холмов, худыми, с ястребиными чертами лица. На их головах были остроконечные стальные шапки, под их просторными кафтанами блестели кольчуги. Их основным оружием были страшные шемитские луки, которые посылали стрелу на пятьсот шагов. Этих воинов было пять тысяч, и во главе их ехал Шупрас. Его узкое лицо под остроконечным шлемом было мрачным.

По пятам за ними маршировали копьеносцы Хорайи, которых всегда было сравнительно немного в любом гиборейском государстве, где считалось, что единственная достойная служба — в кавалерии. Копьеносцы, как и рыцари, были древней косской крови — сыновья обедневших семейств, неудачники, безденежная молодежь, которые не могли себе позволить лошадь и рыцарские доспехи. Их было пять сотен.

Тыл замыкали наемники, тысяча всадников и две тысячи копьеносцев. Высокие кони кавалерии казались дикими и крепкими, как их всадники. Они не делали ни курбетов, ни прыжков. У воинов, этих профессиональных убийц, ветеранов кровавых кампаний, был мрачный деловой вид. Закованные в кольчугу с головы до пят, они носили свои шлемы без забрал поверх кольчужных назатыльников. Их щиты не были украшены, их длинные пики были без флажков. У седел были приторочены боевые топоры или стальные булавы, и у каждого воина на поясе был широкий меч. Копьеносцы были вооружены очень похоже, только вместо коротких легких пик всадников у них были длинные тяжелые пики.

То были люди многих рас и многих преступлений. Среди них встречались высокие гиперборейцы, худые и ширококостные, медленные на слово, но скорые на драку; рыжеволосые гундерцы с северозападных холмов; чванливые отступники из Коринфа; смуглые зингаранцы с колючими черными усами и бешеным темпераментом; аквилонцы с далекого запада. Но все, кроме зингаранцев, были гиборейцами.

Позади войска шел верблюд в богатых попонах, ведомый рыцарем на боевом коне и окруженный группой воинов, вооруженных пиками, из охраны королевского дворца. На шелковой подушке сиденья ехала стройная фигура, закутанная в шелк, при виде которой народ, всегда помнящий о королях, снял шапки и разразился приветственными криками.

Конан Киммериец, которому было непривычно и неудобно в рыцарских доспехах, неодобрительно уставился на украшенного верблюда и заговорил с Амальриком. Тот ехал рядом с ним, великолепный в кольчуге, прошитой золотом, с золотым щитком на груди и в шлеме с развевающимся гребнем из конского волоса.

— Принцесса едет с нами. Она гибкая, но все равно слишком нежная для такого дела. В любом случае ей придется снять свои шелка.

Амальрик шевельнул светлыми усами, чтобы скрыть усмешку. Очевидно, Конан полагал, что Ясмела собирается взяться за меч и принять участие в сражении, как часто делали женщины варваров.

— Женщины гиборейцев не сражаются, как ваши киммерийки, Конан, — сказал он. — Ясмела едет с нами, чтобы наблюдать за битвой. Между нами говоря, — он наклонился к Конану и понизил голос, — я полагаю, что принцесса просто боится оставаться одна, без защиты. Она боится…

— Восстания? Так может проще повесить десяток горожан, прежде чем мы выступим…

— Нет. Одна из ее девушек проболталась о том, что Нечто явилось во дворец ночью и перепугало Ясмелу до смерти. Это дьявольское колдовство Нэтока, у меня нет сомнений! Конан, это нечто большее, чем плоть и кровь, с которыми мы сражаемся.

— Ладно, — проворчал киммериец. — Лучше встретить врага, чем ждать, пока он придет.

Он бросил взгляд на длинную вереницу повозок и обоза, собрал поводья в закованной в броню руке и привычно сказал присказку наемников:

— Ад или добыча, друзья — вперед!

Тяжелые ворота Хорайи закрылись, пропустив армию. Нетерпеливые военачальники выстраивали войска в шеренги. Горожане знали, что в поход отправляется их жизнь или смерть. Если войско будет разбито, судьба Хорайи будет написана кровью. Орды, вздымающиеся огромной волной с дикого юга, не знают такого понятия, как милосердие.

Весь день колонны маршировали по лугам, поросшим травой, которая колыхалась под ветром. Луга пересекало множество малых рек. Местность постепенно повышалась. Впереди лежала цепь низких холмов, протянувшихся прочной стеной с востока на запад. Этой ночью они разбили лагерь на северных склонах холмов, и горбоносые, с горящими глазами дикари — обитатели холмов приходили десятками сидеть на корточках вокруг костров и повторять новости, которые пришли из таинственной пустыни. Через их рассказы ползло имя Нэтока, как извивающаяся змея. По его призыву демоны воздуха приносили гром, и ветер, и туман; жестокие бесы подземного мира сотрясали землю ужасающим ревом. По его велению возникал огонь прямо из воздуха, и пожирал ворота обнесенных стенами городов, и сжигал закованных в броню воинов, оставляя одни лишь обуглившиеся кости. Его войска своей численностью заполонили пустыню, и еще у него было пять тысяч стигийских войск в боевых колесницах под началом мятежного принца Кутамуна.

Конан слушал известия без волнения. Война была его ремеслом. Жизнь была непрерывным сражением, или цепью сражений. С самого его рождения Смерть была ему постоянной спутницей. Она вышагивала рядом с ним своей жуткой походкой; стояла за его плечом у игорных столов; ее костлявые пальцы стучали по кубкам с вином. Она возвышалась над ним чудовищной неясной тенью в плаще с капюшоном, когда он укладывался спать. Он обращал внимания на ее присутствие не больше, чем король замечает присутствие своего виночерпия. Придет день, когда ее костлявые объятия сомкнутся; не более того. Достаточно, что прямо сейчас он жив.

Однако, другие были более подвержены страху, чем он. Проверив стражу и возвращаясь в центр лагеря, Конан оказался перед гибкой, закутанной в плащ фигурой, которая остановила его, протянув руку.

— Принцесса! Вы должны быть в своем шатре.

— Я не могу спать, — ее темные глаза прятались в тени. — Конан, я боюсь!

— Ты боишься какихнибудь людей? — Его рука сомкнулась на рукояти меча.

— Нет, не людей, — вздрогнула она. — Конан, есть ли чтонибудь, чего ты боишься?

Он задумался, трогая себя за подбородок.

— Да, — признал он наконец. — Я боюсь проклятия богов.

Она снова задрожала.

— На мне лежит проклятие. Дьявол из пропасти поставил на мне свою отметину. Ночь за ночью он кроется в тени, шепча мне кошмарные тайны. Он потащит меня вниз, в ад, и сделает своей королевой. Я не смею спать — он придет ко мне в мой шатер, как приходил во дворец. Конан, ты так силен, будь со мной — я боюсь!

Она больше не была принцессой, а была напуганной девочкой. Ее гордость спала с нее, оставив ее не стыдящейся наготы. В своем неистовом страхе она пришла к Конану, который казался сильнее всех. Его безжалостная сила, которая отталкивала ее, теперь влекла ее к себе.

Вместо ответа он сбросил свой алый плащ и закутал ее в него — грубо, как будто нежность любого рода была для него немыслима. Его железная рука на мгновение задержалась на ее узком плече, и Ясмела снова задрожала, но не от страха. Словно электрический шок, волна животной жизненной энергии прошла через нее от этого одного прикосновения, как будто часть бьющей через край силы Конана передалась ей.

— Ляг здесь, — от указал на чистое место близ небольшого костра. Он не увидел ничего неподобающего в том, чтобы принцесса лежала на голой земле рядом с лагерным костром, закутанная в плащ воина. Но принцесса повиновалась без возражений.

Он уселся рядом с ней на валун, положив на колени широкий меч. Свет костра мерцал на его броне из синей стали, и весь он казался стальной статуей — воплощением силы, которая на мгновение замерла в бездействии, не отдыхая, а лишь временно неподвижная, ожидающая знака, чтобы вновь ринуться в бешеное действие. Отблески пламени играли на его лице, и оно казалось сделанным из вещества тени, но твердой как сталь. Черты лица были неподвижны, но глаза пылали неукротимым огнем. Он был не просто дикарем, он был частью дикости, единым целым с необузданными стихиями жизни. В его жилах текла кровь волчьей стаи, в его мозгу крылись потаенные глубины северной ночи, его сердце пульсировало огнем пылающих лесов.

Так, размышляя в полудреме, Ясмела постепенно погрузилась в сон, окутанная прекрасным ощущением безопасности. Почемуто она была уверена, что никакая тень с горящими глазами не будет возвышаться над ней во мраке, пока эта угрюмая фигура из далеких стран стоит на страже около нее. Но проснулась принцесса опять от всепоглощающего ужаса, хотя ужас не был вызван чемто, что предстало ее взору.

Ее разбудило низкое бормотание голосов. Открыв глаза, она увидела, что костер почти догорел. В воздухе было ощущение рассвета. Она могла смутно различить, что Конан все еще сидит на валуне; она мельком увидела продолговатый синий блик его меча. Рядом с ним скорчилась другая фигура, на которую угасающий костер бросал слабый свет. Ясмела сонно рассмотрела горбатый нос, блестящие глаза под белым тюрбаном. Человек быстро говорил на шемитском диалекте, который она понимала с трудом.

— Пусть Бел скрючит мне руку! Я говорю правду! Клянусь Деркето, Конан, я король лжецов, но я не стану лгать старому товарищу. Клянусь днями, когда мы вместе были ворами в Заморе, прежде чем ты надел кольчугу!

Я видел Нэтока. Вместе с остальными я падал на колени перед ним, когда он вершил песнопения Сету. Но я не сунул нос в песок, как сделали остальные. Я вор Шумира, и мое зрение острее, чем у ласки. Я украдкой взглянул вверх, и увидел, как его вуаль развевается на ветру. Ветер отбросил его маску, и я увидел… я увидел… да поможет мне Бел, Конан, говорю тебе, я действительно увидел это! Кровь моя застыла в жилах, и волосы встали дыбом. То, что я увидел, жгло мою душу, как раскаленное докрасна железо. Мне не было покоя, пока я не удостоверюсь.

Я отправился к руинам Кутшема. Дверь железного купола была открыта. В двери лежала гигантская змея, пронзенная мечом. Внутри купола лежало тело человека, такое скрюченное и изуродованное, что я едва узнал его — это были останки Шеватаса из Заморы, единственного вора в мире, чье превосходство над собой я признавал. Сокровища были не тронуты, они лежали сверкающими грудами вокруг трупа. И это все.

— Там не было костей… — начал Конан.

— Там не было ничего! — горячо перебил его шемит. — Ничего! Только ОДИН труп.

В ответ воцарилось молчание, и Ясмела отшатнулась от крадущегося безымянного ужаса.

— Откуда явился Нэток? — вознесся вибрирующий шепот шемита. — Он явился из пустыни ночью, когда мир был ослеплен и сделался дик от безумных туч, гонимых в бешеном полете мимо дрожащих звезд, и завывания ветра мешались с воплями потерянных душ. В ту ночь вампиры вышли на промысел, нагие ведьмы скакали, оседлав ветер, и волкиоборотни выли в глуши. Он явился на черном верблюде, что мчался как ветер, и нечистый огонь озарял его, и следы от копыт его верблюда сияли во мраке. Когда Нэток спешился перед святилищем Сета в оазисе Афака, животное вернулось в ночь и исчезло. И я говорил с людьми племени, которые клянутся, что верблюд развернул гигантские крылья и взмыл в облака, оставляя за собою огненный след. С той ночи никто не видел этого верблюда, но черная тень, похожая и на тень зверя, и на тень человека, проникает в шатер Нэтока и говорит с ним в темноте перед рассветом. Я скажу тебе, Конан, Нэток на самом деле… смотри, я покажу тебе образ того, что я увидел в тот день у Шушана, когда ветер отбросил прочь его вуаль!

Ясмела увидела блеск золота в руке шемита, когда мужчины низко склонились над чемто. Он услышала ворчание Конана, и внезапно чернота окутала ее. Первый раз в своей жизни принцесса Ясмела потеряла сознание.

4

Рассвет все еще был не более чем намеком на просветление на востоке, когда армия уже снова была на марше. В лагерь прискакали дикари, их кони шатались от долгой скачки, с сообщениями, что пустынная орда стоит лагерем близ Источника Алтаку. Поэтому солдаты торопливо совершали бросок через горы, оставляя обоз следовать позади. Ясмела ехала верхом вместе с ними, в ее глазах отражался призрачный ужас. Неописуемый кошмар принял еще более чудовищные очертания с тех пор, как она узнала монету в руке шемита прошлой ночью — одна из тех, что тайно выплавлялись извращенным культом зугитов, на которых изображался тот, кто был три тысячи лет как мертв.

Дорога петляла между остроконечными иззубренными утесами и скальными столбами, что подобно башням возвышались над узкими долинами. Там и тут были разбросаны деревни — нагромождения каменных хижин, облепленных грязью. Дикари выезжали оттуда, чтобы присоединиться к своим соплеменникам, так что прежде чем они пересекли холмы, армия увеличилась примерно на три тысячи диких лучников.

Внезапно они покинули холмы и дыхание их перехватило от широты раскинувшегося перед ними пространства, которое простиралось к югу. На южной стороне холмы отвесно обрывались, обозначая четкую географическую границу между Косскими возвышенностями и южной пустыней. Холмы были ободком возвышенностей, и они тянулись почти непрерывной стеной. Здесь они были голыми и пустыми, населенные только кланом Захейми, чьими обязанностями было охранять караванный путь. За холмами простиралась пустыня — голая, пыльная, безжизненная. Но за горизонтом лежал Источник Алтаку, и там были орды Нэтока.

Воины посмотрели вниз на Путь Шамла, по которому шли все богатства севера и юга, и по которому промаршировали армии Косса, Хорайи, Шема, Турана и Стигии. Здесь была брешь в отвесной стене оплота. Отроги холмов выходили в пустыню, образуя защищенные долины, которые все кроме одной были закрыты с северной оконечности обрывистыми утесами. Эта единственная и была проходом. Она напоминала огромную руку, протянувшуюся с холмов: два пальца, разойдясь, образовали долину в форме веера. Пальцы были представлены широкими гребнями горы с каждой стороны, внешние стороны обрывающиеся отвесно, внутренние склоны пологие. Долина устремлялась вверх, постепенно сужаясь, и выходила на плато, склоны которого были изрезаны оврагами. Здесь был колодец, а также сборище каменных башен, занимаемых Захейми.

Здесь Конан остановился, резко осадив лошадь. Он сменил рыцарскую броню на более привычную кольчугу. К нему подскакал Теспид и требовательным тоном спросил:

— Почему ты остановился?

— Мы подождем их здесь, — ответил Конан.

— Рыцарю более подобает выехать вперед и встретить врага, — презрительно бросил граф.

— Они сомнут нас своей численностью, — ответил киммериец. — Кроме того, там снаружи нет воды. Мы станем лагерем на плато…

— Я и мои рыцари разобьем лагерь в долине, — сердито возразил Теспид.

— Мы — авангард, и уж мы, по крайней мере, не боимся толпы пустынных оборванцев.

Конан пожал плечами, и рассерженный аристократ ускакал прочь. Амальрик остановился вместе со своим отрядом, и смотрел как сверкающая компания съезжает вниз по склону в долину.

— Идиоты! Их фляги скоро опустеют, и им придется ехать обратно наверх, чтобы напоить своих лошадей.

— Пусть поступают как хотят, — ответил Конан. — Им трудно получать от меня приказы. Вели братьямволкам расслабить ремни и отдохнуть. Мы шли тяжко и быстро. Напоите лошадей, а люди пусть пожрут.

Не было смысла посылать разведчиков. Пустыня лежала перед ними обнаженная взгляду, хотя прямо сейчас видимость была ограничена низкими облаками, которые белесой массой лежали на юге над горизонтом. Однообразие пустыни нарушалось лишь выступающим нагромождением каменных руин в нескольких милях от холмов, Руины считались остатками древнего стигийского храма. Конан велел спешиться лучникам и разместил их вдоль горных гребней вместе с лучникамидикарями. Он поместил наемников и хорайских копьеносцев на плато рядом с колодцем. Позади, в том углу, где дорога с холмов выходила на плато, был поставлен шатер Ясмелы.

Врага не было видно, и воины расслабились. Сняли легкие шлемы, отбросили назатыльники на затянутые в кольчугу плечи, расстегнули перевязи. Перебрасываясь грубыми шутками, воины пожирали мясо и глубоко окунали физиономии в кувшины с пивом. На склонах жители холмов отдыхали, пожевывая финики и оливки. Амальрик подошел туда, где Конан сидел с непокрытой головой на валуне.

— Конан, ты слышал, что дикари рассказывают о Нэтоке? Они говорят… Митра, это такое безумие, что повторить нельзя! Что ты об этом думаешь?

— Бывает, что семена остаются в земле на протяжении столетий, и не гниют, — ответил Конан. — Но нет сомнений в том, что Нэток — человек.

— Я не уверен, — проворчал Амальрик. — Как бы то ни было, ты построил войско не хуже, чем опытный генерал. Наверняка дьяволы Нэтока не захватят нас врасплох. Митра, что за туман!

— Я сначала подумал, что это облака, — ответил Конан. — Смотри, как он катится.

То, что казалось облаками, было густым туманом, который двигался на север как огромный неспокойный океан, быстро скрывая из виду пустыню. Вскоре он поглотил стигийские руины и продолжал катиться вперед. Армия смотрела на него в изумлении. Это было нечто до сих пор не встречавшееся, неестественное и необъяснимое.

— Нет смысла посылать разведчиков, — с отвращением сказал Амальрик. — Они ничего не увидят. Его края сейчас рядом с внешними краями горных стен долины. Скоро весь проход и эти холмы будут скрыты…

Конан, который наблюдал за клубящимся туманом с растущей нервозностью, вдруг наклонился и приложил ухо к земле. Он вскочил на ноги с бешеной быстротой, с проклятием на губах.

— Лошади и боевые колесницы, их тысячи! Земля дрожит от копыт. Эй, вы там! — Его голос прогремел по долине и подбросил с мест отдыхающих людей.

— Берите мечи и пики, вы, псы! Станьте в ряды!

В этот момент, когда воины заняли свои позиции, торопливо надевая шлемы, вытаскивая оружие и выставив щиты, туман откатился прочь, как нечто, в чем больше не было нужды. Он не поднялся медленно и не растаял, как природный туман, он просто исчез, как задутое пламя. Только что вся пустыня была скрыта клубящимися перистыми валами, которые громоздились горами, слой над слоем, а мгновение спустя солнце сияло с безоблачного неба над голой пустыней. Пустыня больше не была пуста — она кипела пышной толпой, карнавальным шествием войны. Сильнейший вопль потряс холмы.

Изумленные наблюдатели смотрели вниз на сверкающее море бронзы и золота, где стальные острия мерцали как мириады звезд. Как только поднялся туман, наступающие застыли на месте, длинными сомкнутыми плечом к плечу рядами, блестя доспехами на солнце.

Первым был длинный ряд колесниц, которые везли бешеные огромные кони Стигии с плюмажами на головах — фыркающие и осадившие назад когда каждый нагой колесничий отклонился назад, согнув мощные ноги, и на его руках напряглись мускулы. Воины в колесницах были высокими, их ястребиные лица охвачены бронзовыми шлемами, на гребнях которых были полумесяцы, поддерживающие золотые шары. Это были не простые лучники, а аристократы Юга, взращенные для войны и охоты, привычные сражать львов своими стрелами.

Вслед за ними двигался пестрый отряд дикарей на полудиких лошадях — воины Куша, первого из великих черных королевств травяных равнин к югу от Стигии. Они сияли черным деревом тел, гибкие и худые, скача верхом совершенно нагие и без седла и узды.

Позади этих шла орда, которая, казалось, заполонила собой всю пустыню. Тысячи и тысячи воинственных сынов Шема: ряды наездников в кольчужных латах и цилиндрических шлемах — «ассхури» Ниппра, Шумира, Эрука и их братских городов; дикие орды в белых одеяниях — кочевые кланы.

Теперь ряды начали смешиваться и клубиться водоворотами. Колесницы сбились на одну сторону, а основная часть войска нерешительно продолжала наступать. Внизу в долине рыцари сели на коней, и теперь граф Теспид галопом поднялся вверх по склону туда, где стоял Конан. Он не соизволил спешиться, а резко заговорил, оставаясь в седле.

— То, что туман поднялся, привело их в замешательство! Время нападать! У кушитов нет луков, и они прикрывают все наступление. Атака моих рыцарей сомнет их и бросит назад на ряды шемитов, нарушив их порядки. Следуйте за мной! Мы выиграем это сражение одним ударом!

Конан покачал головой.

— Если бы мы противостояли обычному врагу, я бы согласился с тобой. Но это замешательство в их рядах больше деланное, чем подлинное. Как будто они хотят вынудить нас напасть. Я боюсь ловушки.

— Значит, ты отказываешься наступать? — вскричал Теспид, лицо его потемнело от чувств.

— Будь рассудителен, — увещевал его Конан. — У нас преимущество позиции…

С яростным проклятием Теспид развернулся и помчался галопом вниз в долину, где нетерпеливо ждали его рыцари.

Амальрик покачал головой.

— Ты не должен был его отпускать, Конан. Я… смотри!

Конан распрямился с проклятием. Теспид ворвался в толпу своих людей. Его нетерпеливый голос был едва слышен, но его жест по направлению к приближающейся орде был достаточно красноречив. Через мгновение пять сотен пик наклонились, и закованный в сталь отряд загромыхал вниз по долине.

Юный паж прибежал бегом со стороны шатра Ясмелы, крича Конану пронзительным встревоженным голосом:

— Мой лорд, принцесса спрашивает, почему вы не выступаете следом поддержать графа Теспида?

— Потому что я не такой законченный идиот как он, — проворчал Конан, снова усаживаясь на валун и принимаясь обгрызать мясо с огромной бычьей кости.

— Власть сделала тебя серьезнее, — заметил Амальрик. — Безумие вроде этого всегда доставляло тебе особенную радость.

— Ну да, когда я думал только о своей собственной жизни, — ответил Конан. — А теперь… что, во имя Ада…

Орда остановилась. От крайнего крыла отделилась колесница, устремилась вперед. Нагой возница нахлестывал коней, как безумец. В колеснице была высокая фигура, чье одеяние призрачно развевалось на ветру. В руках она держала огромный золотой сосуд, из которого сыпалась тонкая струйка, искрящаяся в солнечном свете. Колесница прокатилась перед всем фронтом пустынной орды, и за ее грохочущими колесами оставалась как полоса пены за кормой корабля длинная тонкая линия пыли, которая блестела на песке, как фосфоресцирующий след змеи.

— Это Нэток! — с проклятием воскликнул Амальрик. — Какие адские семена он сеет?

Бросившиеся в атаку рыцари не умерили опрометчивый бег. Еще пятьдесят шагов, и они врежутся в неровные ряды кушитов, которые стояли неподвижно с поднятыми копьями. И вот передние рыцари достигли тонкой линии, которая сверкала на песке. Они не остереглись этой ползучей угрозы. Но как только подкованные сталью копыта лошадей коснулись линии, это было так, как когда сталь ударяет о кремень — но с более ужасным результатом. Ужасный взрыв потряс пустыню, которая словно раскололась на части вдоль насыпанной линии, с чудовищной вспышкой белого огня.

Мгновенно вся передняя линия рыцарей была окутана этим огнем. Кони и закованные в броню всадники корчились в пламени, как насекомые на открытом огне. В следующий миг задние ряды набежали на их обугленные тела. Неспособные умерить свою опрометчивую скорость, всадники ряд за рядом падали в огонь. С ужасающей внезапностью атака превратилась в бойню, где бронированные рыцари умирали среди ржущих покалеченных лошадей.

Теперь иллюзия замешательства исчезла, и орда выстроилась в стройные порядки. Дикие кушиты бросились в бойню, добивая копьями раненых, сбивая шлемы с рыцарей камнями и железными молотками. Все кончилось так быстро, что наблюдатели на склонах стояли ошеломленные. И снова орда двинулась вперед, расколовшись, чтобы обойти обугленную кучу трупов. Воины на холмах вскричали: «Наши враги — не люди, а дьяволы!»

На горных гребнях жители холмов дрогнули. Один из них бросился на плато, с бороды его капала пена.

— Бегите, бегите! — захлебывался воплем он. — Кто может биться против магии Нэтока?

Рявкнув, Конан вскочил с валуна и ударил бегущего обгрызенной костью. Тот упал, кровь потекла из его носа и рта. Конан выхватил меч, глаза его превратились в щели, из которых полыхал синий огонь.

— Вернитесь на посты! — заорал он. — Если ктото еще сделает хоть шаг назад, я снесу ему голову! Сражайтесь, будьте вы прокляты!

Паника прекратилась так же быстро, как началась. Ярость Конана словно ледяной водой погасила пламя их ужаса.

— Займите свои места, — быстро приказал он. — И оставайтесь там! Ни люди, ни дьяволы сегодня не пройдут по Пути Шамла!

В том месте, где ободок плато прерывался спуском в долину, наемники подтянули пояса и перехватили покрепче копья. Позади них воины с пиками заняли места в седлах, а с одной стороны были размещены хорайские копьеносцы как резерв. Ясмеле, которая стояла, побелев и лишившись дара речи у входа в свой шатер, войско казалось жалкой горсткой в сравнении с огромной толпой пустынной орды.

Конан стоял среди копьеносцев. Он знал, что нападающие не станут пытаться вести колесницы вверх по долине в зубы лучников, но он удивленно заворчал, когда увидел, что всадники спешиваются. Эти дикари не имели обоза с припасами. Фляги и переметные сумки висели у них на седлах. Теперь они выпили последнюю воду и выбросили прочь фляги.

— Это объятия смерти, — пробормотал он, глядя как они образуют пешие ряды. — Лучше бы кавалерийская атака; раненые лошади падают и ломают порядки.

Орда выстроилась огромным клином, на конце которого были стигийцы, основную часть составляли одетые в кольчуги «ассхури», а фланги занимали кочевники. Плотно сомкнувшись, подняв щиты, они устремились вперед. Позади них высокая фигура в неподвижной колеснице воздела руки, с которых ниспадали рукава белого одеяния, в чудовищном заклинаниипризыве.

Когда орда влилась в широкий вход долины, люди холмов выпустили стрелы. Несмотря на защитный строй, нападающие валились дюжинами. Стигийцы отбросили свои луки. Со склоненными головами в шлемах, блестя темными глазами над краями щитов, они двигались вперед неукротимой волной, перешагивая через упавших товарищей. Но шемиты отвечали стрелами на стрелы, и от туч стрел потемнело небо. Конан смотрел поверх вздымающихся волн копий и думал, какой новый ужас призовет колдун. Какимто образом он чувствовал, что Нэток, как все ему подобные, был куда страшнее в защите, чем в нападении; атаковать его значило вызвать катастрофу.

Но несомненно это магия двигала орду вперед в зубы смерти. У Конан перехватило дыхание от опустошения, нанесенного стремящимся вперед рядам. Края клина постепенно таяли, и уже долина была покрыта мертвецами. Но живые шли вперед, как безумцы, словно не сознавая присутствия смерти. Одной только численностью своих луков они начали сметать лучников с утесов. Тучи стрел летели вперед, заставляя людей холмов прятаться. Паника вспыхнула в их сердцах при приближении этой неотвратимой силы, и они с безумным усердием работали своими луками. Глаза их блестели, как у попавших в ловушку волков.

Когда орда приблизилась к более узкому горлу Пути, вниз, громыхая, полетели валуны, круша нападающих дюжинами, но атака не прекратилась. Волки Конана собрались с силами для неизбежного прямого столкновения. Плотно сомкнув ряды, превосходящие противника броней, они мало пострадали от стрел. Конан боялся непосредственного удара, когда огромный клин вобьется в его тонкие цепи. И, как он теперь понимал, разбить этот напор невозможно. Он схватил за плечо стоящего рядом захейми.

— Есть какойнибудь способ всадникам спуститься в боковую долину за этим западным горным гребнем?

— Есть, но путь крутой и опасный. Он хранится в тайне и всегда охраняется. Но…

Конан силой тащил его туда, где Амальрик восседал на своем огромном боевом коне.

— Амальрик! — рявкнул он. — Следуй за этим человеком! Он проведет вас во внешнюю долину. Проедьте по ней до конца, объедьте гребень и ударьте орду в тыл. Не отвечай, делай! Я знаю, что это безумие, но мы все равно обречены. Так нанесем же им вреда, сколько можем, прежде чем умрем! Торопись!

Усы Амальрика встопорщились в дикой ухмылке, и через несколько мгновений его воины с пиками следовали за проводником в путаницу ущелий, ведущих вниз с плато. Конан побежал обратно к вооруженным пиками солдатам, с мечом в руке.

Он успел вовремя. На каменных гребнях по обе стороны воиныдикари Шупраса, обезумевшие от предчувствия поражения, отчаянно пускали вниз дождь стрел. В долине и на склонах люди умирали как мухи. И с ревом, стремящейся вперед волной, которой невозможно противостоять, стигийцы навалились на наемников.

В урагане грохочущей стали линии смялись и закачались. Это были рожденные и вскормленные для войны аристократы против профессиональных солдат. Щиты разбивались о щиты, а между ними стремительно мелькали копья. И пролилась кровь.

Конан увидел могучую форму принца Кутамуна за морем мечей, но напор держал его прочно, грудью к груди с темными фигурами, которые хватали ртами воздух и рубили мечами. Позади стигийцев ассхури напирали волной и дико вопили.

По обе стороны кочевники взбирались на утесы и вступали в рукопашный бой со своими горными родственниками. По всей длине каменных гребней ярилась битва в слепой задыхающейся жестокости. Зубы и ногти, пена безумия на губах от фанатизма и древней кровной вражды. Дикари разрывали врагов на куски, и убивали, и умирали. С развевающимися волосами нагие кушиты, завывая, бросились в драку.

Конану казалось, что его залитые потом глаза смотрят вниз на бушующий океан стали, который вздымался и опадал, заполняя долину от края до края. В битве установилось кровавое равновесие. Люди холмов держали горные гребни, а наемники, крепко перехватив пики, с которых капала кровь, упершись ногами в окровавленную землю, держали проход. Преимущественная позиция и броня на некоторое время уравновесили преимущество намного превосходящего количества нападающих. Но это не могло продолжаться долго. Волна за волной свирепых лиц и сверкающих копий устремлялась вверх по склону. Бреши в рядах стигийцев заполняли ассхури.

Конан обернулся и увидел, что всадники Амальрика обходят западный гребень. Но они все не показывались, и пикейщики стали откатываться назад под ударами. Конан отказался от всякой надежды на победу и жизнь. Выкрикивая команды своим задыхающимся капитанам, он прорвался прочь и помчался через плато к резервам Хорайи, которые дрожали от нетерпения. Он не глянул в сторону шатра Ясмелы. Он совершенно забыл о принцессе, его единственной мыслью был инстинкт дикого зверя убивать как можно больше перед собственной смертью.

— Сегодня вы станете рыцарями! — бешено рассмеялся он, указывая мечом, с которого капала кровь, на принадлежащих дикарям лошадей, которые паслись рядом. — На коней, и следуйте за мной в Ад!

Кони дико пятились под непривычным лязгом косской брони, и взрыв смеха Конана вознесся над шумом битвы, когда он вел их туда, где восточный гребень ответвлялся и спускался с плато. Пять сотен пехотинцев — обедневшие патриции, младшие сыновья, черные овечки — теперь верхом на полудиких шемитских лошадях, атакующие армию, сверху вниз по склону, по которому еще никогда не осмеливалась двигаться кавалерия!

Они загремели мимо заблокированного сражением устья прохода, на заваленный трупами гребень. Они обрушились вниз по склону, и два десятка лошадей оступились и покатились под копыта своих собратьев. Под ними люди кричали и барахтались, а грохочущая атака пронеслась по ним, как лавина сминает лес молодых деревьев. Воины Хорайи промчались сквозь столпившиеся ряды нападающих, оставляя за собой ковер из растоптанных мертвецов.

И затем, когда орда смялась и хлынула сама на себя, всадники Амальрика, прорвавшись сквозь кордон наездников, охраняющих внешнюю долину, пронеслись вокруг оконечности западного гребня и ударили армию клином со стальным наконечником, разбивая ее на куски. Их атака произвела на задние ряды ошеломляющее действие своей неожиданностью, лишая воинов неприятеля боевого духа. Считая, что на них напали превосходящие силы, и в страхе быть отрезанными от пустыни, толпы кочевников бросились врассыпную и обратились в паническое бегство, наводя беспорядок в рядах своих более стойких товарищей. Те пошатнулись, и наездники проскакали сквозь них. На гребнях дрогнули пустынные бойцы, и люди холмов набросились на них с возобновленной яростью, сметая их вниз по склонам.

Ошеломленная неожиданностью орда распалась на части прежде чем у них хватило времени увидеть, что на них напала всего горстка людей. Как только армия распалась, даже маг не смог бы собрать такую орду воедино. Через море голов и копий безумцы Конана увидели всадников Амальрика, которые настойчиво продвигались сквозь поток бегущих туда, где вздымались и падали топоры и ножи, и безумная радость победы вдохновила сердце каждого и сделала стальной его руку.

Твердо ступая в бурном море крови, чьи темнокрасные волны плескались по щиколотку, пикейщики в устье прохода двинулись вперед и ударили в кипящие перед ними ряды. Стигийцы выдержали, но за ними ряды ассхури растаяли. И поверх аристократов юга, которые все до одного умирали, но не сходили с места, прокатились наемники, чтобы расколоть и смять волнующуюся массу позади стигийцев.

Вверху на утесах старый Шупрас лежал со стрелой в сердце; Амальрик упал, ругаясь как пират, копье пронзило его бедро, пробив кольчугу. От конной инфантерии Конана в седле осталось едва полторы сотни. Но орда была разбита на части. Кочевники и копейщики, одетые в кольчуги, ринулись прочь, бежали в лагерь, где ждали их лошади. Люди холмов ринулись вниз по склонам, били бегущих в спину, перерезали глотки раненым.

В клубящемся красном хаосе перед подавшимся назад конем Конана внезапно возникло ужасное видение. Это был принц Кутамун, обнаженный, если не считать набедренной повязки, ремни отброшены, шлем с гребнем помят, тело залито кровью. С жутким воплем он резко швырнул Конану в лицо рукоять своего меча с обломком лезвия и в прыжке схватил за узду коня Конана. Киммериец пошатнулся в седле, наполовину оглушенный. С ужасной силой темнокожий гигант принудил дико ржущего коня дергаться вперед — назад, пока тот не оступился. Конь рухнул на мерзость окровавленного песка и корчащихся тел.

Когда лошадь упала, Конан распрямился и отскочил. С ревом Кутамун бросился на него. В этом безумном кошмаре битвы варвар никогда в точности не помнил, как он убил этого человека. Он только знал, что камень в руке стигийца снова и снова бил его по шлему, наполняя его зрение сверкающими искрами, а Конан тем временем всаживал и всаживал кинжал в тело противника, без видимого действия на потрясающую жизнеспособность принца. Мир перед глазами Конана плыл, когда с конвульсивной дрожью тело, которое боролось с ним, замерло и осталось неподвижным.

Конан развернулся. Кровь текла ручьями по его лицу изпод поврежденного шлема. Конан мутно посмотрел вокруг на разгар уничтожения, который простирался перед ним. От гребня до гребня лежали разбросанные убитые — красный ковер, покрывший долину. Это было как красное море, в котором каждая волна — разбросанная неровная линия трупов. Они забили устье прохода, они завалили склоны. А внизу в пустыне кровавая бойня продолжалась. Выжившие из орды добрались до своих лошадей и устремились прочь, преследуемые утомленными победителями. Конан ужаснулся, когда увидел, как немного их осталось, чтобы преследовать.

Затем чудовищный вопль вознесся над шумом. Вверх по долине неслась колесница, не обращая внимания на груды трупов. Ее влекли не лошади, но огромное черное создание, напоминающее верблюда. В колеснице стоял Нэток в развевающемся одеянии, а держа поводья и как безумец хлеща бичом скорчилось черное человекоподобное создание, которое могло быть чудовищной обезьяной.

С порывом обжигающего ветра колесница взлетела по замусоренному трупами склону, прямиком к шатру, где одиноко стояла Ясмела, покинутая своими стражами в горячке преследования. Конан, застывший на месте, услышал ее пронзительный вопль, когда длинная рука Нэтока толкнула ее в колесницу. Затем кошмарный скакун развернулся и помчался обратно вниз по долине, и ни один человек не посмел пустить стрелу или копье, чтобы оно не попало в Ясмелу, которая извивалась в руках Нэтока.

С нечеловеческим криком Конан схватил свой упавший меч и прыгнул поперек пути летящему ужасу. Но когда его меч поднимался, передние ноги черной бестии ударили его как гром, и он отлетел кувыркаясь на пару десятков футов в сторону, оглушенный и поцарапанный. Визг Ясмелы отдавался призраком в его оглушенных ушах, когда колесница прогромыхала мимо.

Вопль, в котором не было ничего человеческого, сорвался с его губ, когда Конан поднялся с окровавленной земли и схватил поводья лошади без всадника, которая пробегала у него за спиной. Он запрыгнул в седло, не останавливая лошадь. С безумной отреченностью он погнался за быстро удаляющейся колесницей. Он пролетел по склону и промчался, как смерч, через шемитский лагерь. Он устремился в пустыню, минуя отряды своих собственных всадников и изо всех сил погоняющих лошадей воинов пустыни.

Колесница мчалась вглубь пустыни, и следом мчался Конан, хотя лошадь под ним начала пошатываться. Теперь вокруг простиралась открытая пустыня, купающаяся в огненном великолепии солнечного света. Перед ними возникли древние руины, и с пронзительным визгом, от которого у Конана кровь застыла в жилах, нечеловеческий колесничий отбросил Нэтока и девушку. Они покатились по песку, и перед изумленным взором Конана колесница и тот, кто ее вез, чудовищно переменились. Огромные крылья развернулись из черного ужаса, который теперь ничем не напоминал верблюда, и он взмыл в небо, унося за собой форму ослепляющего пламени, в которой черное человекоподобное существо чтото быстро и невнятно бормотало в дьявольской радости. Они промелькнули так быстро, что это было как жуткое видение из ночного кошмара.

Нэток вскочил на ноги, бросил быстрый взгляд на своего угрюмого преследователя, который не остановился, но быстро приближался, с обнаженным мечом, с которого срывались капли крови. Колдун схватил потерявшую сознание девушку и бросился в руины.

Конан соскочил с лошади и ринулся за ними. Он очутился в комнате, которое светилось нечистым сиянием, хотя снаружи быстро сгущались сумерки. На алтаре из черного нефрита лежала Ясмела. Ее нагое тело отсвечивало в сверхъестественном сиянии, как слоновая кость. Ее одежды были брошены на пол, как будто их срывали с нее в страшной спешке. Нэток встретил киммерийца лицом к лицу. Колдун был нечеловечески высокий и тощий, затянутый в мерцающий зеленый шелк. Он отбросил свою вуаль, и Конан глянул в лицо, которое видел отчеканенным на зугитской монете.

— Прочь, пес! Беги в страхе! — Его голос был подобен шипению гигантской змеи. — Я — Тугра Хотан! Долго я лежал в своей могиле и ждал дня пробуждения и освобождения. Искусство, что тысячи лет назад спасло меня от варваров, заточило меня там — но я знал, что настанет время, придет человек и найдет свою судьбу. И он пришел, и умер так, как никто не умирал за три тысячи лет!

Глупец, ты думаешь, что победил, потому что мое войско разбито? Потому что я был предан и покинут демоном, моим рабом? Я — Тугра Хотан, который будет править миром, презрев ваших ничтожных богов! Пустыня заполнена моими людьми; демоны земли будут исполнять мои повеления, и пресмыкающиеся послушны мне. Вожделение к женщине ослабило мое колдовство. Теперь женщина моя, и, выпив ее душу, я стану непобедим! Прочь, глупец! Ты не победил Тугра Хотана!

Он бросил свой посох, и тот упал к ногам Конана. Конан отпрянул, и с губ его невольно сорвался крик, ибо посох, упав, чудовищно изменился. Его очертания плавились и корчились, и вот кобра с капюшоном, шипя, развернулась перед потрясенным киммерийцем. С яростным проклятием Конан ударил, и его меч разрубил ужасную тварь пополам. У его ног остались лежать всего лишь два куска разрубленного посоха из черного дерева. Тугра Хотан жутко засмеялся и, повернувшись, схватил чтото, что отвратительно копошилось на пыльном полу.

В его протянутой руке корчилось и пускало слюну чтото живое. На этот раз никаких фокусов или теней. Тугра Хотан голой рукой держал черного скорпиона более фута длиной — самое смертоносное создание пустыни, удар шипастого хвоста которого означал мгновенную смерть. Лицо Тугра Хотана, подобное черепу, прорезала ухмылка мумии. Конан мгновение медлил в нерешительности. Затем без предупреждения бросил меч.

У застигнутого врасплох Тугра Хотана не было времени уклониться от удара. Острие меча вонзилось в него под сердцем, прошло насквозь и вышло на фут из спины. Колдун упал, раздавив в кулаке ядовитую тварь.

Конан бросился к алтарю и поднял Ясмелу окровавленными руками. Она судорожно обхватила белыми руками его защищенную кольчугой шею, истерически всхлипывая, и не отпускала его.

— Кром и его дьяволы, девочка! — заворчал он. — Пусти меня! Сегодня было убито пятьдесят тысяч человек, и у меня еще много работы…

— Нет! — выдохнула она, прижимаясь к нему с необузданной силой, в этот миг от страха и страсти такая же варварка, как он. — Не позволю тебе уйти! Я принадлежу тебе, ты завоевал меня огнем, и сталью, и кровью! А ты

— мой! Там, среди людей, я принадлежу другим, а здесь — себе и тебе! Ты не уйдешь!

Мгновение он колебался. Его мысли метались в горячке бушующих страстей. Огненное неземное сияние продолжало озарять комнату, бросая призрачный свет на мертвое лицо Тугра Хотана, который, казалось, улыбается им в безрадостном оскале. Снаружи, в пустыне, на холмах, среди океана мертвецов, люди продолжали умирать, стонать от ран, жажды и безумия, и решалась судьба королевств. Затем все было смыто прочь темнокрасной волной, которая восстала из глубин души Конана, когда он с дикой страстью сжал в железных руках гибкое белое тело, мерцающее перед его очами словно колдовской огонь безумия.

Королева Черного Побережья

Еще несколько месяцев Конан провел в родной Киммерии, прежде, чем снова вернуться в цивилизованные страны. Служил в армиях Немедии и Офира. Но времена были мирные. Конан бросил службу и отправился в Аргос…

1. Конан становится пиратом

Подобно листьям, что весной хотят Дождаться осени, что выкрасит их кровью Хотела одарить его она Неугасимой, пламенной любовью.

Песнь о Белит

Копыта звенели по улице, ведущей к пристани. Люди поспешно разбегались, едва успев разглядеть всадника на вороном жеребце. На всаднике был панцирь и развивавшийся по ветру красный плащ. Позади слышался шум погони. Доскакав до причала, всадник с такой силой осадил коня, что тот сел на круп. Матросы, поднимавшие полосатый широкий парус на высокобортной пузатой галере, засмотрелись на богатыря, а здоровенный чернобородый шкипер протестующе закричал, когда всадник прямо с седла в невероятно длинном прыжке соскочил на палубу.

— Кто тебе разрешил взойти на корабль?!

— Отчаливай! — рявкнул незнакомец, сунув под нос шкиперу свой огромный меч, с клинка которого стекали алые капли.

— Мы же плывем к кушитскому побережью! — попытался отговорить его шкипер.

— Так и плыви в Куш! Отчаливай, я тебе говорю! — Богатырь бросил взгляд в конец улицы, где уже появился конный отряд, за которым бежала группа лучников.

— А у тебя есть, чем заплатить за проезд? — не унимался шкипер.

— Сталью заплачу! — взмахнул мечем воин. — Клянусь Кромом! Или твоя галера немедленно отплывет, или я утоплю ее в крови экипажа.

Шкипер неплохо разбирался в людях. Ему хватило одного взгляда на застывшее в гневе мрачное, покрытое шрамами лицо, чтобы без лишних слов оттолкнуть галеру багром от берега. Весла опустились, заработали гребцы. Вскоре дуновение ветра наполнило парус. Галера все быстрее и быстрее скользила по волнам океана.

На берегу всадники в ярости потрясали мечами, выкрикивая угрозы.

— Пусть бесятся, — усмехнулся воин. — Следуй своим курсом, благородный шкипер.

Шкипер сошел с мостика на палубу и принялся разглядывать незнакомца. Тот стоял, опираясь на мачту и все еще сжимая в руке меч. Его могучая фигура была закована в черный чешуйчатый полупанцирь, блестящие наколенники и сероголубоватый стальной шлем, из которого торчали отполированные бычьи рога. С могучих плеч свешивался, развеваясь на ветру пурпурный плащ, широкий пояс был украшен золотой пряжкой. Видневшиеся изпод шлема аккуратно подстриженные черные волосы контрастировали с голубыми глазами.

— Коль уж нам суждено путешествовать вместе, — сказал шкипер, — то неплохо хотя бы познакомиться для начала. Меня зовут Тито, я шкипер из порта Аргос. Направляюсь в Куш, менять бусы, шелк, сахар и бронзовые мечи на слоновую кость, копру, медную руду, жемчуг и сильных черных рабов.

— А я Конан из Киммерии. Прибыл в Аргос в поисках достойного меня занятия. Но сейчас королевству не грозят войны, так что я не нашел, к чему бы приложить руки.

— Почему же тебя преследовали гвардейцы? — спросил Тито. — Это, конечно, не мое дело, можешь не отвечать…

— Мне скрывать нечего, — перебил его Конан. — Клянусь Кромом, я немало времени прожил среди вас, цивилизованных людей, как вы себя называете, но никак не смог постичь ваших обычаев.

— Прошлой ночью сотник королевской гвардии в таверне хотел отобрать девчонку у моего приятеля, который, естественно, заколол гвардейца. Но, видимо, ваши законы охраняют наглецов. Парню пришлось бежать. А поскольку меня видели рядом с ним, то потащили в суд и принялись допытываться, где мой приятель. Я ответил им, что это мой друг, и я не могу его выдать. Тут судья завопил, что меня надо бросить в подземелье за оскорбление суда и держать там до тех пор, пока я не выдам приятеля. Поняв, что они все там свихнулись, я выхватил меч, раскроил голову судье, прорубил себе дорогу из зала суда, вскочил на коня предводителя гвардейцев и помчался к порту, чтобы попасть на корабль и отправиться подальше отсюда.

— Не испытываю горячей любви к судейским, — сказал Тито. — Правда, по возвращении у меня могут быть неприятности, но у меня есть все основания утверждать, что я действовал исключительно под угрозой насилия. Вложи меч в ножны, мы мирные моряки и не имеем ничего против тебя. К тому же неплохо иметь такого воина на корабле для защиты. Пойдемка, выпьем по кувшинчику вина.

— Вот это по мне, — охотно согласился Конан и сунул меч в ножны.

Галера, на которую попал Конан, называлась «Аргус». Маленькая, прочная она ничем не отличалась от множества кораблей, курсировавших между портами Зингары и Аргоса и редко отваживавшихся выходить в открытое море. «Аргус» был широк в корме и плавно сужался к носу, высокому и изогнутому. Управлялся он с помощью огромного весла. Парусное вооружение состояло из большого грота — прочного полосатого шелка — и кливера. Люди спали прямо на палубе, прячась в непогоду под балдахинами. Экипаж состоял из двадцати гребцов, трех рулевых и шкипера.

Погода благоприятствовала «Аргусу», который мерно двигался к югу. С каждым днем становилось все жарче, над палубой пришлось натянуть тент из того же полосатого шелка. Наконец, показались берега страны Шем — бескрайние холмистые луга с виднеющимися то тут, то там крепостными башнями. Крючконосые всадники с иссинячерными бородами патрулировали побережье, бросая на галеру недружелюбные взгляды. Шкипер и не собирался заходить в порт, так как прибыль от торговли с суровыми и подозрительными сыновьями Шема была весьма сомнительной.

Не стали моряки заходить и в устье реки Стикс, в голубом зеркале которой отражались черные громады замков Кеми. Страна эта пользовалась дурной славой. Мрачные чернокнижники творили здесь страшные заклятья в облаках жертвенного дыма, вздымавшегося с алтарей, обагренных кровью, на которых визжали женщины, обреченные на заклание. Здесь Сет, Древний Змей, дьявол для гиборейцев и бог для стигийцев, показывал свое блестящее чешуйчатое тело толпам верующих.

Шкипер Тито приказал кормчему сделать широкую дугу, чтобы быстрее пройти залив. Тем не менее, навстречу им изза мыса выскочила змеевидная гондола, с борта которой с серокоричневые женщины, с пышными грудями и красными цветами в волосах, зазывали мореходов, принимая самые соблазнительные и непристойные позы.

Затем галера двинулась вдоль пустынного берега. Парусник миновал границы Стигии и приближался к побережью Куш. Для Конана, рожденного в горах, все было внове: и море, и, что самое неприятное, морская болезнь. Моряки, в свою очередь, с интересом присматривались к нему — киммерийцев им встречать не доводилось. Сами они были типичными аргосскими мореходами, невысокого роста, но крепкого сложения. У них нельзя было отнять ни мужества, ни твердости, но сравниться с Конаном в выносливости, волчьей живучести, силе стальных мускулов и молниеносной реакции аргосцы, конечно, не могли. Киммериец мог без труда победить двух самых могучих из них одновременно.

Конана легко было рассмешить, но гнев его был ужасен. Ел он за троих, вино было его радостью и слабостью. Так и не привыкший к цивилизации, во многом наивный как ребенок, он отличался природным умом, ревностно охранял свои права, и, если ктото пытался на них посягнуть, Конан превращался в разъяренного тигра. Киммериец был еще довольно молод, но закален во многих странствиях, географию которых легко можно было определить по его доспехам. Такие рогатые шлемы носили золотоволосые Эзиры из Нордхейма, панцирь и наколенники были изготовлены лучшими оружейниками Ктоха, кольчуга под панцирем была, явно, из Немедии, огромный меч — аквилонской работы, а великолепный пурпурный плащ не мог быть выткан нигде, кроме Офира.

Галера двигалась к югу. Тито принялся высматривать окруженные высокими частоколами поселения черного народа. Но им удалось обнаружить на берегу одного из заливов только дымящиеся развалины и груды черных трупов.

— Хорошенькая здесь была торговля! — рассвирепел Тито, разразившись бранью. — Это поработали пираты.

— А если мы с ними встретимся? — спросил Конан, положив руку на эфес.

— Попробуем удрать. Война — не мое ремесло. Но если дойдет до боя, мы сумеем постоять за себя. Но не дай бог нарваться на «Тигрицу» Белит!

— Кто это — Белит?

— Отъявленная дьяволица, худшая из еще не повешенных. Я уверен, что это работа ее мясников. Мечтаю увидеть ее на виселице! Белит называют Королевой Черного Побережья. Это шемитка, которая командует бандой чернокожих. Она грабит корабли и отправила на дно морское немало достойных купцов.

Изпод палубы на корме Тито извлек стеганые доспехи, стальные шлемы и луки со стрелами.

— Долго нам не продержаться, — проурчал он. — Но горе душе, которая отдает жизнь без боя.

На восходе вахтенные подняли сигнал тревоги. Изза мыса выскользнула змееподобная галера. Сорок пар весел придавали ей большую скорость. У ее низких бортов основались неисчислимые голые тела чернокожих, которые дико выли и колотили копьями об овальные щиты. На мачте галеры развевался длинный пурпурный флаг.

— Белит! — воскликнул побледневший Тито. — Яр! Лево на борт! К устью реки! Если успеем добраться до берега, то, возможно, спасем свои жизни.

«Аргус» помчался в сторону заросшего пальмами побережья. Тито метался между лавками, проклятиями и угрозами подгоняя гребцов.

— Дайте мне лук! — приказал Конан. — Хоть я и не считаю его оружием, достойным настоящих мужчин, но в Гиркании научился неплохо владеть им, и пусть позор падет на мою голову, если я не поражу двухтрех пиратов.

Стоя на корме, Конан смотрел, как легко несется по волнам змеевидная галера. Было ясно — от погони «Аргусу» не уйти. Пиратские стрелы падали в море в двадцати шагах от купеческого корабля.

— Быстрее, псы! — орал Тито, размахивая кулаками.

Бородатые гребцы стонали от напряжения, их тела покрылись каплями пота. Корпус маленькой галеры скрипел и трещал. Ветер стих, парус повис. Преследователи приближались.

Около мили отделяло «Аргус» от спасительного берега, когда его кормчий полетел за борт с торчащей из шеи стрелой. Его место занял Тито. Упершись в палубу широко расставленными ногами, Конан поднял лук. Гребцы пиратского корабля были защищены плетеными щитами, но танцевавших на узкой палубе воинов Конан видел как на ладони. На невысоком мостике стояла стройная женщина, светлая кожа которой резко выделялась на фоне эбеновых тел воинов. Конан натянул тетиву, но не в его правилах было убивать женщин, и стрела пронзила грудь стоявшего рядом с ней рослого пирата в плюмаже из перьев. Дождь стрел посыпался на палубу «Аргуса», все чаще раздавались стоны. Все рулевые погибли. Тито в одиночку правил огромным веслом, но вскоре и он закашлялся и упал на палубу с пронзенной грудью. Перепуганные матросы закричали, но Конан уже принял командование на себя.

— Смелее, парни! — рычал он, спуская тетиву лука. — Беритесь за оружие и задайте перцу этим псам, прежде чем они перережут нам глотки! Да бросьте вы весла, все равно они сейчас нас догонят!

Гребцы схватились за оружие, но было уже поздно. Всего один раз успели они выстрелить из луков, прежде чем на них налетел пиратский корабль. Битва была кровавой, но короткой. Все матросы были убиты. Лишь в одном месте схватка затянулась. Там, где сражался Конан. Когда окованный железом нос пиратской галеры пропорол борт «Аргуса», киммериец отбросил лук и выхватил свой верный меч. Первый же пират был аккуратно разрублен пополам. В пылу схватки Конан перескочил через борт и очутился на палубе «Тигрицы». На него обрушился ураган копий и дубин. Но копья ломались о его панцирь, дубины обрушивались в пустоту, а огромный меч киммерийца неустанно пел песню смерти. Конана охватило боевое безумие. Гора трупов выросла у его ног, прежде чем пираты отступили, пораженные страхом. Они подняли копья, что бы метнуть их в Конана, но пронзительный крик заставил застыть руки пиратов.

Перед шеренгой черных воинов, наклоняя вниз копья, появилась Белит. Ее сверкающие глаза уставились на Конана. Восхищение стальными пальцами сжало его сердце. Белит была стройна и великолепно сложена — сильная и одновременно очень женственная. Одежду ее составляла только набедренная повязка. Алебастровое тело женщины и пышные полушария ее грудей возбудили у киммерийца страсть более сильную, чем боевое безумие. Черные, как стигийская ночь, волосы ниспадали волнами на округлые плечи Белит.

Не обращая внимания на окровавленный меч, она подошла к киммерийцу так близко, что клинок коснулся ее упругого бедра.

— Кто ты? — спросила она. — Клянусь богиней Иштар, я избороздила моря от Зингары до самого крайнего юга, но нигде не встречала таких, как ты. Откуда ты, воин?

— Из Аргоса, — коротко ответил Конан, не спуская глаз со стилета, торчавшего за набедренной повязкой. Делал он, впрочем, это инстинктивно. Слишком многих женщин держал он в руках, чтобы не распознать огня, пылавшего в глазах пиратки.

— Ты не из гиборийских слабаков, — сказала Белит. — Ты тверд и грозен, как волк. Глаз твоих не затмили огни городов, а мышцы не размягчила жизнь среди мраморных стен!

— Я Конан из Киммерии.

Для Белит Север был туманной, полумифической страной, но безошибочное чутье подсказало ей, что она нашла возлюбленного, равного которому у нее до сих пор не было.

— А я Белит! — произнесла она так, как если бы сказала: «А я королева». — Взгляни на меня, Конан. Разве я не прекрасна?! О, тигр Севера, Возьми меня, и пусть раздавят мое тело твои железные объятия! Пойдем вместе на край земли и морей. Битвы, сталь и огонь сделали меня королевой Черного Побережья — так стань же моим королем!

Конан взглянул на чернокожих пиратов, ища на их лицах признаки вражды или ревности, но напрасно. Он понял, что Белит была для них чемто вроде богини, желания которой — закон.

— Я поплыву с тобой, — сказал он.

— Хо! Нъяга! — приказала Белит. — Приготовьте снадобья и перевяжите раны своего господина. Всем остальным перетащить добычу на палубу, да поживее! Пора плыть дальше.

Конан сидел на корме, а старый колдун промывал многочисленные раны на его руках и ногах. Груз с «Аргуса» пираты погрузили в трюм. Трупы погибших бросили за борт на радость акулам. Убрали абордажные крючья, и «Аргус» бесшумно погрузился в красные от крови воды. А «Тигрица», подгоняемая ритмичными ударами весел, направилась на юг.

Белит взошла на корму, резким движением сбросила набедренную повязку, оставшись совершенно обнаженной, и крикнула своей дикой орде:

— О, волки синих морей, смотрите на танец, брачный танец Белит, предки которой были королями Асгалуна!

И она закружилась, как смерч, как искры костра. Ее стройные белые ноги едва касались окровавленной палубы, а умирающие пираты, глядя на нее, забывали о смерти. И когда на небе появились первые звезды, со страстным криком она бросилась к ногам Конана, который горя от неутолимого желания прижал обнаженное тело Белит к своей груди…

2. Черный лотос

Когда в Граде Мертвых сокровища блеск Она ненасытными ела глазами Вселился в меня злобной ревности бес, Как будто кто третий вдруг встал между нами.

Песнь о Белит

Без устали кружила «Тигрица» по морям, и дрожали от страха черные деревни. Гремели по ночам тамтамы, передавая весть о том, что морская дьяволица нашла себе возлюбленного, который в гневе страшнее раненого льва. А уцелевшие в битвах мореходы страшными словами проклинали Белит и белого воина с жестокими голубыми глазами. И вот однажды «Тигрица» бросила якорь у устья широкой реки, окруженной мрачными таинственными джунглями.

— Это река Заркхеба, что означает «смерть», — сказала Белит. — Ее воды ядовиты. Смотри, как темны волны. Однажды галера, которую мы преследовали, спасаясь от погони, поднялась вверх по реке. Я приказала бросить якорь. Через много дней течение вынесло корабль, весь покрытый засохшей кровью. На нем был лишь один живой человек, да и тот вскоре умер. Мы ничего не могли добиться от него, кроме безумного бормотания. Груз никто не трогал, но экипаж бесследно исчез. Любимый, я слыхала, что в верховьях реки стоит город. В нас с тобой нет страха, мы должны найти и ограбить его.

Конан согласился, он всегда соглашался с ее предложениями. Белит была мозгом, он — мышцами. Куда плыть, с кем сражаться — это его не интересовало. Главное — драться.

Экипаж «Тигрицы» сильно поредел после битв и состоял теперь из восьмидесяти копьеносцев, но Белит не хотела терять время для набора новых. Ее звало новое приключение. «Тигрица» вошла в устье реки, преодолевая сильное течение. Сколько они не плыли, им ни разу не пришлось увидеть животное или птицу, которые пожелали бы напиться из реки Смерти. Из джунглей порой доносились ужасные нечеловеческие вопли. Белит сказала, что это кричат обезьяны, в которых переселились души закоренелых грешников, но Конан ей не поверил. В Гиркании он видел этих животных с грустными глазами, едва ли они были способны издавать вопли, исполненные такой неистовой злобы.

Кровавым диском поднялась луна. В ее лучах засветились холодным светом весла, плюмажи воинов, бриллианты в черных локонах Белит, лежащей на шкуре леопарда. Опершись на локоть, она любовалась Конаном. Глаза ее пылали.

— Мы плывем в страну кошмаров и смерти, — сказала она. — Ты не боишься, Конан?

Киммериец в ответ только пожал плечами.

— И я не боюсь, — продолжала она. — Слишком часто приходилось смотреть мне в пасть Смерти. А богов ты не боишься, Конан?

— Я стараюсь не связываться с ними. Одни строги, другие добры. Вот Митра гиборейцев, похоже, могущественный бог, раз этот народ понастроил своих городов по всему свету. Но даже гиборейцы трепещут перед Сетом. Мне по душе Бел, покровитель воров. Он здорово мне помогал, когда я был вором в Заморе.

— А у твоего народа есть свои боги? Ты никогда не взываешь к ним.

— Есть. Самый могучий из них Кром. Он живет на вершине горы и взывать к нему бесполезно. Ему наплевать, жив человек или умер. Кром мрачен и безжалостен. Его дело — вдохнуть при рождении в человека душу и силу для сражений. А чего еще ждать от богов?

— А веришь ли ты в миру по ту сторону смерти?

— Нет. Человек в этом мире напрасно страдает, находя удовольствие только в безумии сражения. Когда он умирает, его душа направляется в серую туманную страну туч и холодных ветров, чтобы вечно скитаться там, не находя утешения.

— Самая плохая жизнь привлекательней такой судьбы, — сказала Белит. — Но во что ты тогда веришь Конан?

— В жизнь. В густой сок мяса, в крепкое вино, в объятия нежных рук, в безумие боя, в танец стальных клинков. Все это есть у меня, и поэтому я счастлив.

— Но боги всетаки существуют. Иштар, Ашторет, Деркето… И есть жизнь после смерти. Я точно знаю это, Конан. Мое сердце слилось с твоим, моя душа — часть твоей. И если бы я умерла прежде тебя, то даже из бездны вечности поспешила бы тебе на помощь, чтобы поддержать тебя в неравном бою. Я принадлежу тебе, и никакие боги не в силах нас разлучить!

Истошный крик прервал их беседу. Конан, схватив меч, бросился на нос галеры. Черный воин висел над палубой в объятиях гигантского питона, вылезшего из реки. Конан взмахнул мечом и почти перерубил тело удава, которое было толщиной с человеческое туловище. Издыхающее чудовище, не выпуская свою жертву из пасти, начало сползать с палубы кольцо за кольцом, пока навеки не погрузились в воду и змей, и человек. Только кровавая пена выступила на поверхности реки. Конан принял вахту у погибшего, но все было спокойно, а когда утреннее солнце осветило верхушки деревьев, он заметил в чаще черные клыки башен. Конан окликнул Белит. Она тут же примчалась на его зов.

Не город, а призрак города представился их взорам. Буйные травы росли между глыбами растрескавшихся стен. Город захватили джунгли, скрывая рухнувшие колонны и руины домов под своей ядовитой зеленью.

На главной площади вздымалась мраморная пирамида, увенчанная стройной колонной, на вершине которой сидело существо, принятое Конаном за скульптуру.

— Это большая птица, — предположил один из воинов.

— Громадный нетопырь, — сказал второй.

— Обезьяна, — заключила Белит.

Тут существо расправило крылья и улетело в джунгли.

— Крылатая обезьяна, — обеспокоенно произнес Нъяга. — Какой черт занес нас сюда? Лучше было бы сразу перерезать себе глотки. Это проклятое место!

Белит посмеялась над его страхами и приказала причалить к берегу. Первой спрыгнула на сушу, за ней последовали остальные чернокожие, приготовив копья к бою. Вокруг царила тишина, зловещая, как молчание спящей змеи.

Медленно и мрачно над джунглями поднималось солнце. Белит указала рукой на тонкую круглую башню, наклонившуюся к земле. К башне вела обрамленная упавшими колоннами широкая аллея, упиравшаяся в массивный алтарь. Белит подбежала к нему…

— Это храм древних богов, — сказала она. — Смотри, Конан, вот канавки для стока крови. Тысячи лет прошли, а дожди так и не смыли с них темных пятен. Стены города рассыпались, а алтарь стоит, презирая время.

— Кто же были эти древние боги?

— Об этом молчат даже легенды. Однако, обрати внимание на поручни по обе стороны алтаря! Жрецы часто скрывали свои сокровища под жертвенным камнем. Попробуйте сдвинуть эту плиту!

Конан и трое самых сильных воинов взялись за каменные поручни, как вдруг их остановил пронзительный крик Белит:

— Змея! Здесь в траве. Конан, убей ее! А вы продолжайте свое дело!

Пока Конан искал в траве змею, четверо воинов напряглись до предела, пытаясь приподнять алтарь. Внезапно он стал вращаться, в тот же миг башня рухнула вниз, похоронив под обломками четверых воинов.

Тонкие пальцы Белит сжали руку Конана.

— Змеи не было, — прошептала она. — Я почувствовала опасность и хотела уберечь тебя. Древние боги хорошо стерегут свои сокровища. Разберите завал!

Под грудой камней воины обнаружили нишу, залитую кровью погибших. Невообразимые сокровища таились в ней. Алмазы, сапфиры, изумруды, аметисты, лунные камни, опалы…

Белит с криком упала на колени и по плечи погрузила свои руки в море драгоценностей. С воплем восхищения она вытащила нанизанную на золотую цепь связку пурпурных камней, похожих на застывшие капли крови. Белит была в трансе. Ее шемитская душа находила в богатстве радость и упоение.

— Забирайте драгоценности, псы! — приказала Белит воинам.

— Смотри! — Конан указал рукой в сторону корабля.

С мачты галеры взлетела черная фигура и исчезла в джунглях.

— Дьявольская макака похозяйничала на корабле, — пробормотал один из воинов.

— Ну и что?! — завизжала Белит. — Делайте носилки из копий и плащей и грузите драгоценности! Ты куда, Конан?

— Осмотрю галеру. Этот нетопырь мог ее продырявить.

Конан осмотрел «Тигрицу» и вернулся. Белит надела ожерелье из рубинов и пурпурные камни мрачно сверкали на ее обнаженной пышной груди. Громадный чернокожий воин стоял, погруженный по пояс в россыпь бриллиантов, и горстями насыпал их в трясущиеся от жадности руки товарищей. И казалось, что он стоял в огненной яме ада, держа в руках звезды.

— Летающий дьявол продырявил бочки с водой, — сообщил Конан. — Мы могли бы не допустить этого, если бы поменьше восхищались дурацкими камнями! Даже на вахте вы не оставили никого, уроды! Я возьму двадцать человек и отправлюсь в джунгли на поиски воды.

Белит едва удостоила его взглядом, горящим огнем безумия, пальцы ее беспрестанно перебирали висевшее на груди ожерелье.

— Хорошо, — отрешенно проговорила она. — Я перенесу добычу на галеру.

Джунгли сомкнулись за воинами, превратив золотой свет солнца в серый. С ветвей деревьев свешивались похожие на питонов лианы. Однако, заросли не были настолько густыми, как можно было ожидать. Дорога поднималась в гору. Все дальше уходили воины от реки, но не находили даже признаков ручья или родника. Внезапно киммериец остановился и беспокойно покрутил головой.

— Отведи подальше людей, Нгоро, — сказал Конан. — Спрячьтесь и ждите меня. Я чувствую, что за нами ктото следит.

Вдалеке затихли звуки шагов отряда. Конан неожиданно услышал странный аромат. Чтото необычайно нежное коснулось его виска. Конан молниеносно обернулся. К нему тянулись огромные, черные цветы, изгибая свои гибкие стебли, раскрывая пышные бутоны. Конан отпрянул. Это был черный лотос, нектар которого нес смерть, а запах — сон, полный кошмарного бреда. Разум киммерийца помутился. Он хотел было выхватить меч, чтобы срубить коварные стебли, но руки уже не повиновались ему. Конан попытался окликнуть воинов, но из его груди вырвался только слабый стон. Стволы деревьев стали расплываться перед его глазами. Конан уже не слышал ужасных воплей, что неслись из ближайших кустов. Колени его подломились, и он бессильно упал на землю. Над его неподвижным телом в полнейшем безветрии раскачивались черные цветы.

3. Кошмар в джунглях

Только ли сон подарил ему гибельный лотос?

Проклят тот сон, коим жалкую жизнь он купил.

Каждой минутой бессилия смерть средь друзей наслаждалась Меч же был в ножнах и крови врага не пролил.

Песнь о Белит

Сначала был мрак пустоты, пронзаемой ледяным дуновением космического ветра. Потом появились ужасные фигуры, ежеминутно меняющие свои очертания, как будто мрак приобретал телесную форму. Подул ветер и взбесилась в смерче пирамида ревущей черноты.

И родились из нее Форма и Пространство. Тьма неожиданно расступилась, и на берегу широкой реки, пересекавшей бескрайнюю равнину, вознесся навстречу небу огромный город из зеленого камня. Над ним кружили неземные существа.

Они чемто походили на людей, но, без сомнения, не были ими. Они являлись плодом совершенно другого эволюционного древа. Своим видом они напоминали человека не больше, чем сами люди напоминали собой обезьян. Но духовным и умственным развитием летающие существа были настолько же выше человека, насколько тот выше горилл. Когда они построили свой город, предки человека еще не выползли на берег первичного океана.

Существа были смертны, как все, состоящее из плоти и крови. Как и люди, они жили, любили и умирали, хоть срок их жизни был невообразимо долгим. А спустя миллионы лет началась Перемена. Изображение задрожало перед глазами Конана, как отражение в воде.

Над городом волнами проносились эпохи, и каждая из них несла изменения. Менялась река. Равнины превращались в болота, кишащие змеями. Но поля еще коегде плодоносили. Постепенно леса вытеснялись влажными джунглями. Менялись и жители. Какието непонятные причины не позволяли им

оставить древний город. Некогда богатая и могучая страна все глубже погружалась в черное болото джунглей, в неистовом хаосе которых растворялись жители города. Страшные конвульсии сотрясали землю. Со всех сторон мрачного горизонта взметнулось к небу множество багровых столбов, изрыгавших раскаленную лаву.

Землетрясение разрушило внешние стены и самые высокие башни города, а воды реки стали черными от какогото ядовитого вещества, вырвавшегося из недр земли. Многие из тех, кто пил эту воду, умерли, некоторые приспособились к новым условиям. Те, кто были крылатыми богами, превратились в летающих демонов. С высот, о которых человечество не могло даже мечтать, они скатились ниже, чем могли представить люди в самых кошмарных снах.

Они погибали в ужасных сражениях, пожирая друг друга. Их становилось все меньше и меньше, и, наконец, среди поросших мхами руин города осталась только одна ужасная уродливая фигура.

И тогда тут впервые появились люди. Темнокожие мужчины в кожаных доспехах, вооруженные луками и медными мечами — воины доисторической Стигии. Их было около полусотни, истощенных, грязных, покрытых множеством ран. Более сильное племя разгромило стигийцев и загнало остатки войска в джунгли, где они заблудились как в лабиринте.

Выбившись из сил, они легли среди руин и погрузились в сон, окруженные кровавокрасными цветами, распускающимися один раз в столетие. А когда взошла луна, ужасный, красноглазый монстр выполз из мрака, приблизился к спящим и совершил над каждым страшное, невообразимое действие. И когда наступил рассвет, среди руин не осталось ни одного человека: мохнатое крылатое чудовище сидело в окружении пятидесяти крапчатых гиен, которые выли, подняв морды к небу, оплакивая свои погибшие души.

Затем изображения замелькали с невообразимой быстротой. Черные воины плывут вверх по реке на длинных лодках, украшенных оскаленными черепами. Вот они крадутся среди деревьев, сжимая в руках копья. А вот они уже бегут в ужасе, спасаясь от красноглазых чудовищ с омерзительными клыками, с которых капала слюна. Вопли умирающих разрывали ночную тишину, во тьме пылали глаза вампира. И началось страшное кровавое пиршество.

Картина сменилась. В отличии от предыдущих, она была четкой.

На палубе змеевидной галеры в окружении черных воинов стоял светлокожий гигант в панцире и рогатом шлеме. Только сейчас, когда Конан узнал самого себя на борту «Тигрицы», он понял, что спит, но проснуться не мог.

Затем он увидел поляну в джунглях, а на ней ожидающих его Нгоро и девятнадцать воинов, вооруженных копьями. И тут кошмар ринулся на них с неба. Обезумевшие воины, бросив копья, бросились через джунгли, ничего не видя перед собой. А над ними распростер крылья гигантский вампир.

Конан снова попытался проснуться. Он увидел свое тело, распростертое под навесом из черных цветов, почувствовал, что к нему подкрадывается страшный монстр.

Невероятным усилием воли он разорвал сонные путы и, шатаясь, поднялся на ноги. Совсем рядом в мягкой земле Конан увидел след, как будто, зверь готовился выскочить и уже выставил одну лапу. Судя по очертаниям, это был след невероятно большей гиены.

Конан окликнул Нгоро. Голос киммерийца прозвучал до смешного слабо и глухо. Солнце не проникало сквозь густые кроны, но инстинкт подсказывал ему, что день подходит к концу. Конан ужаснулся, поняв, как долго он был без сознания, и двинулся по следу отряда. Вскоре он достиг знакомой поляны и дрожь пробежала по его спине. Это была поляна из его сна. По поляне были разбросаны щиты и копья. Цепочки следов вывели Конана к голой скале, которая резко обрывалась, заканчиваясь пропастью глубиной в сорок футов. Какоето существо жалось к краю обрыва.

Сперва Конану показалось, что это горилла, но присмотревшись, он разглядел стоящего на четвереньках черного гиганта, испускавшего пену изо рта. Лишь когда человек ринулся на Конана с рыдающим воем, киммериец узнал в нем Нгоро. Он не обращал внимания на крик Конана, глаза его были вытаращены, лицо казалось человекоподобной маской. С дрожью ужаса, который безумец всегда вызывает у здорового человека, Конан пронзил мечом грудь Нгоро. Уклонившись от скрюченных пальцев падающего гиганта, Конан приблизился к краю пропасти.

С минуту он смотрел вниз, где на острых обломках скал лежали разбившиеся пираты. Тучи огромных черных мух грозна жужжали над залитыми кровью камнями, муравьи уже начали пожирать трупы, а на окрестных деревьях расположились стервятники.

Конан повернулся и побежал назад, продираясь сквозь заросли и перепрыгивая через стволы упавших деревьев. В руке он судорожно сжимал меч и его смуглое лицо сейчас было необыкновенно белым.

Ничто не нарушало царившей в джунглях тишины. Солнце уже скрылось. В полутьме, где скрывалась смерть, Конан казался летящей молнией из пурпура и стали. Наконец, он выбежал на покрытый туманом берег реки. Он увидел прижавшуюся к берегу «Тигрицу». Тут и там между камнями багровели свежие пятна. И здесь царила смерть. От леса до самой реки между выщербленными колоннами и на потрескавшихся плитах — повсюду лежали изуродованные, разорванные на части, полусъеденные человеческие останки.

Силы оставили Конана. Медленно побрел он к галерее. На ее мачте чтото висело, поблескивая в слабом свете, точно слоновая кость. Онемев, смотрел Конан в мертвое лицо Королевы Черного Побережья. Стройную длинную шею Белит сдавил шнур из пурпурных драгоценных камней, которые в серых сумерках казались застывшими каплями крови.

4. Битва

Черные тени его окружили, Зубы оскалили черные пасти И как вода, лилась кровь.

Но поднялась из мрачной бездны Та, чья любовь сильнее смерти Что б прилететь на его зов.

Песнь о Белит

Джунгли черными руками сжимали руины города. Луна еще не взошла. Звезды, как пылинки янтаря, блестели на небе, которое, казалось, застыло в ужасе перед царством смерти. На ступенях пирамиды среди рухнувших колонн сидел, словно железная статуя, Конан из Киммерии, опершись подбородком на могучие кулаки. Из темноты доносились звуки крадущихся шагов, блестели красные глаза. А вокруг лежали мертвецы…

На палубе «Тигрицы», закутанная в алый плащ Конана вечным сном спала Белит. Спала, как настоящая королева, посреди рассыпных драгоценностей, шелка, златотканых одежд, слитков серебра и золотых монет — все, что осталось от зловещего клада из проклятого города, который Конан с проклятием швырнул в воды Заркхебы.

Он сидел на ступенях пирамиды, поджидая невидимых врагов. Черная ярость изгнала без остатка страх из его сердца. Он уже не сомневался в том, что сны его были вещими. Отряд Нгоро, ослепленный ужасом, сорвались в пропасть. Сам Нгоро, спасся от гибели, но не от безумия. Тогда же, или чуть раньше, были уничтожены и все остальные пираты.

Конан не недоумевал, зачем его пощадили? Разве только хозяин джунглей намеревался подольше помучить его страхом и пытками. Похоже было на то. Доказательство — петля на шее Белит. Неизвестный враг стремился довести его душевные муки до предела, сначала показав судьбу его товарищей. От этой мысли глаза Конана запылали ледяным огнем.

Поднялась луна. Ее лучи высекли искры из рогатого шлема киммерийца. Не было слышно ни звука. Джунгли затаили дыхание, а воздух сгустился от напряжения. Ступени пирамиды были обращены к джунглям. Конан сжимал в руках шемитский лук, положив рядом колчан, набитый стрелами.

Чтото шевельнулось в темноте и в лунном свете Конан увидел очертания звериных голов. Они выскочили из мрака, огромные и гибкие, прижимающиеся к земле — двадцать громадных, пятнистых гиен.

«Двадцать? — подумал Конан. — Значит копья пиратов всетаки успели собрать свою жатву!»

Он до отказа натянул тетиву, она застонала, освобождаясь, и огненноглазая тварь, высоко подпрыгнув, рухнула на землю. Остальные без колебаний устремились к пирамиде, хотя смертельным дождем навстречу им летели стрелы, посылаемые стальной рукой киммерийца, силу которого удесятерила ненависть, раскаленная, как огонь Ада. Конан ни разу не промахнулся в боевом безумии. Воздух был наполнен свистящей смертью. Меньше половины тварей добрались до ступеней…

Глядя в их горящие глаза, Конан понял, что имеет дело не с животными. Они выделяли ауру зла, такую же ощутимую, как и испарения от покрытого трупами болота. Он даже не мог предположить, какое дьявольское колдовство вызвало их к жизни, но твердо знал, что столкнулся с магией более черной и могущественной, чем магия Колодца Скелоса.

Конан вскочил и послал последнюю стрелу в мохнатое тело, метнувшееся к его горлу и сатанинская бестия, скорчившись в прыжке, рухнула, простреленная навылет. И тут налетел остаток своры. Молниеносные удары меча рассекли пополам трех тварей, но три оставшихся свалили киммерийца с ног. Он успел размозжить череп одной из них рукоятью, а затем отбросив меч, схватил за глотки последних двух, кусающих и рвущих его тело. Только панцирь спас киммерийца от верной смерти. Он чуть не задохнулся от мерзкой вони, испускаемой бестиями, глаза его заливал пот. В следующее мгновение рука Конана разорвала горло одного оборотня, а другая, промахнувшись, раздавила лапу другого. Короткий, до ужаса человеческий стон вырвался из пасти искалеченной твари. Пораженный этим, Конан ослабил хватку.

Гиена с разорванной глоткой, брызгая кровью, вдруг кинулась на воина в последней дикой судороге и сомкнула клыки на его шее. Но прежде чем Конан почувствовал боль, она упала замертво. Другая же, прыгая на трех лапах, вцепилась киммерийцу в живот, да так, что прокусила пару пластин. Конан огромным усилием поднял над собой большое извивающееся тело и на мгновение застыл. Смрад, вырывающийся из пасти гиены, вызвал у него приступ тошноты, клыки щелкали у самой шеи. Рывок — и со страшной силой он швырнул бестию на каменные плиты.

Конан переводил дыхание, шатаясь на широко расставленных ногах, когда раздались громкие хлопки перепончатых крыльев. Он схватил меч, смахнул с глаз кровь и поднял его обеими руками над головой, приготовился к нападению сверху.

Но удар был нанесен с другой стороны. Внезапно пирамида содрогнулась под его ногами. Одновременно он заметил, как высокая колонна, зашатавшись как ветка на ветру, стала наклоняться в его сторону. Времени для раздумий не было. Конан одним прыжком преодолел половину расстояния до основания пирамиды, ступени которой ходили ходуном. В следующем отчаянном прыжке он достиг земли. В тот же миг пирамида с грохотом развалилась, а колонна рухнула градом мраморных глыб…

Конан пришел в себя и принялся отбрасывать обломки, под которыми был погребен. Его ноги были придавлены к земле огромной глыбой, и Конан не был уверен, целы ли они. Какойто из обломков сбил с него шлем. Волосы его слиплись от крови. Она сочилась так же из многочисленных ран на шее и из рук. Опираясь на локти, Конан попытался освободиться.

Темный силуэт мелькнул на фоне звезд и опустился на траву неподалеку. Повернув голову, Конан увидел крылатого демона, успел рассмотреть человекообразную фигуру на кривых коротких ногах, вытянутые вперед черные волосатые лапы с длинными когтями, бесформенную голову лицо, на котором выделялись лишь пара кровавокрасных глаз. В этом существе дико сочетались одновременно сверхчеловеческое и примитивноживотное. Мгновение спустя, демон бросился на Конана.

Киммериец попытался схватить меч, но не смог дотянуться до него. С силой, приумноженной отчаянием, он схватил придавившую его глыбу и попытался сбросить ее. Жилы вздулись на его лбу, мышцы, казалось, вотвот разорвутся. Глыба шевельнулась и начала понемногу поддаваться. Конан понял, что прежде чем ему удастся освободиться, черные когти вампира принесут ему смерть. Тем не менее воин продолжал бороться.

Крылатый дьявол черной тенью склонился над поверженным, но не сломленным воином, и уже приготовился сжать острые когти на его шее, как вдруг ему наперерез молнией метнулся светлый силуэт и заслонил жертву.

Пораженный Конан узнал бы эту упругую алебастровую фигуру из тысячи других. Это была Она, дрожащая от любви и ярости, опасная, как раненая пантера. Ее гибкое тело слоновой костью поблескивало в свете луны, пышная грудь высоко вздымалась. Издав крик, похожий на удар клинка о клинок, она изо всех сил оттолкнула крылатое чудовище.

— Белит! — вскричал Конан.

Она бросила на него быстрый взгляд, в котором горело пламя беспредельной любви, горячее как раскаленная лава, и исчезла. Перед Конаном остался только вампир, который, подняв лапы, будто защищаясь от атаки, в страхе отступал.

Конан знал, что Белит на самом деле спит вечным сном на палубе «Тигрицы». И тут он вспомнил ее страстные слова: «Если бы я даже была мертва, а тебе пришлось бы сражаться за свою жизнь, я и из бездны поспешу к тебе на помощь»…

Киммериец вскочил и с ужасным воплем, опрокинул глыбу и схватил меч. Враги бросились друг на друга. Конан нанес такой страшный удар, что сила инерции свистящей стали заставила его сделать полуоборот. Клинок погрузился в тело вампира чуть повыше бедер и рассек его на две части.

Конан стоял с окровавленным мечом в руке и смотрел на верхнюю половину ужасного врага. Красные глаза еще минуту пылали, а затем остекленели и закрылись навеки. Огромные когтистые лапы сжались в предсмертной судороге. И исчезла последняя, самая древняя раса Мира…

Конан оглянулся, ища взглядом ужасных бестий, которые были одновременно палачами и рабами крылатого демона, но не увидели ни одной. На каменных плитах лежали тела темнокожих людей с орлиными носами, пронзенные стрелами или разрубленные ударом меча. На глазах у Конана они рассыпались в прах. Почему же хозяин джунглей не пришел на помощь своим рабам, когда они сражались с Конаном? Возможно, он сам боялся ярости страшных клыков им же созданных чудовищных оборотней…

Не торопясь, Конан подошел к берегу и поднялся на борт галеры. Несколькими ударами меча он перерубил канаты и взялся за рулевое весло. «Тигрица» медленно двинулась к середине мрачной реки, где ее подхватило сильное течение. Сжимая весло, Конан не сводил хмурого взгляда с неподвижного тела, закутанного в пурпурный плащ, которое возлежало на груде богатства, достойной императрицы.

5. Погребальный костер

Настал конец дороги нашей Смолк весел плеск и арфы звук И спущенный наш флаг кровавый Уж никого не ужаснет О, бирюза морей, неси в Элизий Ту, кто была для нас дороже жизни!

Песнь о Белит

Занимался рассвет. Устье реки окрасилось кровавым цветом. Конан, опершись на свой огромный меч, стоял на берегу океана и провожал взглядом «Тигрицу», отправляющуюся в свой последний рейс. Глаза его были сухими. Лазурный простор океана утратил для него свою красоту, и сердце его застыло в ожесточении.

Белит была морем. Она делала его восхитительным и чудесным. Без нее оно превратилось бы в мрачную, безлюдную пустыню, протянувшуюся от полюса до полюса. Белит принадлежала морю и теперь Конан возвращал ее туда. Больше он ничего не мог для нее сделать.

Голубое великолепие океана было сейчас для Конана более омерзительно, чем бездонные глубины смерти, в которые он желал бы сейчас погрузиться.

Никто не управлял «Тигрицей», бессильно замерли ее весла. Но чистый свежий ветер наполнил ее шелковый парус, и, как лебедь, спешащий к родному гнезду, галера помчалась в открытое море. А пламя поднималось с палубы все выше и выше к небу, заключая в свои всепоглощающие объятия закутанную в пурпурный плащ Белит.

Так ушла в Вечность Королева Черного Побережья.

Опираясь на меч, Конан молча стоял до тех пор, пока последний отблеск пламени не растворился в голубом тумане.

Долина пропавших женщин

Именно тогда, когда подругой Конана была Бэлит, он получил прозвище Амра, что значит Лев, которое сопровождало его до конца его карьеры. Бэлит была первой настоящей любовью в его жизни и после ее смерти он не станет держаться моря в течение нескольких лет. Вместо этого он углубится в сушу и присоединится к первому же черному племени, которое предоставит ему убежище – воинственным бамулам. В течение нескольких месяцев сражениями и интригами он достигнет положения военного вождя бамулов, могущество которых будет стремительно расти под его руководством.

1

Грохот барабанов и рев труб, сделанных из слоновьих бивней, оглушал, но для ушей Ливии этот шум казался не более чем бессвязным бормотанием, унылым и отдаленным. Она лежала на ангаребе в большой хижине и ее состояние было чемто средним между горячкой и полуобмороком. Наружные звуки и движения елееле тревожили ее органы чувств. Все ее внутреннее видение, хоть и изумленное и хаотическое, все еще было сконцентрировано со страшной правдоподобностью на обнаженной скорчившейся фигуре ее брата, из дрожащих бедер которого ручьем текла кровь. На смутном кошмарном фоне из сумеречных переплетающихся форм и теней эта белая фигура проступала с беспощадной и ужасной ясностью. Воздух, казалось, все еще пульсировал от криков агонии, смешавшихся и бесстыдно переплетенных со звуками дьявольского смеха.

Она не чувствовала себя как личность, отдельная и различимая от остальной части вселенной. Она потонула в широком потоке боли и сама превратилась в боль, кристаллизовавшуюся и проявившуюся во плоти. Так она лежала без сознательных движений и мыслей, в то время как снаружи грохотали барабаны, ревели трубы и голоса варваров заводили страшные песни, отбивая такт шлепками босых ног по твердой земле и мягкими хлопками открытых ладоней.

Но сквозь ее замороженный ум наконец начало просачиваться самосознание. Первым смутно проявило себя чудо, что ее тело до сих пор оставалось невредимым. Она приняла это чудо без благодарности. Это, казалось, не имеет никакого значения. Двигаясь машинально, она села на ангареб и тупо осмотрелась вокруг. В ее конечностях стало слабо пробиваться движение, как бы отвечая слепо пробуждающимся нервным центрам. Ее босые ноги нервно протащились по истоптанному грязному полу. Пальцы конвульсивно дернули юбку ее короткой нижней рубашки, из которой состояла вся ее одежда. Она вспомнила, как бы наблюдая со стороны, как когдато, казалось очень давно, грубые руки сорвали с ее тела всю остальную одежду и она плакала от страха и стыда. Сейчас казалось странным, что такая маленькая неприятность могла вызвать у нее столько горя. Размеры надругательства и бесчестия были, в конце концов, относительны, как и все остальное.

Дверь хижины открылась и вошла женщина – гибкое, пантероподобное создание, чье гибкое тело блестело как покрытое лаком черное дерево, прикрытое лишь клочком шелка, обернутого вокруг ее важно покачивающихся бедер. Когда она зло повела глазами, в белках глаз отразился огонь костра, горевшего снаружи.

Она принесла бамбуковое блюдо с едой – дымящееся мясо, жареный батат, маис, грубые бруски местного хлеба и чеканного золота сосуд с пивом ярати. Все это она поставила на ангареб, но Ливия не уделила этому никакого внимания, она сидела, тупо уставившись в противоположную стену, увешанную циновками из побегов бамбука. Молодая местная женщина засмеялась, блеснув темными глазами и белыми зубами; и, с язвительным бесстыдством прошипев ругательство и с поддельной заботой, которая была более вульгарна, чем ее язык, она повернулась и с важным видом вышла из хижины, выражая больше издевки движениями своих бедер, чем любая цивилизованная женщина могла бы выразить словесными оскорблениями.

Ни слова девушки, ни ее действия не потревожили поверхности сознания Ливии. Все ее чувства были попрежнему обращены внутрь. И все же от живости представляемых ею картин видимый мир казался лишь нереальной панорамой призраков и теней. Машинально она съела еду и выпила жидкость, даже не почувствовав вкуса ни того, ни другого.

Все так же механически она наконец поднялась и прошлась неуверенным шагом через хижину, чтобы посмотреть наружу сквозь щелку в бамбуковой стене. В тембре барабанов и труб произошла внезапная перемена, которая повлияла на какуюто затуманенную часть ее мозга и заставила ее без ощутимого желания искать причину.

Сначала она не понимала ничего из того что видела; все было хаотично и призрачно, формы двигались и перемешивались, корчились и крутились, черные бесформенные массы вырубались, застывая на фоне кровавокрасных декораций, которые светились то ярче, то глуше. Потом действия и объекты обрели привычные пропорции и она распознала мужчин и женщин, движущихся вокруг костров. Красный свет отблескивал на украшениях из серебра и слоновой кости; белые перья раскачивались на фоне света костров; обнаженные фигуры расхаживали и застывали силуэтами, вырезанными в темноте и окрашенными в темнокрасный цвет.

На табурете из слоновой кости, в окружении великанов в головных уборах, утыканных перьями, и набедренных повязках из леопардовых шкур, сидело чтото жирное, приземистое, ужасный, отталкивающий, похожий на жабу коренастый человек, испарение влажных гниющих джунглей и ночных болот. Короткие и толстые руки этого существа покоились на гладкой выпуклости его брюха; затылок представлял собой складку жира, которая, казалось, толкает его заостренную голову вперед; его глаза напоминали угольки, тлеющие в мертвом черном пне. Их пугающая живость не соответствовала инертности, которую предполагало его тучное тело.

Когда взгляд девушки остановился на этой фигуре, ее тело окаменело и напряглось, потому что безумная жизнь снова пронзила ее. Из безмозглого автомата она превратилась вдруг в чувствующую форму живой, дрожащей плоти, истерзанной и горящей. Боль утонула в ненависти, такой сильной, что стала снова болью; она ощущала себя твердой и хрупкой, как будто ее тело превращалось в сталь. Она почувствовала как ее ненависть течет почти осязаемо по ее взгляду; так, что ей показалось, что объект ее чувства должен упасть замертво со своего резного табурета от этой силы.

Но если даже Баджудх, король племени бакала, чувствовал какойто дискомфорт от концентрации чувств своей пленницы, то он не показал его. Он продолжал битком набивать свой лягушачий рот пригоршнями маиса, зачерпывая его из сосуда, который держала перед ним коленопреклоненная женщина, и глядеть на широкий проход, который образовывался действиями его подчиненных, оттесняющих людей в обе стороны.

Ливия смутно догадывалась, что по этому проходу, стены которого были образованы потными черными людьми, должен прийти ктото важный, судя по резкому шуму барабанов и труб. И пока она смотрела, он пришел.

Колонна воинов, идущих по три в ряд, направилась к резному табурету, густая линия колышущихся перьев и сверкающих копий извивалась сквозь многоцветную толпу. Во главе чернокожих копьеносцев шел человек, при виде которого Ливия судорожно вздрогнула; ее сердце, казалось, остановилось, а потом заколотилось опять, не давая дышать. На этом сумеречном фоне этот человек стоял, четко выделяясь. Как и те, кто был за ним, он был одет в набедренную повязку из шкуры леопарда и украшенный перьями головной убор, но это был белый человек.

Он подошел к резному табурету не так как подошел бы проситель или подчиненный и внезапная тишина воцарилась в толпе, когда он остановился перед сидящей фигурой. Ливия почувствовала напряженность ситуации, хотя она лишь смутно догадывалась, что это предвещало. Какоето мгновение Баджудх сидел, вытянув свою короткую шею вперед как большая лягушка; потом, словно притянутый против своей воли немигающим взглядом другого, он неуклюже встал со своего табурета и стоял, смешно покачивая бритой головой.

Напряжение мгновенно исчезло. Толпа жителей издала дикий крик, а воины чужака по его жесту подняли копья и прокричали королевское приветствие Баджудху. Ливия знала, что кем бы ни был этот человек, он должен быть могущественным в этих диких краях, если король бакала Баджудх поднялся, чтобы приветствовать его. А могущество означало военный престиж

– потому что насилие было единственным, что уважали эти свирепые народы.

С этого момента Ливия стояла, приклеившись глазами к щелке в стене, и следила за чужестранцем. Его воины смешались с людьми бакала, они танцевали, пировали, потягивали пиво. Сам он, вместе с несколькими своими военачальниками, сидел с Баджудхом и вождями бакала, скрестив ноги, на циновках, жадно поглощая еду и питье. Она видела, как он вместе с другими запускал руки глубоко в горшки с едой, видела как он погружал морду в сосуд с пивом, из которого пил и Баджудх. Но тем не менее, она заметила, что ему оказывали уважение как королю. Поскольку для него не было табурета, Баджудх отказался от своего тоже и сидел теперь на циновке со своим гостем. Когда принесли новый кувшин пива, король бакала едва отхлебнул оттуда и передал его белому человеку. Власть! Вся эта церемониальная учтивость указывала на власть – силу – престиж! Ливия задрожала от волнения, когда в его голове начал формироваться захватывающий дух план.

Она следила за белым человеком с болезненным напряжением, отмечая каждую деталь его внешности. Он был высоким; ни ростом, ни массой его не превосходили многие из черных великанов. Он двигался с гибкой проворностью большой пантеры. Когда костер осветил его голубые глаза, они вспыхнули синим пламенем. Высоко завязанные сандалии охраняли его ноги, а с широкого пояса свисал меч в кожаных ножнах. Его внешность была чужая и незнакомая; Ливия никогда не видела похожих людей, но она и не пыталась определить его место среди народов человечества. Достаточно было того, что у него была белая кожа.

Проходили часы, и постепенно рев пирушки затих, поскольку мужчины и женщины погрузились в пьяный сон. Наконец Баджудх встал, едва не упав, и поднял руки, не столько как знак закончить празднество, сколько как символ того, что он сдается в соревновании по количеству съеденного и выпитого, споткнулся и был подхвачен своими воинами, которые и отнесли его в его хижину. Белый человек тоже поднялся в ничуть не лучшем виде, очевидно изза того невероятного количества пива, которое он выпил огромными глотками, и был препровожден в хижину для гостей теми из вождей бакала, которые были в состоянии удержаться на ногах. Он исчез в хижине и Ливия заметила, как дюжина его воинов заняла свои места вокруг сооружения с копьями наготове. Очевидно, чужестранец не хотел рисковать, заводя дружбу с Баджудхом.

Ливия бросила взгляд на деревню, которая отдаленно напоминала Ночь Суда изза разбросанных по улицам фигур пьяных. Она знала, что мужчины в полной готовности к бою охраняют внешние подходы, но единственными бодрствующими людьми, которых она увидела внутри деревни, были вооруженные копьями воины вокруг хижины чужестранца – а некоторые из них тоже начинали клонить головы и опираться на свои копья.

Сердце ее стучало как молоток, когда она проскользнула к задней стене своей тюрьмы и вышла в дверь, пройдя мимо храпящего охранника, которого Баджудх поставил охранять ее. Тенью цвета слоновой кости она проскользнула через пространство, разделяющее ее хижину и хижину чужестранца. Она подползла к задней стене этой хижины на четвереньках. Здесь на корточках сидел черный великан, уронив украшенную перьями голову себе на колени. Она пробралась мимо него к стене хижины. Ее сначала держали в заточении именно в этой хижине и узкое отверстие в стене, спрятанное свисающей циновкой, представляло ее слабую жалкую попытку побега. Она нашла отверстие, повернулась боком и, выгнувшись своим гибким телом, прыгнула внутрь, оттолкнув внутреннюю циновку в сторону.

Свет костра снаружи слабо освещал внутренность хижины. Как только она отдернула циновку, она услышала бормотание ругательства, почувствовала как ее схватили за волосы, протащили сквозь отверстие и рывком поставили на ноги.

С перепугу она не сразу привела в порядок свои мысли и убрала с глаз спутавшиеся распущенные волосы, чтобы взглянуть на лицо белого человека, который возвышался над нею с удивлением, написанным на его темном, покрытом шрамами лице. В руке он держал обнаженный меч, а глаза сверкали как огонь костра, – от злости, подозрения или удивления – она не могла сказать. Он говорил на языке, который она не могла понять, языке, который не был гортанным негритянским, но и не звучал как язык цивилизованных народов.

– О, пожалуйста! – попросила она. – Не так громко. Они услышат…

– Кто Вы? – спросил он, говоря поофирски с варварским акцентом. – Видит Кром, я не мог представить, что встречу в этих чертовых краях белую девушку!

– Меня зовут Ливия, – ответила она. – Я пленница Баджудха. О, выслушайте, пожалуйста, выслушайте меня! Я не могу здесь долго оставаться. Я должна вернуться в хижину до того как они обнаружат мое исчезновение. Мой брат… – рыдание заглушили ее голос, потом она продолжила: – У меня был брат Тетелис, мы из рода Челкус, ученых и дворян Офира. По особому распоряжению короля Стигии, моему брату разрешили отправиться в Хешатту, город волшебников, чтобы изучать их искусство, и я отправилась вместе с ним. Он был совсем мальчик – моложе меня…

Ее голос запнулся и прервался. Чужестранец молчал, но стоял и смотрел на нее горящими глазами с мрачным, непроницаемым лицом. В нем было чтото дикое и неукротимое, что пугало ее и делало нервной и неуверенной.

– Черные кушиты напали на Хешатту, – поспешно продолжила она. – Мы приближались к городу с караваном верблюдов. Наша охрана бежала и нападавшие забрали нас с собой. Они не причинили нам вреда и сообщили, что они будут вести переговоры со стигийцами и возьмут выкуп за наше возвращение. Но один из их вождей хотел получить весь выкуп сам, и он со своими людьми выкрал нас из лагеря однажды ночью и бежал с нами далеко на юговосток, к самым границам Кушии. Там на них напала и вырезала их банда из племени бакала. Тетелиса и меня притащили в это логово зверей… – рыдание сотрясло ее. – Сегодня утром моего брата изуродовали и зарубили у меня на глазах… – Она внезапно смолкла моментально ослепла от воспоминаний. – Они скормили его тело шакалам. Сколько времени я была без сознания я не знаю…

Она не могла больше говорить и подняла глаза, чтобы взглянуть на хмурое лицо чужестранца. Ее обуяла сумасшедшая ярость; она подняла кулаки и стала тщетно бить в могучую грудь, на что он обратил не больше внимания, чем на жужжание мухи.

– Как Вы можете стоять здесь как тупое животное? – вскрикнула она страшным шепотом. – Или Вы такой же зверь как и все эти? Ах, Митра, когдато я думала, что у мужчин есть честь. Теперь я знаю, что каждому из них есть своя цена. Вы – что Вы знаете о чести – или о сострадании, или о приличиях? Вы такой же варвар как и другие, только с белой кожей; у Вас такая же черная душа как и у них. Вам наплевать, что человека вашей расы жестоко растерзали эти собаки и что я – их рабыня! Ладно.

Она отпрянула от него.

– Я заплачу Вам, – с жаром произнесла она, срывая тунику с грудей цвета слоновой кости. – Разве я не мила? Разве я не вызываю больше желания, чем эти местные девки? Разве я не достойная награда за кровопролитие? Является ли девственница с прекрасной кожей ценой, достаточной за убийство? Убейте этого черного пса Баджудха! Покажите мне как его проклятая голова валяется в залитой кровью пыли! Убейте его! Убейте его! – В агонии своего пыла она ударила сжатыми кулаками один об другой. – И тогда берите меня и делайте со мной что захотите. Я буду Вашей рабыней!

Секунду он молчал и стоял как великан, рожденный для резни и разрушения, перебирая пальцами рукоятку меча.

– Вы говорите так, как будто Вы вольны отдавать себя по своему желанию, – сказал он, – как будто дарение Вашего тела дает власть вертеть королевствами. Почему я должен убивать Баджудха чтобы получить Вас? В этих краях женщины дешевы как бананы, и их желание или нежелание стоит так же мало. Вы слишком дорого оцениваете себя. Если бы я хотел Вас, я бы не стал сражаться с Баджудхом, чтобы получить Вас. Он скорее отдал бы Вас мне, чем стал со мной сражаться.

У Ливии перехватило дыхание. Весь огонь вышел из нее и хижина поплыла у нее перед глазами. Она пошатнулась и упала скомканной кучей на ангареб. Горечь изумления раздавила ее душу, когда ее грубо ткнули лицом в ее полную беспомощность. Человеческий мозг бессознательно цепляется за знакомые ценности и идеи, даже в окружении и условиях чужих и не связанных со средой, в которых эти ценности и идеи приняты. Несмотря на все пережитое, Ливия продолжала предполагать, что согласие женщины – это главное в той игре, которую она предлагала играть. Она была ошеломлена осознанием того, что от нее совсем ничего не зависит. Она не могла двигать мужчинами как пешками в игре; она сама была беспомощной пешкой.

– Я понимаю абсурдность предположения, что любой человек в этом уголке мира будет поступать в соответствии с правилами и обычаями, существующими в другом уголке мира, – пробормотала она слабо, едва понимая что она говорит и что вообще было только звуковым обрамлением той мысли, которая овладела ею. Ошеломленная новым поворотом судьбы, она лежала неподвижно, пока железные пальцы белого варвара не сжали ее плечо и не поставили ее опять на ноги.

– Вы сказали, что я варвар, – сказал он резко, – и это правда, спасибо Крому. Если бы Вас охраняли люди из провинции, а не эти цивилизованные слабаки, у которых кишка тонка, этой ночью Вы бы не были рабыней этой свиньи. Я Конан, киммериец, и я живу своим мечом. Но я не такая собака, чтобы оставить женщину в руках дикаря; и хотя у вас принято называть меня разбойником, я никогда не принуждал женщину без ее согласия. Обычаи различны в разных странах, но если человек достаточно силен, он может силой навязать некоторые из своих обычаев где бы то ни было. И никто никогда не называл меня слабаком!

Если бы Вы были старой и безобразной как любимец дьявола гриф, я бы вырвал Вас из лап Баджудха просто изза Вашей расы. Но Вы молоды и красивы, а я насмотрелся на местных сучек до тошноты. Я сыграю в эту игру по Вашим правилам, просто потому что некоторые Ваши инстинкты соответствуют некоторым моим. Возвращайтесь в свою хижину. Баджудх слишком пьян, чтобы прийти к Вам сегодня, а я позабочусь, чтобы он был занят завтра. И завтра Вы будете согревать постель Конана, а не Баджудха.

– Как Вы это сделаете? – Она дрожала от смешанных чувств. – Это все Ваши воины?

– Этих достаточно, – проворчал он. – Воины племени бамула, каждый из них, вскормлены у сосков войны. Я пришел сюда по просьбе Баджудха. Он хочет, чтобы я присоединился к нему при штурме Джихиджи. Сегодня вечером мы пировали. Завтра мы держим совет. Когда я с ним разберусь, он будет держать совет в аду.

– Вы нарушите перемирие?

– Перемирия в этих краях устанавливаются, чтобы быть нарушенными, – ответил он мрачно. – Он бы нарушил свое перемирие с Джихиджи. А после того, как мы бы разграбили город вместе, он бы уничтожил меня сразу, как только застал без охраны. Что было бы самым черным предательством в других краях, здесь является мудростью. Я бы не завоевал свое положение военного вождя племени бамула, если бы не запомнил уроков, которым учит черная страна. А теперь возвращайтесь в свою хижину и спите с мыслью о том, что не для Баджудха, а для Конана Вы хранили свою красоту!»

2

Ливия смотрела через щелку в бамбуковой стене и ее нервы были натянуты и дрожали. Весь день после позднего подъема, затуманенные и отупевшие от оргии прошлой ночью, люди готовили пиршество к наступающему вечеру. Весь день Конан Киммериец сидел в хижине с Баджудхом и Ливия не знала, о чем они там говорили. Она с трудом попыталась скрыть свое волнение от единственного человека, который вошел в ее хижину – мстительной местной девушки, которая приносила ей еду и питье. Но эта грубая девица слишком нетвердо стояла на ногах после возлияний прошедшей ночи, чтобы заметить перемену в поведении своей пленницы.

И вот снова наступил вечер, костры осветили деревню, и снова вожди покинули хижину короля и уселись на открытой площадке между хижинами для того чтобы пировать и держать последний церемониальный совет. На этот раз пива пили меньше. Ливия заметила, что воины бамула постепенно собираются возле кружка, где сидели вожди. Она увидела Баджудха и сидящего напротив, за горшками с едой, Конана, смеющегося и беседующего с великаном Аджой, военачальником Баджудха.

Киммериец грыз большую говяжью кость и, когда Ливия наблюдала за ним, она увидела, как он бросил взгляд через плечо. Как если бы это был сигнал, которого все они ждали, воины бамула все стали смотреть на своего предводителя. Конан встал, все так же улыбаясь, как бы для того, чтобы дотянуться до ближайшего горшка с едой; и вдруг с кошачьей быстротой нанес Адже страшный удар тяжелой костью. Военачальник племени бакала тяжело осел с проломленным черепом и тут же страшный клич расколол небеса, когда бамула ринулись в бой как раздразненные кровью пантеры.

Горшки с едой перевернулись, ошпарив сидящих на корточках женщин, бамбуковые стены прогибались от ударов падающих на них тел, крики агонии вспарывали ночь и над всем этим поднималось ликующее «Йе! йе! йе!» взбесившихся бамула и пламя копий, малиновых в огненном свете.

Бакала было сумасшедшим домом, который, краснея, превращался в бойню. Несчастные жители деревни были парализованы действиями пришельцев, их неожиданной внезапностью. Мысль о нападении со стороны гостей никогда не могла прийти им в головы. Большая часть копий была сложена в хижинах, многие воины были полупьяные. Падение Аджи было сигналом погрузить сверкающие лезвия воинов бамула в сотни ничего не подозревавших тел; после этого началась резня.

Ливия застыла у своего смотрового окошка, белая как статуя, отбросив свои золотые волосы и схватив их обеими руками у висков. Ее глаза были широко раскрыты, а тело окаменело. Крики боли и ярости вонзались в ее истерзанные нервы почти физически; корчащиеся, изрубленные тела расплывались в ее глазах, а затем снова появлялись с ужасающей четкостью. Она видела как копья тонут в извивающихся черных телах и разливают красное. Она видела как взлетают и опускаются на головы дубины. Из костров, разбрасывая искры, выбрасывали головешки; тростниковые крыши хижин начинали тлеть и вспыхивали. В криках прорезалась еще большая мука, когда жертв живьем стали бросать головой в горящие дома. Запах паленого мяса сделал воздух, который и так уже был пропитан вонью пота и свежей крови, тошнотворным.

Перенапряженные нервы Ливии сдали. Она снова издала мучительный вопль, потерявшийся в реве огня и бойни. Она била себя в виски сжатыми кулаками. Ее разум был на грани краха, превратив ее крики в еще более ужасные взрывы истерического смеха. Напрасно она пыталась постоянно думать о том, что это ее враги умирают так ужасно, что именно на это она безрассудно надеялась и это задумывала, что что эта страшная жертва была справедливой расплатой за бедствия, причиненные ей и ее близким. Неистовый ужас держал ее своей безумной хваткой.

Она не испытывала жалости к жертвам, умирающим под градом копий. Единственным ее чувством был слепой, сумасшедший, безрассудный страх. Она увидела Конана, белая фигура которого контрастировала на черном фоне. Она увидела как сверкает его меч и люди падают вокруг него. Вот клубок борющихся закружился вокруг костра и внутри него она увидела мельком корчащуюся жирную приземистую фигуру. Конан пробился сквозь этот клубок и пропал из вида за вертящимися черными фигурами. Изнутри все громче доносился невыносимый тонкий визг. Толпа раздалась на секунду и Ливия увидела шатающуюся, доведенную до отчаяния приземистую фигуру, истекающую кровью. Затем сильные сомкнулись опять и сталь засверкала в толпе как молния в сумерках.

Поднялся животный лай, наводящий ужас своим примитивным ликованием. Высокая фигура Конана проталкивалась сквозь толпу. Он пробирался к хижине, в которой съежилась девушка, неся в руке сувенир – свет костра отражался красным на отсеченной голове короля Баджудха. Черные глаза, уже не живые, а остекленевшие, закатились, и были видны только белки; челюсть бессильно отвисла будто в идиотской улыбке; красные капли частым дождем проложили дорожку на земле.

Ливия прекратила свои стон и крики. Конан заплатил назначенную цену и теперь шел призвать ее, неся ужасное доказательство своего платежа. Он схватит ее окровавленными пальцами и раздавит ей губы своим ртом, все еще тяжело дышащим от резни. От этой мысли ее залихорадило.

С криком Ливия пробежала через хижину и бросилась на дверь в задней стене. Дверь упала и она стрелой пронеслась через открытое пространство легким и бесшумным белым призраком в царстве черных теней и алого пламени.

Какойто неясный инстинкт привел ее к загону, в котором держали лошадей. Воин как раз снимал перекладины, отделявшие загон с лошадьми от остальной территории и он вскрикнул от изумления, когда она пронеслась мимо него. Он схватил ее рукой за верхнюю часть туники. Безумным рывком она вырвалась, оставив одежду в его руке. Лошади захрапели и в панике побежали мимо нее, сбив воина в пыль, – высокие, жилистые лошади кушитской породы, уже обезумевшие от огня и запаха крови.

Вслепую она ухватилась за летящую гриву, оторвалась от земли, опять коснулась ее пальцами ног, высоко подпрыгнула, подтянулась и вскарабкалась на напряженную спину коня. Обезумевший от страха табун прошел сквозь огонь, высекая слепящий поток искр маленькими копытами. Испуганные черные люди мельком увидели дикое зрелище – обнаженную девушку, уцепившуюся за гриву животного, которое неслось как ветер, развевавший распущенные желтые волосы всадницы. Затем конь понесся прямо к ограде деревни, взлетел высоко в воздух, захватывая дух, и исчез в ночи.

3

Ливия не только не могла никаким образом управлять лошадью, но и не чувствовала в этом необходимости. Крики и зарево постепенно исчезали у нее за спиной; ветер путал ей волосы и ласкал ее обнаженные конечности. Она чувствовала только необходимость держаться за развивающуюся гриву и скакать, скакать на край света от всей агонии, горя и ужаса.

И выносливый конь скакал несколько часов, пока, наконец, взобравшись на освещенную звездами вершину, не споткнулся и не сбросил всадницу вниз головой.

Она ударилась в мягкую подушку дерна и какоето мгновение лежала полуоглушенная, смутно слыша как убегает ее конь. Когда она пошатываясь поднялась, первым, что ее поразило, была тишина. Она была почти осязаема, как мягкий темный бархат, после бесконечного дикарского рева рогов и грохота барабанов, которые сводили ее с ума несколько дней. Она посмотрела вверх на большие белые звезды, густо усыпавшие темное небо. Луны не было, но земля была освещена звездами, впрочем, призрачно, с неожиданными скопищами теней. Она стояла на покрытом травой возвышении, от которого сбегали вниз округлые склоны, мягкие как бархат в свете звезд. С одной стороны вдалеке она различила плотную темную полоску деревьев, которая обозначала далекий лес. Здесь была только ночь и сумасшедшее спокойствие и легкий ветерок, идущий от звезд.

Казалось, что эта обширная земля дремлет. Теплый ласковый ветерок напомнил ей о ее наготе и она беспокойно изогнулась, обняв себя руками. Потом она почувствовала одиночество ночи и непрерываемость одиночества. Она была одна; она стояла на вершине этой земли и никого не было видно; ничего кроме ночи и шепчущего ветра.

Внезапно она обрадовалась ночи и одиночеству. Здесь никого не было, кто мог бы угрожать ей или схватить ее грубыми, жестокими руками. Она посмотрела вперед и увидела склон, спускающийся в широкую долину; там густыми волнами рос папоротник и свет звезд отражался от какихто маленьких белых предметов, разбросанных по всей долине. Она подумала, что это большие белые цветы и эта мысль родила смутное воспоминание; она подумала о долине, о которой черные говорили со страхом. Это была долина, в которую от них сбежали молодые женщины незнакомой расы с коричневым цветом кожи, расы, которая обитала в этих краях до прихода предков бакала. Там, рассказывали люди, эти женщины превратились в белые цветы, их превратили старые боги, чтобы спасти от насильников. Ни один из местных жителей не осмеливался идти туда.

Но Ливия осмелилась пойти в эту долину. Она хотела спуститься по этим травянистым склонам, которые были как бархат под ее нежными ногами; она хотела жить там среди качающихся белых цветов, где ни один мужчина никогда бы ни пришел, чтобы положить на нее свои грубые руки. Конан сказал, что соглашения заключаются, чтобы быть нарушенными; она нарушит свое соглашение с ним. Она пойдет в долину пропавших женщин; она потеряется в одиночестве и спокойствии… как раз в тот момент, когда эти мечтательные и разрозненные мысли протекали через ее сознание, она спускалась по пологим склонам и ярусы стен, обрамляющих долину, все выше поднимались с обеих сторон.

Но спуск был таким постепенным, что когда она остановилась на дне долины, она не испытала чувства, что попала в ловушку. Со всех сторон от нее проплывали моря теней, а большие белые цветы качались и чтото шептали ей. Она пошла наугад, разводя папоротники своими маленькими руками, слушая шепот ветра в листьях, получая детское удовольствие от журчания невидимого ручья. Она двигалась будто во сне, в объятиях незнакомой нереальности. Одна и та же мысль не покидала ее: здесь она в безопасности от животной грубости мужчин. Она заплакала, но это были слезы радости. Она легла, вытянувшись, на лужайку и сжала руками мягкую траву, как будто она хотела прижать обретенное убежище к груди и держать его там вечно.

Она нарвала лепестков цветов и вплела их венком в свои золотые волосы. Их запах гармонировал со всем остальным в этой долине – сказочным, тонким, очаровательным.

Так она наконец вышла на прогалину в центре долины и увидела там большой камень, как будто высеченный человеческими руками и украшенный папоротником и гирляндами цветов. Она остановилась, разглядывая его, и тут возле нее началось движение и жизнь. Обернувшись, она увидела крадущиеся из глубоких теней фигуры стройных коричневокожих женщин, гибких, обнаженных, с цветами в черных как ночь волосах. Как видения из сна они подошли к ней, но ничего не говорили. И вдруг ужас охватил ее, когда она взглянула в их глаза. Эти глаза светились, излучали свет по сравнению со светом звезд; но это не были человеческие глаза. Их форма была человеческой, но с душами произошла странная перемена, которая отражалась в их светящихся глазах. Страх волной накатил на Ливию. Змея подняла свою наводящую ужас голову в обретенном ею Раю.

Но спастись бегством она не могла. Гибкие коричневые женщины окружили ее со всех сторон. Одна, самая прекрасная из них, молча подошла к дрожащей девушке и согнула ее своими гибкими коричневыми руками. Ее дыхание издавало тот же аромат, который исходил от белых цветов, качающихся в свете звезд. Ее губы прижались к губам Ливии в долгом жутком поцелуе. Офирка почувствовала, как холод растекается по ее венам; руки и ноги ее стали хрупкими; как белая мраморная статуя лежала она на руках своей пленительницы, неспособная пошевелиться или чтонибудь сказать.

Быстрые мягкие руки подняли ее и уложили на каменьалтарь, устланный цветами. Коричневые женщины взялись за руки, образовав кольцо, и гибко двинулись вокруг алтаря в странном темном танце. Никогда ни солнце, ни луна не видели такого танца, и большие белые звезды стали еще белее и засияли еще более ярким светом как будто его темное колдовство находило ответ в чемто космическом и стихийном.

И зазвучала тихая песнь, которая была менее человеческой, чем журчание ручья вдалеке; шелест голосов напоминал шепот цветов, качающихся под звездами. Ливия лежала в сознании, но не имея сил пошевелиться. Ей не пришло в голову усомниться в здравости своего ума. Ей не хотелось размышлять или анализировать; она была и эти странные создания, танцующие вокруг нее, были; молчаливое осознание существования и узнавания действительности кошмара овладело ею, когда она лежала, беспомощно глядя вверх на усыпанное звездами небо, откуда, как она почемуто знала с уверенностью, не данной смертным, чтото должно прийти к ней, как пришло оно когдато давно, чтобы сделать этих обнаженных коричневых женщин такими лишенными душ созданиями, какими они теперь были.

Сначала высоко над собой она увидела среди звезд черную точку, которая росла и ширилась; она приближалась к ней; она распухла до размеров летучей мыши; и все продолжала расти, хотя ее форма теперь сильно не изменялась. Она летела над ней среди звезд, камнем падая вниз, накрывая ее своими большими крыльями; она лежала в ее тени. И со всех сторон от нее пение стало громче, превратившись в победную песнь бездушной радости, приветствие богу, который пришел требовать новую жертву, свежую и розовую как цветок, покрытый росой на заре.

Теперь он висел прямо над ней и душа ее при виде его сжалась и стала холодной и маленькой. Его крылья были похожи на крылья летучей мыши, но тело и смуглое лицо, которое взирало на нее сверху не были похожи ни на что, встречающееся в море, на земле и в воздухе; она знала, что смотрит на высший ужас, на черное, космическое зло, рожденное в черных как ночь течениях, недосягаемых даже в самых диких кошмарах сумасшедшего.

Разорвав незримые узы, которые держали ее немой, она ужасно закричала. Ответом на ее крик был глубокий, угрожающий крик. Она услышала топот бежавших ног; со всех сторон возникло кружение, как от быстрых вод; белые цветы дико взметнулись и коричневые женщины исчезли. Над ней нависла большая черная тень и она увидела высокую белую фигуру с перьями, качающимися среди звезд, которая ринулась к ней.

– Конан! – крик сорвался непроизвольно с ее губ.

Со свирепым нечленораздельным воплем варвар подпрыгнул в воздух, стал хлестать вверх своим мечом, который горел в свете звезд.

Большие черные крылья поднялись и упали. Ливия, онемевшая от ужаса, увидела как Киммерийца окутала черная тень, которая висела над ним. Мужчина дышал тяжело, его ноги топтались по истоптанной земле, раздавливая в грязи белые цветы. Толчки от его разрывающих ударов отдавались эхом в ночи. Его швыряло впередназад как крысу в зубах собаки; поляна густо покрылась кровавыми пятнами, смешанными с белыми лепестками, которые лежали вразброс как ковер.

И вот, глядя на это дьявольское сражение как в кошмарном сне, девушка увидела, что это чернокрылое встрепенулось и заколебалось высоко в воздухе; послышались хлопающие удары покалеченных крыльев и чудовище оторвалось от Конана и, покачиваясь, взмыло вверх, чтобы затеряться и исчезнуть среди звезд. Его победитель стоял, пошатываясь от головокружения, держа меч на весу, широко расставив ноги, и глупо глядел вверх, изумленный победой, но готовый снова вступить в страшную битву.

Через мгновение Конан подошел к алтарю, тяжело дыша и капая кровью на каждом шагу. Его массивная грудная клетка вздымалась, блестя от пота. Кровь струилась по его рукам из шеи и плеч. Когда он дотронулся до девушки, колдовство разрушилось, она вскочила и соскользнула с алтаря, отпрянув от его руки. Он прислонился к камню, глядя вниз на нее, съежившуюся у его ног.

– Люди видели как ты ускакала из деревни, – сказал он. – Я поехал вслед как только смог и напал на твой след, хотя идти по нему при свете факела было нелегкой задачей. Я проследил тебя до места, где тебя сбросил конь, и хотя к тому времени факелы догорели и я не мог найти отпечатки твоих босых ног на траве, я был уверен, что ты спустилась в долину. Мои люди наотрез отказались идти со мной, поэтому я пришел пешком. Что это за дьявольская долина? Что это было за чудовище?

– Бог, – прошептала она. – Черные люди говорили о нем так – бог издалека и из дальних времен!

– Дьявол из Внешней Темноты, – проворчал Конан. – Они совсем не редкость. Они скрываются в таких количествах как блохи за поясом света, который окружает этот мир. Я слышал как о них говорили мудрецы из Заморы. Некоторые из них пробираются на землю, но когда им это удается, им приходится принять какуюто земную форму и обрести какуюнибудь плоть. Такой мужчина как я, с мечом, годится на любое количество клыков и когтей, потусторонних и земных. Пошли, мои люди ждут меня у края долины.

Ливия припала к земле без движения, неспособная найти слова, в то время как Конан хмуро смотрел на нее. Потом она заговорила:

– Я убежала от тебя. Я хотела тебя одурачить. Я не собиралась выполнять обещание, которое дала тебе; я была твоей по сделке, которую мы заключили, но я бы убежала от тебя, если бы смогла. Накажи меня как хочешь.

Он вытер пот и кровь со своих волос и вложил меч в ножны.

– Вставай, – проворчал он. – Сделка, которую я заключил, была грязной. Мне не жалко эту черную собаку Баджудха, но ты – не та девушка, которую можно продавать и покупать. Мужчины ведут себя поразному в разных краях, но мужчине не надо быть свиньей, где бы он ни был. После того как я немного подумал, я понял, что заставить тебя выполнить обещание было бы все равно что принуждать тебя. Кроме того, ты недостаточно крепка для этих краев. Ты – дитя городов, книг и цивилизованного поведения, в чем нет твоей вины, но ты бы скоро умерла, ведя жизнь, которой я живу. Мне ни к чему мертвая женщина. Я возьму тебя до стигийских границ. Стигийцы отправят тебя домой в Офир.

Она смотрела на него, как будто не расслышала правильно.

– Домой? – повторила она механически. – Домой? В Офир? К моему народу? Города, башни, мир, мой дом? – Вдруг слезы хлынули у нее из глаз и, упав на колени, она обхватила руками ноги Конана.

– Боже, девочка, – заворчал Конан, смутившись. – Не делай так. Ты должна считать, что я делаю тебе услугу, вышвыривая из этой страны. Разве я не объяснил тебе, что ты не подходящая женщина для военного вождя племени бамула?

Сокровища Гвалура

Конан закончил карьеру морского разбойника в одном из портов на побережье Куша. Направившись на юг страны, он неожиданно стал военным вождем жившего в джунглях негритянского племени. Однако жизнь в джунглях была не по душе Конану, и он направился в Мероэ, где правила королева Танаде. Варвар спас жизнь королевы и получил место начальника. Королева в Мероэ заставила киммерийца покинуть город и отправиться навстречу новым приключениям.

1. Дворцовые интриги

Скалы, словно вставшие на дыбы каменные звери, круто уходили из джунглей прямо к небу, переливаясь в лучах восходящего солнца зелено-голубым и темно-красным; слегка изрезанная линия гор, изгибаясь, простиралась на восток и на запад, пока не терялась из виду, и об это побережье разбивались волны зеленого океана листвы. Гряда казалась неприступной - гигантский частокол отвесных, монолитных скал с редкими кварцевыми вкраплениями, ослепительно сверкавшими на солнце. Но человек, упорно прокладывавший путь наверх, одолел уже половину подъема.

Выходец из племени горцев, необычайно сильный и ловкий, он без особого труда взбирался на любую кручу. Из одежды на нем были лишь короткие, свободные штаны, сандалии, чтобы не мешали подъему, связанные вместе болтались за спиной, уда же были заброшены кинжал и меч.

Гибкий как пантера, он вместе с тем обладал мощным сложением; бронзовая от загара кожа и грубо подрезанная черная грива, схваченная у висков серебряной лентой, дополняли общую картину. Его железные мускулы, острый взгляд и оточенные движения как нельзя лучше соответствовали поставленной задаче, ибо это была проверка на высочайшую степень выносливости и мастерства скалолазания. В ста пятидесяти футах над ним колыхались волны джунглей. Примерно столько же оставалось до края скалы, очерченного утренним голубеющим небом.

В выверенных движениях чувствовалась некоторая спешка, словно человек был ограничен во времени; и несмотря на это, ему приходилось двигаться со скоростью черепахи, поминутно замирая и всем телом прижимаясь к скале. Жадно ищущие пальцы рук и ног находили крохотные ниши и выступы, в лучшем случае - какую-нибудь покатую опору в полступни, и ему уже не раз случалось висеть над пропастью на кончиках пальцев. И все-таки, цепляясь за каждую неровность, извиваясь змеей, огибая выступы, человек упрямо отвоевывал у скалы фут за футом. Время о времени он останавливался, чтобы дать отдых ноющим мускулам и вытряхнуть из глаз капли пота; тогда, повернув голову, он пристально вглядывался в расстилающиеся под ним джунгли, методично прочесывая зеленый покров в поисках признаков присутствия человека.

Конец пути был уже близок, как вдруг в нескольких футах над головой он заметил в крутой скале расселину. Еще несколько усилий - и он оказался совсем рядом. Это была небольшая пещера сразу под срезом обрыва. И только его голова поднялась над краем основания, как человек удивленно хмыкнул. Пещера была такой крошечной, что скорее походила на большую, высеченную в камне нишу, но несмотря на малые размеры, она не пустовала. В ней сидела высохшая коричневая мумия со скрещенными ногами - руки сложены на груди, сморщенная голова опущена. Чтобы конечности не разогнулись, их привязали к телу ремнями из сыромятной кожи, давно уже сгнившими. Если тело когда-то и имело одежду, то безжалостное время задолго до того обратило ее в пыль. Но там - засунутый между скрещенными руками и впалой грудью - виднелся свиток пергамента, за бесконечные годы пожелтевший до цвета старой слоновой кости.

Человек протянул руку и, осторожно покручивая, достал свиток. Не разглядывая находку, он сунул ее в поясной карман и стал быстро подниматься, пока не выпрямился в проеме ниши во весь огромный рост. Подпрыгнув, он ухватился цепкими пальцами за скальный выступ и, подтянувшись, перекинул тело через край пропасти.

Шагнув вперед, человек остановился тяжело дыша, окидывая взглядом открывшуюся панораму.

Под ним словно раскинулась огромная чаша с краями из обхватившей лес каменной стены. Дно чаши покрывали деревья и гутой, непроницаемый подлесок, однако этот лес не был таким густым, как джунгли с наружной стороны гряды. Скалы одинаковой высоты окружали его плотным кольцом. Это был каприз природы, возможно, единственный в своем роде: величественный, естественного происхождения амфитеатр, часть лесистой равнины трех-четырех миль в диаметре, заключенная в кольцо неприступных скал и совершенно отрезанная от остального мира.

Но человек на гребне скалы не стал восторгаться уникальным топографическим явлением. Жадным взором он обшаривал вершины деревьев и вдруг резко вдохнул воздух, среди сплошного зеленого покрова поблескивали мраморные купола. В этом не было ничего сверхъественного, ибо под ним лежал легендарный дворец покинутого людьми города Алкемон.

Конан-киммериец, бродяга, оставивший след и у Барахских островов и на Черном побережье - везде, где жизнь приправлена смертельным риском, - пришел в Кушан, влекомый тайной надеждой заполучить сокровища, своим блеском затмевавшим богатства королей Турана.

Кешан, королевство варваров, расположилось дальше на восток от Куша, где обширные пастбища постепенно переходят в леса, подступающей к стране с юга. Высокомерная смуглокожая знать держала в повиновении прочее население, в большинстве своем состоящее из чистокровных негров. Сами властители - князьки и верховные жрецы - считали себя прямыми потомками белокожих кланов, которые, согласно преданию, в далеком прошлом правили в этих местах страной со столицей в Алкменоне. Разные сказания по-разному объясняли внезапный упадок государства и окончательный уход из города немногих оставшихся в живых жителей. Не меньшим туманом была покрыта тайна "Зубов Гвалура" - сокровищ, захороненных где-то в Алкменоне. Но даже такой легенды - расплывчатой и потому малоубедительной - хватило, чтобы Конан - через обширные равнины, испещренные потоками джунглей и горные хребты - пробрался в королевство чернокожих.

В конце концов, преодолев все тяготы пути, он отыскал Кешан, который сам по себе в странах на севере и западе считался полумифом, и здесь многочисленные слухи подтвердили его догадки насчет сокровищ, называемых аборигенами "Зубы Гвалура". Но место, где они были спрятаны, оставалось загадкой, к тому же требовалось как-то объяснить причину своего появления: дело в том, что здешние власти косо смотрели на бродяг-чужестранцев.

Но это его не смутило. Со сдержанным достоинством он предложил свои услуги напыщенной, разряженной и подозрительной знати двора, отличавшегося варварски-пышной безвкусицей. Он - воин, и его предназначение - сражаться. Он прибыл в Кешан в поисках работы. За хорошую плату он мог бы обучить их войско искусству боя, чтобы потом повести его на Пунт - их злейшего врага, который, как он слышал, одержал недавно ряд славных побед, чем вызвал ярость невыдержанного короля Кешана.

Прозвучавшее из уст киммерийца предложение на самом деле не было столь наглым, как могло бы показаться на первый взгляд. Молва о Конане, повсюду опережавшая его, докатилась и до далекого Кешана: дерзкие набеги черных корсаров, этих безжалостных волков с южного побережья, прославили имя их предводителя - им восхищались, его боялись и мечтали заполучить в союзники во всех черных королевствах. Киммериец не отказался пройти некоторые испытания, придуманные смуглокожими лордами. Стычки вдоль всей границы происходили постоянно, так что возможностей показать себя в рукопашном бою было предостаточно. Его неукротимая ярость, помноженная на репутацию главаря, произвела должное впечатление, и казалось, перспективы намечались самые благоприятные. Все, чего втайне желал Конан, он получил: теперь, когда у него есть работа, он может открыто жить в Кешане до тех пор, пока не разузнает про место, где лежат сокровища Гвалура. И вдруг возникло непредвиденное затруднение. Оно явилось в образе Татмекри, прибывшего в Кешан из Зембабве во главе посольства.

Татмекри был стигийцем. Бродяга и искатель приключений, он благодаря смышленному уму добился расположения двух принцев-близнецов, правивших за сотню миль к востоку обширным королевством, народ которого составляли потомственные торговцы. Оба воина были знакомы еще с незапамятных времен, но относились друг к другу с холодком. Татмекри приехал к королю Кешана с аналогичным предложением: совместными усилиями покончить с Пунтом, чей король за месяц до того изгнал из своей страны всех зембабвейских купцов да еще сжег в придачу несколько пограничных крепостей своих соседей.

Возможная выгода от такого союза перевесила даже военную славу Конана. Он, Татмекри, клятвенно обещает, что уже в самое ближайшее время под его началом будет войско из черных копейщиков, шемитских лучников и вооруженных мечами наемников. С этими силами он вторгнется в Пунт с востока и поможет королю Кешана присоединиться к своим владениям земли ненавистного соседа. А за свои услуги бессеребренники-зембабвейцы надеются получить самую малость: всего-то монопольное право на торговлю в Кешане и в его страннах-данниках, да еще, как залог добрых отношений, несколько "Зубов Гвалура". О, пусть высокочтимые князья не беспокоятся - никто и не думает пускать их в оборот. Их отнесут в главных храм Зембабве и вместе со священными реликвиями королевства положат в раку рядом с сидящими на корточках золотыми идолами Дагоном и Деркето, чтобы тем самым скрепить договор о вечной дружбе между Кешаном и Зембабве. При последних словах сжатые губы варвара скривились в жесткой усмешке.

Киммериец даже не пытался тягаться с Татмекри и его помощником - шемитом Зархебой - по части дворцовых интрижек. Варвар прекрасно понимал, что если стигиец добьется заключения договора, - а дело к тому и шло, - то первым делом будет наставать на высылке своего недруга. А потому для Конана оставался один путь: прежде чем король решится на сделку, найти эти "зубы" и с ними покинуть страну. Единственное, что он знал наверняка, это то, что в Кешии драгоценностей нет и никогда не было: столица государства, представлявшая собой скопление тростниковых хижин, обнесенных глиняной стеной, с дворцом из глины, камня и бамбука в центре, меньше всего походила на место, где покоятся величайшие сокровища мира.

Пока варвар в нетерпении раздувал ноздри, вперед выступил верховный жрец Горулга и заявил, что прежде чем принять окончательное решение относительно союза с Зимбабве, необходимо получить на то благословение богов, ибо по договору в залог дружбы должны быть переданы святыни, вот уже тысячелетие не оскверненные ни взглядом, ни руками смертного. В общем, необходимо обратиться к прорицательнице Алкменона.

Его заявление напустило на всех страху, и языки - как во дворце, так и тростниковых ульях - заработали с небывалой силой. За последнее столетие ни один жрец не навещал мертвый город. Шептались, что прорицательница - это сама принцесса Елайя, последняя правительница города, внезапно умершая в расцвете молодости, красоты и сил, и что ее тело, каким-то чудесный образом неподвластное разрушительному воздействию времени, вот уже века как покоится во дворце.

В былые времена жрецы довольно часто ходили в город, и прорицательница, приоткрывая перед ними завесу непознанного, давала вкусить плодов истины. Только верховный жрец, что был там в последний раз, оказался нечист на руку: он замыслил недоброе - украсть прекрасные, искусно ограненные камни, известные как "Зубы Гвалура". Но в пустынном дворце его настиг злой рок. Бежавшие с заколдованного места младшие служители богов, с трудом придя в себя, порассказали такие ужасы, что надолго отпугнули жрецов и от города и от прорицательницы.

Однако Горулга как верховный жрец и как человек, уверенный в чистоте своих помыслов, объявил во всеуслышание, что готов с горсткой храбрецов возродить древний обычай предков. И новь отовсюду понеслось жужжание, и вместе с роем бестолковых слухов до ушей Конана наконец-то долетели слова, за которыми он охотился долгие недели. Ему удалось подслушать как перешептывались мрачные жрецы, в результате чего ночью накануне исторического паломничества он, никем не замеченный, выскользнул и города.

Всю ночь, весь следующий день и следующую ночь он погонял коня, пока рано на рассвете не приблизился к скалам, скрывавшим Алкменон. Конан находился у юго-западной границы королевства, среди диких джунглей, где аборигенам од страхом смерти запрещено было селиться. Никто, кроме жрецов, не смел приблизиться к загадочной долине на расстояние меньше десяти миль. И ни один жрец а последние сто лет не входил в Алкменон.

Молва утверждала, что для простых смертных эти скалы неприступны и что только жрецы знают тайный ход в долину. Конан решил не тратить время на поиски. Кручи, перед которыми в благоговейном страхе замирали эти чернокожие - всадники, обитатели прерий и равнинных лесов, - не моги остановить человека, рожденного среди суровых гор Киммерии.

...Так он стоял на гребне скалы, глядя вниз на округлую долину и размышляя над тем, какая чума, война или сверхъестественная сила заставила древний белокожий народ покинуть свою цитадель, слиться с живущими вокруг черными племенами, чтобы в конце концов раствориться в них без остатка.

Итак, здесь они жили. В самой долине был выстроен только дворец для королевской семьи, двора и челяди. Город же находился снаружи, и зеленый океан джунглей надежно спрятал его руины. Но купола королевского дворца Алкенона, что поблескивали внизу среди листвы, словно бросая вызов времени, гордо взметнули в высоту венчавшие их остроконечные башенки.

Отыскав ногой первую опору, Конан начал быстро спускаться. Внутренняя стена была изрезана сильнее и не так отвесна, как наружная. Затратив вдвое меньше времени, чем на подъем, он наконец спрыгнул на густой травяной покров.

Сжав рукоять меча, киммериец настороженно огляделся. Конечно, не было причины подвергать сомнению слова жрецов о том, что Алкенон - город заброшенный, сейчас населенный одними лишь привидениями ушедших в небытие предков. Но подозрительность и неусыпная бдительность составляли неотъемлемую часть природы варвара. Вокруг царил первозданный покой: не шелохнулся ни один листочек, ни один звук не нарушил тишину. Присев, он впился взглядом в подлесок - ничего, только правильные ряды стволов, уходящие в голубоватый сумрак.

Тем не менее варвар не потерял осторожность: сжимая обнаженный меч, он продвигался медленно, пружинящей походкой - без единого шороха, пристально вглядываясь в тени по сторонам. Повсюду ему попадались следы древней цивилизации: мраморные фонтаны, давно умолкшие, полуразрушенные, стояли в окружении стройных деревьев, в расположении которых угадывалась симметрия - слишком явная, чтобы отнести ее на счет природы. Дикий лес и кустарник энергично вторглись в тщательно спланированную рощицу, но ее контуры все еще были различимы. Вдаль убегали широкие мощеные дорожки, меж плит которых густо проросла трава. Сквозь зелень проглядывали стены с узорчатыми гребнями и изящные, высеченные из камня решетки, похоже, в свое время ограждавшие увеселительные павильоны.

Но вот впереди среди деревьев замерцали купола, и с каждым шагом все отчетливее стало проступать массивное сооружение, служившее им опорой. Наконец, продравшись сквозь плетение дикой лозы, он вышел на сравнительно гладкую площадку с одиноко растущими деревьями. Здесь не было заслоняющего перспективу подлеска, и в сотне ярдов от себя киммериец увидел ряды колонн дворцового портика.

Поднимаясь по широким мраморным ступеням, он обратил внимание на то, что это здание сохранилось гораздо лучше остальных, не таких крупных построек. Очевидно: толстые стены и колонны оказались настолько прочными, что сумели устоять перед временем и стихиями. У дворца, как и повсюду в долине, господствовал тот же чарующий покой, и в тишине кошачья поступь его обутых в сандалии ног звучала необычно громко.

Он задумался. Где-то в этом дворце находится настенная роспись или статуя, которую кешанские жрецы многие века почитают как свою богиню-прорицательницу. И где-то в этом дворце - если, конечно, излишне болтливый младший жрец не завирался - спрятаны сокровища древних королей Алкменона. Конан вошел в широкий коридор с выстроившимися вдоль стен рядами высоких колонн, промеж которых чернели пасти дверных проемов - сами двери давно сгнили. Он миновал полный сумрачного, таинственного света коридор и очутился у двустворчатой бронзовой двери - чуть приоткрытой, как, может быть, они стояла уже многие века. Через нее он попал в просторную, со сводчатым потолком комнату - как видно, зал для торжественных приемов.

По форме это был восьмигранник. Похоже, в потолке, повторявшем округлую линию купола, строители прорезали какие-то невидимые хитроумные отверстия, так как в зале было гораздо светлее, чем в мрачноватом коридоре. У дальней стены возвышался пьедестал, на который вели широкие лазуритовые ступени, а на постаменте стоял массивный трон с узорными подлокотниками и высокой спинкой, когда-то, без сомнения, увенчанной балдахином. Конан издал утробное рычание, глаза его загорелись жадным огнем. Золотой трон Алкменона, точно перенесенный прямо из древних сказаний! Наметанным глазом он прикинул его вес - сам по себе уже огромное богатство... если конечно, придумать, как его отсюда вытащить. От блеска золота у варвара разыгралось воображение, он весь сгорал от желания поскорее добраться до скрытого в недрах дворца клада. Он представлял себе, как погрузит руку в сверкающую россыпь камней, чью красоту превозносили на рыночных площадях рассказчики Кешии, сами лишь повторявшие легенды, на протяжении веков передаваемые из уст в уста; как дрожащими пальцами будет перебирать несметные сокровища, равных которым не было и нет во всем свете: рубины и изумруды, бриллианты и кровавые гелиотропы, опалы и сапфиры - бесценная добыча, которую он вырвет из истлевших рук далеких предков.

Конан ожидал увидеть сидящую на троне статую богини, но поскольку тот был пуст, то скорее всего, думал он, она находится в другой части дворца... если такая штука вообще существует. Однако с тех пор, как он водворился в Кешане, так много мифов успели обрести реальность, что окажись вдруг перед ним сама богиня, он вряд ли удивился бы.

За торном зиял узкий сводчатый проем - наверняка в дни жизни Алкенона ту дверь скрывали драпировки. Он заглянул туда и обнаружил альков - совершенно пустой, из которого под прямым углом выходил узкий коридор. Высунув голову из проема, он огляделся и тут, слева от постамента, увидел еще одну арку, на этот раз закрытую тяжелой дверью. И дверь эта не походила ни на одну другую. Портал, выполненный из того же металла, что и трон, был испещрен множеством необычных знаков.

Он лишь коснулся ее - и дверь открылась с такой легкостью, точно кто-то совсем недавно тщательно смазал дверные проемы. Конан шагнул вперед... и замер, пораженный.

Он находился в квадратной комнате, не очень большой; ее мраморные стены поднимались к богато украшенному, с вкраплениями золота потолку. Золотые бордюры обегали стены сверху и у основания. Другие двери, кроме той, через которую он вошел, в комнате не было. Но он лишь мельком отметил про себя эти подробности. Все его внимание приковало к себе тело, покоящееся на пьедестале, выточенном из слоновой кости.

Он ожидал увидеть изваяние, высеченное с тем древним мастерством, секрет которого за века был утрачен. И все же ни один мастер, когда-либо творивший на свете, не сумел бы передать линии и пропорции этой совершенной фигуры.

Ни камень, ни металл, ни слоновая кость - перед ним покоились останки когда-то живой женины, и Конан мог только гадать, с помощью какого колдовства древние сумели защитить тело своей принцессы от воздействия безжалостного времени. Даже одежда на ней осталась неповрежденной. Конан нахмурился: последнее обстоятельство пробудило в нем неясные подозрения. Искусство, с помощью которого сохранили от разрушения когда-то живую плоть, вряд ли могли оказать то же воздействие и на покровы. Но се же вот они, перед его глазами: и золотой нагрудник с двумя рисунками концентрических кругов, составленных из драгоценных камней, и позолоченные сандалии, и короткая шелковая юбка, стянутая талии поясом в блестках бриллиантов, камни и металл - все без малейших признаков налета!

Даже в смерти Елайя носила черты холодной красоты, алебастровое тело было хрупким и в то же время чувственным: в гладких, стянутых ад головой волосах цвета ночи пылал огромный рубин.

С минуту Конан стоял, нахмурившись и размышляя, потом постучал по пьедесталу кончиком меча. Ему вдруг пришла в голову мысль, что внутри может находиться полость, где и спрятаны сокровища. В ответ - лишь глухой звук: выходит, надежды на легкую добычу не оправдались. Он повернулся и в нерешительности прошелся по комнате. Где искать? Ведь времени осталось так немного. Тот младший жрец трепался, что сокровища спрятаны где-то во дворце. Но дворец слишком велик - его не обшарить за пару часов. Или, может быть, схорониться где-нибудь, дождаться, пока жрецы, сделав свое дело, уйдут, и тогда возобновить поиски? Но что, если они возьмут с собой не часть, а все сокровище целиком? Не иначе как тот пройдоха Татмекри подкупил Горулгу.

Конан достаточно хорошо знал Татмекри и потому мог предвидеть его действия. Варвар не ошибся, предположив, что именно Татмекри натолкнул зембабвейских королей на мысль завоевать Пунт, что в свою очередь являлось не более чем промежуточной ступенью на пути в главной цели: захват "Зубов Гвалура". Братья-короли осторожничали и, прежде чем предпринять решительные шаги, требовали веских доказательств, что сокровища - не миф и не игра воображения. Камни, выторгованные Татмекри как залог дружбы, и послужили бы таким доказательством.

А вот тогда, получив бесспорное свидетельство существования сокровищ, короли Зембабве перейдут к открытым действиям. Пунт будет атакован одновременно и с запада и с востока, но замбебвейцы позаботятся о том, чтобы основную работу за них проделали кешанцы. Затем, когда Кешан и Пунт в ожесточенной борьбе окончательно измотают друг друга, зембабвейцы, объявив войну вчерашнему союзнику, захватят Кешан и силой овладеют сокровищами... даже если для этого им придется сжечь дотла весь Кешан и замучить до смерти половину его населения.

Однако не следовало сбрасывать со счетов и такой исход: если только Татмекри доберется до клада, то, следуя своей природе, он немедленно вознамериться одурачить всех - сам украдет сокровища и, незаметно улизнув из города, оставит своих благодетелей с голыми руками.

Конан ни на миг не сомневался, что все это паломничество к прорицательнице - не что иное, как сговор, имеющий целью склонить короля Кешана к союзу с зембабвейцами и заставить его пойти на поводу Татмекри: за время службы киммериец довольно насмотрелся на Горулгу и решил, что тот такая же бестия, как и все, кто замешан в возне вокруг сокровищ. Конан вовсе не стремился пробиться в ближайшее окружение верховного жреца: он знал свои слабые месте и понимал, что по части подкупа ему до стигийца далеко и что любая попытка с его стороны будет тому только на рук. Горлуга, конечно, немедленно встал бы в позу оскорбленной чести, всенародно объявил бы киммерийца злодеем и тем упрочил бы свою репутацию проповедника, заодно избавив Татмекри от злейшего врага. Одно не давало варвару покоя: как удалось стигийцу подкупить жреца, чем соблазнился человек, имея в полном своем распоряжении величайшие богатства мира?

В любом случае, нет сомнений, что прорицательница - понятное дело, в полном согласии с волей богов - замолвит словечко в пользу планов стигийца, а напоследок присовокупит несколько слов относительно его, Конана, дальнейшей судьбы, отчего климат в Кешин покажется ему слишком уж жарким. Впрочем, последние соображения его не особенно беспокоили: как бы ни обернулись события, он еще в ночь отъезда решил не возвращаться в столицу чернокожих.

Итак, в комнате прорицательницы ключа к сокровищам нет. Киммериец вышел обратно в огромный тронный зал и, приблизившись к трону, уперся снизу в подлокотник. Трон был тяжел и поддавался неохотно, и ему удалось заглянуть под литое основание - совершенно гладкая поверхность, постамент был выполнен из цельного куска мрамора. Тогда Конан еще раз тщательно осмотрел альков: ведь не зря же он здесь устроен - что, если сокровища где-то рядом? Дюйм за дюймом он стал простукивать стены, пока наконец не наткнулся на пустоту - как раз напротив входа в узкий коридор. Тщательно обследовав стену, киммериец обнаружил, что в одном месте зазор между мраморными плитами был чуть шире обычного. Он вставил в него острие кинжала, нажал.

Плита бесшумно ушла в сторону, и глазам варвара предстала ниша - и больше ничего. Он с чувством выругался. Ниша была пуста и, похоже, никогда не служила тайником для сокровищ. Наклонившись вперед, он обнаружил множество узких щелок, проделанных под углом в стене на уровне щелок. Он заглянул в них и понимающе ухмыльнулся. Ниша находилась в стене, разделяющей альков и комнату с телом богини. Конан разочарованно покрутил головой: он разгадал тайну пророчества, но все было сработано на редкость слабо, без выдумки, даже примитивно. Так, значит, Горлуга залезет в нишу - или посадит сюда преданного слугу - и будет вещать сквозь эти дырки, а доверчивые младшие жрецы - все из черных - с благоговением будут внимать живому голосу Елайи.

Вдруг, словно вспомнив о чем-то, киммериец достал свиток, взятый на груди у мумии и, соблюдая всяческую осторожность - тот был настолько древним, что казалось, одно неловкое движение - и он рассыплется в руках - развернул папирус и повернул его к свету. Нахмурив лоб, он напряженно вглядывался в полустертые иероглифы. За время своих бесчисленных скитаний этот могучий искатель приключений нахватался порядком всяких знаний и помимо прочего познакомился с письменной и устной речью многих зыков. Не один ученый грамотей лишился бы покоя от зависти, прознай он о лингвистических способностях киммерийца. Этим догматикам было и невдомек, что в рискованных предприятиях порой знание языка способно склонить чашу весов в пользу жизни.

Варвар скрипнул зубами: на первый взгляд такие знакомые, иероглифы никак не хотели поддаваться расшифровке. Наконец он понял, в чем тут дело. Иероглифы принадлежали к древнему наречию пелишитов, значительно отличавшемуся от их современного, хорошо известного варвару языка, - изменения произошло после того, как тремя столетиями раньше их страну завоевали племена кочевников. Древние письмена читались с трудом. Нужна была зацепка. Тогда из тесных рядов значков он выделил многократно повторяющееся сочетание, в котором без труда угадал имя собственное - Бит-Якин, скорее всего, имя автора манускрипта.

Сдвинув брови и шевеля губами, Конан словно на ощупь пробирался по выцветшим цепочкам иероглифов - много не понимая, улавливая смысл оставшегося лишь наполовину.

Однако он разобрал, что автор, этот таинственный Бит-Якин, прибыл издалека вместе со слугами и что все вместе они вошли в долину Алкменона. Дальше текст запестрел незнакомыми иероглифами, и из того, что удалось расшифровать, он только понял, что прошло довольно много времени. Часто встречалось имя Елайн, а в последней части манускрипта промелькнуло, что Бит-Якин предчувствовал надвигающийся конец. Киммериец чуть поежился: выходит, мумия в пещере и есть останки составителя манускрипта - загадочного пелишта Бит-Якина. Значит, в конце концов, как он и предрекал, наступила смерть, и слуги, по-видимому, исполняя последнюю волю умершего, поместили его ело в этот открытый, вознесшийся высокого над землей склеп.

Но почему тогда имя Бит-Якина не упоминается ни в одной из легенд об Алкеноне? Или он пришел в долину уже после того, как ее покинули коренные жители, на что, кстати, указывается и в документе... хотя, с другой стороны, выглядит странным, что жрецы, в прошлые века довольно часто навещали прорицательницу, так ни разу не увидели ни самого пелишта, ни кого-нибудь из его слуг. Получатся, что и мумии и манускрипту гораздо больше века. Значит, Бит-Якин обосновался здесь еще во времена, когда жрецы вовсю творили ритуалы перед мертвым телом Елайи. И все-таки о пелиште легенды молчат, повествуя лишь о безжизненном городе, населенном одними духами умерших.

Так что же делал человек в этом пустынном месте, и куда подвались слуги после того, как они обустроили труп своего господина?

Пожав плечами, Конан засунул свиток обратно в поясной карман, и вдруг по его мощному телу пробежала дрожь, в ладонях неприятно защипало, ноги обмякли: неожиданно громко, парализуя волю: сонную тишину дворца разорвал резкий удар большого гонга!

Варвар круто повернулся - чувства предельно обострены, в руке обнаженный меч, глаза впились во тьму узкого коридора, откуда, как ему показалось, исходил звук. Может быть, это прибыли жрецы из Кешии? Нет, невозможно - слишком рано. Но удар гонга - ведь это верный знак, что где-то рядом люди!

По натуре Конан был всецело человеком действия, некоторая гибкость ума, приобретенная им за годы общения с изнеженными цивилизацией народами, в минуты внезапной опасности мгновенно уступала место природным инстинктам. Вот и сейчас, вместо того чтобы затаиться или отступить в противоположном направлении, как сделал бы в подобной ситуации любой другой, варвар быстро зашагал по коридору - туда, где находился источник звука. Его сандалии производили не больше шума, чем бархатные лапы пантеры, глаза превратились в узкие щелки, губы раздвинулись в зверином оскале. Страх, вызванный усиленным эхом раската гонга, лишь на краткий миг взял верх над природным хладнокровием, и тут же в сумрачной душе варвара всколыхнулась слепая ярость - ответ на смертельную угрозу.

Пройдя извилистым коридором, он вышел к внутреннему округлому дворику. В глаза ему бросился предмет, ослепительно сверкавший на солнце. Это был гонг - огромный золотой диск, подвешенный на золотой же лапе, торчащей из стены. Рядом валялся медный молоток, а вокруг - ни звука, ни малейшего намека на присутствие человека. В стенах разинутыми пастями зияли дверные проемы. Пригнувшийся, укрытый полумраком коридора, он долгое время не решался выйти наружу. Но ничто не нарушало векового покоя огромного дворца. Наконец, исчерпав терпение, он бесшумно заскользил вдоль стены, заглядывая в каждый проем, готовый в любой миг отскочить в сторону или стремительно и точно, словно кобра, нанести удар.

Вот он у гонга. Заглянул под арку рядом - ничего нового: слабоосвещенная комната, стены в мелких трещинах и пол, усыпанный каменной крошкой. Под гонгом на гладко отполированных мраморных плитах не было никаких следов, но в воздухе чувствовался аромат - чужой, чуть неприятный терпкий запах. Он попытался вспомнить его, широко раздувая ноздри, как это делают дикие звери, - все тщетно.

Киммериец шагнул к очередной арке. Внезапно внешне такие прочные плиты пола раскрошились, и он почувствовал, что под ногами - пустота! Раскинув руки, Конан в последний миг сумел зацепиться пальцами за выступающий мрамор, но края плит обломились, и он полетел в разверзшуюся под ним пропасть. Он стремительно падал прямо в бездну и вдруг погрузился в ледяную черную воду, которая обхватила его, завертела и с бешеной скоростью понесла прочь.

2. Богиня пробуждается

В первую минуту киммериец и не пытался бороться с бурным потоком, влекущим его среди мрака неизвестно куда. Он лишь старался по возможности держаться над водой, сжимая зубами верный меч, который не выпустил даже во время падения, и не гадая попусту, куда его вынесет стремнина. И вдруг мрак впереди пронзил луч света. Варвар увидел кипящую, вздымающуюся волнами свинцовую воду - всю словно растревоженную каким-нибудь чудовищем, скрывавшемся в ее глубинах, и отвесные каменные стены канала, переходящие в сводчатый потолок. С обеих сторон вдоль стен бежало по уступу, но слишком высоко, чтобы до них можно было дотянуться рукой. В одном месте поверхность потолка была нарушена - похоже, тот просто обвалился, - и в образовавшуюся брешь струился свет. За световым лучом стоял кромешный мрак, и варвар ужаснулся при мысли, что еще немного - и его пронесет мимо прямо в черную тьму.

И тут Конан заметил еще кое-что: через равные промежутки от уступов к воде спускались бронзовые прутья лестниц, и как раз мимо одной из них он должен был скоро проплыть. Мгновение спустя он уже бешено работал руками и ногами, стараясь побороть течение, тянущее его обратно на середину потока. Оно точно оплело человека живыми скользкими щупальцами, но тот, яростно сражаясь за каждый дюйм, колотил по свинцовым волнам с отчаянием обреченного, рвал невидимые путы и все ближе продвигался к берегу. Вот он поравнялся с лестницей, последний мощный рывок - и его пальцы впились в нижнюю ступеньку. Обессиленный, едва не захлебнувшийся, он повис в воде, цепляясь за спасительный прут.

Но отдых длился недолго. Через несколько секунд он уже вырывался из тесных объятий стремнины, слепо положившись на сомнительную прочность древних ступеней. Камни крошились, прутья гнулись, но держали, и варвар упрямо карабкался вверх к узкому карнизу, выложенному вдоль стены ярдов на пять ниже того уровня, где стена переходила в свод. Рослому киммерийцу пришлось нагнуть голову, когда, добравшись до цели, он захотел выпрямиться в полный рост. Недалеко от лестницы в стене на высоте уступа виднелась тяжелая бронзовая дверь. Варвар нажал плечом, но дверь не шелохнулась. Он вернул меч на место, в ножны, и сплюнул кровь: за время яростной схватки с потоком острое лезвие изрезало губы. Затем перевел взгляд на брешь в потолке.

Пожалуй, до пролома можно дотянуться. Он попробовал край на прочность - все в порядке, выдержит. В следующий миг он пролез в отверстие и очутился в просторной комнате, пребывавшей в крайней степени запустения. Большая часть потолка обвалилась, как и те несколько плит в полу, которые одновременно являлись сводом в туннеле с подземной рекой. Сквозь испещренные трещинами арки виднелись другие комнаты и коридоры - очевидно, он все еще находился в пределах огромного дворца. Конан с беспокойством подумал, сколько комнат таят несущуюся под ними стремнину и как среди сотен распознать коварные плиты, готовые расколоться у него под ногами и низвергнуть его обратно в пучину, из которой он только что выбрался.

И еще одна мысль не давала покоя: так ли уж случайно раскололись те плиты? Конечно, может статься, они случайно не выдержали его веса, но что, если существует иная - гораздо менее безобидная причина? По крайней мере, ясно одно: во дворце кроме него есть живые люди. Тот гонг - он ведь ударил не сам по себе - неважно, была ли это ловкая приманка в зубах смерти или нет. Тишина дворца вдруг показалась зловещей, насыщенной скрытой угрозой.

А что, если его опередили? Он вдруг вспомнил загадочного Бит-Якина: тот заявился сюда явно неспроста. Разве не может быть, что за долгое пребывание в Алкменоне он отыскал-таки "Зубы Гвалура", а после смерти хозяина слуги унесли сокровище с собой? От одной мысли, что он, возможно, гоняется за несбыточной мечтой, варвар пришел в ярость.

Определив, в какой стороне должен находиться тронный зал и комната с богиней, он быстро зашагал по коридору, не забывая, однако, о разумной осторожности: перед его глазами все время стояла картина бурного, в пенных клочьях потока, стремительно несущего свои черные воды где-то у него под ногами.

В мыслях он постоянно возвращался к комнате за тронным залом, где покоилось удивительное живое на вид тело прорицательницы. Именно там нужно искать ключ к разгадке тайны сокровищ, если, конечно, оно до сих пор находится в пределах дворца.

По-прежнему все вокруг наполняла тишина, нарушаемая лишь быстротой мягкой поступью его сандалий. Залы и комнаты с просевшим и обвалившимся потолком, стены в прожилках трещин, каменная крошка, усеявшая мозаичный пол, - все носило на себе разрушительную печать времени, но по мере того, как он продвигался вперед, следы запустения становилось все менее явным. Он вдруг подумал, для чего это древним понадобилось устраивать лестницы от карниза к подземной реке, но скоро, пожав плечами, отбросив эту мысль как несущественную. Вопросы быта минувших эпох, не приносящие реальной выгоды, варвара мало интересовали.

Конан уже начинал сомневаться в правильности выбранного направления, как вдруг очередной коридор вывел его прямо в тронный зал. Киммериец принял решение: бесполезно бродить по дворцу наугад - гораздо разумнее спрятаться где-нибудь здесь, дождаться кешанцев, а уж те, после того как разыграют свою сцену пророчества, сами прямой дорогой выведут его к сокровищам. Кто знает, может быть, в этот раз они возьмут всего лишь несколько камней, а он уж так и быть - удовольствуется остаточком.

Распаленный услужливым воображением, киммериец вторично вошел в комнату прорицательницы и, завороженный необычной холодной красотой, неслышными шагами приблизился к пьедесталу, где лежало тело давно умершей, почитаемой за богиню принцессы. Невероятно! Какое страшное заклинание удерживает от разложения эти прекрасные формы?

Внезапно он содрогнулся всем телом. Дыхание прервалось, коротко остриженные волосы на голове встали дыбом. Тело покоилось точно в таком же положении, без каких-либо видимых изменений, как и в тот раз, когда он вошел сюда впервые, - неподвижное, все в том же золотом нагруднике с кругами из посверкивающих камней, в тех же золоченных сандалиях и в короткой шелковой юбке. И вместе с тем ощущалась едва уловимая разница. Точеные руки и ноги уже не казались окоченевшими, щеки налились слабым румянцем, губы покраснели...

Исторгнув из груди рычание, Конан выхватил меч:

- Кром всемогущий! Да она живая!

От крика варвара длинные темные ресницы дрогнули, поднялись, и немигающим взглядом снизу вверх его пронзили глаза - блестящие, непроницаемые, цвета тьмы. Он оцепенел, глядя на них в немом ужасе.

Богиня села: в простом движении - предельная гармония, глаза - словно заглядывают прямо в душу варвара.

Он нервно облизал сухие губы и наконец обрел дар речи.

- Ты... ты Елайя? - пробормотал он, запинаясь.

- Да! Я - Елайя! - Глубокий мелодичный голос с новой силой поразил его. - Не бойся. Я не причиню тебе зла, если не станешь мне противиться.

- Как может ожить мертвец, который пробыл мертвецом столетия? - В вопросе проскользнуло недоверие: казалось, он не верит собственным глазам. В щелках зрачков киммерийца стал разгораться хитрый огонек.

С божественной грацией она подняла руку.

- Я - богиня. Тысячу лет на меня пало проклятие могущественных духов - духов Тьмы, обитающих по ту сторону Света. Что было смертно во мне, умерло - божественное начало живет вечно. На этом ложе я покоюсь уже многие века и просыпаюсь каждый вечер на закате, чтобы вместе с призраками, вышедшими из тени прошлого, как и в давно минувшие годы, устраивать приемы во дворце. - Легкая пауза. - Человек, если не хочешь навсегда лишиться разума, удались немедленно! Я, богиня, приказываю тебе - уходи! - Голос стал властным, чуть нетерпеливым, а изящная рука в повелительном жесте указала на бронзовую дверь.

Конан - с глазами, как горящие уголья, - вложил меч в ножны, однако выполнять божественное повеление не спешил. Точно под властью колдовских чар, он сделал шаг вперед - и вдруг совершенно неожиданно сгреб Елайю в свои медвежью объятия! Богиня завизжала самым непотребным образом, и тут же послышался треск разрываемой материи: одним грубым рывком Конан сдернул с божественного тела шелковую юбку!

- Богиня! Ха! - В его рычании сквозило гневное презрение. Пленница извивалась, делая отчаянные попытки обрести свободу, но он словно бы не замечал их. - То-то мне показалось странным, что принцесса Алкменона говорит с коринфийским акцентом! Как только я очухался, я уже знал, что где-то раньше тебя видел. Ты Мьюрела - коринфийская танцовщица из окружения Зархебы. А вот на бедре и родимое пятно полумесяцем. Я видел его как-то раз, когда Зархеба учил тебя плетью. Богиня! Надо же! - Он звучно шлепнул по предательскому бедру ладонью, и девушка жалобно вскрикнула. Вся ее величавость пропала. Она была уже не мистическим творением от страха и унижения юной танцовщицей, каких десятками продают на невольничьих рынках Шема. И вот послышалось жалобное шмыганье, еще минута - и, потеряв всякий стыд, развенчанная принцесса ударилась в слезы. С высоты своего роста варвар бросил на пленницу торжествующий взгляд.

- Принцесса! Слишком много чести! Так, значит, ты из тех женщин, которых Зархеба привел в Кешан скрытым под вуалью? Неужели ты всерьез надеялся обмануть меня, ты - жалкий комок перьев? Год назад я видел тебя в Акбитане вместе с этой свиньей Зархебой, а я никогда не забываю ни лиц женщин, ни их тел. Пожалуй, я...

Но тут, подстегнутая ужасом, девушка извернулась в железных объятиях варвара и тонкими руками обвила его бычью шею; по щекам побежали ручейки слез, рыдания стали быстро нарастать - она была на грани истерики.

- Умоляю, не убивай меня! Не убивай! Меня заставили! Это Зархеба привел меня сюда, чтобы я сыграла роль богини!

- Что-о?! Не кощунствуй, мерзкая шлюшка! - загрохотал по комнате его голос. - Или ты не боишься гнева богов? Великий Кром! Неужто на свете повывелось благочестие?

- О, умоляю тебя! - От страха она совсем потеряла голову, лишь все сильнее льнула к нему, дрожа всем телом. - Я не посмела ослушаться Зархебы. О, что мне теперь делать? Эти языческие боги... Они проклянут меня!

- Как ты думаешь, если жрецы обнаружат, что их богиня - фальшивая, что они с ней сделают? - с ухмылочкой спросил он.

При мысли об этом ноги девушки отказались ей служить; дрожащая и безвольная, Мьюрела сползла к ногам варвара и, обхватив его колени руками, прерывистым голосом взмолилась о пощаде и защите, перемежая мольбы слабыми попытками убедить его в своей невинности и в отсутствии у нее дурных помыслов. От прежней гордой принцессы предков не оставалось и следа, что было и не удивительно, ибо страх преследовал ее постоянно и, если в прежней роли его еще удавалось как-то сдерживать, то теперь, едва ему поддавшись, она уже не смогла с ним совладать и сейчас быстро погружалась в бездну животного ужаса.

- Где Зархеба? Да прекрати ты выть, говори толком!

- Дожидается жрецов снаружи дворца! - донеслось сквозь всхлипывания.

- Сколько с ним человек?

- Никого. Мы пришли вдвоем.

- Ха! - Возглас весьма походил на довольное рычание льва на охоте. - Значит, вы покинули Кешию всего через несколько часов после меня. Вы взбирались на скалы?

Она лишь покачала головой: слезы душили ее, нетерпеливо выругавшись, Конан впился железными пальцами в нежные плечи и встряхнул несколько раз подряд, пока девушка не открыла рот и с шумом не втянула в себя воздух.

- Ты прекратишь когда-нибудь свой рев? Отвечай, как вы попали в долину.

- Зархеба знает тайный ход, - выдохнула она. - О нем ему сказал жрец Гварунга, а еще Татмекри. Снаружи, напротив южной части долины у подножия скал есть большое озеро. Под водой в озеро открывается пещера - с берега входа в нее не видно. Мы нырнули и проникли в пещеру. Она почти сразу пошла кверху, вода кончилась, и дальше мы шли под горой. А выход из пещеры в долину скрыт густыми зарослями.

- Хм-м. А я-то взбирался на скалы с восточной стороны, - пробормотал он. - Ну да ладно, что было потом?

- Мы пришли ко дворцу, и Зархеба спрятал меня в лесу, а сам пошел искать комнату с телом прорицательницы. Он, похоже, не слишком доверяет Гварунге. Когда он ушел, мне послышалось, будто где-то ударил гонг, только я не совсем уверена. Наконец вернулся Зархеба и приказал следовать за ним. Он привел меня в комнату, где на пьедестале лежала богиня Елайя. Сняв с нее одежду и украшения, он заставил меня надеть все это, потом уложил на пьедестал в позе, в которой лежала богиня, и, оставив одну, сам отправился прятать тело и выслеживать жрецов, когда те явятся. Я очень боялась. Когда ты вошел, я готова была вскочить с пьедестала и умолять тебя забрать меня из этого проклятого места, но я страшилась мести Зархебы. А когда ты обнаружил, что я живая, то решила напугать, чтобы ты поскорее ушел.

- Что ты должна была им наговорить?

- Я должна была приказать жрецам взять "Зубы Гвалура" и некоторые из них, как и хотел Татмекри, передать ему в качестве залога, а остальные спрятать где-нибудь во дворце в Кешии. Я должна была сказать, что великие беды ожидают Кешан, если предложения Татмекри будут отвергнуть... Ах да, еще я должна была сказать, чтобы с тебя как можно скоре содрали кожу.

- Значит, Татмекри - или зембабвейцы - хотели заполучить сокровище в такое место, где его без труда можно было бы прибрать к рукам, - как бы размышляя вслух, сказал Конан; замечание насчет себя он оставил без внимания. - Ну да ладно, как только доберусь до него - вырежу печень. Горулга, конечно, тоже замешан в этом деле?

- Нет. Он искренне верит в своих богов. Он ничего не знает о планах заговорщиков и выполнит все повеления богини. Это все Татмекри - его игра. Зная, что кешанцы отправятся к прорицательнице, он подсказа Зархебе включить меня в посольство, доставить под вуалью в Кешию и до поры до времени спрятать в укромном месте подальше от любопытных глаз.

- Ну и чудеса, будь я проклят! - От удивления варвар вскинул брови. - Неподкупный жрец, который верит в волю богов! Великий Кром! Должно быть, это Зархеба и грохнул по гонгу. Интересно, знал ли он обо мне? Если так, то получается - Зархеба и заманил меня на те проклятые плиты. Где он сейчас?

- Прячется в рощице лотосовых деревьев у старой аллеи, что ведет от южной части гряды ко дворцу, - все еще с опаской отвечала она и вновь захныкала: - О Конан, сжалься надо мной! Я так боюсь здесь оставаться, этот дворец... в нем затаилось что-то злое! Лежа с закрытыми глазами, я слышала вокруг тихие, крадущиеся шаги. Умоляю, забери меня отсюда$ Я знаю: как только я сыграю свою роль, Зархеба тут же убьет меня. Жрецы, если раскроют обман, тоже убьют.

Он сущий демон! Он купил меня у работорговца, а тот выкрал из каравана, увязшего в песках Пустыни. И с тех пор я - оружие в его руках: в любой своей интриге он использует меня. Конан, забери меня от него! Ты ведь не будешь со мной жесток, как этот заверь? Скажи! Ты ведь не бросишь меня здесь одну на верную смерть? Сжалься, прошу тебя!

Стоя на коленях, она собачонкой жалась к его ногам; красивое, обращенное кверху лицо было в слезах, темные шелковистые волосы - в беспорядке рассыпаны по белым плечам.

Конан осторожно поднял девушку.

- А теперь слушай. Я избавлю тебя от Зархебы. Жрецы не узнают о твоем розыгрыше. Но взамен ты сделаешь так, как я скажу.

Прерывистым голосом девушка пролепетала слова покорности, своими слабыми руками она обхватила мускулистую шею гиганта, словно в соприкосновении с этим могучим человеком искала защиты от своих страхов.

Слегка похлопывая ее по спине, Конан продолжал:

- Так вот. Когда явятся жрецы, ты, как и хотел Зархеба, сыграешь свою роль Елайи. Будет темно, и в свете факелов подмены никто не заметит. Но скажешь им вот что: "Боги повелевают, чтобы стигийца с его сворой псов-шемитов вышвырнули из Кешана. Они предатели и воры, задумавшие обокрасть богов. Пусть "Зубы Гвалура" передадут под охрану командующего Конана. Отдать под его начало войско Кешана. Он один любимец богов".

От этих слов девушка задрожала с новой силой, вся ее хрупкая фигурка - воплощенное отчаяние, но выбора у нее не было.

- А как же Зархеба? - всхлипнула она. - Он убьет меня!

- Насчет Зархебы не беспокойся, - рыкнул он зверем. - Его я беру на себя, а ты делай, как велю. А сейчас прибери-ка волосы, а то вон они растрепались по плечам. И рубин выпал.

Он сам водворил камень на место, взглянул, чуть отстраняясь, одобрительно кивнул:

- За один этот камень можно было бы набить всю эту комнату рабами. Так, теперь надень юбку. Она немного порвана сбоку, но ничего, жрецы не станут разглядывать. Вытри лицо. Богине не пристало плакать точно девчонке после розог. Клянусь Кромом! Да ты и впрямь, как настоящая Елайя - то же лицо, фигура, волосы и прочее! Если и перед жрецами ты разыграешь богиню не хуже, чем передо мной, то одурачишь их в два счета!

- Я постараюсь, - уже спокойно ответила девушка, однако дрожь не утихала.

- Вот и прекрасно. Пойду поищу Зархебу.

Ее снова обуял страх.

- Нет! Не оставляй меня! Во дворце кто-то есть!

- Здесь тебе нечего бояться! - В голосе варвара слышалось нетерпение. - Разве что Зархебы, но я за ним присмотрю. Скоро вернусь. Во время обряда я на всякий случай буду неподалеку, но, думаю, если сыграешь роль как полагается, то никаких таких случаев не возникнет.

И повернувшись, он быстро зашагал из комнаты, услышав напоследок слабый вскрик перепуганной насмерть Мьюрелы.

На долину спустилась ночь. Из углов выступили тени; комнаты, залы, коридоры потеряли четкость; бронзовые фризы тускло поблескивали сквозь толстый слой пыли. Конан двигался бесшумно, точно призрак, и все время, его не покидало ощущение, будто из темных сгустков дверных провалов за ним внимательно следят глаза невидимых духов прошлого. Неудивительно, что девочка чувствовала себя неуютно в такой обстановке.

Ступая мягко, как пантера, с мечом наготове, он спустился по широким мраморным ступеням. В долине царила тишина, а над грядою скал приветливо помаргивали звезды. Если кешанские жрецы уже вошли в долину, то ни шорохом, ни трепетом листвы они себя не выдали. Конан отыскал древнюю в трещинах аллею, ведущую к югу, - молодые деревца и буйно разросшиеся кусты почти скрыли из глаз ее изломанные плиты. Пригнувшийся, готовый ко всему, он начал красться по аллее, придерживаясь стороны, где заросли отбрасывали густую тень, пока не увидел стоящие в отдалении обособленной группой лотосовые деревья - необычные растения, которые в природных условиях растут лишь на землях Куша. Там, по словам девушки, скрывался Зархеба.

Конан - меч сжат в руке, чувства предельно обострены - мягко скользящей тенью растворился в зарослях.

Он приблизился к рощице окружным путем, и только едва уловимое шуршание листьев отмечало его шаги. Вот он уже у рощицы и тут, будто наткнувшись в невидимую преграду, застыл среди деревьев - в точности как замирает пантера в минуту опасности. Впереди, в неверном свете среди плотной листвы, маячил бледный овальный предмет. На первый взгляд - один из крупных белых цветов, густо усеявших ветки деревьев; но зрение не обмануло варвара: это было лицо человека. И оно было обращено к нему! Конан отпрянул глубже в заросли. Видел ли его Зархеба? Тот ведь смотрел прямо на него! Мгновения казались минутами. Матовое лицо оставалось неподвижным. Конан разглядел темное пятно внизу - короткая черная бородка.

Внезапно он нахмурился. Странно: Зархеба был, насколько помниться, человеком не слишком высоким. Ему, Конану, он едва доставал до плеча, а сейчас их лица примерно на одном уровне. Может, он на что-нибудь встал? Нагнувшись, Конан попытался разглядеть хоть что-нибудь на земле под матовым лицом, но мешали кустарник и толстые стволы деревьев. Похоже, кое-что он все-таки увидел, потому что вдруг напрягся: сквозь узкую брешь в подлеске виднелся ствол того дерева, под которым, предположительно, стоял Зархеба. Лицо маячило как раз на фоне ствола, и, значит, там он должен был увидеть тело Зархебы, а никак не ствол. Но тела не было.

Наконец, сжавшись в комок нервов и мускулов - более плотный, чем тот, в который сжимается следящий за добычей тигр, - Конан вошел в рощицу. Еще несколько мгновений - и, отогнув в сторону ветку, киммериец, пораженный, уставился прямо в безжизненное лицо. Именно безжизненное, ибо никогда уже эти губы не растянуться в надменной улыбке. В глубоком молчании варвар смотрел на отрезанную голову Зархебы, подвешенную к ветке за длинные черные волосы.

3. Ответ прорицательницы

Конан круто повернулся, его пытливый взгляд прощупывал каждую тень, каждый куст. Никаких следов тела убитого, лишь чуть в стороне кто-то примял высокую сочную траву да залил газон чем-то темным и липким. Варвар застыл, едва дыша, напряженно вслушиваясь в ночную тишину. Очерченные густыми сумерками, кусты и деревья в белых цветах стояли не шелохнувшись - большие, темные, зловещие.

В глубине души варвара зашевелился животный ужас. Кто побывал здесь? Жрецы Кешана? Если так, то где они? Или все-таки в гонг ударил Зархеба? В голове вновь вплыли воспоминания о Бит-Якине и его неведомо куда исчезнувших слугах. Бит-Якин умер, от него остался высохший скелет, обтянутый пергаментной кожей. Он обречен вечно, пока не рассыплется в прах, встречать восходящее солнце из своего разверстого склепа. Но остаются еще слуги Бит-Якина. Внезапно мозг пронзила страшная догадка: нет никаких доказательств того, что они вообще ушли из долины!

Конан подумал о Мьюреле: как там она - одна в огромном мраморном дворце, без надежды на помощь. Он повернулся и по сумрачной аллее побежал обратно ко дворцу - весь как пантера: грация и пластика, даже в прыжке готовый мгновенно нанести удар клинком.

Впереди сквозь деревья затускнели купола, но его зоркие глаза отметили и другое, красноватые отблески огня на мраморных плитах. Он тут же растворился в кустах, протянувшихся по обе стороны аллеи, прокрался среди плотных зарослей и вышел к открытому пространству перед портиком. Его ушей достигли неясные голоса, в нескольких ярдах замаячили факелы, и в свете пламени он различил лоснящиеся эбеновые плечи. То прибыли жрецы Кешана.

Так, значит, они не пошли заросшей центральной аллеей, где их рассчитывал увидеть Зархеба. Очевидно, тайный ход в долину, о котором рассказала девушка, был не единственным.

Высоко подняв факелы, жрецы поднимались по широким мраморным ступеням. В голове процессии Конан увидел Горулгу - в пляске огня отчетливо выделялось его словно отлитое из бронзы лицо. Его сопровождали младшие жрецы - крупные негры, чья черная кожа отливала алым. Последним в цепочке важно вышагивал огромного роста чернокожий с необычайно злобным и коварным выражением лица. При виде его Конан сдвинул брови: это и был Гварунга, который, по словам Мьюрелы, открыл ей секрет тайного хода через озеро. "Интересно, - подумал киммериец, - насколько глубоко он увяз в этой истории?"

Конан поспешил к портику, огибая открытую площадку по краю круга, все время оставаясь в тени. Стражи у входа они не оставили. Отблески света плясали далеко в коридоре. Процессия едва успела дойти до двустворчатой двери в конце коридора, а Конан, миновав лестницу, уже вступал за ними под своды дворца. Перебегая от колонны к колонне, он достиг двери, когда жрецы все еще шли огромным тронным залом; от огня тени съеживались и прятались глубоко в ниши. Не один из них не обернулся. Все так же в цепочке по одному с мерно кивающими плюмажами из страусовых перьев, в туниках кожи леопарда - до нелепости неуместных в этом окружении из мрамора и металлических арабесков - они прошли по залу и остановились у горящей золотом двери слева от постамента с троном.

Под сводами огромного пустого зала жутким эхом разнесся громкий голос Горулги; заунывные, протяжные звуки мешали притаившемуся варвару разобрать отдельные слова. Голос смолк. Верховный жрец толкнул позолоченные двери и вошел, беспрерывно кланяясь в пояс, следом вошли его спутники, точь-в-точь повторяя движения своего господина, - с их факелов срывались огненные языки. Но вот золотая дверь закрылась, погасли блики, смолкли звуки - и Конан стрелой метнулся через зал в альков за троном; шорох шагов варвара был тише дуновения ветерка.

Когда плита ушла в сторону, в глаза ему бросились лучики света, пробивавшиеся сквозь крохотные отверстия в стене. Скользнув в нишу, он припал глазами к дырочкам. Мюьрела в безупречной позе богини сидела на пьедестале - спина прямая, руки скрещены на груди, откинутая назад голова касалась стены всего в нескольких дюймах от него. Чуткими ноздрями киммериец уловил тонкий аромат, исходивший от волос девушки. Он не мог видеть ее лица, но вся поза Мьюрелы говорила о том, что ее неподвижный взгляд, скользя поверх бритых голов коленопреклонных чернокожих гигантов, устремлен в неведомую даль. Конан одобрительно ухмыльнулся. "А у шлюшки-то природный дар дурачить простачков!" - подумал он. Сам-то он прекрасно знал, что каждая клеточка ее тела в эти минуты трепещет от ужаса, но внешне она оставалась бесстрастной. В сполохах пламени девушка смотрелась ничем не хуже той, настоящий, богини, которая прежде лежала на этом пьедестале; оставалось лишь уверовать, что древнее колдовство вдохнуло огонь жизни в ее мертвое тело.

Горулга своим громоподобным голосом нараспев читал что-то вроде заклинания. Наречие было незнакомо варвару - скорее всего, язык древнего Алкменона, в нетронутом виде передаваемый от поколения к поколению верховных жрецов. Казалось, этому не будет конца. Конан все больше волновался: ведь чем дольше продлиться церемония, тем нестерпимей станет охватившее Мьюрелу напряжение. И если она сорвется... Он придвинул острие кинжала вплотную к идущей под углом щели в стене: нельзя допустить, чтобы чернокожие подвергли девчонку своим бесчеловечным пыткам.

Но вот монотонное песнопение - низкое, скрипучее и невыносимо зловещее - в конце концов прекратилось; младшие жрецы врач что-то прокричали - первая часть обряда благополучно завершилась. Подняв голову и простерев руки к безмолвной фигуре на пьедестале, Горулга глубоким, зычным голосом, обычным для жрецов Кешана, возгласил:

- О великая богиня! Ты, равная своим величием могуществу богов царства Тьмы! Да смягчится твое сердце, да раскроются твои уста и да изольется божественная мудрость на твоего раба, чья голова - в пыли у твоих ног! Молю тебя, великая богиня священной долины, - говори! Тебе ведом предначертанный нам путь; мрак, угрожающий смертным, для тебя - лучи полуденного солнца. Пролей свет мудрости на смиренных слуг твоих. Скажи нам, вестница богов: как поступить нам с Татмекри-стигийцем?

Масса высоко уложенных, гладко зачесанных волос, ловящих бронзовые отблески огня, чуть шевельнулась. Шумный вздох благоговейного страха взметнулся над группой младших жрецов. В гробовой тишине в ушах Конана отчетливо звучал голос Мьюрелы - холодный, как бы издалека, хотя, отметил про себя Конан, и с заметным коринфийским выговором:

- Боги повелевают, чтобы стигийца с его сворой псов-шемитов вышвырнули из Кешана! - Она точь-в-точь повторяла его слова. - Они предатели и воры, задумавшие обокрасть богов. Пусть "Зубы Гвалура" передадут под охрану командующего Конана. Отдать под его начало войско Кешана. Он один - любимец богов!

С последними словами в ее голосе промелькнула дрожь, и Конана прошиб холодный пот; ему почудилось, что девушка на грани срыва. Но чернокожие ничего не заметили, они даже не расслышали коринфийского акцента, поскольку никогда прежде не общались с коринфийцами. Сложив руки в молитвенном жесте, они забормотали слова покорности, благоговения и страха. В свете факелов глаза Горулги сверкнули фанатичным огнем.

- Елайя изрекла свое слово! - восторженно воскликнул он.

- Такова воля богов! Давным-давно, в дни наших далеких предков, по велению богов, которые еще на заре мира вырвали эти зубы из ужасной пасти Гвалура, властителя царства Тьмы, на сокровища было наложено заклятье. Затем по повелению богов "Зубы Гвалура" засияют вновь! О рожденная звездой, позволь нам удалиться, чтобы немедленно исполнить твою волю: достать из тайника сокровище и по возвращении передать его любимцу богов!

- Можете удалиться! - ответствовала подставная богиня, сопроводив слова великолепным жестом, при виде которого Конан широко ухмыльнулся.

Жрецы попятились; плюмажи, факелы вновь закачались вверх-вниз, вторя бесчисленным поклонам.

Золотая дверь закрылась, и со слабым стоном богиня безвольно упала на пьедестал.

- Конан! - всхлипнув, позвала она. - Конан!

- Ш-ш-ш! - прошелестел он, приложив губы к отверстиям; потом выскользнул из ниши и вернул на место плиту. Он бросил взгляд в дверной проем: через тронный зал, покачиваясь, удалялись факелы. Однако, как ни странно, зал был полон призрачного света, и он исходил не от огня, зажженного людьми. В первый момент он растерялся, но тут же отыскал решение загадки. Взошла луна, ее свет, падавший на купол, проникал сквозь невидимые щели, и ровный, усиленный благодаря искусству древних зодчих, наполнял зал призрачным, голубоватым свечением. Выходит, сияющий купол древнего Алкменона не сказка? Возможно, в купол вкраплены те необычные, точно в белом пламени кристаллы, которые попадались лишь в горах Черных королевств. Свет заливал тронный зал и сквозь дверные проемы просачивался в примыкающие к нему комнаты.

Но только Конан сделал пару шагов по направлению к залу, как тут же круто обернулся: из коридора, уводящего из алькова, донесся шорох. Он бесшумно подкрался к входу и взглядом впился в темноту; в его ушах будто снова прозвучал удар гонга, эхом докатившийся по этому коридору, - удар, из-за которого он угодил в ловушку и едва не погиб. Свет от купола с трудом добирался до узкого коридора, и как Конан ни старался, он ничего не увидел. И все-таки он готов был поклясться, что из глубины туннеля слышалось слабое шлепанье босых ног.

Пока он так стоял, не зная что ему предпринимать, за его спиной вдруг раздался сдавленный женский крик. Быстро выглянув в тронный зал, он стал свидетели неожиданной сцены, разыгравшейся в призрачном свете кристаллов.

Жрецы вместе со своими факелами уже покинули дворец - все, за исключением одного, Гварунги. Его зловещие черты были перекошены от ярости; сдавив своими железными пальцами горло оцепеневшей от ужаса Мьюрелы, он неистово тряс ее, не обращая внимания на хриплые мольбы о пощаде.

- Предательница! - Шипение, прорвавшееся сквозь толстые красные губы негра, казалось шипением кобры. - Что ты еще задумала? Разве Зархеба не научил тебя, что надо говорить? Да нет, не может быть - ведь Татмекри сам мне сказал! Одно из двух: или ты предала своего господина, или он с твоей помощью предает своих друзей! Грязная тварь! За твое предательство я откручу твою лживую голову, но прежде...

Взгляд расширенных глаз пленницы, вдруг устремленный поверх его плеча, предупредил огромного негра об опасности. Выпустив девушку, он круто обернулся - и в этот миг меч Конана рассек воздух. От удара чернокожий опрокинулся спиной на мраморный пол - из рваной раны в голове сочилась кровь.

Конан шагнул вперед с намерением закончить дело: негр так быстро повернул голову, что клинок ударил плашмя, но внезапно. Мьюрела судорожно обхватила его руками.

- Я сделала все, как ты приказывал! - Она вся зашлась от ужаса. - Уведи меня отсюда! Умоляю тебя, уйдем поскорее!

- Еще не время! - отрезал он. - Я хочу выследить, где у жрецов спрятаны сокровища. Совсем не обязательно, что они возьмут с собой все. Ты можешь идти со мной. А кстати, где камень, что был у тебя в волосах?

- Наверное, выпал, пока я лежала на пьедестале, - неуверенно сказала она, ощупывая туго стянутые волосы. - Я так перепугалась... Когда жрецы ушли, я выбежала из комнаты, чтобы найти тебя, а этот зверь, оказывается, задержался. Он схватил меня своими лапами и если бы...

- Ладно, будет тебе, - варвар ободряюще похлопал девушку по спине. - Поищи рубин, а я пока закончу с этим полутрупом. Этот камешек один стоит целого состояния.

Она помялась немного - похоже, ей очень не хотелось туда возвращаться, - но увидев, как деловито Конан поволок Гварунгу к алькову, оставила опасения и вошла в комнату прорицательницы.

В алькове Конан бросил бесчувственное тело на пол и подлинял меч. Киммериец слишком долго жил среди дикарей, чтобы питать иллюзии относительно человеческой благодарности. Безопасный враг - обезглавленный враг. Но он так и не ударил: от душераздирающего вопля его рука застыла в воздухе.

- Конан! Конан! Она вернулась!.. - Вопль оборвался глухим рычанием и шарканьем голых ступней.

Варвар с проклятием метнулся из алькова и, промчавшись мимо постамента с троном, с последним отзвуком вопля вбежал в комнату прорицательницы. Там он застыл - обескураженный, во все глаза глядя прямо перед собой. Мьюрела, как ни в чем не бывало, лежала, вытянувшись, на пьедестале - веки были опущены, как если б она только что задремала.

- Что за переполох ты тут устроила? - в раздражении потребовал он объяснений. - Тоже нашла время для...

Он вдруг осекся. Пристальным взглядом варвар окинул цвета слоновой кости бедро, скользнул по облегающей шелковой юбке. Он искал глазами разрыв - большой разрыв от пояса до нижней каймы... и не находил. Куда он мог подеваться? Ведь он сам, собственноручно разодрал юбку, когда грубо стаскивал ее с бившейся в его объятиях танцовщицы. И никаких следов штопки.

Одним прыжком киммериец покрыл ярды до пьедестала, положил руку на точеное бедро - и тут же резко одернул, точно коснулся раскаленного железа, а не окоченевшего, во власти смерти тела.

- Великий Кром! - вырвалось у него, глаза превратились в пылающие огнем щелки. - Да это не Мьюрела! Это - Елайя!

Теперь он понял причину отчаянного вопля, сорвавшегося с губ Мьюрелы, когда та вошла в комнату. Богиня возвратилась на свое место. Раньше Зархеба раздел ее, чтобы в ее одеяние облачить танцовщицу. И все же вот они: шелка и драгоценности - точная копия тех, что он увидел, когда вошел сюда впервые. Он почувствовал, как где-то под коротко остриженными волосами на затылке пробудилось и стало быстро нарастать непривычное, холодное покалывание.

- Мьюрела! - крикнул Конан. - Мьюрела! Где ты там?

В ответ - лишь издевательское эхо. В комнату вел только один ход - через золотую дверь, и значит, никто не мог ни войти в нее, ни выйти отсюда незамеченным. Однако факты говорили о другом: Елайю возвратили на пьедестал в то время, когда Мьюрела, выйдя из комнаты и угодив в лапы Гварунги, минуту или две билась в его когтях; кроме того, в ушах варвара до сих пор стоял звон от отчаянного вопля девушки, несшегося из этой комнаты, и вместе с тем ее здесь нет, она будто растаяла в воздухе. Напрашивался один вывод: где-то здесь должна находиться потайная дверь. И только он так подумал, как сразу увидел ее.

На фоне внешне монолитной мраморной плиты виднелась узкая, изломанная под прямым углом щель, из которой торчал шелковый лоскуток. Еще секунда - и он склонился над находкой. Это был обрывок шелковой юбки Мьюрелы. Сомнений нет. Очевидно, в тот момент, когда неведомые похитители проносили девушку сквозь небольшой проем, закрывающаяся дверь защемила юбку, и от той оторвался лоскуток. Он-то и помешал двери слиться со стеной.

Конан вставил острие кинжала в щель и, пользуясь им как рычагом, напряг свою в канатах мускулов руку. Лезвие согнулось, но не сломалось: клинок был выполнен из акбитанской стали. Он приналег всем телом - и мраморная дверь открылась. С мечом наизготовку Конан заглянул в проем - никаких признаков опасности. В слабом свете, падавшем из зала в комнату прорицательницы, он увидел несколько высеченных в мраморе ступеней. Ухватившись за край, он сколько мог оттянул на себя плиту и, вставив в расщелину пола нож, закрепил ее. Затем без тени сомнений шагнул на верхнюю ступеньку. Впереди - ни проблеска, ни звука. Дюжина шагов вниз - и лестница окончилась узким коридором, который уходил прямо во тьму.

Вдруг он остановился, застыл как изваяние, пристально глядя на испещренные фресками стены, едва различимые в таинственном сумрачном сете. Рисунки, несомненно, были выполнены в манере пелиштов, похожие он видел на стенах Асгалуна. Но изображенные здесь сцены не имели с культом пелиштов ничего общего, кроме, пожалуй, часто повторяющейся детали: худого белобородого старика с настолько ярко выраженными расовыми признаками, что невозможно было ошибиться. Похоже, действие на всех рисунках происходило в том или иной части дворца. Несколько фресок изображали одну и ту же комнату, в которой Конан узнал комнату прорицательницы с телом Елайи, распростертом на пьедестале, и с огромными чернокожими, стоящими перед богиней на коленях. А вот в нише за стеной притаился древний пелишт. Были и другие сюжеты: люди или просто шли по пустынному дворцу, или совершали обряды пелиштов, или доставали из подземной реки какие-то непонятные предметы. Еще несколько мгновений - и Конан замер: прежде непонятные строки древнего манускрипта с ошеломляющей ясностью вдруг засияли в мозгу. Недостающие фрагменты встали на свои места, тайна Бит-Якина уже не была тайной, исчезновение его слуг - загадкой.

По спине варвара пробежал холодок. Пристальным взглядом он впился в черный провал коридора. Спустя минуту он уже шел по мраморному туннелю, ступая мягко, словно кошка, без тени сомнений в голове; по мере того, как он удался от лестницы, тьма вокруг сгущалась. Воздух был насыщен запахом, который он почуял во дворике с гонгом.

Но вот он услышал легкий шорох - то ли шарканье босых ног, то ли шуршание свободных одежд о каменные плиты. В следующий миг его вытянутая вперед рука коснулась преграды, на ощупь - тяжелая металлическая дверь с гравированной поверхностью. Он приналег плечом - дверь не шелохнулась; попробовал отыскать острием меча щелочку - ни единой зацепки. Дверь стояла, как влитая, Тогда он собрал все силы: ноги в узлах напрягшихся мускулов столбами уперлись в пол, жилы на висках вздулись, на лбу выступили капли пота - все тщетно. Этот портал устоял бы и перед натиском слона.

Все еще не желая отступать, он чутким слухом вдруг уловил по ту сторону едва различимый скрип - словно в шарнире проворачивалось ржавое железо. Реакция была молниеносна: практически сам звук, мыль и ответный ход произошли одновременно. Прыжок был легок и пружинист, и не успели его ноги коснуться пола, как что-то большое, грузное обрушилось сверху; каменный пол задрожал, по коридору прокатился жуткий грохот, в тело ударил целый рой осколков. Огромный каменный блок рухнул на то место, где он стоял мгновение назад. Доля секунды на раздумье - и его раздавило бы, как муравья.

Конан прислонился к стене. Где-то там, по ту сторону металлической двери, находится плененная Мьюрела... если она до сих пор жива. Но дверь ему не взломать, а если по-прежнему торчать в коридоре, то на голову может свалиться другой блок, и кто знает, может быть, в следующий раз он будет менее удачлив. Если он превратится в кровавую лепешку, девчонке это вряд ли поможет. Ясно одно: в этом направлении продолжать поиски бесмыслено. Лучше не лезть на рожон, а отыскать окольную лазейку, которая вывела бы его к цели.

Огорченно вздохнув, он заспешил в лестнице. Впереди забрезжил свет. Но только он поставил ногу на нижнюю ступеньку, как свет начал меркнуть и мраморная дверь с шумом захлопнулась. По коридору прокатилось гулкое эхо, затем все смолкло.

Что-то весьма похожее на страх охватило варвара: наглухо запертый в этом черном туннеле, отрезанный от мира, что он мог сделать? Стоя на ступеньках с мечом в руке, он пронзал свирепым взглядом тьму коридора, готовый, если потребуется, дать отпор любым силам - неважно, земные они или потусторонние. Но внизу, во мраке туннеля, все было спокойно: ни звука, ни движения. Быть может, люди по ту сторону двери - если это действительно люди - поверили, что его раздавил каменный блок, выпавший из потолка не без помощи какого-нибудь хитрого механизма?

Но почему тогда закрылась дверь в комнату прорицательницы? Отбросив бесплодные раздумья, Конан начал ощупью пробираться вверх по ступеням; по коже поползли мурашки, с каждый шагом он ожидал получить удар ножом в спину и все эти бесконечные минуты жаждал одного: утопить своей полустрах, полупредчувствие в яростном: беспощадном кровопролитии.

Поднявшись, Конан попробовал сдвинуть плиту - бесполезно. Оставалась последняя надежда - разрубить плиту. И тут, замахиваясь мечом, он левой рукой задел засов - похоже, когда дверь закрылась, тот сам вошел в паз. Киммериец вмиг отодвинул засов, и от первого же толчка дверь приоткрылась. Он вихрем ворвался в комнату; глаза - в узкие щелки, изо рта - звериное рычание: сама свирепость, кровожадность жажда мести. Но схватки с коварным врагом не получилось: комната была пуста.

Кинжал, оставленный им в щели между плитами, пропал. Пьедестал опустел - Елайя снова исчезла.

- Великий Кром! - пробормотал киммериец. - Неужто она и вправду живая?

Он вышел в тронный зал, потоптался там немного и вдруг, пронзенный внезапной мыслью, быстро прошел за троном и заглянул в альков. На гладком мраморе - там, где он бросил бесчувственное тело Гварунги, виднелись следы крови - и все! Сам чернокожий исчез таким же таинственным образом, как и Елайя.

4. "Зубы Гвалура"

На короткое время разум Конана-киммерийца захлестнула слепая ярость: выручить Мьюрелу оказалось не менее сложным делом, чем овладеть "Зубами Гвалура". В голове вертелась одна мысль: не упустить жрецов. Быть может, непроглядный туман проясниться у тайника с сокровищами, и там он получит подсказку, где следует искать девушку? Правда, надежда была невелика, но все же это лучше, чем бессмысленное блуждание по дворцу без определенной цели.

Конан крадучись шел по широкому, в черных проемах коридору, ведущему к портику, каждый миг ожидая, что затаившиеся по сторонам и за его спиной тени вдруг оживут клыками и когтями - острыми, как стальные клинки. Но ничто, кроме частых ударов его сердца, не нарушало ночной тишины, когда, настороженный, слегка пригнувшись, он появился у входа во дворец на вершине мраморной, в пятнах лунного света лестницы.

Варвар сбежал по широким ступеням, внизу внимательно огляделся: он искал знак, который указал бы ему верное направление. И такой знак нашелся - несколько лепестков упали на газон там, где оружие или свободные одежды прошлись по усыпанной цветами ветке. Трава в том месте была примята чьими-то тяжелыми шагами. Для Конана, который в родных горах охотился по слежу за волками, не составило особого труда пройти по следу кешанских жрецов.

След вел от дворца: сквозь густые заросли необычных растений - их крупные цветы в мерцающих бледных лепестках источали экзотический, терпкий аромат; сквозь тускло зеленеющие кусты, от малейшего прикосновения просыпавшихся градом цветов; сквозь узкие заросшие аллеи, пока наконец не вышел к громадной скале, точно замок великана выступавшей из кольцевой гряды в том месте, где та ближе всего подходила ко дворцу, почти невидимому за высокими деревьями и сплетениями лиан. Похоже, тот болтливый жрец все-таки ошибся, утверждая, будто "Зубы Гвалура" спрятаны во дворце. Правда, след уводил его все дальше от Мьюрелы, но с каждый шагом в варваре крепла уверенность, что из дворца во все концы долины протянуты подземные туннели.

Неслышно пробираясь по темно-фиолетовой тени разросшегося кустарника, Конан тщательно обследовал выдававшуюся поверхность скалы, дерзко обнаженную в ярком лунном свете. Склон, круто уходивший вверх, покрывали странные, высеченные в камне изображения уродливых мужчин и женщин, животных и каких-то людей, во многом схожих со зверями, - очевидно, богов или демонов. Манера исполнения, разительно отличавшаяся от всего, что он здесь успел повидать, наводила на мысль, что художник принадлежал к иной эпохе, к иной расе, исчезнувшей за многие столетия до того, как в долину пришел народ, отстроивший Алкменон, и искусство которой, шагнув через тысячелетия, осталось на этих стенах осколками давно забытого прошлого.

Среди ползучих растений в скале зиял большой темный провал - открытая дверь; там же в скале была высечена голова дракона, так что дверной проем являл собой разинутую пасть чудовища. Сама дверь, отлитая из бронзы, весила несколько тонн. Он не заметил никаких замков, однако по краю массивного портала с внутренней стороны виднелись несколько засовов - как видно, дверь открывалась и закрывалась с помощью особого механизма, секрет которого - он в этом ни на миг не ошибался - знали одни кешанские жрецы.

След показывал, что Горулга с младшими жрецами прошел в эту дверь. Тем не менее, Конан колебался. Дожидаться их здесь? Но что, если дверь закроется перед его носом, а он не сможет найти способа, как ее открыть? С другой стороны, если последовать за ними, жрецы могут оказаться у входа раньше него и закроют его в этой пещере.

В конце концов, отбросив опасение, он проскользнул под большим порталом в пещеру. Где-то здесь, под мрачными каменными сводами, находятся сейчас жрецы, "Зубы Гвалура", а может быть, и ключ к спасению Мьюрелы. Соображения о личной безопасности еще ни разу не смоги удержать варвара от разумного риска.

Лунный свет, падая в открытую дверь, освещал несколько ярдов туннеля. Впереди себя Конан увидел слабые отблески пламени, эхо доносило оттуда обрывки заунывного песнопения. Жрецы ушли не так далеко, как он предполагал. Еще до того, как он вступил во тьму, узкий туннель расширился и превратился в правильной формы пещеру - не очень большую, но с высоким овальным сводом, инструктированным фосфоресцирующими кристаллами, как Конан уже догадался - довольно распространенный способ освещения для архитектуры этого уголка света. Людей в ней не было. В призрачном полумраке киммериец различил изваяние отвратительного, сидящего на корточках полузверя-получеловека, а также черные пасти шести-семи коридоров, выходящих их пещеры. Один из них находился как раз за спиной скрюченной каменной фигуры; само изваяние своими жуткими круглыми глазами смотрело прямо на входящего. В глубине коридора плясали отблески огня. "Наверняка от факелов", - подумал он, - ведь свет от кристаллов был ровным". Доносившееся оттуда пение постепенно набирало силу.

Медленно, крадучись, он миновал пещеру, коридор и очутился у входа в новую пещеру - гораздо больше первой. В ней не было фосфоресцирующих кристаллов, но факелы в руках жрецов давали достаточно света. В центре пещеры помещался массивный алтарь, а за ним - невыразимо мерзкий, вызывающий дрожь ужаса, стоял на четвереньках, точно жаба прильнув к полу, еще один идол. Перед отвратительным божеством стояли на коленях Горулга и десять младших жрецов; распевая тягучими голосами, они били лбами о каменный пол. Конан понял, почему процессия продвигалась так медленно: очевидно, прежде чем приблизиться к тайнику с "Зубами", необходимо было тщательно соблюсти длинный, утомительный ритуал.

Весь в нетерпении, он возбужденно переминался с ноги на ногу, но наконец поклоны и пение прекратились и, поднявшись с колен, жрецы прошли в коридор, открывавшийся в пещеру за свирепым идолом. Покачиваясь, факелы поплыли под каменными сводами, Конан - легко и бесшумно - за ними. Опасности быть обнаруженным - почти никакой. В тени он невидим, он точно порождение ночи, к тому же жрецы без остатка отдались своим ритуальным забавам. Похоже, они даже не заметили отсутствия Гварунги.

Процессия вошла в третью по счету пещеру - уже совершенно невероятных размеров; ее отлогие стены обегали ряды уступов-галерей. Обряд поклонения возобновился. На этот раз он совершался перед огромным алтарем в честь божества внешне настолько ужасающего и омерзительного, что в сравнении с этим прочие два показались киммерийцу фантазией невинного ребенка.

Конан затаился в черной пасти туннеля, пристальным взглядом обегая стены, на которых плясали огненные блики. Он увидел вырубленную в камне лестницу - ее ступени вели от уступа к уступу; свод пещеры терялся во мраке.

Внезапно по телу варвара волной пробежала дрожь, пение оборвалось, глаза коленопреклоненных разом оторвались от пола, взгляды устремились вверх. Где-то высоко над их головами под невидимым сводом прокатился мощный нечеловеческий голос. Не поднимаясь, жрецы застыли, на их обращенные вверх лица упал зловещий голубоватый свет, вдруг вспыхнувший на неимоверной высоте у самого свода и с каждым мигом разгоравшийся пульсирующим огнем. Вот свет залил очередную галерею - и из груди верховного жреца вырвался крик, тут же подхваченный срывающимися голосами его спутников. Там, высоко над их головами, яркая вспышка высветила хрупкую белую фигурку - от ее шелковых одежд и золотых с вкраплениями бриллиантов украшений исходило неземное сияние. Постепенно сильный свет начал гаснуть, пока не превратился в слабое то нарастающее, то вновь ослабевающее свечение; предметы потеряли четкость, и от видения на галерее осталось неясное, бледное пятно.

- Елайя!!! - пронзительно вскрикнул Горулга; его обычно смуглую кожу покрыл пепельно-серый оттенок. - За что ты нас преследуешь? Разве мы не покорны твоей воле?

Отраженный от свода, многократно усиленный и искаженный до неузнаваемости, по галереям скатился зловещий, как из потустороннего мира, голос:

- Горе неверным! Горе продажным детям Кешии! Проклятие на головы тех, кто изменяет своему божеству!

Вопль ужаса взметнулся над кучкой жрецов. Чуть поодаль в свете пылающих факелов стоял Горулга - неподвижный, словно вытянувший шею гриф.

- Я не понимаю! - запинаясь, наконец выдавил он. - Там, в комнате, ты нам сказала...

- Забудь все, что слышал в комнате! - вновь скатился сверху ужасный голос - такой мощный, что казалось, мириады глоток разом кричат, бормочут, шепчут в унисон одни слова. - Берегись ложных пророков и ложных богов! Демон в обличии богини говорил с тобой во дворце, его слова - ложь! А сейчас слушай и повинуйся, ибо я - настоящая богиня и я даю тебе только одну возможность избежать проклятия!

Возьми из тайника "Зубы Гвалура", все до последнего! Алкменон более не обитель богов: оскверненный дыханием язычников, он утратил былую святость. Отдай "Зубы Гвалура" стигийцу Татмекри, и пусть тот отнесет их в святилище Дагона и Деркето. Только так можно спасти Кешан от страшных бедствий, уготованных ему демонами Тьмы. Повелеваю тебе: возьми "Зубы Гвалура", немедленно возвращайся в Кешию, там передай сокровища Татмекри, потом отдай приказ схватить чужака Конана и на площади содрать с него живого кожу!

Никто и не подумал усомниться. Стуча зубами от страха, жрецы кое-как поднялись с колен и нестройной толпой, спотыкаясь на каждом шагу, побежали к открытой двери по ту сторону отвратительного идола. Впереди всех бежал Горулга. Вопя и размахивая факелами так, что пламя лизало черные спины, группа жрецов протиснулась в дверь, и скоро торопливое шарканье их босых ног замерло в отдалении.

Конан остался. Его вдруг охватило непреодолимое желание докопаться до сути загадочных явлений, свидетелем которых он стал. Была ли то сама Елайя, как подсказывала ему его природа варвара, - недаром же при звуках этого голоса тыльную часть ладоней покрыл холодный пот! Или это опять проделки Мьюрелы, переметнувшейся на сторону врага? А что, если...

Не успел в черном туннеле погаснуть последний отблеск факела, как Конан рванулся вверх по каменной лестнице. Голубоватое свечение быстро тает, но еще можно различить стоящую на уступе бледно-матовую фигуру. Вот он ступает на галерею. У человека перехватывает дыхание, леденеет кровь в жилах, но он не колеблется ни секунды. Шаг вперед, другой, третий... Весь комок нервов и мускулов, киммериец медленно приближается к богине, и вот он рядом - словно бог Смерти возвышается с занесенным мечом над загадочной неподвижной фигурой.

- Елайя! - прорычал он. - Ха! Мертва, как и всю тысячу лет!

В темном провале коридора за его спиной обозначилась неясная тень. Но чуткий слух киммерийца вовремя уловил внезапный частый топот босых ног. Он повернулся и - гибкий, точно кошка, - увернулся от нацеленного в спину смертельного удара. И только мерцающая в черной руке сталь просвистела мимо его уха, как Конан с яростью разбуженного питона сделал выпад - и его клинок, пронзив убийцу насквозь, вышел у того между лопаток на полтора фута.

- Так-то! - Конан выдернул меч, жертва - разинув рот, захлебываясь кровью, - повалилась на пол. Человек дернулся пару раз и затих. В гаснущем свете Конан увидел эбеновое тело, черное лицо, застывшие черты которого в голубоватых сумерках казались особенно зловещими: он только что убил Гварунгу.

С трупа Конан перевел взгляд на богиню. На уровне груди и колен ее мертвое тело оплетали ремни, накрепко связавшие ее с каменным столбом за спиной, а черные волосы, схваченные за столбом узлом, придавали голове горделивую посадку. Достаточно было отойти на несколько ярдов - и в сумеречном свете тонкие путы терялись из виду.

- Похоже, он пришел в себя, когда я спустился в туннель, - пробормотал Конан. - Наверное, догадался, что я там, потому и вытащил из щели нож, отчего закрылась дверь. - Нагнувшись, он выдернул из коченеющих пальцев внешне похожее оружие, мельком осмотрел и, удовлетворенно хмыкнув, сунул на место - себе за пояс. - Потом забрал Елайю, чтобы с помощью ее трупа одурачить своих братьев по вере. Он-то и прокричал им "волю богов". В пещере с таким эхом мудрено узнать знакомый голос. А что касается таинственного голубого пламени, то где-то я уже видел такой фокус. Известные шуточки стигийских жрецов. Должно быть, Татмекри одолжил Гварунге своего огненного зелья.

Гварунга легко мог добраться сюда задолго до своих собратьев. Очевидно, по слухам или благодаря картам, переходившим в среде жрецов из поколения в поколение, он был неплохо осведомлен о расположении пещер и переходов. Скорее всего, вместе с телом Елайи он вошел в первую пещеру вслед за остальными, а потом окружным путем, через вырубленные в чреве скалы коридоры и комнаты, пробрался со своей ношей на галерею. Времени у него было предостаточно: Горулга с подопечными подолгу топтались в каждой пещере, творя свой бесконечный ритуал.

Сумерки сгустились еще больше, и в наступившем мраке проступил другой источник слабого сияния: входной проем одного из выходивших на эту галерею коридоров. Где-то в его глубине находилось скопление фосфоресцирующих кристаллов - Конан узнал их бледное ровное свечение. Коридор уходил в том же направлении, в котором скрылись жрецы, и он решил пойти этим путем вместо того, чтобы спускаться во тьму, заполнившую громадную пещеру. Он был уверен, что рано или поздно тот выведет его на другую галерею в другой пещере или комнате, куда - кто знает? - быть может, и направляются жрецы. Киммериец вошел в узкий туннель. По мере продвижения вперед сияние усиливалось, он уже различал стены, пол и потолок. Где-то впереди, точно со дна колодца, вновь послышалось пение служителей Елайи.

Внезапно, очерченный ярким свечением, в левой стене показался проем, и до ушей варвара донеслись приглушенные рыдания. Он круто остановился и заглянул туда.

Его глазам открылась пещера - в отличие от прочих, созданных природой, эта была вырублена в монолитной скале руками человека. С куполообразного свода падал ровный белый свет, стены - почти невидимы под густой вязью арабесков все из того же утомляющего глаз золота.

У дальней стены на гранитном троне, навечно обратя взор к входящему под сводчатый портал, сидел чудовищный, отвратительный до тошноты Птеор, бог пелиштов, отлитый из бронзы, с неестественно большими членами, он словно олицетворял собой все уродство самого культа. А у его ног на каменных плитах распростерлась хрупкая полуобнаженная фигурка.

- Ну и дела, будь я проклят! - пробормотал Конан, пораженный. Окинув подозрительным взглядом комнату и не заметив ни других ходов, ни признаков чьего-либо присутствия, он, бесшумно ступая, приблизился к девушке. Ее нежные узкие плечи вздрагивали от безысходного плача, лицо было спрятано в ладонях, длинные волосы растрепались. От толстых золотых колец на лодыжках идола к браслетам на запястьях девушки сбегали две золотые цепочки. Киммериец положил руку на обнаженное плечо - Мьюрела, вздрогнула, закричала и повернула к нему перекошенное, все в слезах лицо.

- Конан! - Она рванулась к варвару в попытке обнять его, прижаться к этой сильной надежной груди, но ее удержали цепочки.

Он разрубил мягкий металл, выбрав звенья поближе к запястьям, проворчал:

- Придется тебе походить с браслетами, пока я не раздобуду зубило или напильник. Да отлепись ты от меня! Очень уж ты чувствительно для гордой богини. Ну выкладывай, что с тобой стряслось.

- Когда я снова вошла в комнату прорицательницы, - заговорила девушка, едва сдерживая слезы, - я увидела, что богиня, совсем как в тот, первый, раз лежит на пьедестале. Я крикнула и побежала к двери, но вдруг что-то обхватило меня со спины. Рот зажала волосатая рука, в стене открылся ход, и меня потащили сначала по ступенькам и дальше - по темному коридору. Я ничего не видела, пока меня не протащили мимо металлической двери и я не очутилась в коридоре с потолком, усеянном светящимися камнями, совсем как здесь.

О, я чуть было не упала в обморок, когда их увидела! Настоящие нелюди! Серые, сплошь заросшие волосами, ходят, как мы, а говорят на какой-то дикой тарабарщине - ни один нормальный человек не разберет! Там они остановились, точно поджидая кого-то, вдруг слышу - на дверь с той стороны будто кто-то налег плечом. Тогда одна тварь потянула вниз рычаг в стене, и что-то там с оглушительным грохотом рухнуло.

Потом меня понесли по извилистым коридорам, вверх по каменной лестнице, пока наконец не втащили в эту комнату, и здесь приковали к своему ужасному идолу. До сих пор не могу опомниться. Кто они, ты не знаешь?

- Слуги Бит-Якина, - буркнул киммериец. - Ко мне попал один манускрипт, и кое-что я в нем разобрал, ну а когда наткнулся на настенные фрески, то понял и остальное. Бит-Якин был из пелиштов, он вместе со своими слугами пришел в долину уже после того, как ее оставили алкменонцы. Здесь он нашел мертвое тело принцессы Елацйи и обнаружил, что кешанские жрецы регулярно навещают ее, чтобы сделать подношения: видимо, уже тогда ее почитали как богиню.

Он сделал из нее прорицательницы и сам от имени богини вещал жрецам из ниши, которую устроил в стене за ее пьедесталом из слоновой кости. Жрецы не подозревали об обмане: они никогда не видели ни самого пелишта, ни его слуг, поскольку те всегда успевали заблаговременно укрыться. Бит-Якин здесь жил, здесь он и умер, а чернокожие так ничего и не узнали. Один Кром ведает, сколько времени он пробыл в этих стенах, но думаю, не меньше нескольких столетий. Мудрецы-пелишты знают секрет, как растягивать срок жизни на века. Я сам видел кое-кого из них. Почему он навсегда остался в этой долине - один, лишь в окружении слуг, и почему взял на себя роль прорицателя - простому человеку не понять. Я полагаю, он затеял это для того, чтобы, объявив город святым местом, уберечь его от заселения другими народами, а в конечном счете - уберечь свой покой. Сам Бит-Якин питался подношениями жрецов, которые хотели умилостивить свою богиню и не скупились на дары, а его слуги перебивались как могли. В Пантийских горах есть озеро, куда тамошние племена бросают своих мертвецов, а из озера вытекает подземная река. Так вот: эта река протекает как раз под дворцом. У них там проложены вдоль стен галереи и сделаны лестницы к воде - с них-то они и вылавливают проплывающие мимо трупы. Бит-Якин все записал в свой манускрипт и наглядно изобразил с помощью настенных фресок.

Но в конце концов он умер, и слуги, следуя предсмертной воле хозяина, забальзамировали тело и оставили в пещере в скалах. Об остальном нетрудно догадаться. Слуги, которым наверняка также известен секрет долголетия, остались здесь: и когда верховный жрец в очередной раз пришел к богине за пророчеством, то некому было удержать их в узде, и жреца просто разорвали на куски. С тех пор, вплоть до паломничества Горулги, никто не осмеливался приходить к прорицательнице.

Очевидно, слуги время от времени обновляли одежду и украшения богини, как это делал их хозяин. Где-то во дворце должна быть комната, которая запирается наглухо, и там, при соблюдении некоторых условий, можно уберечь шелк от порчи. Это слуги, обнаружив пропажу богини, нашли ее, одели и вернули на место... Да, совсем забыл: они отрезали Зархебе голову и подвесили ее за волосы среди лотосовых деревьев.

Девушка вздрогнула всем телом, и вместе с тем у нее вырвался вздох облегчения:

- Больше он не будет бить меня плетью!

- На этом свете - пожалуй, что да, - согласился Конан.

- Но пойдем дальше. Заставив богиню вновь заговорить, Гварунга опрокинул все мои расчеты. И сейчас мне остается одно: следить за жрецами и, дождавшись, когда они завладеют сокровищами, отобрать у них камни. И вот еще что: впредь держись рядом. Не могу же я вечно разыскивать тебя в этом дворце!

- А как же слуги Бит-Якина? - прошептала она со страхом.

- Все равно надо попытаться. Не знаю, что там у них на уме, но пока они не выказывали намерения драться в открытую. Пошли.

Варвар взял девушку за руку, и вдвоем они вышли из комнаты. По мере продвижения по коридору пение жрецов усиливалось, вместе с ним нарастал другой звук - низкий, угрюмый шум водного потока. Наконец они вышли на галерею, протянувшуюся почти под самым сводом большой пещеры. Затаив дыхание, оба осторожно выглянули из-за края уступа на разыгравшуюся глубоко под ними зловещую и фантастическую сцену.

Прямо над их головами мерцали фосфоресцирующие огоньки, в сотне футов внизу раскинулся гладко отполированный пол пещеры. У дальней стены пол обрывался в глубокий, ревущий поток, зажатый в скалистые берега. Вся в бурунах и пене, вода неслась из непроницаемого мрака, разрезала пещеру и снова исчезала в темноте. Водовороты и валы, отражая льющийся со сводчатого потолка свет, словно в россыпях драгоценных камней, как живые, мерцали холодно-голубым, полыхали огненно-красным и переливались всеми оттенками зеленого.

Конан и его спутница стояли на одном из уступов, который короткой галереей протянулся по самому верху стены у основания свода; отсюда, к небольшому уступу в стене, вставшей по ту сторону кипящего потока, на головокружительной высоте через всю пещеру взметнулся легкий арочный мостик - ажурное творение природы. Десятью футами ниже стены пещеры соединяла другая, более широкая арка. С каждой стороны оба основания пролетов соединяли вырубленные в скале ступени.

Взгляд Конана, следует изгибу мостика от уступа, на котором он стоял, вдруг уловил мерцание, не похожее на зловещий бледный свет от камней в потолке пещеры. На узкой площадке напротив монолитную стену нарушала брешь, сквозь которую в пещеру заглядывали звезды.

Но он лишь отметил про себя эту деталь - и тут же сосредоточил все внимание на людях внизу. Жрецы пришли к цели своего паломничества. Там, в овальном углу пещеры, стоял высеченный из камня алтарь - на этот раз без посаженного сверху идола. Находилось ли какое-нибудь изваяние за алтарем, Конан утверждать не мог: благодаря изгибу стены или игре света весь угол был погружен во мрак.

Жрецы воткнули факелы в отверстия в каменном полу, и перед алтарем на расстоянии нескольких ярдов образовался правильный огненный полукруг. Жрецы встали полумесяцем внутри освещенного полукруга, а Горулга, воздев к своду руки, пробормотал невнятные заклинания. Затем, склонившись над алтарем, он опустил на него открытые ладони. Край каменного блока начал приподниматься, точно крышка сундука, пока не встал на обращенную к углу плоскость, открыв под собой маленький тайник.

Протянув в углубление длинную руку, Горулга извлек оттуда небольшую медную шкатулку. Вернув алтарь на место, верховный жрец установил на него шкатулку и откинул крышку. Людям на верхней галерее, впившимся жадными глазами в тусклую медь, вдруг показалось, что от его легкого движения из шкатулки во все стороны хлынули струи живого огня, - дрожа и пульсируя, он окружил алтарь сверкающим ореолом. Сердце варвара бешено заколотило, рука сжала рукоять меча. Наконец-то! Вот они - "Зубы Гвалура"! Сокровище, владелец которого станет самым богатым человеком на земле! Дыхание с шумом прорывалось сквозь его крепко стиснутые зубы.

Внезапно он насторожился: что-то случилось с пламенем факелов и с призрачным мерцанием фосфоресцирующих камней - их свет бледнел, еще немного - и он погаснут вовсе! Отовсюду к алтарю подкрадывалась тьма, и только там, вокруг шкатулки, все усиливалось зловещее сияние "Зубов Гвалура". Чернокожие застыли, обратившись в базальтовые статуи; их неподвижные тела отбрасывали длинные уродливые тени.

Вот сияние камней залило алтарь сверху донизу, в нем резко выделялось окаменевшее от изумления лицо Горулги. И вдруг затаившаяся тьма за алтарем стала рассеиваться, и медленно, вместе с вползающим в угол светом, там проступили неясные, точно возникшие из тишины и ночи, фигуры.

На первый взгляд, серые каменные статуи - неподвижные, волосатые, похожие на человека, но вызывающие лишь отвращение и страх. Однако это были не статуи: груди медленно вздымались и опадали, в живых глазах мерцали искорки холодного огня. Вот сполохи зловещего сияния высветили звериные лица; тут же Горулга издал дикий вопль и, в ужасе вскинув длинные руки, подался назад.

Но над алтарем метнулась чья-то еще более длинная уродливая рука, и узловатые пальцы сомкнулись вокруг его горла. Упиравшегося, не перестававшего кричать верховного жреца протащили поверх алтаря, на его голову железным молотом обрушился огромный кулак - и крики оборвались. Тело - обмякшее, безвольное - распростерлось на каменной плите, из размноженного черепа медленно вытекал мозг. Вдруг будто между Тьмой и Сетом прорвало плотину - то слуги Бит-Якина ринулись на пораженных ужасом черных жрецов.

И разразилась бойня - кровавая и беспощадная.

С галерее казалось, что черные ела набиты соломой, - с такой легкостью швыряли их убийцы, против нечеловеческой мощи и проворства которых кинжалы и мечи жрецов были бессильны. Конан увидел, как чернокожие взлетали в воздух, как от удара об алтарь раскалывались черепа. Он увидел, как одно из чудовищ, зажав в руке пылающий факел, запихнуло горящий конец в глотку жреца, пока тот, отчаянно извивался, тщетно пытался высвободиться, стиснутый лапами другого. Он видел, как человека, точно цыпленка, разорвали надвое и как швырнули обе части тела через всю пещеру. Избиение - стремительное и ужасное - прокатилось по рядам жрецов, подобно урагану. Один кровавый яростный всплеск - и он угас; и лишь один несчастный, чудом избежавший лап чудовищ, с отчаянным воплем бросился по коридору, которым процессия пришла в пещеру. Следом за ним - забрызганные красным, с протянутыми к жертве окровавленными руками - устремились все порождения Ужаса и Тьмы. Беглец с преследователями пропали в черной пасти туннеля, несколько раз оттуда донеслись слабеющие вопли - и наступила тишина.

Мьюрела едва не лишилась чувств - сжавшись в комочек и обхватив руками ноги Конана, она уткнулась лицом в его колени, крепко зажмурив глаза. Ее дрожащая фигурка выражала неподдельный ужас. Варвар, напротив, был полон энергии. Быстрый взгляд на брешь с мерцающими звездами, потом взгляд вниз - туда, где на забрызганном кровью алтаре все еще излучала сияние открытая шкатулка, - и он наметил план, как можно с честью и с поживой окончить это рискованное предприятие.

- Я спущусь за шкатулкой, - отрывисто сказал он. - Жди меня здесь!

- Во имя Митры - не уходи! - В новом приступе страха она повалилась на пол и вцепилась в его сандалии. - Не уходи! Не оставляй меня одну!

- Лежи тихо и не вздумай разевать рот! - отрезал он и резким движением высвободил ноги.

Спускаться по ступеням не было времени. Не думая об опасности сломать себе шею, киммериец стал прыгать с уступа на уступ. Вот его ноги коснулись основания пещеры - вокруг все тихо. Вставленные в отверстия в полу несколько факелов по-прежнему горели желтым пламенем; со свода падал ровный бледный свет кристаллов; а волны реки - все в разноцветных блестках - словно переговаривались между собой на незнакомом языке. Загадочное сияние - предвестник появления слуг Бит-Якина - с их исчезновением померкло. И только камни в медной шкатулке переливались зловещим ярким светом.

Обеими руками Конан схватил шкатулку, одним жадным взглядом окинув ее содержимое, - необычной формы камни, горящие холодным неземным огнем. Варвар захлопнул крышку и, прижав добычу к груди, бросился к каменной лестнице - у него не было ни малейшего желания встречаться с волосатыми слугами Бит-Якина. Он достаточно на них насмотрелся, чтобы сделать заключение об этих тварях как о воинах. Одно непонятно: почему они ждали так долго, прежде чем нанесли по незванным гостям свой сокрушительный удар? Конан отбросил эту мысль: что он - здесь ни один мудрец не разгадает, что движет этими чудовищами. Они на деле показали, что они ровня людям и по уму и по сноровке. К тому же там, на каменном полу пещеры, лежат изуродованные и окровавленные свидетельства их звериной ярости.

Он застал коринфийскую танцовщицу в том же положении, как и оставил - дрожащую и на коленях. Схватив девушку за руку, он рывком поставил ее на ноги.

- Пожалуй, самое время незаметно удалиться.

Парализованная ужасом, не сознавая, что вокруг происходит, Мьюрела покорно ступила за ним на ажурный мостик. И только когда прямо под ними забурлил поток, она, вдруг посмотрев вниз, испуганно вскрикнула и, если бы не Конан, непременно сорвалась бы в пропасть. Он успел свободной рукой обхватить талию девушки и, взяв ее под мышку, потащил безвольное, слабо шевелящееся тело к бреши на другом конце мостика. Не задерживаясь для того, чтобы поставить девушку на ноги, он быстро пошел коротким туннелем, в который открывался проем в стене. Еще немного - и оба оказались на узком уступе с наружной стороны скал, опоясавших долину. Менее чем в ста футах под ними в неверном свете звезд катились волны джунглей.

Конан посмотрел вниз - и не мог сдержать шумного вздоха облегчения. Киммериец не сомневался, что даже вместе с ношей из камней и девушки он без особого труда справился со спуском; а вот подняться в этом месте, пусть одному, навряд ли удалось бы. Он поставил шкатулку - всю в пятнах крови и в ошметках мозгов верховного жреца - и уже приготовился расстегнуть пояс, чтобы привязать к спине драгоценную добычу, как вдруг застыл, сраженный шорохом - зловещим и таким знакомым, - донесшимся из глубины скалы.

- Будь здесь! - отрывисто бросил он испуганной коринфийке. - Не двигайся! - И, вытащив меч, варвар скользнул обратно в туннель. У проема он осторожно заглянул в пещеру.

На середине верхнего мостика он увидел безобразную серую фигуру. Один из слуг Бит-Якина напал на его след. Сомнений нет: тварь видела их и теперь преследует. Драться у входа в коридор, конечно, выгодно, но дело надо кончить быстро, до того, как подоспеют остальные слуги.

Киммериец вышел на карниз, ступил на мостик. Перед ним - ни обезьяна, ни человек. Согнувшись, волоча ноги, к нему приближался сам Ужас - порождение таинственных безымянных джунглей, раскинувшихся на юге, где в ядовитых испарениях кишела неведомая жизнь, куда не проникла цивилизация, и где в деревянных храмах в честь кровожадных идолов били огромные барабаны. Как древнему пелишту удалось подчинить их своей воле да еще прожить столько времени отрезанным от остального мира - то была загадка из загадок. Впрочем, даже располагай он такой возможностью, варвар не стал бы ломать голову над поиском решения.

Человек и чудовище! Они сошлись на гребне арочного мостика, под которым на глубине ста футов несла бешеные воды черная река. И как только тварь нависла над ним своей серой, точно в проказе обсыпанной белесыми чешуйками тушей, Конан нанес удар, какой наносит раненный тигр - внезапный и стремительный, вложив в него всю силу и всю ярость варвара. Обычного человека такой удар разрубил бы надвое, но кости слуги Бит-Якина были словно из закаленной стали. И все-таки даже закаленная сталь имеет предел прочности. Ребра не выдержали, и из огромной раны заструилась кровь.

Для второго удара не осталось времени. Прежде чем киммериец успел вновь замахнуться или отскочить назад, огромная рука смахнула его вниз с такой же легкостью, с какой щелчком сбивают со стены муху. Он полетел в поток, и шум воды зазвучал в его ушах похоронным звоном; но через несколько футов его отчаянно извивающееся тело ударилось поперек арки нижнего моста. Там оно задержалось на мгновение, покачиваясь, словно в нерешительности, но пальцы левой руки уже вцепились в арочный срез, еще немного - и, подтянувшись, он выбрался на мост, как и всегда, сжимая в правой верный меч.

Вскочив на ноги, он тут же взглянул верх - истекая кровью, чудовище мчалось к узкому козырьку с явным намерением, спустившись по лестнице, соединяющий обе арки, возобновить схватку. У самого уступа тварь вдруг остановилась, поворотив голову в сторону, и Конан с ужасом увидел, что привлекло ее внимание: там, у входа в туннель, со шкатулкой в руках стояла Мьюрела, глаза девушки были широко раскрыты, тело била крупная дрожь.

С победным ревом чудовище одной лапой сгребло девушку под мышку, другой подхватило оброненную ею в страхе шкатулку и, повернувшись, неуклюже затопало обратно к мостику. Крепко выругавшись, Конан заспешил на другую сторону нижнего моста. Мозг занимала одна мысль: во что бы то ни стало догнать тварь до того: как та успеет раствориться в лабиринте переходов, изрезавших чрево скалы.

Но постепенно движения чудовища стали замедляться, словно у механической игрушки, у которой кончается завод. Кровь ручьями текла из широкой раны на груди; зверь, точно пьяный, покачивался из стороны в сторону. Вот он запнулся, начал заваливаться набок и вдруг, сорвавшись, полетел вниз головой. Девушка, шкатулка с драгоценностями выпали из онемевших рук, и в воздухе, перекрывая рычание потока, раздался душераздирающий вопль Мьюрелы.

Туша падающего зверя едва не сбила Конана с моста. Задев ногами каменную арку, чудовище рухнуло в поток; но девушка, ударившись о камень, каким-то чудом сумела зацепиться за край, шкатулка упала на срез арки футах в пяти от нее. Конан оказался между ними: с одной стороны - девушка, с другой - сокровище. Оба - на расстоянии вытянутой руки, и лишь доля секунды на раздумье: шкатулка опасно раскачивается на самом краю, а Мьюрела висит уже на одной руке, ее лицо со страстной мольбой обращено к нему, глаза - расширены в предчувствии близкой смерти, рот - приоткрыт в немом отчаянном крике.

Конан не колебался, он даже не взглянул на шкатулку, таившую в себе богатства целой эпохи. Со стремительностью, превосходившей бег голодного гепарда, он бросился на камни и в тот миг, когда ослабевшие пальцы соскользнули с гладкого камня, успел схватить девушку за руку. Затем одним мощным рывком поставил ее на ноги. Шкатулка, потеряв равновесие, перевалилась через край и, пролетев девяносто футов, с негромким всплеском вошла в воду, где незадолго до нее скрылся слуга Бит-Якина. Клочок пены, брызги и пузыри отметили то место, где навсегда от людских глаз скрылись "Зубы Гвалура".

На сожаления не было времени. Подхватив девушку, словно маленького ребенка, Конан дикой кошкой метнулся через мост и дальше - вверх по вырубленным в скале ступеням. Он уже достиг верхней арки, как вдруг низкое завывание его посмотреть вниз. Из коридорного проема недалеко от алтаря в пещеру волной выкатывались слуги Бит-Якина - с оскаленных клыков каплями стекала кровь. Изрыгая злобное рычание, они ринулись вверх по лестнице, петлявшей от галереи к галерее; но Конан, не слишком церемонясь, перекинул девушку через плечо и, единым духом промчавшись по туннелю, выбежал на козырек, нависший над джунглями. С отчаянным безрассудством, сам точно обезьяна, он заскользил вниз, каким-то чутьем варвара отыскивая опоры и зацепки и ежесекундно рискуя оборваться. Но когда в бреши показались искаженные злобой и яростью морды преследователей, киммериец и девушка уже скрылись в лесу, плотной стеной подступавшей к скалам.

- Ну вот, - сказал Конан, опуская девушка на ноги под надежным зеленым покровом, - теперь можно и отдохнуть. Вряд ли эти твари осмелятся выбраться из своей долины. В любом случае меня здесь возле озерка дожидается славный конь, если, конечно, его еще не сожрали львы... Да чтоб тебе прогневить Крома! Сейчас-то ты о чем ревешь?

Мьюрела прижала к заплаканному лицу ладони, ее плечи сотрясали рыдания.

- Ты потерял свои сокровища, - сквозь всхлипывания донеслось из-под ладоней. - И все из-за меня. Если бы я послушалась тебя и дожидалась на уступе, как ты мне сказал, тот зверь ни за что бы меня не увидел. Лучше бы ты спас сокровища, а не меня!

- Что ж, может быть, так было бы и лучше, - согласился он. - Ну да ладно, забудем. Все, что прошло, не стоит сожалений. И, будь добра, прекрати ты свой рев!.. Вот так-то лучше. А теперь идем!

- Так ты меня не бросишь? Ты возьмешь меня с собой? - с надеждой в голосе проговорила девушка.

- А что, по-твоему, мне еще остается? - Усмехнувшись, он одобрительным взглядом прошелся по ее ладной фигурке, надолго задержавшись на том месте, где порванная юбка открывала соблазнительную линию бедра цвета слоновой кости.

- Ты мне понадобишься для представлений. Возвращаться в Кешию нам не имеет смысла: там уже делать нечего. Мы отправимся в Пунт. Народ Пунта поклоняется какой-то богине, выточенной из слоновой кости, и на всем протяжении реки моет для нее золото. Я им скажу, что Татмекри подговаривает кешинцев напасть на них и сделать всех своими рабами - что, кстати, чистая правда - и что боги послали меня с целью их защитить... скажем, в обмен на хижину, набитую золотом. А если мне удастся незаметно протащить тебя в храм и подменить тобой их слоновокостную богиню, то не пройдет и месяца, как мы разденем их до последней нитки!

Морда в темноте

Продолжая свой путь на север, теперь ускорившийся благодаря лошади, Конан наконец достиг полуцивилизованного королевства Куш. Это страна, которую правильно называют «Куш», хотя Конан, как и другие северяне, обычно использует это название свободно, подразумевая любую из населенных неграми стран к югу от стигийских пустынь. Здесь ему вскоре предоставляется возможность продемонстрировать свое мастерство во владении оружием.

1. Чудовище в темноте

Амбула из Куша просыпался медленно. Чувства все еще были заторможены от вина, которое он выпил во время пиршества прошлой ночью. Некоторое время, пока он все еще был одурманенный, он не мог вспомнить где находится. Лунный свет, который лился потоком через зарешеченное окошко, расположенное высоко на одной из стен, освещал незнакомое окружение. Потом он вспомнил, что лежит в верхней камере тюрьмы, куда его бросила Королева Тананда.

Он подозревал, что в его вино было подмешано зелье. Пока он беспомощно распростерся, едва осознавая что происходит вокруг, два черных великана из охраны королевы схватили его и Лорда Аахмеса, двоюродного брата королевы, и затолкали их в камеры. Последним, что он помнил, была короткая фраза королевы, прозвучавшая как удар хлыста:

— Ну так что, мерзавцы, будете устраивать заговор, чтобы сбросить меня? Узнаете, что ожидает изменников!

Когда огромный черный воин пошевелился, по звону металла он понял, что его запястья и лодыжки в оковах, присоединенных цепями к массивным железным скобам, вмонтированным в стену. Он напряг глаза, чтобы всмотреться в вонючий сумрак вокруг него. По крайней мере, подумал он, он все еще жив. Даже Тананда должна была дважды подумать убивать ли ей командира Черных Копьеносцев — костяка кушитской армии и героя нижних каст королевства.

Что озадачивало Амбулу больше всего, так это обвинение в заговоре Аахмеса. Конечно, они были с князьком хорошими друзьями. Они вместе охотились, выпивали и развлекались, и Аахмес по секрету жаловался Амбуле на королеву, жестокое сердце которое было настолько же хитрым и коварным, насколько ее смуглое тело было привлекательным. Но дело никогда не доходило до настоящего заговора. В любом случае, Аахмес не был человеком, способным на такое — он был добродушным, общительным молодым человеком, не питающим интереса к политике и власти. Должно быть, какойто доносчик, который хочет достичь своих целей за счет других, подсунул королеве ложные обвинения.

Амбула осмотрел свои оковы. Несмотря на всю свою силу, он знал, что не сможет разорвать ни их, ни даже цепи, на которых они держались. Не мог он надеяться и на то, что вытащит скобы из стены. Он знал об этом, потому что сам наблюдал за их установкой.

Он знал что последует дальше. Королева будет пытать его и Аахмеса, чтобы вытянуть из них подробности заговора и имена сообщников. Несмотря на всю варварскую храбрость Амбулы, его страшила такая перспектива. Возможно больше всего ему стоило надеяться на то, что если он обвинит всю знать Куша в соучастии, Тананда не сможет наказать всех. Если бы она попыталась это сделать, то воображаемый заговор очень скоро стал бы реальностью…

Внезапно Амбула похолодел. Леденящее чувство пробежало у него по спине. Он чтото ощутил в комнате рядом с собой — чьето живое, дышащее присутствие.

С глухим криком он вздрогнул и стал озираться, вглядываясь в темноту, которая окружила его как тенистые крылья смерти. В слабом свете, который проходил через зарешеченное окошко, офицер смог разглядеть только страшную, наводящую ужас фигуру. Ледяная рука сжала его сердце, которое после множества сражений до последнего часа не знало страха.

Бесформенный серый туман висел во мраке. Бурлящие пары вращались как гнездо свернувшихся змей и из них стала обретать плоть призрачная фигура. Леденящий ужас лег на перекошенные губы Амбулы и засветился в его вращающихся глазах, когда он увидел, что это чтото медленно сгущается прямо из чистого воздуха.

Сначала он увидел свиноподобное рыло, покрытое жесткой щетиной и появившееся в столбе тусклого света, проходившего через окно. Потом из теней вырисовалась неуклюжая фигура — нечто огромное, бесформенное и животное, — которая тем не менее стояла вертикально. К свиной голове теперь добавились толстые волосатые руки, заканчивающиеся недоразвитыми кистями, как у бабуина.

Издав пронзительный вопль, Амбула вскочил на ноги, и тогда неподвижное нечто начало двигаться с парализующей скоростью чудовища из кошмара. Черный воин успел одним безумным взглядом увидеть чавкающие, истекающие пеной челюсти, большие клыки, похожие на резцы, маленькие свиные глазки, сверкающие кровавой яростью в темноте. Потом грубые лапы вцепились в его плоть мертвой хваткой, а клыки стали рвать и резать его…

И вот лунный свет упал на черную фигуру, распростертую на полу в расплывающейся луже крови. Сероватое, волочащее ноги чудовище, которое за секунду до этого терзало черного воина, исчезло, растворившись в неосязаемом тумане, из которого оно появилось.

2. Невидимый ужас

— Тутмес! — Голос был настойчив, как был настойчив и кулак, барабанивший в тиковую дверь дома одного из самых честолюбивых дворян Куша. — Господин Тутмес! Впустите меня! Дьявол снова на свободе!

Дверь открылась и в дверном проеме стоял Тутмес — высокая, стройная, аристократическая фигура с тонким лицом и смуглой кожей, характерной для его касты. Он был завернут в одежды из белого шелка, как если бы готовился ко сну, и держал в руке небольшую бронзовую лампу.

— Что случилось, Афари? — спросил он.

Пришедший, сверкая белками глаз, ворвался в комнату. Он дышал тяжело, как после продолжительного бега. Это был долговязый сухопарый темнокожий человек в белой джуббе [длинная мужская или женская одежда типа халата с длинными рукавами; принята в мусульманских странах], ростом ниже Тутмеса и с более ярко выраженными чертами своих предковнегров. Несмотря на всю поспешность, он позаботился прикрыть дверь прежде чем ответил.

— Амбула! Он мертв! В Красной Башне!

— Что? — воскликнул Тутмес. — Тананда осмелилась казнить командира Черных Копий?

— Нет, нет, нет! Она бы не сделала такую глупость, конечно. Его не казнили, а убили. Чтото проникло в его камеру — каким образом — только Сет знает — и вырвало ему горло, проломало ребра и раскроило череп. Клянусь змеиными волосами Деркето, я видел много мертвых, но ни к одному из них смерть не была так немилосердна как к Амбуле. Тутмес, это работа демона, о котором поговаривают черные люди! Невидимый ужас снова на свободе в Мероэ! — Афари сжал в руке маленького глиняного божка — его хранителя, который висел на ремешке на его тощей шее. — Горло Амбулы было прокушено, а следы зубов не похожи ни на львиные, ни на обезьяньи. Эти следы такие, как будто нанесены острыми как бритва резцами!

— Когда это произошло?

— Гдето около полуночи. Охранники в нижней части башни смотрели за лестницей, которая ведет к камере, в которой он был заточен, как вдруг услышали его крик. Они бросились вверх по лестнице, ворвались в камеру и нашли его лежащим как я уже рассказывал. Я спал в нижней части башни, как Вы мне приказали. Увидев что произошло я пошел прямо сюда, приказав охранникам никому ничего не говорить.

Тутмес улыбнулся холодной бесчувственной улыбкой, которую неприятно было наблюдать. Он пробормотал:

— Вы знаете сумасшедшую ярость Тананды. Бросив Амбулу и своего двоюродного брата Аахмеса в тюрьму, она могла точно так же убить Амбулу и обезобразить труп, чтобы он выглядел как работа чудовища, которое давно обитает в этих краях. Могла ведь?

Понимание озарило глаза министра. Тутмес, взяв Афари за руку, продолжал:

— Идите теперь и нанесите удар до того как королева узнала об этом. Сначала возьмите отряд черных копьеносцев и убейте охранников в Красной Башне за то, что они спят на посту. Постарайтесь сделать так, чтобы все знали, что это сделано по моему приказу. Это продемонстрирует черным, что я отомстил за их командира и забрал оружие из рук Тананды. Убейте их, пока это не успела сделать она.

Затем сообщите другим знатным вождям. Если Тананда будет обращаться таким образом с сильными ее королевства, то нам всем лучше быть начеку.

Затем отправляйтесь во Внешний Город и найдите там старого Эджира, знахаря. Не говорите ему напрямик, что Тананда вызвала это происшествие, но намекните на это.

Афари вздрогнул.

— Как может обычный человек обмануть этого дьявола? У него глаза как угли костра; кажется, что они глядят в невероятные глубины. Я видел, как он заставлял трупы вставать и идти, а черепа чавкать и тереть своими лишенными плоти челюстями.

— Не надо обманывать, — ответил Тутмес. — Просто намекните ему о своих подозрениях. В конце концов, даже если какойто демон и убил Амбулу, его из ночи вызвал какойто человек. В конце концов за этим действительно может стоять Тананда. Ну идите же скорее!

Когда Афари ушел, напряженно обдумывая поручения своего патрона, Тутмес мгновение еще стоял посреди своей комнаты, увешанной гобеленами варварского великолепия. Голубой дым сочился из куполообразной курильницы, сделанной из пробивной латуни и стоявшей в углу. Тутмес позвал:

— Муру!

Босые ноги зашаркали по полу. Занавес, сделанный из глухой темнокрасной ткани и висевший на одной из стен, откинулся и невероятного роста худой человек высунул голову изпод косяка потайной двери и вошел в комнату.

— Я здесь, хозяин, — сказал он.

На человеке, который возвышался даже над высоким Тутмесом, было большое алое одеяние, свисавшее как тога с одного плеча. Хотя его кожа была черной как смола, лицо его имело тонкие орлиные черты, как у представителей правящей касты Мероэ. Похожие на шерсть волосы были уложены на его голове в фантастическую заостренную прическу.

— Оно вернулось в свою клетку? — спросил Тутмес.

— Да.

— Никто ничего не заметил?

— Да, мой господин.

Тутмес помрачнел.

— Как ты можешь быть уверен что оно всегда будет выполнять твои команды и потом возвращаться к тебе? Как ты можешь знать, что однажды, когда ты выпустишь его, оно не убьет тебя и не убежит в то дьявольское измерение, которое считает своим домом?

Муру развел руками.

— Заклинания, которые я узнал от своего хозяина, высланного стигийского колдуна, для управления демоном, всегда срабатывали.

Тутмес пронизывающе посмотрел на колдуна.

— Мне кажется, что вы, волшебники, большую часть жизни проводите в изгнании. Откуда мне знать, может, какойнибудь враг подкупит тебя, чтобы ты однажды натравил чудовище на меня?

— О, хозяин, не надо так думать! Без Вашей защиты куда бы я пошел? Кушиты презирают меня за то, что я не их расы; а по известным Вам причинам я не могу вернуться в Кордофу.

— Хм. Ладно, хорошо позаботься о демоне, потому что скоро он нам еще понадобится. Этот болтливый дурак Афари ничто так не любит, как выглядеть мудрым в глазах других. Он передаст рассказ об убийстве Амбулы, приукрашенный моими намеками о роли королевы, сотням ждущих ушей. Разрыв между Танандой и ее двором увеличится, а я пожну плоды.

Посмеиваясь от редкого для него хорошего настроения, Тутмес плеснул вина в две серебряных чаши и дал одну из них тощему колдуну, который принял ее с молчаливым поклоном. Тутмес продолжал:

— Конечно, он не упомянет, что начал всю эту шараду с ложных обвинений против Амбулы и Аахмеса — без моих приказов тоже. Он об этом не знает, благодаря твоему колдовскому опыту, дружище Муру, а я знаю об этом все. Он делает вид будто предан моему делу и моей фракции, но тут же продаст нас, если узнает, что сможет получить от этого выгоду. Его конечная претензия — это жениться на Тананде и править Кушем в качестве супруга королевы. Когда я стану королем, мне понадобится более достойный инструмент, чем Афари.

Потягивая вино, Тутмес размышлял: «Еще с тех времен, когда последний король, брат Тананды, погиб в битве со стигийцами, она небезопасно уцепилась за трон слоновой кости, играя одной фракцией против другой. Но ей не хватает характера, чтобы удерживать власть в стране, традиция которой не позволяет править женщинам. Она опрометчива, импульсивна и своенравна и единственный способ, который она знает для удержания власти,

— это убить того, кого она опасается в данный момент, каким бы знатным он ни был, вызвав тем самым тревогу и вражду среди остальных.»

— Постарайся тщательно проследить за Афари, о Муру. И крепко держи своего демона в узде. Нам снова понадобится это создание.

Когда кордофец ушел, еще раз пригнув голову, чтобы пройти в дверь, Тутмес поднялся по лестнице из полированного красного дерева. Он вышел на плоскую, освещенную луной крышу своего дворца.

Глядя через парапет, он увидел внизу перед собой тихие улицы Внутреннего Города Мероэ. Он увидел дворцы, сады и большую внутреннюю площадь, на которую в одно мгновение могла въехать тысяча черных всадников из дворов прилегающих бараков.

Глядя дальше, он видел большие медные ворота Внутреннего Города, а за ними — Внешний Город. Мероэ находился посреди большой равнины, покрытой холмистыми лугами, которая простиралась, лишь изредка прерываемая низкими горками, до горизонта. Узкая река, извивающаяся в лугах, касалась разбросанных окраин Внешнего Города.

Массивная высокая стена, которая окружала дворцы правящей касты, разделяла Внешний и Внутренний Город. Правители были потомками стигийцев, которые сотни лет назад пришли с севера, чтобы основать империю и смешать свою гордую кровь с кровью своих черных подчиненных. Внутренний Город был хорошо спланирован, в нем были правильно расположенные улицы, площади, каменные дома и сады.

Внешний Город, напротив, был расползшейся дикостью глиняных хижин. Его улицы в беспорядке вели к нерегулярным открытым пространствам. Черный народ Куша, коренные жители этой страны, жил во Внешнем Городе. Во Внутреннем Городе жила только правящая каста, за исключением слуг и черных всадников, которые использовались как охрана.

Тутмес посмотрел сверху на это широкое поле хижин. На шумных площадях светились костры; факелы раскачивались впередназад на разбегающихся улицах. Время от времени до него доносился обрывок песни, варварского треньканья, в котором слышались злоба и кровожадность. Тутмес плотнее завернулся в свою накидку и задрожал.

Проходя по крыше, он остановился, увидев фигуру, спящую под пальмой в искусственном саду. Потревоженный пальцем ноги Тутмеса, человек проснулся и вскочил.

— Не надо ничего говорить, — предупредил Тутмес. — Дело сделано. Амбула мертв и до рассвета весь Мероэ будет знать, что его убила Тананда.

— А… дьявол? — прошептал человек с дрожью.

— Снова заперт в своей клетке. Послушай, Шубба, тебе пора идти. Найди среди Шемитов подходящую женщину — белую женщину. Быстро доставь ее сюда. Если успеешь вернуться до новой луны, я дам тебе столько серебра, сколько она будет весить. Если нет — я повешу твою голову на этой пальме.

Шубба распростерся и коснулся лбом пыли. Затем, поднявшись, он поспешил с крыши. Тутмес снова взглянул в сторону Внешнего Города. Ему показалось, что костры горят более свирепо и барабан начал издавать зловещую монотонную мелодию. Внезапно раздавшиеся яростные крики заполнили все до звезд.

— Они услышали, что Амбула мертв, — пробормотал Тутмес и его снова сотрясла сильная дрожь.

3. Едет Тананда

Заря осветила небо над Мероэ темнокрасным пламенем. Потоки насыщенного красного света пробивались через туманный воздух и отражались от крытых медью куполов и шпилей построенного из камня Внутреннего Города. Скоро население Мероэ было на ногах. Во Внешнем Городе величавые черные женщины шли на рыночную площадь с бутылями и корзинами на головах, в то время как молодые девушки болтали и смеялись по пути к колодцам. Голые дети дрались и играли в пыли или догоняли друг друга по узким улочкам. Большие черные мужчины сидели в дверях своих крытых тростником хижин, занимаясь своим промыслом, или сидели, развалившись, в тени.

На рыночной площади под полосатыми навесами сидели торговцы, показывая горшки и другие изделия, овощи и другую продукцию, разложенную на подстилках на земле. Черные люди торговались, ведя бесконечные разговоры, о бананах, банановом пиве и орнаментах из чеканки по бронзе. Кузнецы склонялись над маленькими печами, топившимися углем, с усердием выбивая из железа мотыги, ножи и наконечники копий. Раскаленное солнце палило над всем этим — над потом, весельем, злостью, наготой, силой, убожеством и энергией черного народа Куша.

Вдруг в этом мире произошла какаято перемена, какаято новая нота в мелодии. С цокотом копыт в направлении больших ворот во Внутренний Город ехала группа всадников. В ней было полдюжины мужчин и одна женщина, которая ехала впереди группы.

У нее была смуглая коричневая кожа; ее волосы, густая черная масса, были стянуты назад и перехвачены золотой повязкой. Кроме сандалий на ногах и инкрустированных драгоценными камнями золотых пластин, которые частично покрывали ее полные груди, единственной одеждой была короткая шелковая юбка, перехваченная поясом на талии. У нее были правильные черты лица, смелые сверкающие глаза, полные вызова и уверенности. Она правила стройной кушитской лошадью с легкостью и уверенностью при помощи украшенной драгоценностями уздечки и поводьев шириной в ладонь из красной кожи с золотым шитьем. Ее обутые в сандалии ступни стояли в широких серебряных стременах, а сзади через седло была переброшена газель. Пара поджарых охотничьих собак бежала позади недалеко от лошади.

Когда женщина подъехала ближе, работа и разговоры прекратились. Черные лица стали угрюмыми; мрачные глаза горели красным. Черные поворачивали головы, чтобы прошептать чтото друг другу, и шепот слился в слышимое зловещее бормотание.

Юноша, который ехал в полуметре позади от женщины, забеспокоился. Он посмотрел вперед, вдоль извивающейся улицы. Оценив расстояние до бронзовых ворот, которые еще не показались за хижинами, он прошептал:

— Народ стал опасен, Ваше Высочество. Было безрассудством ехать сегодня через Внешний Город.

— Все черные собаки в Куше не помешают мне охотиться! — ответила женщина. — Если ктонибудь будет угрожать, раздавите лошадьми.

— Проще сказать, чем сделать, — пробормотал юноша, оглядывая молчащую толпу. — Они выходят из домов и заполняют улицы — посмотрите туда!

Они въехали на широкую бурлящую площадь, где толпились черные люди. С одной стороны этой площади стоял дом из высушенной глины и пальмовых стволов, больший чем соседние, с черепами над дверью. Это был храм Джуллаха, который правящая каста презрительно называла домом дьявола. Черный люд поклонялся Джуллаху, а не Сету, змеебогу правителей и их стигийских предков.

Черные люди толпились на этой площади, угрюмо глядя на всадников. В их отношении чувствовалась угроза. Тананда, впервые почувствовав некоторое беспокойство, не заметила еще одного всадника, приближавшегося к площади по другой улице. В другое время этот всадник привлек бы внимание, потому что он не был ни коричневым, ни черным. Это был белый мужчина, мощная фигура в кольчуге и шлеме.

— Эти собаки замышляют бунт, — пробормотал юноша в сторону Тананды, наполовину обнажив свой изогнутый меч. Остальные охранники — черные, как и люди вокруг них, — подъехали ближе к ней, но не достали оружие. Низкий, угрюмый рокот становился все громче, но движения никакого не было.

— Проталкивайтесь через них, — приказала Тананда, пришпорив свою лошадь. Черные угрюмо расступились перед ней.

И тут внезапно из дома дьявола вышла долговязая черная фигура. Это был старый Эджир, колдун, одетый в одну набедренную повязку. Указав на Тананду, он крикнул:

— Вон она едет, она, руки которой забрызганы кровью! Она, убившая Амбулу!

Его крик был искрой, которая вызвала взрыв. Громкий рев поднялся над толпой. Люди двинулись вперед, выкрикивая: «Смерть Тананде!»

Через мгновение сотня черных рук начала хватать всадников за ноги. Юноша правил конем так, чтобы быть между Танандой и толпой, но брошенный камень расколол ему череп. Охранников, отбивающихся руками и мечами, стащили с лошадей, избили, затоптали и закололи насмерть. Тананда, охваченная наконец страхом, вскрикнула, когда ее лошадь встала на дыбы. Множество диких черных людей, мужчин и женщин, тянуло к ней свои руки.

Какойто великан схватил ее за бедро и сдернул с седла, прямо в яростные руки, которые жадно ожидали ее. Юбку сорвали с ее тела и она поплыла в воздухе над ней под раскаты примитивного смеха от волнующейся толпы. Какаято женщина плюнула ей в лицо и сорвала с нее нагрудные пластинки, расцарапав ей грудь черными от грязи ногтями. С силой брошенный камень задел ее голову.

Тананда увидела камень, зажатый в руке человека, который пытался протиснуться к ней в давке чтобы размозжить голову. Сверкали кинжалы. Только неуверенность некоторых из людей удерживала толпу от того, чтобы немедленно убить ее. Прошел рев: «К храму Джуллаха!»

В ответ тотчас раздался шум. Тананда почувствовала, что ее наполовину несут, наполовину тащат сквозь волнующуюся толпу. Черные руки хватали ее за волосы, руки и ноги. Удары, нацеленные в нее, блокировались или отводились массой.

И вдруг наступило потрясение, от которого вся толпа рассредоточилась, когда в нее на полном скаку влетел на мощном коне какойто всадник. Люди в крике падали прямо под молотящие копыта. Тананда мельком увидела фигуру, возвышающуюся над толпой, с темным, изборожденным шрамами лицом под стальным шлемом, и большой меч, бьющий вверх и вниз, разбрызгивая красные всплески. Но откудато из толпы взлетело копье, выпустив кишки коню. Тот взревел и упал.

Всадник, однако, приземлился на ноги, убивая налево и направо. С дикой силой бросаемые копья соскальзывали с его шлема и щита, который он держал на левой руке, а его широкий меч тем временем кромсал плоть и кости, раскалывал головы и разбрасывал внутренности по окровавленной пыли.

Плоть и кровь не могли устоять. Расчистив пространство, незнакомец наклонился и подхватил перепуганную девушку. Прикрывая ее своим щитом, он подался назад, безжалостно пробивая путь, пока не стал спиной к углу стены. Протолкнув ее к себе за спину, он стал перед ней, отбивая кипящую, кричащую бешеную атаку.

Тут раздался цокот копыт. Отряд охранников вырвался на площадь, гоня взбунтовавшихся перед собой. Кушиты, крича от внезапной паники, побежали спасаться в боковые улицы, оставив груду тел, которыми была устлана площадь. Командир стражников — огромный негр, блистающий красным шелком и позолоченной сбруей, подъехал и спешился.

— Ты долго ехал, — сказала Тананда, которая встала и снова приобрела свою горделивую осанку.

Командир стал серым как пепел. Он не успел пошевелиться, как Тананда дала знак людям за его спиной. Один из них, держа копье двумя руками, вонзил его между лопатками командира с такой силой, что острие высунулось из груди. Тот упал на колени и полдюжины других копий завершили задачу.

Тананда встряхнула своими длинными черными спутавшимися волосами и обернулась к своему спасителю. У нее шла кровь из множества царапин и она была голой как новорожденный ребенок, но смотрела на этого мужчину без смятения и неуверенности. Он ответил на ее взгляд и его выражение выдало его искреннее восхищение ее невозмутимостью и зрелостью ее коричневых конечностей и имеющим чувственные формы торсом.

— Кто ты? — спросила она.

— Я Конан, киммериец, — промычал он.

— Киммериец? — Она никогда не слышала о его далекой стране, которая лежала за сотни лиг на север. Она помрачнела. — Ты носишь стигийскую кольчугу и шлем. Ты стигиец в какомто роде?

Он покачал головой, обнажив в улыбке белые зубы.

— У меня оружие от стигийца, но сначала мне пришлось убить этого дурака.

— В таком случае, что ты делаешь в Мероэ?

— Я странник, — сказал он просто, — и сдаю в наем свой меч. Я пришел сюда попытать счастья.

Он подумал, что не стоит рассказывать ей о его предыдущей карьере корсара на Черном Берегу или о своем предводительстве в одном из племен в южных джунглях.

Глаза королевы с уважением окинули гигантскую фигуру Конана, измеряя ширину его плеч и размеры грудной клетки.

— Я найму твой меч, — сказала она наконец. — Какова твоя цена?

— А какую цену предложите Вы? — ответил он вопросом на вопрос, печально взглянув на труп своего коня. — Я — странник без гроша и теперь, увы, пеший.

Она затрясла головой.

— Нет, клянусь Сетом! Ты теперь не без гроша, ты — командир королевской стражи. За сто золотых в месяц можно купить твою преданность?

Он взглянул краем глаза на распростертую фигуру прежнего командира, лежавшего в шелке, стали и крови. Зрелище это не омрачило живости его внезапной усмешки.

— Я думаю, да, — сказал Конан.

4. Золотая рабыня

Дни шли за днями, луна убыла и прибыла снова. Короткое неорганизованное восстание нижних каст было подавлено железной рукой Конана. Шубба, слуга Тутмеса, вернулся в Мероэ. Придя к Тутмесу в его комнату, где на мраморном полу были разостланы ковром львиные шкуры, он сказал:

— Я нашел женщину, которую Вы желали, хозяин — немедийскую девушку, схваченную на торговом корабле из Аргоса. Я заплатил за нее шемитскому работорговцу много больших кусков золота.

— Дай мне взглянуть на нее, — приказал Тутмес.

Шубба вышел из комнаты и через секунду вернулся, держа за запястье девушку. Она была стройной и ее белое тело поражало по контрасту с коричневыми и черными телами, к которым привык Тутмес. Ее волосы спадали кудрявым волнистым золотым потоком на ее белые плечи. На ней была только оборванная сорочка. Эту сорочку Шубба убрал, оставив сжавшуюся девушку в полной наготе.

Не обращаясь ни к кому, Тутмес кивнул головой.

— Это хорошая покупка. Если бы я не был занят играми за трон, у меня было бы искушение оставить ее себе. Научил ты ее кушитскому, как я приказал?

— Да, в городе стигийцев и потом каждый день, пока мы шли с караваном, я ее учил. По шемитскому принципу я с помощью туфля внушил ей необходимость учить. Ее имя Диана.

Тутмес уселся на кровать и показал девушке, чтобы она села скрестив ноги на полу у его ног. Она сделала это.

— Я собираюсь отдать тебя королеве Куща в качестве подарка, — сказал он. — Формально ты будешь ее рабыней, но на самом деле ты попрежнему будешь принадлежать мне. Ты будешь регулярно получать мои приказы и ты всегда будешь их выполнять. Королева жестока и вспыльчива, поэтому избегай досаждать ей. Ты ничего не скажешь, даже под пытками, о том, что ты продолжаешь поддерживать связь со мной. Чтобы у тебя не возникло искушения ослушаться меня, когда ты будешь вне моей досягаемости в королевском дворце, я продемонстрирую тебе свою власть.

Взяв ее за руку, он повел ее по коридору, затем вниз на один пролет каменной лестницы в длинную, слабо освещенную комнату. Эта комната была разделена на равные половины хрустальной стеной, чистой как вода, несмотря на метровую толщину и прочность, достаточную чтобы выдержать удар самца слона. Тутмес подвел Диану к этой стене и поставил лицом к ней, отступив назад. Внезапно свет померк.

Пока она стояла в темноте с дрожащими от необъяснимой паники стройными ногами, в черноте начал разгораться свет. Она увидела как из черноты появляется уродливая отвратительная голова. Она увидела хищное рыло, зубы как резцы и щетину. Когда это страшилище двинулось в ее сторону, она вскрикнула и отвернулась, забыв в своем диком страхе о хрустальной стене, которая отделяла от нее зверя. В темноте она упала прямо в руки Тутмеса. Она услышала, как он прошипел:

— Ты была и будешь моей рабыней. Не подводи меня, иначе он найдет тебя, где бы ты ни была. Тебе не удастся от него спрятаться.

Когда он еще чтото прошептал ей на ухо, она потеряла сознание.

Тутмес отнес ее наверх и передал ее в руки черной женщины, приказав привести ее в чувство, присмотреть, чтобы ей дали еды и вина, выкупать, причесать, надушить и украсить для завтрашнего представления королеве.

5. Избиение Тананды

На следующий день Шубба привел Диану из Немедии к повозке Тутмеса, поднял ее в повозку и взялся за поводья. Это была уже другая Диана, оттертая и надушенная, и красота ее была усилена осторожным касанием косметики. На ней была одежда из такого тонкого шелка, что сквозь него был виден каждый изгиб. Диадема из серебра сверкала на ее золотых волосах.

Она, однако, все еще была напугана. Жизнь стала кошмаром с того самого момента, когда работорговцы похитили ее. Она пыталась за последующие долгие месяцы успокоить себя мыслью что ничто не вечно и что все обстоит так плохо, что должно наступить улучшение. Но наоборот, все становилось хуже.

Теперь ее вотвот должны были предложить как подарок жестокой и раздражительной королеве. Если она выживет, она будет меж двух огней — опасностью чудовища, которое показывал Тутмес, с одной стороны, и подозрениями королевы — с другой. Если она не будет шпионить для Тутмеса, она достанется демону; если будет — королева может поймать ее и довести до смерти какимнибудь еще более ужасным способом.

Небо над головой было стальным. На западе слой за слоем громоздились тучи; наступал конец сухого времени года в Куше.

Повозка прогромыхала к главной площади перед королевским дворцом. Колеса тихо хрустели по нанесенному песку, время от времени громко грохоча, когда встречали полосу чистого булыжника. На улице было лишь несколько мерувийцев из высшей касты, потому что полуденная жара достигла своего пика. Большая часть правящего класса дремала в своих домах. Несколько их черных слуг угрюмо брели по улицам, поворачивая сверкающие от пота пустые лица к повозке, когда она проезжала мимо них.

Во дворце Шубба на руках спустил Диану с повозки и провел ее через бронзовые позолоченные ворота. Толстый мажордом провел их по коридорам в большую комнату, украшенную с богатством, достойным комнаты стигийской принцессы, чем она и была в некотором смысле. На кровати из черного дерева и слоновой кости, инкрустированной золотом и жемчугом, сидела Тананда, одетая лишь в короткую юбку из красного шелка.

Глаза королевы нагло изучали стоявшую перед ней дрожащую белокурую рабыню. Эта девушка безусловно была прекрасным предметом человеческой собственности. Но сердце Тананды, само погрязшее в измене, было скорым на подозрение измены в других. Королева заговорила внезапно, голосом, в котором была едва прикрыта угроза:

— Говори, девка! Зачем Тутмес послал тебя во дворец?

— Я… Я не знаю — где я? — Кто Вы? — Диана говорила тонким, высоким голосом, как ребенок.

— Я королева Тананда, дура! Теперь отвечай на мой вопрос.

— Я не знаю ответа, моя госпожа. Я знаю только, что господин Тутмес послал меня как подарок…

— Ты лжешь! Тутмес снедаем честолюбием. Поскольку он ненавидит меня, он не сделал бы мне подарок без скрытой причины. У него должно быть чтото на уме. Говори или хуже будет!

— Я… Я не знаю! Я не знаю! — запричитала Диана, разразившись слезами. Напуганная чуть ли не до безумия демоном Муру, она бы не заговорила даже если бы пожелала. Ее язык отказывался подчиняться мозгу.

— Разденьте ее! — приказала Тананда.

Тонкую одежду сорвали с тела Дианы.

— Привяжите ее! — сказала Тананда.

Диане связали запястья, веревку перебросили через балку у потолка и туго натянули конец так, что руки девушки вытянулись прямо у нее над головой.

Тананда встала, держа в руке кнут.

— Сейчас, — сказала она с жестокой усмешкой, — мы посмотрим что ты знаешь о планах нашего дорогого друга Тутмеса. Еще раз: будешь говорить?

Поскольку голос Дианы душили рыдания, она могла только покачать головой. Кнут просвистел и затрещал на коже немедийской девушки, оставив красный след по диагонали через спину. Диана издала пронзительный вопль.

— Что все это значит? — прозвучал низкий голос.

Конан, в кольчуге поверх джуббы, с мечом на поясе, стоял в дверях. Став близким с Танандой, он привык входить в ее дворец без объявления. У Тананды были любовники и раньше — убитый Амбула в том числе — но ни в чьих других объятиях она не находила такого экстаза и никакую другую связь она не выставляла напоказ так бесстыдно. Она никак не могла насытиться северным гигантом.

Сейчас, однако, она обернулась.

— Всего лишь северная сучка, которую Тутмес прислал мне как подарок — несомненно, чтобы сунуть мне кинжал под ребра или яд в вино, — выпалила она. — Я пытаюсь узнать от нее правду. Если тебе хочется заняться со мной любовью, приходи попозже.

— Это не единственная причина, по которой я пришел, — ответил он, хищно улыбаясь. — Есть еще маленькое государственное дельце. Что это за глупость — впустить черных во Внутренний Город наблюдать за сожжением Аахмеса?

— Какая глупость, Конан? Это покажет этим черным собакам, что со мной шутки плохи. Негодяя будут пытать так, что это запомнится на долгие годы. Так погибают все враги нашей божественной династии! Ты чтото имеешь против, — пожалуйста!

— Только одно: если ты впустишь во Внутренний Город тысячи кушитов и потом возбудишь их кровожадность зрелищем пыток, то немного времени понадобится, чтобы разразилось новое восстание. Ваша божественная династия не дала им много поводов для любви.

— Я не боюсь этих черных мерзавцев!

— Может быть. Но я дважды спасал от них твою прелестную шейку, а на третий раз удача мне может изменить. Я попытался сказать это твоему министру Афари только что в его дворце, но он сказал, что это твой приказ и он ничего не может сделать. Я думаю, тебе стоило бы прислушаться к моему разумному совету, поскольку твои люди слишком боятся тебя чтобы сказать чтонибудь, что могло бы тебе не понравиться.

— Я не сделаю ничего подобного. А теперь убирайся отсюда и не мешай мне работать, если не хочешь сам взяться за кнут.

Конан подошел к Диане.

— У Тутмеса есть вкус, — сказал он. — Но у девчонки страх затмил мозги. Ни один рассказ, который ты из нее вытащишь, не стоит внимания. Дай ее мне и я покажу, что может сделать немного доброты.

— Тебе, милый? Ха! Занимайся своими делами, Конан, а я буду заниматься своими. Тебе следует расставить по постам стражников к сегодняшнему сборищу. — Тананда резко обратилась к Диане: — А теперь говори, шлюха, будь ты проклята!

Кнут просвистел, когда она занесла руку назад, приготовившись нанести новый удар.

Двигаясь с не требующей усилий скоростью льва, Конан схватил Тананду за запястье и вывернул кнут из ее руки.

— Отпусти меня! — закричала она. — Как ты смеешь применять ко мне силу? Да я тебя… Я… я…

— Ты меня что? — сказал Конан спокойно. Он бросил кнут в угол, вытащил свой кинжал и перерезал веревку, которой были связаны руки Дианы. Слуги Тананды обменялись неловкими взглядами.

— Подумайте о своем королевском достоинстве, Ваше Высочество! — усмехнулся Конан, беря Диану на руки. — Не забывайте, что пока я стою во главе стражи у Вас, по крайней мере, есть один шанс. А без меня… ладно, Вы сами знаете ответ. Увидимся во время казни.

Он пошел к двери, неся немедийскую девушку. Вскрикнув от ярости, Тананда подняла отброшенный кнут и швырнула его вслед за Конаном. Кнутовище ударилось о его широкую спину и кнут упал на пол.

— Только потому что у нее такая же как у тебя кожа, похожая на рыбье пузо, ты предпочитаешь ее мне! — прокричала Тананда. Ты еще пожалеешь о своей дерзости!

С грохочущим смехом Конан вышел из комнаты. Тананда опустилась на пол, колотя по мрамору кулаками и плача от досады.

Через некоторое время Шубба, который правил повозкой Тутмеса, направляясь к дому своего хозяина, проезжал мимо жилища Конана. Он был удивлен, увидев как Конан с обнаженной девушкой на руках входит через переднюю дверь. Шубба тряхнул поводьями и поспешил своей дорогой.

6. Темное совещание

От наступающих сумерек зажгли первые лампы, когда Тутмес сел в своей комнате вместе с Шуббой и Муру, высоким кордофским колдуном. Шубба, беспокойно поглядывая на своего хозяина, закончил свой рассказ.

— Я вижу, что недооценивал в полной мере подозрительность Тананды, — сказал Тутмес. — Жалко терять такой многообещающий инструмент как эта немедийская девушка, но не все стрелы попадают в цель. Вопрос, однако, вот в чем: что нам делать дальше? Ктонибудь видел Эджира?

— Нет, мой господин, — сказал Шубба. — Он исчез после того как затеял этот бунт против Тананды, довольно благоразумно, я бы сказал. Некоторые говорят, что он покинул Мероэ; некоторые говорят, что он скрывается в храме Джуллаха, занимаясь ворожбой день и ночь.

— Если бы наша божественная королева обладала мудростью червя, — усмехнулся Тутмес, — она бы захватила этот дом дьявола с помощью нескольких крепких стражников и повесила жрецов под потолком их собственного дома. — Два его слушателя вздрогнули и в замешательстве скосили глаза. — Я знаю, вы все запуганы их заклинаниями и привидениями. Ладно, давайте подумаем. Девушка для нас теперь бесполезна. Если Тананде не удалось выжать из нее секреты, то Конан сделает это более нежными методами, а в его доме она в любом случае не узнает ничего из того, что нас интересует. Она должна немедленно умереть. Муру, ты можешь послать своего демона в дом Конана пока он командует своими стражниками сегодня вечером, чтобы прикончить эту девку?

— Это я могу, хозяин, — ответил кордофец. — Не стоит ли мне приказать ему оставаться там до возвращения Конана и убить его тоже? Потому что я вижу, что Вы никогда не станете королем, пока жив Конан. Пока он занимает свой нынешний пост, он будет сражаться как дьявол чтобы защитить королеву, свою любовницу, потому что он обещал это делать, независимо от того что они временами ссорятся.

Шубба добавил:

— Даже если мы избавимся от Тананды, Конан все равно будет стоять у нас на пути. Он мог бы сам стать королем. Да он сейчас и так практически некоронованный король Куша — наперсник и любовник королевы. Его стражники любят его и клянутся, что несмотря на его белую кожу он на самом деле такой же как они черный человек внутри.

— Хорошо, — сказал Тутмес. — Давайте отделаемся от обоих одновременно. Я буду наблюдать за казнью Аахмеса на главной площади, так что никто не сможет сказать, что я приложил руку к этому убийству.

— Почему бы не послать демона и к Тананде тоже? — спросил Шубба.

— Время еще не пришло. Сначала я должен заручиться поддержкой других представителей знати, а это нелегко будет сделать. Кроме того, слишком многие из них воображают себя королями Куша. Пока моя фракция не станет сильнее, я так же непрочно буду сидеть на троне как Тананда сейчас. Поэтому я довольствуюсь выжиданием, позволяя ей, однако, повеситься от собственных перегибов.»

7. Судьба королевства

На главной площади Внутреннего Города к столбу, установленному в центре, привязали Принца Аахмеса. Аахмес был полным молодым человеком с коричневой кожей, чья полная невинность в политических делах, казалось, и позволила Афари поймать его в ловушку с помощью ложного обвинения.

Костры в углах площади и линии факелов освещали адскую сцену. Между столбом и королевским дворцом стоял низкий помост, на котором сидела Тананда. Вокруг помоста в три ряда были выстроены королевские стражники. Костры освещали красным светом длинные острия их копий, щиты из слоновьей кожи и перья головных уборов.

С одной стороны площади на своей лошади сидел Конан, возглавляя отряд конных стражников с поднятыми вверх пиками. Вдалеке сквозь нагромождение туч пробивалась молния.

В центре, где был привязан господин Аахмес, большее количество стражников поддерживало свободное пространство. Здесь королевский палач разогревал свои профессиональные инструменты над небольшой жаровней. Остальная часть площади была забита большей частью населения Мероэ, смешавшейся в одну большую однородную толпу. Факелы высвечивали светлые белки глаз и зубы на фоне темной кожи. Тутмес и его слуги образовали плотную группу в первом ряду.

Конан осматривал толпу, полный темных предчувствий. Пока все шло организованно, но кто знает, что может случиться, когда всколыхнутся примитивные страсти? Необъяснимая тревога сидела занозой в глубине его мозга. Время шло и эта тревога окрепла, не относительно своенравной королевы, но относительно немедийской девушки, которую он оставил в доме. Он оставил ее с единственной служанкой, черной женщиной, потому что все стражники были нужны ему для присмотра за сборищем на этой площади.

За несколько часов, в течение которых он знал Диану, Конану она очень понравилась. Милая, нежная и, возможно, даже девственная, она во всем контрастировала с вспыльчивой, бурной, страстной, жестокой, чувственной Танандой. Быть любовником Тананды было, конечно, волнительно, но со временем Конан начал думать, что он предпочел бы когото более бурного для перемены. Зная Тананду, он не исключал с ее стороны того, что она пошлет когонибудь из своих слуг чтобы убить Диану, пока Конан занят чемто другим.

В центре площади палач раздувал свою маленькую угольную жаровню. Он поднял инструмент, который светился ярковишневым светом в темноте. Он приблизился к заключенному. Конану не было слышно сквозь ропот толпы, но он знал, что палач спрашивает Аахмеса о подробностях заговора. Пленник отрицательно качал головой.

Как будто какойто голос звучал в голове Конана, требуя от его немедленного возвращения домой. В гиборейских краях Конан слышал рассказы жрецов и философов. Они спорили о существовании духовхранителей и о возможности прямого общения одного мозга с другим. Будучи убежденным, что все эти люди сумасшедшие, он не уделил этому много внимания в то время. Теперь, однако, он подумал, что знает о чем они говорили. Он попытался отделаться от этого чувства как от простой выдумки, но оно вернулось, более сильное чем прежде.

Наконец Конан сказал своему адъютанту:

— Монго, возьми командование на себя пока я не вернусь.

— Куда Вы, господин Конан? — спросил черный.

— Проедусь по улицам, проверю не собралась ли где банда разбойников под покровом темноты. Держи все под контролем; я скоро вернусь.

Конан развернул своего коня и выехал с площади. Толпа расступилась, чтобы дать ему проехать. Чувство в его голове стало еще сильнее. Он пустил коня легким галопом и вот уже натянул поводья у входа в свое жилище. Прозвучал негромкий раскат грома.

В доме было темно, за исключением одного огонька с задней стороны. Конан спешился, привязал коня и вошел в дом, держа руку на рукоятке меча. В то же мгновение он услышал испуганный крик, в котором он узнал голос Дианы.

Со страшными проклятиями Конан ринулся в дом, выдергивая на ходу меч. Крик доносился из жилой комнаты, в которой было темно, если не считать случайных лучей одинокой свечи, которая горела на кухне.

В дверях жилой комнаты Конан остановился, прикованный к месту открывшейся ему сценой. Диана съежилась на низком диванчике, устланном шкурами леопардов и ее белые конечности были открыты сбившейся в беспорядке шелковой одеждой. Ее голубые глаза округлились от ужаса.

Висящий в центре комнаты серыми кольцами туман сгущался и обретал форму. Этот бурлящий туман уже отчасти воплотился в массивную чудовищную фигуру с покатыми волосатыми плечами и толстыми животными конечностями. Конан заметил уродливую голову создания с покрытым щетиной, похожим на свиное, рылом и с усеянными клыками, чавкающими челюстями.

Чудовище затвердевало в прозрачном воздухе, материализуясь под действием какойто демонической магии. Первобытные легенды всплыли в мозгу Конана — рассказываемые шепотом истории об ужасных волочащих ноги созданиях, которые крались в темноте и убивали с нечеловеческой яростью. На полудара сердца его атавистические страхи заставили его колебаться. Потом, взревев от ярости, он прыгнул вперед, чтобы дать бой — и перелетел через тело черной женщины, которая потеряла сознание и лежала сразу за дверью. Конан упал, распластавшись, и меч вылетел из его руки.

В ту же секунду чудовище со сверхъестественной быстротой обернулось и пустилось за Конаном гигантскими прыжками. Поскольку Конан лежал на полу, демон пронесся над его телом и ударился о стену, отделявшую комнату от зала.

Через мгновение сражающиеся были снова на ногах. Когда чудовище снова прыгнуло на Конана, вспышка молнии через окно осветила его огромные клыкирезцы. Киммериец уткнулся левым локтем ему под челюсть, пока сам ощупью искал правой рукой свой кинжал.

Волосатые лапы чудовища обхватили тело Конана с раздавливающей силой; спина человека поменьше была бы переломлена. Конан услышал как трещит его одежда под впившимися тупыми когтями и пара колец его кольчуги лопнула с резким металлическим звуком. Хотя вес чудовища был примерно такой же, как вес киммерийца, сила его была невероятной. Конан напряг все свои мускулы, но чувствовал, что левое предплечье понемногу отводится назад так, что вытянутые челюсти все больше приближались к его лицу.

В полумраке эти двое топтались и метались из стороны в сторону как партнеры в какомто гротескном танце. Конан нащупывал свой кинжал, а демон все ближе подводил свои клыки. Конан сообразил, что его пояс, должно быть, съехал и поэтому до кинжала не дотянуться. Он почувствовал, что даже его титанические силы убывают, как вдруг чтото холодное втолкнулось в его ищущую правую руку. Это была рукоятка меча, который подобрала Диана и теперь сунула ему.

Конан отвел назад правую руку, пока не почувствовал, что кончик меча уткнулся в тело его противника. И тогда он воткнул меч. Кожа чудовища, казалось, была неестественной прочности, но могучий толчок вогнал лезвие по назначению. Чавкая в спазмах своими челюстями, создание издало животный рев.

Конан колол снова и снова, но волосатое животное, казалось, даже не чувствует укусов стали. Демонические руки стянулись вокруг Конана в еще более тесном, ломающем кости объятии. Челюсти с зубами как резцы все больше приближались к его лицу. Еще большее количество звеньев его кольчуги разъединилось с музыкальным звоном. Грубые лапы рвали его рубаху и прорвали кровавые борозды на его покрытой потом спине. Липкая жидкость из ран чудовища, которая не была похожа ни на какую нормальную кровь, сбегала впереди по одежде Конана.

Наконец, соединив ноги и упершись ими в живот чудовища со всей оставшейся в нем силой, Конан вырвался. Пошатываясь, он встал на ноги и кровь капала с него. Когда демон опять затопал в его сторону, размахивая своими обезьяньими лапами, готовясь опять обхватить его, Конан, взявшись за рукоятку меча обеими руками, отчаянной дугой размахнулся мечом. Клинок вонзился в шею чудовища и наполовину рассек ее. Могучий удар обезглавил бы двух или трех противниковлюдей сразу, но ткани демона были прочнее чем у простых смертных.

Демон, шатаясь, завалился назад и упал на пол. Когда Конан стоял, тяжело дыша, с клинком, с которого капало, Диана обхватила руками его шею.

— Я так рада… я молилась, чтобы Иштар послала тебя…

— Ну, ну, — сказал Конан, успокаивая девушку грубыми ласками. — Я может и выгляжу готовым к могиле, но я все еще могу…

Он прервался, широко раскрыв глаза. Мертвое чудовище поднялось и его уродливая голова закачалась на наполовину перерубленной шее. Оно шаткой походкой направилось к двери, споткнулось о тело все еще лежавшей в обмороке служанкинегритянки и побрело в ночь.

— Кром и Митра! — выдохнул Конан. Оттолкнув девушку в сторону, он проворчал: — Потом, потом! Ты хорошая девушка, но я должен проследить за этой тварью. Это тот самый демон ночи, о котором ходят разговоры, и, клянусь Кромом, я узнаю откуда он приходит!

Он пошатываясь вышел и обнаружил, что его конь исчез. Длина поводьев, идущих к привязному кольцу, говорила о том, что животное порвало привязь в панике при появлении демона.

Через некоторое время Конан снова очутился на площади. Когда он пробивал себе путь сквозь толпу, которая уже ревела от волнения, он увидел, что чудовище зашаталось и упало перед высоким кордофским колдуном из свиты Тутмеса. В своей агонии оно положило голову у ног чародея.

Крики гнева раздались из толпы, которая узнала в этом чудовище демона, который на протяжении многих лет наводил ужас на Мероэ время от времени. Хотя стража попрежнему пыталась силой удержать свободное пространство вокруг столба пыток, с боков и сзади тянулись руки чтобы повалить Муру. В поднявшемся реве замешательства Конан услышал обрывки фраз: «Убейте его! Он хозяин демона! Убейте его!»

Внезапно наступила тишина. На открытом пространстве вдруг появился Эджир; его бритая голова была раскрашена в виде черепа. Как будто он какимто образом перепрыгнул через головы толпы, чтобы приземлиться на свободном пространстве.

— Почему же убивать инструмент, а не человека, который держит его в руках? — крикнул он. Он показал на Тутмеса. — Вот стоит тот, кому служил кордофец! По его приказу демон убил Амбулу! Мои духи сказали мне в тишине храма Джуллаха! Убейте его тоже!

Когда еще большее количество рук стащило на землю кричащего Тутмеса, Эджир показал на помост, где сидела королева.

— Убейте всех господ! Сбросьте ваши оковы! Убейте хозяев! Будьте снова свободными людьми, а не рабами! Убейте, убейте, убейте!

Конан едва устоял на ногах, когда толпа начала метаться из стороны в сторону, распевая: «Убейте, убейте, убейте!» То в одном, то в другом месте кричащего господина валили на землю и разрывали на куски.

Конан пробивался к своим конным стражникам, с помощью которых он все еще надеялся очистить площадь. Но потом поверх голов он увидел то, что изменило его планы. Один из королевских стражников, который стоял спиной к помосту, повернулся и метнул копье прямо в королеву, которую он должен был защищать. Копье прошло сквозь ее восхитительное тело как сквозь масло. Когда она осела на своем месте, еще для дюжины копий она стала мишенью. С падением их правительницы конные стражники присоединились к остальным своим соплеменникам в уничтожении правящей касты.

Через некоторое время Конан, избитый и взъерошенный, но с новой лошадью, появился у своего жилища. Он привязал животное, ринулся внутрь и принес из тайника мешок с монетами.

— Пошли! — рявкнул он Диане. — Захвати буханку хлеба! В каком холодном нифлхеймском аду мой щит? А, вот он!

— Ты разве не хочешь забрать все эти прелестные вещи…

— Нет времени; с коричневыми покончено. Поедешь, сидя у меня за спиной и будешь держаться за мой пояс. Ну, залезай же!

С двумя седоками лошадь тяжелым галопом проскакала по Внутреннему Городу сквозь толпу грабителей и мятежников, преследователей и преследуемых. Какойто человек, который попытался схватить их лошадь за уздечку, был сбит с ног и растоптан лошадью с криком и хрустом костей; другие люди безумно шарахались в сторону, освобождая дорогу. Они выехали за большие бронзовые ворота, а за спиной у них дома знати вспыхивали желтыми пирамидами пламени. Над головой блеснула молния, загрохотал гром и дождь хлынул водопадом.

Через час дождь перешел в изморось. Лошадь шла медленным шагом, выбирая дорогу в темноте.

— Мы все еще на стигийской дороге, — проворчал Конан, пытаясь пронзить взглядом темноту. — Когда дождь кончится, мы сделаем остановку, чтобы просохнуть и немного поспать.

— Куда мы едем? — сказала Диана высоким нежным голосом.

— Я не знаю; но я устал от черных стран. С этими людьми ничего нельзя делать; они такие же ограниченные и тупоголовые как варвары моей северной страны — киммерийцы, как Эзир и Ванир. Я хочу еще раз попытать счастья в цивилизации.

— А что будет со мной?

— А что ты хочешь? Я могу отправить тебя домой или оставить со мной, что тебе больше понравится.

— Мне кажется, — сказала она тихо, — что если бы не сырость и все прочее, мне нравится все как оно есть.

Конан молча усмехнулся в темноте и пустил лошадь рысцой.

Ястребы над Шемом

После событий, описанных в рассказе «Морда в темноте», Конан, разочарованный своими достижениями в черных странах, предпринимает путешествие на север через пустыни Стигии к зеленым долинам Шема. Во время этого перехода ему помогает его репутация. Вскоре он оказывается в армии Сумуаби, короля одного из южных городовгосударств Акхарии. Изза предательства Отбаала, кузена сумасшедшего короля Пелиштии Акхирома, акхарские войска попадают в ловушку и погибают. Все кроме Конана, выжившего, чтобы выследить предателя в столице Пелиштии Асгалуне.

Высокая фигура в белом плаще кружила, глухо чертыхаясь, не выпуская рукоятки ятагана. Нелегко ему было идти ночными улицами столицы шемитской Пелиштии. В этих темных извилистых переулках невзрачного речного квартала всякое могло случиться.

— Зачем ты идешь за мной, пес?

Голос был грубый. Шемитские гортанные звуки смешивались с гирканским акцентом.

Другая высокая фигура, также в белом шелковом плаще, но без остроконечного шлема, возникла из темноты.

— Ты сказал — «пес»?

Акцент отличался от гирканского.

— Да, пес. Ты следил за мной...

Прежде чем гирканец успел договорить, другой сделал ослепительный рывок атакующего тигра. Гирканец схватился за меч, но прежде чем успел обнажить его, удар огромного кулака поразил его голову. Если бы не мощное телосложение гирканца и не защита кольчуги, свисавшей со шлема, его шея была бы сломана. Даже без этого он как подкошенный полетел на мостовую. Меч загремел о камни.

Когда гирканец начал мотать головой и приходить в себя, он увидел над головой своего преследователя с обнаженной саблей. Незнакомец сказал громовым голосом:

— Я никого не преследую и не позволю называть себя псом! Ты понял, пес!

Глаза гирканца искали меч. Он уже был отброшен на безопасное расстояние. Он пытался выиграть время, чтобы вернуть меч.

— Прошу прощения, если оскорбил тебя, но меня начали преследовать, как только стемнело. В темных переулках я слышал предательские шаги. Затем неожиданно появился ты. Место здесь подходящее для убийства.

— Иштар тебя возьми! Зачем ты мне нужен? Я заблудился. Никогда тебя не видел и надеюсь...

Крадущийся топот ног заставил его оглянуться и отскочить назад, чтобы видеть гирканца и пришельцев перед собой.

Четыре огромных фигуры замаячили во мраке. Их мечи поблескивали в тусклом свете звезд. На черных лицах мерцали белые зубы и глазные яблоки.

На мгновение все застыли в ожидании. Затем один из них пробормотал с плавным акцентом черного королевства:

— Кто из них наш пес? Оба одеты одинаково, а в темноте вообще как близнецы.

Другой, возвышавшийся над остальными на полголовы, сказал:

— Зарежем обоих. Не ошибемся и не оставим свидетелей.

С этими словами четверо негров молча двинулись вперед. Незнакомец в два прыжка достиг места, где лежал меч. Крикнув «Держи!» он швырнул его гирканцу. Тот подхватил оружие. С клятвенным рыком незнакомец ринулся на приближавшихся негров.

Великан кушит и его приятель были блокированы, тогда как два других побежали за гирканцем. Незнакомец с той же кошачьей скоростью прыгнул вперед не дожидаясь атаки. Быстрое обманное движение, звон стали и молниеносный удар сносит с плеч голову меньшего негра. Пока он наносил удар, то же самое делал и великан. Мощный взмах кисти мог перерубить его пополам.

Но, несмотря на свой рост, незнакомец двигался быстрее лезвия меча. Он лишь услышал свист клинка, когда пригнулся к земле, чтобы пропустить ятаган над собой. Пока он сидел на корточках перед своим противником, он ударил по его ногам. Лезвие вонзилось в мускулы и кости. Пока негр, пошатнувшись, размахнулся для следующего удара, незнакомец вскочил под его руку и по самую рукоятку вонзил клинок в его грудь. Кровь фонтаном хлынула на руку незнакомца. Описав кривую, ятаган упал на землю, отсекая его стынущий взгляд под металлическим шлемом. Умирающий гигант осел на землю.

Незнакомец освободил клинок и помчался. Гирканец хладнокровно встретил атаку двоих негров, медленно отступая, чтобы держать их перед собой. Неожиданно он поразил одного в грудь и плечо, так что тот уронил меч и со стонами упал на колени. Падая, он схватил противника за колени и повис на них как пиявка. Гирканец тщетно пытался сбросить его. Могучие черные руки с железными мускулами намертво зажали его ноги, тогда как оставшийся негр удвоил ярость своих ударов.

Кушитский воин как раз собрался нанести связанному гирканцу неотразимый удар, когда услышал за спиной топот ног. Прежде чем он успел оглянуться сабля незнакомца вонзилась в него с такой неистовой силой, что наполовину вышла у него на груди. Эфес толкнул его в спину. Жизнь с криком покинула его тело.

Гирканец обрушил рукоятку меча на голову второго негра и освободился от его трупа. Он повернулся к незнакомцу, вынимавшему саблю из пронзенного тела.

— Зачем ты пришел мне на помощь после того, как чуть не снес мне голову?

Тот пожал плечами.

— На нас напали воры. Судьба сделала нас союзниками. Теперь, если хочешь, мы можем продолжить нашу ссору. Ты сказал, что я шпионил за тобой.

Гирканец торопливо ответил:

— Я вижу, что ошибся и прошу прощения. Теперь я знаю, кто следил за мной.

Он вытер и вложил в ножны свой меч. Затем стал наклонился над каждым трупом по очереди. Дойдя до тела великана, он остановился и проворчал:

— Сохо! Меченосец Келука! Знатный лучник, чье древко украшено жемчужинами!

Он вывернул с вялого пальца тяжелое, украшенное орнаментом кольцо и спрятал его в кушак. Затем взял его за одежду.

— Брат, помоги мне убрать эту падаль, чтобы не возникло лишних вопросов.

Незнакомец взял по окровавленному сюртуку в каждую руку и потащил их вслед за гирканцем вниз по темному переулку, в котором возвышался фундамент заброшенного колодца. Трупы полетели в пропасть. Послышался их мрачный всплеск гдето глубоко внизу. Гирканец улыбнулся с облегчением.

— Боги сделали нас союзниками. Я перед тобой в долгу.

— Ничего ты мне не должен, — мрачно ответил он.

— Слова не сдвинут гору с места. Я Фарук, лучник гирканской конницы Маздака. Пойдем со мной в более подходящее место, где мы сможем поговорить. Я не держу на тебя зла за твой удар, хотя, признаюсь, моя голова все еще гудит.

Незнакомец неохотно спрятал в ножны свою саблю и последовал за гирканцем. Их путь лежал через мрак дымных переулков и узких извилистых улиц. Асгалун поражал контрастами великолепия и упадка, где между грязных руин прошлых веков возвышались роскошные дворцы. Сразу за стенами запретного города, где жил король Акхиром и его придворные, ютились окраины.

Мужчины подошли к более новому и респектабельному кварталу, где решетчатые окна нависающих балконов почти смыкались над головой.

— Во всех магазинах темно, — проворчал незнакомец. — Несколько дней назад город освещался так ярко, как днем от заката до восхода.

— Один из капризов Акхирома. Теперь у него другой каприз: чтобы в Асгалуне вообще не зажигали огней. Что будет завтра — одному Птеору известно.

Они остановились перед кованой дверью под тяжелой каменной аркой и гирканец осторожно постучал в нее. Изнутри отозвался чейто голос, на который гирканец ответил паролем. Дверь отворилась и он протиснулся в кромешную темноту, увлекая за собой своего компаньона. Дверь за ними закрылась. Тяжелая кожаная занавеска была отодвинута, обнажая освещенный лампой коридор и перепуганного старикашемита.

— Старый солдат занялся торговлей вином, — сказал гирканец. — Отведи нас в комнату, где мы могли бы побыть одни, Кханон.

— Большинство комнат свободны, — проворчал Кханон, хромая перед ними. — Я пропащий человек. Мужчины боятся дотронуться до бокала, так как король запретил вино. Да покарает его Птеор!

Незнакомец с любопытством заглянул в большие комнаты, которые они проходили, где ели и пили мужчины. Большинство посетителей Кханона были типичными пелиштимами: коренастые и смуглые с орлиными носами и кучерявыми иссинячерными бородами. Изредка здесь можно было встретить мужчин более стройного телосложения, пришедших из пустынь восточного Шема, а также гирканцев или черных кушитов из наемной армии Пелиштии.

Кханон отвел их в маленькую комнату, где расстелил для них маты. Он поставил перед ними огромное блюдо с фруктами и орехами, налил вина из бурдюка и поковылял в сторону, бормоча чтото невнятное.

— Пелиштия переживает тяжелые времена, брат, — протяжно сказал гирканец, жадно глотая вино Кироса. Он был высоким человеком, худощавым, но крепко сбитым. Проницательные черные глаза, немного косящие, придавали его желтоватому лицу беспокойное выражение. Его нос с горбинкой нависал над тонкими черными висящими усами. Его простой плащ был из дорогой ткани, а заостренный шлем украшен серебром. Рукоятка его ятагана была усеяна драгоценными камнями.

Он смотрел на человека, такого же высокого как сам, но совсем непохожего на него. Он был плотнее и шире в плечах. У него было телосложение горца. Под белой чалмой его широкое коричневое лицо, еще моложавое, но уже покрытое шрамами, было гладко выбритым. Его сложение было легче, чем у гирканца, а в смуглости лица было больше от загара, чем от природы. Его холодные голубые глаза хранили печать пережитых бурь. Он залпом выпил свое вино и облизался.

Фарук усмехнулся и снова наполнил его бокал.

— Ты здорово дерешься, брат. Если бы гирканцы Маздака не были такими завистливыми к пришельцам, ты бы стал отличным воином.

Тот лишь заворчал в ответ.

— Так кто же ты? — настаивал Фарук. — Я ведь сказал, кто я такой.

— Я Ишбак, зуагирец из восточных пустынь.

Гирканец запрокинул голову и громко засмеялся. На что тот сказал нахмурившись:

— Что здесь смешного?

— Ты думаешь я поверил?

— Ты хочешь сказать, что я лгу? — зарычал незнакомец.

Фарук усмехнулся.

— Ни один зуагирец не говорит на пелиштинском с таким акцентом как у тебя. Так как зуагирцы говорят на диалекте шемитского языка. Более того, во время схватки с кушитами, ты обращался к неизвестным богам: Крому и Мананану, имена которых я слышал раньше от северных варваров. Не бойся, я перед тобой в долгу и умею держать язык за зубами.

Незнакомец привстал, схватившись за рукоятку меча. Фарук лишь отхлебнул немного вина. После минутного напряжения незнакомец снова сел на место. Он сказал в смущении:

— Пожалуйста. Я Конан Киммериец, служил в армии короля Акхарии Сумуаби.

Гирканец усмехнулся и набил рот виноградом. Прожевывая, он сказал:

— Дорогой Конан, ты никогда не сможешь быть шпионом. Ты слишком вспыльчив и открыт. Что привело тебя в Асгалун?

— Месть.

— Кто твой враг?

— Анакиец по имени Отбаал, гнить его костям!

Фарук присвистнул.

— Клянусь Птеором, ты нацелился на большую шишку! Знаешь ли ты, что этот человек — генерал анакийских войск короля Акхирома?

— О Кром! Это ничего не меняет, даже если бы он был мусорщиком.

— Что он тебе сделал?

Конан стал рассказывать:

— Народ Анакии восстал против своего короля, который был еще глупее, чем Акхиром. Они попросили помощи у соседней Акхарии. Сумуаби надеялся, что им удастся победить и выбрать нового, более дружественного королясоседа, поэтому он набирал добровольцев. Пятьсот воинов отправились на помощь анакийцам. Но этот проклятый Отбаал вел двойную игру. Он поднял мятеж, призывая врагов короля к открытой битве. А затем передал восставших в руки его армии. Почти всех их перебили.

Отбаал также знал о нашем приходе. Поэтому устроил нам ловушку. Ничего не подозревая, мы попали в нее. Я один спасся, притворившись мертвым. Остальные либо пали на поле битвы, либо были подвергнуты самым страшным пыткам, на которые были способны королевские палачи. Его унылые голубые глаза сузились.

Мне приходилось воевать и раньше. Но на этот раз я поклялся отмстить Отбаалу за моих друзей. Когда я вернулся в Акхарию, то узнал, что он, испугавшись народа, бежал из Анакии и прибыл сюда. Как ему удалось так быстро возвыситься?

— Он — кузен короля Акхирома, — сказал Фарук. Хотя — Акхиром по национальности пелиштиец, он также кузен короля Анакии и поэтому получил этот трон. Короли этих шемитских городовгосударств все в какойто степени родственники, что делает их войны похожими на семейные раздоры, имеющими еще более тяжелые последствия. Как долго ты пробыл в Асгалуне?

— Всего несколько дней. Этого правда хватило, чтобы понять, что король сумасшедший. Запретить вино! — Конан сплюнул.

— Ты еще не все знаешь. Акхиром действительно сумасшедший и люди стонут под его пятой. Он держится у власти с помощью трех группировок наемных войск. С их помощью он сверг и убил своего брата, бывшего королем. Первую, анакийскую, он сформировал, находясь в ссылке при дворе Анакии. Вторая состоит из черных кушитов. Под командованием своего генерала Имбалайо она ежегодно пополняется новыми силами. Третью группировку составляет гирканская конница, в которой я служу. Ею командует генерал Маздак. Между ним, Имбалайо и Отбаалом столько ненависти и зависти, что ее хватило бы на дюжину войн. Ты испытал ее в сегодняшней схватке.

— Год назад Отбаал пришел сюда нищим странником.

Он возвысился отчасти благодаря родству с Акхиромом, а отчасти с помощью интриг офирской рабыни по имени Руфия, которую он выиграл у Маздака, а когда протрезвел отказался вернуть. Это одна из причин неприязни между ними. За Акхиромом также стоит женщина. Это Зерити Стигийская, ведьма. Говорят, он свихнулся изза небольших доз яда, которыми она его пичкала, чтобы удержать под своим контролем.

Конан поставил свой кубок и в упор посмотрел на Фарука.

— И что же дальше? Ты предашь меня. А может и нет.

Перебирая в руках кольцо, снятое с Келуки, Фарук рассуждал:

— Я буду нем как могила. По простой причине: у меня к Отбаалу также есть долг. И если тебе удастся твоя месть или я смогу рассчитаться с ним, мой сон от этого станет лишь крепче.

Конан рванулся вперед. Его железные пальцы коснулись плеча гирканца.

— Ты говоришь правду?

— Пусть эти пузатые шемитские боги покарают меня своими горшками, если я лгу!

— Тогда я помогу тебе в твоей мести!

— Ты? Пришелец, не знающий ничего о секретах Асгалуна?

— Конечно! Это облегчает задачу. Здесь у меня нет никаких родственников. Мне можно доверять. Давай составим план. Где эта свинья и как можно добраться до нее?

Фарук был не из робкого десятка, но поначалу растерялся. Прошло несколько минут, прежде чем в его глазах загорелся мстительный огонек.

— Мне надо подумать, — сказал он. — Есть один способ, если хватит сноровки и дерзости...

Через некоторое время две фигуры в капюшонах остановились у группы пальм, росших среди руин ночного Асгалуна. Перед ними текли воды канала, за которым возвышалась городская бастионная стена из кирпичасырца. Фактически город представлял собой огромную крепость, в которой жили король со свитой и наемные войска. Простолюдин мог попасть туда только по пропуску.

— Мы сможем перелезть через стену, — прошептал Конан.

— И ничуть не приблизимся к своей цели, — ответил Фарук, чтото нащупывая в темноте.

— Здесь!

Конан смотрел как гирканец рылся в бесформенной куче мрамора.

— Это развалины древней гробницы, — пробормотал Фарук. — Но что это?

Он отодвинул широкую плиту, под которой оказалась лестница, уходящая в темноту. Конан нахмурился, его одолевали сомнения.

Фарук объяснил:

— Этот тоннель проходит под водами канала и ведет в дом Отбаала.

— Под каналом?

— Да. Когдато дом Отбаала был притоном короля Уриаза. Он спал на диване, плававшим в бассейне со ртутью, охраняемый дрессированными львами. Всеравно ему не удалось уйти от мести. Он построил тайные ходы во всех уголках своего дома. Прежде чем Отбаал занял дом, он принадлежал его сопернику Маздаку. Анакиец ничего не подозревает об этой тайне. Пойдем!

Зачехлив мечи, в полной темноте они стали пробираться вниз по каменной лестнице, а затем по горизонтальному тоннелю. Конан осторожно ощупывал стены. Они были выложены из огромных глыб камня. По мере их продвижения воздух становился сырым, а камни скользкими. Конан почувствовал как по спине потекли капли воды. Он вздрогнул и поморщился. Над ними текли воды канала. Через некоторое время влажность уменьшилась.

Фарук предостерегающе зашикал и они стали подыматься вверх по лестнице.

Наверху руки гирканца нащупали засов. Плита слегка отодвинулась и в тоннель проникла полоска мягкого света. Фарук протиснулся вперед и, пропустив Конана, задвинул плиту на место. Она ничем не отличалась от обычных плит, которыми был выложен подземный ход. Перед ними открылся просторный сводчатый коридор. Фарук закрывал лицо чалмой, жестами предлагая Конану сделать то же самое. Оставив сомнения, Фарук решительно зашагал по коридору. Киммериец, сжимая меч и оглядываясь по сторонам, последовал за ним.

Отодвинув занавеску из темного бархата, они очутились в сводчатой веранде из черного дерева, отделанного золотом.

Огромный негр в шелковой набедренной повязке, очнувшись ото сна, вскочил на ноги и выхватил огромный меч. Почемуто он не кричал. Они все поняли, когда увидели его открытый рот, зиявший пустотой.

— Тихо! — огрызнулся Фарук, уклоняясь от удара меча. Когда негр покачнулся от обманного удара, Конан подставил ему ножку. Тот растянулся на полу, а Фарук пронзил мечом его смуглое тело.

— Быстро и довольно тихо! — с улыбкой вздохнул Фарук. — Теперь за настоящей добычей.

Пока он осторожно пробовал открыть дверь, великанкиммериец согнулся для прыжка. Его глаза горели как у тигра на охоте. Дверь поддалась и они впрыгнули в комнату. Фарук закрыл за собой дверь и начал хохотать над человеком, с проклятиями вскакивавшего с кушетки. Лежавшая рядом женщина вскрикнула и приподнялась на подушках.

— Он в наших руках, брат!

Долю секунды Конан был захвачен зрелищем. Отбаал был высоким похотливым мужчиной. Его густые черные волосы были собраны на затылке в узел. Черная тщательно ухоженная борода лоснилась. Несмотря на поздний час он был полностью одет в шелковые шальвары и бархатный жилет, под которым поблескивала кольчуга. Он бросился к зачехленному мечу, лежавшему рядом с кушеткой.

Что касается женщины, то ее внешность была скорее приятной, нежели красивой: рыжеволосая, с широким веснушчатым лицом и карими глазами, светящимися умом. Она была крепко сложена. Плечи казались шире обычного. Большой бюст и полные бедра создавали впечатление огромной физической силы.

— На помощь! — заорал Отбаал. — Я окружен!

Фарук бросился было к нему, но затем отпрыгнул назад к двери, через которую они вошли. Краем уха Конан услышал шум в коридоре, а затем стук чегото тяжелого в дверь. Затем их мечи скрестились. Ночной воздух наполнился звоном стали. Дождем посыпались искры.

Оба противника атаковали, нанося яростные удары, поглощенные единственной целью — жизнью друг друга. За каждым ударом скрывалась несгибаемая воля. Они сражались молча. Когда они кружили по комнате Конан изза плеча Отбаала увидел, что Фарук удерживает плечами дверь. Удары снаружи становились все сильней. Они уже сорвали дверь с петель. Женщина исчезла.

— Ты справишься с ним? — спросил Фарук. — Если я отпущу дверь, сюда хлынут его рабы.

— Пока все идет хорошо, — проворчал Конан, отражая жестокий удар.

— Тогда поспеши. Я не смогу долго удерживать их.

Конан бросился вперед с новой силой. Теперь внимание анакийца было занято отражением киммерийского меча, который бил теперь как молот по наковальне. Непомерная сила и ярость варвара начала сказываться. Смуглое лицо Отбаала побледнело. Дыхание стало прерывистым, его клонило к земле. Кровь, струившаяся из ран, заливала его руки, бедра и шею. Конан также истекал кровью, но его бешеный натиск не ослабевал.

Отбаал был рядом со стеной, покрытой гобеленом, когда ему удалось резко уклониться от удара Конана. Потеряв равновесие от обманного удара, киммериец метнулся вперед. Острие его меча застряло между каменных плит стены. В тот же миг Отбаал со всей убывающей силой размахнулся, чтобы снести ему голову.

Но стигийская сталь, вместо того, чтобы треснуть, подобно обычному клинку, изогнулась и выпрыгнула из ловушки. Меч ударил по шлему Конана. Гнутое железо больно вонзилось ему в голову. Но, прежде чем Отбаал успел восстановить равновесие, тяжелый клинок Конана пробил кольчугу, тазовую кость и вонзился в позвоночник.

Анакиец пошатнулся и упал, задыхаясь от боли. Его внутренности вывалились на пол. Пальцы судорожно царапали ворс тяжелого ковра. Потом они застыли.

Конан, мокрый от крови и пота, в бешенстве продолжал вонзать меч в лежащее месиво. Он был слишком опьянен яростью, чтобы заметить, что его противник был мертв. Наконец, Фарук крикнул:

— Хватит, Конан! Пока они несут тяжелый таран, мы можем бежать.

— Как? — спросил Конан, смахивая кровь с глаз. Его голова продолжала кружиться от удара, пробившего ему шлем. Он сорвал с головы окровавленный шлем и швырнул его в сторону, обнажив коротко стриженную черную гриву. Алая струйка стекала ему на лоб, застилая глаза. Он нагнулся и оторвал полоску ткани с шальвар Отбаала, чтобы перевязать голову.

— В ту дверь! — сказал Фарук, показывая рукой. — Руфия убежала через нее, чертовка! Если ты готов, бежим!

Конан увидел за кушеткой потайную дверь. Она была задрапирована, но Руфия, спасаясь бегством не успела закрыть за собой дверь.

Гирканец достал из за пояса кольцо, снятое с руки черного убийцы Келуки. Рванувшись к потайной двери, он бросил его около трупа Отбаала. Конан последовал за ним. Ему пришлось наклониться и повернуться боком, чтобы протиснуться через дверь.

Они очутились в другом коридоре. Фарук вел Конана обходным путем, поворачивая и протискиваясь по лабиринту ходов до тех пор, пока Конан совершенно не запутался. Таким образом им удалось избежать армии домашних телохранителей, собравшихся у главного входа в спальню убитого. Один раз, проходя мимо комнаты, они услышали женские крики, но Фарук продолжал идти. Вскоре они достигли секретной плиты, вошли в подземный ход и стали идти ощупью в кромешной темноте, пока снова не очутились в заброшенной могиле.

Конан остановился, чтобы перевести дыхание и перевязать голову. Фарук спросил:

— Как твоя рана, брат?

— Простая царапина. Зачем ты бросил это кольцо?

— Чтобы перехитрить мстителей. Тарим! Жаль, что этой шлюхе удалось скрыться.

Конан сухо улыбнулся. Очевидно Руфия не считала Фарука своим спасителем. Картина, которая предстала перед его глазами за секунду до схватки, не покидала воображения. Такая женщина, думал он, очень подошла бы ему.

За стенами города начала распространяться потрясающая новость. Тем временем под балконами домов пробиралась фигура, закрытая шалью и капюшоном. Впервые за три года улицами Асгалуна пробиралась женщина.

Зная об опасности, она вздрагивала от каждой тени. Камни впивались в ступни ее бархатных комнатных тапочек. Уже три года сапожникам Асгалуна было запрещено изготовлять женские туфли. Король Акхиром издал закон, обязывающий женщин Пелиштии сидеть дома, подобно рептилиям в клетке.

Руфия, рыжеволосая офирка, бывшая фавориткой Отбаала, обладала большей властью, чем любая другая женщина Пелиштии. Кроме любовницы короля Зерити, конечно. Теперь же, пробираясь по ночному городу как отверженная, она страдала как никогда. Одна мысль жгла ей сердце: в одно мгновение плоды ее трудов рухнули под мечом врагов Отбаала.

Руфия принадлежала к типу женщин, привыкших брать троны своей красотой и умом. Она почти не помнила свой родной Офир, откуда ее выкрали в детстве катианские работорговцы. Аргосский магнат, воспитавший ее и принявший в свой дом, погиб в битве с шемитами. Четырнадцатилетним подростком Руфия попала в руки стигийского принца, слабого женоподобного юноши, которого она легко обвела вокруг своего маленького пальчика.

Через несколько лет из мифической земли, лежащей якобы за Вилайетским морем, пришли банды пиратов. Они напали на остров удовольствий принца, лежащий в верховьях Стикса. Там было все: кровавая бойня и огонь, грабеж и рухнувшие стены, смертельные крики и рыжеволосая девушка в объятиях капитана.

Руфия не погибла и не стала хныкающей игрушкой, так как привыкла управлять мужчинами. Маздак со своей бандой поступил на службу к Акхирому, так как его целью был захват Пелиштии у своего ненавистного брата. Тогда Руфия начала действовать.

Она не любила Маздака. Сардонический авантюрист, он был холоден и властен в обращении с женщинами. У него был большой гарем. Командовать или убедить его в чемто было практически невозможно. Так как Руфия не могла терпеть соперниц, она не очень расстроилась, когда узнала что Маздак проиграл ее своему сопернику Отбаалу.

Анакиец пришелся ей по вкусу. Несмотря на свою жестокость и лживость этот человек обладал силой, жизнеспособностью и умом. А главное им можно было управлять. Стоило лишь задеть его самолюбие. Руфия умело пользовалась этим.

Она подталкивала его вверх к сияющим вершинам служебной лестницы. И вот двое убийц в масках, неизвестно откуда взявшихся, убили его.

Охваченная горькими думами она подняла голову, когда чьято высокая фигура в капюшоне вышла изпод нависающего балкона и уставилась на нее. Были видны лишь глаза, почти светившиеся в темноте ночи. Она съежилась и вскрикнула от испуга.

— Женщина на улицах Асгалуна! — Голос был безжалостным и призрачным. — Разве это не против воли короля!

— Видит бог, я вышла на улицу не по своей воле, — сказала она. — Моего хозяина убили и я бежала от его убийц.

Незнакомец стоял как статуя, слегка наклонив голову. Руфия с нетерпением смотрела на него. Чтото мрачное и зловещее было в его фигуре. Он был похож скорее на мрачного пророка, задумавшегося о судьбах грешников, чем на человека слушающего случайного прохожего. Наконец, он поднял голову.

— Пойдем! — сказал он. — Я найду место для тебя.

Не оглядываясь он зашагал по улице. Руфия едва поспевала за ним. Она не могла ходить по улицам всю ночь, так как любой офицер мог лишить ее жизни за нарушение указа короля Акхирома. Может быть незнакомец вел ее еще в худшее рабство, но у нее не было другого выхода.

Несколько раз она пыталась заговорить с ним, но его мрачное молчание заставляло ее умолкнуть. Его неестественная отчужденность пугала ее. Один раз она заметила чьито фигуры, тайком пробирающиеся за ними.

— Нас преследуют какието мужчины!

— Не обращай на них внимания, — ответил человек жутким голосом.

Они молчали до тех пор, пока не достигли маленьких сводчатых ворот в высокой стене. Незнакомец остановился и чтото крикнул. Ему ответили изнутри. Ворота отворились и изза них показался немой раб с факелом. В его свете рост незнакомца в плаще неестественно увеличился.

— Но это... это же ворота большого дворца! — заикаясь сказала Руфия.

Вместо ответа он сбросил с головы капюшон, обнажив бледное овальное лицо и эти странные светящиеся глаза.

Руфия вскрикнула и упала на колени:

— Король Акхиром!

— Да, король Акхиром! Неверная грешница! — Его голос был похож на звон колокола. — Глупая и презренная женщина, непослушная указам Великого короля, Короля из королей, Короля Мира, да услышат нас боги! Которая погрязла в грехе и не прислушивается к законам любимца богов! Хватайте ее!

Тени, преследовавшие их, приблизились. Ими оказались отряд немых негров. Когда ее схватили, она потеряла сознание.

Офирка пришла в себя в комнате без окон. Сводчатые двери комнаты были закрыты на золотые засовы. Она дико оглянулась по сторонам и, увидев своего захватчика отшатнулась. Он стоял прямо над ней, поглаживая свою острую седеющую бороду, тогда как его ужасные глаза заглядывали прямо в ее душу.

— О, Шемитский Лев! — сказала она, задыхаясь и вставая на колени. — Пощади!

Она знала тщетность своей мольбы. Она ползала на коленях перед человеком, чье имя было проклятием Пелиштии. Он, ссылаясь на волю богов, приказал убить всех собак, вырубить все виноградники, весь виноград и мед сбросить в реку. Он запретил вино, пиво, азартные игры и считал малейшее неповиновение самым непостижимым из грехов. Переодевшись, он ходил по ночному городу и проверял как выполняются его приказы. Руфия машинально ползала по полу, пока он смотрел на нее немигающим взглядом.

— Богохульница! — прошептал он. — Дочь зла! О, Птеор! — закричал он, вознося руки к небу. — Какое наказание ты назначишь этому демону? Какой ужасной агонии, какой пытки будет достаточно для свершения правосудия! Дай мне твоей великой мудрости!

Руфия встала на колени и указала в лицо Акхирома.

— Зачем ты призываешь на помощь богов? — воскликнула она. — Обратись к Акхирому. Ты сам бог!

Он остановился, пошатнулся и бессвязно закричал. Затем он остановился и посмотрел на женщину. Ее лицо было бледным, глаза выпучены. Ужас ее положения усиливал ее актерские способности.

— Что ты видишь, женщина? — спросил он.

— Бог снизошел ко мне! В твоем облике, сияющий как солнце! Я сгораю, я умираю в сиянии твоей славы!

Она спрятала лицо в ладони и задрожала, еще больше согнувшись. Акхиром провел дрожащей рукой по своим бровям и лысине.

— О, да! — прошептал он. — Я бог! Я догадывался об этом. Я мечтал. Одному мне доступна мудрость вселенной. Теперь и смертная увидела это. Наконец, я прозрел. Я не простой служитель и выразитель воли богов. Я сам бог богов! Акхиром — земной бог Пелиштии. Фальшивого демона Птеора надо отбросить, а его статуи переплавить...

Опустив свой взгляд, он приказал:

— Встань, женщина и посмотри на своего бога!

Она повиновалась, ежась от его ужасного взгляда. Глаза Акхирома были окутаны пеленой. Казалось он впервые видит ее.

— Твой грех прощен, — переменил тон Акхиром, — так как ты первая увидела своего бога. Теперь ты сможешь служить мне в роскоши и великолепии.

Она распростерлась, целуя ковер у его ног. Он хлопнул руками. Поклонившись, вошел евнух.

— Быстро иди в дом Абдаштарта, главного служителя Птеора, — сказал он, глядя поверх головы слуги. Передай ему, что Акхиром теперь единственный истинный бог Пелиштии и скоро станет единственным настоящим богом всех народов на земле. Завтра будет начало всех начал. Идолы Птеора будут низвергнуты, а на их месте будут воздвигнуты статуи истинного бога. Должна быть провозглашена истинная вера, а жертва из ста самых благородных детей Пелиштии закрепит это торжественное событие...

У входа в Храм Птеора стоял Маттенбаал, первый помощник Абдаштарта. Почтенный Абдаштарт стоял со связанными руками в окружении двух темнокожих анакийских солдат. Его длинная белая борода покачивалась, пока он молился. Позади них другие солдаты готовили костер в основании огромного идола Птеора. У него была бычья голова и явно преувеличенные мужские достоинства. Невдалеке стояло огромное семиэтажное здание асгалунской пагоды, из которой священникам было удобно читать волю богов, обитающих на звездах.

Когда медная поверхность статуи раскалилась, Маттенбаал шагнул вперед, достал папирус и стал читать:

— Наш божественный король Акхиром — плоть от плоти ЯкинЯ, происшедшего от богов, когда они еще ходили по земле. Сегодня он является богом среди нас! И теперь я приказываю вам, послушным гражданам Пелиштии, признать, преклониться и молиться ему, величайшему из богов, Богу богов, Создателю Вселенной, Воплощению Божественной Мудрости, королю Богов. Слава Акхирому, сыну Азумелека, королю Пелиштии! Те же, кто, подобно низкому и упрямому Абдаштарту, в глубине сердца отвергает это откровение и отказывается преклониться перед настоящим богом, будет брошен в огонь вместе с идолом фальшивого Птеора!

Солдат дернул за медную дверь в животе статуи. Абдаштарт закричал:

— Он лжет. Этот король не бог, а сумасшедший смертный! Убейте богохульников праведного бога Пелиштии, могучего Птеора, пока он не отвернулся от своего народа...

В этот момент четверо анакийцев взяли Абдаштарта, как бревно, и швырнули его в открытую дверь ногами вперед. Его вопли были заглушены лязгом закрывающейся двери, через которую во времена кризисов те же солдаты бросали сотни детей Пелиштии под руководством того самого Абдаштарта. Из отверстий в ушах статуи повалил дым, а лицо Маттенбаала расплылось в самодовольной улыбке.

Толпа всколыхнулась и вздрогнула. В тишине раздался дикий вопль. Вперед выбежал заросший полуголый человек, пастух. С криком «Богохульник!» он швырнул камень, попавший его преосвященству прямо в челюсть и сломавший ему несколько зубов. Маттенбаал пошатнулся, по его бороде полилась кровь. С ревом толпа хлынула вперед. Высокие налоги, голод, тиранию, грабеж и резню — все терпел народ Пелиштии от своего сумасшедшего короля. Надругательство над религией было последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Степенные купцы превратились в сумасшедших, а раболепные нищие — в озверевших злодеев.

Камни посыпались градом, крик толпы усилился. Маттенбаала стали хватать за одежду. Одетые в доспехи анакийцы окружили его и, отбиваясь от толпы колчанами и древками копий, увели.

Бряцая оружием и звеня цепями сбруи, на улицу, ведущую к площади Птеора выехала кушитская конница. Всадники были в блестящих доспехах, на их головах были страусиные перья и львиные гривы. Белые зубы сияли на их темных лицах. Камни толпы отскакивали от их щитов из шкуры носорога. Они заставляли своих лошадей теснить толпу, нанося смертельные удары длинными копьями и кривыми лезвиями своих ятаганов. Люди падали и вопили под копытами лошадей. Бунтовщики побежали врассыпную по окрестным переулкам и магазинам, оставляя за собой площадь, усеянную корчащимися телами.

Черные всадники спрыгивали со своих лошадей и крушили двери магазинов и жилищ, возвращаясь с богатой добычей. Из домов доносились крики женщин. Рухнула решетка и фигура в белом выбросилась на улицу. Другой всадник, посмеиваясь, пронзил лежащее тело своей пикой.

Великан Имбалайо в пламенном шелке и полированной стали, ездил, покрикивая на своих воинов, собирая их с помощью тяжелого кнута. Они вскакивали на лошадей и выстраивались в шеренгу. Легким галопом они понеслись по улице, подняв на своих пиках окровавленные головы в назидание озверевшим асгалунцам, прятавшимся по своим норам и задыхающимся от ненависти.

Бездыханный евнух, принесший королю известие о восстании быстро был заменен другим, который бросился наземь и закричал:

— О божественный король, генерал Отбаал мертв! Слуги нашли его мертвым в своем дворце. Рядом с ним лежало кольцо меченосца Келуки. Анакийцы кричат, что он был убит по приказу генерала Имбалайо. Теперь они разыскивают Келуку в кушитском квартале и мстят за него!

Руфия, подслушивая за занавеской, чуть не вскрикнула. Отрешенный взгляд Акхирома остался неподвижным. Погруженный в свои мысли, он сказал:

— Пусть гирканцы разъединят их. Семейные ссоры не должны касаться жизни бога. Отбаал мертв, зато Акхиром будет жить вечно. Другой человек поведет анакийцев. Пусть кушиты занимаются толпой, пока они не осознают, что атеизм — это грех. Судьбой дано, чтобы я явился перед миром в огне и крови, пока передо мной не склонятся все племена земли! Можешь идти.

На мятущийся город опускалась ночь. Конан шагал по улицам, прилегающим к кварталу кушитов. Его рана уже заживала. В этой части города, занимаемой преимущественно солдатами, по неписанному приказу горели огни, двери конюшен были открыты. Беспорядки продолжались целый день. Толпа напоминала многоглавого змея: в одном месте ее давили, но она появлялась в другом. Копыта кушитской конницы разбрызгивали кровь, грохоча из одного района города в другой.

По улицам теперь ходили лишь вооруженные люди. Огромные ворота, кованные железом, были закрыты как во времена гражданской войны. Через арку больших Симурских ворот то и дело проезжали отряды черных всадников. Свет факелов озарял их обнаженные мечи. Шелковые плащи развевались на ветру, а руки блестели как полированное черное дерево.

Конан зашел в харчевню, где воины жадно ели и тайком пили запретное вино. Вместо того, чтобы сесть на первое попавшееся место он поднял голову, и стал искать чтото более подходящее. Его взгляд остановился в дальнем углу комнаты, где в укромной нише скрестив ноги сидел просто одетый человек в чалме, закрывающей добрую половину его лица. Перед ним стоял низкий столик, полный яств и закусок.

Конан зашагал к нему, обходя другие столы. Он швырнул подушку к столику и сел напротив человека.

— Привет, Фарук! — прогремел он. — Или мне следует сказать — генерал Маздак?

Гирканец вздрогнул.

— Что такое?

Конан хищно улыбнулся.

— Еще в доме Отбаала я понял, кто ты. Никто, кроме хозяина дома, не мог так хорошо знать его секреты. А этот дом когдато принадлежал гирканцу Маздаку.

— Не так громко, друг! Как ты догадался, когда даже мои люди не узнали меня в этой зуагирской чалме?

— Я полагался на свои глаза. Итак, наше первое предприятие оказалось удачным. Что будем делать дальше?

— Не знаю. Можно бы чтото и предпринять, полагаясь на твою силу и мощь. Ты сам понимаешь какие нравы в волчьей стае.

— О, да! — проворчал Конан. — Я пытался поступить в наемную армию, но три твоих армии так ненавидят друг друга и так жестоко дерутся за власть, что я передумал. Каждый думает, что я шпион и работаю на две другие группировки.

Он остановился, чтобы заказать себе мяса.

— Какой ты неугомонный! — сказал Маздак. — Разве ты не собираешься вернуться в Акхарию?

Конан сплюнул.

— Нет. Она слишком маленькая даже для карликового шемитского государства. И слишком бедна. А люди так болезненно охраняют свои национальные признаки как и все вы, что у меня нет никаких шансов сделать карьеру. Возможно мне придется попытать счастья у одного из гиборийских правителей, если не найду того, кто бы ценил человека только по его способности сражаться. Послушай, Маздак, а почему бы тебе не взять на себя управление этой нацией? Теперь, когда Отбаала нет в живых, тебе нужен лишь повод для того, чтобы выпустить кишки Имбалайо и...

— Тарим! У меня столько же амбиций, как и у тебя. Опрометчивости только меньше. Знай же, что этот Имбалайо, заручившись доверием нашего сумасшедшего монарха, живет в Большом Дворце, окруженном его черными меченосцами. Не без того, чтобы его могли пырнуть во время какогонибудь мероприятия. Конечно, если убийца не будет против, что его тут же настрогают ломтями. А как же тогда быть с амбициями?

— Мы должны чтонибудь придумать, — сказал Конан.

Его глаза сузились.

— Мы? Ты рассчитываешь на награду за участие?

— Конечно. Ты думаешь я глуп?

— Не глупее остальных. Пока что я не вижу реальной возможности, но я буду иметь тебя в виду. Можешь не сомневаться, что твои услуги были бы оценены по достоинству. А теперь прощай, я должен заняться политикой.

Мясо подали после ухода Маздака. Конан вонзился зубами в мясо еще с большим подъемом, чем обычно. Удавшаяся месть окрыляла его. Жадно глотая мясо, он прислушивался к разговорам вокруг.

— Где анакийцы? — спрашивал усатый гирканец, набивая рот миндальными пирожными.

— Они затаились в своем квартале, — отвечал ему другой гирканец. — Клянутся, что кушиты убили Отбаала и в подтверждение показывают кольцо Келуки. Келука исчез, а Имбалайо клянется, что ему ничего не известно об этом. Но как быть с кольцом? К тому времени, когда король приказал нам разъединить их, в драках уже погибло десятки человек. Клянусь Ашурой, это было лишь начало!

— Виной тому сумасшествие Акхирома, — тихим голосом сказал третий собеседник. — Когданибудь этот лунатик очередной шалостью сведет всех нас в могилу!

— Осторожно, — предупредил его компаньон. — Наши мечи принадлежат ему до тех пор, пока нам приказывает Маздак. Если поднимется мятеж, анакийцы вероятней всего будут воевать не на стороне кушитов, а против них. Мужчины говорят, что Акхиром взял рабыню Отбаала Руфию в свой гарем. Это разозлило анакийцев еще больше. Они подозревают, что убийство было совершено по приказу короля или, покрайней мере, с его согласия. Но их злость ничто по сравнению со злостью Зерити, которой король дал отставку. Говорят, злость ведьмы может превратить весенний бриз в песчаную бурю в пустыне.

Унылые глаза Конана загорелись, когда он осознал услышанное. Последние дни память о рыжеволосой гурии не покидала его. Мысль увести ее изпод носа сумасшедшего короля, скрыв от бывшего хозяина Маздака, придавала жизни пикантный привкус. И, если ему суждено было покинуть Асгалун, она могла бы стать ему приятной попутчицей по дороге в Кот. В Асгалуне был один человек, который действительно мог ему помочь: Зерити Стигийская. По понятным причинам она бы сделала это с радостью. Он вышел из харчевни и пошел в направлении стен внутреннего города. Он знал, что дом Зерити находился в той части Асгалуна. Для того, чтобы попасть туда надо было пересечь большую городскую стену. Единственным способом сделать это был тоннель, который ему показал Маздак.

Поэтому он пошел в направлении пальмовой рощи на берегу канала. Пробираясь в темноте среди мраморных развалин, он нашел и отодвинул плиту. Снова его путь лежал сквозь мрак и капающую воду. Но вот он наткнулся на ступеньки и стал подниматься наверх. Он нащупал засов, отодвинул плиту и оказался в коридоре. Здесь было темно и тихо, но огни, горевшие в других местах дома, говорили о том, что в доме попрежнему жили люди, вероятно слуги убитого генерала и женщины.

Неуверенный в том, как попасть на входную лестницу, он двинулся наугад и, отодвинув занавеску... столкнулся с шестерыми черными рабами, свирепо вскочившими на ноги. Прежде чем он бросился бежать он услышал за спиной крики и топот ног. Проклиная судьбу, он побежал прямо на негров. Взмах клинка и он прорвался, оставив за собой корчащееся тело. Конан метнулся к двери в противоположной части комнаты. Он уже слышал свист кривых мечей, когда захлопнул за собой дверь. Сталь вгрызлась в дерево и через филенки пробились огоньки клинков. Он задернул засов и бросился искать выход. Его взгляд остановился на окно в золотой решетке.

Молниеносным рывком он бросился на окно. Под натиском мощного тела мягкий металл изогнулся и лопнул, вырывая за собой половину основания. Он полетел вниз, когда дверь с треском ввалилась и комнату заполнили люди.

Никакое эхо от ада, творившегося на улицах города, не долетало до покоев Большого Восточного Дворца. Молодые рабыни и евнухи скользили по коврам босиком, не нарушая тишины. В комнате с куполом из инкрустированной слоновой кости на кушетке, украшенной драгоценными камнями, сидел король Акхиром. Ноги его были скрещены, а белый плащ делал его еще более призрачным. Он смотрел на Руфию, стоявшую перед ним на коленях.

Она была одета в хитон из кремового шелка и подпоясана сатиновым кушаком, вышитым жемчугом. Но при всем этом великолепии глаза офирки были закрыты. Она вдохновила Акхирома на его последнюю выходку, но не покорила его. Теперь он, кажется, был отрешен. Выражение его глаз заставило ее содрогнуться. Неожиданно он сказал:

— Не пристало богу водиться со смертными.

Руфия вздрогнула. Она открыла рот, но побоялась сказать чтолибо.

— Любовь — это слабость человечества, — продолжал он. — Я отброшу ее от себя. Боги выше любви. Когда я лежу в твоих объятиях я чувствую себя слабым.

— Что ты имеешь в виду, мой господин? — рискнула спросить Руфия.

— Даже боги должны жертвовать. Я решил оставить тебя, чтобы не ослаблять свое божество.

Он хлопнул руками и на полусогнутых влетел евнух.

— Пошлите за генералом Имбалайо, — приказал Акхиром, и евнух, ударившись головой об пол, отполз назад. Таковы были недавно введенные правила этикета во дворце.

— Нет! — вскочила Руфия. — Ты не можешь отдать меня этому зверю!

Она упала на колени, хватая его за хитон, который он одернул.

— Женщина! — прогремел он. — Ты сошла с ума? Нападать на бога?

Имбалайо неловко вошел в комнату. Воин из варварского Дарфара, он возвысился благодаря умению воевать и плести интриги. Но даже проницательному, мускулистому и бесстрашному негру, не всегда были понятны намерения безумного Акхирома.

Король указал на женщину, согнувшуюся у его ног.

— Бери ее!

Имбалайо усмехнулся и схватил Руфию, корчившуюся и вскрикивающую в его объятиях. Пока Имбалайо выносил ее из комнаты, она тянула руки к Акхирому. Тот не ответил, продолжая сидеть скрестив руки. Взгляд его был отрешенным.

Но мольбы ее были услышаны. Спрятавшись в нише стройная темнокожая девушка видела как улыбающийся кушит нес свою добычу из зала. Едва он исчез как она побежала в другом направлении.

Имбалайо был любимцем короля. Единственный из генералов, он жил в Большом Дворце. Это был настоящий комплекс зданий, соединенных в одну структуру, вместившую около трех тысяч слуг Акхирома. Он шел по извилистым коридорам, через дворик, выложенный мозаикой к южному портику, где находились его апартаменты. Но как только показалась знакомая дверь из тика, покрытая медными арабесками, гибкая фигура преградила ему дорогу.

— Зерити! — Имбалайо в страхе отшатнулся. Руки интересной смуглой женщины не находили себе места от избытка страсти.

— Служанка доложила мне, что Акхиром выбросил эту рыжую плутовку, — сказала стигийка. — Мне надо вернуть ей долг.

— При чем здесь я, — сказал кушит, ерзая от нетерпения. — Король подарил мне ее. Отойди, чтобы я не задел тебя.

— Ты слышал, что кричат анакийцы на улицах?

— Какое мне дело?

— Они жаждут головы Имбалайо, виновного в убийстве Отбаала. Я могу рассказать им, что их подозрения оправдались!

— Мне нет до этого дела, — закричал он.

— У меня будут свидетели, видевшие, как ты помогал Келуке зарезать его.

— Я убью тебя, ведьма!

Она засмеялась.

— Не посмеешь. А теперь продай мне эту рыжую клячу, если не хочешь воевать с анакийцами.

Имбалайо опустил Руфию на пол.

— Бери ее и убирайся! — прорычал он.

— Возьми свою плату, — сказала она, бросая пригоршню монет ему в лицо. Глаза Имбалайо налились кровью, а руки стали судорожно сжиматься.

Не обращая на него внимания, Зерити наклонилась над Руфией. Она стояла на коленях, удрученная сознанием тщетности своих женских уловок перед лицом своей новой хозяйки. Зерити схватила рыжие локоны офирки, запрокинула ей голову и с ненавистью посмотрела ей в глаза. Затем хлопнула в ладоши. На ее зов вошли четыре евнуха.

— Уведите ее в мой дом, — приказала Зерити и они унесли извивающуюся Руфию. Сцепив зубы, Зерити последовала за ними.

Когда Конан прыгнул в окно, он представлял куда летит. Кусты смягчили его стремительное падение. Вскочив на ноги, он увидел в выбитом окне своих преследователей. Он очутился в саду, огромном тенистом саду, утопающем в цветах. Пока его охотники блуждали между деревьев, он беспрепятственно добрался до стены. Высоко подпрыгнув он ухватился одной рукой за выступ, подтянулся и перемахнул на другую сторону.

Он остановился, чтобы сориентироваться. Хотя он никогда не был во внутреннем городе, он много слышал о нем и успел составить в голове его план. Он находился в государственном квартале. Перед ним, возвышаясь над плоскими крышами, маячили очертания Малого Западного Дворца, огромного дома удовольствий, выходящего в знаменитый сад Абибаала. Уверенный в своих ориентирах, он побежал по улице и вскоре оказался на широкой центральной улице, пересекавшей внутренний город с севера на юг.

Для такого позднего часа там было оживленное движение. Мимо проходили вооруженные гирканцы. На большой площади между двух дворцов Конан услышал звяканье упряжи ретивых скакунов. Оглянувшись он увидел эскадрон кушитской конницы. Наездники держали собой факелы. Наверное были причины для их повышенной боевой готовности. Издалека, со стороны пригородных кварталов были слышны удары тамтамов. Ветер доносил до него обрывки разгульных песен и отдаленных криков.

Со своей легкомысленной походкой Конан прошел незамеченным среди фигур в кольчугах. Затем он дернул за рукав какогото гирканца и спросил как пройти к дому Зерити. Тот с готовностью ответил. Конан, как и все в Асгалуне знал, что Зерити, считавшая Акхирома своей собственностью, ни в коей мере не считала себя его имуществом. Были наемные капитаны, так же хорошо знавшие ее спальню, как и король Пелиштии.

Дом Зерити прилегал ко двору Восточного Дворца и находился в его садах. Зерити во времена своего фавора могла пройти из своего дома во дворец, не нарушая приказа короля об уединении женщин. Зерити, будучи дочерью свободного военачальника, была любовницей Акхирома, а не его рабыней.

Конан не ожидал трудностей при попытке попасть в ее дом. Она играла важную роль в тайных интригах. В ее дом были вхожи политики и мужчины всех рас и рангов. Всех развлекали танцовщицы и благоухание черного лотоса. В эту ночь танцовщиц и гостей не было. Зуагирец со злодейской внешностью открыл сводчатую дверь под горящим фонарем и без расспросов впустил Конана. Он провел его по маленькому дворику, вверх по внешней лестнице, по коридору в просторную комнату, огороженную арками с резным орнаментом, между которыми висели кремовые бархатные шторы.

Мягко освещенная комната была пуста, но откудато доносились болезненные крики женщины. Затем послышались раскаты мелодичного смеха, также женского, неописуемо мстительного и злобного.

Конан резко повернул голову, чтобы поймать направление звука. Затем он начал присматриваться к драпировке за арками, стараясь разглядеть потайную дверь.

Зерити разогнулась и бросила на пол тяжелый кнут. Обнаженная фигура, привязанная к дивану, была исполосована красными рубцами с головы до пят. Это, однако, была лишь прелюдия к более ужасной пытке.

Ведьма взяла в своем кабинете кусочек угля, которым она нарисовала сложную фигуру на полу, приговаривая таинственные заклинания человекозмеи, правившей Стигией до Катаклизма. Поставив в каждом из пяти углов фигуры по маленькой золотой лампе, она подбросила в огонь по щепотке пыльцы пурпурного лотоса, растущего на болотах южной Стигии. Комнату заполнил странный, до тошноты сладкий запах. Затем она стала говорить заклинания на древнем языке, умершем более трех тысяч лет назад еще до появления в исчезнувшей империи Ахерон пурпурного Питона.

Постепенно появилось чтото похожее на темное облако. Руфия, полуживая от боли и страха, приняла его за столб пыли. Над бесформенной массой появилась пара светящихся точек, похожих на глаза. Руфия почувствовала пронизывающий холод, будто эта масса вытягивала из нее все тепло. Облако казалось черным, но не очень большой насыщенности. Постепенно оно уплотнялось, однако Руфия видела стену позади этой бесформенной массы.

Зерити наклонилась и задула лампы: одну, другую, третью, четвертую. Комната, освещенная последней лампой, теперь была охвачена полумраком. Столб дыма был едва различим. Лишь два светящихся глаза маячили в темноте.

Голоса снаружи заставили Зерити обернуться. Можно было понять, что кричат очень громко, хотя звук был приглушенным. Это были голоса мужчин.

Зерити возобновила свое колдовство. Но ее снова прервал злой голос зуагирца. Ворвался Имбалайо. Его зубы и глазные яблоки блестели в свете лампы. С меча стекала струйка крови.

— Пес! — вскинулась Зерити, подобно потревоженной змее. — Зачем ты здесь?

— Женщина, которую ты забрала у меня! — заорал Имбалайо. — Город восстал и небеса разгневаны! Отдай мне женщину или я убью тебя!

Зерити посмотрела на свою соперницу, вытащила кинжал, усыпанный драгоценными камнями и воскликнула:

— Хотеп! Хафра! Помогите мне!

Чернокожий генерал с ревом сделал выпад. Гибкость проворной стигийки не помогла. Широкий клинок пробил ее тело насквозь и вышел между лопаток на целый фут. Задыхаясь от крика, она покачнулась и кушит выдернул из нее меч. В этот момент в дверях появился Конан с мечом в руках.

Приняв киммерийца за одного из слуг ведьмы, кушит, устрашающе размахивая мечом, устремился к нему. Конан отскочил назад. Меч просвистел в сантиметре от его горла и вгрызся в наличник двери. Отскочив, Конан атаковал его с тыла. Невероятно как черный великан мог успеть оправиться от промаха и парировать удар. Имбалайо сумел изогнуть тело, руку и клинок и встретил удар, который бы подкосил любого другого просто от толчка.

Под звон мечей они двигались по комнате. Вдруг лицо Имбалайо исказилось от догадки. Он отшатнулся назад с криком «Амра!» Теперь Конан был вынужден убить этого человека. Хотя он не помнил, где видел его раньше, кушит узнал вождя команды черных корсаров, которого звали Амра или Львом. Они грабили побережье Куша, Стигии и Шема. Если бы Имбалайо раскрыл эту тайну пелиштийцам, мстительные шемиты разорвали бы его на части. Хотя они жестоко враждовали между собой бы объединились, чтобы уничтожить кровожадного варвара, сеявшего разбой на их побережье.

Конан сделал выпад, потеснив Имбалайо назад. Затем сделав обманное движение, нанес удар, целясь по голове кушита. Удар был такой силы, что прижал меч Имбалайо к его бронзовому шлему. Меч Конана, имевший глубокие зазубрины, обломался по самую рукоятку.

Два воина стояли вплотную друг к другу. Налитые кровью глаза черного воина искали уязвимое место на теле Конана. Его мускулы напряглись для заключительного прыжка и удара.

Конан швырнул обломок меча в голову Имбалайо. Пока тот уклонялся от удара, Конан собрал свой плащ в левую руку, а правой рукой выхватил свой кинжал. У него не было иллюзий: он не мог выиграть бой этим зингаранским способом. Кушит, передвигаясь как кошка, был совсем не похож на неуклюжую гору мышц наподобие Келуки. Это была отличная мобильная машина смерти, почти такая же быстрая как и Конан. Взмах меча и...

Бесформенное облако, незамеченное в темноте, подошло сзади и повисло на шее Имбалайо. Имбалайо закричал так, как будто его поджаривают живьем. Он извивался и лягался ногами, пытаясь достать спины своим мечом. Но светящиеся глаза существа оставались невозмутимы. Оно продолжало обволакивать его и потихоньку оттаскивать назад.

Конан отшатнулся назад. Животный страх перед сверхъестественным поднялся как ком в горле.

Крики Имбалайо прекратились. Темное тело соскользнуло на пол с мягким чавкающим звуком. Облако исчезло.

Конан осторожно приблизился. Смятое тело Имбалайо было странного бледного цвета. Как будто демон вынул из него кости и высосал кровь, оставив лишь мешок тела и несколько внутренних органов. Киммериец вздрогнул.

Всхлипывание со стороны дивана привлекли его внимание к Руфии. Двумя прыжками он достиг ее и перерезал веревки, которыми она была привязана. Она села, продолжая молча плакать. Вдруг они услышали голос:

— Имбалайо! Именем всех злодеев отзовись, где ты? Пора выступать! Я видел, как ты вбежал сюда!

Фигура в шлеме и кольчуге ворвалась в комнату. Маздак отшатнулся при виде тел и закричал:

— О, проклятый дикарь, зачем ты убил Имбалайо? В городе восстание. Анакийцы воюют с кушитами, у которых и без того дел невпроворот. Я выступаю со своими людьми на помощь кушитам. Что касается тебя — я попрежнему обязан тебе жизнью, но всему есть предел! Убирайся из города, чтобы я тебя больше не видел!

Конан усмехнулся.

— Это не я убил его, а один из демонов Зерити, после того как он убил ведьму. Посмотри на это тело, если ты не веришь мне.

Пока Маздак смотрел Конан добавил:

— Ты не хочешь поприветствовать свою давнюю подругу Руфию?

Руфия пригнулась за спиной Конана. Маздак закусил свой ус.

— Хорошо. Я возьму ее назад в свой дом. Мы должны...

Отдаленный шум толпы стал слышнее.

— Я должен идти, чтобы не допустить мятежа. Но как я могу оставить бродить ее по улицам голой?

Конан сказал:

— Почему бы тебе не поддержать анакийцев, которые будут так же счастливы избавиться от сумасшедшего короля, как и асгалунцы? Так как Имбалайо и Отбаал мертвы, ты — единственный генерал в Асгалуне. Возглавь восстание и свергни безумного Акхирома. А на его место поставь какогонибудь кузенанеженку или племянника. Тогда ты станешь настоящим властелином Пелиштии!

Маздак, слушавший будто в забытьи, вдруг рассмеялся.

— Идет! — закричал он. — По коням! Отведи Руфию в мой дом и возвращайся сражаться на стороне гирканцев. Завтра я буду править Пелиштией и ты сможешь просить любой награды. А теперь прощай!

Гирканец, вскинув плащ, вышел из комнаты. Конан повернулся к Руфии:

— Оденься, гурия.

— Кто ты? Я слышала, Имбалайо назвал тебя Амрой...

— Не произноси это имя в Шеме! Я — Конан из Киммерии.

— Я слышала, как о тебе говорили, когда была близка с королем. Не веди меня в дом Маздака!

— Почему? Он будет настоящим правителем Пелиштии.

— Я слишком хорошо знаю эту холодную змею. Лучше возьми меня с собой! Давай ограбим этот дом и убежим из города. В этой суматохе никто нас не остановит.

Конан усмехнулся.

— Ты соблазняешь меня, Руфия, но сейчас расположение Маздака слишком много значит для меня. Кроме того, я пообещал ему доставить тебя в его дом. Я люблю держать слово. Теперь одевайся или мне придется тащить тебя как есть.

— Хорошо, — сказала Руфия, немного успокоившись, но затем остановилась.

Из тела Зерити донесся булькающий звук. У Конана волосы встали дыбом, когда он увидел как ведьма медленно поднялась и села. Несмотря на рану, смертельную для любого воина. Покачиваясь она встала на ноги глядя на Конана и Руфию. Из ран на спине и груди текли струйки крови. Она заговорила, задыхаясь от крови:

— Не такто просто убить дочь Сета.

Она пошла к двери. Затем оглянулась, чтобы сказать:

— Асгалунцам будет интересно узнать, что Амра и его женщина находятся в их городе.

Конан стоял в нерешительности, зная, что для его собственной безопасности ему следует догнать ведьму и разрубить ее на куски. Его дикарское рыцарство не позволило ему напасть на женщину.

— Зачем тебе трогать нас? — выпалил он. — Можешь забирать твоего сумасшедшего короля!

Зерити покачала головой.

— Я знаю, что замышляет Маздак. Если я покину это тело, я отомщу этой проститутке.

— Тогда... — зарычал Конан и, схватив меч Имбалайо, бросился к ведьме. Но Зерити сделала жест и чтото сказала. От стены до стены пролегла линия огня, отделившая Конана от двери. Конан отпрянул, рукой закрыв лицо от страшного жара. Зерити исчезла.

— За ней! — крикнула Руфия. — Огонь — это лишь один из ее трюков.

— Но если она бессмертна...

— Как бы то ни было, головы, отделенные от тела, не выдают секретов.

Конан неумолимо прыгнул через огонь. Мгновение ожога и... пламя исчезло.

— Жди здесь! — рявкнул он Руфии и побежал за ведьмой.

Но когда он выбежал на улицу, никакой ведьмы не было. Он побежал в ближайший переулок, но там ее не было. Он вернулся и побежал в противоположном направлении. Не было никаких следов.

Через пару секунд он вернулся в дом Зерити.

— Ты была права, — проворчал он Руфии. — Берем все что сможем и уходим.

На большой площади Адониса в свете раскачивающихся факелов кружили напряженные тела, ржали лошади и блестели мечи. Шла рукопашная схватка кушитов с шемитами. Вокруг летели проклятия, крики и стоны умирающих. Асгалунцы как сумасшедшие хватали черных воинов и, срезая подпруги, стаскивали их с седел. Ржавые пики бряцали о пики воинов. То здесь, то там вспыхивали пожары. Их вспышки были видны далеко за городом, вызывая недоумение пастухов Либнанских гор. На площадь стекались все новые потоки народа из пригородов. Сотни мертвых тел в кольчугах или полосатых робах лежали под копытами лошадей. Поверх них ездили и кричали живые.

Площадь находилась в кушитском квартале. Сюда и хлынули анакийцы в поисках добычи, пока основные силы кушитов были заняты подавлением восстания. Теперь, вернувшись в свой квартал, темнокожие всадники сметали анакийскую пехоту, превосходя ее в численности. Толпа также была готова вотвот захлебнуться телами. Под командованием своего капитана Бомбаата кушитам удалось сохранить какойто боевой порядок, что дало им преимущество перед неорганизованными анакийцами и безликой толпой. Их эскадроны ездили по площади, расчищая место в многотысячной дерущейся толпе для того, чтобы воспользоваться своей конницей.

Между тем разъяренные асгалунцы крушили и грабили дома чернокожих, растаскивая их кричащих женщин. Пламя горящих домов превратило площадь в островок, плывущий в океане огня. Крики женщин и детей, разрываемых на части, заставляли негров драться еще с большей свирепостью, чем обычно.

Вдруг над конским топотом пронесся звон гирканских литавр.

— Наконецто гирканцы! — сказал задыхаясь Бомбаата. — Долго же они собирались. И где же Имбалайо, во имя Деркето?

На площадь с пеной у рта вскочила лошадь. Всадник, раскачиваясь в седле и держась окровавленными руками за гриву, крикнул:

— Бомбаата! Бомбаата!

— Сюда, дурак! — заревел кушит, схватив удила лошади.

— Имбалайо мертв! — вскрикнул всадник, заглушая гул огня и звон приближающихся литавр. — Гирканцы предали нас! Они убили наших братьев во дворце! Они идут сюда!

С оглушительным грохотом и барабанов на площадь ворвались эскадроны пикадоров, попирая и друзей, и врагов. Бомбаата успел увидеть худое ликующее лицо Маздака, прежде чем его меч снес ему голову.

На горных вершинах Либнана пастухи с трепетом наблюдали за городом. Звон мечей был слышен за милю вверх по течению реки, где бледные придворные дрожали в своих садах. Окруженные закованными в кольчуги гирканцами, свирепыми анакийцами и кричащими асгалунцами, кушиты сражались до последнего.

Толпа первой вспомнила об Акхироме. Она хлынула через неохраняемые ворота во внутренний город и через большие бронзовые ворота в Восточный Дворец. Стадо оборванцев в визгом ринулось по коридорам через Золотые Ворота к Золотому залу. Полетела в сторону золотая занавеска. Трон был пуст. Грязные, залитые кровью руки сдирали со стен шелковые гобелены. Столики из сардоникса с грохотом летели на пол, опрокидывая золотые сосуды. Евнухи в кремовых хитонах с криком бежали, а молодые рабыни стонали в руках восхищенных дикарей.

Акхиром стоял как статуя в Большом Изумрудном зале на помосте, обтянутом мехами. Его белые руки дрожали. У входа в зал сгрудилась кучка верных слуг, отбиваясь от толпы мечами. Отряд анакийцев прорезал толпу и смял заслон черных рабов. Когда клин смуглых шемитских солдат ворвался в зал, Акхиром, кажется, пришел в себя. Он бросился к выходу в противоположном конце комнаты. Анакийцы и пелиштийцы, смешиваясь на ходу, побежали вдогонку. Вслед за ними прибыл отряд гирканцев во главе с кровожадным Маздаком.

Акхиром побежал по коридору, затем рванулся в сторону к винтовой лестнице. Он поднимался все выше и выше, пока не достиг крыши дворца. Но не остановился там. Лестница вела его в тонкий минарет, возвышающийся над крышей, откуда его отец, король Азумелек наблюдал за звездами.

Акхиром поднимался все выше. Преследователи не отставали до тех пор, пока лестница не стала настолько узкой, что по ней мог протиснуться лишь один человек. Погоня замедлилась.

Король Акхиром вышел на крохотную площадку на вершине, огражденную маленьким бордюром и опустил за собой каменную дверь. Он перегнулся через бордюр. На крыше собрались воины, остальные смотрели с главного двора.

— Грешные смертные! — завопил Акхиром. — Вы не верите, что я бог! Я докажу вам! Меня не притягивает земля как червей, вроде вас. Я могу парить в небе как птица. Вы увидите и склонитесь передо мной в молитвах! Я иду!

Акхиром взобрался на бордюр, постоял мгновение и нырнул вниз, раскрыв руки как крылья. Его тело описало длинную крутую параболу и, минуя крышу дворца, ударилось о камни мостовой со звуком дыни, рассекаемой тесаком.

Даже уничтожение кушитов и смерть Акхирома не успокоила разъяренных асгалунцев. Новые толпы слонялись по городу, подстрекаемые таинственными слухами о главаре черных корсаров Амре, якобы находившемся в городе со своей офиркой Руфией. Слухи множились и видоизменялись после каждого рассказа и вскоре уже говорили, что Амра послал Руфию в Асгалун в качестве шпиона пиратов. А на побережье уже стоял пиратский флот, ожидавший распоряжений Амры, чтобы начать наступление на город. Но сколько они не искали, никаких следов Амры и его подружки в городе не нашли.

На север от Асгалуна, через долины западного Шема, пролегла дорога в Кот. С рассветом по этой дороге легким галопом ехали Конан и Руфия. Конан на своей, а Руфия на лошади, потерявшей всадника. На ней была одежда Зерити, тесноватая для ее полной фигуры, но красивая.

Руфия сказала:

— Если бы ты остался в Асгалуне, ты бы мог возвыситься благодаря Маздаку.

— А кто меня просил не возвращать себя хозяину?

— Я знаю. Он был холодным, бездушным хозяином. Но...

— Между прочим, он мне нравился. Если бы я остался, то рано или поздно, один из нас бы погиб изза тебя.

Киммериец засмеялся и хлопнул по кувшину с добычей из дома Зерити так что зазвенели монеты и украшения.

— Я сделаю карьеру на севере. Едем туда, выжимай скорость из этих кляч!

— У меня все еще болит спина от побоев...

— Если не будем спешить, будет болеть еще больше. Хочешь, чтобы гирканцы нас поймали, прежде чем мы успеем позавтракать?

Тени в Замбуле

Конан, как и собирался, прибыл в Замбулу, где очень быстро промотал свои деньги в колоссальной гулянке. Через неделю обжорства, пьянства, драк, распутства и азартных игр он в очередной раз оказался перед лицом нищеты.

1. Барабанный бой начинается

— В доме Арама Бакша скрывается опасность!

Голос говорившего дрожал от искренности и его тонкие пальцы с черными ногтями вцепились в мускулистую руку Конана, когда он прокаркал свое предупреждение. Это был крепкий загорелый мужчина с всклокоченной черной бородой. Его рваная одежда выдавала в нем бродягу. Он выглядел меньше и слабее, чем обычно рядом с гигантом киммерийцем с его черными бровями, широкой грудью и мощными руками и ногами. Они стояли на углу Базара Оружейных Дел Мастеров, а на другой стороне от них проплывал многоязыкий, многоцветный поток замбульских улиц. Этот поток был экзотическим, смешанным, пестрым и крикливым.

Конан оторвал свой взгляд от проходившей мимо темноглазой, красногубой ганарки, чья короткая юбка с длинным вырезом обнажала коричневые бедра при каждом вызывающем шаге, и посмотрел вниз на назойливого попутчика.

— Какую опасность ты имеешь в виду? — спросил он.

Житель пустыни украдкой поглядел через плечо, перед тем как ответить, и понизил голос:

— Кто может сказать? Но жители пустыни и путешественники ночевали в доме Арама Бакша и после этого их никогда не видели и ничего о них не слышали. Что с ними случилось? Он клянется что утром они вставали и уходили своим путем… и верно то, что ни один горожанин никогда не исчезал из его дома. Но никто больше не видел путешественников и люди говорят, что узнавали их добро и снаряжение на базарах. Если их не продал Арам, расправившись с владельцами, то как они там оказались?

— У меня нет никакого добра, — проворчал киммериец, взявшись за окаймленную шагренью рукоятку палаша, который висел у него на поясе. — Я даже продал свою лошадь.

— Но ночью из дома Арама Бакша исчезали не только богатые странники!

— сказал зуагирец. — Нет, бедные жители пустыни тоже ночевали там, потому что плата там меньше, чем в других тавернах, и их после этого никогда не видели. Однажды зуагирский вождь, чей сын исчез таким образом, обратился к сатрапу Джунгиру Хану, который приказал солдатам обыскать дом.

— И они нашли набитый телами подвал? — спросил Конан, полунасмехаясь.

— Нет! Они не нашли ничего! И выпроводили вождя из города с угрозами и проклятиями! Но, — он приблизился ближе к Конану и с дрожью прошептал, — нашли коечто другое! На краю пустыни, за домами, есть несколько пальм и в этой рощице есть яма. И в этой яме находили человеческие кости, обугленные и почерневшие. И не однажды, а несколько раз!

— И что это доказывает? — проворчал Конан.

— Арам Бакш — это демон! Нет, в этом проклятом городе, который построили стигийцы и которым правят гирканцы, где белые, коричневые и черные люди смешались вместе, произведя гибридов из разных оттенков и разных племен — кто может сказать, где человек, а где притаившийся демон? Арам Бакш — это демон в человеческом облике! Ночью он принимает свое истинное обличье и относит своих постояльцев в пустыню, где его собратья демоны из пустыни собираются на тайные сборища.

— Почему же он всегда выбирает только чужаков? — скептично спросил Конан.

— Жители города не потерпят, если он будет убивать их людей, но им нет дела до чужеземцев, которые попадают в его руки. Конан, ты с Запада и не знаешь тайн этой древней земли. Но с начала времен демоны пустыни поклоняются Йогу, Лорду Опустевших Жилищ. Они поклоняются ему огнем… огнем, который пожирает человеческие жертвы.

Будь осторожен! Ты прожил много месяцев в палатках зуагирцев и ты наш брат! Не ходи в дом Арама Бакша!

— Исчезни! — неожиданно сказал Конан. — Вон там идет отряд городской стражи. Если они тебя увидят, то могут вспомнить о лошади, украденной из конюшни сатрапа…

Зуагирец задышал с трудом и судорожно задвигался. Он быстро спрятался между палаткой и каменной лошадиной кормушкой, задержавшись ровно настолько, чтобы успеть сказать:

— Будь осторожен, мой брат! В доме Арама Бакша демоны!

Затем он помчался вниз по узкой аллее и исчез.

Конан подтянул свой широкий пояс для меча и стал спокойно наблюдать изучающим взглядом за отрядом стражников, проходившим мимо. Они посмотрели на него с любопытством и подозрительностью, так как он был человеком, который выделялся даже в такой пестрой толпе, которая битком забила извилистые улицы Замбулы. Его голубые глаза и чужестранные черты лица выделяли его из восточной толпы, а прямой меч только усиливал это отличие.

Стражники не обратились к нему, а пошли вниз по улице, когда толпа широко расступилась перед ними. Они были пелиштийцами, приземистые, крючконосые, с черносиними бородами, метущими по спрятанной под кольчугой груди — наемники, нанятые для выполнения работы, которую сами туранцы считали для себя недостойной. Население Замбулы их ненавидело. Конан посмотрел на солнце, начинавшее садиться за плоские крыши домов на западной стороне базара, и поправив еще раз свой пояс отправился в сторону таверны Арама Бакша.

Походкой горца он двигался по разноцветным улицам, на которых рваные туники хнычущих нищих задевали отделанные горностаем халаты надменных купцов и усыпанный жемчугом атлас богатых куртизанок. Впереди сутулились гигантские черные рабы, толкая чернобородых странников из шемитских городов, кругом вертелись оборванные бродяги из прилегающих пустынь, торговцы и авантюристы со всех стран Востока.

Коренное население было не менее разнородным. Сюда несколько веков тому назад пришли стигийские армии, собрав из восточных пустынь империю. Замбула был небольшим торговым поселком, окруженным оазисами и населенным потомками бродяг. Стигийцы превратили его в большой город и наполнили своими людьми, а также шемитскими и кушитскими рабами. Постоянные караваны, пересекающие пустыню с востока на запад и обратно, приносили богатство и еще больше смешивали расу. Затем с востока пришли туранские завоеватели и отодвинули назад границы Стигии, и сейчас, в течении жизни целого поколения Замбула была самой западной туранской сторожевой заставой, управляемой туранским сатрапом.

Галдеж мириад языков ударил в уши киммерийца, когда беспокойные замбульские улицы окружили его, рассекаемые то там то здесь отрядом цокающих всадников, высокими, стройными туранскими воинами с темными ястребиными лицами, звенящими своими кривыми саблями. Толпа разбегалась изпод копыт их лошадей, так как они были хозяевами Замбулы. Но высокие угрюмые стигийцы, стоящие в тени, яростно сверкали глазами, вспоминая о былой славе. Смешанное население мало волновало, будет ли их судьбами управлять король, живущий в сумрачном Хеми или в блестящем Аграпуре. Замбулой правил Джунгир Хан, но люди шептали, что Нафертари, возлюбленная сатрапа, правит Джунгиром Ханом; но люди шли своей дорогой, щеголяя мириадами своих красок на улицах, торговали, спорили, играли в азартные игры, пьянствовали, любили, как это делало население Замбулы все века с того времени, как ее башни и минареты поднялись из песков Харамуна.

Бронзовые фонари с высеченными на них злобно глядящими драконами зажглись на улицах до того, как Конан добрался до дома Арама Бакша. Таверна находилась в самом конце улицы, идущей на запад. От домов с востока ее отделял широкий сад, окруженный стеной, в котором густо росли финиковые пальмы. К западу от таверны находилась еще одна пальмовая роща и проходя через нее улица переходила в окруженную пустыней дорогу. Через дорогу от таверны, в тени пальмовых деревьев, стоял ряд покинутых хижин, в которых обитали только летучие мыши да шакалы. Когда Конан спустился вниз по дороге, он задумался, почему нищие, которых так много в Замбуле, не заняли эти пустые дома, чтобы ночевать в них. Свет за ним потух. Больше здесь не было фонарей, кроме того, что висел над воротами таверны: только звезды, мягкая пыль дороги под ногами и шорох пальмовых листьев от легкого пустынного ветерка.

Ворота Арама выходили не на дорогу, а на аллею, идущую между таверной и садом финиковых пальм. Конан резко подергал веревку, свисавшую от колокольчика рядом с фонарем, а затем добавил шуму, заколотив по обитым железом воротам из тикового дерева рукояткой своего меча. Смотровое окошко в воротах открылось и черное лицо стало всматриваться сквозь него.

— Открывай, чтоб ты сгорел, — потребовал Конан. — Я постоялец. Я заплатил Араму за комнату и я эту комнату получу, клянусь Кромом!

Негр вытянул свою шею, осматривая в звездном свете дорогу за Конаном; но он без комментариев открыл ворота и затем снова закрыл за киммерийцем, закрыв их на замок и на засов. Стена была необычно высокой; но в Замбуле было много воров и дом на краю пустыни должен быть хорошо защищен от ночных набегов бродяг. Конан зашагал сквозь сад, где большие бледные цветы покачивались в звездном свете, и зашел в столовую комнату, в которой за столом сидел стигиец с бритой головой студента, над чемто размышляющий, и какието неразборчивые фигуры спорили за игрой в кости в углу.

Арам Бакш вышел вперед мягкой походкой. Это был дородный мужчина с черной бородой, доходившей до груди, выступающим крючковатым носом и маленькими черными глазками, которые беспрестанно бегали по сторонам.

— Вы хотите поесть? — спросил он. — Выпить?

— Я съел кусок говядины и буханку хлеба в саке, — ответил Конан. — Принеси мне кружку газанского вина. У меня найдется чем заплатить за нее.

— Он бросил медную монету на заляпанный вином прилавок.

— Вы выиграли за игорным столом?

— Как я мог, начиная с одной горстью серебра? Я заплатил тебе за комнату этим утром, так как знал, что скорее всего проиграю. Я хотел быть уверенным, что этой ночью у меня будет крыша над головой. Я заметил, что в Замбуле никто не спит на улицах. Все нищие выискивают убежища, которые они баррикадируют перед темнотой. В городе должно быть полно очень кровожадных разбойников.

Он жадно выпил дешевое вино с приятным привкусом и пошел вслед за Арамом из столовой. Игроки остановили свою игру и посмотрели ему вслед таинственным задумчивым взглядом. Они ничего не сказали, но стигиец засмеялся страшным смехом, полным нечеловеческого цинизма и насмешки. Другие беспокойно потупили свои глаза, избегая взглядов друг друга. Если изучаешь искусство, которым овладевал стигийский студент, необязательно испытывать обыкновенные человеческие чувства.

Конан пошел за Арамом по коридору, освещенному медными лампами, и ему не понравилась бесшумная походка хозяина. Ноги Арама были обуты в мягкие комнатные туфли, а коридор был застелен толстыми туранскими коврами; в вороватой походке замбульца было чтото отталкивающее.

В конце извилистого коридора Арам остановился у двери, поперек которой на крепких металлических скобах был установлен тяжелый железный засов. Арам поднял его и показал киммерийцу хорошо обставленную комнату. Конан мгновенно заметил, что ее окна были маленькими и заделаны железными прутьями, со вкусом позолоченными. На полу были ковры и кушетка в восточном стиле и табуретки с вырезанным на них орнаментом. Это была комната намного более удобная чем та, за которую Конан мог бы заполучить за эту же цену ближе к центру города… факт, который прежде всего волновал его в то утро, когда он обнаружил, как сильно похудел его кошелек за несколько дней безумного разгула. Он приехал в Замбулу из пустыни всего неделю тому назад.

Арам зажег бронзовую лампу и обратил внимание Конана на две двери. Обе были оборудованы тяжелыми засовами.

— Сегодня ночью ты будешь спать в полной безопасности, киммериец, — сказал Арам, мигая глазами над своей пышной бородой из внутреннего дверного проема.

Конан хмыкнул и бросил свой обнаженный палаш на кушетку.

— У тебя крепкие засовы и прутья; но я всегда сплю с обнаженным оружием.

Арам не ответил; какоето мгновение он стоял, теребя свою бороду и глядя на зловещее оружие. Затем молча ушел, закрыв за собой дверь. Конан установил засов на место, пересек комнату, открыл противоположную дверь и выглянул наружу. Комната была на той стороне дома, что выходила на дорогу, бегущую на запад из города. Дверь выходила в маленький дворик, окруженный своей собственной стеной. Стены, которые отделяли его от остальной части таверны, были высокие и без дверей; но стена, выходившая на дорогу, была низкой и на ее воротах не было никакого замка.

Конан стоял некоторое время в двери. За ним мерцала бронзовая лампа. Он посмотрел на дорогу туда, где она исчезала среди пальм. Их листья слабо шелестели на легком ветерке; за ними лежала голая пустыня. Далеко вверх по улице, с другой стороны до него слабо доходил свет и шум города. Здесь же был только звездный свет, шепот пальмовых листьев, а за низкой стеной — дорожная пыль да покинутые хижины, выставившие свои плоские крыши низким звездам. Гдето за пальмовой рощей послышался звук барабана.

Ему вспомнились предупреждения зуагирца. Сейчас они казались ему менее фантастическими, чем тогда, на заполненных толпой, освещенных солнцем улицах. Конан снова задумался над загадкой этих пустых хижин. Почему нищие их избегали? Он вернулся обратно в комнату, закрыл за собой дверь и запер ее на засов.

Свет начал мерцать. Конан склонился над лампой и выругался, обнаружив, что пальмового масла в ней почти не осталось. Он собрался было позвать Арама, но затем пожал плечами и задул свет. В мягкой темноте он растянулся одетый на кушетке, его мускулистая рука инстинктивно нашла и придвинула ближе рукоятку палаша. Глядя лениво на звезды через зарешеченное окно, слушая шорох ветерка в пальмовой роще, он погрузился в сон, смутно осознавая приглушенный барабанный бой из пустыни — низкий бой обтянутого кожей барабана, возникающий от мягких, ритмичных ударов широкой черной руки…

2. Укрывающиеся в ночи

Киммерийца разбудила открываемая тихонько дверь. Он просыпался не так, как цивилизованные люди, тупые, сонные, напичканные наркотиками. Он проснулся мгновенно, с ясным рассудком, распознавая звук, который оборвал его сон. Напряженно лежа в темноте он увидел, как наружная дверь медленно открывается. В освещенном звездами расширяющемся проеме он увидел большую черную массу, широкие, ссутулившиеся плечи и искаженной формы голову, закрывавшую звезды.

Конан почувствовал, как по спине между лопатками побежали мурашки. Как можно было открыть дверь без вмешательства потусторонних сил? И как человек мог обладать головой похожей на ту, что маячила на фоне звезд? Все истории о дьяволах и гоблинах, что он слышал в зуагирских палатках, припомнились ему и капельки липкого пота побежали по его телу. В этот момент монстр пригнувшись и с неуклюжей походкой бесшумно проскользнул в комнату; знакомый запах защекотал ноздри киммерийца, но не разубедил его, так как в зуагирских легендах говорилось, что именно так пахнут дьяволы.

Конан бесшумно поджал свои ноги; его обнаженный меч был в правой руке и когда он ударил, это было так неожиданно и убийственно, словно тигр бросился в атаку в темноте. Даже демон не смог бы избежать этого взрывного натиска. Его меч прошел сквозь плоть и кости и чтото тяжело упало на пол с придушенным криком. Конан приник в темноте над ним, занеся свой меч. Дьявол ли, животное или человек, но это создание на полу было мертвым. Он почувствовал смерть, как ее чувствует любая дикая тварь. Он посмотрел сквозь полуоткрытую дверь в освещенный звездами дворик. Ворота были открытыми, но во дворе было пусто.

Конан закрыл дверь, но не стал запирать ее на засов. Двигаясь ощупью в темноте, он нашел лампу и зажег ее. В ней было достаточно масла, чтобы посветить около минуты. Спустя мгновение он склонился над фигурой, которая растянулась на полу в луже крови.

Это был гигантский черный мужчина, одетый только в набедренную повязку. Одна рука все еще сжимала дубинку с сучковатым концом. Его курчавая шевелюра образовывала похожие на рога веретена от застрявших там палочек и высохшей грязи. Эта варварская прическа и искажала форму головы, когда та возникла на фоне звезд. Обнаружив ключ к разгадке, Конан оттопырил толстые красные губы и проворчал, когда увидел подпиленные кончики зубов.

Теперь он понял, почему из дома Арама Бакша исчезали чужеземцы; понял загадку барабанного боя, доносившегося изза пальмовых рощ и загадку ямы с обугленными костями — ямы, в которой под звездами поджаривалось мясо чужеземцев, пока черные бестии сидели на корточках, ожидая утоления своего отвратительного голода. Мужчина на полу был рабомканнибалом из Дарфара.

В городе много людей такого рода. Открыто каннибализм в Замбуле не допускался. Но теперь Конан знал, почему люди так надежно закрывались на ночь и почему даже нищие избегали открытых аллей и лишенных дверей хижин. Он фыркнул от отвращения, когда представил себе, как грубые черные тени крадутся там и тут по ночным улицам в поисках человеческой жертвы — и таких людей, как Арам Бакш, которые открывали им двери. Хозяин гостиницы был не демон; он был еще хуже. Рабы из Дарфара были ворами, пользующимися дурной славой; без сомнения, они давали Араму Бакшу коечто из украденного. А он платил им за это человеческой плотью.

Конан задул свет, шагнул к двери, открыл ее и пробежал рукой по орнаментам с наружной стороны. Один из них был подвижным и открывал внутренний засов. Комната была западней, в которую словно кролики, попадались человеческие жертвы. Но в этот раз вместо кролика в нее попался саблезубый тигр.

Конан вернулся к другой двери, поднял засов и надавил на нее. Она была неподвижной и он вспомнил про засов с наружной стороны. Арам не оставлял ни одного шанса людям, которые попадались сюда. Взявшись за свой пояс для оружия, киммериец вышел во двор и закрыл за собой дверь. Он не собирался откладывать сведение счетов с Арамом Бакшем. Он задумался о том, сколько же бедняг было убито дубинкой и утащено из комнаты по дороге, которая бежала сквозь тенистые пальмовые рощицы к яме для поджарки.

Он остановился во дворе. Барабанный бой все еще приглушенно шумел в темноте и он заметил слабое мерцание красного огонька в рощице. Каннибализм был больше, чем просто извращенный аппетит черных людей из Дарфара; это была неотъемлемая часть их страшного культа. Черные хищники уже собрались на свое тайное сборище. Но если чьето тело и наполнит их животы, это будет не его тело.

Чтобы добраться до Арама Бакша, ему нужно было вскарабкаться на одну из стен, которые отделяли дворик от главной части таверны. Они были высокими, чтобы обеспечить защиту от людоедов; но Конан отличался от родившихся в болотной местности негров; его мышцы стали стальными еще в отроческом возрасте, который он провел на отвесных утесах своих родных гор. Он стоял в футе от ближайшей стены, когда эхо отразило крик, раздавшийся между деревьями.

Через мгновение Конан уже стоял насторожившись у ворот, наблюдая за дорогой. Звук доносился из теней за хижинами через дорогу от него. Он услышал безумный задыхающийся и булькающий звук, который мог быть результатом отчаянной попытки закричать, когда черная рука зажимала рот своей жертвы. Плотная группа фигур вышла из теней за хижинами и отправилась по дороге — три огромных черных мужчины несли стройную сопротивляющуюся фигуру. Конан уловил мелькание белых конечностей, корчившихся под светом звезд, и в этот момент в конвульсивном рывке пленница выскользнула из хватки грубых пальцев и понеслась назад по дороге. Это была стройная молодая женщина, нагая, как в день своего рождения. Конан отчетливо разглядел ее до того, как она скрылась в тенях между хижинами. Негры мчались за ней по пятам и снова в тенях фигуры слились и невыносимый крик муки и ужаса донесся оттуда.

Доведенный до бешенства этим отвратительным эпизодом, Конан понесся через дорогу.

Ни жертва, ни похитители не осознали его присутствия, пока мягкий шорох пыли под его ногами не сказал им об этом; но в этот момент он был уже почти над ними, несясь как горный ветер. Двое негров развернулись, чтобы встретить его, поднимая свои дубины. Но они недооценили скорость, с которой он приближался. Один из них упал распотрошенный до того, как смог ударить, и, покошачьи развернувшись, Конан уклонился от удара другой дубины и хлестнул свистящим ответным ударом. Голова негра подпрыгнула в воздух; безголовое тело сделало три шатающихся шага, брызгая кровью, ужасно махая руками, и затем грохнулось в пыль.

Оставшийся каннибал бросился назад с придушенным воплем, бросив свою пленницу. Она покатилась в пыли, а негр в панике помчался к городу. Конан несся за ним по пятам. От страха у негра на ногах будто выросли крылья, но еще до того, как они достигли самой восточной хижины, он ощутил смерть у себя за спиной, и заревел, словно бык на бойне.

— Черная собака Ада! — Конан воткнул свой меч между темными плечами с такой мстительной яростью, что широкое лезвие высунулось на половину длины из груди негра. С приглушенным криком негр споткнулся и упал. Конан широко расставив ноги вытянул свой меч из упавшей жертвы.

Только легкий ветерок шумел в листве. Конан тряхнул головой, как лев трясет гривой, и прорычал от неутоленной жажды крови. Но никакие фигуры больше не крались в тенях, перед хижинами под звездами раскинулась пустая дорога. Он развернулся на быстрый топот ног за ним, но это была всего лишь девушка, которая бросилась к нему и обхватила его шею в отчаянных объятиях, обезумевшая от ужасного рока, которого она только что избежала.

— Полегче, девочка, — проворчал он. — С тобой все в порядке. Как они тебя поймали?

Она пробормотала сквозь рыдания чтото невнятное. Он совсем забыл об Араме Бакше, когда внимательно рассмотрел ее при свете звезд. Она была белой, но явной брюнеткой — обычное явление для перемешанного населения Замбулы — высокая, со стройными гибкими формами. Конан занял удобную позицию для наблюдения. Восхищение зажглось в его огненных глазах, когда он посмотрел на ее великолепную грудь и на тонкие руки и ноги, все еще дрожавшие от борьбы с людоедами. Конан обнял ее гибкую талию и сказал успокаивающе:

— Перестань дрожать, девочка; сейчас ты в безопасности.

От его прикосновения она казалось пришла в себя. Она отбросила назад свои густые, блестящие волосы и пугливо оглянулась через плечо, прижавшись к киммерийцу, будто искала безопасности в близости к нему.

— Они поймали меня на улице, — сказала она передернувшись. — Прятались под темной аркой — черные мужчины, словно большие, неуклюжие обезьяны! Сет оказался милосердным ко мне!

— Что ты делала на улице в такое время ночи? — спросил он, очарованный от прикосновения своей руки к ее атласной коже.

Она откинула волосы и бессмысленно уставилась на него. Казалось, она не ощущала его ласк.

— Мой любовник, — сказала она. — Мой любовник выгнал меня на улицу. Он сошел с ума и попытался убить меня. Когда я убегала от него, меня схватили эти твари.

— Такая красавица как ты должна управлять и безумным мужчиной, — промолвил Конан, пробегая своими пальцами по ее блестящим локонам.

Девушка потрясла головой, словно оправившись от изумления. Она больше не дрожала, а ее голос стал спокойным.

— Это все изза злобы жреца… Тотрасмека, верховного жреца Ханумана, который захотел меня… собака!

— Не нужно проклинать его за это, — усмехнулся Конан. — У старой гиены вкус лучше, чем я думал.

Она проигнорировала незатейливый комплимент и быстро восстановила свое самообладание.

— Мой любовник… молодой туранский солдат. Чтобы навредить мне, Тотрасмек дал ему наркотик, от которого тот сошел с ума. Сегодня ночью он выхватил меч и отправился ко мне, чтобы убить меня в своем безумии, но я сбежала от него на улицу. Негры схватили меня и понесли меня сюда… Что это было?

Конан уже не стоял на месте. Бесшумный как тень он повел ее за собой за ближайшую хижину, под укрытие беспорядочно разбросанных пальм. Они стояли в напряженно застыв, когда низкий шепот, который они оба услышали, становился все громче и наконец стали различимы голоса. По дороге в направлении из города шла группа из девяти или десяти негров. Девушка схватила Конана за руку и он почувствовал трепет ее гибкого тела.

Сейчас они могли разобрать гортанные слова черных людей.

— Наши братья уже собрались у ямы, — сказал один. — Нам не повезло. Надеюсь, у них останется коечто и для нас.

— Арам обещал нам человека, — проговорил другой и Конан мысленно пообещал коечто Араму.

— Арам держит свое слово, — добавил еще один. — Мы получили много людей из его таверны. Но мы хорошо платим. Я сам дал ему десять тюков шелка, которые украл у своего хозяина. Это был хороший шелк, клянусь Сетом!

Негры прошли мимо, босые неуклюжие ноги шлепали по пыли и наконец их голоса замерли вдали на дороге.

— Нам повезло, что те тела лежат за хижинами, — прошептал Конан. — Если они заглянут в комнатуловушку Арама, они найдут там не того, кого ищут. Давай уберемся отсюда.

— Да, давай поспешим! — попросила девушка, снова чуть не переходя в истерику. — Мой любовник бродит гдето по улицам один. Негры могут поймать его.

— Черт бы побрал все это! — рявкнул Конан, когда они отправились к городу параллельно дороге, но держась от нее на расстоянии и скрываясь за хижинами и разбросанными деревьями. — Почему горожане не избавятся от этих черных собак?

— Они ценные рабы, — прошептала девушка. — Их здесь очень много и они могут взбунтоваться, если их лишат плоти, которой они желают. Жители Замбулы знают, что рабы рыщут по ночам на улицах и остаются за закрытыми дверями, если не считать таких непредвиденных событий, которые например случились со мной. Они охотятся за всеми, но как правило им попадаются только чужестранцы. А людей Замбулы мало волнует судьба людей, проезжающих через их город. Такие люди, как Арам Бакш, продают чужестранцев неграм. Он не посмел делать такое с горожанами.

Конан плюнул с омерзением и вывел свою спутницу на дорогу, которая уже перешла в улицу. По ее бокам стояли тихие неосвещенные дома. Пробираться в тени было не в его натуре.

— Куда мы теперь пойдем? — спросил он. Девушка казалось не замечала руки, обнявшей ее за талию.

— В мой дом, чтобы поднять слуг, — ответила она. — Чтобы отправить их на поиски моего любовника. Я не хочу, чтобы город… жрец… любой… никто не должен узнать о его безумстве. Он… он молодой офицер с обещающим будущим. Возможно, мы сможем избавить его от безумства, если только отыщем.

— Если мы найдем его? — проворчал Конан. — Почему ты решила, что я собираюсь рыскать по улицам в поисках лунатика?

Она бросила быстрый взгляд на его лицо и должным образом оценила блеск его голубых глаз. Любая женщина на ее месте поняла бы, что он пойдет за ней куда угодно… по крайней мере в течении некоторого времени. Но, будучи женщиной, она утаила знание этого факта.

— Пожалуйста, — начала она с жалобными нотками в голосе, — у меня больше нет никого, к кому я могла бы обратиться за помощью… Ты такой…

— Ну ладно! — проворчал он. — Хорошо! Как зовут этого молодого мерзавца?

— Зачем… Алафдал. А я Забиби, танцовщица. Я часто танцевала перед сатрапом, Джунгиром Ханом, и его возлюбленной Нафертари, и перед всеми лордами и придворными дамами в Замбуле. Тотрасмек захотел меня и изза того, что я ему отказала, он сделал меня невольным орудием его ненависти к Алафдалу. Я попросила у Тотрасмека любовное зелье, не подозревая о глубине его ненависти и коварства. Он дал мне снадобье, которое нужно было подсыпать в вино моего любовника, и поклялся, что когда Алафдал выпьет его, он станет любить меня еще безумней, чем раньше, и будет выполнять любое мое желание. Я тайком подсыпала снадобье в вино любовника. Но выпив его, мой любовник обезумел и случилось то, о чем я тебе рассказывала. Проклятый Тотрасмек, мерзкая змея… уууу!

Она конвульсивно схватила Конана за руку и они резко остановились. Они находились в районе магазинов и лотков, пустых и неосвещенных в этот поздний час. Те тянулись вдоль аллеи, а у ее входа неподвижно и молча стоял мужчина. Он склонил свою голову, но Конан уловил причудливый блеск его мрачных глаз, которые не мигая смотрели на них. По спине Конана побежали мурашки, но не от меча в руке человека, а от жуткого сочетания его позы и молчания. Они говорили о безумстве. Конан оттолкнул девушку в сторону и взялся за меч.

— Не убивай его! — стала она умолять его. — Ради Сета, не убивай его! Ты сильный — обезоружь его!

— Посмотрим, — пробормотал он, схватив меч правой рукой и сжав левую в молотообразный кулак.

Конан сделал осторожный шаг в сторону аллеи… и с ужасным стонущим смехом туранец бросился на него. Когда он приблизился, то занес свой меч, встав на цыпочки, и вложил всю мощь своего тела в удар. Вспыхнули голубые искры, когда Конан отразил полет лезвия, и в следующее мгновение безумец бесчувственно растянулся в пыли от громового удара левого кулака Конана.

Девушка помчалась вперед.

— О, он не… он не…

Конан быстро склонился, повернув мужчину на бок и пробежал пальцами по его телу.

— Он не сильно ранен, — проворчал он. — Из носа сочится кровь, но это случается с каждым, кто получает хорошую затрещину по челюсти. Через некоторое время он придет в себя и возможно у него будет все в порядке с мозгами. Но всетаки я свяжу его руки поясом для меча. Куда мне теперь его нести?

— Подожди! — Забиби приникла к бесчувственной фигуре, схватив связанные руки, и жадно их изучала. Затем тряхнула своей головой, словно в чем то разочаровалась, и поднялась. Она приблизилась к гиганту киммерийцу и положила свои стройные руки ему на грудь. Ее темные глаза, похожие при свете звезд на драгоценные камни, посмотрели на него.

— Ты мужчина! Помоги мне! Тотрасмек должен умереть! Убей его для меня!

— И засунуть свою шею в туранскую петлю? — проворчал он.

— Нет! — Стройные руки, сильные как податливая сталь, обвились вокруг его мускулистой шеи. Ее упругое тело затрепетало рядом с ним. — Гирканцы не любят Тотрасмека. Жрецы Сета боятся его. Это ублюдок, который правит людьми, используя их пугливость и суеверие. Я служу Сету, туранцы поклоняются Эрлику, а Тотрасмек приносит жертвы проклятому Хануману. Туранские лорды боятся его черного искусства и его власти над смешанным населением, и они ненавидят его. Даже Джунгир Хан и его возлюбленная Нафертари боятся и ненавидят его. Если его убьют ночью в часовне, то убийцу не станут искать чересчур усердно.

— А как насчет его магии? — спросил Конан.

— Ты человек, который привык сражаться. Рисковать своей жизнью — это часть твоей профессии.

— За цену, — согласился он.

— Будет цена! — она вздохнула, поднявшись на цыпочки, и посмотрела ему в глаза.

Близость ее вибрирующего тела зажгла огонь в его венах. До его мозгов доходил аромат ее тела. Но когда его руки сомкнулись вокруг ее гибкой фигуры, она легко увернулась со словами:

— Подожди. Сначала сослужи мне эту службу.

— Назови свою цену, — произнес он с некоторым трудом.

— Подними моего любовника, — указала она, и киммериец встал над ним и легко перебросил высокую фигуру через свое широкое плечо. В этот момент ему казалось, что он мог бы с такой же легкостью поднять дворец Джунгир Хана. Девушка прошептала чтото нежное бессознательному мужчине и в ее поведении не было никакого притворства. Она просто искренне любила Алафдала. Какие бы соглашения она не принимала с Конаном, это не касалось ее отношений с Алафдалом. Женщины более практичны в этих делах, чем мужчины.

— Иди за мной! — Она быстро пошла вперед по улице.

Киммериец легко шагал за ней, не испытывая никаких неудобств изза своей ноши. Настороженным взглядом он всматривался в черные тени, спрятавшиеся под арками, но не видел ничего подозрительного. Без сомнения дарфарские рабы уже все собрались у своей ямы, в которой они обычно жарили свою добычу. Девушка свернула на узкую улицу и вскоре постучалась в дверь.

Почти мгновенно открылось смотровое окошко в верхней панели и оттуда выглянуло черное лицо. Она нагнулась ближе к открывавшему и быстро чтото прошептала. Заскрипели засовы в своих углублениях и дверь открылась. В мягком свете медной лампы перед ними стоял гигантский черный мужчина. Быстрый взгляд показал Конану, что он не из Дарфара. Его зубы не были подпилены, а его волосы были коротко подстрижены. Он был из Вадая.

Следуя указаниям Забиби Конан передал бесчувственное тело в руки негра и увидел, как молодого офицера уложили на бархатный диван. Не было видно никаких признаков того, что к нему возвращается сознание. Удар, который лишил его чувств, мог свалить и быка. Забиби склонилась над ним на мгновение. Ее пальцы нервно изгибались и переплетались. Затем она выпрямилась и поманила киммерийца.

Дверь мягко закрылась, за ними щелкнули замки и закрывающееся смотровое окошко скрыло от них мерцание ламп. На улице, при свете звезд Забиби взяла Конана за руку. Ее собственная рука слегка дрожала.

— Ты не подведешь меня?

Он потряс своей гривастой головой, такой массивной на фоне звезд.

— Тогда иди за мной в усыпальницу Ханумана, и да хранят боги наши души!

Они молча двигались по пустынным улицам словно древние фантомы. Возможно, девушка думала о своем любовнике, лежащем без чувств на диване под медными лампами, или пыталась подавить свой страх перед тем, что ждало их впереди, в облюбованной дьяволами усыпальнице Ханумана. Варвар же думал только о женщине, которая шла рядом с ним. Запах ее волос щекотал его ноздри, чувственная аура ее присутствия наполняла его мозги и не оставляла места для других мыслей.

Однажды они услышали звяканье подкованной латунью обуви и шмыгнули в тень угрюмой арки, пока отряд пелиштийских часовых проходил мимо. Их было около пятнадцати; они шли тесной группой, с копьями наизготовку, а у замыкающих на спинах висели обитые латунью широкие щиты, которые защищали их от ударов ножом сзади. Угроза черных людоедов была опасной даже для вооруженных людей.

Как только звяканье их сандалий замерло вдали, Конан и девушка вышли из укрытия и поспешили дальше. Спустя несколько мгновений они разглядели впереди приземистое здание с плоской крышей.

Часовня Ханумана стояла одиноко посреди широкой площади, которая раскинулась под звездами, тихая и покинутая. Усыпальницу окружала мраморная стена с широко открытым главным входом. В этом проходе не было ни ворот, ни какихлибо других заграждений.

— Почему негры не ищут себе здесь поживы? — прошептал Конан. — Часовня совсем не охраняется.

Он смог почувствовать как затрепетало тело Забиби, когда она теснее прижалась к нему.

— Они боятся Тотрасмека, как боятся его все замбульцы. Даже Джунгир Хан и Нафертари. Идем! Идем быстрее, пока мое мужество не вытекло из меня, словно вода!

Страх девушки был очевиден, но она не колебалась. Конан вытянул свой меч и зашагал впереди нее, когда они прошли через открытый проход. Он хорошо знал отвратительные обычаи жрецов Востока и понимал, что налетчики на усыпальницу Ханумана должны быть готовы встретиться с ужасами, которые и в страшном сне не приснятся. Он понимал, что очень вероятно, что ни он, ни девушка не выйдут из этой часовни живыми. Но он слишком часто рисковал своей жизнью раньше, чтобы придавать таким мыслям большое значение.

Они вошли в вымощенный мраморными плитами двор, которые тускло поблескивали белым цветом при свете звезд. Короткие и широкие мраморные ступени вывели их к колоннам, поддерживающим портик. Широкие бронзовые двери были широко открыты, как и всегда на протяжении столетий. Но ни один поклонник Ханумана не жег фимиам внутри. Днем мужчины и женщины робко заходили в усыпальницу и клали дары обезьянебогу на черный алтарь. Но ночью люди избегали часовню Ханумана, как кролик избегает логово удава.

Горящие курильницы наполняли часовню мягким таинственным светом, который создавал впечатление нереальности. Рядом с задней стеной, за черным каменным алтарем сидел бог, устремив неподвижный взгляд на открытую дверь, сквозь которую в течении веков проходили его жертвы. От порога и до алтаря шел неглубокий желобок, и когда ноги Конан нащупали его, он отшатнулся прочь так быстро, словно наступил на змею. Этот желобок был вытоптан ногами огромного числа людей, которые с криками потом умирали на мрачном алтаре.

Грубый в тусклом свете, Хануман злобно смотрел с высеченной маски своего лица. Он сидел не как обезьяна, припавшая к земле, а скрестив ноги как человек, но его вид не стал от этого менее обезьяньим. Он был высечен из черного мрамора, его глаза были рубиновыми и горели красным и похотливым огнем, словно угольки из самой глубокой ямы ада. Его большие руки лежали на коленях, ладонями вверх, вытянув длинные пальцы с когтями. В выразительных чертах, в злобном взгляде его развратного лица отражался отвратительный цинизм вырождающегося культа, который поклонялся ему.

Девушка обошла статую и пошла к задней стене, и когда ее гладкий бок коснулся высеченных из мрамора коленей, она отпрыгнула в сторону и передернулась, будто до нее дотронулась какаято рептилия. Между широкой спиной идола и мраморной стеной с бордюром из золотых листьев было несколько футов свободного пространства. По обе стороны от идола в стене были двери из слоновой кости под золотыми арками.

— Эти двери ведут в два конца коридора, имеющего форму булавки для волос, — сказала она торопливо. — Однажды я была внутри усыпальницы… однажды! — Она задергала и затрясла своими стройными плечами при воспоминаниях, одновременно и ужасных и отвратительных. — Коридор изгибается как подкова и оба ее конца выходят в эту комнату. Комнаты Тотрасмека идут вдоль этого извилистого коридора и их двери выходят в него. Но в этой стене есть потайная дверь, которая ведет прямо во внутреннюю комнату.

Она пробежала пальцами по гладкой поверхности, на которой не было видно ни единой трещинки или щели. Конан с мечом в руке стоял рядом с ней, настороженно осматриваясь вокруг себя. От тишины и пустоты часовни, мыслей о том, что же находится за этой стеной он испытывал такое чувство, какое испытывает дикое животное, обнюхивающее ловушку.

— А! — девушка наконец нашла спрятанную пружину; квадратный проход широко разинул свою черную пасть в стене. Затем она вскрикнула: «Сет!», и когда Конан бросился к ней, он увидел, как большие руки схватили ее за волосы. Ее повалили с ног и потянули головой вперед в проход. Конан попытался схватить ее, но бесполезно. Его пальцы только скользнули по ее обнаженным ногам и через мгновение она исчезла, а стена стала такой же сплошной, как и раньше. Только с той стороны некоторое время доносились приглушенные звуки борьбы, слабо различимый крик и низкий смех от которого у Конана застыла кровь в жилах.

3. Сжимающие черные руки

С проклятиями Конан так сильно ударил по стене рукояткой своего меча, что мрамор раскололся и его кусочки упали на пол. Но потайная дверь не уступила ему, и рассудок говорил ему, что без сомнения она закрыта на засов с той стороны стены. Развернувшись, он побежал через комнату к одной из дверей из слоновой кости.

Он занес свой меч, чтобы разнести створки, но перед этим слегка толкнул дверь левой рукой. Она легко открылась и он внимательно посмотрел в длинный коридор, который изгибался вдали в тусклом и загадочном свете курильниц, похожих на те, что были в усыпальнице. У косяка двери виднелся тяжелый золотой засов и он слегка коснулся его кончиками пальцев. Слабую теплоту металла мог уловить только человек, чувствительность которого не уступала чувствительности волка. До этого засова дотрагивались — а значит вынули его из скоб — совсем недавно. Все это все более и более становилось похожим на западню. Он должен был знать, что Тотрасмеку становится известно о любом, кто входит в часовню.

Зайти в коридор без сомнения означало оказаться в ловушке, которую приготовил для него жрец. Но Конан не колебался. Гдето здесь, в этом тусклом свете находится в плену Забиби и, насколько он знал жрецов Ханумана, ей будет необходима помощь. Конан пошел по коридору походкой пантеры, готовый ударить вправо или влево.

Слева от него в коридор выходили двери из слоновой кости с арками, и он попытался открыть каждую из них. Но они все были закрыты. Он прошел около семидесяти пяти футов, когда коридор резко повернул налево изгибаясь дугой, о которой упоминала девушка. В этот изгиб выходила дверь и она поддалась под его рукой.

Он посмотрел в широкую квадратную комнату, освещенную немного лучше чем коридор. Ее стены были из белого мрамора, пол из слоновой кости, потолок из украшенного резьбой серебра. Он увидел диваны из дорогого атласа, подставки для ног из слоновой кости, отделанные золотом, стол в форме диска из какогото похожего на металл материала. На одном из диванов раскинулся мужчина, глядя на дверь. Он засмеялся, увидев настороженный взгляд киммерийца.

Этот мужчина был одет только в набедренную повязку и сандалии, высоко затянутые ремнем. У него была коричневая кожа, коротко подстриженные черные волосы и беспокойные черные глаза, смотревшие с широкого надменного лица. Его телосложение отличалось неестественными пропорциями. Мощные мускулы играли буграми при самом слабом движении огромных конечностей. Конану никогда не доводилось видеть такие громадные руки. Уверенность гигантской физической силы сквозила в каждом движении и повороте.

— Почему бы тебе не зайти, варвар? — сказал он издеваясь и сделав преувеличенный приглашающий жест.

В глазах Конана появились зловещие огоньки, но он осторожно зашел в комнату держа меч наизготовку.

— Что ты за дьявол? — прорычал он.

— Я Баалптеор, — ответил мужчина. — Когдато много лет тому назад и в другой стране у меня было другое имя. Но это имя тоже неплохое, а почему Тотрасмек дал его мне, тебе может рассказать любая девушка из часовни.

— Так ты его собака, — проворчал Конан. — Ладно, будь проклята твоя коричневая шкура, Баалптеор! Где девушка, которую ты утащил через стену?

— Мой господин принимает ее! — засмеялся Баалптеор. — Послушай!

Изза двери, противоположной той, в которую вошел Конан, доносились женские крики, слабые и приглушенные от расстояния.

— Чтоб ты сгорел! — Конан шагнул к двери, но затем повернулся, испытывая покалывание на коже.

Баалптеор смеялся над ним, и в этом смехе слышалась угроза, от которой волосы Конана на затылке зашевелились и кровожадные убийственные волны ненависти поднялись в его голове.

Он шагнул к Баалптеору. Суставы его руки, удерживающей меч, побелели. Быстрым движением коричневый мужчина чтото бросил в него — светящуюся кристаллическую сферу, мерцающую таинственным светом.

Конан инстинктивно отклонился, но, к его удивлению, шар резко остановился высоко в воздухе в нескольких футах от его лица. И не упал на пол. Он висел, словно подвешенный на невидимых нитях, в пяти футах над полом. И когда Конан зачарованно посмотрел на него, тот начал вращаться с нарастающей скоростью. И когда он вертелся, он начал расти, расширяться, становиться расплывчатым. Он заполнил всю комнату. Он окутал ее. Он поглотил мебель, стены, самодовольно улыбающегося Баалптеора. Конан оказался затерянным в тусклом голубоватом тумане быстрого вращения. Ужасный ветер проносился мимо Конана, толкая его, сбивая его с ног, увлекая его в вихрь, который кружился перед ним.

С задыхающимся криком Конан попятился, и наткнулся спиной на твердую стену. От этого касания иллюзия развеялась. Крутящаяся титаническая сфера исчезла, словно лопнувший пузырь. Конан снова очутился в комнате с серебряным потолком, с серым туманом, окутавшим его ноги, и увидел Баалптеора, сидевшего на диване и трясущегося от бесшумного смеха.

— Сучий сын! — Конан бросился на него.

Но туман поднялся с пола, скрыв от него гигантскую коричневую фигуру. Облака окружили Конана и он испытал неприятное чувство перемещения… И затем комната, и туман, и коричневый человек исчезли. Он стоял один в болотных зарослях высокого тростника. На него, низко опустив голову, несся бизон. Он отпрыгнул, уклоняясь от сабельных рогов и всадил свой меч за передней ногой между ребер в сердце. Но оказалось, что здесь, в грязи умирает не бизон, а коричневокожий Баалптеор. С проклятием Конан отрубил ему голову; но голова подскочила с земли и лязгнув звериными клыками впилась ему в горло. Несмотря на всю свою силу, он не мог оторвать ее… он задыхался… задыхался; потом налетел какойто вихрь, раздался оглушительный рев, его тряхнуло от неуловимого воздействия и он снова оказался в комнате с Баалптеором, чья голова по прежнему крепко сидела на плечах. Он бесшумно смеялся на диване.

— Гипноз! — прошептал Конан, упираясь пальцами в мраморный пол.

Его глаза горели. Эта коричневая собака игралась с ним! Но этот маскарад, эти детские забавы с туманом и тенями в мыслях больше не обманут его. Ему нужно только прыгнуть и ударить и коричневый прислужник превратится в изрубленное тело у его ног. На этот раз его не одурачат воображаемыми тенями… но одурачили.

Странный звук, от которого кровь застыла в жилах, раздался за его спиной. Он развернулся и ударил по пантере, которая приготовилась было прыгнуть на него с металлического стола. И когда он ударил, видение исчезло и его лезвие глухо звякнуло о прочную поверхность. Мгновенно он ощутил чтото ненормальное. Лезвие прилепилось к столу! Он с силой дернул его. Оно не поддалось. Но это был уже не гипнотический трюк. Стол был гигантским магнитом. Конан схватился за рукоятку обеими руками, но голос за его спиной заставил его обернуться и он оказался лицом к лицу с коричневым мужчиной, который наконец поднялся с дивана.

Слегка выше Конана и значительно тяжелее его, Баалптеор высился перед ним, пугая своей развитой мускулатурой. Его могучие руки были неестественно длинными, его большие кулаки то сжимались, то разжимались от конвульсивных подергиваний.

— Твоя голова, киммериец! — начал издеваться Баалптеор. — Я возьму ее своими голыми руками и сверну, как сворачивают голову птицам. Так сыны Косалы приносят свои жертвы Яджуру. Варвар, ты смотришь на душителя из Йотапонга. В младенчестве меня выбрали жрецы Яджура и все свое детство, отрочество и юность я обучался искусству убивать голыми руками — только так можно приносить жертвы. Яджур любит кровь, и мы не хотим терять напрасно ни одной ее капли из вен наших жертв. Когда я был ребенком, мне давали душить младенцев; когда я стал взрослее, я стал душить юных девушек; юношей я душил женщин, стариков и мальчиков. А когда я достиг зрелости, мне стали поручать убивать взрослых мужчин на алтаре Йотапонга.

Много лет я приносил жертвы Яджуру. Сотни шей были разбиты этими пальцами… — он пошевелил ими перед злыми глазами киммерийца. — Почему я покинул Йотапонг и стал слугой Тотрасмека, тебя не касается. Скоро тебя уже ничего не будет интересовать. Жрецы из Косалы, душители Яджура сильнее, чем можно даже представить. А я самый сильный из них. Своими руками, варвар, я сверну тебе шею!

И словно гибкие кобры его руки сомкнулись на горле Конана. Но киммериец не попытался увернуться или перехватить их, а направил свои руки к бычьей шее косаланца. Черные глаза Баалптеора расширились, когда он почувствовал, что упругие нити мускул защищают горло варвара. С рычанием он начал предпринимать нечеловеческие усилия и узлы, бугорки и нити мускул вздулись на его массивных руках. А затем из него вырвался задыхающийся стон, когда пальцы Конана сомкнулись на его горле. Какоето мгновение они стояли как статуи. Их лица исказились от усилий, на висках вздулись алые вены. Тонкие губы Конана обнажили его зубы, когда он сердито зарычал. Глаза Баалптеора расширились; в них появилось удивление и признаки страха. Оба мужчины стояли неподвижно как скульптуры. Только мышцы расширялись на непреклонных руках и широко расставленных ногах, но здесь сражались две силы, не укладывающиеся в обычные человеческие представления

— силы, которые могли выдергивать деревья с корнями и раскалывать черепа быкам.

Неожиданно из сжатых зубов Баалптеора вырвался легкий свист. Его лицо посинело. Страх наводнил его глаза. Его мышцы на руках и плечах казалось были готовы разорваться, но мускулы шеи киммерийца не поддавались; они были словно масса переплетенных железных нитей под его отчаянными пальцами. А его собственное тело поддавалось железным пальцам киммерийца, которые вдавливались все глубже и глубже в пружинистые мышцы горла, разрушая их и добираясь до дыхательных путей.

Эта неподвижная группа, походящая на статуи, неожиданно отчаянно зашевелилась, когда косаланец начал выворачиваться и дергаться, пытаясь вырваться. Он отпустил горло Конана и схватил его за запястья, пытаясь оторвать от себя эти неумолимые пальцы.

Неожиданным движением Конан толкнул того назад и поясница Баалптеора уперлась о стол. Тогда Конан стал перегибать его через край, еще и еще, пока позвоночник чуть не затрещал.

Низкий смех Конана был безжалостным, как звон стали.

— Ты глупец! — просвистел он. — Мне кажется, что ты никогда не видел раньше людей с Запада. Ты считал, что ты самый сильный, потому что ты мог свернуть голову цивилизованным людям, несчастным слабакам, чьи мышцы похожи на гнилые нитки? Черт! Разбей шею дикому киммерийскому быку перед тем, как сможешь называть себя сильным. Я делал это еще до того, как стал зрелым мужчиной… как сделаю сейчас!

И с жестоким усилием он стал поворачивать голову Баалптеора вокруг оси, пока его побледневшее лицо не вывернулось за левое плечо и его позвонки не хрустнули словно гнилая ветка.

Конан отпустил тело и оно плюхнулось на пол. Он опять повернулся к мечу и взялся за рукоятку обеими руками, широко расставил ноги и уперся ими в пол. По его широкой груди ручейками стекала кровь из ран, которые нанесли ему ногти Баалптеора, расцарапав кожу на шее. Его черные волосы взмокли, по лицу струился пот, грудь тяжело вздымалась. Несмотря на то, что он презрительно отозвался о силе косаланца, та почти не уступала его собственной. Но он не стал отдыхать, пытаясь восстановить свое дыхание. Он напряг все свои силы и оторвал свой меч от магнита, к которому тот прилип.

Спустя мгновение он толкнул дверь, изза которой доносились крики и выглянул в прямой коридор, вдоль которого шли двери из слоновой кости. Дальний конец был закрыт дорогой бархатной занавеской, и изза этой занавески доносилась демоническая мелодия такой музыки, которой Конан раньше не слышал никогда, даже в ночном кошмаре. Она заставила вздыбиться волосы на его затылке. С ней перемешивался задыхающийся истерический плач женщины. Крепко взявшись за меч, он заскользил по коридору.

4. Танцуй, девочка, танцуй!

Когда Забиби затащили головой вперед через отверстие, которое открылось в стене за идолом, ее первой, ошеломляющей бессвязной мыслью было то, что ее час настал. Она инстинктивно закрыла свои глаза и ожидала, когда на нее обрушится удар. Но вместо этого она почувствовала, что ее бесцеремонно бросили на гладкий мраморный пол и она ушиблась о него своими коленями и бедром. Открыв свои глаза, она пугливо осмотрелась вокруг как раз в тот момент, когда приглушенный удар донесся с другой стороны стены. Она увидела стоящего над ней коричневокожего гиганта, одетого в набедренную повязку, и в противоположном конце комнаты, в которой она оказалась, сидящего на диване мужчину. Он сидел спиной к дорогой черной бархатной занавеске, широкий, дородный мужчина с толстыми белыми руками и змеиными глазками. И по ее телу побежали мурашки, так как это был Тотрасмек, жрец Ханумана, который за долгие годы оплел своей паутиной власти город Замбулу.

— Варвар хочет пробить себе путь через стену, — сказал Тотрасмек сардонически, — но засов держится крепко.

Девушка увидела, что тяжелый золотой засов установлен поперек потайной двери, которая с этой стороны стены была отчетливо видна. Засов и ниши для него могли бы выдержать и натиск слона.

— Ступай открой ему одну из дверей, Баалптеор, — приказал Тотрасмек.

— Убей его в квадратной комнате на другом конце коридора.

Косаланец поклонился и исчез через дверь в боковой стене комнаты. Забиби поднялась и испуганно посмотрела на жреца, чьи глаза алчно бегали по ее стройной фигуре. Но она была к этому безразлична. Замбульские танцовщицы привычны к наготе. Но жестокость в его глазах заставила ее затрепетать.

— Ты опять пришла в мое убежище, красавица, — промурлыкал он с циничной вежливостью. — Это неожиданная честь. Казалось, что твой предыдущий визит сюда не доставил тебе большого удовольствия и я не смел надеяться, что ты повторишь его. И я приложил все свои усилия, чтобы позабавить тебя интересными переживаниями.

У замбульских танцовщиц не бывает румянца, но огоньки злости, смешанной со страхом, загорелись в расширившихся глазах Забиби.

— Толстая свинья! Ты же знаешь, что я пришла сюда не от любви к тебе.

— Нет, — засмеялся Тотрасмек, — ты пришла сюда как глупышка, прокравшаяся ночью с бестолковым варваром, чтобы перерезать мне горло. Почему ты добиваешься моей смерти?

— Ты знаешь почему! — крикнула она, понимая, что сейчас бесполезно притворяться.

— Ты думаешь о своем любовнике, — засмеялся он. — Тот факт, что ты попыталась убить меня говорит о том, что он выпил то снадобье, что я дал тебе. Но разве не ты сама попросила меня об этом? И разве я не дал тебе то, что ты просила, не в силах отказать изза любви, которую я к тебе испытываю?

— Я просила тебя о снадобье, от которого он бы просто уснул на несколько часов, — горько сказала она. — А ты… ты послал своего слугу с зельем, которое сделало его безумным! Я глупо поступила, обратившись к тебе. Мне надо было понимать, что твои заверения в дружбе были ложью, которой ты хотел скрыть свою ненависть и злобу.

— А зачем тебе было нужно, чтобы твой любовник заснул? возразил он. Наверно, ты хотела украсть у него один предмет, который он тебе никогда не давал — кольцо с драгоценными камнями, которое люди называют Звездой Хорала. Эта звезда была украдена у королевы Офира и та готова насыпать целую кучу золота тому, кто ее вернет. Он умышленно не давал его тебе, так как знал, что этот предмет обладает чудодейственным свойством: если им пользоваться должным образом, он позволяет поработить сердце любого человека противоположного пола. Ты хотела украсть его у него, потому что боялась, что к его магическим свойствам будет найден ключ и он забудет о тебе в поисках любви королев мира. Ты собиралась отправить кольцо обратно королеве Офира, которая понимала его силу и могла бы использовать ее, чтобы поработить меня, как это было до того, как кольцо было украдено.

— А зачем оно нужно тебе? — угрюмо спросила она.

— Я знаю о его могуществе. Я могу увеличить с его помощью силу своего искусства.

— Ну что ж! — резко сказала она, — теперь оно у тебя!

— У меня Звезда Хорала? Нет, ты ошибаешься.

— К чему эти лживые уловки? — горько возразила она. — Кольцо было у него на пальце, когда он погнался за мной на улицу. И кольца там не было, когда я опять нашла его. Твои слуги наверняка наблюдали за домом и отняли его у моего любовника, когда я убежала. К черту все это! Я хочу, чтобы мой любовник снова стал здоровым и невредимым. Ты получил кольцо; ты наказал нас обоих. Почему бы тебе теперь не вернуть ему разум? Ты можешь это сделать?

— Могу, — уверил он, явно развлекаясь при виде ее отчаяния. Он вытащил флакончик из своей одежды. — Здесь находится сок золотого лотоса. Если твой любовник выпьет его, к нему снова вернется рассудок. Да, я буду милосердным. Ты презирала меня и мешала моим делам, и не однажды, а много раз; он постоянно противился моим желаниям. Но я буду милосердным. Подойди и возьми флакончик из моей руки.

Она посмотрела на Тотрасмека с яростным желанием схватить пузырек, но боялась, что это какаято жестокая шутка. Она робко пошла вперед с протянутой рукой, но он засмеялся и отдернул свою руку обратно. С ее губ уже было готово сорваться проклятие, но какойто инстинкт заставил ее в этот момент посмотреть наверх. С позолоченного потолка падали четыре сосуда желтоватозеленого оттенка. Она хотела увернуться, но они не ударились в нее. Они рухнули на пол образовав квадрат. И она вскрикнула, потом вскрикнула опять. Потому что изпод каждой груды черепков поднялась крючковатая голова кобры и одна из них попыталась нанести удар по ее босой ноге. Ее конвульсивное движение при попытке избежать этого удара привело к тому, что она оказалась досягаема с другой стороны и ей снова пришлось отпрыгнуть, чтобы избежать удара мерзкой головы.

Она оказалась в ужасной ловушке. Все четыре змеи качались и наносили удары по ее ступням, лодыжкам, икрам, коленям, бедрам, по любой части ее чувственного тела, до которой можно было дотянуться. Она не могла перепрыгнуть через них или пройти между ними. Она могла только крутиться и прыгать со стороны в сторону, изгибаясь своим телом, чтобы уклониться от ударов. И каждый раз, когда она отскакивала от одной змеи, она оказывалась досягаема для другой, так что ей приходилось носиться со скоростью света. В любом направлении она могла двигаться лишь на небольшое расстояние и крючковатые головы угрожали ей каждую секунду. Только замбульская танцовщица могла выжить в этом мрачном квадрате.

Она сама превратилась в смутное движущееся пятно. Удары проходили мимо нее всего на толщину волоса, но они проходили мимо, когда она противопоставила мелькающие ступни, гибкие руки и ноги, быстрые глаза против ослепительной скорости чешуйчатых демонов, которых ее враг создал колдовством из воздуха.

Откудато донеслась тонкая ноющая музыка, смешивающаяся с шипением змей, словно злой ночной ветер проносился через пустые отверстия черепа. Несмотря на то, что ей приходилось двигаться с максимальной стремительностью, она осознала, что удары змей перестали быть случайными. Они подчинялись мрачным звукам сверхъестественной музыки. Они наносили удары в страшном ритме и волейневолей вращениям и изгибам ее тела пришлось подстроиться под этот ритм. Ее отчаянные движения превратились в танец, по сравнению с которым неприличная заморская тарантелла показалась бы спокойной и сдержанной. Уставшая от стыда и ужаса, Забиби услышала ненавистный веселый голос своего палача.

— Танец Кобр, моя милая! — засмеялся Тотрасмек. — Так танцевали девушки, приносимые в жертву Хануману столетия тому назад, но никто еще не танцевал с такой красотой и изящностью. Танцуй, девочка, танцуй! Сколько времени ты сможешь избегать зубов Ядовитого Народа? Минуты? Часы? Наконец ты устанешь. Твои быстрые, уверенные ноги начнут спотыкаться, твои бедра замедлят свое вращение. Затем отравленные зубы начнут глубоко впиваться в твою плоть, похожую на слоновую кость…

Занавеска за ним дернулась, будто от порыва ветра, и Тотрасмек вскрикнул. Его глаза расширились, а руки конвульсивно схватились за яркую сталь, которая вышла из его груди.

Музыка резко оборвалась. Девушка покачнулась от головокружения в своем танце, вскрикнув от ужасного предчувствия укусов ядовитых зубов… но только четыре струйки безвредного голубого дыма поднялись к потолку вокруг нее, когда Тотрасмек повалился головой вперед с дивана.

Изза занавески вышел Конан, вытирая свое широкое лезвие. Поглядев на нее изза укрытия он увидел, что девушка отчаянно танцует между четырьмя извивающимися спиралями дыма, но он догадался что ей они представляются совсем по другому. Он понял, что нужно убить Тотрасмека.

Забиби села на пол, тяжело дыша, но когда Конан отправился к ней, она вновь поднялась, хотя ее ноги дрожали от изнеможения.

— Флакончик! — выдохнула она. — Флакончик!

Тотрасмек все еще сжимал его своей коченеющей рукой. Девушка безжалостно вырвала его из скрюченных пальцев, а затем начала яростно обыскивать его одежду.

— Какого дьявола, что ты там ищешь? — спросил Конан.

— Кольцо… он украл его у Алафдала. Это наверное случилось, когда он безумный бродил по улицам. О Сет!

Она поняла, что у Тотрасмека его нет. Тогда она начала прыгать по комнате, срывая обивку дивана, занавески, разбивая установленные сосуды.

Вдруг она остановилась и откинула мокрый локон со своего глаза.

— Я забыла о Баалптеоре!

— Он сейчас в Аду с разбитой шеей, — успокоил ее Конан.

При этой новости она испытала мстительной удовлетворение, но спустя мгновение яростно выругалась.

— Нам нельзя здесь оставаться. До рассвета осталось совсем мало времени. Младшие жрецы могут в любое время ночи зайти в часовню и если нас застанут здесь, рядом с этими телами, то эти люди разорвут нас на куски. Туранцы не смогут нас спасти.

Она подняла засов с потайной двери и через несколько мгновений они уже были на улице и спешили подальше уйти от молчаливой площади, на которой возвышалась древняя усыпальница Ханумана.

На одной из извилистых улиц недалеко оттуда Конан остановился и остановил свою спутницу, взявшись тяжелой рукой за ее обнаженное плечо.

— Не забывай, что мы договорились о цене… — Я не забыла! — она увернулась. — Но сначала нам нужно пойти к… к Алафдалу!

И через несколько минут черный раб впустил их через дверь со смотровым окошечком. Молодой туранец лежал на диване, его руки и ноги были связаны крепкими веревками. Его глаза были открытыми, но они были как у бешеной собаки, а на губах выступила пена. Забиби передернулась.

— Разожми ему челюсти, — приказала она, и железные пальцы Конана выполнили эту задачу.

Забиби опустошила содержимое флакончика в глотку маньяка. Результат был чудодейственным. Мгновенно тот успокоился. Бешеный блеск в его глазах померк; он посмотрел на девушку озадаченно, но узнавая ее. В его взгляде стали видны признаки возвращения рассудка. Затем он погрузился в нормальный сон.

— Когда он проснется, то будет вполне здоров, — прошептала она, кивнув молчаливому рабу.

С глубоким поклоном он вручил ей маленький кожаный мешочек и набросил ей на плечи шелковую накидку. Ее манера поведения неуловимо изменилась, когда она жестом позвала Конана следовать за ней выходя из комнаты. На улице она повернулась к нему. В ее поведении появилось королевское величие.

— Теперь я должна рассказать тебе правду, — сказала она. — Я не Забиби. Я — Нафертари. А он не Алафдал, бедный гвардейский капитан. Он — Джунгир Хан, сатрап Замбулы.

Конан ничего не сказал; его покрытое шрамами, темное тело стояло неподвижно.

— Я солгала тебе, потому что никому не могла рассказать правду, — сказала она. — Когда Джунгир Хан сошел с ума, мы были одни. Никто об этом не знает, кроме меня. Если станет известно, что сатрап Замбулы был безумцем, то мгновенно начнутся возмущения и бунты, как это и планировал Тотрасмек, плетя свои интриги против нас. — Теперь ты видишь, что плата, на которую ты надеялся, невозможна. Возлюбленная сатрапа не… не может быть твоей. Но ты не уйдешь с пустыми руками. Здесь мешок золота.

Она дала ему мешок, который получила от раба.

— Теперь иди, а когда поднимется солнце, приходи во дворец. Я скажу, чтобы Джунгир Хан сделал тебя капитаном своей гвардии. Но ты будешь получать приказы от меня, в тайне. Твоим первым заданием будет отправиться с отрядом в усыпальницу Ханумана, якобы для исследования обстоятельств убийства жреца; на самом же деле для поиска Звезды Хорала. Она должна быть спрятана гдето там. Когда ты найдешь ее, то принеси ее мне. А теперь тебе нужно покинуть меня.

Конан кивнул, по прежнему не сказав ни слова, и зашагал прочь. Девушка, наблюдая за плавными движениями его широких плеч, была задета тем фактом, что ничего в его поведении не говорило о том, что он огорчен или сконфужен.

Свернув за угол, он мельком оглянулся, а затем изменил направление движения и ускорил свои шаги. Спустя некоторое время киммериец был в том районе города, где находился Лошадиный Рынок. Там он начал колотить в дверь, пока из окна над ней не высунулась бородатая голова чтобы выяснить о причине беспокойства.

— Лошадь, — потребовал Конан. — Самый быстрый жеребец, какой у вас есть.

— Я никому не открываю ворот в такое время ночи, — проворчал торговец лошадьми.

Конан зазвенел монетами.

— Эй ты, сучий сын! Ты что, не видишь, что я белый и один? Спускайся, пока я не выломал твою дверь!

Вскоре на купленном жеребце Конан скакал к дому Арама Бакша.

Он свернул с дороги на аллею, которая лежала между строениями таверны и садом финиковых пальм, но не остановился у ворот. Доехав до северовосточного угла стены, Конан повернул и поехал вдоль северной стены. Он остановился в нескольких шагах от северозападного угла. У стены не росло никаких деревьев, но было несколько кустарников. Конан привязал к одному из них свою лошадь и снова взобрался на седло, но в этот момент услышал низкие приглушенные голоса за углом.

Вынув ноги из стремян, он подкрался к углу и выглянул изза него. По дороге по направлению к пальмовым рощицам шли три человека и по их неуклюжей походке он узнал негров. Они остановились на его зов, прижавшись друг к другу, когда он зашагал к ним с мечом в руках. Их глаза тускло поблескивали при свете звезд. Мерзкое вожделение светилось на их лицах, но они знали, что три ихние дубины не справятся с его мечом. Он тоже это знал.

— Куда вы идете? — с вызовом спросил он.

— Предложить нашим братьям потушить огонь в яме за рощами, — был угрюмый гортанный ответ. — Арам Бакш обещал нам человека, но солгал. Мы нашли одного из наших братьев в комнателовушке мертвым. Этой ночью мы останемся голодными.

— Не думаю, — улыбнулся Конан. — Арам Бакш даст вам человека. Видите эту дверь?

Он указал на небольшую, окованную железом дверь в западной стене.

— Ждите здесь. Арам Бакш даст вам человека.

Настороженно попятившись, чтобы не подвергнуться неожиданному удару дубины, он отошел от них и исчез за северозападным углом стены. Дойдя до своей лошади, он остановился, чтобы убедиться, что негры не крадутся за ним, затем взобрался на седло и встал на нем на ноги, успокаивая беспокойного жеребца тихими словами. Он выпрямился, схватился за парапетную плиту стены, подтянулся и перевалился на нее. Какоето мгновение Конан изучал то, что находилось внизу. Таверна стояла в югозападном углу окруженного стенами пространства, остальное место которого занимали сад и рощица. Он никого там не увидел. Таверна была темной и молчаливой, и он знал, что все ее окна и двери закрыты на засовы.

Конан знал, что Арам Бакш спит в комнате, которая выходит на тропинку, петляющую между кипарисами к двери в западной стене. Он словно тень заскользил между деревьями и спустя несколько мгновений легонько постучал в дверь комнаты.

— Кто там? — донесся оттуда ворчливый сонный голос.

— Арам Бакш! — прошипел Конан. — Негры перелазят через стену!

Почти мгновенно дверь открылась и показалась фигура хозяина гостиницы, одетого только в рубашку, с кинжалом в руке. Он вытянул шею, чтобы разглядеть лицо киммерийца.

— Что там за история… ты!

Мстительные пальцы Конана подавили вопль в его горле. Они вместе упали на пол и Конан вывернул кинжал из руки врага. В звездном свете мелькнуло лезвие и брызнула кровь. Арам Бакш производил жуткие звуки, задыхаясь и захлебываясь кровью, заполнившей рот. Конан поставил его на ноги, опять мелькнул кинжал и большая часть курчавой бороды упала на пол.

Все еще сжимая горло своего пленника, так как человек может бессвязно закричать даже если ему отрезали язык, Конан потянул его по укрытой тенями кипарисов тропинке к обитой железом двери в наружной стене. Одной рукой он поднял засов и открыл дверь. В ней показались три смутные фигуры, которые ждали снаружи, словно черные грифы. В их жадные руки Конан бросил хозяина гостиницы.

Ужасный, захлебывающийся в крови крик вырвался из горла замбульца, но из молчаливой таверны не было никакого ответа. Люди не обращали внимания на крики, доходившие изза наружной стены. Арам Бакш сопротивлялся словно дикарь, его расширенные глаза яростно уставились на лицо киммерийца. Там не было признаков милосердия. Конан думал о десятках бедняг, которые своей кровавой гибелью обязаны жадности этого человека.

С ликующими возгласами негры потащили его по дороге, насмехаясь над его отчаянной невразумительной скороговоркой. Как могли они узнать Арама Бакша в этой полуобнаженной, окровавленной фигуре с нелепо подстриженной бородой и невразумительным лепетом? До Конана, стоящего за воротами, звуки сопротивления доносились даже тогда, когда фигуры исчезли за пальмами.

Закрыв за собой дверь, Конан вернулся к своему коню, вскочил на него и повернул на запад, в открытую пустыню, широко объехав стороной зловещую группу пальмовых рощ. Он вынул изза пояса кольцо с блестевшими в нем драгоценными камнями, которые при звездном свете стали переливаться всеми цветами радуги. Варвар держал его, любуясь, поворачивая то так, то эдак. Мешок, набитый золотыми монетами, мягко позвякивал на луке седла, словно обещая появление большого богатства.

— Интересно, что бы она сказала, если бы поняла, что я узнал в ней Нафертари, а в нем Джунгир Хана в то же мгновение, как я их увидел, — размышлял он. — Мне также было известно о Звезде Хорала. Будет веселенькая сцена, когда она догадается, что я стащил кольцо с пальца, когда вязал руки поясом для меча. Но с такой форой им никогда не поймать меня.

Он мельком оглянулся назад, на тенистые пальмовые рощи, между которыми мерцал красный огонек. В ночи поднимались хвалебные гимны, полные жестокого ликования. С ними смешивался другой звук, нечленораздельный безумный крик, отчаянный лепет, в котором нельзя было различить ни одного слова. Этот звук преследовал Конана, пока тот скакал на запад под бледнеющими звездами.

Огненный нож

(Кинжалы Джезма)

Конан мог исполнить, а мог и не исполнить свою угрозу сжечь джехунгирский город Хаварис, но в любом случае объединенные им казаки и пираты стали такой сильной угрозой, что король Ездигерд созвал все силы империи, чтобы разрушить их. Туранские войска вернулись с границ империи и одной мощной атакой разгромили казацкое войско. Некоторые из выживших поехали на восток, в дикую Гирканию, другие подались на запад, чтобы примкнуть в пустыне к зуагирцам. Конан с бандой внушительного размера отступил на юг и, пройдя через Иллбарские горы, поступил на службу к одному из сильнейших противников короля Ездигерда, Кобаду Шаху, королю Иранистана.

1. Ножи в темноте

Звуки шагов быстрых и невидимых ног в темном дверном проеме предупредили гиганта киммерийца. Он оглянулся и увидел высокую фигуру, бросившуюся на него изпод черной арки. В аллее было темно, но Конан смог разглядеть свирепое, бородатое лицо и блеск стали в поднятой руке, когда он увернулся от удара своим гибким телом. Нож порвал тунику и скользнул вдоль легкой кольчуги, которую тот носил под ней. До того, как убийца смог восстановить равновесие, киммериец поймал его руку и опустил свой массивный кулак вниз, на шею этому человеку, словно гигантский молот. Мужчина беззвучно свалился на землю.

Конан стоял над ним, прислушиваясь в напряженном ожидании. Вверх по улице, за следующим углом, он уловил шарканье обутых ног, приглушенное позвякивание стали. Эти зловещие звуки сказали ему, что ночные улицы Аншана были смертельной ловушкой. Он колебался, обнажив на половину свою кривую саблю, затем пожал плечами и заторопился вниз по улице. Он держался подальше от темных арок, которые разинули рты в стенах вдоль улицы.

Он свернул на более широкую улицу и спустя несколько мгновений тихо постучался в дверь, над которой горел бронзовый фонарь. Дверь открылась почти мгновенно. Конан зашел внутрь, буркнув:

— Закрой дверь!

Массивный шемит, который впустил киммерийца, установил на место тяжелый засов, повернулся, показывая свою курчавую черную бороду и оценивающе посмотрел на своего командира.

— У тебя разорвана рубашка, Конан! — сказал он.

— Какойто мужчина пытался убить меня ножом — ответил Конан. — Другие идут следом.

Глаза шемита загорелись, когда он положил широкую волосатую руку на трехфутовый иллбарский нож, который выглядывал изза его бедра.

— Давай пойдем туда и перережем этих собак! — предложил он.

Конан покачал головой. Он был огромным мужчиной, намного выше шемита, но не смотря на свои размеры двигался с легкостью кошки. Его плотная грудь, упругая шея и квадратные плечи говорили о первобытной силе, скорости и выносливости.

— Сейчас нужно заниматься другими вещами — сказал он. — У Балаша есть враги, которые знают что сегодня вечером я поссорился с королем.

— Ты поссорился! — вскрикнул шемит. — Это действительно дурная новость. Что говорил король?

Конан взял большую бутылку вина и наполовину осушил ее.

— О, Кобад Шах сошел с ума от подозрительности, — сказал он. — Сейчас к нашему другу Балашу. Его враги натравили короля против него; а Балаш упрямый. Он не захотел прийти сюда и сдаться, как приказал Кобад Шах, говоря, что Кобад собирается выставить его голову на шесте. Поэтому Кобад приказал мне с моими казаками пойти в Иллбарские горы и доставить оттуда Балаша, если можно — целиком, но его голову в любом случае.

— И?..

— Я отказался.

— Ты отказался? — сказал шемит благоговейным шепотом.

— Конечно! Кто я такой потвоему? Я рассказал Кобаду Шаху, как Балаш и его люди спасли нас, когда мы заблудились в Иллбарских горах по пути на юг с Вилайетского моря. Более многочисленные горцы могли нас уничтожить. Но этот глупец не хотел ничего слушать. Он начал кричать о том, что его подозрения справедливы, про дерзость безродного варвара и в таком духе. Еще бы одно слово, и я натянул бы его императорский тюрбан ему на лицо.

— Ты не ударил короля? — спросил шемит.

— Нет, хотя мне очень этого хотелось. Кром! Я не могу понять, как вы, цивилизованные граждане, ползаете на брюхе перед любым склепанным из меди ослом с глупостями в голове, которому посчастливилось усесться на украшенный драгоценностями трон.

— Потому что по одному кивку этих ослов с нас могут содрать кожу или посадить на дыбу. Теперь нам нужно убираться из Иранистана, чтобы избежать королевской ярости.

Конан покончил с вином и облизал губы.

— Я думаю, нет; он воздержится от этого. Он знает, что сейчас его армия не такая, как в былые времена и что сейчас мы единственная легкая кавалерия, на которую он может рассчитывать. Но это не относится к нашему другу Балашу. Я рискну поехать на север, чтобы предупредить его.

— В одиночку, Конан?

— Почему бы и нет? Ты можешь говорить им, что я не могу прийти в себя после пьянки в течении нескольких дней, пока…

Легкий удар в дверь оборвал фразу Конана. Он быстро взглянул на шемита, шагнул к двери и спросил:

— Кто там?

— Это я, Нанайя, — ответил женский голос.

Конан посмотрел на своего собеседника.

— Ты знаешь какуюнибудь Нанайю, Тубал?

— Нет, это должно быть какаято уловка.

— Позвольте мне войти, — сказал голос.

— Сейчас увидим, — пробормотал Конан. При свете лампы его глаза горели бурной синевой. Он поднял свою кривую саблю и положил руку на засов, в то время как Тубал с поднятым ножом занял свое место с другой стороны двери.

Конан хлопнул засовом и резко открыл дверь. Укутанная фигура шагнула через порог, затем издала легкий крик и бросилась назад, увидев мерцание занесенных лезвий в мускулистых руках.

Лезвие Конана выскочило так, что его кончик коснулся спины посетителя.

— Входите, моя госпожа, — произнес он поиранистански с варварским акцентом.

Женщина шагнула вперед. Конан захлопнул дверь и установил на место засов.

— С тобой ктонибудь есть?

— Ннет, я пришла одна…

Левая рука Конана метнулась со скоростью змеи и сорвала вуаль с женского лица. Она была высокой, стройной, молодой и смуглой, с черными волосами и красиво сложенными чертами лица.

— Итак, Нанайя, что все это значит? — спросил он.

— Я девушка из королевского сераля…

Тубал издал протяжный свист.

— Теперь мы влезли и в это.

— Продолжай, Нанайя, — сказал Конан.

— Я часто видела тебя сквозь решетку трона, когда ты уединялся с Кобадом. Это было королевской забавой — позволять женщинам наблюдать за ним во время королевских дел. Предполагалось, что эту галерею закрывают во время обсуждения важных вопросов, но сегодня вечером евнух Ксатрита был пьян и забыл закрыть дверь между галереей и женскими комнатами. Я прокралась обратно и слышала твою тяжелую речь с королем.

— Когда ты ушел, Кобад был очень сердитым. Он вызвал информатора Хакамани и приказал ему убить тебя. Хакамани должен был сделать так, чтобы все выглядело, как несчастный случай.

— Если я поймаю Хакамани, я сделаю так, чтобы все выглядело как несчастный случай, — проскрежетал Конан. — Но к чему все эти тонкости? Кобад ничем не отличается от других королей, когда решает, укорачивать или удлинять шеи людей, которые ему не нравятся.

— Потому что король хочет удержать на службе твоих казаков, а если они узнают, что он убил тебя, они или поднимут восстание или уйдут.

— А почему ты решила мне все это рассказать?

Она посмотрела на него своими темными, переливающимися глазами.

— В гареме я изнываю от скуки. У короля сотни женщин и у него нет времени для меня. Я любовалась тобой изза ширмы все время после того, как ты поступил сюда на службу и я надеюсь, что ты возьмешь меня с собой. Все что угодно лучше монотонного прозябания в этой позолоченной тюрьме с ее нескончаемыми сплетнями и интригами. Я — дочь Куджалы, руководителя Гвадири. Мы — народ рыбаков и мореплавателей, живем далеко на юге на Жемчужных островах. Я могу, управляя своей лодкой, пройти через тайфун, а такая праздность сводит меня с ума.

— Как ты выбралась из дворца?

— Веревка и неохраняемое старое окно со сломанной решеткой… Но это не важно. Ты возьмешь меня?

— Отправь ее обратно, — сказал Тубал на смешанном языке казаков: смесь запоросканского, гирканского и других языков. — Или еще лучше — перережь ей горло и зарой в саду. Он может позволить нам уйти, но он никогда не позволит нам увести от него девушку. Если он узнает, что ты уехал с одной из его наложниц, то он перевернет каждый камень в Иранистане, чтобы найти тебя.

Девушка явно ничего не понимала, но вздрогнула от угрожающего тона.

Конан поволчьи осклабился.

— Наоборот. Мысль покинуть эту страну с поджатым между ногами хвостом вызывает у меня боли в животе. Но если я смогу взять с собой чтонибудь в качестве трофея — это уже неплохо, тем более что нам все равно нужно отсюда убираться, — он повернулся к Нанайе. — Ты понимаешь, что езда будет быстрой, дорога трудной, а компания не такой вежливой, как ты привыкла?

— Я понимаю.

— И кроме того, — сказал он прищурив глаза, — что мне принадлежит абсолютная власть?

— Да.

— Хорошо. Буди этих собак, Тубал; мы уезжаем, как только они соберут свои пожитки и оседлают лошадей.

Недовольно бормоча, шемит вошел во внутреннюю комнату и стал трясти человека, спавшего на куче ковров.

— Просыпайся, воровской сын. Мы отправляемся на север.

Хаттусас, стройный, темный замориец, сел, зевая.

— Куда?

— В Кушаф, в Иллбарские горы, где мы зимовали, и где мятежная собака Балаш без сомнения перережет всем нам глотки, — прорычал Тубал.

Когда Хаттусас поднялся, он ухмыльнулся.

— Ты не любишь кушафца, но он поклялся Конану в дружбе.

Тубал нахмурился и пошел через внутренний дворик к двери, которая вела к примыкающему бараку. Из барака доносились ругательства и проклятия людей, которых только что разбудили.

Через два часа, неясные фигуры, сидевшие в засаде вокруг дома Конана, вернулись под укрытие теней, когда ворота конюшни распахнулись и три сотни Свободных Компаньонов прогрохотали, выезжая в два ряда, ведя с собой навьюченных мулов и запасных лошадей. Это были люди всех наций, остатки банды казаков, которых Конан привел на юг из степей Вилайетского моря после того, как туранский король Ездигерд собрал могучую армию и разбил объединение разбойников в битве, которая длилась целый день. Они прибыли в Аншан оборванные и полуголодные. Сейчас они были одеты в пестрые шелковые штаны и в остроконечные шлемы иранистанского образца и обвешаны оружием.

Тем временем иранистанский король восседал на своем троне. Подозрения грызли его обеспокоенную душу, так как он видел врагов везде, внутри и снаружи. Некоторое время он рассчитывал на поддержку Конана, руководителя наемного эскадрона легкой кавалерии. Северному дикарю не хватало учтивых манер, принятых при иранистанском дворе, но у него был свой, варварский кодекс чести. Однако теперь он решительно отказался выполнять приказ Кобада Шаха схватить предателя Балаша…

Король мельком взглянул на занавеску, скрывающую альков, автоматически отметил, что наверное поднялся ветер, так как декоративная ткань немного колебалась. Он повернул свой взгляд на окно с золотой решеткой и похолодел. Там легкая занавеска висела неподвижно. А висящая над альковом шевелилась…

Хотя он был низким и толстым, Кобад Шах не потерял личного мужества. Когда он подпрыгнул, схватил декоративную ткань и сорвал ее, Кинжал в темной руке вылетел оттуда и ударил его в грудь. Падая, он вскрикнул и потянул с собой своего противника. Человек рычал, словно дикое животное, его расширившиеся глаза безумно сверкали. Его кинжал распорол одежду короля и обнажил кольчугу, которая остановила первый удар.

Снаружи гулким эхом отдавались выкрики, вызванные пронзительным криком короля о помощи. Звуки обутых ног неслись по коридору. Король схватил атаковавшего его человека за горло и за руку с ножом, но мышцы этого мужчины были словно переплетенные стальные шнуры. Когда они покатились по полу, кинжал, вырвавшись из звеньев кольчуги, ранил его в плечо, бедро и руку. Затем, когда храбрец подмял ослабевшего правителя, схватил его за горло и поднял нож снова, в свете лампы чтото вспыхнуло, словно струя голубого света. Убийца рухнул, его голова раскололась до самых зубов.

— Ваше величество! Сир! — Это был Готарза, главный капитан королевской охраны, побледневший под своей длинной черной бородой. Когда Кобад Шах сел на диван, Готарза начал отрывать куски от занавески, чтобы перебинтовать его раны.

— Посмотри! — задыхаясь сказал король, указывая глазами. Его лицо было мертвеннобледным; руки тряслись. — Нож! Ради Асуры, нож!

Он лежал, поблескивая, в руке мертвеца — удивительное оружие с волнистым лезвием в форме пламени. Готарза вздрогнул и выругался про себя.

— Огненный нож! — выдохнул Кобад Шах. — То же самое оружие, что погубило короля Вендии и короля Турана!

— Знак Прячущихся, — пробормотал Готарза, беспокойно глядя на угрожающий символ ужасного культа.

Во дворце поднялся шум. Люди спускались по коридору и кричали, пытаясь выяснить, что произошло.

— Закрой дверь! — воскликнул король. — Не впускай сюда никого, кроме дворецкого!

— Но вам может понадобиться доктор, ваше величество, — возразил офицер. — Эти раны не смертельны сами по себе, но кинжал мог быть отравлен.

— Нет, не зови никого! Любой из них может оказаться на службе моих врагов. Асура! Езмиты решили меня погубить! — Все произошедшее поколебало мужество короля. — Кто может воевать против кинжала в темноте, змей под ногами, яда в винном кубке? Есть этот западный варвар, Конан… Но нет, после того, как он отказался выполнить мою команду, даже на него нельзя положиться. Впусти дворецкого внутрь, Готарза.

Когда офицер впустил крепкого служащего, король спросил:

— Какие новости, Бардия?

— О, сир, что произошло? Это…

— Не думай о том, что произошло со мной. Я вижу по твоим глазам, что у тебя есть новости. Что тебе известно?

— Казаки с Конаном уехали из города. Он сказал охране Северных Ворот, что они едут по твоему приказу за Балашем.

— Хорошо. Возможно этот парень раскаялся в своей дерзости. Что еще?

— Информатор Хакамани перехватил Конана на пути домой, но тот убил одного из его людей и скрылся.

— Это хорошо. Отзови Хакамани, пока мы не узнаем чем собирается заняться Конан в своем походе. Чтонибудь еще?

— Одна из твоих женщин, Нанайя, дочь Куджалы, сбежала из дворца. Мы нашли веревку, по которой она спустилась.

Кобад Шах взревел.

— Она наверняка ушла с Конаном! Слишком много всего для простого совпадения. И он должно быть объединился с Прячущимися! Иначе зачем ему пытаться погубить меня сразу после того, как я поссорился с ним. Он сразу после беседы со мной послал этого езмита, чтобы убить меня. Готарза, поднимай королевскую гвардию. Скачи за козаками и принеси мне голову Конана или расплатишься своей собственной! Возьми по крайней мере пятьсот человек, так как этот варвар хитрый, свирепый и не любит, чтобы с ним шутили.

Когда Готарза поспешно вышел из комнаты, король простонал:

— Теперь Бардия, позови этого кровососа. В моих венах горит огонь. Готарза был прав; кинжал должно быть отравлен.

Через три дня после поспешного исчезновения из Аншана Конан сидел скрестив ноги у тропы, которая петляла по скалистому гребню и заканчивалась крутым спуском к кушафской деревушке.

— Я заслонил тебя от смерти, — сказал он человеку, сидевшему напротив него, — как сделал и ты, когда твои горные волки собирались перерезать нас.

Человек задумчиво подергал себя за бороду. Он был широкий и сильный, с пробивающейся сединой на волосах. Широкий пояс ощетинился рукоятками ножа и кинжала. Это был Балаш, руководитель кушафских племен и владыка Кушафа и соседних деревень. Он ответил спокойно:

— Боги благоприятствуют тебе! Как иначе человек может преодолеть место, где он должен был бы умереть.

— Человек может или драться или убегать, а не сидеть на скале, как яблоко на дереве, ожидая пока его собьют. Если ты хочешь восстановить мир с королем, тебе нужно отправляться в Аншан…

— У меня слишком много врагов при дворе. В Аншане король прислушавшись к их лжи подвесит меня в железной клетке на съедение грифам. Нет, я не пойду.

— Тогда возьми своих людей и переберись жить в другие места. В этих горах есть много мест, где даже король не сможет тебя достать.

Балаш глянул вниз со скалистого спуска на группу грязнокаменных башен, поднимавшихся над стеной, окружавшей город. Его тонкие ноздри расширились, а в глазах зажегся темный огонь, как у орла, осматривающего свое гнездо.

— Нет, ради Асуры! Мой клан правит Кушафом со времен Бахрама. Пусть король правит В Аншане, а этот город мой.

— Король будет править и Кушафом, — проворчал Тубал, сидевший на корточках за Конаном с заморийцем Хаттусасом.

Балаш посмотрел в другую сторону, туда, где тропа исчезала на востоке между торчащих скал. На этих скалах развевались на ветру полоски белой одежды лучников и метателей дротиков, которые охраняли проход днем и ночью.

— Пусть приходит, — сказал Балаш. — Мы удерживаем все проходы.

— Он приведет десять тысяч человек, тяжело вооруженных, с катапультами и другими осадными механизмами, — сказал Конан. — Он сожжет Кушаф и принесет твою голову в Аншан.

— Чему быть, тому не миновать, — сказал Балаш.

Конан подавил поднимающуюся злость на фатализм этого народа. Каждый инстинкт его деятельной натуры возражал против этой инертной философии. Но они повидимому зашли в тупик в своем разговоре и он ничего не сказал, а уселся, наблюдая за западными скалами, где висело солнце, огненный шар в остром, ветреном небе.

Балаш, махнув рукой, изменил тему разговора.

— Конан, здесь есть нечто, что я хочу тебе показать. Внизу, в той разрушенной хижине за стеной лежит мертвый человек, каких мы никогда не видели в Кушафе. Даже мертвый, он странный и зловещий. Я думаю, что он совсем не настоящий человек, а демон. Идем.

Он повел их по крутому спуску вниз к лачуге, объясняя по пути:

— Мои воины наткнулись на него, лежащего у подножия утеса, словно он упал или был сброшен с вершины. Я приказал им перенести его сюда, но он умер по дороге, бормоча чтото на чужом языке. Они думали, что это был демон, и у них есть на то основания.

— Много дней пути отсюда на юг, посреди гор таких диких и бесплодных, что даже козлы не могут там обитать, лежит страна, которую мы называем Друджистан.

— Друджистан, — повторил Конан. — Страна демонов, не так ли?

— Да. Злое место черных скал и диких ущелий, избегаемое умными людьми. Оно кажется необитаемым, но ктото там живет — люди или дьяволы. Иногда убивают мужчин, похищают женщин и детей на одиноких тропах, и мы знаем, что это их работа. Мы пытались преследовать призрачные фигуры, двигающиеся в ночи, но каждый раз след обрывался у скалы, сквозь которую может пройти только демон. Иногда мы слышали барабанный бой, разносящийся эхом между гор, или крики дьяволов. Эти звуки леденят человеческое сердце. Старые легенды говорят, что между этих гор тысячи лет тому назад король вампиров Ура построил волшебный город Янаидар и что мертвые призраки Уры и его мерзких подданных до сих пор обитают в этих руинах. В другой легенде говорится, как тысячу лет тому назад глава иллбарских горцев обосновался в этих руинах и начал восстанавливать их, чтобы сделать этот город своим опорным пунктом; но в одну ночь он и его последователи исчезли, и никто их больше никогда не видел.

Они достигли разрушенной хижины и Балаш открыл покосившуюся дверь. Спустя мгновение пятеро мужчин склонились над фигурой, развалившейся на грязном полу.

Это была фигура чужестранная и нелепая: приземистый мужчина с широкими, квадратными, плоскими чертами лица, цвета темной меди, и с узкими косыми глазами — без сомнения сын Кхитая. Черные волосы в засохшей крови на затылке и неестественная поза его тела говорили о том, что он переломал себе все кости.

— Разве он не выглядит как дух дьявола? — спросил Балаш.

— Был ли он магом при жизни или нет, но он никакой не демон, — ответил Конан. — Он кхитаец, из страны далеко на восток от Гиркании, за горами, пустынями и джунглями, такой огромной, что в ней может потеряться дюжина Иранистанов. Я проезжал через эти земли, когда служил солдатом у туранского короля. Но что это парень делает здесь, я не могу сказать…

Неожиданно его голубые глаза загорелись и он сорвал заляпанную кровью тунику с короткого и толстого горла. Взору представилась заляпанная шерстяная рубашка, и Тубал, заглянув через плечо Конана, резко вскрикнул. На рубашке, нитками темнокрасного цвета, которые при беглом взгляде можно было спутать с кровавым пятном, была вышита удивительная эмблема: человеческий кулак, обхватывающий рукоятку, из которой выходил нож с волнистым лезвием.

— Огненный нож! — прошептал Балаш, отшатнувшись от этого символа смерти и разрушения.

Все смотрели на Конана, который разглядывал зловещую эмблему, пытаясь уловить смутные ассоциации, которые он вызывала — тусклые воспоминания о древнем, мрачном культе, который использовал этот символ. Наконец он сказал Хаттусасу:

— Когда я был разбойником в Заморе, я слышал слухи о культе, люди которого называли себя езмитами, которые использовали этот символ. Ты замориец; что ты знаешь об этом?

Хаттусас пожал плечами.

— Есть много культов, уходящих корнями к началу времен, к дням до Катаклизма. Управители часто думали, что они навсегда покончили с ними, но те опять возвращались к жизни. К ним принадлежат и Прячущиеся, или Дети Езма, но больше я ничего не могу тебе сказать. Я никогда не интересовался подобными вещами.

Конан спросил Балаша:

— Ты можешь провести меня туда, где вы нашли этого человека?

— Да. Но это дурное место, в ущелье Призраков, у границ Друджистана, и…

— Хорошо. Тогда всем ложиться спать. Мы отправляемся на рассвете.

— В Аншан? — спросил Балаш.

— Нет. В Друджистан.

— Так ты думаешь?..

— Я ничего не думаю… пока.

— Эскадрон поедет с нами? — спросил Тубал. — Лошади плохо выглядят.

— Нет. Пусть люди и лошади отдыхают. Со мной пойдут ты и Хаттусас вместе с одним из кушафцев Балаша в качестве проводника. Кодрус будет командовать в мое отсутствие, и если будут какиенибудь проблемы изза того, что мои псы начнут приставать к кушафским женщинам, скажи ему, чтобы он расколотил их головы.

2. Черная страна

Сумерки покрыли изрезанный горизонт, когда проводник Конана остановился. Впереди пересеченная местность была разрезана глубоким каньоном. За каньоном поднимался неприступной стеной массив черных скал и хмурых утесов, дикий, колдовской хаос разбитого, черного камня.

— Здесь начинается Друджистан, — сказал кушафец. — За этим ущельем, ущельем Призраков, начинается страна ужаса и смерти. Дальше я не пойду.

Конан кивнул, его глаза рассматривали тропу, которая петляла вниз по неровному склону в каньон. Это был слабый остаток от древней дороги, по которой они двигались много миль, но выглядел он так, будто в последнее время им часто пользовались.

Конан осмотрелся по сторонам. С ним были Тубал, Хаттусас, проводник — и Нанайя. Она настояла на своей поездке, потому что, по ее словам, она боялась расстаться с Конаном и остаться между этих диких чужестранцев, речь которых она не понимала. Она доказала, что может быть хорошим попутчиком, выносливым и безропотным, несмотря на изменчивый и вспыльчивый нрав.

Кушафец сказал:

— Как вы видите, тропа хорошо протоптана. Демоны этих черных гор по ней приходят и уходят. Но люди, которые идут по ней, не возвращаются.

Тубал усмехнулся.

— Зачем демонам нужна тропа? Они ведь летают на крыльях, как летучие мыши!

— Когда они принимают форму людей, они ходят как люди, — ответил кушафец. Он указал на выступающий край, который огибала тропа. — У подножия этого склона мы нашли человека, которого вы называете кхитайцем. Без сомнения, его братья демоны поссорились с ним и сбросили его вниз.

— Без сомнения, он споткнулся и упал, — проворчал Конан. — Кхитайцы живут в пустыне и не привыкли карабкаться по горам, их ноги кривые и слабые от постоянной жизни в седле. Такой легко мог споткнуться на узкой тропе.

— Возможно, если он был человеком, — сказал кушафец. — Но… Асура!

Все, кроме Конана подпрыгнули, а кушафец схватил свой лук, дико осматриваясь по сторонам. Над скалами с юга пронесся непередаваемый звук — резкий, неприятный крик, который раздался гдето в горах.

— Голос демонов! — крикнул кушафец, так натягивая свои поводья, что его лошадь заржала и встала на дыбы. — Во имя Асуры, давайте уйдем! Оставаться здесь — это безумство!

— Возвращайся назад в свою деревню, если ты боишься, — сказал Конан.

— Я иду туда.

На самом деле, этот неестественный звук вызвал и у него покалывание в затылке, но он не хотел этого показывать перед своими спутниками.

— Без своих людей? Это безумство! По крайней мере, пошли когонибудь за своими воинами.

Глаза Конана сощурились, как у охотящегося волка.

— Не в этот раз. Для осмотра и разведки — чем меньше, тем лучше. Я думаю, нужно осмотреть эту землю демонов; я могу использовать эту горную крепость. — Он обратился к Нанайе: — А тебе, девочка, лучше вернуться.

Она начала плакать.

— Не отправляй меня назад, Конан. Эти дикие горцы похитят меня.

Он осмотрел ее высокую, мускулистую фигуру.

— Тот, кто попробует это сделать, будет иметь непростую задачу. Ладно, тогда идем. И не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Проводник завертелся на своей лошади и пнув ее ногой, поскакал назад, выкрикивая:

— Балаш будет оплакивать вас! В Кушафе будет траур! Эй! Эгей!

Его причитания заглохли в стуке копыт по камню, когда кушафец хлестнул свою лошадь и исчез за ближайшим подъемом.

— Беги, сын безносой матери! — закричал Тубал. — Мы заклеймим твоих дьяволов и притащим их в Кушаф за хвосты! — но он мгновенно замолчал, так как увидел что тот его не слышит.

Конан сказал Хаттусасу:

— Ты когда нибудь раньше слышал такой звук?

Стройный замориец кивнул.

— Да, в горах почитателей дьяволов.

Конан без комментариев поднял свои поводья. Он тоже слышал звук десятифутовых бронзовых труб, проносившийся по бесплодным горам неприступной Патении, в руках бритоголовых жрецов Эрлика.

Тубал фыркнул, как носорог. Он не слышал этих труб, и он пришпорил свою лошадь, чтобы обогнать Хаттусаса и оказаться за Конаном, когда они спускались по крутому спуску в багряных сумерках. Он грубо сказал:

— Теперь, когда кушафская собака завлекла нас в эту страну дьяволов, а сама скрылась и перережет твою глотку, когда ты будешь спать, какие у тебя планы?

Это выглядело, будто старая охотничья собака рычала, когда ее хозяин приласкал другую собаку. Конан склонил голову и фыркнул, чтобы спрятать ухмылку.

— Сегодня ночью мы разобьем лагерь в этом каньоне. Лошади слишком устали, чтобы пробираться по этим ущельям в темноте. Завтра мы все исследуем.

— Я думаю, что у Прячущихся есть стоянка в той стране за ущельем. Возвышенности поблизости редко заселены. Кушаф, ближайшее селение, находится на расстоянии трудного дневного перехода. Бродячие кланы не заходят в эти земли изза страха перед кушафцами, а люди Балаша слишком суеверны, чтобы исследовать, что находится за ущельем. Прячущиеся могут приходить и уходить оттуда, не будучи замеченными. Я только не знаю, что мы будем делать; наша судьба в руках богов.

Когда они спустились в каньон, то увидели, что тропа ведет через усыпанную камнями поверхность к устью глубокого, узкого ущелья, которое выходило в каньон с юга. Южная стена каньона была выше, чем северная и более отвесная. Она нависала угрюмым валом твердой, черной скалы, разрушенной местами узкими входами в ущелье. Конан проехал в ущелье, в котором изгибалась тропа, и проследовал до первого поворота. Он обнаружил, что этот поворот был одним из целой последовательности изгибов. Овраг, бегущий между нависающими стенами скалы, извивался и крутился, словно след змеи, и был уже окутан темнотой.

— Это наша дорога на завтра, — сказал Конан. Его люди молча кивнули, когда он вывел их обратно к главному каньону, где еще остался легкий свет. Клацанье копыт их лошадей по твердой породе казалось громким в мрачной тишине.

За несколько десятков шагов от оврага на запад в каньоне открывалось другое ущелье. На его каменистом полу не было никаких следов, и оно суживалось так быстро, что Конан подумал, что оно заканчивается тупиком.

На полпути до входов в эти ущелья, ближе к северной стене журчал крошечный ручеек в естественном бассейне, выдолбленном временем в скале. За ним в пещерообразной нише в утесе коегде росла сухая, жесткая трава. Они разбили лагерь у ручья и поели сухого мяса, не рискнув разводить огонь, который мог быть замечен враждебными глазами.

Конан разделил людей на две смены. Тубала он поставил охранять в западной части лагеря, ближе к входу в сужавшееся ущелье, в то время как Хаттусас занял свое место ближе к входу в восточное ущелье. Любая вражеская группа, спускающаяся в каньон сверху, или входящая в него из любого из ущелий, должна была пройти мимо этих бдительных часовых.

Темнота быстро окутала каньон, казалось она текла волнами вниз по черным спускам и вытекала из входов в ущелья. Мигали звезды, холодные, белые и безликие. Над незваными гостями нависала сумрачная масса разрушенных гор. Конан, безучастно размышляя о мрачном спектакле, свидетелем которого они стали, постепенно заснул.

Острое как бритва чутье варвара не притупилось за годы контакта с цивилизацией. Когда Тубал приблизился к нему, чтобы положить руку на его плечо, Конан проснулся и вскочил с мечом в руке до того как шемиту удалось коснуться его.

— Что такое? — пробормотал Конан.

Тубал сел перед ним на корточки. Его гигантские плечи тускло нависали в темноте. За ним, в тени утеса безостановочно двигались невидимые лошади. Конан понял, что в воздухе витает опасность еще до того, как Тубал сказал:

— Хаттусас убит, девушка исчезла! Смерть ползает вокруг нас в темноте!

— Что?

— Хаттусас лежит лежит у входа в пещеру с перерезанным горлом. Я услышал звук катящейся гальки у входа в восточное ущелье и прокрался туда не поднимая тебя, и вот, там лежит залитый кровью Хаттусас. Он умер молча и неожиданно. Я никого не видел и не слышал ни единого звука в ущелье. Затем я поспешил к тебе и обнаружил, что Нанайя исчезла. Горные дьяволы убили одного и похитили другую без единого звука. Я чувствую, что Смерть все еще прячется здесь. Это действительно ущелье Призраков!

Конан молча опустился на колени вглядываясь в темноту и прислушиваясь. То, что очень чуткий замориец был убит, а Нанайя похищена без единого звука сопротивления, попахивало вмешательством дьяволов.

— Кто может бороться с дьяволами, Конан. Давай поедем…

— Послушай!

Гдето босые ноги ступали по каменистой земле. Конан поднялся, всматриваясь в темноту. Тени оторвались от черной земли и двинулись вперед. Конан занес кинжал в левой руке. Тубал вскочил перед ним, обнажив свой иллбарский нож, молча и неумолимо, как волк в западне.

Смутно различимая линия двигалась медленно, увеличиваясь по мере приближения. Конан и шемит отступили несколько шагов назад, чтобы за их спинами была стена и их не смогли бы окружить.

Атака началась неожиданно, босые ступни мягко зашлепали по каменной земле, сталь поблескивала при смутном свете звезд. Конан не мог различить в деталях нападавших на него врагов — только их масса да мерцание стали. Он бил и отражал удары инстинктивно, и чутье помогало ему также, как и зрение.

Он убил первого человека, дотянувшись до него мечом. Тубал, увидев, что их враги — простые смертные, издал глубокий вопль и взорвался в порыве берсеркерской свирепости. Непрестанное движение его тяжелого трехфутового ножа было опустошительным. Локоть к локтю и спиной к стене, два товарища были в безопасности от атаки с тыла или фланга.

Сталь остро звенела о сталь и летали голубые искры. Стоял неприятный звук, как в мясной лавке, когда лезвия разрезали плоть и кости. Люди вскрикивали или издавали смертельные звуки из суровых глоток. Спустя несколько мгновений у стены образовался спутанный клубок извивающихся и дерущихся людей. Движения были слишком быстрыми, слепыми и отчаянными, чтобы мысль могла уследить за ними. Но преимущество было у защищавшихся. Они видели столько же, сколько и нападавшие; они были сильнее; и они знали, что куда бы они не били, везде сталь достигнет только их противников. У нападавших был численный перевес. Но понимание того, что слепыми ударами они могут ранить друг друга, удерживало их пыл.

Конан увернулся от меча до того как осознал, что тот несется к нему. Его ответный удар наткнулся на кольчугу. Вместо того, чтобы пробивать ее, он резанул по незащищенному бедру и его противник упал. Когда он занялся следующим, упавший пролез вперед и ударил кинжалом Конана, но кольчуга киммерийца остановила удар, а его кинжал нашел горло нападавшего. Брызнула кровь, и тот упал мертвым.

Затем натиск ослаб. Атакующие растаяли, словно фантомы в темноте, которая стала менее непроглядной. Восточный край каньона был очерчен слабым серебряным огнем поднимавшейся луны.

Тубал высунул язык, словно волк, и помчался за отступающими фигурами. Кровавая пена заляпала его бороду. Он споткнулся о чьето тело и свирепо встал над ним, до того как понял, что это был мертвец. Затем Конан схватил его за руку. Тот чуть не сбил могучего киммерийца с ног, когда прыгал и храпел, как заарканенный бык.

— Подожди, глупец! — прорычал Конан. — Ты что, хочешь бежать в ловушку?

Тубал затих, к нему вернулась волчья осмотрительность. Вместе они бесшумно скользили за смутными фигурами, которые исчезли в пасти восточного ущелья. Здесь преследователи остановились, осторожно вглядываясь в черную глубину. Гдето далеко внизу, удаляясь доносился звук гальки, бьющейся о камень. Конан напрягся, как недоверчивая пантера.

— Собаки всетаки удрали, — проворчал Тубал. — Мы пойдем за ними?

Конан покачал головой. Нанайя была в плену, и он не мог позволить себе рисковать своей жизнью и бездумно броситься в черноту колодца, где на каждом шагу могла быть смертельная засада. Они вернулись назад в лагерь, сильно напугав лошадей, которые прямо взбесились от запаха свежей крови.

— Когда луна поднимется достаточно высоко, чтобы осветить каньон, — сказал Тубал, — они подстрелят нас стрелами из ущелья.

— Придется рискнуть, — ответил Конан. — Может быть, они плохие стрелки.

Они сели на корточки в тени утеса в тишине, когда лунный свет, неестественный и призрачный, залил каньон, и валуны, уступы и стены приобрели четкие очертания. Ни один звук не потревожил нависшего спокойствия. Затем, в появившемся свете, Конан исследовал четыре трупа, оставшихся после атаки. Всмотревшись в одно за другим бородатые лица, Тубал воскликнул:

— Служители дьявола! Сабатинцы!

— Ничего удивительного, что они смогли подкрасться, словно кошки, — пробормотал Конан. В Шеме он изучил непостижимую скрытность этого древнего и отвратительного культа, который поклонялся Золотому Павлину под мрачными куполами проклятой Сабатии. — Что они здесь делают? Их родина — Шем. Давайка посмотрим… Ха!

Конан открыл одежду одного из мужчин. Там, на льняной куртке, которая покрывала плотную грудь сабатинца, стала видна эмблема с рукой, держащей кинжал в форме пламени. Тубал сорвал туники с остальных трех тел. На каждом был кулак и кинжал. Он сказал:

— Что это за культ эти Прячущиеся, что они объединили людей из Шема и Кхитая, расположенных на тысячи миль друг от друга?

— Это как раз то, что я собирался выяснить, — ответил Конан. Они снова уселись в тени утеса в молчании. Затем Тубал поднялся и сказал:

— Что теперь?

Конан указал на темные пятна на каменистой земле, которые в лунном свете стали лучше видны.

— Мы можем идти по этому следу.

Тубал вытер и вложил в ножны свой нож, пока Конан обматывал вокруг своего запястья кольца тонкой прочной веревки с трехзубым железным наконечником на конце. Такая веревка бывала очень полезной в те дни, когда он занимался разбоем. Луна поднялась выше, проложив серебряную дорожку до середины ущелья.

В лунном свете они приблизились к входу в ущелье. Не зазвенела ни одна тетива; ни один дротик не пронесся сквозь ночной воздух; ни одна скрытная фигура не промелькнула между теней. Кровавые капли испещрили каменистый пол; сабатинцы несли тяжело раненого с собой.

Он вошли в ущелье пешими, так как Конан считал, что их враги тоже были пешими. Кроме того, ущелье было таким узким и извилистым, что верхом на лошади было бы неудобней сражаться.

На каждом повороте они были готовы наткнуться на засаду, но кровавые капли вели их вперед и ни одна фигура не преграждала им пути. Пятна крови были уже не такими большими, но по ним еще можно было определить направление пути.

Конан ускорил свои шаги, надеясь перехватить сабатинцев. Хотя они и отправились намного позже, раненый и пленница должны были замедлить тех. Он думал, что Нанайя все еще жива, иначе они наткнулись бы на ее тело.

Ущелье пошло вверх, сузилось, затем расширилось, опустилось, повернуло и вывело в другой каньон, идущий на восток и на запад. Кровавый след вел прямо к отвесной южной стене и исчезал.

Тубал хмыкнул.

— Кушафские собаки сказали правду. След обрывается у утеса, через который только птицы перелететь.

Конан озадаченно остановился. Они сошли с древней дороги в ущелье Призраков, но без сомнения, это был путь, которым шли сабатинцы. Он пробежался взглядом вверх по стене, которая поднималась прямо вверх на сотни футов. Над ним, на высоте пятидесяти футов выглядывал узкий выступ, имевший не более, чем несколько футов в ширину и четыре или пять шагов в длину. Он казалось не предлагал никакого решения, но на полпути к выступу он увидел смутное пятно на каменной стене.

Размотав свою веревку, Конан раскрутил тяжелый конец и бросил его высоко вверх. Крюк ударился об край утеса и зацепился. Конан полез вверх, цепляясь за редкие, гладкие выступы так же быстро, как большинство людей поднималось бы по лестнице. Когда он добрался до пятна на стене, он убедился, что это была высохшая кровь, которую мог бы оставить раненый, карабкающийся сам или поднимаемый друзьями вверх на выступ.

Тубал внизу ерзал и пытался выбрать место, с которого было бы хорошо видно уступ, так как он боялся, что там могут быть невидимые снизу убийцы. Но площадка была пустой, когда Конан выбрался на нее.

Первое, что он увидел, было тяжелое бронзовое кольцо, вделанное в камень и невидимое снизу. Метал был отполирован от частого использования. Края уступа были запачканы кровью. Капли вели к через площадку к отвесной стене. С этого места было видно, что она сильно выветрена. Конан увидел коечто еще: грязный отпечаток кровавых пальцев на каменной стене. Он изучил трещины в скале, затем положил свою руку поверх отпечатка окровавленной руки и надавил. Часть стены плавно отошла внутрь. Он всмотрелся в дверь узкого туннеля, слабо освещенного луной гдето в дальнем конце.

Осторожно, как кладущийся леопард, он шагнул внутрь. Сразу же он услышал резкий вопль Тубала, которому показалось, что он растворился в твердой скале. Конан высунул голову и плечи, чтобы дать знак своему сообщнику замолчать, а затем продолжил свое исследование.

Туннель был короткий; лунный свет проникал в него с другого конца, где в нем была трещина. Трещина шла прямо на сотню футов и делала крутой поворот, словно ножевой разрез прошел сквозь твердую скалу. Дверь, в которую он вошел, была каменной плитой неправильной формы, висевшей на тяжелых, смазанных бронзовых петлях. Она идеально подходила к отверстию, ее неправильная форма придавала появлявшимся у входа трещинам утеса более, чем натуральный вид.

Веревочная лестница из тяжелой сыромятной кожи лежала сразу у входа в туннель. Конан вернулся с ней наружу, на площадку, зацепил за бронзовое кольцо и бросил вниз. Пока Тубал взбирался по ней, сгорая от нетерпения, Конан вытянул свою собственную веревку и опять обмотал ее вокруг запястья.

Тубал издал непонятные шемитские ругательства, когда понял секрет исчезающего следа. Он спросил:

— Но почему они не заперли дверь изнутри на засов?

— Возможно, люди приходят и уходят здесь постоянно, и комунибудь может понадобиться очень быстро проникнуть внутрь не издавая криков с просьбой открыть дверь. Мало вероятно, что она будет обнаружена; я бы не нашел ее, если бы не кровавые отпечатки.

Тубал собирался мгновенно нырнуть в трещину, но Конан был осторожней. Он не видел никаких следов часовых, но не думал, что люди, так искусно замаскировавшие вход в свою страну, оставляют его неохраняемым.

Он вытянул лестницу, сложил ее обратно на место и закрыл дверь, нырнув в темноту этого конца туннеля. Приказав Тубалу ждать его здесь, он пошел вниз по туннелю к трещине. У подножия трещины в сотнях футов над головой было видно кромку звездного неба неправильной формы. Лунного света, который проникал сквозь трещину, было достаточно для кошачьих глаз Конана.

Едва он достиг поворота, как за ним послышался шорох шагов. Едва он скрылся за куском скалы, отколовшимся от стены, как вошел часовой. Он неторопливо прохаживался, небрежно относясь к своей задаче, уверенный в своей безопасности. Это был приземистый кхитаец с лицом похожим на медную маску. Он шел широко и вразвалку, как человек привыкший к седлу, волоча за собой копье.

Когда он поровнялся с укрытием Конана, какойто инстинкт заставил его обернуться, сверкнув зубами в испуганном крике и поднимая копье для броска или удара. До того, как он успел повернуться, Конан был уже над ним, мгновенно напрягши свои стальные мышцы. Когда копье отскочило на пол, кривая сабля опустилась вниз. Кхитаец рухнул, словно поверженный бык. Его круглый череп раскололся, как спелая дыня.

Конан неподвижно замер, вглядываясь вдоль прохода. Не услышав ни одного звука, говорившего о присутствии других часовых, он рискнул тихонько свистнуть Тубалу, чтобы тот шел к трещине. Шемит ухмыльнулся при виде мертвого человека.

Конан склонился и оттопырил верхнюю губу кхитайца, обнажив клык с подпиленным концом.

— Еще один сын Эрлика, Желтого Бога Смерти. Трудно сказать, сколько их окажется в этом ущелье. Давай затащим его за эти скалы.

За поворотом, в длинном глубоком проходе до следующей петли было пусто. Когда они и дальше не встретили никакого сопротивления, Конан убедился, что кхитаец был единственным часовым у трещины.

Лунный свет в узком просвете над ними перешел в предрассветные сумерки, когда они выбрались наконец на открытое место. Здесь проход переходил в хаос разбитых скал. Единственное ущелье разделилось на полдюжины, петлявшими между отдельными скалами и разбитыми валунами, словно река разделялась на несколько потоков в дельте. Разрушающиеся вершины и башни из черного камня стояли словно мрачные призраки в бледном предрассветном свете.

Петляя между этих угрюмых часовых, искатели приключений смотрели на ровный, усыпанный камнями пол, растянувшийся на триста шагов до подножия утеса. След, по которому они шли, состоял из отпечатков многих ног в выветрившемся камне, пересекал поверхность и петлял извилистым путем вверх к вершине утеса. Но что было там наверху, они не знали. Справа и слева извивались твердые стены, нависая с боков разбитыми вершинами.

— Что теперь, Конан? — в сером свете шемит походил на горного гоблина, удивленного что свет проник в его пещеру.

— Я думаю, нам нужно быть ближе друг к другу… Послушай!

Над утесами прокатился отраженный эхом звук труб, который они слышали предыдущей ночью, но сейчас намного ближе: резкий крик гигантской трубы.

— Нас не заметили? — обеспокоился Тубал, сжимая свой нож.

Конан пожал плечами.

— Видно нас или нет, но нам нужно сами осмотреть что там на утесе, перед тем как карабкаться на него.

Он указал на выветрившуюся скалу, которая возвышалась словно башня между более низкими собратьями. Друзья быстро взобрались на нее так, чтобы ее масса была между ними и противоположными утесами. Она была выше, чем утесы. Затем они легли за острыми шпилями скалы, наблюдая сквозь розовый туман набиравшего силу рассвета.

— Птеор! — выругался Тубал.

С этой точки была видна настоящая природа противоположных утесов. Они представляли собой сторону гигантского горного блока, который поднимался отвесно над окружающим его уровнем на четыреста или пятьсот футов. Его вертикальные бока казались неприступными, если не считать тропы, проложенной в камне. С востока, севера и запада он был опоясан разрушившимися утесами, отделенными от плато ровной поверхностью каньона, ширина которого менялась от трехсот шагов до полумили. На юге плато примыкало к гигантской голой горе, чьи мрачные пики возвышались над окружающими вершинами.

Но наблюдатели обращали мало внимания на эти топографические особенности. Конан ожидал чтонибудь обнаружить в конце кровавого следа: группу навесов для лошадей, пещеру, может даже грязную деревушку, приютившуюся на склоне холма. Вместо этого они увидели город, сверкающий куполами и башнями в розовом рассвете, словно волшебный город магов, взятый из какойто сказочной земли и перенесенный в это дикое место.

— Город демонов! — крикнул Тубал. — Это колдовство и магия! — Он щелкнул пальцами, чтобы защитить себя от злых заклятий.

Плато было овальным, около полутора мили в длину с севера на юг и чуть меньше мили с востока на запад. Город был расположен ближе к южному краю, словно выгравированный из темной горы, стоявшей за ним. Большое сооружение, чей багряный купол переливался золотом, блестело в рассветном свете. Оно возвышалось над каменными домами с плоскими крышами и группками деревьев.

Киммерийская кровь в жилах Конана забурлила от представшей ему удивительной сцены, контраста темных утесов, серой массы и света яркого города. Город пробуждал зловещие предчувствия. Блеск его пурпурных, позолоченных куполов был какойто мрачный. Черные, разрушившиеся утесы очень подходили к нему. Это выглядело так, будто город древней, демонической магии поднимался зловещим блеском посреди руин и разрушения.

— Это должно быть крепость Прячущихся, — прошептал Конан. — Кому придет в голову искать подобный город в необитаемой стране?

— Но даже мы не можем сражаться против целого города, — проворчал Тубал.

Конан замолчал, изучая открывшийся вид. Город был не таким большим, как показалось на первый взгляд. Он был компактным и не был обнесен стеной. Парапет по краям плато — вот и вся его защита. Двух— и трехэтажные дома стояли между удивительных рощиц и садов — удивительные, потому что плато выглядело как твердая скала и не имело почвы для растительности. Наконец, он принял решение и сказал:

— Тубал, возвращайся обратно в наш лагерь в ущелье Призраков. Возьми лошадей и скачи в Кушаф. Скажи Балашу, что мне нужны все его мечи, пройди с казаками и кушафцами через трещину и спрячьтесь в этих ущельях, пока не получите сигнал от меня или не узнаете, что я мертв.

— Да чтоб Птеор сожрал Балаша! А как же ты?

— Я иду в город.

— Ты с ума сошел!

— Не беспокойся, мой друг. Это единственный путь освободить Нанайю живой. Затем мы можем придумать план атаки на город. Если я останусь жив и свободен, я встречусь с вами здесь; в противном случае ты с Балашем поступайте по своему собственному усмотрению.

— Что ты собираешься сделать с этим гнездом дьяволов?

Конан прищурил глаза.

— Мне нужна база для империи. Мы не можем ни оставаться в Иранистане, ни возвращаться в Туран. Почему бы мне не обосноваться в этом неприступном месте? А теперь иди.

— Балаш не любит меня. Он плюнет мне в бороду и я убью его, а его собаки убьют меня.

— Он так не сделает.

— Он не придет.

— Он пройдет и сквозь Ад, если я пошлю за ним.

— Его люди не пойдут; они боятся дьяволов.

— Они пойдут, когда ты скажешь, что эти дьяволы — это обыкновенные смертные.

Тубал подергал свою бороду и наконец сказал настоящую причину, почему он не хотел оставлять Конана.

— В этом городе с тебя живьем сдерут кожу!

— Нет, я противопоставлю обман обману. Я представлюсь беглецом от гнева короля, разбойником, ищущим убежища.

Тубал исчерпал свои аргументы. Ворча себе в бороду, толстошеий шемит стал карабкаться вниз и исчез в ущелье. Когда он исчез из виду, Конан тоже спустился и пошел по направлению к утесам.

3. Прячущиеся

Конан достиг подножия утесов и начал подниматься по крутой дороге, не обнаружив ни одного человека. Тропа петляла между череды уклонов с низкими, массивными, циклопическими стенами вдоль внешнего края. Это была работа не иллбарских горцев; она выглядела прочной и древней, как сами горы.

На последних тридцати футах скат переходил в крутые ступеньки, вырезанные в скале. До сих пор никто еще не окликнул Конана. Он прошел сквозь полосу низких укреплений вдоль края плато и наткнулся на семерых человек, увлеченных игрой.

От шороха обуви Конана по гравию семерка вскочила на ноги дико оглядываясь по сторонам. Это были зуагирцы, пустынники шемиты, стройные ястребоносые воины с развевающимися каффиями на головах и рукоятками кинжалов и кривых сабель, высовывающимися изза поясов. Они подхватили лежавшие перед ними дротики и приготовились к броску.

Конан не показал никакого удивления, остановившись и спокойно за ними наблюдая. Зуагирцы, подозрительные, как загнанные в угол дикие кошки, недоверчиво смотрели на него.

— Конан! — воскликнул самый высокий из зуагирцев, его глаза загорелись страхом и подозрением. — Что ты здесь делаешь?

Конан поднял свои глаза и ответил:

— Я ищу вашего господина.

Не было видно, чтобы они поверили ему. Они пошептались между собой, держа дротики наизготовку. Над всеми возвышался голос зуагирца:

— Вы галдите как вороны! Это же очевидно: мы играли и не видели, как он пришел. Мы не справились со своей обязанностью. Если это станет известно, последует наказание. Давайте убьем его и сбросим с утеса.

— Давайте, — согласился Конан. — Попробуйте это сделать. А когда ваш господин спросит: «Где же Конан, который принес мне важные новости?», скажите: «Да вот, ты не предупредил нас об этом человеке, и мы убили его, чтобы преподать тебе урок!»

Они вздрогнули от его иронии. Один проворчал:

— Убейте его копьем; никто не узнает.

— Нет! Если первый бросок не достигнет цели, он окажется среди нас, как волк среди ягнят.

— Схватить его и перерезать ему горло! — предложил самый молодой из группы. Другие так убийственно на него посмотрели, что он отступил назад в смущении.

— Да, перережьте мне горло, — сказал с издевкой Конан подтянув свою саблю так, чтобы рукоятка оказалась под рукой.

— Ножи молчат, — прошептал самый молодой. Он был награжден пинком копья в живот и согнулся, с трудом дыша. Видя, как была поубавлена злоба у некоторых из их невежливых товарищей, зуагирцы стали поспокойнее. Высокий спросил Конана:

— Тебя здесь ждут?

— Зачем бы я иначе пришел? Разве ягненок полезет без приглашения в утробу к льву?

— Ягненок! — зуагирец крякнул. — Ты больше похож на серого волка с окровавленными клыками.

— Если на них и есть немного свежей крови, то это кровь тех глупцов, которые не выполняют приказы своих начальников. Последней ночью, в ущелье Призраков…

— Ради Ханумана! Так это с тобой дрались эти глупые сабатинцы? Они говорили, что убили вендийского купца и его слуг в ущелье.

Так вот почему часовые были так беспечны! Из какихто соображений сабатинцы солгали об исходе битвы и Часовые на Дороге не ожидали преследования.

— Никого из вас не было там? — спросил Конан.

— Разве ктото из нас хромает? Ктото окровавлен? Ктото изнемогает от ран? Нет, мы не дрались, Конан!

— Тогда будьте мудрее и не повторяйте их ошибки. Вы поведете меня к тому, кто ждет меня, или хотите испачкать свои бороды в дерьме, проигнорировав его команды?

— Да хранят нас от этого боги! — сказал высокий зуагирец.

— Не было ни одного приказа, который бы соответствовал тому, что ты говоришь. Но если это ложь, наш господин увидит твою смерть, а если не ложь, то к нам не будет претензий. Дай нам свое оружие и мы отведем тебя к нему.

Конан отдал свое оружие. Обычно он дрался до конца, не позволяя себя разоружить. Но сейчас ставка в игре была слишком высока. Старший ударил молодого зуагирца пинком под зад, сказав ему стеречь Лестницу так, будто от этого зависела его жизнь; потом дал приказы остальным.

Когда они сомкнулись вокруг невооруженного киммерийца, Конан знал, что их руки чешутся от непреодолимого желания всадить ему нож в спину. Но он посеял семена сомнения в их примитивные мозги, так что они не посмеют ударить.

Они отправились по широкой дороге, ведущей к городу. Конан спросил небрежно:

— Сабатинцы пришли в город как раз перед рассветом?

— Да, — последовал короткий ответ.

— Они не могли двигаться быстро, — рассуждал Конан. — У них были раненые и взятая в плен девушка, которую они тянули с собой.

Один начал отвечать:

— Почему, что касается девушки…

Высокий начальник рявкнул на него, заставив замолчать и со злостью посмотрел на Конана.

— Не отвечайте ему. Если будет насмехаться над вами, не огрызайтесь. Змея и та менее коварна. Если мы заговорим с ним, он обведет нас вокруг пальца еще до того, как мы достигнем Янаидара.

Конан отметил, что название города соответствует легенде, рассказанной Балашем.

— Почему вы мне не доверяете? Разве я не пришел с открытыми руками?

— Да! — зуагирец невесело рассмеялся. — Однажды я видел, как ты пришел к гирканским вельможам Корузуна с открытыми руками, но когда ты закрыл свои руки, улицы стали красными. Нет, Конан, я давно тебя знаю, еще с тех времен, когда ты водил своих разбойников по степям Турана. Мой разум не может тягаться с твоим, но я могу держать свой язык за зубами. Ты не обманешь и не ослепишь меня словами. Я не буду разговаривать с тобой, а если ктото из моих людей будет отвечать тебе, я разобью ему голову.

— Мне кажется, я знаю тебя, — сказал Конан. — Ты Антар, сын Ади. Ты был отважным воином.

Покрытое шрамами лицо зуагирца засветилось от похвалы. Затем он опомнился, нахмурился, выругал одного из своих ни в чем не повинного человека и чопорно зашагал впереди отряда.

Конан шел с видом человека, сопровождаемого почетным эскортом, и его спокойствие повлияло на воинов. Когда группа приблизилась к городу, они уже не держали свои дротики наизготовку, а несли их на плечах.

Когда они подошли к Янаидару, стал ясен секрет растительности. Плодородная почва, доставленная из удаленных равнин, заполняла углубления, сделанные в плато. Тщательно разработанная система глубоких, узких оросительных каналов, беря начало в природном бассейне недалеко от центра города, пронизывала сады. В плато, укрытом кольцом пиков, климат был мягче, чем в горах.

Дорога бежала между больших фруктовых садов и входила собственно в город — ряды каменных домов с плоскими крышами стоящих друг против друга по бокам широкой, мощеной главной улицы, с садами, примыкающими к ним. В дальнем конце улицы начиналась расщелина с полмили длиной, резко отделявшая город от гор, которые хмурились над ним и позади него. Плато было похоже на большой уступ, выпирающий из массивного склона.

Люди работали в садах или слонялись без дела вдоль улицы, наблюдая за зуагирцами и их пленником. Конан видел иранистанцев, гирканцев, шемитов и даже немного вендийцев и черных кушитов. Но ни одного иллбарца; очевидно, смешанное население не объединялось с коренными жителями гор.

Улица расширялась, переходя в сак, заканчивавшийся у южной стороны широкой стены, которая окружала дворцовое здание с пышным куполом.

У массивных, отделанных золотом ворот с бронзовым засовом не было никакой охраны, кроме пестро одетого негра, низко склонившего голову, когда он открывал главный вход. Конан и его эскорт вошли в широкий внутренний двор, вымощенный цветной плиткой, посреди которого играл фонтан и порхали голуби. С запада и востока двор был ограничен внутренними стенами, изза которых выглядывала зеленая растительность других садов. Конан увидел высокую башню, которая поднималась до уровня купола. Ее изящная плиточная отделка блестела в солнечном свете.

Зуагирцы прошли через двор, где их остановила у дворцового портика охрана из тридцати гирканцев, сверкающих в своих украшенных плюмажем шлемами из посеребренной стали, позолоченными латами, щитами из кожи носорога и отделанными золотом кривыми саблями. Ястреболицый капитан охран коротко поговорил с Антаром, сыном Ади. По их манерам Конан определил, что никакой симпатии друг к другу они не испытывают.

Затем капитан, которого называли Захак, махнул своей тонкой желтой рукой, и Конан был окружен дюжиной сверкающих гирканцев и его повели по широким мраморным ступеням и сквозь широкую арку, дверь которой была открыта. Зуагирцы, понурившись, последовали за ними.

Они проходили сквозь широкие, тускло освещенные залы, под сводчатыми, украшенными резьбой потолками которых висели дымящие бронзовые курильницы, а покрытые бархатными занавесками альковы намекали о своих тайнах. Таинственность и неуловимая угроза скрывалась в темных, пышных залах.

Вскоре они перешли в более широкий коридор и приблизились к двустворчатой бронзовой двери, по бокам которой стояли еще более пышно одетые часовые. Они стояли равнодушно, как статуи, когда гирканцы прошли со своим пленником или гостем в мимо них и вошли в полукруглую комнату. В ней украшенные драконами гобелены закрывали стены, скрывая все окна и проходы, кроме того, в который они вошли. Под сводчатым потолком висели золотые лампы, украшенные золотой и эбонитовой резьбой.

Напротив большого дверного проема стояло мраморное возвышение. На возвышении стояло покрытое балдахином кресло, выгравированное и отделанное как трон, и на бархатной подушке, подстеленной на сиденье, сидела тонкая фигура в усыпанной жемчугом одежде. На тюрбане розового цвета блестела большая золотая брошь в форме руки, держащей кинжал в форме пламени. Лицо под тюрбаном было овальным, светлокоричневым, с маленькой остроконечной черной бородой. Конан предположил, что этот человек с дальнего востока, Вендии или Косалы. Темные глаза смотрели на кусок отшлифованного кристалла, лежащего на пьедестале перед человеком, кусок размером с кулак Конана, грубой сферической формы, но отделанный как большой драгоценный камень. Он сверкал с яркостью, не соответствовавшей освещению тронного зала, как если бы в его глубинах горел мистический огонь.

С другой стороны трона стоял гигантский кушит. Он был будто высечен из черного базальта, одетый только в шелковую набедренную повязку и сандалии, с широкой кривой саблей в руках.

— Кто это? — вяло спросил человек на троне у гирканцев.

— Киммериец Конан, мой властелин! — ответил с важным видом Захак.

В темных глазах появился интерес, перешедший в подозрительность.

— Как он пришел в Янаидар без предупреждения?

— Зуагирские собаки, которые охраняли лестницу, говорят, что он пришел к ним, клянясь, что его звал Маг Сынов Езма.

Конан напрягся, услышав этот титул, его глаза уставились на овальное лицо. Но он ничего не сказал. Бывает время и для молчания, так же как и для смелой речи. Его следующее движение зависело от слов Мага. Они могли заклеймить его как обманщика и погубить. Но Конан рассчитывал на то, что ни один правитель не прикажет убить его, не попытавшись выяснить, зачем он сюда пришел, и на тот факт, что мало кто из правителей целиком доверял своим подданным.

После паузы мужчина на троне сказал:

— Это закон Янаидара: Ни один человек не может подняться по Лестнице, если он не сделает Знака так, чтобы Часовые Лестницы могли его видеть. Если он не сделал Знака, нужно вызвать Стража Ворот, который побеседовал бы с чужаком, до того как он поднимется по Лестнице. О Конане не предупреждали. Стража Ворот не вызывали. Конан сделал Знак до того как подняться?

Антар вспотел, бросив ядовитый взгляд на Конана, и сказал голосом, резким от переживания:

— Часовой у трещины не сделал никакого предупреждения. Конан появился на утесе до того, как мы увидели его, хотя мы были бдительны как орлы. Он волшебник, который может делаться невидимым по своему желанию. Мы думали, что он говорил правду, когда сказал, что ты посылал за ним, иначе ему не был бы известен Секретный Путь…

На узком лбу зуагирца выступила испарина. Человек на троне казалось не слышал его голоса. Захак свирепо ударил Антара по рту открытой рукой.

— Молчи, собака, пока Маг не прикажет тебе говорить!

Антар пошатнулся, кровь потекла по его бороде. Он посмотрел убийственным взглядом на гирканца, но ничего не сказал. Маг вяло пошевелил своей рукой, говоря:

— Уведите зуагирцев. Держите их под стражей до дальнейших распоряжений. Даже если человека ждут, Часовые не должны позволить застигнуть себя врасплох. Конан не знал Знака, кроме того, он беспрепятственно поднялся по Лестнице. Если бы они были бдительны, даже Конан не смог бы сделать этого. Он никакой не чародей. Можете идти. Я поговорю с Конаном наедине.

Захак поклонился и повел своих сверкающих мечников между молчаливыми рядами воинов по обе стороны двери, ведя дрожащих от страха зуагирцев перед собой. Когда те проходили мимо Конана, то посмотрели на него горящим взглядом, полным ненависти.

Захак закрыл бронзовую дверь за ними. Маг сказал Конану поиранистански:

— Можешь говорить свободно. Эти черные люди не понимают иранистанского языка.

Конан, перед тем как ответить, удобно развалился на диване, стоящем перед возвышением, положив ноги на скамеечку для ног. Маг не показал удивления тому, что его посетитель уселся без приглашения. Его первые слова показали, что он часто общался с жителями Запада и ради своих собственных интересов терпел их непосредственность. Он сказал:

— Я не посылал за тобой.

— Конечно, нет. Но мне нужно было чтонибудь сказать этим глупцам, иначе пришлось бы их всех поубивать.

— Что тебе здесь нужно?

— Что бывает нужно человеку, который приходит в гнездо разбойников?

— Он может быть шпионом.

Конан грубо рассмеялся.

— Чьим?

— Как ты узнал Дорогу?

— Я пошел за грифами; они всегда приводят меня к моей цели.

— Они приводят; ты слишком часто кормишь их досыта. А что с кхитайцем, который сторожил трещину?

— Мертв; он не прислушался к голосу разума.

— Грифы следуют за тобой, а не ты за грифами, — прокомментировал Маг.

— Почему ты не предупредил о своем приходе?

— Но кем? Последней ночью в ущелье Призраков банда твоих глупцов напала на мой отряд, убила одного и похитила другого. Четвертый человек сбежал, так что когда поднялась луна, я пошел сюда один.

— Это были сабатинцы, чья обязанность — сторожить ущелье Призраков. Они не знали, что ты искал меня. Они приковыляли в город на рассвете, с одним убитым и большинством раненными, и клялись, что убили богатого вендийского купца и его слуг в ущелье Призраков. Очевидно, они боялись признаться, что удрали, оставив тебя живым. Они пожалеют о своей лжи, но ты не сказал мне, зачем ты сюда пришел.

— Чтобы найти убежище. Я поссорился с королем Иранистана.

Маг пожал плечами.

— Я знаю об этом. Кобад Шах перестанет досаждать тебе некоторое время, если не навсегда. Он был ранен одним из наших агентов. Тем не менее эскадрон, который он послал за тобой, все еще идет по твоему следу.

Конан почувствовал покалывание в затылке, вызванное таким волшебством.

— Кром! Ты хорошо осведомлен о последних новостях.

Маг слегка кивнул по направлению кристалла.

— Безделушка, но не бесполезная. Однако, мы хорошо храним свои секреты. Так что, раз ты знаешь о Янаидаре и о дороге в Янаидар, тебе должно быть сказал об этом один из наших Тайных Братьев. Это Тигр послал тебя?

Конан почувствовал ловушку.

— Я не знаю никакого Тигра, — ответил он. — Мне не нужно рассказывать секретов; я раскрываю их сам. Я пришел сюда, потому что мне нужно место, где я мог бы спрятаться. Я потерял расположение в Аншане, а туранцы проткнут меня, если поймают.

Маг сказал чтото постигийски. Конан, зная, что тот не стал бы менять язык их беседы без какогото умысла, сделал вид, что не понимает.

Маг заговорил с одним из негров и гигант вынул серебряный молоток изза своего пояса и ударил им в золотой гонг, висевший между гобеленами. Едва замерло эхо, как бронзовая дверь открылась настолько, чтобы пропустить стройного человека в скромной шелковой одежде, который склонился перед возвышением. По бритой голове в нем можно было узнать стигийца. Маг называл его «Хаза» и задавал ему вопросы на языке, который только что проверил на Конане.

— Ты знаешь этого человека? — спросил Маг.

— Да, мой лорд.

— Наши шпионы упоминали о нем в своих отчетах?

— Да, мой лорд. В последнем донесении из Аншана говорилось о нем. В ту ночь, когда твой слуга пытался казнить короля, до покушения, этот человек тайно беседовал с королем около часа. Затем он спешно покинул дворец и покинул город с тремя сотнями всадников, которых после видели на дороге в Кушаф. За ним была послана погоня, но догнали ли они его, или все еще ищут, я не знаю.

— Ты можешь идти.

Хаза поклонился и вышел, а Маг некоторое время размышлял. Затем он поднял голову и сказал:

— Я верю, что ты говоришь правду. Ты бежал из Аншана в Кушаф, где не чествуют друзей короля. Твоя враждебность к туранцам хорошо известна. Нам нужны такие люди. Но я не могу посвятить тебя, пока Тигр не проверит тебя. Его сейчас нет в Янаидаре, но он вернется к завтрашнему утру. Тем временем мне интересно было бы выяснить, как ты узнал о нашем сообществе и о нашем городе.

Конан пожал плечами.

— Я слышал тайны, которые пел ветер, шелестя в ветках сухих тамарисков, и истории караванщиков, рассказывавших шепотом о звенящем огне в каравансараях.

— Так ты знаешь о наших целях? О наших стремлениях?

— Я знаю, как вы себя называете. — Конан, нащупывая путь, умышленно делал свои ответы двусмысленными.

— Ты знаешь, что означает мой титул? — спросил Маг.

— Маг Сынов Езма — главный чародей езмитов. В Туране говорят, что езмиты были расой, жившей еще до Катастрофы, которая обитала на берегах Вилайетского моря, и практиковала странные ритуалы, колдовство и каннибализм, до того, как пришли гирканцы, уничтожившие их без остатка.

— Так говорят, — усмехнулся Маг. — Но их потомки все еще обитают на холмах Шема.

— Так я и думал, — сказал Конан. — Я слышал истории о них, но считал их легендами.

— Да! Мир считает, что это легенды… но со времени Начала Появления Огня Езма он так и не был целиком потушен, хотя в течении целых столетий от него оставались только тлеющие угольки. Общество Прячущихся — это самый старый культ из всех. Оно предшествует культу Митры, Иштар и Асуры. Оно не признает расовых и религиозных различий. В древние века его ветви протянулись по всему миру — от Грондара до Валузии. Люди разных земель и рас принадлежали и принадлежат обществу Прячущихся. В давниедавние времена езмиты были только одной ветвью, хотя из их расы выбирали жрецов культа.

После Катастрофы культ восстановился. В Стигии, Ахероне, Косе и Заморе были группировки культа, покрытые тайной. Расы, между которыми они обитали, лишь смутно догадывались об их существовании. Но, когда прошло тысячелетие, эти группы изолировались друг от друга и распались, каждая ветвь пошла своим собственным путем и каждая утратила свою мощь изза отсутствия единства.

— В прежние времена Прячущиеся влияли на судьбы империй. Они не вели армий на поля сражений, а сражались ядом и огнем и кинжалами с огненными лезвиями, которые разили в темноте. Их послы смерти в алых мантиях шли вперед, чтобы выполнять приказы Магов Сынов Езма, и умирали короли в Луксуре, в Питоне, в Кутшеме, в Дагоне.

И я — потомок тех, кто были Магами Езма в дни Тутамона, тот, кого боятся во всем мире! — фанатический блеск горел в темных глазах. — На всем протяжении своей юности я мечтал обосновать величайший из культов, в который был посвящен еще ребенком. Богатство, которое я получил из своих рудников, превратило мечту в реальность. Вирата из Косалы стал Магом Сынов Езма, первым, кто носит этот титул за последние пятьсот лет.

Кредо Прячущихся широкое и глубокое, как море. Оно объединяет людей из разных сект. Шаг за шагом я объединял разные ветви культа: зугитов, джилитов, эрликитов, езудитов. Мои посланники путешествовали по миру в поисках членов древних сообществ и находя их — в переполненных городах, среди бесплодных гор, в тишине нагорных пустынь. Медленно, но уверенно, моя группа увеличивалась, так как я не только объединял разные ветви культа, но и находил новых сторонников среди смелых и отчаянных душ в десятках других рас и сект. Все равны перед Огнем Езма; среди моих последователей есть почитатели Гуллаха, Сета и Митры; Деркето, Иштар и Юна.

Десять лет тому назад я пришел с моими последователями в этот город, эту груду руин, неизвестную горцам, так как их суеверные легенды заставляли их сторониться этих мест. Здания были развалившимся камнем, каналы завалены булыжниками, рощи были дикими и запущенными. Шесть лет понадобилось, чтобы восстановить город. Значительная часть моего успеха заключается в большом труде, так как доставить сюда материал незаметно — это трудная и опасная работа. Мы привозили его из Иранистана, по старому караванному пути с Юга по древнему спуску на западной стороне плато, который я затем разрушил. Но наконец я мог увидеть забытый Янаидар таким, как он выглядел в древности.

Смотри!

Он поднялся и кивнул. Гигантские негры приблизились с каждой стороны к Магу, когда он подошел к алькову, спрятанному за гобеленом. Они оказались на зарешеченном балконе, глядя вниз, в сад, окруженный пятидесяти футовой стеной. Эта стена была почти полностью покрыта кустарником. Экзотический запах поднимался от массы деревьев, кустов и цветов, и звеневшего серебряного фонтана. Конан увидел женщин, двигавшихся между деревьями, полуодетых в прозрачный шелк и усыпанный драгоценностями бархат — стройные, гибкие девушки, преимущественно вендианки, иранистанки и шемитки. Мужчины, видно под воздействием наркотика, лежали под деревьями на шелковых подстилках. Мелодично наигрывала музыка.

— Это Райский Сад, такой, который использовали маги в старые времена,

— сказал Вирата, закрывая окно и возвращаясь в тронный зал. — Тех, кто служит мне хорошо, поят наркотиком из сока пурпурного лотоса. Проснувшись в этом саду, видя прекраснейших женщин мира, прислуживающих им, они думают, что действительно находятся на небесах, обещанных тем, кто умер служа Магу. — Козаланец тонко улыбнулся. — Я показываю тебе это потому, что не собираюсь предложить тебе попробовать «вкус Рая», как тем. Ты не такой глупый, чтобы тебя можно было легко одурачить. Тебе не повредит знать эти секреты. Если ты не понравишься Тигру, твое знание умрет с тобой; в противном случае ты будешь знать не больше, чем узнал бы так или иначе как один из Сынов Гор.

Ты можешь высоко подняться в моей империи. Я стану таким же могущественным, как и мои предшественники. Шесть лет я готовился; затем я начал наносить удары. Последние четыре года мои последователи уходили с отравленными кинжалами, как и в те старые дни, не признавая никаких законов, кроме моей воли, неподкупные, невидимые, ищущие смерти больше, чем жизни.

— И ваша конечная цель?

— Ты что, еще не догадался? — козаланец почти прошептал это, его глаза расширились и были белыми от фанатизма.

— Кто не догадался? — проворчал Конан. — Но я предпочел бы услышать это от тебя.

— Я буду править миром! Сидя здесь, в Янаидаре, я буду управлять его судьбами! Короли на своих тронах будут не более, чем марионетки, танцующие на моих нитках. Те, кто не будет мне подчиняться, умрут. Вскоре никто не посмеет не подчиняться. Власть будет моей. Власть! Яджур! Что может быть важнее?

Конан молча сопоставил хвастовство Мага об абсолютной власти с ролью мистического Тигра, который должен был решить судьбу Конана. Власть Вираты очевидно была не самой верховной.

— Где девушка, Нанайя? — спросил он. — Твои сабатинцы похитили ее после того, как убили моего заместителя Хаттусаса.

Выражение удивления появилось на лице Вираты.

— Я не понимаю, о ком ты говоришь. Они не приводили с собой никаких пленных.

Конан был уверен, что тот лгал, но понимал, что задавать дальнейшие вопросы бесполезно. Он тревожно размышлял, из каких соображений Вирате понадобилось утаивать информацию о девушке.

Маг кивнул рукой негру и тот снова ударил в гонг. Снова, поклонившись, вошел Хаза.

— Хаза покажет тебе твою комнату, — сказал Вирата. — Тебе туда принесут еду и питье. Ты не пленник; никакой охраны не будет. Но я вынужден попросить тебя не покидать своей комнаты без сопровождения. Мои люди подозрительно относятся к посторонним и, пока ты не посвящен… — он оборвал предложение многозначительным молчанием.

4. Шепчущие мечи

Невозмутимый стигиец повел Конана сквозь бронзовые двери, мимо сверкающей охраны, и свернул в узкий коридор, который ответвлялся от главного прохода. Он провел Конана в комнату со сводчатым потолком из слоновой кости и сандалового дерева через единственную тяжелую дверь из обитого латунью тикового дерева. Здесь не было ни одного окна; воздух и свет проходили сквозь отверстия в куполе. Стены были увешаны роскошными гобеленами; пол был скрыт под коврами.

Хаза, поклонившись, без всяких слов закрыл за собой дверь. Конан уселся на бархатный диван. Это была самая причудливая ситуация в его жизни, наполненной бурными и кровавыми приключениями. Он беспокоился о судьбе Нанайи и стал обдумывать свой следующий шаг.

В коридоре раздался звук шагов. Вошел Хаза, а за ним следом огромный негр, несующий яства на золотых блюдах и золотой кувшин вина. До того, как Хаза закрыл дверь, Конан заметил кончик шлема, торчащий изза гобеленов, скрывавших альков на противоположной стороне коридора. Вирата солгал ему, когда сказал, что его никто не будет охранять, на что Конан в общемто и не рассчитывал.

— Киросское вино, мой лорд, и еда, — сказал стигиец. Скоро тебе пришлют девушку, прекрасную как рассвет, которая будет развлекать тебя.

— Хорошо, — проворчал Конан.

Хаза сделал знак рабу поставить еду. Он сам попробовал все блюда и выпил большой глоток вина, перед тем, как поклонившись вышел. Конан, недоверчивый, как загнанный в ловушку волк, заметил, что стигиец попробовал вино в конце и когда выходил из комнаты, то немного споткнулся. Когда дверь закрылась, Конан понюхал вино. Букет вина был такой прекрасный, что только его острые варварские ноздри могли уловить в нем примесь ароматного запаха, который он узнал. Это был запах пурпурного лотоса с мрачных стигийских болот, который заставлял человека уснуть глубоким сном на короткое или длинное время в зависимости от дозы. Поэтому Хаза торопился выйти из комнаты до того, как влияние наркотика будет заметным. Конан задумался. Неужели Вирата собирался отправить его в Райский Сад после всего этого.

Исследования показали, что еда не была испорчена примесями и он с жадностью набросился на нее.

Едва он закончил и еще смотрел на поднос, словно надеялся там найти еще чегонибудь поесть, как снова открылась дверь. Стройная, гибкая фигура проскользнула внутрь: девушка в золотом нагруднике, отделанном драгоценностями поясе и прозрачных, шелковых шароварах.

— Кто ты? — спросил Конан.

Девушка метнулась обратно, ее коричневая кожа побледнела.

— О господин, не бейте меня! Я ничего не сделала! — ее темные глаза расширились от страха и возбуждения; ее слова перескакивали с одного на другое, пальцы подетски дрожали.

— Разве ктото говорил, что собирается бить тебя? Я спросил, кто ты такая.

— Я… Меня зовут Парусати.

— Как ты здесь оказалась?

— Они похитили меня, мой владыка, Прячущиеся, однажды ночью, когда я прогуливалась по отцовскому саду в Айодхье. По тайной, дьявольской дороге они привезли меня в этот город дьяволов, чтобы сделать рабыней, как они поступили с другими девушками, которых похитили из Вендии, Иранистана и других стран. — Она говорила торопливо. — Я живу здесь месяц. Я почти умираю от стыда! Меня пороли! Я видела как другие девушки умирали от пыток. О, какой позор для моего отца. Его дочь стала рабыней служителей дьявола.

Конан ничего не сказал, но налившиеся кровью голубые глаза были достаточно красноречивы. Хотя его карьера была наполнена кровопролитием, убийствами и грабежами, по отношению к женщинам он обладал грубым, варварским кодексом рыцарства. До этого момента он еще обдумывал идею действительно примкнуть к культу Вираты — надеясь стать его господином, убив если нужно, его руководителей. Теперь его намерения сконцентрировались на разрушении этого змеиного гнезда и основании на его месте своего собственного логова. Парусати продолжала:

— Сегодня пришел Начальник Девушек чтобы отправить одну девушку к тебе проверить, нет ли у тебя спрятанного оружия. Она должна была обследовать тебя, пока ты находишься под влиянием наркотика. Затем, когда ты проснешься, ей нужно было вовлечь тебя в разговор, чтобы потихоньку выяснить, шпион ты или честный человек. Он выбрал меня для этой задачи. Я была ужасно напугана и когда обнаружила, что ты не спишь, вся моя решимость окончательно растаяла. Не убивай меня!

Конан хмыкнул. Он не собирался трогать и волоска на ее голове, но решил пока не говорить ей об этом. Ее ужас мог быть полезен.

— Парусати, ты знаешь чтонибудь о женщине, которую привели недавно сабатинцы?

— Да, мой лорд! Они привели ее сюда пленной, чтобы сделать из нее девушку для развлечений как остальных. Но она сильная, и после того, как они прибыли в город и передали ее в руки гирканской охраны, она вырвалась, выхватила кинжал и убила брата Захака. Захак потребовал ее жизни, а он настолько влиятелен, что даже Вирата не мог отказать ему в этом.

— Так вот почему Маг солгал о Нанайе, — прошептал Конан.

— Да, мой лорд. Нанайя находится в темнице под дворцом и завтра ее отведут к гирканцу для пыток и казни.

Темное лицо Конана стало зловещим.

— Отведи меня сегодня ночью туда, где спит Захак, — попросил он. Его прищуренные глаза выдавали его смертельные намерения.

— Нет, он спит с воинами, проверенными степными мечниками. Их слишком много даже для такого сильного бойца как ты. Но я могу провести тебя к Нанайе.

— А как же охранник в коридоре?

— Он не увидит нас и не впустит сюда никого, пока не увидит, что я вышла.

— Тогда давай, — Конан вскочил на ноги, словно тигр, собирающийся на охоту.

Парусати колебалась.

— Мой владыка, если я поняла тебя правильно, ты не собираешься примкнуть к этим дьяволам, а хочешь их уничтожить?

Конан по волчьи оскалился.

— Можно сказать, что с теми, кто мне не нравится, происходят несчастные случаи.

— Значит, ты обещаешь не причинять мне вреда, а если сможешь, то освободишь меня?

— Если смогу. А теперь давай не будем терять больше времени на болтовню. Веди.

Парусати отодвинула гобелен на стене, противоположной двери, и нажала причудливый знак. Панель отодвинулась внутрь, давая доступ к лестнице, которая спускалась вниз в неосвещенную глубину.

— Хозяева думают, что их рабы не знают их секретов, — прошептала она.

— Идем.

Она пошла по лестнице, задвинув за собой панель. Конан очутился в темноте, которая была почти абсолютной, если не считать слабого мерцания света сквозь отверстия в панели. Они спускались, пока Конану не показалось, что они уже ниже дворца и в этот момент они достигли узкого ровного туннеля, который отходил от подножия лестницы.

— Кшатрия, который собирался бежать из Янаидара, показал мне этот тайный путь, — сказала она. — Я собиралась бежать вместе с ним. Мы спрятали здесь еду и оружие. Его поймали и пытали, но умирая он не выдал меня. Вот меч, который он спрятал. Она нащупала нишу и достала оттуда оружие, которое передала Конану.

Спустя несколько мгновений они достигли обитой железом двери и Парусати сделав предупреждающий знак, подвела Конана к ней и показала крошечное отверстие, сквозь которое можно было смотреть. Он увидел широкий коридор, с одной стороны которого была пустая стена, в которой виднелась единственная эбеновая дверь, украшенная орнаментом и запертая на тяжелый засов. С другой стороны был ряд камер с зарешеченными дверьми. Другой конец коридора был очень близко и был закрыт другой тяжелой дверью. Древняя подвешенная бронзовая лампа давала сильный свет.

Перед дверью в одну из камер стоял сверкающий гирканец в блестящих латах и украшенном плюмажем шлеме, с кривой саблей в руке. Пальцы Парусати затрепетали в руке Конана.

— Нанайя в этой камере, — прошептала она. — Ты сможешь убить гирканца? Он могучий мечник.

С мрачной улыбкой Конан проверил на вес оружие, которое она дала ему

— длинное лезвие из вендийской стали, легкой, но очень прочной. Конан не стал объяснять, что он был мастером в борьбе на прямых мечах Запада и изогнутых саблях Востока, дважды изогнутых иллбарских ножах и шемских палашах в форме листа. Он открыл потайную дверь.

Когда он шагнул в коридор, то мельком увидел лицо Нанайи, наблюдающей изза решеток позади гирканца. Скрипнула петля и охранник вскочил покошачьи, сжав до почернения губы и сразу бросился в атаку.

Конан встретил его на полпути и две женщины увидели игру мечей, которая бы зажгла кровь и королям. Было слышно только быстрый, мягкий шорох ног, скольжение и дребезг стали, и дыхание борцов. Длинные легкие лезвия фатально мерцали в призрачном свете, словно живые создания, части мужчин, которые держали их в руках.

Висевшее на волоске равновесие сдвинулось. Губы гирканца скривились в предчувствии поражения и от отчаянной попытки умереть вместе со своим врагом. Более громкий звон лезвий, вспышка стали — и мерцающее лезвие Конана казалось погладило гирканца по шее. Но когда гирканец свалился на пол, его шея был наполовину разрублена. Он умер без крика.

Конан стоял какоето мгновение над ним. Меч в его руку был испачкан темнокрасными следами. Его туника была разорвана и выглядывавшая изпод нее мускулистая грудь легко поднималась и опускалась. Только капельки пота блестевшие на ней и на лбу выдавали его напряжение. Он оторвал связку ключей с пояса мертвеца и скрежет стали в замке заставил Нанайю прийти в себя.

— Конан! Я потеряла всякую надежду, но ты пришел. Какая борьба! Я бы хотела уметь наносить такие удары! — высокая девушка легко шагнула вперед и подобрала меч гирканца. — Что теперь?

— У нас будет мало шансов, если мы попытаемся выбраться до темноты, — сказал Конан. — Нанайя, когда придет другой охранник, чтобы сменить того, которого я убил?

— Они меняют охрану каждые четыре часа. Его смена только что началась.

Конан повернулся к Парусати.

— Какое сейчас время дня? Я не видел солнца с раннего утра.

Вендийская девушка ответила:

— Сейчас день; закат будет через четыре часа.

Конан понял, что он был в Янаидаре дольше, чем ему казалось.

— Как только стемнеет, мы попытаемся выбраться отсюда. Сейчас мы вернемся в мою комнату. Нанайя спрячется на потайной лестнице, а Парусати выйдет через дверь и вернется в женские комнаты.

— Но когда охранник придет на смену, — сказала Нанайя, — он увидит, что я сбежала. Ты собираешься оставить меня здесь, когда я уже собиралась уйти отсюда, Конан.

— Я не могу рисковать; я не могу вывести тебя отсюда. Когда они обнаружат, что тебя нет, может быть их растерянность поможет нам. Мы спрячем это тело.

Он повернулся к удивительно разукрашенной двери, но Парусати вскрикнула:

— Только не сюда, мой лорд! Ты хочешь открыть ворота в Ад?

— Что ты имеешь в виду? Что находится за этой дверью?

— Я не знаю. Тела казненных мужчин и женщин, и замученных пытками, но еще живых, выносили в эту дверь. Что случилось с ними, я не знаю, но я слышала их крики. Они были более ужасными, чем под пыткой. Девушки рассказывали, что за этой дверью находится логово пожирающего людей демона.

— Может быть и так, — сказала Нанайя. — Но несколько часов назад здесь был раб, который швырнул в эту дверь чтото, что не было ни мужчиной ни женщиной, но я не смогла рассмотреть, что же это было.

— Без сомнения, это был младенец, — сказала Парусати передернувшись.

— Вот что я скажу тебе, — сказал Конан. — Мы оденем это тело в твою одежду и положим его в камеру, отвернув лицо от двери. Ты девушка крупная, так что она подойдет ему. Когда придет другой охранник, быть может он подумает, что это ты, спящая или мертвая, и начнет искать охранника, а не тебя. Чем дольше они не узнают, что ты сбежала, тем больше времени будет у нас.

Без колебаний Нанайя сбросила свою куртку, стянула через голову рубашку и сняла шаровары, пока Конан стаскивал одежду с гирканца. Парусати едва дышала от шока.

— Что случилось, ты что, никогда не видела голых людей? — прорычал Конан. — Помоги мне.

Через несколько минут Нанайя была одета в одеяние гирканца за исключением шлема и лат. Она безрезультатно пыталась оттереть кровь, которая пропитала верхнюю часть одежды с длинными рукавами, пока Конан тащил гирканца в одежде Нанайи в камеру. Он развернул лицо мертвого мужчины вниз и к стене, так чтобы не было видно его усов и бороды и натянул рубашку Нанайи на страшную рану на шее. Конан закрыл дверь в камеру и вручил ключи Нанайе. Он сказал.

— Мы ничего не можем поделать с кровью на полу. У меня еще нет определенного плана, как скрыться из города. Если я не смогу уйти, я убью Вирату — а все остальное в руках Крома. Если вы обе выберетесь отсюда, а я нет, постарайтесь уйти по тропе и встретить кушафцев, когда те придут. Я послал Тубала за ними на рассвете, так что он доберется до Кушафа после сумерек и кушафцы смогут прибыть к каньону ниже плато к завтрашнему утру.

Они вернулись к потайной двери, которая закрытая выглядела как часть голой каменной стены. Они прошли туннель и поднялись по лестнице.

— Тебе придется скрываться здесь, пока не придет время, — сказал Конан Нанайе. — Оставь себе мечи; мне они пока не пригодятся. Если со мной чтонибудь случится, открой эту дверьпанель и постарайся выбраться отсюда с Парусати, если та придет за тобой.

— Как прикажешь, Конан, — Нанайя села скрестив ноги на самой верхней ступеньке.

Когда Конан и Парусати вернулись обратно в комнату, Конан сказал:

— Теперь иди; если ты еще задержишься здесь, у них могут возникнуть подозрения. Постарайся вернуться сюда ко мне, как только стемнеет. Я думаю, я буду здесь до тех пор, пока не вернется этот парень Тигр. Когда будешь возвращаться, скажи охраннику, что тебя послал Маг. Я займусь им, когда мы будем готовы уходить. И скажи им, что ты застала меня напившимся вина с наркотиком и что не нашла у меня никакого оружия.

— Да, мой лорд! Я вернусь после темноты, — девушка дрожала от страха и возбуждения, когда покидала его.

Конан взял кувшин и обмазал себе рот вином так, чтобы можно было почувствовать запах. Затем он вылил его содержимое в закоулок за гобеленом и развалился на диване, притворившись спящим.

Через несколько секунд дверь снова открылась и вошла девушка. Конан не открывал глаз, но он знал что это была девушка по легкому движению босых ног и запаху духов; он даже знал, что это была не Парусати. Очевидно, Маг не слишком доверял своим женщинам. Конан не считал, что ее послали убить его — для этого достаточно было яда в вине, поэтому он не рискнул посмотреть на нее сквозь сжатые веки.

То, что девушка была напугана, было ясно по ее учащенному дыханию. Ее ноздри почти коснулись его губ, когда она пыталась уловить запах вина с наркотиком в его дыхании. Ее мягкие руки украдкой пробежались по нему в поисках спрятанного оружия. Затем со вздохом облегчения она выскользнула из комнаты.

Конан расслабился. До того, как мог чтото предпринять было несколько часов, так что он мог прекрасно выспаться. Его жизнь и жизнь девушек зависела от его способности найти путь из города этой ночью. А пока он спал так сладко, будто лежал в доме своего друга.

5. Маска сорвана

Конан мгновенно проснулся, когда рука коснулась двери в его комнату и вскочил на ноги, полный настороженности, когда с поклоном вошел Хаза. Стигиец сказал:

— Маг Сынов Езма хочет, чтобы ты явился к нему. Тигр вернулся.

Так значит Тигр вернулся раньше, чем ожидал Маг! Конан почувствовал напряжение, когда последовал за стигийцем из комнаты. Хаза не повел его в комнату, где Маг впервые встретился с ним. Он провел его по извивающемуся коридору к позолоченной двери, перед которой стоял гирканский мечник. Этот человек открыл дверь, и Хаза поторопил Конана пройти через порог. Дверь за ним закрылась. Конан остановился.

Он стоял в широкой комнате без окон, но с несколькими дверями. На противоположном конце комнаты на диване развалился Маг со своими черными рабами за спиной. Вокруг него собралось около дюжины вооруженных людей разных рас: зуагирцы, гирканцы, иранистанцы, шемиты, и даже мерзко выглядевший коссец, первый гибореец, которого Конан видел в Янаидаре.

Но Конан лишь мельком посмотрел на этих людей. Его внимание было приковано к человеку, который доминировал над всеми. Этот человек стоял между ним и диваном Мага, широко расставив ноги, как человек привыкший к седлу. Он был такой же высокий как и Конан, но не такой массивный. У него были широкие плечи; его стройная фигура была твердая как сталь и пружинистая как китовый ус. Короткая черная борода безуспешно пыталась спрятать агрессивный выступ его худых челюстей, а изпод высокой запоросканской меховой шапки пронзительно смотрели серые холодные глаза. Плотно обтягивающие штаны подчеркивали его худобу. Одна рука ласкала инкрустированную драгоценностями рукоятку сабли. Другая теребила его тонкие усы.

Конан понял, что игра проиграна. Так как это был Ольгерд Владислав, запоросканский авантюрист, который знал Конана слишком хорошо, чтобы его можно было обмануть. Ему трудно было бы забыть, как Конан сместил его с руководства бандой зуагирцев перебив ему на прощание руку меньше чем три года тому назад.

— Этот человек хочет присоединиться к нам, — сказал Вирата.

Мужчина, которого называли Тигром, тонко усмехнулся.

— Безопасней лежать в кровати с леопардом. Я давно знаю Конана. Он проползет в твою банду, настроит людей против тебя и прогонит тебя, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

Его глаза убийственно смотрели на киммерийца. Этих слов Тигра было достаточно, чтобы убедить своих людей.

Конан засмеялся. Он сделал все чего мог достичь обманом и ловкостью и теперь его игра была проиграна. Он мог снять маску с неусмиряемой души варвараберсерка и окунуться в яркое безумство битвы без сомнений и сожалений.

Маг сделал отрицающий жест.

— Я полагаюсь на твой суд в этих делах, Тигр. Поступай как хочешь; он не вооружен.

Волчья безжалостность появилась на лицах воинов, уверенных в беспомощности своей жертвы. Сталь выскользнула из ножен. Ольгерд сказал:

— Твой конец будет интересным. Дайка нам взглянуть, такой же ли ты стойкий как тогда, когда висел на хоранском кресте. Связать его…

Говоря это, запоросканец неторопливо потянулся за своей саблей, будто забыв, каким опасным может быть чернобородый варвар, какая первобытная быстрота скрывается под массивными мускулами Конана. До того как Ольгерд успел вытянуть свой меч, Конан прыгнул и ударил как пантера. Толчок его сжатого кулака был похож на удар сокрушительного молота. Ольгерд упал, из его челюсти брызнула кровь.

До того как Конан успел вытянуть меч запоросканца, над ним оказался коссец. Только он осознал смертельную скорость и свирепость Конана, но даже он был недостаточно быстр, чтобы защитить Ольгерда. Но он не дал Конану добраться до сабли, так как тому пришлось уворачиваться от трехфутового иллбарского ножа, занесенного над ним. Конан поймал руку с ножом, предотвратив удар, но его железные мышцы запястья разжались от этого усилия. Тогда своей правой рукой он выхватил кинжал изза пояса коссца и всадил его по рукоятку ему между ребер таким же движением. Коссец застонал и упал, умирая, а Конан выдернул нож, когда тот рухнул.

Все это случилось с ошеломляющей скоростью, забрав не более мгновения. Ольгерд оказался на полу, а коссец умирал до того как другие смогли действовать. Но сейчас их встречал нож длиной в ярд в руке самого искусного борца на ножах с гиборейских времен.

Едва Конан завертелся, встречая напор нападавших длинным разящим лезвием, как один зуагирец упал с перерубленной шеей, прощаясь с жизнью. Взвизгнул распотрошенный гирканец. Стигиец сделал обманный выпад с кинжалом и отшатнулся, зажимая темнокрасный поток, хлынувший из обрубка кисти руки.

В этот раз Конан не стал прижиматься спиной к стене. Он прыгнул в гущу врагов, сжимая в руках убийственный нож. Они кружились и размахивали мечами вокруг него. Он был в центре урагана лезвий, которые сверкали, наносили выпады и удары, снова и снова промахиваясь, так как он постоянно менял свою позицию и так быстро, что их взгляд не успевал проследить за ним. Их число мешало им; они разрезали ударами воздух и ранили друг друга, растерянные от его скорости и деморализованные волчьей яростью его атаки.

В этой тесноте длинный нож был более эффективен, чем кривые сабли. Конан использовал это преимущество каждый раз, размахивая ли сверху вниз и раскалывая чейнибудь череп, или распарывая живот ударом снизу вверх.

Это была работа мясника, но Конан не сделал ни одного неверного движения. Он пробирался через эту свалку напряженных тел и мелькающих лезвий словно тайфун, оставляя за собой красный след.

Рукопашная длилась всего несколько мгновений. Затем оставшиеся в живых отскочили оглушенные и напуганные произведенным среди них опустошением. Конан повернулся и увидел Мага у дальней стены между бесстрастными кушитами. В тот момент, когда мышцы его ног напряглись для прыжка, выкрик заставил его обернуться.

В двери, выходившей в коридор, появилась группа гирканской охраны, натягивавшая тетивы толстых луков к подбородкам, в то время как гирканцы в комнате разбегались с их пути. Конан колебался не больше мига, пока правые руки лучников, играющие упругими мускулами, натягивали тетивы. Во время этого размышления он оценивал свои шансы добраться до Мага и убить его до того, как умрет сам. Он знал что на полпути в него воткнется с полдюжины стрел мощных гирканских луков, которые убивают с расстояния пятисот шагов. Их силы будет достаточно, чтобы пробить его легкую кольчугу и свалить его.

Когда командир отряда лучников открыл свой рот, чтобы крикнуть: «Стреляй!», Конан бросился плашмя на пол. Это произошло как раз в тот момент, когда пальцы лучников отпустили тетивы. Стрелы пронеслись в воздухе в нескольких дюймах над его спиной, перекрещиваясь друг с другом с свистящим звуком.

Когда лучники потянулись за новыми стрелами в своих колчанах, Конан опустил свои кулаки, все еще сжимающие нож и кинжал, вниз с такой силой, что его тело взлетело в воздух и приземлилось на ноги. До того, как гирканцы успели приготовиться ко второму залпу стрел, Конан оказался между ними. Его тигриный натиск и мелькающие лезвия оставили за ним след из корчащихся фигур. Он успел пробежать несколько комнат и хлопающих за ним дверей до того, как во дворце поднялся крик. Затем он обнаружил, что спускается по узкому коридору, который заканчивался тупиком с зарешеченным окном.

Химелианский горец выпрыгнул из алькова, поднимая копье. Конан налетел на него словно горный шторм. Растерявшись при виде запачканного кровью чужака, химелианец ткнул слепо копьем, промахнулся, отвел назад для другого удара и вскрикнул, когда Конан, обезумевший от жажды сражения, ударил с убийственной яростью. Голова химелианца соскочила с его плеч, брызнув темнокрасной кровью и шлепнулась на пол.

Конан бросился к окну, обтесал прутья решетки ножом, затем схватился за них обеими руками и уперся ногами. Тяжелое усилие железной силы, дикий рывок и решетка оказалась у него в руках, выскочив с раскалывающим треском. Он выскочил на зарешеченный балкон, оглядывая сад. Позади него вниз по коридору неслись люди. Вслед ему свистели стрелы. Он бросился к решетке, выставив вперед нож и не останавливаясь врезался в хрупкий материал, разбив его вдребезги и покошачьи приземлился на ноги в саду.

В саду было пусто, если не считать с пол дюжины скудно одетых женщин, которые с криками разбежались. Конан понесся к противоположной стене, петляя между деревьями, чтобы избежать летевшего за ним дождя стрел. Бросив мимолетный взгляд назад, он увидел разбитую решетку, яростные лица и руки, размахивающие оружием. В это время крик предупредил его об опасности впереди.

По стене бежал человек, сжимая в руках кривую саблю. Этот мужчина, темный, плотно сложенный вендиец, бежал как раз к тому месту, где стены должен был достигнуть беглец, но на несколько секунд опоздал. Стена была не выше человеческого роста. Конан схватился за парапетную плиту и с размаху взобрался на стену, почти не сбавив скорости. Спустя мгновение, вскочив на ноги, он увернулся от удара кривой сабли и всадил свой нож в огромный живот вендийца.

Мужчина рухнул словно бык, обхватив руками своего убийцу в смертельном объятии, и они вместе перевалились через парапет. Конан мельком увидел ущелье с отвесными стенами, которое разинуло свою пасть под ними. Они ударились о его узкую губу, перекатились через нее и пролетев пятнадцать футов рухнули на каменное подножие. Когда они летели вниз Конан развернулся в воздухе так, чтобы вендиец оказался под ним, и толстое, мягкое тело смягчило его падение. Но все равно у него перехватило дыхание от удара.

6. Обитатель ущелий

Пошатываясь, Конан поднялся на ноги с пустыми руками. Когда он оглянулся, то увидел ряд голов в тюрбанах и шлемах, выглядывающих изза стены. Появились луки, в которые закладывали стрелы.

Быстрый взгляд показал Конану, что поблизости нет никакого укрытия. Изза крутого угла, под которым лучники стреляли вниз в него было мало шансов спастись, второй раз упав плашмя.

Когда зазвенела первая тетива и мимо него просвистела стрела, расколовшись о скалу, Конан бросился к телу вендийца, которого он убил. Он обхватил руками тело и перекатил мокрый, все еще теплый труп на себя. Едва он сделал это, как шторм стрел ударил в тушу. Конан, находясь под ней, смог почувствовать толчки, будто по телу лупили сокрушительные молоты. Но прикрытие вендийца было таким, что стрелы не могли, проткнув его, достигнуть Конана.

— Кром! — выкрикнул Конан, когда одна стрела ранила его в икру.

Дробь ударов прекратилась, когда езмиты увидели, что они только украшают перьями тело. Конан свел вместе толстые волосатые руки вендийца. Он перекатился на один бок, так чтобы тело упало на скалу позади него, вскочил на ноги и взвалил тело себе на спину. Теперь, когда он был спиной к стене, тело все еще служило щитом. Его мускулы задрожали от напряжения, так как вендиец весил больше, чем он.

Он пошел вниз в ущелье от стены. Езмиты завопили, когда увидели, что их жертва уходит от них, и послали еще один залп стрел ему вслед, который снова ударил в тело.

Конан скользнул под укрытие первой же скалы и сбросил с себя тело. Лицо и грудь мертвеца были утыканы более чем дюжиной стрел.

— Если бы у меня был лук, я бы показал этим собакам разокдругой, как нужно стрелять! — прошептал Конан яростно. Он выглянул изза скалы.

Над стеной виднелись головы, но стрелы больше не летели. Зато он узнал среди них меховую шапку Ольгерда Владислава. Ольгерд закричал:

— Ты думаешь, что ты спасся? Хаха! Ступай; ты еще пожалеешь, что не остался в Янаидаре в руках моих убийц. Прощай, мертвый человек!

Резко кивнув своим людям, Ольгерд исчез. Другие головы также исчезли со стены. Конан стоял один, если не считать тела у его ног.

Осмотревшись подозрительно вокруг, он нахмурился. Он знал, что южный конец плато был разрезан сетью ущелий. Очевидно, он находился в одном из них, выходящему из сети прямо к южной стороне дворца. Это было прямое ущелье, словно гигантский ножевой разрез, в десять шагов шириной, которое выходило из лабиринта ущелий прямо перед городом и отвесно обрываясь у утеса из твердого камня под садовой стеной, с которой он упал. Этот утес был пятнадцать футов высотой и был слишком гладким для природного образования.

Стены в этом конце ущелья также были отвесными и было видно, что их тоже обработали человеческие руки. Вдоль края стены и вдоль каждой стороны ущелья на пятнадцать фунтов тянулась железная полоса с короткими заостренными лезвиями, наклоненными вниз. Он избежал их при падении, но любой, кто попробовал бы вскарабкаться по стене, был бы разрезан ими на ленты. Дно ущелья круто спускалось вниз от города, так что там, где полосы заканчивались, стены были высотой больше двадцати фунтов. Конан был в тюрьме, частично естественной, частично сделанной человеком.

Посмотрев вниз, он увидел что ущелье расширяется и разбивается на сплетение меньших ущелий, разделяемых гребнями из твердого камня, за и над которыми выступала мрачная масса гор. Другой конец ущелья не был заблокирован, но он знал, что его преследователи не охраняли бы один край его тюрьмы так тщательно, если бы через другой конец можно было беспрепятственно уйти.

Но не в его натуре было признавать над собой власть рока. Они очевидно думали, что он в надежной ловушке, но коекто думал так и раньше.

Он вытянул нож из тела вендийца, вытер с него кровь и зашагал вниз по ущелью.

В ста ярдах от городской стены он достиг входов в меньшие ущелья, выбрал один из них наудачу и сразу же оказался в лабиринте из ночного кошмара. Каналы, выдолбленные в скале, причудливо извивались в пустыне разрушенного камня. В основном они шли на север и на юг, но при этом хаотично разветвлялись, сливались и петляли. Он всегда натыкался на очередной тупик. Если он вскарабкивался на стены, чтобы преодолеть их, то за ними был спуск в другую ветку этой запутанной сети.

Когда он спускался вниз с одного гребня, чтото разломалось под его ногами с сухим треском. Оказывается, он наступил на сухие ребра безголового скелета. В нескольких ярдах отсюда лежал разбитый расколотый череп. Он начал спотыкаться об эти зловещие останки с пугающей частотой. У каждого скелета кости были разбиты и разбросаны, череп раскроен. Стихия не могла этого сделать.

Конан стал идти осмотрительней, вглядываясь прищуренными глазами в каждый каменный выступ и затененную нишу. В одном месте был слабый запах мусора и он увидел валяющиеся вокруг куски дынной кожуры и остатки репы. В одном из нескольких песчаных пятен он увидел частично стертый отпечаток. Это не был след леопарда, медведя или тигра, как можно было бы ожидать в этих краях. Он больше походил на отпечаток босой человеческой ступни искаженной формы.

Он сразу же взобрался на выступающую скалу, за которую зацепились пряди жестких серых волос, оставшиеся изза того, что ктото терся спиной о камень. Там и здесь, смешиваясь с грудами мусора, стоял сильный неприятный запах, который он никак не мог опознать. Он тяжело стоял в пещерообразных нишах, где свернувшись мог спать человек или дьявол.

Видя, что ему никак не удается держаться прямого курса в каменном лабиринте, Конан взобрался на выветрившийся гребень, который выглядел выше остальных. Вскарабкавшись на его верхушку, он осмотрел лежащую перед ним пустыню. Его обзор, не считая северного направления, ограничивался отвесными утесами, поднимавшимися над уступами и гребнями на востоке, западе и юге, образуя по его мнению непрерывную стену, окружавшую сплетение ущелий. На севере эта стена была расколота ущельем, которое выходило к внешнему дворцовому саду.

Теперь строение лабиринта стало очевидным. Когдато секция этой части плато, которая лежала между местом, где сейчас был город и горами, опустилась, образовав большую впадину в форме чаши, и поверхность впадины была изрезана ущельями, образовавшимися в результате эрозии, продолжавшейся многие века.

Блуждать по ущельям было бесполезно. Конану нужно было добраться до утесов, которые окаймляли гофрированную чашу, и найти способ преодолеть их по верху или через какойнибудь разлом, по которому из чаши вытекает дождевая вода.

На юге он обнаружил ущелье, которое было протяженнее остальных и более менее прямо шло к основанию гор, чьи отвесные стены нависали над чашей. Он увидел также, что для того, чтобы достигнуть этого ущелья, ему лучше всего вернуться к подножию городской стены и двигаться по другому проходу, вместо того, чтобы карабкаться через десяток острых гребней, лежащих между ним и ущельем, которого он хотел достигнуть.

Таким образом, он спустился вниз и пошел обратно. Солнце низко висело над горизонтом, когда он снова попал в ущелье идущее от городской стены и отправился к проходу, который должен был привести его к цели. Он мельком взглянул на дальний конец этого ущелья… и замер.

Тело вендийца исчезло, хотя его кривая сабля все еще лежала на скале у подножия стены. Несколько стрел лежало рядом так, будто они вывалились из тела, когда его переносили. Конан уловил крошечный блеск на каменном подножии. Он подошел к этому месту и обнаружил там пару серебряных монет.

Конан подобрал монеты и посмотрел на них. Затем осмотрелся вокруг прищуренными глазами. Естественным объяснением было то, что езмиты както сюда пришли, чтобы забрать тело. Но если бы это было так, они наверняка подобрали бы годные стрелы и уж конечно не оставили бы здесь монет.

С другой стороны, если это были не янаидарцы, то тогда кто? Конан подумал о разбитых скелетах и вспомнил замечание Парусати о «двери в Ад». Были все основания полагать, что нечто враждебное человеку обитало в этом лабиринте. А что если украшенная орнаментом дверь в подземной тюрьме выходила в это ущелье?

Тщательный поиск обнаружил дверь, существование которой предположил Конан. Тоненькие трещины, выдававшие ее, не скрылись от внимательного взгляда, хотя со стороны ущелья дверь выглядела как часть утеса и идеально сливалась с ним. Конан с силой ударил по ней, но она даже не шелохнулась. Он вспомнил о ее тяжелой, обитой металлом конструкции и прочных засовах. Чтобы ее разрушить потребовался бы мощный таран. Прочность двери вместе с выступающими лезвиями над головой означали, что езмиты полностью защитили свой город от проникновения в него обитателя ущелий. С другой стороны успокаивало то, что это должно быть создание из плоти и кости, а не демон, против которого не помогут ни засовы, ни копья.

Конан посмотрел вниз глубокого оврага, по направлению к таинственному лабиринту, раздумывая, что же такое ужасное прячется в его проходах. Солнце еще не село, но со дна ущелья его уже не было видно. Хотя видимость была еще хорошей, но овраг наполнился тенями.

В это время Конан услышал странный звук: приглушенный барабанный бой, медленное «бум… бум… бум…», словно барабанщик отбивал такт для марширующих людей. В звуке было чтото постороннее. Конан знал пощелкивание выдолбленных в бревне барабанов кушитов, звон медных литавр гирканцев и грохочущую пехотную барабанную дробь гиборейцев, но этот звук не был похож ни на один из них. Он оглянулся на Янаидар, но звук казалось шел не оттуда. Создавалось впечатление, что он шел отовсюду и ниоткуда… изпод его ног также, как и из любого другого места.

Затем звук прекратился.

Таинственные синие сумерки покрыли ущелья, когда Конан снова вошел в лабиринт. Прокладывая путь между извилистых каналов, он добрался до более широкого ущелья, которое по его мнению было тем, что он видел с гребня и вело к южной стене чаши. Но не прошел он и пятидесяти ярдов, как оно раскололось об острый выступ на два суживающихся прохода. Этого разделения не было видно с гребня и Конан не знал по которой ветке ему пойти.

Когда он колебался, осматривая эти пути, он вдруг замер. Внизу правого прохода в нем открывалось еще более узкое ущелье, образуя колодец из синих теней. И в этом колодце чтото шевелилось. Конан застыл в напряжении, вглядываясь в отвратительное человекообразное создание, стоявшее в сумерках перед ним.

Это было словно дьявольское воплощение ужасной легенды, в плоти и крови; гигантская обезьяна такой же высоты на своих согнутых ногах, как и горилла. Она была похожа на огромных обезьянлюдей, на которых охотились в горах вокруг Вилайетского моря, с которыми Конану приходилось сталкиваться и даже драться. Но эта была даже больше; ее волосы были длиннее и гуще, как у арктических животных, и светлее, пепельносерые, почти белые.

Ее руки и ноги были более похожими на человеческие, чем у гориллы, большие пальцы на руках и ногах больше похожи на пальцы людей, чем антропоидов. Это был не обитатель деревьев, а животное, рожденное в обширных равнинах и мрачных горах. Лицо в основном было обезьяньим, хотя переносица была более отчетливой, челюсти менее животными. Но его человекообразные черты только увеличивали отвратительность его внешнего вида, а интеллект, который проглядывал из маленьких красных глаз, нес только злобу.

Конан знал, что это было: монстр, упоминавшийся в мифах и легендах севера — снежная обезьяна, обитатель неприступной Патении. Он слышал слухи о ее существовании в историях, доходивших с затерянной, унылой горной страны Лолан. Ее жители подтверждали истории о человекообразном животном, которое обитало там с незапамятных времен, приспособившись к голодным и холодным нагорным северным землям.

Все это пронеслось в голове Конана, когда они стояли друг против друга в угрожающей напряженности. Затем скалистые стены ущелья отразили эхом высокий пронзительный крик обезьяны, когда она начала атаку, широко раскинув низко висящие руки и обнажив желтые мокрые клыки.

Конан ждал, удерживая равновесие на цыпочках, противопоставляя ловкий и длинный нож против силы могучей обезьяны.

Жертвы, попадавшие к монстру были разбиты и искалечены пытками или мертвы. Получеловеческая искра в его сознании, отделявшая его от животных, приводила монстра в ужасное ликование при виде смертельной агонии своей добычи. Этот человек был всегонавсего еще одним слабым созданием, которое можно разорвать и распотрошить, разбить его череп и добраться до мозгов, хотя он и стоит с какойто блестящей штукой в руке.

Конан во время этой смертельной атаки думал о том, что единственный способ уцелеть — это избежать объятий этих огромных рук, которые могут раздавить его в одно мгновение. Монстр был быстрее, чем можно было подумать по его неуклюжему появлению. Несколько последних футов он пронесся по воздуху в гигантском прыжке. Но до того как он навис над Конаном, сомкнув свои большие руки, тот увернулся и его движению позавидовал бы и атакующий леопард.

Похожие больше на когти, ногти только распороли его тунику, когда он ловко прыгнул, рубанув ножом, и ужасный крик пронесся над гребнями ущелий. Правая кисть обезьяны была наполовину отрезана от руки. Густое сплетение бледных волос помешало тому, чтобы удар Конана полностью ее отсек. Брызгая кровью из раны животное развернулось и снова бросилось в атаку. В этот раз его бросок был таким стремительным, что ни один человек не смог бы от него увернуться.

Конан уклонился от сметающего взмаха огромной левой руки с черными ногтями, но массивное плечо ударило его и он пошатнулся. Его понесло к стене атакующим животным, но ему все же удалось в этот момент всадить свой нож по самую рукоятку в огромный живот и яростно распороть его, что было по его мнению смертельным ударом.

Они вместе вместе наскочили на стену. Огромная рука обезьяны ужасающе цеплялась за напрягшееся тело Конана. Крик животного оглушил его, когда вспенившиеся челюсти раскрылись над его головой. Затем они щелкнули в воздухе и сильная дрожь пробежала по телу. Страшная конвульсия отбросила киммерийца и он шатаясь смотрел на обезьяну, корчившуюся в агонии у подножия стены. Его яростный удар распотрошил ее, сокрушающее лезвие проникло сквози мышцы и кости до самого сердца.

Упругие мышцы Конана ныли, будто их долго растягивали. Его железное тело смогло противостоять ужасной силе обезьяны и позволило ему остаться в живых в схватке с ней, хотя более слабого человека она разорвала бы на куски. Но потрясающее усилие потрясло даже его. Его туника была разорвана почти до самого тела и некоторые звенья кольчуги под ней были разрушены. Пальцы с острыми когтями оставили кровавую полосу на его спине. Он стоял тяжело дыша, будто после продолжительного бега, запачканный кровью, своей и обезьяньей.

Конан передернулся, затем встал задумавшись. Красное солнце садилось за дальним пиком. Теперь ему все было ясно. Искалеченных пленников бросали сюда обезьяне через дверь в городской стене. Эта обезьяна, как и те что жили у Вилайетского моря, ела как мясную так и растительную пищу. Но нерегулярное снабжение пленниками не могло удовлетворить повышенный аппетит такого большого и активного животного. Тем не менее езмиты должны были кормить его постоянно; отсюда остатки дыни и репы.

Конан глотнул, почувствовав жажду. Он избавил ущелья от их обитателя, но может погибнуть от голода и жажды, если не найдет выхода из впадины. Гдето здесь без сомнения должен быть ручеек или лужица, из которой пила обезьяна, но чтобы найти их мог понадобиться целый месяц.

Сумерки накрыли ущелья и повисли над гребнями, когда Конан двинулся вниз по правому проходу. Через сорок шагов левая ветка снова соединилась со своей правой сестрой. По мере его продвижения стены становились все гуще усыпанными пещерообразными норами, в которых стоял сильный обезьяний запах. Он подумал было, что здесь может быть еще несколько этих созданий, но понял, что это мало вероятно, так как крик первой привлек бы всех остальных.

Наконец впереди завиднелись горы. Ущелье, по которому он шел, уменьшило глубину и Конан обнаружил, что уже карабкается по сыпучему скату. Наконец он взобрался на вершину и смог посмотреть через впадину на Янаидар. Он прислонился к утесу, такому гладкому, что и мухе трудно было бы найти на нем точку опоры.

— Кром и Митра! — проворчал он.

Он спустился по склону, усыпанному обломками породы, и стал пробираться вдоль основания утеса к краю чаши.

Здесь плато отвесно падало. Можно было двигаться или прямо вверх или прямо вниз; другого выбора не было.

Он не мог точно определить расстояние в сгустившейся темноте, но рассудил, что до низа длина в несколько раз больше чем его длина его веревки. Чтобы убедиться в этом, он размотал ее и опустил один конец на полную длину вниз. Крюк на конце веревки свободно качался.

Тогда Конан развернулся и пошел вдоль основания утеса к другому краю плато. Здесь стена не была такой крутой. Опустив свою веревку, он удостоверился, что около тридцати футов внизу был уступ, который шел между разбитых скал и заканчивался на склоне горы. Казалось, есть шанс спуститься по нему, если хорошенько постараться. Это была не безопасная дорога — любой неверный шаг мог привести к падению скалолаза по каменному склону на несколько сот шагов — но он думал, что такая сильная девушка как Нанайя сможет это сделать.

Он все еще хотел попробовать проникнуть обратно в Янаидар. Нанайя должна была прятаться на потайной лестнице во дворце Вираты, если ее еще не обнаружили. Была возможность проникнуть туда, спрятавшись у двери в Ад и дождаться, когда езмиты откроют ее, чтобы вынести пищу для обезьяны. Возможно и то, что люди из Кушафа, поднятые Тубалом, уже находятся на пути в Янаидар.

В любом случае Конан должен был попытаться. Он слегка вздрогнул и пошел обратно по направлению к городу.

7. Смерть во дворце

Конан ощупью двигался обратно сквозь ущелья, пока не добрался до наружного ущелья и не увидел стену и утес на другом его конце. Огни Янаидара мигали в небе над стеной и он услышал приятную мелодию играющих кифар. Женский голос зазвучал в заунывной песне. Он мрачно улыбнулся в темноте, на дне усыпанного скелетами ущелья.

На скалах перед дверью не было никакой еды. Он никак не мог узнать, как часто кормили животное и собираются ли кормить этой ночью.

Приходилось рисковать, что с ним часто бывало. Мысли о том, что могло случиться с Нанайей, сводили его с ума от нетерпения, но он уравновешивал себя стоя у скалы напротив двери и ожидая, неподвижный как статуя.

Спустя час, когда даже его терпение истощилось, послышался грохот цепи и скрежет открываемой двери.

Ктото всматривался в темноту чтобы убедиться, что ужасающего охранника ущелий нет поблизости перед тем, как открыть дверь сильнее. Лязгнули остальные засовы и наружу вышел человек с большой медной чашей, наполненной овощами. И когда он поставил ее, то произнес магическое заклинание. И пока он стоял нагнувшись Конан ударил его ножом. Человек упал, его голова покатилась вниз по ущелью.

Конан всмотрелся в открытую дверь и увидел, что освещенный лампой коридор был пуст; зарешеченные камеры были вакантными. Он оттащил безголовое тело вниз по ущелью и спрятал его между скал.

Затем он вернулся и зашел в коридор, закрыв за собой дверь и задвинув засовы. С ножом в руке он пошел к потайной двери туннеля, ведущего к спрятанной лестнице. Если спрятаться в тайном проходе не удастся, он может забаррикадироваться здесь с Нанайей в этом коридоре и продержаться, пока не придут кушафцы… если они придут.

Не успел Конан достигнуть потайной двери, как скрип петель за его спиной заставил его обернуться. Основная дверь на противоположном конце коридора открывалась. Конан помчался к ней, когда оттуда вышел вооруженный человек.

Это был гирканец, похожий на того, которого он убил раньше. При виде несущегося к нему Конана крик застрял у него в губах и он потянулся за своей кривой саблей.

В прыжке Конан набросился на него и прижал спиной к закрывшейся двери, приставив к груди нож.

— Молчи! — прошипел он.

Охранник замер, его желтоватая кожа побледнела. Осторожно он убрал свою руку с рукоятки сабли и развел свои руки, показывая, что сдается.

— Здесь есть еще часовые? — спросил Конан.

— Нет, клянусь Тарумом! Я здесь один.

— Где иранистанская девушка, Нанайя? — Конан думал, что он знает где она, но надеялся таким образом узнать, известно ли о ее побеге и не была ли она вновь схвачена.

— Одним богам известно! — сказал охранник. — Я был в отряде часовых, которые вели зуагирских собак в тюрьму, где мы обнаружили нашего товарища в камере с наполовину перебитой шеей, а девушка исчезла. Во дворце поднялись страшные крики и беготня взад и вперед! Но мне было приказано охранять зуагирцев, так что я больше ничего не знаю.

— Зуагирцев? — спросил Конан.

— Да, тех кто позволил тебе спуститься по Лестнице. Завтра они умрут.

— Где они сейчас?

— В другой группе камер, за той дверью. Я как раз пришел оттуда.

— Тогда разворачивайся и иди обратно через эту дверь. И никаких уловок!

Охранник открыл дверь и шагнул в нее, словно ступая по обнаженным бритвам. Они вышли в другой коридор с рядами камер. При появлении Конана в двух из них пронесся шепот. Бородатые лица припали к решеткам и худые руки схватились за прутья. Семеро заключенных молча смотрели на него с ядовитой ненавистью в глазах. Конан выставил своего пленника перед этими камерами и сказал:

— Вы были преданными фаворитами; почему вас заперли здесь?

Антар, сын Ади, фыркнул ему в ответ.

— Изза тебя, чужеземная собака. Ты захватил нас врасплох на Лестнице и Маг приговорил нас к смерти еще до того как узнал, что ты был шпионом. Он сказал, что мы либо мошенники либо дураки, заснувшие на посту, так что завтра на рассвете мы умрем от ножей убийц Захака, да проклянет Хануман его и тебя!

— В таком случае вы попадете в Рай, — напомнил им Конан, — так как вы преданно служили Магу Сынов Езма.

— Чтоб кости Мага Езма грызли собаки! — выругался от всей души один из них.

— Чтоб тебя и Мага сковали вместе одной цепью в Аду! — добавил другой.

— Плевали мы на Рай! Это все ложь и обман, вызванные наркотиками!

Конан отметил, что Вирате не достает той преданности, которой похвалялись его предшественники, чьи последователи с радостью убивали сами себя по приказу.

Он взял связку ключей у охранника и глубокомысленно взвешивал ее в своей руке. Глаза зуагирцев были прикованы к ней, как смотрели бы люди в Аду на открытую дверь.

— Антар, сын Ади, — сказал он, — твои руки запачканы кровью многих людей, но когда я знал тебя раньше, ты никогда не изменял своей клятве. Маг забыл про вас и отбросил вас от себя. Вы больше не его люди, вы — зуагирцы. Вы ничего ему не должны.

Глаза Антара стали как у волка.

— Если бы я мог послать его в Араллу себя, я бы умер спокойно!

Все напряженно смотрели на Конана, который сказал:

— Клянетесь ли вы, каждый человек честью своего клана, следовать за мной и подчиняться мне до тех пор, пока не свершится мщение, или пока смерть не освободит вас от клятвы? — он спрятал ключи за спину, чтобы не слишком щеголять ими перед беспомощными людьми. — Вирата не дал вам ничего, кроме собачьей смерти. Я предлагаю вам возможность отомстить и в худшем случае умереть с честью.

Глаза Антара загорелись, а мускулистые руки задрожали, когда он взялся за прутья решетки.

— Освободи нас! — сказал он.

— Да, мы клянемся! — сказали люди за ним. — Послушай, Конан, мы клянемся, каждый честью своего клана!

Он поворачивал ключ в замке еще до того, как клятвы затихли. Дикими, жестокими, вспыльчивыми и вероломными были эти люди по цивилизованным стандартам, но у них был свой кодекс чести и он был достаточно близок к кодексу рода Конана из удаленной Киммерии, так что он понимал его.

Вывалившись из камеры они налетели на гирканца, крича:

— Убей его! Это одна из собак Захака!

Конан вырвал человека из их объятий, а самому настойчивому нанес такой удар, что тот растянулся на полу. И никто не выказал малейших признаков негодования.

— Прекратить! — рявкнул он. — Это мой человек и мы поступим с ним так, как я этого хочу. — Он толкнул съежившегося гирканца перед собой вниз по коридору и вернулся в другой коридор. Зуагирцы следовали за ним. Поклявшись в преданности, они подчинялись ему слепо, не задавая вопросов. В другом коридоре Конан приказал гирканцу раздеться. Тот выполнил приказ дрожа от страха возможной пытки.

— Поменяйся с ним одеждой, — была следующая команда Конана Антару. Когда свирепый зуагирец начал ее выполнять, Конан сказал другому человеку:

— Иди через эту дверь в конце коридора…

— Но обезьянадьявол! — крикнул человек, к которому обращались. — Она разорвет меня на куски!

— Она мертва! Я убил ее вот этим. Снаружи, за скалой, ты найдешь мертвого человека. Возьми его кинжал, а также подбери лежащий рядом меч.

Шемит посмотрел на Конана с благоговейным трепетом и удалился. Конан вручил свой кинжал одному зуагирцу, а кинжал гирканца с волнистым лезвием еще одному. Другие по его приказу связали охранника, воткнули ему кляп и втолкнули в потайную дверь в туннель, которую открыл Конан. Антар был в остроконечном шлеме, куртке с длинными рукавами и шелковых шароварах гирканца. Его черты лица были достаточно восточными, чтобы ввести в заблуждение любого, кто ожидал бы увидеть гирканца в этом одеянии. Конан тем временем натянул каффию Антара на свою голову так, чтобы она свисая закрывала его лицо.

— Двое все еще не вооружены, — сказал Конан, пробегая по ним глазами.

— Идем за мной.

Они снова зашли в туннель, перешагнули через тело связанного охранника и зашагали вдоль туннеля мимо смотровых глазков в лежащую перед ними темноту. У подножия лестницы они остановились.

— Нанайя! — позвал он мягко. Ответа не последовало.

Нахмурившись в темноте, Конан ощупью поднялся по лестнице. Нанайи здесь не было, хотя в тайнике он нашел два меча, которые оставил здесь раньше. Теперь каждый из восьми человек имел какоето оружие.

Взглянув сквозь глазок в комнату, в которой он спал, Конан увидел, что она пуста. Конан открыл панель, сначала чутьчуть, потом целиком.

— Они должно быть нашли девушку, — прошептал он Антару. — Куда они могли ее отвести, если не обратно в камеру?

— У Мага были девушки, которых он наказывал за проступки в тронном зале, там где у тебя была аудиенция сегодня утром.

— Тогда веди… Что это?

Конан повернулся от звука медленного барабанного боя, который он слышал раньше, в ущельях. Снова казалось, что он приходил изпод земли. Зуагирцы посмотрели друг на друга, их темная кожа побледнела.

— Никто не знает, — сказал Антар с видимым содроганием. — Звук стал появляться несколько месяцев тому назад и с того времени становиться все сильнее, а возникает все чаще. В первый раз Маг перевернул вверх дном весь город в поисках его источника. Когда он ничего не нашел, он прекратил дальнейшие поиски и приказал людям не обращать никакого внимания на барабанный бой и даже упоминать о нем. Ходят слухи, что он провел много ночей в своей часовне, пытаясь с помощью заклинаний и колдовства выяснить источник звука, но в слухах ничего не говорится о том, нашел ли он чтонибудь.

Пока Антар рассказывал, звук прекратился. Конан сказал:

— Ладно, веди меня в ту комнату для наказаний. Остальные держитесь вместе и идите так, будто вы должны здесь ходить. Мы сможем обмануть нескольких дворцовых собак.

— Лучше всего идти через Райский Сад, — сказал Антар. — Перед главной дверью в тронный зал этой ночью на посту стоит сильный стигиец.

Коридор, в который выходила комната, был пуст. Зуагирцы пошли вперед. С приходом ночи атмосфера тишины и загадочности сгустилась над дворцом Мага. Свет горел более тускло; тени стали плотнее и даже слабый ветерок не шевелил неясно видимые гобелены.

Зуагирцы знали дорогу хорошо. Их оборванная толпа, с бесшумными ногами и горящими глазами, быстро крадущаяся вдоль тускло освещенного, богато украшенного прохода была похожа на банду ночных воров. В это время ночи охраны в коридоре было меньше. Их отряд не встретил никого, пока не добрался до позолоченной, закрытой на засов двери, перед которой стояли два гигантских черных кушита с обнаженными кривыми саблями.

При виде посторонних они молча подняли свои сабли; они были немыми. Полные страстного желания приступить к мести, зуагирцы налетели на этих двух негров. Пока остальные схватили их и повалили на пол, человек с мечами стал наносить им жестокие, беспощадные смертельные удары, сотрясаясь от усилий. Это было жестоко, но необходимо.

— Охраняй здесь, — приказал Конан одному из зуагирцев. Он бросился через открытую дверь и зашагал через сад, который сейчас, при свете звезд был пустым. В нем смутно виднелись лишь белые цветы, густые деревья да полные загадочности заросли кустарника. Зуагирцы, теперь вооруженные мечами негров, важно шли за ним.

Конан привел всех к балкону, выходившему в сад, замаскированному ветвями деревьев. Зуагирцы подставили ему свои спины и он взобрался на них. Мгновенно он нашел окно, через которое смотрел с Виратой в сад. В следующее мгновение он пролез в него, произведя шума не больше чем кошка.

Изза покрывала, скрывавшего балконный альков, доносились звуки: женские стоны и голос Вираты.

Вглядевшись сквозь занавеску, Конан увидел Мага, восседавшего на троне под усыпанным жемчугом навесом. С другой стороны, недалеко от него находились охранники, словно эбонитовые статуи. Они присели на корточки перед возвышением в центре зала, натачивая кинжалы и нагревая железо на горячей жаровне. Нанайя, обнаженная, лежала между ними раскинув руки. Ее запястья и колени были привязаны к колышкам, вставленным в отверстия в полу. Больше в комнате никого не было, а тяжелая бронзовая дверь была закрыта на засов.

— Скажи мне, как ты сбежала из камеры, — приказал Вирата.

— Нет! Никогда! — она закусила губу, чтобы не потерять самообладания.

— Это был Конан?

— Ты спрашиваешь обо мне? — сказал Конан, шагнув в комнату с мрачной ухмылкой на темном, покрытом шрамами лице.

Вирата с криком вскочил. Кушиты выпрямились, огрызнулись и схватились за оружие.

Конан прыгнул вперед и всадил свой кинжал одному в горло до того, как тот смог вытащить свою саблю. Другой бросился к девушке и занес саблю, чтобы убить ее до того, как умрет сам. Конан перехватил удар своим ножом и нанес ответный удар, всадив по рукоятку нож в ему в диафрагму. Кушит по инерции полетел вперед на Конана, который припал к земле упер свободную руку в живот негра и выпрямился, подняв кушита над головой. Кушит скорчился и застонал. Конан бросил его на бок, тот с тяжелым стуком упал и затих.

Конан снова повернулся к Магу, который вместо того, чтобы попытаться бежать, приближался, приковав к нему пристальный взгляд широко раскрытых глаз. В его глазах появились какието особые огоньки, которые поймали взгляд Конана и удерживали его как магнит.

Конан, потянувшись к колдуну со своим ножом, вдруг почувствовал, что он будто скован цепью, или будто он продирается сквозь вязкие стигийские болота, на которых растет черный лотос. Его мышцы выступили железными буграми. Пот струился по коже, когда он тянул невидимые оковы.

Вирата медленно приближался к киммерийцу, протягивая к нему руки, делая небольшие ритмические жесты своими пальцами и не отводя своего сверхъестественного взгляда от глаз Конана. Руки приближались к гору Конана. Конан почувствовал, что с помощью своего колдовского искусства этот хрупко выглядящий человек может переломать даже бычью шею киммерийца, как гнилую ветку.

Тянущиеся руки приближались все ближе. Конан напрягся еще сильнее, но казалось, что сопротивление только ускорила приближение Мага к нему.

И тогда Нанайя закричала длинным, высоким, пронзительным криком, как кричат наверное души, с которых сдирают кожу в Аду.

Маг слегка обернулся и на мгновение отвел свои глаза от глаз Конана. Словно целая тонна свалилась в этот миг со спины Конана. Вирата снова бросил взгляд на Конана, но киммериец уже знал, что с ним лучше не встречаться. Глядя сквозь прищуренные веки на подбородок Мага, он нанес сокрушительный удар своим ножом. Но удар пришелся по воздуху, так как косалец отскочил назад с нечеловеческой легкостью, повернулся и побежал к двери, крича:

— На помощь! Охрана! Ко мне!

Люди завопили и замолотили по двери с той стороны. Конан подождал, пока пальцы Мага схватятся за засов. Затем он метнул свой нож так, что он ударил Вирату между лопаток и прошел сквозь тело, пригвоздив его к двери, как насекомое к доске.

8. Волки в западне

Конан шагнул к двери и выдернул нож. Тело Мага скользнуло на пол. За дверью нарастал гул голосов, а в саду зуагирцы закричали, в безопасности ли он и нужно ли им присоединиться к нему. Он крикнул им подождать и поспешил освободить девушку, затем схватил с дивана кусок шелка и обернул вокруг нее. Она с истерическими рыданиями обхватила его шею.

— О Конан, я знала, что ты придешь. Они говорили мне, что ты мертв, но я знала, что они не смогут убить тебя…

— Оставь эти разговоры на потом, — сказал он резко. Подобрав сабли кушитов, он пошел на балкон и вручил Нанайю в руки зуагирцев, затем спрыгнул сам.

— Что теперь, лорд? — спросил зуагирец с отчаянной жаждой деятельности.

— Назад, по пути, по которому мы пришли, через тайный проход к двери в Ад.

Они побежали через сад, Конан держал Нанайю за руку. Не сделали они и дюжины шагов, как услышали впереди себя лязганье стали, перекрывавшее шум во дворце за их спиной. Сильные ругательства смешивались с лязгом металла, дверь хлопнула словно грохот грома, и сквозь кустарник отчаянно понеслась чьято фигура. Это оказался зуагирец, которого они оставили охранять позолоченную дверь. Он выкрикивал проклятия и зажимал рану на разрубленном предплечье.

— Гирканские собаки у двери! — закричал он. — Ктото увидел как мы убили кушитов и побежал к Захаку. Я всадил меч ему в живот меч и захлопнул дверь, но они скоро ее выломают.

— Антар, есть ли какойнибудь путь из сада, который не идет через дворец? — спросил Конан.

— Этот путь! — Зуагирец побежал к северной стене, скрытой в листве. Позади себя они могли слышать, как раскалывается позолоченная дверь под натиском степных кочевников. Антар рубил и срывал ветви с листьями пока не нашел мастерски замаскированную дверь, сделанную в стене. Конан вставил рукоятку своего ножа в звено цепи старого замка и начал сгибать тяжелое оружие за лезвие. Его мускулы напряглись: зуагирцы наблюдали за ним тяжело дыша. Шум за ними нарастал. Последним усилием Конан разорвал цепь. Они прошли в меньший сад, освещенный висящими фонарями как раз тогда, когда позолоченная дверь была выбита и поток вооруженных людей наполнил Райский Сад.

Посреди сада, в который попали беглецы, стояла высокая стройная башня, которую Конан заметил, когда в первый раз вошел во дворец. На втором этаже на несколько футов из нее выходил зарешеченный балкон. Над балконом башня поднималась прямо вверх в высоту больше сотни ярдов, а затем расширялась в обнесенную стеной площадку для наблюдения.

— Есть другой путь отсюда? — спросил Конан.

— Вот эта дверь ведет во дворец к месту недалеко от лестницы, спускающейся в тюрьму, — показал Антар.

— Тогда к ней! — сказал Конан, захлопывая за собой дверь и заклинивая ее ножом. — Это сможет задержать их по крайней мере на несколько секунд.

Они помчались через сад к указанной двери, но она оказалась закрытой на засов изнутри. Конан бросился на нее пытаясь выбить, но безуспешно.

Мстительные крики за ними достигли высшей точки, когда заклиненная кинжалом дверь раскололась. Проем наполнился дикими лицами и размахивающими руками, когда люди Захака протискивались в нее в безумном нетерпении.

— Башня! — прокричал Конан. — Если мы сможем попасть туда…

— Маг часто занимался магией в верхней комнате, — сказал задыхаясь зуагирец, бегущий за Конаном. Он не пускал в эту комнату никого, кроме Тигра, но люди говорят, что там хранится оружие. Внизу спят охранники.

— Давай! — прорычал Конан на бегу, так потянув Нанайю, что казалось, будто она летит по воздуху. Дверь в стене была окончательно выбита и оттуда в сад хлынули гирканцы, сбивая друг друга в суматохе. По шуму, доносившемуся с остальных сторон было ясно, что через несколько секунд Сад Башни будет кишеть людьми, бегущими сюда из остальных дверей.

Когда Конан приблизился к башне, дверь у ее основания открылась и наружу вышло пятеро охранников. Они взвизгнули при виде людей, летящих на них с горящими глазами и сверкая зубами при свете висящих фонарей. Не успели они схватиться за оружие, как Конан оказался между ними. Двое напоролись на его вращающееся лезвие, в то время как зуагирцы занялись остальными тремя, нанося режущие и колющие удары, пока сверкающие фигуры не свалились залитые темнокрасной кровью.

Но гирканцы из Райского Сада уже бежали к башне, сверкая оружием и звякая снаряжением. Зуагирцы ворвались в башню. Конан захлопнул бронзовую дверь и вставил на место засов, который мог выдержать натиск слона, как раз в тот момент, когда гирканцы столпились толпой у двери снаружи.

Конан и его люди поднялись наверх по лестнице, блестя глазами и зубами, все кроме одного, упавшего на полпути от потери крови. Конан понес его на оставшемся пути, потом положил на полу и сказал Нанайе перевязать страшную, глубокую рану, сделанную мечом одного из охранников, которых они только что убили. Затем он осмотрелся по сторонам. Они были в верхней комнате с маленькими окнами и дверью, выходящей на зарешеченный балкон. Свет от фонарей в саду, слабыми отблесками проходящий через решетку и окна, слегка освещал подставки для оружия стоящие вдоль стен: шлемы, кирасы, небольшие круглые щиты, копья, мечи, топоры, булавы, луки и пучки стрел. Оружия здесь было достаточно, чтобы снарядить целое войско и без сомнения его было еще больше в комнатах наверху. Вирата сделал в башне свой арсенал и охранял его также, как и магическую часовню.

Зуагирцы весело загалдели, хватая луки и колчаны со стены, и пошли на балкон. Несмотря на то, что некоторые из них были легко ранены, они начали стрелять сквозь дыры в решетке в вопящую толпу солдат, собравшихся внизу.

Им ответили штормом стрел, трескавшихся об решетку и некоторые из них пролетели внутрь. Люди снаружи стреляли наугад, так как они не могли видеть зуагирцев в тени. Со всех сторон к башне прибывали люди. Захака не было видно, но здесь были около сотни его гирканцев, а также толпились люди дюжины других национальностей. Они бегали по саду, вопя как демоны.

Фонари, раскачиваясь от толчков тел, спотыкавшихся о небольшие деревья, освещали массу искаженных лиц с бешено вращающимися зрачками. По всему саду сверкали лезвия. Кусты были вытоптаны от беготни и суматохи этой толпы. Бам! Они гдето достали балку и использовали ее как таран, пытаясь выбить дверь.

— Займитесь теми людьми с тараном! — крикнул Конан, натягивая самый упругий лук, какой только смог найти на подставках.

Выступ балкона мешал увидеть тех осаждавших, которые были у передней части тарана, но когда они подстрелили тех, кто был сзади, то передние выронили бревно, не выдержав его тяжести. Осмотревшись по сторонам, Конан с удивлением увидел Нанайю, которая обернула шелковую простыню вокруг талии, сделав из нее рубашку, и стреляла вместе с зуагирцами.

— Мне казалось, я говорил тебе… — начал он, но она только коротко ответила:

— Будь все это проклято, у тебя нет чегонибудь, что я могла бы использовать как скобу? Эта тетива скоро разрежет мне руку на клочки.

Конан отвернулся сбитый с толку и продолжил стрельбу из своего собственного лука. Он быстро понял, что он и его люди оказались в западне. В этот момент он услышал голос Ольгерда Владислава, который поднялся над гулом, словно раскат грома. Запорожец уже знал о смерти Вираты и мгновенно принял командование на себя.

— Они несут лестницы, — сказал Антар.

Конан всмотрелся в темноту. При свете раскачивающихся фонарей он увидел три лестницы, каждую из которых тянули в сторону башни по несколько человек. Он вышел в арсенал и вскоре снова вернулся на балкон с копьем.

Пара человек удерживала основание лестницы у земли, в то время как еще двое поднимали ее, идя по направлению к башне и удерживая стойки лестницы у себя над головой. Конец лестницы уткнулся в балкон.

— Толкай ее! Сбрось ее вниз! — закричали зуагирцы, и один начал тыкать своим мечем через решетку.

— Назад! — зарычал Конан. — Я сам побеспокоюсь об этом.

Он подождал, пока несколько человек начнут карабкаться по лестнице. Самым верхним из них оказался плотный парень с топором. Когда он замахнулся своим топором, чтобы разрубить хрупкую деревянную решетку, Конан просунул свою копье сквозь одну из дыр, размещенных как раз напротив перекладины, и толкнул его. Лестница качнулась назад. Люди на ней закричали и побросали свое оружие, схватившись за перекладины. Лестница и ее груз обрушились на передние ряды осаждавших.

— Сюда! Здесь еще одна! — крикнул зуагирец и Конан поспешил к другой стороне балкона, чтобы столкнуть вторую лестницу. Третью успели поднять только наполовину, когда стрелы уложили двух человек, поднимавших ее, и он упала обратно.

— Продолжайте стрелять, — проревел Конан, положив свое копье и натягивая большой лук.

Непрерывный дождь стрел, на который нельзя было эффективно ответить, остудил боевой пыл толпы внизу. Она распалась и люди разбежались под укрытия, а зуагирцы с ликующими возгласами посылали им вслед длинные залпы стрел.

Через несколько секунд в саду не осталось никого, кроме мертвых и умирающих, но Конан заметил какоето движение людей вдоль окружающих сад стен и крыш.

Он снова вернулся в арсенал и поднялся по лестнице. Пройдя еще несколько комнат с оружием, он оказался в колдовской лаборатории Мага. Бросив мимолетный взгляд на пыльные манускрипты, странные инструменты и диаграммы, Конан двинулся дальше и выбрался на наблюдательную площадку.

Отсюда он мог оценить их позицию. Дворец, как он теперь видел, был окружен садами со всех сторон, кроме фасада, перед которым находился внутренний двор. Все было обнесено наружной стеной. Более низкие внутренние стены отделяли друг от от друга сады, напоминая по форме спицы в колесе с высокой наружной стеной в качестве обода.

Сад, в котором они оказались в ловушке, находился на северозападе от дворца, сразу за внутренним двориком, который был отделен стеной. Другая стена лежала между ним и другим садом на западе. Оба этих сада и Сад Башни находились с внешней стороны от Райского Сада, который был наполовину окружен стенами самого дворца.

За наружной стеной, которая окружала все дворцовые земли, Конан увидел внизу крыши города. Ближайший дом был не дальше тридцати шагов от стены. Везде горел свет: во дворце, в садах и примыкающих домах.

Шум, крики, стоны, проклятия и бряцанье оружия постепенно стихли. Затем изза стены внутреннего дворика поднялся голос Ольгерда Владислава:

— Ты готов сдаться, Конан?

— Приди и проверь! — засмеялся Конан в ответ.

— Я приду… на рассвете, — уверил его запоросканец. — Можешь считать, что ты уже мертв.

— То же самое ты говорил мне, когда оставил в ущелье обезьяныдьявола, но я жив, а обезьяна мертва.

Конан говорил погиркански. Шум недоверия и злости поднялся со всех сторон. Конан продолжал:

— Езмиты знают, что Маг мертв, Ольгерд?

— Они знают, что Ольгерд Владислав — истинный правитель Янаидара, каким был и всегда! Я не знаю ни как ты убил обезьяну, ни как ты вытащил этих зуагирских собак из камер, но я повешу твою шкуру на эту стену раньше, чем через час после рассвета!

Вскоре с другой, скрытой от взора части внутреннего двора, донеслись грохочущие звуки молотков. Ольгерд закричал:

— Ты слышишь это, ты, киммерийская свинья? Мои люди строят гелеполис

— осадную башню на колесах, которая сможет укрыть пятьдесят человек от твоих стрел. На рассвете мы подкатим ее к башне и ворвемся внутрь. Это будет твой конец, собака!

— Попробуй послать своих людей. Башня или не башня, а мы быстренько их всех перестреляем.

Запорожец ответил ироническим смехом, и переговоры на этом прекратились. Конан обдумал вариант неожиданного удара, чтобы вырваться из западни, но отбросил эту идею. Люди плотно засели за каждой стеной вокруг сада, и такая попытка была бы самоубийством. Крепость стала тюрьмой.

Конан подумал про себя, что если кушафцы не появятся вовремя, то это будет конец для него и для его отряда, несмотря на всю его силу, быстроту, свирепость и помощь зуагирцев.

Стучали невидимые молотки. Даже если кушафцы придут с восходом солнца, это может оказаться слишком поздно. Езмитам потребуется разбить часть садовой стены, чтобы провести машину в сад, но это не займет много времени.

Зуагирцы не разделяли дурные предчувствия своего командира. Они уже устроили хорошую резню; у них была сильная позиция, командир, которого они боготворили, и неограниченный запас стрел. Чего еще может желать воин?

Зуагирец, получивший серьезную рану мечом, умер на рассвете, когда стал бледнеть свет фонарей в саду. Конан посмотрел на свой жалкий отряд. Зуагирцы уселись на балконе, вглядываясь сквозь решетку, а Нанайя забылась во сне на полу, завернувшись в шелковую простыню.

Стук молотков прекратился. Вскоре в тишине Конан услышал скрип массивных колес. Он еще не мог видеть, что за сокрушительную силу построили езмиты, но мог различить темные силуэты людей, скопившихся на крышах домов за наружной стеной. Он посмотрел дальше, за крыши домов и кучки деревьев, в сторону северного края плато. В утреннем свете в укреплениях, тянувшихся вдоль окружавших плато утесов, не было видно никаких признаков жизни. Очевидно охранники, не напуганные судьбой Антара и его друзей, оставили свои посты чтобы присоединиться к дерущимся во дворце. Но, понаблюдав больше, Конан увидел группу из дюжины человек, тащившихся по дороге, которая вела к Лестнице. Ольгерд не хотел надолго оставлять это место без охраны.

Конан повернулся к зуагирцам. Их налитые кровью глаза молча смотрели на него с бородатых лиц.

— Кушафцы не пришли, — сказал он. — Скоро Ольгерд пошлет на нас своих убийц под прикрытием огромного щита на колесах. Они вскарабкаются под прикрытием этого щита по лестницам наверх и ворвутся сюда. Некоторых из них мы убьем; потом мы умрем.

— Как будет угодно Хануману, — ответили они. — Мы убьем многих, до того как умрем. Они ухмыльнулись, как голодные волки и взялись за оружие.

Конан выглянул наружу и увидел, как штурмующая машина грохочет через внутренний двор. Это было массивное сооружений из бревен, бронзы и железа на восьмиугольных колесах. По крайней мере пятьдесят человек могли укрыться за ним в безопасности от стрел. Оно подъехало к стене и остановилось. Сокрушительные удары начали разбивать стену.

Шум разбудил Нанайю. Она вскочила, протерла глаза, осмотрелась вокруг и подбежала к Конану с криком.

— Тихо, тихо. Мы намнем им еще бока, — сказал он грубовато, хотя сам думал иначе. Сейчас он ничего не мог сделать, только стоять и успокаивать ее, и возможно приберечь для нее последний милосердный удар меча.

— Стена рушится, — прошептал зуагирец с глазами рыси, всматриваясь через решетку. — Пыль поднимается от ударов. Скоро мы увидим людей, которые раскачивают тараны.

Камни выскакивали из слабеющей стены; затем рухнула целая секция. Люди вбежали в брешь, подбирая камни и унося их. Конан натянул сильный гирканский лук, который все время использовал, и послал по длинной дуге стрелу в брешь. Она вонзилась в езмита, который упал, крича и извиваясь. Другие люди оттащили раненого человека с пути и продолжали очищать проход. За ними виднелась осадная башня. Люди за ней нетерпеливо кричали тем, кто работал у бреши, чтобы те побыстрее очистили путь. Конан посылал стрелу за стрелой в толпу. Некоторые отскакивали от камней, но другие достигали цели. Когда люди отскочили, бросив работу, резкий голос Ольгерда погнал их обратно.

Когда поднялось солнце, бросив длинные тени через дворы, последние остатки стены перед башней были убраны с пути. Затем, с сильным скрежетом и скрипом башня тронулась вперед. Зуагирцы стреляли в нее, но их стрелы попадали только в покрытие на ее передней части. Башня была такой же высоты, что и этаж, на котором они стояли, с лестницами, поднимающимися к ее верхушке с внутренней стороны. Когда она достигла башни в саду, езмиты стали карабкаться вверх, чтобы пересечь маленькую платформу наверху и прорваться сквозь хрупкую решетку балкона, на которой присели Конан и его люди.

— Вы хорошо дрались, — сказал он им. — Давайте и закончим хорошо, уничтожив столько езмитских собак, сколько сможем. Вместо того, чтобы ждать, когда они прорвутся сюда, давайте сами разрубим решетку, выскочим на платформу и сбросим оттуда езмитов. Затем мы сможем убить тех, кто будет подниматься по лестницам.

— Их лучники изрешетят нас с земли, — сказал Антар.

Конан пожал плечами, мрачно скривив губы.

— Мы тем временем успеем повеселиться. Пусть люди сходят в арсенал и возьмут копья; в таком бою они нам очень пригодятся. И там есть большие щиты; пусть те из нас, кто пойдут по бокам, несут их, чтобы защитить остальных.

Спустя некоторое время Конан выстроил в линию своих оставшихся в живых шестерых зуагирцев с копьями, а сам встал перед ними с массивным боевым топором, готовый разрубить решетку и пойти штурмом на платформу.

Башня приближалась все ближе, изза нее доносились триумфальные крики.

Затем, когда осадная башня была на расстоянии длины копья от балкона, она остановилась. Но в это время затрубили трубы, поднялся сильный шум и люди за башней побежали обратно в сторону бреши в стене.

9. Судьба Янаидара

— Кром, Митра и Асура! — рявкнул Конан, бросив свой топор. — Не могли же собаки удрать до того, как их хотя бы ранили!

Он шагал взад и вперед по балкону, пытаясь рассмотреть, что же случилось, но масса брошенной осадной башни заслоняла ему обзор. Тогда он бросился в арсенал и поднялся по винтовой лестнице на наблюдательную площадку.

Он посмотрел на север, мимо крыш Янаидара, вдоль дороги, которая простиралась за ним в утреннем свете. С полдюжины людей бежали по этой дороге. За ними через укрепления на краю плато неслись другие фигуры. Свирепый, глубокий вой доходил до ушей, прислушивающихся в неожиданно затихшем городе. И в этой тишине Конан снова услышал загадочный барабанный бой, который встревожил его в прошлые разы. Но сейчас его не волновало бы, если бы и все дьяволы Ада барабанили под Янаидаром.

— Балаш! — закричал он.

Снова небрежность часовых на Лестнице помогла ему. Кушафцы спустились по не охраняемой Лестнице как раз тогда, когда часовые только приближались к ней. Число несущихся по плато людей было больше, чем мог обеспечить Кушаф, и Конан даже отсюда смог узнать красные шелковые брюки своих казаков.

В Янаидаре оцепенелое изумление сменилось торопливой деятельностью. Люди кричали на крышах и бежали по улице. С крыши на крышу неслась новость о вторжении. Конан не удивился, когда несколько секунд спустя услышал резкий голос Ольгерда, отдающего приказы.

Вскоре люди начали заполнять площадь, выбегая из садов, дворов и домов вокруг площади. Конан увидел Ольгерда далеко внизу на улице среди сверкающей группы вооруженных гирканцев, впереди которых блестел украшенный плюмажем шлем Захака. За ними шли сотни езмитских воинов, выстроившись в боевой порядок. Очевидно, Ольгерд обучил их основам грамотного ведения войны.

Они двинулись вперед, будто собирались выйти на открытое место и встретить приближающуюся орду в бою, но в конце улицы рассеялись, укрывшись в садах и домах по бокам улицы.

Кушафцы были еще слишком далеко, чтобы видеть, что творилось в городе. Когда они достигли места, с которого была видна улица, та казалась пустой. Конан, с его возвышенного места, мог видеть сады на северном краю города, где угрожающе собрались в группки фигуры, крыши, на которых засели люди с луками, приготовившись к действию. Кушафцы шли в ловушку, а он стоял здесь и ничем не мог им помочь. Конан издал сжатый стон.

Один из зуагирцев тяжело дыша поднялся по лестнице и встал рядом с Конаном, наматывая примитивную повязку вокруг раненого запястья. Он сказал сквозь зубы, которыми удерживал лоскут.

— Это твои друзья? Глупцы несутся прямо в зубы смерти.

— Я знаю, — проворчал Конан.

— Я знаю, что сейчас произойдет. Когда я был в дворцовой охране, я слышал, как Тигр рассказывал офицерам его план защиты. Ты видишь вон тот фруктовый сад, на конце улицы, с восточной стороны? Там прячется пятьдесят человек с мечами. Через дорогу находится сад, который мы называем Стигийским Садом. Там тоже засели в засаде пятьдесят воинов. В следующем за ним доме полно воинов, как и в первых трех домах на другой стороне

улицы.

— Зачем ты мне это рассказываешь? Я и сам вижу собак, приникших в фруктовом саду и на крышах.

— Да! Потом люди в фруктовом и Стигийском садах подождут, пока иллбарцы не минуют их и не окажутся между домами. Тогда лучники на крышах засыпят их стрелами, а мечники зажмут со всех сторон. Ни один человек не спасется.

— Если бы я мог их предупредить! — прошептал Конан. — Идем, спустимся вниз.

Он спустился вниз по лестнице и позвал Антара и других зуагирцев.

— Мы идем драться.

— Семеро против семисот? — спросил Антар. — Я не трус, но…

В нескольких словах Конан обрисовал ему то, что увидел с крыши.

— Если, когда Ольгерд захлопнет западню, мы сможем напасть на езмитов с тыла, то будем в состоянии изменить ход событий. Мы ничего не теряем, так как если Ольгерд уничтожит моих друзей, он вернется сюда и покончит с нами.

— Но как мы будем отличаться от собак Ольгерда? — настаивал зуагирец.

— Твои разбойники разрубят нас вместе с остальными, а потом начнут задавать вопросы.

— Идите сюда, — сказал Конан. В арсенале он вручил им покрытые серебром кольчуги и бронзовые шлемы старого образца с высокими гребнями лошадиных волос, непохожие на те, которые носили в Янаидаре. — Оденьте вот это. Держитесь вместе и кричите «Конан!» как свой боевой клич и все будет в порядке. — Один из шлемов он одел сам.

Зуагирцы заворчали под весом снаряжения и стали объяснять, что они полуослеплены шлемами, чьи пластины над щеками закрывали большую часть их лиц.

— Оденьте их! — закричал Конан. — Это ближний бой, а не набег пустынных шакалов по правилу ударилибеги. А теперь ждите здесь, пока я не позову вас.

Он опять взобрался на верх башни. Свободные Компаньоны и кушафцы двигались по дороге тесным строем. Затем они остановились. Балаш был слишком хитрым старым волком, чтобы нестись сразу в город, о котором он ничего не знал. Несколько человек отделились и поехали к городу на разведку. Они исчезли за домами, потом появились вновь, несясь назад к главным силам. Их преследовало около сотни езмитов, бегущей шумной толпой.

Нападающие растянулись в боевую линию. Солнце блестело от массы стрел, летающих между двумя группами. Несколько езмитов упали до того, как остальные приблизились к кушафцам и казакам. На мгновение все скрылось в пыли и были видны только искры мелькающей стали. Затем езмиты были сломлены и побежали обратно к домам. Как и боялся Конан, нападавшие стали их преследовать, ревя как обезумевшие от крови демоны. Конан знал, что эта сотня была послана для того, чтобы заманить его людей в ловушку. Иначе Ольгерд не послал бы такие слабые силы против нападающих.

Они выбежали с обеих сторон на дорогу. Там, хотя Балаш и не мог их безудержный поток, он по крайней мере выровнял их ряды и направил более компактным строем, когда они нахлынули к концу улицы.

До того, как они достигли ее, отставая не более пятидесяти шагов от последнего езмита, Конан бросился вниз по лестнице.

— Идем! — крикнул он. — Нанайя, закрой за нами дверь на засов и оставайся здесь!

Они понеслись вниз по лестнице, выскочили в дверь, миновали покинутую осадную башню и брешь в стене. Никто не встретился им на пути. Ольгерду пришлось забрать из дворца каждого человека, способного держать в руках оружие.

Антар провел их через дворец к главному входу. Когда они там появились, оглушительным ревом бронзовых труб в руках гирканцев Ольгерда езмитам был дан сигнал к атаке. Когда они добрались до улицы, ловушка захлопнулась. Конан увидел спины массы езмитов, которые сражались с нападавшими, заполнив улицу от края до края, в то время как лучники засыпали стрелами их толпу с крыш домов на другой стороне.

Молчащим напором Конан повел свою маленькую группу прямо в тыл езмитам. Последние из тех ничего не заметили, пока копья зуагирцев не проткнули им спины. Когда упали первые жертвы, пустынники шемиты вытянули свои копья и ударили снова и снова, в то время как в центре строя Конан махал своим топором, раскалывая черепа и отрубая руки до самых плеч. Когда копья поломались или застряли в телах езмитов, зуагирцы бросили их и взялись за свои мечи.

Атака Конана была такой бешено яростной, что он и его маленький отряд уничтожил в три раза больше врагов, чем было их самих до того, как заметили, что их атакуют с тыла. Когда они обернулись, незнакомые доспехи и искромсанные тела заставили их броситься назад с криками страха. В их воображении семеро отчаянно сражающихся людей превратились в целую армию.

— Конан! Конан! — ревели зуагирцы.

С этими криками пойманные в ловушку войска воодушевились. Между Конаном и его силами было только два человека. Одного пронзил казак, столкнувшись с ним. Конан опустил свой топор на другого с такой силой, что расколол не только шлем и голову, но и ручку топора.

В мгновенном затишье, когда Конан и зуагирцы оказались лицом к лицу с казаками и никто из тех не мог определить, на чьей стороне они сражаются, Конан снял свой шлем так, чтобы было видно его лицо.

— Ко мне! — проревел он над грохотом битвы. — Разбейте их, собачьи братья!

— Это Конан! — крикнул ближайший Свободный Компаньон и его крик был подхвачен толпой.

— Десять тысяч золотых монет за голову киммерийца! — послышался острый голос Ольгерда Владислава.

Звон оружия усилился. Он смешался с хором криков, проклятий, угроз, воплей и стонов. Битва распалась на сотни единоборств и стычек маленьких групп. Они носились взад и вперед по улице, перепрыгивая через мертвых и раненых; они хлынули в дома, крушили мебель, с грохотом бегали вверх и вниз по лестницам, вылились на крыши, где кушафцы и казаки быстро справились с размещенными там лучниками.

После этого исчезла всякая видимость порядка или плана, не было ни возможности выполнять команды, ни времени их отдавать. Это была слепая, задыхающаяся, потеющая бойня, рука к руке, с напряженными ногами, шлепающими по лужам крови. Окончательно смешавшись, масса дерущихся крутилась в водовороте вверх и вниз по главной улице Янаидара и выплеснулась в аллеи и сады. По численности сражавшиеся стороны мало отличались друг от друга. Исход битвы качался на весах и ни один человек не знал, как в целом протекает сражение; каждый слишком был занят тем, что убивал и старался не быть убитым, чтобы смотреть, что происходит вокруг него.

Конан не стал напрягать дыхание, пытаясь командовать в этом хаосе. Хитрость и стратегия остались на доске; исход драки решался только мышцами и свирепостью. Он был окружен воющими безумцами и ему ничего не оставалось делать кроме как расколоть столько голов и распотрошить столько кишок, сколько он мог, и позволить богам решить исход сражения.

Затем битва стала распадаться, запутанная масса разделялась на группки и на отдельных людей, как туман рассеивается под порывами ветра. Конан знал, что одна сторона или другая не выдержит и люди побегут. Дрогнули езмиты. Яростное безумство, вызванное наркотиками, полученными от своих начальников, стало проходить.

Затем Конан увидел Ольгерда Владислава. Шлем и кираса запоросканца были помяты и заляпаны кровью, одежда висела лохмотьями, тугие мышцы напрягались узлами с молниеносной скоростью играя саблей. Его серые глаза горели, а на губах была дерзкая улыбка. У его ног лежало трое мертвых кушафцев, а его сабля, словно играючи, отбивалась еще от полудюжины лезвий сразу. Справа и слева от него гирканцы в латах и узкоглазые кхитайцы в покрытой лаком коже лицом к лицу дрались со свирепыми кушафцами.

Конан также увидел Тубала, продирающегося сквозь круговорот боя, словно чернобородый бизон, с бешеностью дикого животного наносящего по сторонам сокрушительные удары. Он увидел и покрытого кровью Балаша, крутящегося в битве. Конан начал прокладывать себе путь к Ольгерду.

Ольгерд засмеялся с диким блеском в глазах, увидев приближающегося к нему киммерийца. Кровь стекала вниз по кольчуге Конана образуя крошечные ручейки на его массивных загорелых руках. Его нож был по рукоятку в крови.

— Подойди и умри, Конан! — крикнул Ольгерд.

Конан приблизился по казацки, горя от нетерпения. Ольгерд прыгнул ему навстречу, и они начали драться как дерутся казаки, делая ложные выпады, нанося удар за ударом так быстро, что глаз не успевал за ними уследить.

В круге вокруг них тяжело дышащие, выпачкавшиеся в крови воины прекратили свою резню и стали наблюдать за двумя лидерами, которые решали судьбу Янаидара.

— Ай! — вскрикнула сотня глоток, когда Конан споткнулся, утратив контакт с лезвием запоросканца.

Ольгерд звонко крикнул и замахнулся мечом. Но до того как он успел ударить или хотя бы понять, что киммериец перехитрил его, длинный нож, направляемый железными мускулами Конана, пробил его нагрудник и пронзил чуть ниже сердца. Он умер еще до того, как упал на землю, вырвав из раны из раны лезвие при падении.

Когда Конан выпрямился, оглядываясь по сторонам, до него донесся крик, непохожий на тот, что он ожидал услышать от своих людей, разбивающих езмитов. Он посмотрел наверх и увидел новую силу вооруженных людей, которые грохотали вниз по улице плотной, дисциплинированной группой, круша и сметая со своего пути группки дерущихся. Когда они приблизились ближе, Конан смог различить позолоченную кольчугу и раскачивающие перья иранистанской королевской гвардии. Впереди всех бушевал могучий Готарза, нанося удары своей кривой саблей и по езмитам и по казакам.

В мгновение ока ход битвы полностью переменился. Некоторые езмиты стали удирать. Конан закричал: «Ко мне, казаки!», и его банда начала собираться вокруг него, смешавшись с кушафцами и некоторыми езмитами. Последние поняли, что Конан оказался единственным действенным лидером, который может противостоять их общему врагу. Они объединились с людьми, с которыми только что сцеплялись в смертельной хватке, а в это время между двумя массами продолжали сверкать мечи и падать люди.

Конан оказался лицом к лицу с Готарзой, разметающим все на своем пути ударами, которые могли свалить небольшие дубки. Зазубрившееся лезвие Конана звенело и сверкало быстрее, чем глаз мог уследить, но иранистанец не уступал ему. Кровь из царапины на лбу текла по щеке Готарзы; кровь из раненого плеча Конана темнела на его кольчуге. Но лезвия все крутились и лязгали, не находя брешей в защите соперника.

Вдруг шум битвы перерос в крики отчаянного ужаса. Со всех сторон люди бросили сражение и побежали по дороге к Лестнице. Паническая толпа вплотную прижала Конана к Готарзе. Они напрягались и боролись грудь к груди. Конан открыл свой рот, чтобы крикнуть, но туда набилась длинная черная борода Готарзы. Он выплюнул ее и прокричал:

— Какого черта, что здесь творится, дворцовая болонка?

— Истинные владельцы Янаидара вернулись, — ответил Готарза. — Посмотри, свинья!

Конан рискнул мельком осмотреться по сторонам. Со всех сторон приближались орды серых теней с немигающими, бездушными глазами и искаженными собачьими челюстями, цепляющихся за каждого человека, встретившегося им на пути, хватаясь за что попало своими когтистыми человекообразными руками и начиная разрывать его на куски и пожирая на месте. Люди отбивались от них маниакальным ужасом, но их мертвенная кожа казалось почти неуязвима для оружия. Там, где падал один, трое других занимали его место.

— Вампиры Янаидара! — закричал Готарза. — Нам нужно бежать. Пообещай мне не бить меня в спину, пока мы не выберемся отсюда, а я не буду трогать тебя. Мы можем свести наши счеты позже.

Поток беглецов сбил обоих с ног. Конан почувствовал, как чьи то ноги бегут по его спине. С невероятным усилием он встал сначала на колени, а потом на ноги, работая кулаками и локтями освобождая место, чтобы можно было дышать.

Беспорядочная толпа потекла на север по дороге к Лестнице, езмиты, казаки, кушафцы и иранистанские гвардейцы, все смешались вместе забыв о трехсторонней битве перед лицом этой нечеловеческой угрозы. Женщины и дети перемешались с воинами. По бокам этого беспорядочного потока вампиры, похожие на больших серых вшей, хватались за людей, выдергивая их из толпы. Толчками беглецов Конана вынесло к краю потока и он увидел Готарзу, сражающегося сразу с четырьмя вампирами. Тот потерял свой меч, но схватил двоих за глотки, каждого одной рукой, в то время, как один вцепился ему в ноги, а четвертый обвился вокруг, пытаясь дотянуться челюстями до горла.

Сильный удар меча Конана разрезал одного вампира пополам; второй остался без головы от второго удара. Готарза перебросил остальных через себя и они вцепились в Конана, кусая и царапаясь когтями и клыками. На мгновение они почти повалили его. Он смутно осознал, что Готарза оттянул одного из них, бросил его на землю и растоптал хрустящие прутья ребра. Конан поломал свой нож о другого и раскроил череп рукояткой третьему.

Потом они снова побежали с остальными. Они пронеслись сквозь ворота в циклопической стене, по Лестнице, по уклону, через ущелье. Вампиры преследовали их до ворот, вытаскивая из толпы человека за человеком. Когда последние беглецы толпясь миновали ворота, вампиры повернули обратно, суетясь вдоль дороги и в фруктовых садах, и облепили огрызаясь тела людей, образуя уже свои свалки и драки.

В ущелье люди валились с ног от усталости и ложились прямо на камень, не обращая внимания на близость своих недавних врагов, или садились, прислонившись спинами к утесам и валунам. Большинство было ранено. Все были запачканы кровью, растрепаны, в оборванной одежде, с разбитым и помятым вооружением. Глаза у всех налились кровью. Многие потеряли свое оружие. Из сотен воинов, которые собрались на сражение в Янаидаре на рассвете, меньше половины выбралось из города. Некоторое время было слышно только тяжелое дыхание, стоны раненых, треск разрываемой одежды, когда люди делали из нее примитивные повязки, да случайное звяканье оружия о камень.

Хотя он дрался, бегал и карабкался почти все время со вчерашнего дня, Конан одним из первых поднялся на ноги. Он зевал и потягивался, морщась от боли своих ран, а потом начал собирать вместе своих людей. Из своего отряда зуагирцев он смог найти только троих, включая Антара. Нашел он и Тубала, а Кодруса найти не удалось.

На другой стороне ущелья Балаш, сидя с перебинтованными ногами, слабым голосом отдавал приказы кушафцам. Готарза собирал своих гвардейцев. Езмиты, которые понесли самые тяжелые потери, беспомощно топтались как потерянные овцы, с опаской наблюдая за другими собирающимися группами.

— Я убил Захака своими собственными руками, — объяснял Антар, — так что у них нет сейчас ни одного старшего офицера, чтобы управлять ими.

Конан подошел к месту, где расположился Балаш.

— Как дела, старый волк?

— Вполне сносно, хотя я не могу ходить без посторонней помощи. Так значит старые легенды говорили правду! Время от времени вампиры выползают из своих жилищ под Янаидаром и пожирают всех людей, которые опрометчиво располагаются здесь. — Он пожал плечами. — Я не думаю, что в ближайшее время ктото попробует восстановить этот город.

— Конан! — позвал Готарза. — Нам нужно коечто обсудить.

— Я готов, — проворчал Конан. Тубалу он сказал: — Приведи людей в порядок, тех, кто меньше ранен и лучше вооружен, построй отдельно. — Затем он зашагал по усыпанному камнями дну ущелья и остановился на полпути между своей группой и группой Готарзы. Тот тоже выступил вперед, говоря:

— У меня все еще есть приказ доставить тебя и Балаша обратно в Аншан живым или мертвым.

— Попробуй, — ответил Конан.

Балаш отозвался со своего места:

— Я ранен, но если ты попытаешься увести меня силой, мои люди будут изматывать тебя в этих безжизненных горах пока хоть один из них будет жив.

— Смелая угроза, но после еще одной битвы у тебя будет очень мало людей, — сказал Готарза. — Ты знаешь, что другие племена воспользуются вашей слабостью и разграбят ваш город и увезут ваших женщин. Король правит Иллбаром, потому что иллбарские племена никогда не объединялись и никогда не объединятся.

Балаш помолчал мгновение, потом спросил:

— Скажи мне, Готарза, как тебе удалось нас найти?

— Мы пришли в Кушаф прошлой ночью и пригрозив одному мальчишке ножом, узнали, что ты отправился в Друджистан и заставили его провести нас по твоему следу. В утреннем свете мы добрались до того места, где ты вскарабкался на утес по веревочной лестнице и твои глупцы в спешке не подняли ее за собой. Мы связали людей, которых ты оставил охранять лошадей, и поспешили вслед за тобой.

— Но теперь к делу. Я ничего не имею против вас обоих, но я поклялся Асурой выполнять приказы Кобада Шаха и я буду их выполнять до последнего вздоха. С другой стороны, позорно начинать дальнейшую резню, когда наши люди так слабы и много славных воинов уже погибло.

— Что ты имеешь в виду? — проворчал Конан.

— Я думаю, что ты и я могли бы решить этот вопрос в личном поединке. Если я погибну, ты можешь идти своей дорогой, тебя никто не будет останавливать. Если проиграешь ты, Балаш вернется в Аншан со мной. При этом ты сможешь доказать свою невиновность, — добавил Готарза главарю кушафцев. — Король узнает о твоем участии в том, чтобы покончить с культом Прячущихся.

— Но только не безумно подозрительному Кобаду, — сказал Балаш. — Но я согласен, если ни одна иранистанская собака не будет мешать Конану в этой дуэли.

— Согласен, — коротко сказал Конан и повернулся к своим людям. — У кого самый большой меч?

— Готов, — сказал Готарза и бросился в атаку.

Два лезвия вспыхивали огнем и звенели друг о друга в танце стали так быстро, что зрители не могли ясно видеть, что же происходит. Воины прыгали, кружились, наступали, отступали и уклонялись от ударов, а лезвия продолжали свой танец не останавливаясь ни на секунду. Ударить… парировать… сделать выпад… рубануть… увернуться… парировать. Никогда за все прошедшие тысячелетия Янаидара эти утесы не были свидетелями такого завораживающего фехтования.

— Прекратить! — крикнул голос. Затем, когда поединок продолжался: — Я сказал прекратить!

Конан и Готарза осторожно отступили друг от друга и повернулись, чтобы увидеть кто это кричал.

— Бардия! — воскликнул Готарза на крепкого дворецкого, который стоял в проеме ущелья, ведущего к веревочной лестнице. — Что ты здесь делаешь?

— Прекратите ваш поединок, — сказал иранистанец. — Я загнал до смерти трех лошадей, догоняя тебя. Кобад Шах умер от ран отравленного огненного ножа и его сын Аршак вступил в царствование. Он отбросил все обвинения против Конана и против Балаша и предлагает Балашу снова приступить к защите северных границ а Конану вернуться на свою службу. Иранистану нужны такие воины, так как король Турана Ездигерд, рассеяв казацкие банды, снова отправил свои армии на разорение и захват соседних территорий.

— Если это так, — сказал Конан, — то в туранских степях снова будет богатая нажива и я устал от интриг вашего изнеженного двора. — Он повернулся к своим людям. — Те из вас, кто хочет вернуться в Аншан, могут идти; остальные поедут завтра со мной на север.

— А как же мы? — запричитал гирканский воин из Янаидара. — Иранистанцы перебьют всех нас. Наш город захвачен вампирами, наши семьи перерезаны, наши главари убиты. Что будет с нами?

— Те, кто хочет, могут идти со мной, — безразлично ответил Конан. — Другие могут попроситься к Балашу. Многие из женщин его племени будут искать себе новых мужей… Кром!

Конан пробежал глазами по группе женщин, среди которых он узнал Парусати. Их вид напомнил ему об одной забытой вещи.

— Что такое, Конан? — спросил Тубал.

— Я забыл про девушку, Нанайю. Она все еще в башне. Как же мне теперь спасти ее от вампиров?

— Тебе не нужно этого делать, — произнес голос. Один из выживших зуагирцев, которые последовали за Конаном, стянул с себя бронзовый шлем и все увидели лицо Нанайи и рассыпавшиеся по спине волосы.

Конан вздрогнул, затем громоподобно рассмеялся.

— Мне казалось, я сказал тебе остаться… о, хорошо, как хорошо, что ты не сделала этого. — Он громко ее поцеловал, а затем пошлепал. — Один из нас создан для того, чтобы драться, другой — чтобы не подчиняться. Теперь иди вперед. Поднимайтесь, собачьи братья; вы что, собираетесь рассиживаться на этих бесплодных скалах, пока не умрете с голоду?

Ведя высокую темную девушку, он зашагал к трещине, которая вела к дороге на Кушаф.

Дьявол из железа

Покинув Замбулу, Конан со Звездой Хорала отправился на запад, в луговые земли Шема. Добрался ли он с ней до Офира и запросил там за нее целую кучу золота или по дороге она досталась какомунибудь вору или женщине легкого поведения, неизвестно. В любом случае, имевшихся у него запасов хватило ненадолго. Он нанес короткий визит в свою родную Киммерию и обнаружил, что старые друзья умерли, а старые занятия еще скучнее, чем раньше. Когда до него дошли известия, что козаки восстановили свою былую мощь и портят как могут жизнь королю Ездигерду, Конан взял свою лошадь и свой меч и отправился снова разорять Туран.

Хотя люди с севера прибывали все с пустыми руками, он нашел старых друзей и среди козаков и среди Красного Сообщества с Вилайетского моря. Вскоре приличного размера шайка разбойников из этих групп действовала под его командованием и находила себе поживу еще лучше, чем раньше.

1

Рыбак проверил свой нож в ножнах. Жест был инстинктивным, так как то, чего он боялся, нельзя было убить ножом, даже ножом с зубчатым серповидным етшийским лезвием, способным одним ударом распотрошить человека. Ни человек, ни животное не угрожали ему в уединенности, нависшей над островом Ксапур.

Он вскарабкался по утесам, прошел сквозь густые заросли, растущие по их краю и сейчас стоял окруженный следами запустения. Разбитые колонны проглядывали между деревьями, разбросанные линии разрушенных стен виднелись там и тут среди теней, под ногами была широкая мощеная дорога, потрескавшаяся и покоробившаяся от растущих под ней корней.

Рыбак был типичным представителем своей расы, странного народа, чье происхождение терялось на заре веков и который обитал в грубых рыбачьих хижинах вдоль южного берега Вилайетского моря с незапамятных времен. Он был широко сложен, с длинными, обезьяньими руками и могучей грудью, но со стройной талией и тонкими, кривыми ногами. Его лицо было широким, лоб низким и покатым, волосы густые и спутанные. Пояс для ножа и набедренная повязка — вот и вся его одежда.

То, что он находился там, где он сейчас находился, доказывало, что он был более любопытен, чем большинство представителей его народа. Люди редко посещали Ксапур. Он был необитаем и забыт, просто один из мириад островов, испещривших внутреннее море. Люди называли его Ксапур Укрепленный, изза руин оставшихся от какогото доисторического королевства, разрушенного и забытого еще до завоевания гиборейцами южных земель. Никто не знал, кто поднимал эти камни, хотя в легендах, ходивших между етшийцами, предполагалась какаято связь в незапамятные времена между рыбаками и неизвестным островным королевством.

Но прошла тысяча лет с того времени, как етшийцы узнали о значении этих историй; они повторяли их сейчас как бессмысленную формулировку, тарабарщину, которая слетала с их губ по привычке. Ни один етшиец не посещал Ксапур целое столетие. Примыкающее побережье материка было необитаемым, тростниковые болота дали приют мрачным животным, которые их облюбовали. Деревушка рыбака находилась достаточно далеко на юге, на материке. Шторм погнал его хрупкое суденышко далеко от тех мест, где он жил, через сверкающую молниями ночь и вздымающиеся массы воды и разбил его о выступающие утесы острова. Сейчас, на рассвете небо было голубым и ясным; капельки на листьях сверкали на солнце, как драгоценные камни. Рыбак вскарабкался по утесу, за который зацепился ночью. Во время шторма черные небеса разрезала вилка молнии и последовал удар, который потряс весь остров. Все это сопровождалось страшным треском, который вряд ли мог быть результатом падения расколотого дерева.

Любопытство заставило рыбака провести исследование; и сейчас он нашел то, что увидел и животное беспокойство овладело им, чувство подстерегающей опасности.

Между деревьев поднималась разрушенное куполообразное сооружение, построенное из гигантских блоков особого зеленого камня, который имелся только на Вилайетских островах. Казалось невероятным, чтобы человеческие руки могли обработать и уложить эти камни, и несомненно, выше человеческих сил было их разрушить. Но удар грома расколол многотонные блоки, словно они были сделаны из стекла, другие превратил в зеленую пыль, и распорол арку купола.

Рыбак пробрался через обломки и посмотрел внутрь, и то что он увидел, заставило его хмыкнуть. Внутри разрушенного купола, окруженный каменной пылью и кусками разбитой каменной кладки, лежал на золотом блоке мужчина. Он был одет в какуюто рубашку и шагреневый пояс. Его черные волосы, прямо спадавшие на массивные плечи, были перетянуты у висков узкой золотой лентой. На его обнаженной мускулистой груди лежал удивительный кинжал с широким серповидным лезвием и с украшенным драгоценными камнями эфесом. Его рукоятка была обтянута шагренью. Он был почти такой же, как и нож, который рыбак носил у себя за поясом, но без зубцов на лезвии и сделан с величайшим мастерством.

Рыбаку страстно захотелось заполучить это оружие. Мужчина, конечно, был мертв; мертв в течении многих столетий. Этот купол был его могилой. Рыбака не интересовало, какое древнее искусство сохранило тело в таком хорошем состоянии, оставив его конечности плотными и несморщившимися, темное тело таким жизненным. Тупые мозги етшийца занимало только желание иметь нож с такими утонченными волнистыми линиями тускло мерцающего лезвия.

Пробравшись внутрь, он поднял оружие с груди мужчины. И когда он сделал это, произошло нечто странное и ужасное. Мускулистые темные руки конвульсивно дернулись, веки разомкнулись, открыв большие, темные, магнетические глаза, чей взгляд обрушился на вздрогнувшего рыбака, словно физический удар. Он отскочил выронив в смятении кинжал. Мужчина на возвышении поднялся в сидячее положение и рыбак изумился, осознав истинные его размеры. Прищуренные глаза незнакомца смотрели на етшийца и в этих раскосых глазах нельзя было прочитать ни дружелюбия, ни признательности; в них был виден только огонь, такой чужой и неприветливый, как и в горящих глазах тигра.

Неожиданно мужчина поднялся и навис над рыбаком, угрожая всем своим видом. В тупых мозгах рыбака не было места для страха, по крайней мере, для такого страха, который испытал бы человек, оказавшийся свидетелем нарушения фундаментальных законов природы. Когда огромные руки схватили его за плечи, он выхватил свой нож с пилообразным краем и нанес удар вверх. Лезвие раскололось о упругий живот странного мужчины, словно о стальную колонну, а затем толстая шея рыбака хрустнула в гигантских руках, словно гнилой прут.

2

Джехунгир Ага, лорд Хавариса и хранитель прибрежных границ, просмотрел еще раз разукрашенный пергаментный свиток с павлиньей печатью и засмеялся коротко и сардонически.

— Все нормально? — спросил его советник Газнави.

Джехунгир пожал плечами. Это был утонченный человек, с безжалостной гордостью, как врожденной так и полученной в результате воспитания.

— Король теряет свое терпение, — сказал он. — Своей собственной рукой он резко пишет мне о том, что называет моими ошибками по охране границы. Ради Тарима, если я не смогу нанести удар по этим степным разбойникам, в Хаварисе может оказаться новый лорд.

Газнави задумчиво потер свою серую бороду. Ездигерд, король Турана, был самым могучим монархом в мире. В его дворце, находившимся в большом дворцовом городе Аграпуре хранились кучи добра, награбленного во всех концах империи. Его быстрые военные галеры с пурпурными парусами превратили Вилайетское море в озеро. Темнокожие люди Заморы платили ему дань, как и восточные провинции Коса. Шемиты подчинялись его правлению далеко на запад, до самого Шушана. Его армии разоряли границы Стигии на юге и снежные земли гиборейцев на севере. Его всадники шли с огнем и мечом на запад до Бритунии, Офира и Коринфии, и даже до границ Немедии. Его мечники в позолоченных шлемах топтали толпы копытами своих лошадей и обнесенные стенами города погибали в пламени по его команде. На переполненных рынках рабов в Аграпуре, Султанапуре, Хаварисе, Шахпуре женщин продавали за три маленькие серебряные монетки — белокурых бритуниек, темножелтых стигиек, темноволосых замориек, эбеновых кушиток, оливковокожих шемиток.

Но, пока его быстрые всадники разбивали армии на дальних границах, на ближних границах наглый враг щипал его за бороду кровавой, прокопченной дымом рукой.

В широких степях между Вилайетским морем и границами самого восточного Гиборейского королевства за последние полвека образовалась новая раса, состоявшая из скрывающихся преступников, людей из остатков разбитых армий, беглых рабов и дезертировавших солдат. Это были люди из разных стран, совершивших разные преступления; одни родились в степях, другие бежали из западных королевств. Они называли себя козаками — никудышными людьми.

Обитая в широких открытых степях, не признавая никаких законов, кроме своего собственного кодекса, они стали людьми, способными бросить вызов даже Великому Монарху. Они непрерывно совершали налеты на туранские границы, отступая в степи после поражений; вместе с вилайетскими пиратами, которых тоже развелось очень много, они опустошали побережье, захватывая торговые суда, которые курсировали между гирканскими портами.

— Как я разобью этих волков? — спросил Джехунгир. — Если я последую за ними в степи, я рискую тем, что либо меня отрежут и уничтожат, либо они увернутся и сожгут город в мое отсутствие. В последнее время они больше способны на это, чем раньше.

— Это изза их нового главаря, который сейчас командует ими, — ответил Газнави. — Ты знаешь, кого я имею в виду.

— Конечно! — с чувством ответил Джехунгир. — Это этот дьявол Конан; он еще более дикий, чем козаки, и хитрый как горный лев.

— Это скорее от звериных инстинктов, чем от ума, — ответил Газнави. — Другие козаки — это по крайней мере опустившиеся цивилизованные люди. А он варвар. Но захватив его, мы нанесем им сокрушительный удар.

— Но как? — спросил Джехунгир. — Он неизменно выбирается из передряг, которые казалось бы для него смертельны. Чутье или хитрость помогает ему, но он всегда избегает или спасается из всех ловушек, которые на него устанавливаются.

— Для каждого животного и каждого человека существует ловушка, из которой он не может спастись, — промолвил Газнави. — Когда мы вели переговоры с козаками о выкупе пленных, я наблюдал за этим Конаном. У него резкое пристрастие к женщинам и хорошей выпивке. Прикажи доставить сюда твою пленницу Октавию.

Джехунгир хлопнул в ладоши и бесстрастный кушитский евнух, скульптура из блестящего эбонита в шелковых штанах, склонился перед ним и пошел выполнять его приказание. Вскоре он вернулся, ведя за руку высокую, изящную девушку. Желтые волосы, ясные глаза и светлая кожа выдавали в ней чистокровного представителя своей расы. Ее шелковая туника, подпоясанная на талии, не скрывала изумительных контуров ее завораживающей фигуры. Ее глаза вспыхивали от негодования, а ее красные губы были надуты, но ее приучили к подчинению за время плена. Она стояла с поникшей головой перед своим господином, пока тот жестом не предложил ей сесть на диван перед ним. Затем он вопросительно посмотрел на Газнави.

— Мы должны выманить Конана от козаков, — обрывисто сказал советник.

— Их военный лагерь в настоящее время находится гдето в низовьях реки Запороска, где, как ты хорошо знаешь, дикие заросли тростника и болотистые джунгли, в которых наша последняя экспедиция была разрезана на части этим непобедимым дьяволом.

— Я никогда не забуду этого, — сухо сказал Джехунгир.

— Недалеко от материка есть остров, — сказал Газнави, — известный под названием Ксапур Укрепленный, изза древних руин на нем. У него есть особенность, которая делает его идеальным для нашей цели. Вдоль его берегов из моря торчат отвесные утесы в полторы сотни футов высотой. Даже обезьяна не сможет взобраться по ним. Единственное место, где человек может подняться наверх или спуститься — это узкая тропинка на западной стороне, которая больше похожа на лестницу, высеченную в твердых камнях утеса.

— Если мы сможем заманить Конана одного на остров, то потом перехватим его внизу с луками, как люди охотятся на льва.

— Хорошо помечтать об этом, — нетерпеливо сказал Джехунгир. — Мы что же, пошлем ему посла и прикажем вскарабкаться на утесы и подождать, пока мы не придем?

— Именно так! — посмотрев на озадаченный взгляд Джехунгира, Газнави продолжал: — Мы попросим козаков провести переговоры о пленниках на границе степей в Форте Гори. Как обычно, мы отправимся туда с отрядом и разобьем лагерь снаружи замка. Они придут с такими же силами и начнутся переговоры с обычным недоверием и подозрительностью. Но в этот раз мы возьмем с собой, вроде как случайно, нашу прекрасную пленницу. — Октавия изменилась в цвете и стала прислушиваться с повышенным интересом, когда советник кивнул в ее сторону. — Она использует все свои уловки, чтобы привлечь внимание Конана. Это не будет трудно. Для этого дикого разбойника она покажется ослепляющим светом очарования. Ее жизненная и крепкая фигура быстрее привлечет к себе внимание, чем любая из кукольных красавиц твоего сераля.

Октавия вскочила, сжав свои белые кулаки. Ее глаза горели, а тело тряслось от бешеной злости.

— Вы собираетесь заставить меня силой играть проститутку с этим варваром? — воскликнула она. — Я не буду! Я не рыночная шлюха, чтобы ухмыляться и строить глазки степному разбойнику. Я дочь немедийского властелина…

— Ты была немедийской дворянкой до того, как мои воины не привезли тебя сюда, — цинично ответил Джехунгир. — А сейчас ты просто рабыня, которая будет делать то, что ей прикажут.

— Я не буду! — яростно ответила она.

— Наоборот, — возразил Джехунгир, жестоко глядя на нее, — ты будешь. Мне нравится план Газнави. Продолжай, лучший среди советников.

— Конан вероятно захочет купить ее. Конечно же, ты откажешься продать ее или обменять на гирканских пленников. Он может затем попробовать выкрасть ее или взять силой… хотя я не думаю, что даже он может нарушить перемирие при переговорах. В любом случае мы должны быть готовы ко всему, что он может предпринять.

— Затем, вскоре после переговоров, до того, как он успеет забыть о ней, мы пошлем к нему посла под флагом переговоров, обвиняя его в том, что он похитил девушку и потребуем ее вернуть. Он может убить посла, но по крайней мере будет думать, что она сбежала.

— Затем мы пошлем к нему шпиона — это будет етшийский рыбак — в казацкий лагерь, который скажет ему, что Октавия прячется на Ксапуре. Насколько я знаю людей, он помчится прямо в это место.

— Но он может прийти и не один, — возразил Джехунгир.

— Разве человек будет брать с собой целую толпу воинов, если он собирается встретить женщину, которую желает? — ответил Газнави. — Вполне вероятно, что он придет один. Но нам нужно подумать и о других вариантах. Мы будем ждать его не на острове, где сами можем оказаться в ловушке, а в болотистых зарослях тростника в тысяче ярдов от Ксапура. Если он приведет крупные силы, мы удалимся и подумаем о другом плане. Если он придет один или с небольшим отрядом, мы схватим его. Будь уверен, он придет, помня об очаровательной улыбке и многозначительных взглядах твоей рабыни.

— Я никогда не опущусь до такого позора! — Октавия была вне себя от ярости и унижения. — Я скорее умру!

— Ты не умрешь, моя непослушная красавица, — сказал Джехунгир, — но ты подвергнешься очень болезненной и унизительной процедуре.

Он хлопнул в ладоши и Октавия побледнела. В этот раз вошел не кушит, а шемит, мускулистый мужчина среднего веса с короткой курчавой черной бородой.

— Для тебя есть работа, Гилзан, — сказал Джехунгир. — Возьми эту глупышку и поиграй с ней немного. Но только будь осторожен, не испорть ее красоту.

С нечленораздельным мычанием шемит схватил Октавию за руки своими железными пальцами и ее вызывающее поведение мгновенно улетучилось. Она вырвалась с жалобным криком и бросилась на колени перед неумолимым господином и в сбивчивых рыданиях просила прощения.

Джехунгир жестом удалил разочарованного палача и сказал Газнави:

— Если твой план сработает, я насыплю тебе полный подол золота.

3

В предрассветной темноте необычный звук побеспокоил одиночество, нависшее над тростниковыми зарослями и покрытой туманом прибрежной водой. Но звук издавала ни сонная водная птица, ни проснувшееся животное. Это был человек, который шел шатаясь сквозь густой тростник, поднявшийся выше человеческого роста.

Если бы ктото мог его здесь увидеть, он увидел бы женщину, высокую и желтоволосую. Ее прекрасные руки и ноги были хорошо видны под облепившей их туникой. Октавия сбежала по настоящему, до сих пор трясясь каждой жилкой своей оскорбленной натуры от пребывания в плену, которое стало непереносимым.

Господство Джехунгира было достаточно плохим; но с дьявольской предусмотрительностью Джехунгир отдал ее дворянину, чье имя стало нарицательным в Хаварисе, означая выродка.

Упругое тело Октавии тряслось и дрожало от воспоминаний. Отчаяние придало ей сил и она сбежала из дворца Джелал Хана по веревке, сделанной из полос разорванных гобеленов. Ей повезло и она наткнулась на привязанную лошадь. Она скакала всю ночь и к рассвету загнала коня, добравшись до заболоченного морского берега. Дрожа от мысли, что ее могут вернуть обратно к Джелал Хану и помня какая судьба ей там уготована, она полезла в топкие заросли в поисках места, где она могла бы укрыться от ожидаемой погони. Когда заросли тростника стали не такими густыми, а вода поднялась ей до бедер, она увидела впереди себя смутно маячивший остров. Между ним и ею была обширная масса воды, но она не колебалась. Она шла до тех пор, пока низкие волны не стали достигать до ее талии; затем она сильно оттолкнулась и поплыла с энергичностью, которая выдавала необычную выносливость.

Когда она приблизилась к острову, то увидела, что он торчит из воды отвесными утесами, словно замок. Наконец она достигла его, но не нашла уступа ни чтобы встать на него под водой, ни чтобы вскарабкаться на него. Она поплыла дальше, вдоль кривой линии утесов. Изза напряжения от длинного плавания ее конечности стали наливаться тяжестью. Руки цеплялись за отвесный камень и неожиданно нашли углубление. С плачущим вздохом облегчения она выбралась туда из воды, белая мокрая богиня в тусклом звездном свете.

Она выбралась на то, что было похоже на ступеньки, высеченные в утесе. Поднимаясь наверх, придерживаясь за камни, она услышала слабый приглушенный всплеск весел. Октавия напрягла свой взор и ей показалось, что она увидела нечеткую массу, двигающуюся в направлении тростниковых зарослей, которые она только что покинула. Но это было очень далеко от нее чтобы быть уверенным в такой темноте; вскоре слабый звук прекратился и она продолжила свой подъем. Если это были ее преследователи, то лучше всего было спрятаться на острове. Она знала, что большинство островов на этом заболоченном побережье необитаемы. Этот остров мог бы оказаться логовом пиратов, но даже пираты были предпочтительней, чем то животное, от которого она сбежала.

Разные мысли носились у нее в голове, пока она поднималась наверх. Октавия мысленно сравнивала своего бывшего господина с казацким главарем, с которым ей пришлось бесстыдно флиртовать в палатках лагеря у Форта Гори, где гирканский лорд вел переговоры со степными воинами. Его горящий пристальный взгляд пугал и унижал ее, но его первобытная, стихийная свирепость ставила его выше Джелал Хана, монстра, которого может произвести только изнеженная в роскоши цивилизация.

Она добралась до края утеса и робко смотрела на плотные тени, нависавшие над ней. Недалеко от утесов росли деревья, образуя сплошную массу черноты. Чтото прожужжало над ее головой и она съежилась, хотя поняла что это всего лишь летучая мышь.

Ей не нравился вид этих эбеновых теней, но она сжала зубы и пошла в их сторону, стараясь не думать о змеях. Ее босые ноги не производили ни малейшего шума на рыхлой почве под деревьями.

Пугающая темнота между ними окружила ее. Не прошла она и дюжины шагов, как уже не могла рассмотреть утесов и моря у себя за спиной. Еще несколько шагов и девушка безнадежно запуталась и потеряла всякое чувство направления. Сквозь переплетенные ветви не проглядывали даже звезды. Она стала медленно продвигаться ощупью и неожиданно остановилась.

Гдето впереди нее послышался ритмический бой барабана. Это был не тот звук, который она ожидала бы услышать в это время в этом месте. Но она забыла о нем, когда осознала, что рядом ктото есть. Она не могла видеть, но знала, что ктото стоит рядом с ней в темноте.

С сжатым криком Октавия бросилась обратно, и когда она это сделала, чтото обхватило ее за пояс. Несмотря на охвативший ее ужас, она осознала, что это были человеческие руки. Она вскрикнула и вложила все свои юные силы в яростный удар, пытаясь освободиться, но ее пленитель держал ее словно ребенка, с легкостью преодолевая отчаянное сопротивление. Молчание, с которым воспринимались ее отчаянные просьбы и протесты, увеличили ее испуг, когда она почувствовала, что ее несут сквозь темноту к удаленному барабанному бою, который все еще ритмично и тихо звучал впереди.

4

Когда море толькотолько порозовело от первых лучей встающего солнца, к утесам приблизилась маленькая лодка с одним человеком. Мужчина в лодке выглядел очень колоритно. Вокруг его головы был завязан темнокрасный платок; широкие шелковые штаны огненного цвета удерживались широким поясом, на котором висела кривая сабля в шагреневых ножнах. По отделанной золотом кожаной обуви можно было предположить, что это скорее всадник, чем моряк, но он умело управлял своей лодкой. Изпод его распахнутой белой шелковой рубашки виднелась широкая, мускулистая, загорелая на солнце грудь.

На мышцах его тяжелых бронзовых рук выдавались бугры, когда он налегал на весла почти с кошачьей ловкостью в движениях. Полный жизненных сил, которые сквозили в каждой его черте и в каждом движении, отделяли его от большинства людей; выражение его лица не было ни свирепым, ни угрюмым, хотя в голубых глазах тлели искорки легко возбудимой ярости. Это был Конан, который пришел в военные лагеря козаков, не имея ничего, кроме своего ума и своего меча, и которые проложил себе путь к руководству над ними.

Он приблизился к высеченным в утесе ступенькам, которые были ему известны, и причалил лодку под укрытие скалы. Затем он стал без колебаний подниматься по стертым ступеням. Он был насторожен, но не потому, что подозревал прячущуюся опасность, а потому, что настороженность была частью его самого, выработанная тем суровым образом жизни, который он вел.

То, что Газнави считал звериной интуицией или какимто шестым чувством, было просто большими способностями и первобытным умом варвара. Никакой инстинкт не говорил Конану, что в зарослях тростника у материка прячутся люди.

Когда он карабкался по утесу, один из этих людей глубоко дышал и втихомолку поднимал лук. Джехунгир схватил его за руку и прошипел ругательство ему на ухо.

— Дурак! Ты хочешь выдать нас? Ты что, не понимаешь, что он вне пределов досягаемости выстрела? Пусть идет на остров. Он будет искать там девушку. А мы тем временем подождем его. Он может почувствовать наше присутствие или догадаться о наших планах. Гдето могут быть спрятаны его воины. Мы подождем. Через час, если ничего подозрительного не случится, мы приблизимся к подножию лестницы и будем ждать его там. Если он не вернется за разумное время, некоторые из нас пойдут на остров и погонят его вниз. Но я не хотел бы, чтобы дошло до этого. Некоторые из нас наверняка погибнут, если мы пойдем за ним в эти заросли. Я предпочел бы перехватить его во время спуска по лестнице, где мы смогли бы украсить его перьями стрел с безопасного расстояния.

Тем временем ничего не подозревающий варвар углубился в лес. Он двигался бесшумно в своей мягкой кожаной обуви, его пристальный взгляд внимательно изучал каждую тень в желании обнаружить превосходную желтоволосую красавицу, о которой он думал постоянно с тех пор, как увидел ее в палатках Джехунгира Аги у Форта Гори. Он желал бы ее даже если бы она показывала свое отвращение к нему. Но ее загадочные улыбки и мимолетные взгляды зажигали его кровь и всей своей дикой свирепостью, которую он унаследовал, он желал эту белокожую золотоволосую женщину из цивилизованного мира.

Он бывал на Ксапуре раньше. Меньше чем месяц тому назад он провел здесь тайное совещание с пиратской шайкой. Он знал, что сейчас приближается к тому месту, откуда будут видны загадочные руины, которые дали острову его название, и думал, что девушка скорее всего прячется там. С этой мыслью он остановился как вкопанный.

Впереди него, между деревьями поднималось нечто, о чем его рассудок говорил ему, что это невозможно. Это была большая темная зеленая стена, с башнями, виднеющимися за ее зубцами.

Конан стоял парализованный в недоумении. Это деморализовало бы любого, кто столкнулся бы с явлением, невозможным с точки зрения здорового рассудка. Он не сомневался ни в своем зрении, ни в своем разуме, но чтото пугающе несовместимое было перед ним. Меньше месяца тому назад только разрушенные руины виднелись между деревьями. Какие человеческие руки могли воздвигнуть такую громаду, стоящую у него перед глазами, всего за несколько недель? Кроме того, пираты, которые непрерывно странствовали по Вилайетскому морю, знали бы о любой работе такого огромного масштаба и сообщили бы об этом козакам.

Этому не было никакого объяснения, но это было так. Конан был на Ксапуре и эта фантастическая груда возвышающейся каменной кладки была на Ксапуре, и все это было безумством и парадоксом; но еще это было истиной.

Он повернулся, чтобы бежать обратно сквозь заросли, вниз по высеченной лестнице через голубые воды к удаленному лагерю в устье Запороски. В этот момент безумной паники даже мысль о том, чтобы находиться рядом с внутренним морем была отвратительной. Он хотел покинуть его, покинуть военные лагеря и степи и убраться за тысячу миль от этого пугающего, загадочного Востока, где самые фундаментальные законы природы могут нарушаться дьявольскими силами, о которых он и не догадывался.

Какоето мгновение будущая судьба королевств, зависящая от этого пестро одетого варвара, колебалась на чаше весов. Его глаза поймали маленький предмет трепыхавшийся на ветру — просто лоскуток шелка, зацепившийся за куст. Он прыгнул к нему, его ноздри расширились, нервы затрепетали от неуловимого возбуждения. На этом крошечном обрывке одежды остался дразнящий запах, такой слабый что не физические способности, а какоето смутное инстинктивное чувство уловило его. Этот запах соединялся в его мозгу с образом сладкой, плотной женщины, которую он видел в палатке Джехунгира. Значит рыбак не солгал; она была здесь! Затем на земле он увидел след, след босой ступни, длинный и стройный, но мужской, а не женский, и вдавленный в грунт сильнее обычного. Объяснение было естественным; мужчина, который оставил этот след, нес груз, и что это могла быть за ноша, если не девушка, которую искал козак?

Конан молча стоял перед темными башнями, которые поднимались между деревьев. В его глазах горел голубой огонь. Желание обладать желтоволосой женщиной соперничало с мрачным, первобытным неистовством, которое когдалибо овладевало им. Но его человеческая страсть победила нечеловеческие страхи, и он припал к земле как охотящаяся пантера и заскользил по направлению к стенам, прячась под густой листвой, чтобы не быть замеченным.

Приблизившись, он увидел, что стены сложены из того же зеленого камня, из которого были руины, и он смутно угадывал в них чтото знакомое. Это было так, словно он смотрел на то, что никогда не видел раньше, но что мысленно воображал. Наконец он понял, в чем дело. Стены и башни следовали плану руин. Это было так, словно разрушенные линии опять выстроились в структуру, которая была раньше.

Ни один звук не побеспокоил утреннего спокойствия, когда Конан подкрался к подножию стены, которая отвесно поднималась из буйной растительности. На южных просторах внутреннего моря растительность была почти тропической. Он никого не увидел на зубцах башни, не услышал ни одного звука. Недалеко от себя, слева он увидел массивные ворота, но у него не было оснований предполагать, что они не закрыты и не охраняются. Но он считал, что женщина, которую он искал, была гдето за этой стеной, и путь, который он выбрал, граничил с характерным для него безрассудством.

Над ним увитые виноградной лозой ветки простирались в сторону зубцов стены. Конан как кошка забрался на большое дерево, пока не оказался выше парапета. Обхватив обеими руками толстую ветку он стал раскачивать ее взад и вперед на длину руки и уловив момент катапультировался на стену. Припав там к поверхности он стал смотреть вниз, на улицы города.

Периметр стены был небольшим, но число домов из зеленого камня, которое за ней находилось, было удивительным. Они имели три или четыре этажа в высоту, в основном с плоскими крышами и отражали хороший архитектурный стиль. Улицы сходились как спицы в колесе к двору восьмиугольной формы в центре города, в котором стояло высокое здание, чьи башни и купола доминировали над всем городом. Он не видел никакого движения на улицах и в окнах, хотя солнце уже взошло. Над городом царила тишина, которая могла быть только в мертвом или покинутом городе. Недалеко от него со стены спускалась узкая каменная лестница; он пошел по ней вниз.

Дома стояли так близко от стены, что на полпути до спуска он оказался на расстоянии вытянутой руки от окна и остановился, чтобы посмотреть внутрь. В нем не было никаких решеток и шелковые занавески были оттянуты атласными веревками. Он заглянул в комнату. Ее стены были спрятаны под темными гобеленами, пол покрыт толстыми коврами. Там были скамейки из полированного эбонита и помост из слоновой кости, заваленный мехами.

Он собирался уже продолжить свой спуск, когда услышал чейто приближающийся звук внизу на улице. До того, как неизвестный человек успел обогнуть угол и увидеть его на лестнице, он быстро шагнул через разделяющее пространство и легко прыгнул в комнату, вынув свою кривую саблю. Мгновение он стоял как статуя; затем, когда ничего не произошло, пошел по коврам к дверному проему с аркой наверху. В этот момент портьера отдернулась в сторону, открывая устеленный подушками альков, из которого на него смотрела томным взглядом темноволосая женщина.

Конан посмотрел на нее напряженно, ожидая, что она сейчас поднимет крик. Но она просто прикрыла зевок лакомой рукой, поднялась с алькова и небрежно прислонилась к портьере, которую держала одной рукой.

Она без сомнения принадлежала белой расе, хотя ее кожа была очень темной. Ее ровно подстриженные волосы были черные, как полночь. Единственной одеждой на ней был кусок шелка на поясе.

Она заговорила, но ее язык был ему неизвестен и он покачал своей головой. Она снова зевнула, гибко потянулась и не показывая страха или удивления перешла на язык, который он понимал, диалект етшийского, который звучал очень архаично.

— Ты что нибудь ищешь? — спросила она так безразлично, будто вторжение в ее комнату вооруженных чужаков было самой привычной вещью.

— Кто ты? — спросил он.

— Я Ятели, — ответила она томно. — Я пировала допоздна в эту ночь, поэтому я такая сонная. А ты кто?

— Я Конан, гетьман козаков, — ответил он, наблюдая за ней прищурившись. Он считал, что ее поведение было наигранным и ожидал, что она попробует сбежать из комнаты или поднять на ноги дом. Но, хотя бархатная веревка, которая могла быть сигнальным шнурком, висела рядом с ней, она не попыталась ей воспользоваться.

— Конан, — сонно повторила она. — Ты не дагониец. Мне кажется, что ты наемник. Ты перерезал глотки многим етшийцам?

— Я не воюю с водными крысами, — фыркнул он.

— Но они такие ужасные, — прошептала она. — Я помню, как они были нашими рабами. Но они восстали и жгли и убивали. Только волшебство Хосатрала Хела удерживало их от стен… — она замолчала. Озадаченный взгляд боролся с сонливостью. — Я забыла, — прошептала она. — Последней ночью они карабкались по стенам. Был огонь и стрельба и люди напрасно взывали к Хосатралу, — она потрясла своей головой, пытаясь прояснить свои мысли. — Но этого не может быть, — прошептала она, — потому что я живая, а я думала, что я умерла. О, к дьяволу все это!

Она прошла через комнату и взяв Конана за руку повела его к возвышению. Он уступил в замешательстве и растерянности. Девушка улыбалась ему, как сонный ребенок; ее длинные шелковые косы спадали над темными, затуманенными глазами. Она пробежала пальцами по его густым черным волосам, будто желая удостовериться в его реальности.

— Это был сон, — зевнула она. — Возможно, это все сон. Я чувствую себя так, будто сплю. Но меня это не волнует. Я чегото не могу вспомнить… Я забыла… Есть чтото такое, чего я не могу понять, но я становлюсь такой сонной, когда пытаюсь думать. В любом случае, это не важно.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он беспокойно. — Ты говорила, что они карабкались по стенам последней ночью. Кто?

— Етшийцы. Во всяком случае, я так думала. Все скрылось в облаках дыма, и обнаженный, запачканный кровью дьявол схватил меня за горло и всадил свой нож в мою грудь. О, это было больно! Но это был сон, потому что видишь, здесь нет никакого шрама. Она лениво осмотрела свою гладкую грудь и затем уселась Конану на колени и обвила своими гибкими руками его массивную шею. — Я не могу вспомнить, — шептала она, укладывая свою темную голову на его могучей груди. — Все такое смутное и загадочное. Но это не важно. Ты — не сон. Ты сильный. Давай жить, пока можно. Люби меня!

Он убаюкивая качал лоснящуюся голову девушки своей согнутой рукой и поцеловал ее полные красные губы с неподдельным пристрастием.

— Ты сильный, — повторяла она; ее голос слабел. — Люби меня… люби… — Сонный шепот затих; темные глаза закрылись, длинные косы рассыпались по ее чувственным щекам; гибкое тело расслабилось в руках Конана.

Он нахмурился, глядя на нее. Она казалась частью миража, который овладел всем городом, но твердая упругость ее конечностей под его пальцами убеждала его что она была живой человеческой девушкой в его руках, а не тенью из сна. Не беспокоя ее больше, он торопливо уложил девушку на меха на возвышении. Ее сон был слишком глубоким, чтобы быть естественным. Он решил, что она скорее всего находится под воздействием какогото наркотика, возможно похожего на черный лотос с Ксутала.

Затем он заметил еще одну вещь, заставившую его задуматься. Среди мехов на помосте была ярко расцвеченная шкура, преимущественно золотого цвета. Это была не искусная копия, а шкура настоящего животного. И это животное, насколько было известно Конану, вымерло по крайней мере тысячу лет тому назад; это был большой золотой леопард, о котором рассказывалось в гиборейских легендах и чьи изображения древние художники сделали на пергаменте и мраморе.

Тряхнув в замешательстве своей головой, Конан вышел в извилистый коридор. В доме стояла тишина, но снаружи он услышал звук, в котором его чуткое ухо распознало чтото поднимающееся по ступенькам на лестнице, с которой он вошел в здание. Спустя мгновение он вздрогнул, услышав как чтото приземлилось с мягким но тяжелым ударом на пол в комнате, которую он только что покинул. Быстро развернувшись, он заспешил по извилистому коридору, пока чтото на полу не заставило его остановиться.

Это была человеческая фигура, которая лежала наполовину в зале, наполовину в проеме, в котором вместо двери были двойные панели стены. Это был человек, темный и стройный, одетый только в шелковую набедренную повязку, с бритой головой и жестокими чертами лица. Он лежал так будто смерть захватила его в тот момент, когда он выходил изза панели. Конан склонился над ним, изучая причину смерти, и обнаружил, что тот просто погружен в такой же глубокий сон, что и девушка в комнате.

Но почему он выбрал такое место для сна? Конан задумался над этим, но тут же услышал за собой звук, заставивший его отвлечься от этих мыслей. Чтото двигалось по коридору в его направлении. Быстрый взгляд показал, что коридор заканчивался большой дверью, которая могла быть закрыта. Конан оттянул неподвижное тело с прохода и зашел внутрь, задвинув панель за собой. Щелчок сказал ему, что она встала на свое место. Стоя в совершенной темноте, он услышал, что шаркающие шаги остановились как раз против двери и слабый холодок пробежал по его спине. Это были шаги ни человека, ни животного, как он рассчитывал.

Несколько секунд было тихо, потом стало слышно слабый скрежет дерева и металла. Положив свою руку на дверь, он почувствовал, как она прогибается внутрь, словно гигантский вес давит равномерно на нее снаружи. Когда он взялся за свою саблю, давление прекратилось и он услышал странное, слюнявое чавканье, от которого волосы у него на голове встали дыбом. С саблей в руке он попятился назад и его пятки нащупали ступеньки, с которых он чуть не грохнулся. Он был на узкой лестнице, ведущей вниз.

Он пошел ощупью вниз в темноте в поисках другого проема в темноте, но не находя его. Когда он решил, что уже находится не в доме, а глубоко под землей, ступеньки закончились и он оказался в ровном туннеле.

5

Конан пошел вперед ощупью по черному бесшумному туннелю, опасаясь в любой момент провалиться в какуюнибудь невидимую яму; но наконец он опять наткнулся на ступеньки и пошел по ним вверх, пока не добрался до двери, на которой его пальцы нащупали металлическую задвижку. Он вошел в тускло освещенную величественную комнату неестественных пропорций. Фантастические колонны стояли около пестрых стен, поддерживая потолок, который был сумеречный и полупрозрачный и выглядел, как облачное полуночное небо, создавая иллюзию невозможной высоты. Если какойлибо свет и проникал через него, он был причудливо изменен.

В нависающих сумерках Конан двинулся по пустому зеленому полу. Большая комната была круглой. В одном ее конце находились большие бронзовые створки гигантской двери. Напротив них, на возвышении у стены к которому вели широкие закругленные ступени, стоял трон из меди, и когда Конан увидел, что свернулось на этом троне, то поспешно отступил, поднимая саблю.

Заметив, что создание не шевельнулось, Конан рассмотрел его с более близкого расстояния, а затем поднялся по стеклянным ступенькам и уставился на него. Это была гигантская змея, очевидно, высеченная из какогото желтозеленого материала. Каждая чешуйка на ней была словно настоящая, переливающие радугой цвета были искусно воспроизведены. Большая клинообразная голова была наполовину скрыта в кольцах ее туловища; ни челюстей, ни глаз не было видно. Воспоминания поднялись в его голове. Очевидно, эта змея изображала одного из болотных монстров, которые раньше обитали в тростниковых зарослях на южных берегах Вилайета. Но, как и золотой леопард, они исчезли много сотен лет тому назад. Конан видел их грубые миниатюрные изображения среди идолов в етшийских хижинах. Было также их описание в Книге Скелоса, которая основывалась на доисторических источниках.

Конана восхищал чешуйчатый торс, толщиной с его бедро и соответствующей длины. Он потянулся к нему и дотронулся любопытной рукой до твари. Когда он сделал это, его сердце чуть не остановилось. Ледяной холод остановил кровь в его венах и поднял волосы дыбом на голове. Под его рукой была не гладкая хрупкая поверхность из стекла, камня или метала, а пружинистая жилистая масса живого существа. Он почувствовал, как холодная вялая жизнь течет под его пальцами.

Его рука инстинктивно отдернулась назад. Сабля затряслась в руке, ужас, отвращение и страх почти задушили его и Конан бросился назад, вниз по стеклянным ступенькам с болезненным беспокойством, наблюдая с благоговейным трепетом за созданием, спящим на медном троне. Оно не шевелилось.

Он добрался до бронзовой двери и попробовал ее открыть. Он вспотел и сердце у него ушло в пятки при мысли, что он может оказаться запертым с этой ужасной тварью. Но створки двери раскрылись от его прикосновения и он проскользнул мимо них и закрыл за собой.

Конан обнаружил, что находится в широком коридоре с величественными стенами, покрытыми гобеленами, в котором мерцал такой же сумеречный свет. Изза этого удаленные предметы выглядели нечетко и у него возникли беспокойные мысли, будто невидимые змеи скользят к нему в тусклом свете. Изза иллюзорного света казалось, что до двери на другом конце целая миля. Рядом с ним один гобелен висел так, будто за ним был проход, и осторожно подняв его он обнаружил узкую лестницу, ведущую вверх.

Пока он колебался, из большой комнаты, которую он только что покинул, до него донеслись те же самые шаркающие шаги, которые он слышал за закрытой панелью. Ктото преследовал его по туннелю? Он торопливо побежал по лестнице, закрыв за собой гобелен.

Оказавшись вскоре в извилистом коридоре, он свернул в ближайший дверной проем. В его бесполезных пока блужданиях была двойная цель: выбраться из дома и его загадочных явлений, и найти немедийскую девушку. Варвар чувствовал, что она находится под стражей гдето в этом дворце или часовне или чем оно там было. Он считал, что это покрытое куполом строение в центре города. Весьма вероятно, что здесь обитает правитель города, к которому без сомнения доставили девушку.

На этот раз он оказался в комнате, а не в другом коридоре, и уже собирался вернуться обратно, как услышал голос за одной из стен. В этой стене не было никакой двери, но подошел ближе и слышал достаточно отчетливо. И ледяной холод пробежал медленно по его спине. Язык был немедийский, но голос был не человеческий. В нем звучал ужасающий резонанс, словно полночный колокольный звон.

— В первобытном хаосе не было никакой жизни, не считая тех, кто присоединился ко мне, — мерно звенел он. — Там не было ни света, ни звука, ни движения. Только побуждение из потустороннего мира вело меня в этом путешествии вверх, слепом, бесчувственном, безжалостном. Через годы и годы, через неизменные толщи темноты я карабкался…

Заколдованный этим звенящим резонансом, Конан приник к земле, забыв обо всем другом, пока гипнотическая энергия вызывала странное изменение способностей и восприятия, а звук вызывал зрительные иллюзии. Конан больше не ощущал голоса, а только отдаленные волны звука. Перенесенный из своего времени и из своей индивидуальности, он видел превращение человека, называвшегося Хосатралом Хелом, который выполз из Ночи и видел первобытный хаос каким он был много лет тому назад, облеченный в субстанцию материальной вселенной.

Но человеческая плоть была слишком хрупкой, слишком ничтожной, чтобы содержать сущность того, чем был Хосатрал Хел. И вот он стоял в человеческом облике, но его плоть не была плотью; его кость не была костью; его кровь не была кровью. Он стал вызовом всей природе, так как вызвал к жизни, мышлению и деятельности базовую субстанцию, которая раньше никогда не испытывала биения ритмов жизни.

Он шел по миру, словно бог, так как никакое земное оружие не могло повредить ему, и для него век был подобен часу. В своих странствиях он пришел к первобытному народу населявшему остров Дагония и ему захотелось дать этой расе культуру и цивилизацию. С его помощью они построили город Дагон, стали там жить и служить ему. Странными и мрачными были его слуги, вызываемые из темных уголков планеты, где все еще скрывались мрачные создания из забытого прошлого. Его дом в Дагоне был соединен туннелями со всеми другими домами в городе и по ним его бритоголовые жрецы приносили ему жертвы.

Но спустя многие годы пылкий и грубый народ появился на берегах моря. Они называли себя етшийцами и после жаркого сражения были разгромлены и порабощены, и в течении жизни целого поколения они умирали на алтарях Хосатрала.

Его колдовство держало их в подчинении. Но затем один их жрец, странный мрачный мужчина неизвестной расы отправился в дикие земли, и когда он вернулся, он принес нож, который был сделан из неземного вещества. Он был выкован из метеора, который вспышкой промчался по небу, словно пылающая стрела, и упал в отдаленной долине. Рабы восстали. Их зубчатые серпы резали дагонийцев словно овец, а против неземного ножа колдовство Хосатрала было бессильно. Пока резня и убийство продолжались в красном дыму, окутавшем улицы, самый трагический акт этой угрюмой драмы разыгрался под загадочным куполом в пестрых словно кожа змеи стенах большой комнаты с возвышением и медным троном на нем.

Изпод этого купола етшийский жрец вышел один. Он не убил своего врага, так как хотел сохранить угрозу его освобождения над головами своих мятежных подчиненных. Он оставил Хосатрала лежащим на золотом помосте с волшебным ножом поперек его груди. Заклинание удерживало его бесчувственным и неподвижным до скончания дней.

Но годы шли и жрец умер, башни покинутого Дагона разрушились, истории стали расплывчатыми, етшийцы обессилели от голода и чумы, а война рассеяла их остатки, обитавшие в нищете на побережье моря.

Только таинственный купол боролся со временем, пока случайный удар грома не разрушил его, а любопытный рыбак не поднял с груди золотого бога волшебный нож и не разрушил заклинание. Хосатрал Хел поднялся и стал живым, еще более могущественным, чем раньше. Ему захотелось восстановить город таким, каким он был в дни до его падения. Своими злыми чарами он поднял башни из пыли забытых тысячелетий, а также вызвал к жизни людей, которые были пылью многие годы.

Но люди, которые отведали вкус смерти, были живыми только отчасти. В темных уголках их души и разума смерть подстерегала их. Ночью народ Дагона двигался и любил, ненавидел и пировал, и падение Дагона было в их памяти словно смутный сон; они двигались в чарующем тумане иллюзии, ощущения странности их существования, но не искали этому объяснения. С приходом дня они погружались в глубокий сон, чтобы вновь подняться с приходом ночи, которая сродни смерти.

Все это пронеслось в потрясающей панораме перед сознанием Конана, когда он приник к земле за покрытой гобеленом стеной. Его рассудок пошатнулся. Все разумное и здравое было сметено, оставив призрачную вселенную, сквозь которую крались укутанные фигуры с вызывающими ужас возможностями. Сквозь звенящий голос, который был словно мерные удары триумфа над царившими на планете нормальными законами природы, человеческий голос вытащил рассудок Конана из полета над безбрежными сферами безумства. Это был истерический плач женщины.

Конан непроизвольно вскочил.

6

Джехунгир Ага ожидал с нарастающим нетерпением в своей лодке в тростниковых зарослях. Уже прошло больше часа, а Конан не возвращался. Без сомнения он все еще искал на острове девушку, так как думал, что она прячется там. Но Агу беспокоило другое подозрение. Что если гетьман оставил своих воинов недалеко отсюда и если они заподозрят неладное и отправятся выяснять причину его долгого отсутствия? Джехунгир отдал приказ людям, сидевшим на веслах и длинная лодка выскользнула из зарослей и понеслась к высеченным в скале ступенькам.

Оставив полдюжины людей в лодке, он взял остальных, десять могучих лучников из Хавариса в остроконечных шлемах и одежде из тигриной шкуры. Словно охотники на льва, они украдкой шли вперед, прячась под деревьями, положив стрелы на тетивы. Тишина воцарилась над лесом. Лишь однажды чтото большое и зеленое, скорее всего попугай, пронеслось у них над головами с тихим шорохом широких крыльев и исчезло между деревьев. Резким жестом Джехунгир остановил свой отряд и они недоверчиво уставились на башни, выглядывающие из растительности недалеко от них.

— Тарим! — прошептал Джехунгир. — Пираты восстановили руины! Конан без сомнения здесь. Нам нужно исследовать это. Укрепленный город так близко от материка!.. Идем!

С удвоенной осторожностью они заскользили между деревьев. Правила игры изменились. Из преследователей и охотников они превратились в шпионов.

И когда они пробирались сквозь густую растительность, человеку, которого они искали угрожала опасность более смертельная, чем их стрелы.

Когда Конан осознал, что звенящий голос за стеной замолчал, у него по коже побежали мурашки. Он стоял неподвижный как статуя, уставившись на занавешенную дверь. Он знал, что сейчас в ней появится чтото ужасное.

В комнате был тусклый, неясный свет и у Конана на голове стали подниматься волосы от того, что он увидел. Он увидел голову и гигантские плечи, вырастающие из сумеречного купола. Не было звуков шагов, но большая расплывчатая форма становилась все более отчетливой, пока Конан не узнал в ней фигуру мужчины. Он был одет в сандалии, рубашку и широкий шагреневый пояс. Его ровно подстриженные волосы были перетянуты золотой полоской. Конан смотрел на размах плеч, на ширину вздымающейся груди, на бугры мышц на торсе, на руках, на ногах. На лице не было ни слабости, ни милосердия. Глаза были шарами темного огня. Конан знал, что это был Хосатрал Хел, древнейшее создание из первобытного хаоса, бог Дагонии.

Ни одного слова не было сказано. Слова были не нужны. Хосатрал протянул свои огромные руки. Конан проскользнул под ними, ударив в гигантский живот. Затем он отскочил назад с глазами, горящими от удивления. Острый край зазвенел о могучее тело, как об наковальню, и отскочил не оставив пореза. Хосатрал стал нависать над ним непреодолимой волной.

Затем был сокрушительный толчок, напряжение тел и переплетение конечностей. Потом Конан отпрыгнул, дрожа каждым мускулом от неистовых усилий; кровь текла там, где пальцы разорвали его кожу. В это мгновение контакта он осознал беспредельное безумство этой богохульной натуры; он ушибся не о человеческую плоть, а об движущийся и чувствующий метал; ему противостояло тело из живого железа.

Хосатрал нависал над воином в полумраке. Если позволить этим огромным пальцам однажды сомкнуться, они не отпустят, пока человеческое тело не повиснет безжизненно в их объятиях. В этой тускло освещенной комнате создавалось впечатление, будто человек дерется с монстром из ночного кошмара.

Бросив на пол бесполезную саблю, Конан схватил тяжелую скамью и бросил ее со всей силой. Он метнул то, что другие несколько человек не смогли бы даже поднять. Но на могучей груди Хосатрала она раскололась на куски и осколки. Гигант даже не пошатнулся на своих широко расставленных ногах. В его лице исчезло все человеческое, огненный ореол заиграл над его устрашающей головой и, словно движущаяся башня, он пошел вперед.

Отчаянным рывком Конан оторвал целый кусок гобелена со стены и раскрутив его с усилием еще большим, чем когда бросал скамейку, он набросил его на голову гиганта. Какоето мгновение Хосатрал барахтался, задохнувшийся и ослепленный облепившей его материей, сумевшей противостоять его силе, хотя этого не могли сделать ни дерево, ни железо. И в это мгновение Конан схватил свою саблю и выскочил в коридор. Не останавливаясь он добежал до двери в примыкающую комнату, захлопнул дверь и закрыл ее на засов.

Когда он развернулся, то на мгновение замер. Кровь ударила ему в голову. Припав к куче шелковых подушек, рассыпав золотые волосы по обнаженным плечам с пустыми от ужаса глазами там была женщина, которую он так сильно желал. Он почти забыл о том кошмаре, который преследует его, пока треск за спиной не привел его в чувство. Он схватил девушку и помчался к противоположной двери. Она была совершенно беспомощна от испуга, чтобы сопротивляться или помогать ему. Слабое хныканье было единственным звуком, на который она была способна.

Конан не стал терять времени, дергая дверь. Сильным ударом сабли он выбил замок и оказался на лестнице, которая была за дверью. В этот момент он увидел голову и плечи Хосатрала, пробивающего другую дверь. Колосс раскалывал массивные створки, словно они были картонными.

Конан помчался вверх по лестнице, неся крупную девушку на плече так легко, будто это был ребенок. Он не думал, куда бежит. Лестница закончилась у двери в круглую комнату с куполообразным потолком. Хосатрал несся за ними по лестнице, молчаливый как ветер смерти, и такой же быстрый.

Стены комнаты были из крепкой стали. Такой же была и дверь. Конан закрыл ее и задвинул большие засовы, которыми она была оборудована. Ему пришла в голову мысль, что это была комната Хосатрала, в которой он закрывался сам, чтобы спать не опасаясь тех монстров, которых он вытянул из Преисподней, чтобы они служили ему.

Едва засовы встали на место, как дверь затряслась и задрожала под натиском гиганта. Конан пожал плечами. Это был конец пути. В комнате не было другой двери и ни одного окна. Воздух и странный, неясный свет очевидно проникали через отверстия в куполе. Он проверил зазубренный край своей сабли, хладнокровно осознавая то, что он оказался в западне. Он сделал все что можно для спасения; когда гигант доберется сюда, выломав дверь, он снова бросится в яростную атаку с бесполезной саблей, но не потому что надеется чегото этим достичь, а потому, что в его натуре было умереть сражаясь. А сейчас не нужно совершать никаких действий, поэтому его спокойствие не было притворным или наигранным.

Взгляд, который он обратил на свою прекрасную спутницу, был таким восхищающимся и пылким, словно он собирался жить еще сотню лет. Он бесцеремонно положил ее на пол, когда закрывал дверь, а сейчас она встала на колени, механически приводя в порядок свои локоны и скудную одежду. В глазах Конана засветилось одобрение и они жадно пожирали ее густые золотые волосы, ее ясные широкие глаза, ее молочную кожу, гладкую и здоровую, плотные округлости ее груди, контуры ее великолепных бедер.

Она издала тихий крик, когда дверь затряслась и засов застонал.

Конан не оглянулся. Он знал, что какоето время дверь еще продержится.

— Они сказали мне, что ты сбежала, — сказал он. — Етшийский моряк сказал мне, что ты прячешься здесь. Как тебя зовут?

— Октавия, — выдохнула она механически. Затем слова полились потоком. Она схватилась за него отчаянными пальцами. — О Митра! Что это за ночной кошмар? Люди… темнокожие люди… один из них поймал меня в лесу и принес сюда. Они привели меня к… к этому… этому созданию. Он сказал мне… Он сказал… Может я сошла с ума? Может, это сон?

Он мельком взглянул на дверь, которая прогнулась внутрь словно от удара тарана.

— Нет, — ответил он. — Это не сон. Эти петли скоро не выдержат. Странно, что дьявол разбивает дверь, словно обычный человек; правда, сила у него дьявольская.

— Ты не можешь убить его? — спросила она, тяжело дыша. — Ты сильный.

Конан был слишком правдивый, чтобы лгать ей.

— Если бы смертный мог убить его, он был бы мертв, — ответил он. — Я затупил свое лезвие о его живот.

Ее глаза потускнели.

— Так значит, ты должен умереть, и я должна… о Митра! — она вскрикнула с неожиданным бешенством. Конан схватил ее за руки, боясь, как бы она сама себя не поранила. — Он сказал мне, что собирается со мной сделать! — прокричала она задыхаясь. — Убей меня! Убей меня своей саблей до того, как он выломает дверь!

Конан поглядел на нее и покачал головой.

— Я сделаю все, что смогу, — сказал он. — Это не много, но я дам тебе шанс проскользнуть мимо него вниз по лестнице. Затем беги к утесам. Я привязал лодку у подножия ступенек. Если ты выберешься из дворца, ты еще можешь спастись. Жители этого города сейчас все спят.

Она уронила свою голову ему на руки. Конан поднял свою саблю и пошел к трещащей двери. Наблюдая за ним нельзя было заметить, что он ожидал неизбежной смерти. В его глазах горел живой огонек; его мускулистая рука крепко обхватила рукоятку сабли. Это был конец.

Петли не выдержали ужасного натиска гиганта и дверь бешено закачалась, удерживаемая только засовами. И эти крепкие стальные прутья сгибались, прогибались в своих гнездах. Конан наблюдал с почти безучастным очарованием, завидуя нечеловеческой силе монстра.

Затем, без всякого предупреждения атака прекратилась. В наступившей тишине Конан услышал другие звуки гдето снаружи дворца — удары крыльев и приглушенный голос, который звучал словно ночной шелест ветра в ветвях. Вскоре опять наступила тишина, но в воздухе появилось какоето новое ощущение. Только развитые варварские инстинкты могли уловить это, но Конан знал, не видя и не слыша этого, что хозяин Дагона не стоит больше за дверью.

Он посмотрел сквозь трещину, которая появилась в стальных дверях. Лестничная площадка была пуста. Он отодвинул покоробившиеся засовы и осторожно приоткрыл прогнувшуюся дверь. Хосатрала не было на лестнице, но далеко внизу он услышал звяканье металлической двери. Он не знал, собирался ли гигант прибегнуть к какомуто колдовству или удалился изза приглушенного голоса, но не стал терять времени на предположения.

Он позвал Октавию и новая нотка в его голосе заставила ее подняться и подойти к нему почти бессознательно.

— Что это? — тяжело сказала она.

— Не будем тратить время на разговоры! — он схватил ее за руку. — Идем! — Возможность предпринимать какието действия преобразовала его; его глаза горели, голос звенел. — Нож! — прошептал он, почти волоча девушку вниз по лестнице. — Волшебное етшийское лезвие! Он оставил его под куполом! Я… — его голос неожиданно замер, когда отчетливая картина пронеслась перед его мысленным взором. Купол примыкал к большой комнате, в которой стоял медный трон… Пот заструился по его телу. Единственный путь к куполу лежал через эту комнату с ее медным троном и тем созданием, что спало на нем.

Но он не колебался. Быстро он спустился по лестнице, пересек комнату, спустился по следующей лестнице и оказался в большом тусклом холле с загадочными портьерами. Они не увидели никаких следов колосса. Остановившись перед дверью с бронзовыми створками, Конан схватил Октавию за плечо и с силой его потряс.

— Послушай! — сказал он. — Я зайду в комнату и закрою дверь. Стой здесь и слушай; если появится Хосатрал, позови меня. Если ты услышишь, что я кричу тебе убираться отсюда, беги так, будто сам Дьявол преследует тебя по пятам… возможно, так оно и будет. Беги от этой двери к другому концу холла, потому что я буду не в состоянии помочь тебе. Я отправляюсь за етшийским ножом!

До того как она попыталась запротестовать, он проскользнул мимо створок двери и закрыл их за собой. Он опустил за собой засов, не заметив, что его можно открыть снаружи. В тусклом мраке он увидел мрачный медный трон; да, чешуйчатая тварь все еще была здесь, заполнив трон своими мерзкими кольцами. Он увидел дверь за троном и понял, что она ведет в купол. Но чтобы добраться до нее, ему нужно преодолеть помост и пройти всего в нескольких футах от самого трона.

Ветерок, пронесшийся над зеленым полом, сделал бы больше шума, чем скользящие ступни Конана. Его глаза приклеились к спящей рептилии, когда он добрался до помоста и стал подниматься по стеклянным ступеням. Змея не шевелилась. Он добрался до двери…

Засов на бронзовых дверях звякнул и Конан еле сдержал страшное ругательство, когда увидел, что Октавия вошла в комнату. Она огляделась вокруг, растерявшись в глубоком полумраке, а он застыл на месте, не смея выкрикнуть предупреждения. Затем она увидела его неясную фигуру и побежала к помосту с возгласами:

— Я хочу пойти с тобой! Я боюсь оставаться самой… о! — Она подняла свои руки с ужасным криком, когда наконец увидела хозяина трона.

Клинообразная голова поднялась с колец и вытянулась в ее сторону на целый ярд, сверкая шеей.

Затем со спокойным, плавным движением она начала медленно сползать с трона, кольцо за кольцом, ее уродливая голова тянулась в сторону парализованной девушки.

В отчаянном прыжке Конан преодолел пространство между ним и троном, размахивая своей саблей. Но змея метнулась с такой ослепительной скоростью, что встретила его высоко в воздухе и обхватила его тело, руки и ноги полудюжиной колец. Когда он упал на помост в попытке проткнуть чешуйчатое тело, его удар оказался наполовину погашенным и ему не удалось этого сделать.

Он начал корчиться на стеклянных ступеньках, выбираясь из одного скользкого кольца за другим. Эти кольца крутились узлами вокруг него, извиваясь, сокрушая, убивая его. Его правая рука была все еще свободной, но ему никак не удавалось нанести смертельный удар. Он знал, что у него будет только одна попытка. С тяжелым стоном он напряг свои мускулы. Его вздутые жилы почти разрывались на висках. Мышцы дрожали от сжимающих узлов. Он поднялся, подняв с собой почти полностью эту сорокафутовую тварь.

Мгновение он качался на широко расставленных ногах, чувствуя, как ребра вжимаются в его органы. В глазах у него потемнело, но сабля все еще мерцала над его головой. Затем она опустилась вниз, проходя сквозь чешую, плоть и позвонки. И там, где был один огромный извивающийся трос, сейчас их было два, извивающихся и трепещущих в смертельной агонии. Конан пошатываясь отошел от их слепых ударов. У него все ныло и кружилась голова, из носа сочилась кровь. Двигаясь ощупью в полумраке, он схватил Октавию и стал трясти ее, пока она не пришла в себя.

— В следующий раз, если я скажу тебе гденибудь остаться, — выдохнул он, — ты должна остаться!

У него так кружилась голова, что он даже не понял, ответила ли она ему. Взяв ее за руку, словно провинившуюся школьницу, он повел ее вокруг отвратительных обрубков, которые все еще скручивались в узлы и петли на полу. Ему показалось, что он услышал гдето вдалеке вопли людей, но в его ушах еще шумело, так что он мог быть в этом уверен.

Дверь поддалась его усилиям. Если Хосатрал разместил здесь змею, чтобы охранять предмет, которого он боялся, очевидно он подумал и о других предосторожностях. Конан был почти уверен, что когда он откроет дверь, на него бросится еще какойнибудь монстр. Но в тусклом свете он увидел только неясные очертания арки наверху, слабое поблескивание слитков золота и мерцающий полумесяц на камне.

Со вздохом облегчения он взял его и не стал больше ничего рассматривать. Конан повернулся и пошел через комнату и через большой холл к удаленной двери, которая как ему казалось, вела наружу. Он оказался прав. Спустя несколько минут он выбрался на молчаливые улицы, наполовину ведя, наполовину неся свою спутницу. Никого не было видно, но за западной стеной были слышны крики и стонущие вопли, заставившие Октавию задрожать. Он повел ее к югозападной стене и без труда обнаружил там каменную лестницу, поднимавшуюся на крепостной вал. В большом холле он захватил веревку от гобелена и сейчас, добравшись до парапета, обвязал петлей мягкий прочный канат вокруг талии девушки и спустил ее на землю. Затем, закрепив один конец вокруг зубца стены, он быстро соскользнул вниз вслед за ней. Для бегства с острова у них был только один путь — лестница на западных утесах. В этом направлении он и заспешил, широко огибая место, с которого доносились крики и звуки страшных ударов.

Октавии казалось, что страшная опасность подстерегает их под прикрытием листьев. Ее дыхание стало тяжелым и она прижалась ближе к своему защитнику. Но сейчас лес молчал, и они не видели ничего угрожающего, пока не выбрались изза деревьев и не увидели фигуру, стоящую на краю утесов.

Джехунгир Ага избежал участи, которая постигла его воинов, когда железный гигант выскочил неожиданно из ворот и начал бить и крушить их, оставляя от них куски плоти и осколки костей. Когда он увидел, что мечи его людей ломаются о сокрушительную силу в образе человека, он понял что их враг — не обыкновенный человек, и убежал прячась за большими деревьями, пока звуки резни не прекратились. Затем он добрался до лестницы, но люди в лодке не остались ждать его.

Они слышали крики, а затем, нервно ожидая, увидели на утесе над ними запачканного кровью монстра, размахивающего своими гигантскими руками в устрашающем триумфе. Больше они не ждали ни секунды. Когда Джехунгир добрался до утесов, они как раз исчезли в тростниковых зарослях за пределами слышимости. Хосатрал ушел — или вернулся в город или отправился в лес на поиски человека, который сбежал от него у городских стен.

Джехунгир как раз собирался спуститься по лестнице и воспользоваться лодкой Конана, когда увидел, как гетьман и девушка вышли изза деревьев. Потрясения, от которых стыла кровь в жилах и чуть не помутился рассудок, не изменили намерений Джехунгира в отношении казацкого главаря. Вид человека, которого он хотел убить, наполнили его чувством удовлетворения. Он удивился, увидев с ним девушку, которую отдал Джелал Хану, но не стал тратить на нее времени. Подняв свой лук, он направил стрелу ему в голову и выстрелил. Конан пригнулся и стрела воткнулась в дерево. Конан рассмеялся.

— Собака! — насмехался он. — Ты не можешь ранить меня! Я родился не для того, чтобы умереть от гирканской стали! Попробуй еще разок, туранская свинья!

Джехунгир больше не пробовал. Это была его последняя стрела. Он поднял свою саблю и самоуверенно двинулся вперед. На нем был остроконечный шлем и сплетенная кольчуга. Конан встретил его на полпути ослепляющим вращением сабли. Изогнутые лезвия встретились, затем отскочили друг от друга и закружились сверкающими кругами, так что взгляд не успевал следить за ними. Наблюдавшая Октавия не видела ударов, а только слышала их звуки. Она увидела как Джехунгир упал и кровь брызнула из его бока, когда сталь киммерийца пробила его кольчугу и проколола спинной хребет.

Но Октавия закричала не изза гибели своего бывшего господина. Ломая висящие сучья, к ним приближался Хосатрал Хел. Девушка не могла бежать; слабый стон сорвался с ее губ, когда ее колени подогнулись и она упала на траву.

Конан, переступив через тело Аги, не попытался убежать. Переложив покрасневшую саблю в свою левую руку, он взял большой етшийский полумесяц. Хосатрал Хел возвышался над ним, его руки поднялись словно кувалды, но когда лезвие засверкало на солнце, гигант неожиданно развернулся.

Но кровь заиграла в жилах Конана и он бросился за ним, размахивая полукруглым лезвием. И оно не раскололось. Оно вошло в тусклый метал тела Хосатрала, как входит обыкновенная сталь в человеческую плоть. Из глубокой раны потекла странная сукровица и Хосатрал закричал, словно погребальный колокол. Его ужасные руки рухнули вниз, но Конан был быстрее, чем лучники Джехунгира, которые погибли под этими устрашающими ударами. Он уклонился и нанес еще один удар и еще один. Хосатрал закружился и пошатнулся; его крики страшно было слушать, словно метал заговорил от боли, словно железо закричало и заревело под пыткой.

Затем, развернувшись, он шатаясь пошел в лес; он шел неверной походкой, продираясь сквозь кусты и отскакивая от деревьев. Хотя Конан преследовал его со всем пылом, стены и башни Дагона показались до того, как человек догнал раненного ножом гиганта.

Затем Хосатрал опять развернулся, рассекая воздух отчаянными ударами, но Конан, яростный как берсерк, на этот раз не стал уклоняться от них. Как пантера атакует затравленного лося, так и он бросился под сокрушающие руки и всадил дугообразное лезвие по рукоятку в то место, где у человека было бы сердце.

Хосатрал крутнулся и упал. Когда он крутился, то имел еще форму человека, но на землю уже упало нечто, на человека совсем непохожее. Там, где должно было быть подобие человеческого лица, лица не было вообще. Его конечности размягчились и утратили свою форму…. Конан, не отступивший перед Хосатралом живым, отскочил от Хосатрала мертвого, отвернув от него свои глаза при виде этого ужасного превращения; в смертельной агонии Хосатрал Хел снова стал той субстанцией, которой удалось тысячелетия тому назад выкарабкаться из первобытного хаоса. Зажав от отвращения рот, Конан отвернулся от этого зрелища; и неожиданно он обнаружил, что остроконечные башни Дагона больше не маячат между деревьев. Все развеялось словно дым — зубчатые стены, зубчатые башни, большие бронзовые ворота, бархат, золото, железо, и темноволосые женщины, и мужчины с бритыми черепами. С исчезновением нечеловеческого интеллекта, который их возродил, они снова превратились в пыль, которой они были в течении многих лет. Только остатки разбитых колон возвышались над разрушенными стенами, да потрескавшиеся мостовые и расколотый купол. Конан снова видел руины Ксапура, какими он их помнил.

Дикий гетьман стоял некоторое время словно статуя, смутно улавливая во всем происходящем фрагмент космической трагедии между тем непостоянным и эфемерным, что называется человечеством, и неуловимыми формами мрака, которые охотятся на него. Затем, когда он услышал свой голос с нотками страха в нем, он вздрогнул, словно очнулся от сна, еще раз мельком взглянул на создание на земле и отправился к утесам, где его ждала девушка.

Она пугливо выглядывала изза деревьев и приветствовала его полусдавленным криком облегчения. Мрачные картины, которые постоянно его преследовали, исчезли.

— Где он? — спросила она.

— Отправился обратно в Ад, откуда он пришел, — бодро ответил он. — Почему ты не спустилась по лестнице и не уплыла на моей лодке?

— Я не могла покинуть… — начала было она, но затем передумала и угрюмо сказала, — мне некуда идти. Гирканцы снова меня поработят, и пираты…

— А как насчет козаков? — предложил он.

— А разве они лучше пиратов? — спросила она презрительно. Восхищение Конана увеличилось при виде того, как быстро она пришла в себя после всех этих страшных переживаний. Ее высокомерие забавляло его.

— Создавалось впечатление, что ты думала именно так в лагере Гори, — ответил он. — Там ты довольно охотно улыбалась.

Ее красные губы скривились от презрения.

— Ты что, думаешь, что я была покорена тобой? Ты думаешь, я могла бы по доброй воле так бесстыдно себя вести перед варваром, который хлещет пиво и обжирается мясом? Мой господин, чье тело лежит здесь, силой принудил меня к этому.

— О! — Конан казалось упал духом. Но затем он рассмеялся с прежним пылом.

— Неважно. Теперь ты принадлежишь мне. Поцелуй меня.

— Ты осмеливаешься просить… — начала она со злостью, но почувствовала, что оказалась прижата к мускулистой груди гетьмана. Она сопротивлялась отчаянно, изо всех своих молодых сил, но он только весело смеялся, пьяный от обладания этим стройным созданием, извивавшимся в его в руках.

Он с легкостью преодолел ее сопротивление, наслаждаясь нектаром ее губ со всей присущей ему необузданной страстью, пока руки боровшиеся против него не ослабли и не обвили его массивную шею. Затем он с улыбкой посмотрел в ее чистые глаза и сказал:

— Почему главарь Свободного Народа не может быть предпочтительней городской туранской собаки?

Она отбросила назад свои желтые локоны. Каждый ее нерв все еще трепетал от огня его поцелуя. Она не убрала свои руки с его шеи.

— Ты считаешь, что ты не хуже Аги? — спросила она с вызовом.

Он засмеялся и зашагал к лестнице, неся ее на руках.

— Вот увидишь, — похвастал он. — Я сожгу Хаварис, чтобы он факелом освещал твой путь в мою палатку.

Дочь Ледяного Гиганта

...И вот затих лязг мечей и топоров. Умолкли крики побоища. Тишина опустилась на окровавленный снег. Белое холодное солнце, ослепительно сверкавшее на поверхности ледников, вспыхивало теперь на погнутых доспехах и поломанных клинках там, где лежали убитые. Мертвые руки крепко держали оружие. Головы, увенчанные шлемами, в предсмертной агонии запрокинули к небу рыжие или золотистые бороды, как бы взывая напоследок к Имиру Ледяному Гиганту, богу народа воинов.

Над кровавыми сугробами и закованными в доспехи телами стояли друг против друга двое. Только они и сохраняли жизнь в этом мертвом море. Над головами их висело морозное небо, вокруг расстилалась бескрайняя равнина, у ног лежали павшие соратники. Двое скользили между ними словно призраки, покуда не очутились лицом к лицу.

Были они высоки ростом и сложены как тигры. Щиты были потеряны, а латы помяты и посечены. На броне и клинках застывала кровь. Рогатые шлемы украшены были следами ударов. Один из бойцов был безбород и черноволос, борода и кудри другого на фоне залитого солнцем снега отсвечивали алым.

– Эй, приятель, – сказал рыжий. – Назовика свое имя, чтобы я мог рассказать своим братьям в Ванахейме о том, кто из шайки Вульфера пал последним от меча Хеймдала.

– Не в Ванахейме, – проворчал черноголовый воин, – а в Валгалле расскажешь ты своим братьям, что встретил Конана из Киммерии!

Хеймдал зарычал и прыгнул, его меч описал смертоносную дугу. Когда свистящая сталь ударила по шлему, высекая сотни голубых искр Конан зашатался и перед глазами его поплыли красные круги. Но и в таком состоянии он сумел изо всех сил нанести прямой удар. Клинок пробил пластины панциря, ребра и сердце – рыжий боец пал мертвым к ногам Конана.

Киммериец выпрямился, освобождая меч, и почувствовал страшную слабость. Солнечный блеск на снегу резал глаза как нож, небо вокруг стало далеким и тусклым. Он отвернулся от побоища, где золотобородые бойцы вместе со своими рыжими убийцами покоились в объятиях смерти. Ему удалось сделать лишь несколько шагов, когда потемнело сияние снежных полей. Он внезапно ослеп, рухнул в снег и, опершись на закованное в броню плечо, попытался стряхнуть пелену с глаз – так лев потрясает гривой.

... Серебристый снег пробил завесу мрака и зрение начало возвращаться к Конану. Он поглядел вверх. Чтото необычное, чтото такое, чему он не мог найти ни объяснения, ни названия, произошло с миром. Земля и небо стали другого цвета. Но Конан и не думал об этом: перед ним, качаясь на ветру, словно молодая береза, стояла девушка. Она казалась выточенной из слоновой кости и была покрыта лишь муслиновой вуалью. Ее изящные ступни словно бы не чувствовали холода. Она смеялась прямо в лицо ошеломленному воину, и смех ее был бы слаще шума серебристого фонтана, когда бы не был отравлен ядом презрения.

– Кто ты? – спросил киммериец. – Откуда ты взялась?

– Разве это важно? – голос тонкострунной арфы был безжалостен.

– Ну, зови своих людей, – сказал он, хватаясь за меч. – Силы покинули меня, но моя жизнь вам дорого обойдется. Я вижу, ты из племени ванов.

– Разве я это сказала?

Взгляд Конана еще раз остановился на ее кудрях, которые сперва показались ему рыжими. Теперь он разглядел, что не были они ни рыжими, ни льняными, а подобными золоту эльфов – солнце горело на них так ярко, что глазам было больно. И глаза ее были ни голубые, ни серые, в них играли незнакомые ему цвета. Улыбались ее пухлые алые губы, и вся она, от точеных ступней до лучистого вихря волос была подобна мечте. Кровь бросилась в лицо воину.

– Не знаю, – сказал он, – кто ты – врагиня ли из Ванахейма или союзница из Асгарда. Я много странствовал, но не встречал равной тебе по красоте. Золото кос твоих ослепило меня... Таких волос я не видел и у прекраснейших из дочерей Асгарда, клянусь Имиром...

– Тебе ли поминать Имира, – с презрением сказала она. – Что ты знаешь о богах снега и льда, ты, ищущий приключений между чужих племен пришелец с юга?

– Клянусь грозными богами моего народа! – в гневе вскричал Конан. – Пусть я не золотоголовый ас, но нет равного мне на мечах! Восемь десятков мужей погибло сегодня на моих глазах. Лишь я один остался в живых на поле, где молодцы Вульфера повстречали волчью стаю Браги. Скажи, дева, видела ли ты блеск стали на снегу или воинов, бредущих среди льдов?

– Видела я иней, играющий на солнце, – отвечала она. – Слышала шепот ветра над вечными снегами.

Он вздохнул и горестно покачал головой.

– Ньорд был должен присоединиться к нам перед битвой. Боюсь, что он со своим отрядом попала в ловушку. Вульфер и его воины мертвы... Я думал, что на много миль вокруг нет ни одного селения – война загнала нас далеко. Но не могла же ты прийти издалека босяком. Так проводи меня к своему племени, если ты из Асгарда, ибо я слаб от ран и борьбы.

– Мое селение дальше, чем ты можешь себе представить, Конан из Киммерии, – рассмеялась дева.

Она раскинула руки и закружилась перед ним, склонив голову и сверкая очами изпод длинных шелковистых ресниц.

– Скажи, человек, разве я не прекрасна?

– Ты словно заря, освещающая снега первым лучом, – прошептал он и глаза его запылали, как у волка.

– Так что же ты не встаешь и не идешь ко мне? Чего стоит крепкий боец, лежащий у моих ног? – в речи ее он услышал безумие. – Тогда ложись и подыхай в снегу, как эти болваны, черноголовый Конан. Ты не дойдешь к моему жилищу.

С проклятием Конан вскочил на ноги. Его покрытое шрамами лицо исказила гримаса. Гнев опалил ему душу, но еще жарче было желание – кровь пульсировала в щеках и жилах. Страсть сильнейшая чем пытка охватила его, небо стало красным. Безумие обуяло воина, и он забыл об усталости и ранах.

Не говоря ни слова, он засунул окровавленный меч за пояс и бросился на нее, широко расставив руки.

Она захохотала, отскочила и бросилась бежать, оглядываясь через плечо и не переставая смеяться. Конан помчался за ней, глухо рыча.

Он забыл о схватке, о латниках, залитых кровью, о Ньорде и его людях, не поспевших к сражению. Все мысли устремились к летящей белой фигурке. Они бежали по ослепительной снежной равнине. Кровавое поле осталось далеко позади, но Конан продолжал бег со свойственным его народу тихим упорством. Его обутые железом ноги глубоко проваливались в снег. А девушка танцевала по снежному насту как перышко и следов ее ступней нельзя было различить на инее. Холод проникал под доспехи разгоряченного воина и одежду, подбитую мехом, но беглянка в своей вуали чувствовала себя словно среди пальмовых рощ юга. Все дальше и дальше устремлялся за ней Конан, изрыгая чудовищные проклятия.

– Не уйдешь! – рычал он. – Попробуй заманить меня в засаду я поотрубаю головы твоим сородичам! Попробуй спрятаться – я горы расшибу и пойду за тобой даже в преисподнюю!

Издевательский смех был ему ответом.

Она увлекала его все дальше в снежную пустыню. Шло время, солнце стало клониться к земле и пейзаж на горизонте стал другим. Широкие равнины сменились невысокими холмами. Далеко на севере Конан увидел величественные горные вершины, отсвечивающие в лучах заходящего светила голубым и розовым. В небе горело полярное сияние. Да и сам снег отливал то холодной синевой, то ледяным пурпуром, то вновь становился позимнему серебряным. Конан продолжал бег в этом волшебном мире, где единственной реальностью был танцующий на снегу белый силуэт, все еще недосягаемый.

Он уже ничему не удивлялся – даже когда двое великанов преградили ему дорогу. Пластины из панцирей заиндевели, на шлемах и топорах застыл лед. Снег покрывал их волосы, бороды смерзлись, а глаза были холодны, как звезды на небосклоне.

– Братья мои! – воскликнула девушка, пробегая между ними. – Смотрите – я привела к вам человека! Вырвите его сердце покуда оно бьется, и мы возложим его на жертвенник нашего отца!

Гиганты зарычали – словно айсберги столкнулись в океане. Они взметнули сверкающие топоры, когда киммериец бросился на них. Заиндевевшее лезвие блеснуло перед ним, на миг ослепив, но он ответил выпадом и клинок пробил ногу противника повыше колена. С криком упал он на снег, но удар другого великана поверг Конана. Воина спасла броня, хотя плечо и онемело. И увидел Конан, как над возвысилась на фоне холодного неба огромная, словно бы высеченная изо льда фигура. Топор ударил – и вонзился в снег, потому что варвар откатился в сторону и вскочил на ноги. Великан зарычал и вновь поднял топор, но клинок Конана уже засвистел в воздухе. Колени великана подогнулись и он медленно опустился в снег, обагренный кровью из рассеченной шеи.

Конан огляделся и увидел девушку, смотревшую на происходящее расширенными от ужаса глазами.

Капли крови стекали с его плеча, и грозно вскричал Конан:

– Зови остальных своих братьев! Их сердца я брошу на поживу полярным волкам! Тебе не уйти!

В страхе она бросилась вперед – без смеха, без оглядки, без памяти. Варвар мчался изо всех сил, но расстояние между ними все увеличивалось.

Конан стиснул зубы так, что кровь пошла из десен, и ускорил бег. И вот между ними осталось не более ста шагов.

Бежать ей было все трудней, и он уже слышал ее тяжелое дыхание. Чудовищная выносливость варвара победила.

Адский огонь, который она разожгла в дикой душе Конана, разгорелся в полную силу. С нелюдским ревом он настиг ее и она, защищаясь вытянула руки вперед. Он отшвырнул меч и сжал девушку в объятиях. Тело ее дугой изогнулось в его железных руках. Золотистые волосы ослепляли Конана, а плоть ее, гладкая и холодная, казалась выточенной из обжигающего льда.

– Да ты ледышка! – бормотал он. – Я согрею тебя огнем моей крови!

В отчаянном усилии она освободилась и отскочила назад, оставив в его кулаке обрывок вуали. Золотистые волосы ее растрепались, грудь тяжело вздымалась, и Конана еще раз поразила ее нечеловеческая красота.

Она воздела руки к звездам на небосклоне, и голос ее навсегда запечатлелся в памяти Конана:

– Имир, отец мой, спаси!

Воин протянул руки, чтобы схватить ее, и тут словно бы раскололась ледяная гора. Небо заполыхало холодным огнем, и был он так ослепителен, что киммериец зажмурился. Огонь этот охватил тело девушки. И она исчезла.

Высоко над его головой колдовские светила кружились в дьявольском танце. За дальними горами прокатился гром, словно проехала гигантская боевая колесница и огромные кони высекли своими подковами искры из ледяной дороги.

А потом зарево, белые вершины и сияющее небо закачались перед глазами Конана. Тысячи огненных шаров рассыпались каскадами брызг, а небосвод закружился, как гигантское колесо, сыплющее звездным дождем.

Волной поднялась земля изпод его ног, и киммериец рухнул в снег, ничего уже не видя и не слыша.

... Он почувствовал присутствие жизни в этой темной и холодной вселенной, где солнце давнымдавно погасло. Ктото безжалостно тряс его тело и сдирал кожу со ступней и ладоней. Конан зарычал от боли и попытался нашарить меч.

– Он приходит в себя, Хорса, – раздался голос. – Давайка поживей растирай ему руки и ноги – может, он еще сгодится в бою!

– Никак не разжать левую руку, – сказал другой. – Чтото он в ней держит.

Конан открыл глаза и увидел бородачей, склонившихся над ним. Его окружали высокие золотоволосые воины в латах и мехах.

– Конан! – воскликнул один из них. – Никак ты живой!

– Клянусь Кромом, Ньорд, – простонал Конан. – Или я живой, или вы все уже в Валгалле.

– Мыто живые, – ответил ас, продолжая растирать ступни Конана. – Не смогли соединиться с вами потому, что пришлось прорубаться через засаду. Тела еще не успели остыть, когда мы пришли на поле. Тебя не было среди павших, и мы пошли по следу. Клянусь Имиром, Конан, почему тебя понесло в полярную пустыню? Долго шли мы за тобой, и, клянусь Имиром, найти не надеялись – поземка уже заметала следы...

– Не поминай Имира слишком часто, – сказал один из бойцов. – Это ведь его владения. Старики говорят, вон между теми вершинами.

– Я видел деву, – прошептал Конан. – Мы встретились с людьми Браги на равнине. Сколько времени дрались – не знаю. В живых остался только я. Я ослабел и замерз, и весь мир вокруг переменился – теперьто я вижу, что все попрежнему. Потом появилась дева и стала увлекать меня за собой. Она была прекрасна, словно холодные огни ада. Тут напало на меня какоето безумие и забыл я все на свете, помчался за ней... Вы видели ее следы? Видели великанов в ледяной броне, сраженных мной?

Ньорд покачал головой.

– Только твои следы были на снегу, Конан.

– Значит, я рехнулся, – сказал киммериец. – Но я видел девушку, плясавшую нагишом на снегу так же ясно, как вижу вас. Она была уже в моих руках, но сгинула в ледяном пламени...

– Он бредит, – прошептал Ньорд.

– О нет! – воскликнул старик с горящими глазами. То была Атали – дочь Имира Ледяного Гиганта. Она приходит к тем, кто умирает на поле битвы. Когда я был юным, то видел ее, валяясь полумертвым на кровавом поле Вольфравен. Она кружилась среди трупов, тело ее было подобно слоновой кости, а волосы сияли золотом в лунном свете. Я лежал и выл, как подыхающий пес, потому что у меня не было сил поползти за ней. Она заманивает бойцов с поля сражения в ледяную пустыню, чтобы ее братья могли принести их неостывшие сердца в жертву Имиру. Точно говорю вам, Конан видел Атали, дочь Ледяного Гиганта!

– Ха! – воскликнул Хорса. – Старина Горм в молодые годы повредился умом, когда ему проломили башку в сражении. Конан просто бредил после жестокой сечи. Гляньтека, во что превратился его шлем! Любого из этих хватит, чтобы выбить из головы всякий ум. Он бежал по снегу за призраком. Ты ведь южанин, откуда тебе знать об Атали?

– Может, ты и прав, – сказал Конан. – Но струхнул изрядно.

Он умолк и уставился на свою левую ладонь. Он поднял ее вверх, и в наступившей тишине воины увидели обрывок материи, сотканной из таких тонких нитей, каких не прядут на земных веретенах.

«Раз в столетье рождается ведьма»

Потом Конан пиратствовал в южных морях, оттуда попал в землю Шем. Там, среди небольших пограничных городовгосударств, его воинское умение высоко ценилось, и был он близок к королевской короне как спаситель принцессы Ясмелы из Корая. Но киммериец предпочел свободу и ринулся на поиски приключений в гиборийские державы. Вместе с другими безработными наемниками он основал Вольницу, которая тревожила границы королевства Кот, Заморы и Турана, потом подался на запад в степи и присоединился к мунганам, конным грабителям, жившим на казачий манер. И, наконец, спасаясь от разгневанных туранцев, он возглавил дворцовую гвардию королевы Тарамис в Кауране.

1

Тарамис, королева Каурана, пробудилась от тревожного сна. Окружающая ее могильная, звенящая в ушах тишина не походила на обычный покой ночного дворца – скорее на покой мрачных подземелий.

Она удивилась тому, что свечи в золотых подсвечниках гасли. Сквозь стекла в серебряных переплетах пробивался звездный свет, но он был слишком слаб, чтобы развеять мрак спальни.

В темноте Тарамис заметила светящуюся точку, и она приковала к себе все внимание королевы. Свет, исходивший из нее, становился все ярче и ярче и осветил обитые шелком стены. Тарамис приподнялась и увидела, что перед ней вырисовываются очертания человеческой головы. Пораженная королева хотела крикнуть людей, но ни одного звука не вырвалось из ее пересохшей гортани. Черты призрака становились все отчетливей: гордо запрокинутая голова, увенчанная копной черных волос. Королева замерла: перед ней было ее собственное лицо! Словно бы она гляделась в зеркало – правда, кривое. Таким жестоким и хищным было выражение этого лица.

– О Иштар! – прошептала Тарамис. – Я околдована!

К ее ужасу отражение ответило голосом, подобным сладкому яду:

Околдована? Нет, милая сестричка, это не колдовство!

– Сестричка? – сказала королева. – У меня нет сестры!

– И никогда не было? – поинтересовался голос. – Неужели у тебя никогда не было сестрыблизняшки с таким же тонким телом, равно чувствительным и к пыткам, и к поцелуям?

– Да, когдато у меня была сестра, – ответила Тарамис, все еще считая это кошмарным сном. – Но она умерла...

Прекрасное лицо во тьме исказилось гримасой столь ужасной, что королева отпрянула – ей показалось, что черные локоны со змеиным шипением поднимаются над мраморным челом призрака.

– Ты лжешь! – выдохнули алые искривленные губы. – Она не умерла! Ты дура! Но довольно маскарада – гляди на здоровье.

Свечи в золотых подсвечниках внезапно зажглись – словно светящаяся змейка проскользнула по стенам. Тарамис задрожала и съежилась в изголовье покрытого шелком ложа, глаза ее расширились и с ужасом глядели на фигуру, возникшую из мрака. Казалось, что стоит перед ней вторая Тарамис, сходная с королевой в каждой жилке тела, но как бы охваченная злым демоном. Ярость и мстительность горели в глазах дикой кошки, жестокость таилась в изгибе сочных пунцовых губ, каждое движение тела словно бы бросало вызов. И волосы были уложены так же, как у королевы, и на ногах такие же золоченные сандалии...

– Кто ты? – пересохшими губами прошептала Тарамис. – Объясни, как ты сюда попала, или я прикажу слугам позвать стражу!

– Кричикричи, пусть хоть стены рухнут, – отвечала незваная гостья. – Слуги твои не проснутся до утра, даже если весь дворец сгорит. И гвардейцы не услышат твоего визга – я отослала их из этого крыла дворца.

– Что ты сказала? – воскликнула оскорбленная Тарамис. – Кто кроме меня осмеливается приказывать моим гвардейцам?

– Я, милая сестричка! Как раз перед тем, как войти сюда. Они подумали, что это их любимая повелительница. Ха! Я удачно сыграла эту роль! С каким царственным величием, с какой неотразимой женственностью держалась я с этими бронированными болванами...

Тарамис почувствовала, что какието грозные и загадочные события сжимают кольцо вокруг нее.

– Кто ты? – крикнула она в отчаянии. – Зачем ты пришла? Что это за бред?

– Кто я? – в ласковом голосе сквозило шипение кобры. Незнакомка наклонилась к ложу, крепко схватила королеву за плечи и заглянула ей в глаза. Взгляд этот парализовал Тарамис.

– Дура! – взвизгнула гостья. – И ты еще спрашиваешь? И ты еще гадаешь? Я же Саломея!

– Саломея! – воскликнула Тарамис и волосы зашевелились у нее на голове, когда это имя обрело смысл. – Я думала, что ты умерла сразу же после рождения...

– Многие так думали, – сказала та, что назвалась Саломеей. – Меня унесли умирать в пустыню – будьте вы все прокляты! Беспомощного плачущего ребенка, еле живого! А знаешь, почему меня обрекли на смерть?

– Я слышала... Мне рассказывали...

Саломея захохотала и разорвала тунику на груди. Как раз между двумя тугими полушариями виднелось странное родимое пятно в виде красного, как кровь, полумесяца.

– Ведьмин знак! – Тарамис отпрянула.

– Он самый! – Полный ненависти хохот был острым, как лезвие кинжала. – Проклятие царствующего дома Каурана! До сих пор на торговых площадях наивные глупцы рассказывают эти байки о том, как первая в нашем роду королева сошлась с повелителем тьмы и понесла от него дочь, имя которой помнят и по сей день. И с тех пор каждые сто лет появляется в аскаурийской династии девочка с алым полумесяцем. «Раз в столетие да рождается ведьма» – так звучит древнее проклятие. И оно сбывается! Некоторых из нас убивали при рождении – так хотели поступить и со мной. Другие оставались жить ведьмами – гордые дочери Каурана, меченные адским полумесяцем на мраморном теле, и каждая из них звалась Саломеей! Всегда была и всегда будет появляться ведьма Саломея. Даже если сойдут с полюсов вечные льды, чтобы обратить мир в прах, даже если заново возродятся царства земные – все равно будут ходить по свету царственной походкой Саломея, и будут чары ее порабощать мужчин, и будут по ее капризу отрубать головы мудрейшим!

– Но ты... Ты...

– Что я? – глаза ведьмы загорелись зеленым огнем. – Меня вывезли далеко за город и бросили в горячий песок, на солнцепек, и уехали, оставив плачущее дитя на растерзание стервятникам и шакалам. Но жизнь не покинула меня, ибо источник ее таится в таких безднах, которых и представить не может ум человеческий.

Шли часы, солнце палило нещадно – а я жила. И я помню, хоть и смутно, эти муки.

Потом появились верблюды и желтолицые люди, говорившие на странном наречии. Они сбились с караванной тропы. Их вожак увидел меня и знак на моей груди.

И он взял меня на руки и спас мне жизнь.

Это был чародей из далекого Кхитая, возвращавшийся из странствий по Стигии. Он взял меня с собой в город Пойкан, где пурпурные купола висят над зарослями бамбука. Там я выросла, постигая его науки. Годы не ослабили могущества моего наставника, и научил он меня многому...

Она прервалась, загадочно улыбнулась и продолжала:

– В конце концов он прогнал меня и сказал, что я заурядная колдунья, не способная управлять могучими силами. Он добавил, что собрался сделать меня владычицей мира, но я всегонавсего «проклятая вертихвостка». Ну и что? Мне вовсе не улыбалось сидеть одной в Золотой Башне, часами всматриваться в магический кристалл, бесконечно повторять заклинания, начертанные кровью девственницы на змеиной коже, а от замшелых книг меня просто тошнило. Учитель сказал, что я земная нежить и не сумею постичь космическую магию. Что ж – все, что я желаю, можно найти и на земле – власть, блеск, роскошь, красивых любовников и послушных рабынь. Заодно он рассказал мне и о моем детстве, и о проклятии. Вот я и вернулась, чтобы взять то, на что имею равное с тобой право.

– Что это значит? – оскорбленная Тарамис вскочила. – Неужели ты полагаешь, что, заморочив головы слугам и стражникам, получила права на корону Каурана? Помни, что королева здесь я! Конечно, ты будешь иметь все, что положено принцессе крови, но...

Саломея злобно засмеялась.

– Как ты щедра, милая сестричка! Но прежде чем облагодетельствовать меня, будь любезна, объясни, что это за войско стоит лагерем за городской стеной?

– Это шемитынаемники. Ими командует Констанций, вельможа из королевства Кот.

– А что их привело в наши пределы?

Тарамис почувствовала в тоне сестры издевку, но отвечала с королевским достоинством:

– Констанций обратился к нам с просьбой пропустить его солдат через нашу землю в Туран. Он поручился за войско своей головой, и, покуда солдаты находятся в границах королевства, будет оставаться моим заложником.

– Неужели нынче утром этот витязь не просил твоей руки?

Тарамис гневно глянула на сестру:

– Откуда ты знаешь?

Ведьма пожала плечами и спросила:

– Можно ли поверить, что ты отказала такому красавцу?

– Разумеется! – ответила Тарамис. – Неужели ты, принцесса крови, могла подумать, что королева Каурана даст иной ответ? Чтобы я вышла за бродягу с руками по локоть в крови, которого с позором изгнали с родной земли, за главаря банды наемных убийц и грабителей? Мне не следовало вообще впускать этих чернобородых мясников в пределы Каурана. Но ведь он заточен в Южной башне, и мои гвардейцы зорко его стерегут. Завтра я прикажу, чтобы его орда покинула королевство, а он будет в заложниках до тех пор, пока не уйдет последний солдат. Наши воины сейчас не патрулируют по городу, но я предупредила Констанция, что он головой поплатится за любой вред, причиненный землепашцам и пастухам!

– И Констанций вправду томится в Южной башне? – допытывалась Саломея.

– Я же сказала! Почему ты спрашиваешь?

Саломея хлопнула в ладоши и воскликнула голосом, полным жестокого торжества:

– Королева приглашает тебя на прием, Сокол!

Открылись раззолоченные двери, и в покой шагнул рослый воин. При виде его Тарамис воскликнула с гневом и удивлением:

– Констанций, как посмел ты войти сюда?

– Да, это я и есть, ваше величество! – пришелец опустил голову в глумливом поклоне. Черты его лица и вправду напоминали хищную птицу. И красота его была хищной. Лицо его было опалено солнцем, черные, как воронье крыло, волосы зачесаны назад. Он был одет в черный камзол и высокие сапоги – обычный походный наряд, местами даже носивший следы ржавчины от панциря.

Подкрутив усы, наемник оглядел вжавшуюся в угол кровати королеву с такой бесцеремонностью, что она содрогнулась.

– Клянусь Иштар, Тарамис, – сказал он ласково. – Ночная рубашка тебе больше к лицу, чем королевский наряд. Да, черт возьми, эта ночь начинается совсем неплохо!

Ужас мелькнул в глазах Тарамис: она сразу поняла, что Констанций не отважился бы на такое оскорбление ни с того ни с сего.

– Безумец! – сказала она. – Пусть в этой комнате я в твоей власти, но тебе не уйти от мести моих слуг – они на клочки разорвут тебя, если посмеешь меня коснуться! Попробуй, если жизнь тебе не дорога!

Констанций расхохотался, но Саломея остановила его:

– Довольно шутить, перейдем к делу. Послушай, милая сестрица. Это я послала Констанция в твою землю, потому что решила занять престол. А для своих целей выбрала Сокола, потому что он начисто лишен качества, именуемого у людей добродетелью.

– Дивлюсь твоей доброте, госпожа! – иронически усмехнулся Констанций и поклонился.

– Я послала его в Кауран. А когда его люди встали лагерем под стенами и сам он направился во дворец, прошла в город через Западные ворота – стерегущие их болваны решили, что это ты возвращаешься с вечерней прогулки.

Щеки Тарамис вспыхнули, гнев возобладал над королевским достоинством.

– Ты змея! – крикнула она.

Саломея усмехнулась и продолжала:

– Они, конечно, удивились, но впустили меня без слова. Точно так же я прошла во дворец и приказала стражникам, стерегущим Констанция, удалиться. Потом пришла сюда, а по дороге успокоила твою служанку...

Тарамис побледнела и спросила дрожащим голосом:

– Слушай! – Саломея гордо откинула голову и показала на окно. Сквозь толстые стекла все же доносилась поступь отрядов, лязг оружия и доспехов. Приглушенные голоса отдавали команды на чужом языке, сигналы тревоги мешались с испуганными криками.

– Люди проснулись и немало удивились, – ядовито сказал Констанций. – Неплохо бы, Саломея, пойти успокоить их.

– Отныне зови меня Тарамис, – ответила ведьма. – Нам нужно привыкать к этому...

– Что вы сделали? – закричала королева. – Что вы еще сделали?

– Ах, я совсем забыла тебе сказать, что приказала страже отпереть ворота. Они удивились, но не ослушались. И вот армия Сокола входит в город!

– Дьявольское отродье! – воскликнула Тарамис. – Ты воспользовалась нашим сходством и обманула людей! О Иштар! Мой народ сочтет меня предательницей! О, я выйду сейчас к ним...

С ледяным смехом Саломея схватила ее за руки и толкнула назад. Молодое и крепкое тело королевы оказалось беспомощным против тоненьких рук Саломеи, наполненных нелюдской силой.

– Констанций, тебе знакома дорога из дворца в подземелье? – спросила ведьма и, видя, что Констанций согласно кивнул, продолжала:

– Вот и хорошо. Возьми эту самозванку и запрячь в самую глубокую темницу. Стража там усыплена зельем – я позаботилась об этом. Пока они не очнулись, пошли когонибудь перерезать им глотки. Никто не должен знать, что произошло нынче ночью. Отныне я Тарамис, а она – безымянная, забытая богами и людьми узница подземелья.

Констанций улыбнулся, открыв ряд крупных белых зубов.

– Дела наши идут неплохо. Надеюсь, ты не откажешь мне в небольшом развлечении, прежде чем эта шалунья попадет в камеру?

– Я тебе не запрещаю. Вразуми эту злючку, если охота.

Саломея толкнула сестру в объятия Констанция и с торжествующей улыбкой покинула спальные покои.

Она еще раз улыбнулась, когда услышала, проходя длинным коридором, высокий отчаянный крик.

2

Одежда молодого воина была покрыта засохшей кровью, потом и пылью. Кровь продолжала сочиться из глубокой раны в бедре, из порезов на груди и руках. Капли пота выступили на его искаженном яростью лице, пальцы терзали покрывало постели.

– Она, верно спятила! – снова и снова повторял он. – Все это как дурной сон! Тарамис, любимица народа, продает нас этому дьяволу! О Иштар, лучше бы меня убили! Лучше пасть в бою, чем знать, что королева предала свой народ!

– Лежи спокойно, Валерий, – умоляла девушка, перевязывавшая ему раны. – Ну, дорогой, успокойся! Ты разбередишь раны, а я не успела еще сбегать за лекарем...

– Не делай этого! – сказал раненый юноша. – Чернобородые дьяволы Констанция будут обыскивать все дома в поисках раненых кауранцев и прикончат всех, кто пытался дать им отпор. О Тарамис, как могла ты предать людей, обожествлявших тебя!

Валерий откинулся на ложе, содрогаясь от гнева, а испуганная девушка обхватила его голову руками и прижала к груди, умоляя успокоиться.

– Лучше смерть, чем позор, ставший уделом Каурана, – стонал Валерий. – Неужели ты все это видела, Игва?

– Нет, милый, – ее нежные чуткие руки снова принялись обихаживать раны. – Я проснулась от шума битвы на улице. Выглянула в окно и увидела, что шемиты убивают наших, а потом ты постучал в дверь – еле слышно...

– Я был уже на пределе, – пробормотал Валерий. – Упал в переулке возле дома и не могу подняться, хоть и знаю, что тут меня быстро разыщут. Клянусь Иштар, я уложил троих! Они уже не осквернят своими лапами мостовых Каурана – их сердца пожирает нечисть в преисподней!

Я не был на стенах, когда шемиты вошли в город. Я спал в казарме вместе с другими свободными от службы ребятами. На рассвете вбежал наш командир, бледный, при мече и в доспехах. «Шемиты в городе, – сказал он. – Королева вышла к Южным воротам и приказала их впустить. Я этого не понимаю, да и никто не понимает, но приказ я слышал своими ушами и мы, как водится, подчинились. У меня новое распоряжение – собраться на площади перед дворцом. Построиться у казарм в колонны и без амуниции двигаться на площадь. Только Иштар ведает, что все это означает, но таков приказ королевы».

Когда мы вышли на площадь, шемиты уже были наготове. Они выстроились в каре – десять тысяч вооруженных бронированных дьяволов, а горожане выглядывали из окон и дверей. Улицы, ведущие к площади, заполнялись ошарашенными людьми. Тарамис стояла на ступенях дворца на пару с Констанцием, а тот крутил усы, словно толстый котяра, слопавший птичку. Перед ступенями стояли шеренгой полсотни шемитских лучников, хотя это место королевской гвардии. Но гвардейцы стояли среди нас и тоже ничего не понимали. Зато они, вопреки приказу, пришли во всеоружии.

Тарамис обратилась к нам и сказала, что повторно обдумала предложение Констанция – хотя еще вчера при всем дворе отказала ему – и порешила объявить его королевским супругом. И ни слова о предательском вторжении шемитов. Сказала только, что у Констанция достаточно умелых воинов, так что кауранская армия отныне не нужна и будет распущена.

И повелела нам разойтись по домам с миром.

Послушание королям у нас в крови. Но ее слова так потрясли нас, что мы онемели и сломали строй. А когда повелели сложить оружие и гвардейцам, вперед неожиданно вышел их капитан, Конан. Люди говорят, что этой ночью он службы не нес и крепко набрался. Но сейчас он был в полном уме: приказал гвардейцам не двигаться без его команды, и они подчинились ему, а не королеве.

Потом он взошел на ступени, поглядел на Тарамис и воскликнул: «Да это не королева, не Тарамис перед вами, а демон в ее обличье!».

И начался настоящий ад. Не знаю, что послужило сигналом – кажется, ктото из шемитов замахнулся на Конана и мертвым пал на ступени. Сейчас же площадь стала полем сражения – шемиты схватились с гвардией, но и их копья и стрелы поразили также немало безоружных кауранцев. Некоторые из нас, схватив, что под руку попало, дали отпор, сами не зная, за кого сражаясь. Нет, не против Тарамис, клянусь – против Констанция и его чертей!

Народ не знал, чью сторону принять. Толпа моталась тудасюда, словно перепуганный лошадиный табун. Но на победу нам рассчитывать не приходилось – без брони, с парадными побрякушками вместо боевого оружия... Гвардейцы построились в каре, но их было всего пять сотен. Кровавый урожай собрала гвардия, прежде чем погибнуть, но исход был предрешен.

Что же делала Тарамис? Она спокойно стояла на ступенях и Констанций приобнял ее за талию. Она заливалась смехом, словно злая колдунья! О боги! Это безумие, безумие...

Никогда я не видел человека, равного в бою Конану. Он встал у дворцовой стены и вскоре перед ним была куча порубленных тел в половину его роста. В конце концов они одолели его – сотня против одного. Увидел, что он упал – и мир перевернулся перед моими глазами. Констанций приказал взять его живым, покручивал усы и улыбка у него была самая подлая...

...Именно такая улыбка была у Констанция и сейчас.

Предводитель шемитов возвышался на коне, окруженный скопищем своих людей – коренастых, закованных в броню, с иссинячерными бородами и крючковатыми носами. Заходящее солнце играло на их остроконечных шлемах и серебристой чешуе панцирей. Примерно в миле отсюда, среди буйно зеленеющих лугов, виднелись башни и стены Каурана.

На обочине караванной дороги был вкопан массивный крест. К кресту был прибит железными гвоздями человек.

Всю одежду его составляла набедренная повязка, а сложение было воистину богатырским. Капли смертного пота выступили на лбу и могучем торсе распятого, из пробитых ступней и ладоней лениво сочилась кровь, но глаза под черной гривой волос горели диким голубым огнем.

Констанций глумливо поклонился и сказал:

– Весьма сожалею, капитан, что не смогу присутствовать при твоем издыхании – у меня есть дела в городе. Оставлю тебя твоей собственной судьбе. Не могу же я заставить ждать нашу прелестную королеву. Тобой займутся вон те красавцы, – он указал на небо, где черные силуэты неустанно выписывали широкие круги.

– Если бы не они, то такой крепкий дикарь мог бы прожить на кресте и несколько дней. Так что пусть оставит тебя всякая надежда, хотя я даже не поставлю охрану. Глашатаи объявили по городу, что всякий, кто попытается снять твое живое или мертвое тело с креста, будет заживо сожжен со всей родней. А слово мое в Кауране нынче надежнее всякой стражи. К тому же при солдатах стервятники не слетятся...

Констанций подкрутил усы и, глядя Конану прямо в глаза ехидно улыбнулся:

– Ну, капитан, желаю удачи! Я вспомню о тебе в ту минуту, когда Тарамис окажется в моих объятиях.

Кровь снова брызнула из пробитых ладоней жертвы. Кулаки, огромные, как ковриги хлеба, сомкнулись на шляпках гвоздей, заиграли мышцы на могучих плечах и Конан, выгнувшись вперед, плюнул в лицо Констанцию. Тот рассмеялся, вытер плевок и поворотил коня.

– И ты вспомни обо мне, когда грифы начнут тебя терзать, – бросил он через плечо. – Стервятники в пустыне прожорливы. Случалось мне видеть, как человек висел на кресте часами – с выбитыми глазами, с оголенным черепом и без ушей, прежде чем кривые клювы обрывали нить его жизни.

И, не оглядываясь больше, погнал коня в сторону города – стройный, ловко сидящий в седле, в сверкающих доспехах. Рядом скакали его могучие бородачи, поднимая дорожную пыль.

Смеркалось. Вся округа, казалось, вымерла. На расстоянии, доступном взгляду, не было ни единой души. Для распятого капитана Кауран, что был всего лишь в миле, мог с таким же успехом находиться в далеком Кхитае или существовать в другом столетии.

Конан стряхнул пот со лба и обвел мутнеющим взором такие знакомые места. По обе стороны от города и за ним тянулись пышные луга, стояли виноградники, мирно паслись стада. На горизонте виднелись селения. Ближе, на югозападе, серебристый блеск обозначал русло реки, за которой сразу же начиналась пустыня и тянулась до бесконечности.

Конан оглядывал раскинувшиеся вокруг просторы, как ястреб, попавший в силок, смотрит в небо. Загорелое тело киммерийца блестело в лучах заходящего солнца. Гневная дрожь охватывала варвара, когда он бросал взгляд на башни Каурана. Этот город предал его, запутал в интригах – и вот он висит на деревянном кресте, словно заяц, прибитый к стволу дуба метким копьем.

Неуемная жажда мести затмевала все другие мысли. Проклятия лились из Конана сплошным потоком. Вся вселенная сейчас для него заключалась в четырех железках, ограничивших его свободу и жизнь. Вновь, как стальные канаты, напряглись могучие мышцы, и пот выступил на посеревшем теле киммерийца, когда он, используя плечи как рычаги, попробовал вытянуть из креста длинные гвозди. Тщетно – они забиты как следует. Тогда он попытался содрать ладони сквозь шляпки, и не дикая боль остановила его, но безнадежность. Шляпки были слишком толстые и широкие.

Впервые в жизни гигант почувствовал себя беспомощным. Голова его упала на грудь...

Когда раздалось хлопанье крыльев, он едва смог приподнять голову, чтобы увидеть падающую с неба тень. Он инстинктивно зажмурился и отвернулся, так что острый клюв, нацеленный в глаз, только разодрал щеку. Изо рта Конана вырвался хриплый отчаянный крик, и напуганные стервятники разлетелись. Впрочем недалеко.

Он облизнулся и, почувствовав соленый привкус, сплюнул. Жестокая жажда мучила его: минувшей ночью он как следует выпил, а вот воды ни глотка не сделал с самого утра перед боем на площади. Он смотрел на дальнюю речную гладь словно грешник, выглянувший на миг из адской печи. Он вспоминал упругие речные потоки, которые ему приходилось преодолевать, роги, наполненные пенистым пивом, кубки искристого вина, которые ему случалось по небрежности или с перепою выливать на полы трактиров. И крепко стиснул челюсти, чтобы не завыть от необоримого отчаяния.

Солнце спускалось за горизонт – мрачный бледный шар погружался в огненнокрасное море. На алом поле неба, словно во сне, четко вырисовывались городские башни. Конан взглянул вверх – и небосвод отливал красным. Это усталость застила ему глаза багровой пеленой. Он облизнул почерневшие губы и снова глянул на реку. И река была алой.

Шум крыльев вновь коснулся слуха. Он поднял голову и горящими глазами смотрел на силуэты, кружившие вверху. Криком их уже не испугаешь. Одна из громадных птиц начала снижать круги. Конан изо всех сил запрокинул голову назад и ожидал с поразительным хладнокровием.

Гриф упал на него, оглушительно хлопая крыльями. Удар клюва разорвал кожу на щеке. Вдруг, прежде чем птица успела отскочить, голова Конана метнулась вперед, подчиняясь могучим мышцам шеи, а зубы его с треском сомкнулись на зобе стервятника. Гриф заметался, словно яростный вихрь из перьев. Бьющиеся крылья ослепляли человека, длинные когти бороздили его грудь. Но Конан держался так, что мышцы челюстей задрожали – и голая шея грифа не выдержала. Птица трепыхнулась разок – и бессильно обвисла. Конан разжал челюсти, тело шлепнулось к подножию креста, он выплюнул кровь. Другие стервятники, потрясенные участью своего сородича, поспешно убрались в сторону отдаленного дерева и уселись на его ветвях, подобные черным демонам.

Торжество победы оживило Конана, кровь быстрей побежала в жилах. Он все еще мог убивать – следовательно, он жил. Весь его организм противился смерти.

– Клянусь Митрой!

Человеческий голос или галлюцинация?

– Никогда в жизни ничего подобного не видел!

Отряхнув с глаз пот и кровь, Конан увидел в полумраке четырех всадников, глядевших на него снизу.

Трое из них, тонкие, в белых одеждах, были, несомненно, зуагирами – кочевниками изза реки. Четвертый был одет так же, но принадлежал к другому народу – Конан сумел разглядеть это в густеющих сумерках.

Ростом он, пожалуй, не уступал Конану, да и шириной плеч, хоть и не был так массивен. Короткая черная борода, волевая нижняя челюсть, серые глаза, холодные и проницательные, как лезвие.

Всадник уверенной рукой осадил коня и сказал:

– Митра свидетель, этот человек мне знаком.

– Да, господин, – отозвался голос с гортанным выговором зуагиров. – Это киммериец, который был капитаном королевской гвардии!

– Вот, значит, как избавляются от фаворитов, – проворчал всадник. – Кто бы мог помыслить такое о королеве Тарамис. Я бы предпочел долгую кровавую войну – тогда бы и мы, люди пустыни, могли поживиться. А сейчас подошли к самым стенам города и нашли только эту клячу, – он кивнул на коня в поводу у одного зуагира, – да еще этого издыхающего пса!

Конан поднял залитое кровью лицо.

– Если бы я мог спуститься с этой палки, ты сам бы стал у меня издыхающим псом, мунганский ворюга! – прошептали почерневшие губы.

– О Митра, эта падаль меня знает! – удивился всадник.

– Ты же один такой в округе, – проворчал Конан. – Ты Гарет, атаман тех, кто объявлен вне закона.

– Точно! И родом я из мунганов, ты верно сказал. Хочешь жить, варвар?

– Дурацкий вопрос, – ответил Конан.

– Человек я тяжелый, – сказал Гарет, – и в людях ценю лишь мужество. Вот и посмотрим, истинный ли ты муж или взаправду издыхающий пес.

– Если мы начнем его снимать, нас увидят со стен, – предостерег один из кочевников.

Гарет властно сказал:

– Уже совсем стемнело. Берика топор, Джебал, и руби крест у самого основания.

– Если крест упадет вперед, его раздавит, – возразил Джебал. – А если назад, у него башка расколется и все внутренности отобьет.

– Выдержит, если достоин ехать со мной, – нетерпеливо бросил Гарет. – А если нет, то и жить ему незачем. Руби!

Первый удар боевого топора в подножие креста отозвался в распухших ладонях и ступнях Конана пронзительной болью. Снова и снова бил топор, и каждый удар поражал измученные пыткой нервы. Конан закусил губу и не издал ни стона. Наконец топор врубился глубоко в дерево, крест дрогнул и пошел назад. Конан собрал все тело в единый узел твердых как сталь мускулов, а голову крепко прижал к брусу. Длинный брус грохнулся о землю и подскочил на локоть. Адская боль на мгновение ошеломила Конана. С трудом он понял, что железные мышцы уберегли тело от серьезных повреждений.

Одобрительно хмыкнув, Джебал склонился над ним с клещами, которыми выдергивают гвозди из подков, и ухватил шляпку гвоздя в правой ладони. Клещи были маловаты. Джебал сопел и пыхтел, пытаясь расшатать упрямый гвоздь, крутил его тудасюда в древесине и в живой ране. Кровь текла между пальцами киммерийца, который лежал недвижно, как труп – только грудь тяжело вздымалась.

Наконец гвоздь поддался, Джебал торжествующе поднял вверх окровавленную железку и бросил ее в пыль, перейдя к другой руке. Все повторилось. Затем кочевник занялся ступнями Конана. Но варвар сел, вырвал клещи у Джебала, а его самого отшвырнул крепким толчком.

Кисти его опухли и стали чуть не вдвое больше обычных, сгибать пальцы было мучением. Но киммериец, хоть и неуклюже, сумел вытащить гвозди из ступней – они были забиты не так глубоко.

Он поднялся, качаясь на распухших, обезображенных ногах. Ледяной пот катился по его лицу и телу. Он стиснул зубы, чтобы перенести боль – начались судороги. Равнодушно смотревший на него Гарет указал на краденую лошадь. Конан, спотыкаясь, побрел к ней. Каждый шаг причинял страшную боль, на губах богатыря выступила пена. Изуродованная ладонь нащупала луку седла, окровавленная ступня с трудом нашла стремя. Сжав челюсти, киммериец оттолкнулся от земли, чуть не сомлев при этом – и очутился в седле. Гарет стегнул коня хлыстом, тот поднялся на дыбы и едва не сбросил изученного всадника на землю. Но Конан обернул поводья вокруг кистей рук и сумел осадить коня, да так, что чуть не сломал ему челюсти.

Один из номадов вопросительно поднял флягу с водой, но Гарет сказал:

– Пусть потерпит до лагеря. Здесь всегото десять миль. Выдержит без воды еще столько же, если он вообще способен жить в пустыне.

Всадники помчались к реке. Конан глядел на мир налитыми кровью глазами и мена засыхала на его почерневших губах.

3

Странствуя по Востоку в неустанной погоне за знаниями написал мудрец Астрей письмо своему другу, философу Алкемиду, оставшемуся в родной Немедии. Все сведения народов Запада о полумифическом для них Востоке основаны были именно на этом послании.

Вот что писал Астрей:

«Ты даже представить себе не можешь, старина, что за порядки установились в этом маленьком царстве с тех пор, как королева Тарамис впустила в его пределы Констанция с его наемниками – об этом я уже упоминал в предыдущей весточке. С того дня минуло семь месяцев, и, похоже, этой несчастной землей завладел сам дьявол. Тарамис, по моему мнению, начисто лишилась рассудка. Славившаяся прежде доброжелательностью, справедливостью и милосердием, ныне она выказывает совершенно противоположные качества. Интимная ее жизнь – это сплошной скандал, да и можно ли назвать ее таковой, коли королева и не пытается даже скрыть распутства, царящего при дворе. Она дает волю любым своим желаниям, устраивает пользующиеся дурной славой застолья (правду сказать – оргии) и заставляет участвовать в них несчастных придворных дам – и девиц, и замужних. Сама она даже не потрудилась сочетаться браком со своим любовником Констанцием, который восседает рядом с ней на троне, словно законный владыка. Его офицеры, следуя примеру вождя, преследуют всякую понравившуюся им женщину, не глядя на ее происхождение и положение.

Бедное королевство стонет под тяжестью чудовищных налогов и податей. Ограбленные до нитки селяне питаются кореньями и капустой, купцы ходят в лохмотьях – это все, что осталось после сбора налогов от их богатств. Да они и тому рады, что голова уцелела.

Предвижу недоверие твое, почтенный Алкемид; знаю, что усомнишься в моем рассказе, предвзятым его сочтешь. Верно, такое было бы немыслимо ни в одной из стран Запада. Но всегда помни об огромной разнице между Западом и Востоком, особенно этой его частью. Ты знаешь, что Кауран – небольшое королевство, находившееся некогда в составе империи Кот. Сравнительно недавно обрело оно желанную независимость. Ближайшее окружение Каурана составляют подобные ему маленькие державы, несравнимые с великими государствами Запада, или обширными султанатами Дальнего Востока, однако весьма влиятельные по причине необыкновенного богатства. К тому же в руках их все караванные пути. Среди этих держав Кауран расположен дальше всех на юговосток и граничит с пустынными просторами земли Шем. Название государство получило по имени столицы – это самый большой город в стране. Кауран защищает плодородные земли и пастбища от набегов кочевников, словно сторожевая башня.

Земля здешняя столь обильна, что дает урожай трижды в год. Равнины к северу и западу от города густо населены. У того, кто привык к громадным поместьям Запада, эти крошечные поля и виноградники могут вызвать улыбку. Однако зерно и фрукты текут из них, словно из рога изобилия. Население занимается в основном крестьянским трудом. Люди это мирные и безоружные – тем более, что сейчас им вообще запрещено иметь оружие. С давних времен живут они под защитой столичного гарнизона и совершенно утратили боевой дух. Крестьянское восстание, которое непременно бы вспыхнуло в подобных условиях на Западе, здесь невозможно. Хлебопашец гнет горб под железной рукой Констанция, а чернобородые шемиты неустанно снуют по полям с батогами – точьвточь надсмотрщики черных рабов на плантациях южного Зингара.

Не слаще и горожанам. Все они ограблены, а прекраснейшие из их дочерей отданы на потеху Констанцию и его наемникам. Люди эти безжалостны. Вспомни, с какой яростью сражались наши солдаты с шемитскими союзниками Аргоса – столь отвратительны были немедийцам их нечеловеческая жестокость, ненасытная жадность и зверства.

Горожане принадлежат к правящему сословию Каурана и ведут свое происхождение от гиборийцев – отсюда их благородство и воинственность. Но измена королевы отдала горожан в руки угнетателей. Шемиты – единственная военная сила в городе, и горе тому обывателю, в доме которого найдут меч! С великим рвением истребляются молодые боеспособные мужи, их казнят или продают в неволю. Тысячи молодцов бежали из города – кто под знамена чужеземных владык, кто просто в банды грабителей.

Сейчас стала реальной опасность нападения со стороны пустыни, населенной племенами шемитских кочевниковномадов. Дело в том, что наемники Констанция набирались в западных городах земли Шем – Пелиштиме, Анакиме, Акхариме, а зуагиры и другие кочевые племена люто их ненавидят. Ты знаешь, добрый Алкемид, что сия варварская страна разделяется на плодородные западные земли, тянущиеся до океана, на берегу которого стоят вышесказанные города, и восточную пустыню, где бродят номады. Пламя войны между жителями городов и обитателями пустыни не гаснет столетиями. С незапамятных времен зуагиры нападали на Кауран, но ни сразу одержали победы. Так что теперь, когда город захватили ненавистные западные сородичи, гордость номадов уязвлена. Ходят слухи, что эту вражду всячески раздувает человек, служивший раньше капитаном королевской гвардии. Он, будучи распят на кресте, непостижимым образом сумел ускользнуть из рук Констанция. Человек сей зовется Конан и происходит он из варварского племени киммерийцев, чью дикую мощь не однажды испытали на собственной шкуре наши доблестные воины. В деревнях говорят, что человек этот стал правой рукой Гарета, мунганского кондотьера, что пришел из северных степей и своей волей возглавил зуагиров. Болтают также, что банда зуагиров в последнее время весьма усилилась. Гарет же, несомненно, наущаемый киммерийцем, готовится напасть на Кауран. Кончиться это может весьма плачевно, ибо, не имея опыта правильной осады и надлежащих машин, кочевники не устоят в открытом бою перед вымуштрованными и хорошо вооруженными шемитами. Обитатели города встретили бы номадов с радостью, поскольку ига худшего, чем нынешнее, быть не может. Но они настолько запуганы и беспомощны, что никакой поддержки кочевникам оказать не сумеют. Воистину, горька их доля!

Тарамис же, обуянная злым демоном, запретила поклонение Иштар и храм ее превратила в языческое капище, где поклоняются идолам и жертвуют демонам. Статую Иштар из слоновой кости наемники изрубили топорами прямо на ступенях храма. Хоть это и второстепенная богиня по сравнению с нашим Митрой, ее все же следует предпочесть Шайтану, которому поклоняются шемиты.

Здание же храма наполнила Тарамис непристойными изображениями божков обоего пола в сладострастных позах и с самыми отвратительными подробностями, кои может измыслить извращенный ум. Многие из этих идолов – нечистые божества шемитов, туранцев, жителей Вендхии и Кхитая. Другие же вообще похожи на злых духов, живьем явившихся из незапамятного прошлого, ибо ужасные признаки их сохранились только в самых туманных легендах, ведомых ныне лишь ученым да адептам тайного знания. Откуда Тарамис привела их – страшно даже подумать.

Королева ввела в обычай человеческие жертвоприношения, и со времен их позорного союза с Констанцием не менее шести сотен молодых мужчин, женщин и детей стали кровавой данью. Многие из них окончили жизнь на жертвеннике, возведенном королевой в храме (причем она сама умерщвляла их ритуальным кинжалом), большинству же была суждена участь ужаснейшая. Что оно такое и откуда взялось – неведомо. Но королева, едва был подавлен мятеж воинов против Констанция, провела ночь в оскверненном храме в обществе дюжины связанных пленников. Потрясенный народ видел тяжелы смрадный дым, что поднимался над храмовой крышей, а изнутри всю ночь слышались заклинания королевы и смертные стоны пленников. Перед зарей еще один звук добавился – жуткий нелюдской хохот, и кровь застыла в жилах у тех, кто его услышал. Утром Тарамис покинула храм – усталая, но с торжествующим сатанинским блеском в глазах. Пленников больше никто никогда не видел, и хохот этот не повторялся.

Но есть в храме зала, в которую не вхож никто, кроме королевы. Королева же, направляясь туда, гонит перед собой обреченного на жертву. Никого из этих людей уж более не видели, и все полагают, что в оной зале и угнездилось чудовищу, вызванное Тарамис из черной бездны веков и пожирающее людей.

Я уже не думаю о Тарамис, как о простой смертной – это какаято злобная гарпия, что таится в пропахшей кровью норе среди костей своих жертв. То, что вышние силы дозволяют такое безнаказанно, заставляет меня усомниться в божественной справедливости.

Сравнивая ее нынешнее поведение с тем, которое я запомнил в первые дни пребывания своего в Кауране, начинаю склоняться к мысли, что в тело Тарамис вселился некий демон.

Другое подозрение высказал мне один молодой воин по имени Валерий. Он утверждает, что некая колдунья приняла облик чтимой королевы, сама же Тарамис заключена в подземелье. Молодец этот поклялся отыскать подлинную королеву, если та еще жива, но, боюсь, сам пал жертвой жестокого Констанция. Он участвовал в мятеже дворцовой гвардии, сумел бежать и скрывался, упорно отказываясь покинуть город. В его укрытии я и беседовал с ним. Теперь же он исчез – так же, как и другие, о чьей судьбе здесь не принято спрашивать. Боюсь, что шпионы Констанция его выследили.

На этом я вынужден закончить свое письмо, чтобы нынче же ночью отправить его с почтовым голубем. Он принесет послание туда, где родился – на рубеж земли Кот. Оттуда будет отправлен верховой, а потом верблюжья эстафета доставит письмо тебе. Я должен успеть до рассвета, а уже поздно, и звезды начинают бледнеть над висячими садами Каурана. Город погружен в тишину, и только глухой звук жертвенного барабана доходит со стороны храма. Не сомневаюсь, что это Тарамис в союзе с силами преисподней затевает новые злодейства».

Но мудрец был не прав. Женщина, известная миру под именем Тарамис, стояла в подземелье, озаренная зыбким светом факела. Блики метались по ее лицу, усугубляя дьявольскую жестокость этих прекрасных очертаний.

Перед ней на голой каменной лавке сжалась фигурка, едва прикрытая лохмотьями. Саломея тронула ее носком золотого башмачка и мстительно улыбнулась:

– Не соскучилась ли ты по мне, милая сестричка?

Несмотря на семимесячное заточение и гнусные лохмотья, Тарамис все еще была прекрасна. Она ничего не ответила и только ниже склонила голову.

Ее равнодушие задело Саломею, она закусила пунцовую губку и нахмурилась. Одета она была с варварским великолепием женщин Шушана. При свете факела драгоценные камни сверкали на ее обуви, на золотом нагруднике, золотых кольцах и браслетах. Прическа была высокой, как у шемиток, золотые серьги с «тигровым глазом» поблескивали при малейшем движении гордо поднятой головы. Украшенный геммами пояс поддерживал платье из прозрачного шелка. Небрежно наброшенная темноалая накидка скрывала какойто сверток в левой руке ведьмы.

Внезапно Саломея сделала шаг вперед, схватила сестру за волосы и откинула ее голову так, чтобы заглянуть в глаза.

Тарамис встретила этот страшный взгляд не дрогнув.

– Ты уже не рыдаешь, как бывало, милая сестричка? – прошипела ведьма сквозь зубы.

– Нет у меня больше слез, – ответила Тарамис. – Слишком часто ты тешилась видом королевы, на коленях просящей о милосердии. Знаю я, что живу лишь только для того, чтобы ты могла меня унижать. Потому и в пытках соблюдала ты меру, чтобы не убить меня и не покалечить. Но я уже не боюсь тебя – нет во мне ни страха, ни стыда, ни надежды. И хватит об этом, сатанинское отродье!

– Ты льстишь себе, дорогая сестра, – сказала Саломея. – Я попрежнему забочусь о том, чтобы страдали и твое прекрасное тело, и твоя гордыня. Ты забыла, что, в отличие от меня, подвержена и душевным мукам – вот я и развлекала тебя рассказами о том, какие забавы учиняю над твоими безмозглыми подданными. Но на этот раз я принесла более веское доказательство. Знаешь ли ты, что твой советник Краллид вернулся из Турана и был схвачен?

Тарамис побледнела.

– Что, что ты с ним сделала?

В ответ Саломея вытащила загадочный сверток и, сбросив шелковый покров, подняла вверх голову молодого мужчины. Лицо его застыло в страшной гримасе – смерть, видно, наступила после жестоких мук.

Тарамис застонала, как от удара ножом в сердце:

– О Иштар! Это Краллид!

– Да, это Краллид! Он пытался взбунтовать народ. Уверял, глупец, что Конан был прав насчет того, что я не настоящая королева. Дурень, неужели он полагал, что чернь с палками и мотыгами поднимется против солдат Сокола? Ну и поплатился за свою глупость. Собаки терзают его обезглавленное тело во дворе, а дурная голова полетит в помойную яму к червям. Что, сестричка, неужели ты всевсе слезы выплакала? Прекрасно! Под конец я приготовила для тебя отличную пытку – ты увидишь еще много таких картинок! – и Саломея торжествующе потрясла головой Краллида.

В эту минуту она не походила на существо, произведенное на свет женщиной.

Тарамис не поднимала глаз. Она лежала ничком на грязном холодном полу и тонкое ее тело сотрясалось рыданиями. Стиснутыми кулачками она колотила по каменным плитам.

Саломея медленно пошла к двери под звон браслетов.

Через несколько минут ведьма была у выхода из подземелья. Ожидавший там человек повернулся к ней. Это был огромный шемит с мрачными глазами и широкими плечами. Длинная черная борода его свисала на могучую грудь, обтянутую серебристой кольчугой.

– Ну что, завыла? – голос его был подобен реву буйвола – низкий, глубокий, как отдаленные гром. Это был командир наемников, один из немногих приближенных Констанция, посвященных в тайну судьбы королевы Каурана.

– Разумеется, Кумбанигаш. Есть в ее душе струны, которых я еще не касалась. Когда одно чувство притупляется, всегда можно найти другое, более отзывчивое на пытки.

К ним приблизилась согбенная фигура в лохмотьях – грязная, со спутанными волосами, потешно прихрамывающая. Один из нищих, что ночуют в открытых садах и аллеях дворца.

– Лови, пес! – Саломея кинула ему голову Краллида. – Лови, немтырь. Брось ее в ближайшую выгребную яму... Кумбанигаш, он глухой – покажи ему, что нужно сделать!

Командир исполнил поручение, а растрепанный нищий закивал головой – дескать, понял, – и медленно стал бултыхать в сторону.

– Зачем затягивать этот фарс, – гремел Кумбанигаш. – Ты уже так прочно сидишь на троне, что никакие силы не снимут тебя оттуда. Что такого, если глупые кауранцы узнают правду? Все равно они ничего не смогут сделать. Так царствуй под своим собственным именем. Покажи им их бывшую повелительницу и повели отрубить ей голову на площади!

– Еще не время, достойный Кумбанигаш.

Тяжелая дверь закрылась и заглушила высокий голос Саломеи и громовую речь Кумбанигаша.

Нищий притаился в одном из уголков сада. Там не было никого, чтобы заметить: руки, крепко обхватившие отрубленную голову – тонкие, мускулистые, – никак не вяжутся с горбатой фигурой и грязными тряпками.

– Я узнал! – шепот был едва слышным. – Она жива! О, Краллид, твои муки не были напрасными! Они замкнули ее в подземелье! Иштар, богиня честных людей, помоги мне!

4

Гарет наполнил алым вином украшенный самоцветами кубок, а потоп пустил золоченый сосуд по черному дереву столешницы прямо в руки Конанукиммерийцу.

Одеяние Гарета могло бы стать предметом зависти как любого варварского вождя, обожающего пышность, так и князя Запада, обладающего хорошим вкусом.

Вождь разбойников пустыни был облачен в белую шелковую тунику, расшитую на груди жемчугом и перетянутую в талии поясом из золотой м серебряной канители, переплетенной причудливыми узорами. Стальной остроконечный шлем был обернут тюрбаном из зеленого атласа и инкрустирован золотом с черной эмалью. Пышные шальвары заправлены в сапоги из выделанной кожи. Единственным оружием Гарета был широкий кривой кинжал в ножнах из слоновой кости, по моде номадов заткнутый за пояс над левым бедром.

Удобно расположившись в резном кресле, Гарет вытянул скрещенные ноги и звучно прихлебывал благородный напиток из драгоценного кубка.

В противоположность утонченному облику мунгана, киммериец выглядел куда проще. Черные, гладко причесанные волосы, загорелое лицо в сетке шрамов, яркие голубые глаза. На нем была вороненая кольчуга, а единственным украшением служила золотая пряжка пояса, поддерживающего меч в истертых кожаных ножнах.

Они были вдвоем в шатре из тонкого шелка, освещаемом восточными светильниками. Пол был застлан трофейными коврами, шкурами зверей и бархатными подушками.

Извне в шатер доносился низкий шум большого военного лагеря. Время от времени ветер пустыни заставлял трепетать вершины пальмовых деревьев.

– Судьба изменчива! – воскликнул Гарет и, слегка распустив алый кушак, потянулся к сосуду с вином. – Некогда был я мунганским вельможей, ныне предводительствую народами пустыни. Семь месяцев назад ты висел на кресте в двух полетах стрелы от стен Каурана, а сейчас – доверенный человек самого удачливого грабителя между туранскими укреплениями и пастбищами Запада. Ты должен благодарить меня!

– За то, что пригодился тебе? – рассмеялся Конан и поднял кубок. – Если ты позволяешь человеку подняться вверх, так уж наверное, не без выгоды. А я добивался всего в жизни своей силой, потом и кровью. – Он поглядел на свои изуродованные ладони. Да и многих шрамов на теле еще не было семь месяцев назад.

– Верно, ты дерешься как целое полчище дьяволов, – согласился Гарет. – Но ты же не думаешь, что изза твоих доблестей в орду приходят все новые и новые люди. Племенам номадов всегда не доставало удачливого вождя. Наверное, поэтому они предпочитают доверять чужеземцам, а не соплеменникам. Отныне для нас нет невозможного. Сейчас под моей рукой одиннадцать тысяч воинов. Через год их будет втрое больше. До сих пор мы грабили только пограничные города Турана. С тридцатью тысячами мы оставим набеги и поведем правильную войну, покорим королевство Шем. Если будешь послушен, останешься моей правой рукой – министром, канцлером, вицекоролем. Сейчас нужно ударить на восток, взять туранскую крепость Везек – там собирают пошлину с караванов и можно поживиться.

Конан отрицательно покачал головой.

– Я так не думаю.

– Что значит – ты так не думаешь? Я возглавляю войско, мне и думать!

– Воинов и сейчас хватит для моих целей, – ответил киммериец. – Не оплаченный долг тяготит меня.

– Ах, вон как, – Гарет глянул исподлобья и отхлебнул вина. – Ты все никак не можешь забыть этот крест? Похвально, но с этим придется обождать.

– Когдато ты обещал помочь взять Кауран, – сказал Конан.

– Верно, да ведь это когда было? Я в ту пору и не предполагал, что соберется такая армия. Кроме того, я собирался пограбить город, а не захватывать его. Я не хочу ослаблять своих воинов, а Кауран – крепкий орешек. Вот через год, тогда...

– Через неделю, – оборвал его Конан и твердость этих слов заставила мунгана изменить тон.

– Послушай, дружище, если бы я даже решился погубить своих ребят, ты что думаешь – неужели наши волки сумеют осадить и взять неприступный Кауран?

– Не будет ни осады, ни приступа. Я знаю, как выманить Констанция за стены.

– Ну и что? – в гневе воскликнул Гарет. – Пока мы будем осыпать друг друга стрелами, не их, а нашей коннице придется туго. Их отряды пройдут через нас, как нож сквозь масло.

– Такого не будет, если за нами встанут три тысячи отчаянных гиборийских всадников, привыкших сражаться в строю по моей науке.

– Где же ты возьмешь три тысячи гиборийцев? – рассмеялся Гарет. – Разве что из воздуха наколдуешь?

– Они уже есть, – твердо сказал Конан. – Три тысячи кауранских воинов кочуют в оазисе Акель и ждут моего приказа.

– Что? – Гарет стал похож на загнанного волка.

– Что слышал. Эти люди бежали от власти Констанция. Большинство из них скитались по пустыне как изгнанники. Зато теперь это закаленные и готовые на все солдаты. Это тигрылюдоеды. Каждый стоит троих наемников. Беда и неволя укрепляют истинных мужей и наполняют их мышцы адским пламенем. Они бродили мелкими группами и требовали вождя. Я связался с ними через моих посыльных. Они собрались в оазисе и ждут команды.

– И все это без моего ведома? – в глазах Гарета появился зловещий блеск, рука нашаривала кинжал.

– Они признали мою власть. А не твою.

– И что ты наобещал этим выродкам?

– Я сказал, что волки пустыни помогут им распластать Констанция и вернуть Кауран его жителям.

– Дурак. Ты что, вождем себя вообразил?

Оба вскочили. Дьявольские огни плясали в серых зрачках Гарета, губы киммерийца тронула грозная усмешка.

– Я прикажу разодрать тебя четырьмя конями, – процедил сквозь зубы мунган.

– Кликни людей да прикажи, – сказал Конан. – Авось послушаются.

Хищно ослабившись, Гарет поднял руку и остановился – его удержала уверенность Конана.

– Выродок с западных гор, – прошипел он. – Как же ты осмелился на заговор?

– В это не было нужды, – ответил Конан. – Ты лгал, когда говорил, что люди идут к нам не изза меня. Как раз наоборот. Они, правда, выполняют твои приказы, но сражаются за меня. Короче, двум вождям здесь не бывать, а все знают, что я сильнее тебя. Мы с ними прекрасно понимаем друг друга – ведь я такой же варвар, как они.

– Но что скажет армия, когда ты прикажешь ей биться для пользы Каурана?

– Подчинится. Я обещал им караван золота из дворцовых сокровищниц. Кауран заплатит хороший выкуп за изгнание Констанция. А уж потом пойдем на Туран, как задумано. Народ подобрался жадный, им хоть с Констанцием биться, хоть с кем.

В глазах Гарета появилось осознание краха. За кровожадными мечтами о собственной империи от просмотрел то, что творилось под боком. Мелочи вдруг обрели настоящее значение. Он понял, что слова Конана – не пустая угроза. В черной кольчуге перед ним стоял подлинный предводитель зуагиров.

– Так погибни, собака! – зарычал мунган и схватился за кинжал. Но рука Конана с кошачьей быстротой метнулась вперед и кисть ее сомкнулась не предплечье Гарета. Раздался треск костей и напряженная тишина повисла в шатре. Мужи стояли лицом к лицу, неподвижные, точно статуи. Капли пота выступили на лбу Гарета.

Конан засмеялся, но кулака не разжал.

– Неужели ты выдержишь это, Гарет?

Улыбка все еще бродила по лицу Конана. Мышцы его заиграли, сплетаясь в ременные узлы, а могучие пальцы вонзились в дрожащую руку мунгана. Послышался хруст трущихся друг об дружку костей и лицо Гарета стало серым как пепел. Из прикушенных губ брызнула кровь – но он не издал ни звука.

Смеясь, Конан освободил его и отступил на шаг. Мунган покачнулся и оперся здоровой рукой о стол.

– Я дарю тебе твою жизнь, Гарет, так, как ты подарил мне мою, – спокойно сказал Конан. – Хотя ты снял меня с креста исключительно для своей пользы. Тяжкое это было для меня испытание, ты бы его не выдержал. Это под силу только нам, варварам с Запада. Ступай, садись на своего коня – он привязан за шатром, вода и пища во вьюках. Отъезда твоего не увидит никто, но поспеши – побежденному владыке не место в пустыне. Если воины увидят тебя, калеку, лишенного власти, то живым не отпустят.

Молча Гарет выслушал Конана и так же в молчании повернулся и вышел из шатра. Молча взобрался он в седло высокого белого жеребца, привязанного в тени раскидистой пальмы, молча вложил покалеченную руку за ворот туники, поворотил коня и отправился на восток, в пустыню, чтобы навсегда исчезнуть из жизни зуагиров.

Конан остался один. Он осушил кубок и вытер губы. Ему стало легко. Отшвырнул кубок в угол, поправил ремень и вышел вон. На минуту он остановился и оглядел море палаток из верблюжьей шерсти, расстилающееся перед ним. Между палаток бродили люди в белом. Они пели, ссорились, чинили конскую сбрую и точили сабли.

Голос Конана был подобен грому и раскаты его донеслись до самых дальних шатров:

– Эй вы, канальи, навострите уши и слушайте! Ступайте все сюда – я хочу вам коечто поведать!

5

Люди, собравшиеся в башне при городской стене, внимательно прислушивались к речам одного из них. Все они были молоды, но крепки и ловки. Чувствовалась в них закалка, которую дают тяжкие испытания. Все они были в кольчугах, в кожаных кафтанах и при мечах.

– Я знал, что Конан прав – это не Тарамис! – толковал Валерий. – Целый месяц под видом глухого побирушки я слонялся возле дворца. И, наконец, убедился в своих давних подозрениях. Наша королева томится в дворцовом подземелье. Стал выжидать удобного случая. Тут мне и подвернулся стражникшемит. Я его оглушил, затащил в ближайший погреб и допросил с пристрастием. Перед тем как сдохнуть, вот что он мне сказал: Каураном правит ведьма по имени Саломея, а Тарамис заключена в самом глубоком подземелье. А этот набег зуагиров нам крепко поможет. Что намерен предпринять Конан – угадать трудно. Наверняка он посчитается с Констанцием, но, возможно, разграбит и разрушит город. Это ведь варвар, нам его не понять. Тогда у нас одна задача – в разгар битвы освободить Тарамис. Констанций выведет войско в поле, они уже оседлают коней. В городе нет припасов, чтобы выдержать осаду – слишком уж внезапно воины Конана появились под стенами. А киммериец как раз готовился к осаде: разведка доложила, что зуагиры тащат стенобитные машины и осадные башни. Все это придумал Конан, он ведь все военные науки Запада превзошел. Непременно выведет Констанций всех своих солдат, чтобы одним ударом покончить с врагом. В городе останется едва ли сотни три шемитов, да и те будут на стенах и у ворот. Тюрьма останется почти без охраны. А когда освободим Тарамис, посмотрим, как дело пойдет. Если победит Конан, покажем Тарамис людям и призовем к восстанию. И народ поднимется, сомнений нет! У нас хватит сил перебить шемитов хоть голыми руками. А потом мы закроем ворота и от наемников, и от кочевников. Ни те, ни другие не попадут в город. А уж тогда можно и с Конаном толковать. Он всегда был верен присяге. А когда узнает правду, да королева сама его попросит – может, и отступит. Но вероятнее всего, Констанций разгромит Конана. Тогда придется бежать из города и спасть королеву. Вы все поняли?

Собравшиеся разом кивнули.

– Доверим же мечи наши и души богине Иштар и пойдем к тюрьме – наемники выходят из города через Южные ворота!

Так оно и было. Солнце играло на остроконечных шлемах, непрерывным потоком льющихся через широкие ворота, на белых чепраках тяжелых боевых коней.

Битва должна была начаться с атаки тяжелой конницы, как принято на Востоке. Всадники выплывали из городских ворот стальной рекой – грозные мужи в вороненых и серебристых кольчугах в кирасах, в сплошных панцирях, бородатые, с хищными носами. Свирепые глаза их выражали решимость и ярость.

Люди высыпали на улицы, выглядывали из окон, молча провожали взорами чужеземных воинов, вышедших защитить чужой город. А горожанам было все равно.

На башне, возвышающейся над широкой улицей, что вела к Южным воротам, Саломея иронически разглядывала Констанция, который препоясался мечом и натянул рукавицы из стальных чешуек. Из окна доносился шум движущегося войска – поскрипывание сбруи и тяжелый конский топот по мостовой.

– Прежде чем стемнеет, – сказал Констанций и подкрутил усы, – у тебя будет множество пленников, чтобы насытить твоего дьявола в храме. Ему, поди, надоели мягкие тела горожан? Может, ему номады понравятся – они жилистые!

– Смотри сам не нарвись на тварь еще более дикую, чем мой Тауг, – ответила Саломея. – Помни, кто ведет врагов.

– Память у меня хорошая, потому и выхожу ему навстречу. Этот паршивый пес воевал на Западе и знает толк в штурме городов. Мои разведчики подобрались к их лагерю, а это нелегко, ведь у номадов орлиное зрение. Все же они разглядели, что верблюды волокли и катапульты, и тараны, и осадные башни. Клянусь Иштар! Чтобы все это соорудить, десять тысяч человек должны были трудиться не меньше месяца. А где он взял материалы – ума не приложу. Неужели договорился с туранцами? Впрочем, ему все это не понадобится. Я уже дрался с этими песчаными волками. Сперва перестрелка – тут моих воинов убережет броня, – потом атака. Мои полки прорвут слабый строй номадов, развернутся, ударят сзади и разгонят это воинство на все четыре стороны. Вечером я войду в Южные ворота и сотни пленников поплетутся за хвостом моего коня. Ночью мы устроим на дворцовой площади праздник – мои ребята любят сжигать пленных живьем и сдирать с них кожу. Что же касается Конана, то неплохо бы взять его живым и посадить на кол перед дворцом.

– Развлекайтесь сколько влезет, – равнодушно откликнулась Саломея. – Я давно мечтала о платье из человеческой кожи. Но уж сотню пленных отдай мне – и на жертвенник, и для Тауга.

– Все будет по твоему слову, – ответил Констанций и бронированной ладонью зачесал волосы назад. – Итак, иду сразиться и победить во имя незапятнанной чести Тарамис! – он взял украшенный перьями шлем на изгиб левой руки, правой же отдал шутовской салют. Через минуту с улицы донесся его властный голос, отдававший команды.

Саломея лениво приподнялась, потянулась и позвала:

– Занг!

Бесшумный жрец с лицом из желтого пергамента скользнул в комнату.

Саломея указала на возвышение из слоновой кости, на котором лежали два хрустальных шара и велела жрецу взять тот, что поменьше.

– Поезжай за Констанцием. Будешь сообщать о ходе сражения. Ступай!

Человечек с пергаментным лицом низко поклонился, спрятал шар в складки черного плаща и поспешно вышел. В городе стало тихо. Через минуту послышался топот коня, затем – грохот закрываемых ворот.

По широкой мраморной лестнице Саломея поднялась на крышу, защищенную от солнца балдахином. Отсюда открывался вид на опустевшие улицы и безлюдную дворцовую площадь – народ Каурана предпочитал держаться подальше от опоганенного храма. Город словно вымер.

Только на южной стене и на крышах прилегающих к ней домов толпились горожане. Они не издавали обычных в таких случаях приветственных криков, ибо не знали – победы желать Констанцию или поражения. Победа – значит снова вернется иго ненавистных шемитов, поражение – значит, в городе будет грабеж и резня. Никаких вестей Конан не подавал, а то, что он варвар – помнили все.

Полки наемников выходили на равнину. Далеко – далеко, на этом берегу реки можно было разглядеть волну конницы. Противоположный берег был усеян темными точками – осадные машины оставались на месте. Должно быть, Конан опасался удара в момент переправы.

Отряды Констанция тронулись – сперва шагом, потом рысью. Низкий рев донесся до стоящих на стене.

Две встречные волны столкнулись и перемешались в сплошную клубящуюся массу. Нельзя было понять, кто ударил первым.

Тучи пыли, поднятой копытами, покрыли поле сражения, как туман. Изредка из этого тумана выныривали всадники и снова скрывались, временами сверкало оружие.

Саломея недовольно передернула плечами и спустилась вниз. Во дворце было тихо – все слуги и рабы вместе с горожанами таращились на сражение. Ведьма вошла в зал, где прощалась с Констанцием, и подошла к возвышению. Она увидела, что хрустальный шар помутнел и покрылся алыми пятнами. Саломея склонилась над ним и прошептала заклинание.

– Занг! – позвала она. – Занг!

Внутри шара поплыли туманные пятна, распадаясь в мелкую пыль. Мелькали неясные темные силуэты. Иногда, как молния в ночи, сверкала полированная сталь.

Затем появилось лицо Занга – такое четкое, словно он сам стоял перед Саломеей и глядел на нее выпученными глазами. По голому черепу текла кровь, желтая кожа была в пыли. Губы его дрогнули. Случись в зале посторонний, он бы ничего не услышал. Но для Саломеи голос жреца звучал отчетливо, словно и не было между ними нескольких миль. Только демоны тьмы ведали, что за магические нити связывали оба шара.

– Саломея! – сказал раненый.

– Я слышу! – крикнула ведьма. – Говори!

– Мы погибли! Кауран потерян. Клянусь Сетом! Подо мной убили коня, я не могу убежать! Вокруг падают люди... Эти, в серебристых кольчугах, гибнут как мухи...

– Перестань скулить и говори, что случилось! – фыркнула Саломея.

– Мы пошли навстречу этим псам пустыни, – начал жрец. – И они двинулись к нам. Полетели тучи стрел и номады дрогнули. Констанций скомандовал атаку и мы двинулись сомкнутыми рядами. И тогда их орда расступилась вправо и влево и нам предстали несколько тысяч гиборийских всадников – их никто не ждал! Кауранские витязи, охваченные гневом! Огромные детины на могучих конях и в полном вооружении! Плотным железным клином они прошли сквозь нас. Мы и заметить не успели, как строй был разрезан пополам. И тогда с двух сторон ударили кочевники. Наши ряды смешались, нас сломали и перебили! Это хитрый дьявол Конан! Осадные машины были для виду – одни каркасы из пальмовых стволов да раскрашенные тряпки. Наши разведчики ошиблись. Коварством выманили нашу армию за городские стены на погибель! Шемиты Сокола бегут! Конан зарубил Кумбанигаша. Констанция я не вижу. Кауранцы терзают нас, словно львылюдоеды, кочевники расстреливают из луков... Я... ахх...

В хрустале блеснула сталь, брызнула кровь – изображение исчезло, словно лопнул пузырь на воде. Саломея застыла, вглядываясь с опустевший кристалл. Потом хлопнула в ладоши, и в комнате появился жрец, точьвточь похожий на покойного Занга.

– Констанций разбит, – торопливо сказала она. – Мы погибли. Скоро Конан начнет ломиться в городские ворота. Не сомневаюсь, что со мной будет тогда. Но сперва я уверюсь, что моя проклятая сестричка никогда уже не взойдет на трон. Будь что будет, но мы угостим Тауга на славу! Ступай за мной!

Они уже спускались во двор, когда со стен донесся нарастающий рев – толпа, стоявшая там, поняла, что победил Конан. Из облаков пыли вырывались всадники и устремлялись к городу.

Дворец был соединен с тюрьмой длинной галереей под островерхой крышей. Потом Саломея и жрец вошли в широкий коридор, откуда круто вниз уходили ступени. Вдруг Саломея встала как вкопанная и проклятье застыло на ее губах. В полумраке возле стены лежал стражникшемит, уставив короткую бороду в потолок. Голова его была почти отделена от тела.

Внизу раздавались приглушенные голоса и шаги нескольких человек, на стене появились отблески пламени.

Саломея отступила во тьму и притаилась за массивной колонной, туда же укрылся и жрец. Рука ведьмы потянулась к висящей на поясе позолоченной сумочке.

6

Яркое и дымное пламя факела пробудило королеву Каурана от сна. Она поднялась, опираясь на руки и открыла глаза. Наверное, Саломея чтото задумала! Но раздался взволнованный голос:

– Тарамис! О, моя королева!

Она сперва подумала, что продолжает спать, но глаза ее увидели за пламенем блеск оружия и человеческие фигуры. Пятеро людей склонились над ней – грозные чернобородые загорелые лица.

Королева завернулась в лохмотья и, сжавшись в комок, ожидали своей участи.

Один из пришельцев пал на колени и простер к ней руки.

– О Тарамис! Иштар помогла разыскать тебя! Помнишь ли ты меня? Я Валерий. Когдато, после битвы при Корвеке ты удостоила меня поцелуем...

– Валерий... – простонала королева. – Я, должно быть, сплю... Это новая ворожба Саломеи...

– Нет! – голос его дрожал. – Твои верные слуги пришли спасти тебя. Но нужно торопиться. На равнине Констанций сражается с Конаном, который привел изза реки зуагиров, но сотни три шемитов все еще в городе. Стражник убит, вот его ключи. Других часовых не видно. Уходим быстро!

Королева облегченно вздохнула и потеряла сознание. Не раздумывая, Валерий подхватил ее на руки и пошел вслед за тем, кто нес факел. Они стали подниматься по сырым ступеням лестницы – казалось, им не будет конца – и очутились в коридоре. Вдруг возле портала факел погас, а тот, кто его нес, издал короткий предсмертный стон. Голубая вспышка выхватила на миг из темноты разъяренные лица Саломеи и ее спутника.

Вспышка была такой яркой, что кауранцы ослепли. Валерий с королевой на руках продолжал бежать, слыша за спиной звуки убийственных ударов, стоны и хищное сопение. Но тут сильный толчок поверг воина на пол, а королеву вырвали у него из рук. Он коекак поднялся и затряс головой, чтобы прогнать ослепление. Он был один в коридоре, его спутники лежали в крови, покрытые глубокими ранами. Ослепленные адским пламенем, они, должно быть, и не защищались. Все были мертвы.

Королева исчезла.

Грубо выругавшись, Валерий вытащил меч, снял погнутый шлем и что было сил хватил им об пол. Из раны на голове по лицу потекла теплая струйка. Он несколько раз оборотился, прикидывая, в какую сторону унесли Тарамис, и услышал, что ктото зовет его:

– Валерий! Валерий!

Спотыкаясь, он побежал на голос и через минуту в его руках оказалось знакомое стройное тело.

– Игва! Да ты с ума сошла!

– Я должна, должна была пойти сюда, – со слезами в голосе сказала девушка. – Я следила за вами и спряталась во дворе за аркой. Только что я видела ее и слугу, который тащил женщину. Я узнала Тарамис и поняла, что вам не повезло... Ты ранен!

– Царапина, – он оттолкнул ее руку. – Вперед, Игва! Показывай, куда они побежали!

– Через двор в сторону храма.

Молодой воин побледнел.

– Во имя Иштар! Вот ведьма! Она решила принести Тарамис в жертву своему демону! Скорее беги к людям на южной стене и скажи, что нашлась настоящая королева и ведьма тащит ее в храм. Беги!

Девушка, заливаясь слезами, пересекла площадь и скрылась в улице, что вела к стене. Валерий устремился к зданию, угрюмо возвышавшемуся напротив дворца. Ноги его едва касались каменных плит. Саломея и жрец в спешке не закрыли за собой тяжелую дверь. Воин вбежал в храм и увидел тех, кого преследовал. Королева очнулась и, чуя неминуемую гибель, сопротивлялась изо всех сил. Ей даже удалось вырваться из цепких рук жреца, но лишь на мгновение.

Они были уже в центре огромного зала, на другом конце которого находился страшный жертвенник, а за ним – высокие железные двери. Многие прошли через них, но возвращалась лишь одна Саломея.

Во время борьбы лохмотья слетели с королевы и она казалась лесной богиней в объятиях демона. Саломея шагала к дверям, нетерпеливо оглядываясь. В полумраке мелькали перекошенные физиономии идолов.

Подняв меч, Валерий в гневе бросился вперед. Раздался предостерегающий крик Саломеи и желтолицый жрец, отбросив Тарамис, достал из ножен окровавленный клинок.

Резать людей, ослепленных колдовским пламенем Саломеи, было, видно, легче, чем противостоять молодому и сильному гиборийцу, охваченному яростью и ненавистью.

Кровавый клинок взлетал вверх, но меч воина был более быстрым и простонапросто отсек кисть жреца. Брызнула кровь. Опьяненный боем, Валерий наносил все новые и новые удары, пока бездыханное тело не рухнуло на пол. Лысая голова при этом покатилась в сторону.

Валерий, похожий в эту минуту на лесного хищника, обернулся в поисках Саломеи. Та склонилась над Тарамис. Одной рукой ведьма держала сестру за волосы, другая, с кинжалом, выбирала место для удара. Снова свистнул меч Валерий и вонзился в грудь ведьмы с такой силой, что вышел между лопатками на добрый локоть.

Со страшным криком Саломея рухнула на колени, схватилась руками за лезвие меча и упала, содрогаясь в конвульсиях. Глаза ее уже не походили на человеческие и с нездешней силой цеплялась она за жизнь, вытекавшую из нее через рану – она как раз рассекла алый полумесяц на груди. Ведьма извивалась в агонии, кусала и царапала каменные плиты.

Валерий с отвращением отвернулся и поднял королеву; та была в полуобморочном состоянии. Оставив позади издыхающую тварь, он вынес Тарамис во двор к подножию лестницы.

Площадь была заполнена народом. Кто откликнулся на призыв Игвы, кто просто бежал со стены от страха перед ордой. Отупелость и равнодушие сменились подъемом, толпа волновалась и шумела, потрясала кулаками. Со стороны ворот раздавались глухие удары тарана.

Отряд разъяренных шемитов напирал на толпу – это была стража Северных ворот, спешившая на подмогу к Южным. Но все – и стражники, и народ – разинули рты от удивления, когда на ступенях храма появился юноша, державший на руках обнаженное тело.

– Вот наша королева! – провозгласил Валерий, стараясь перекричать толпу.

Люди ничего не поняли.

Верховые шемиты стали пробиваться к ступеням храма, избивая народ древками копий.

И тогда...

За спиной Валерия появилась тонкая фигурка в окровавленной белой одежде. И люди увидели, что на руках Валерия лежит их повелительница, а в дверях храма стоит другая – точная ее копия.

Увидев ведьму, Валерий почувствовал, что кровь стынет у него в жилах: ведь его меч пробил ей сердце. По всем законам природы ей полагалось быть мертвой. Но она была жива.

– Тауг! – закричала ведьма, оборотившись к дверям. – Тауг!

В ответ послышался громовой хохот, треск дерева и звон лопающегося металла.

– Это королева! – завопил сотникшемит и сорвал с плеча лук. – Стреляйте в эту парочку на лестнице!

Но толпа уже рычала, как свора разъяренных собак. Люди, наконец, поняли смысл слов Валерия и догадались, кто их настоящая королева. С этим рычанием люди и набросились на шемитов, вооруженные лишь зубами, ногтями да кулаками.

Возвышавшаяся над этим месивом людских и лошадиных тел Саломея покачнулась и упала на мраморные ступени – на этот раз мертвая окончательно и бесповоротно.

Стрелы свистели вокруг Валерия, пытавшегося укрыться за колонной портика. Конные рубили и стреляли направо и налево, стремясь спастись от расправы толпы. Валерий добежал до двери храма и уже собирался переступить порог, но вдруг вернулся, закричав от ужаса.

Из мрака, царившего в храме, выкатилась огромная черная туша и устремилась к Валерию длинными лягушечьими прыжками. Юноша увидел, как сверкают огромные глазищи, увидел клыки и саблеподобные когти и отскочил от дверей. Стрела просвистела над ухом, напомнила ему, что за спиной тоже стоит смерть.

Четверо или пятеро шемитов пробились сквозь толпу, и теперь их кони были уже на ступенях. Стрелы с треском ударялись в колонну. Тарамис давно уже была без сознания и казалась мертвой.

Прежде чем шемиты успели еще раз выстрелить, ворота храма заполнило гигантское тело. Наемники в ужасе поворотили коней и влетели в толпу. Люди в панике побежали, топча упавших.

Но чудовищу были нужны только Валерий и королева. Протиснув свое могучее колышущееся тело сквозь ворота, оно бросилось к юноше, который побежал вниз по лестнице. Валерий слышал, как это движется за спиной – огромная тварь, порожденная в сердце мрака, черная желеобразная масса, в которой можно было различить только горящие жаждой крови глаза и страшные клыки.

Тут раздался топот копыт и отряд окровавленных, изрубленных шемитов влетел на площадь и стал вслепую прорубаться сквозь толпу. Это были те, что охраняли Южные ворота. Их преследовала группа всадников, которые размахивали окровавленными мечами и кричали на родном языке – то жители Каурана, бежавшие в пустыню, вернулись в свой город. Вместе с ними въехали полсотни чернобородых номадов во главе с богатырем в вороненой кольчуге.

– Конан! – воскликнул Валерий. – Это Конан!

Гигант увидел его, все понял и отдал приказ. Не останавливая коней, всадники из пустыни подняли луки, натянули тетивы и выстрелили. Смертоносная туча запела над человеческим морем и вонзилась в тушу чудовища. Тварь остановилась, издала ужасный рев и зашаталась – черная клякса на белом мраморе. Всадники сделали еще один залп, еще один... Мерзкое кваканье раздалось из поганой пасти. Тварь рухнула и покатилась по ступеням – мертвая, как и та, что вызвала ее из бездны минувших тысячелетий.

Конан остановил коня и спешился.

Валерий положил королеву на мраморные плиты и упал рядом с ней – силы оставили его. Толпа хотела приблизиться. Конан с проклятием отогнал ее и склонился над королевой.

– Клянусь Кромом, это Тарамис. А кто же та?

– Дьяволица, принявшая ее облик, – прохрипел Валерий.

Конан выругался и, сорвав с ближайшего воина плащ, накрыл им обнаженное тело королевы. Она открыла глаза и с изумлением посмотрела на покрытое шрамами лицо киммерийца.

– Конан! – ее нежные руки обхватили богатырское плечо. – Или я сплю? Ведь она сказала, что ты убит!

– Убит, да неудачно, – широко улыбнулся Конан. – Ты не спишь, ваше величество! Там, у реки, я разгромил Констанция в пух и прах. Они бежали, трусливые собаки, но до стен не дошел ни один – я приказал не брать пленных, кроме самого Констанция. Стража захлопнула ворота у нас перед носом, но мы вышибли их тараном. Своих волков, не считая этой полусотни, я оставил за воротами. Не могу поручиться, что они будут вежливо вести себя в городе.

– О Иштар! Какой ужасный сон! – вздохнула королева. – Несчастный мой народ! Конан, ты должен помочь нам – отныне ты и капитан гвардии, и самый главные советник!

Конан засмеялся и отрицательно покрутил головой. Он встал и помог подняться королеве, потом кивнул кауранцам, чтобы они спешились и ждали распоряжений своей повелительницы.

– Не стоит, ваше величество – капитаном я уже был. Отныне я вождь зуагиров и поведу их на Тауран, как обещал. Вот из Валерия получится добрый капитан, а мне надоела жизнь среди мраморных стен. Но сейчас я должен оставить тебя и закончить свои дела – в городе еще полно живых шемитов!

Сказав это, Конан жестом приказал подать ему коня, вскочил в седло и помчался, увлекая за собой своих лучников.

Тарамис, опираясь на плечо Валерия, обернулась ко дворцу и ликующая толпа расступилась, образовав коридор до самых дверей. Валерий услышал, как нежная ладонь коснулась его правой руки, онемевшей от тяжести меча, и не успел он опомниться, как оказался в объятиях Игвы. Наступило время мира и покоя.

Увы, не всем суждены мир и покой – некоторые для того и приходят на свет, чтобы неустанно сражаться и нет у них иной дороги...

... Всходило солнце. По древнему караванному пути от стен Каурана до самой реки растянулись всадники в белых одеждах. Во главе кавалькады ехал Конанкиммериец на огромном белом жеребце. Неподалеку от него торчал из земли обрубок деревянного бруса. По соседству возвышался массивный деревянный крест. На нем висел человек, прибитый по рукам и ногам железными гвоздями.

– Семь месяцев назад, Констанций, ты стоял здесь, а я висел на кресте, – заметил Конан.

Констанций не ответил, только облизнул помертвевшие губы. Глаза его были полны болью и страхом.

– Пытать, конечно, ты горазд, а вот терпеть... – продолжал спокойно Конан. – Я висел точно так же, но выжил – хвала счастливому случаю и варварскому здоровью. Где вам, цивилизованным людям, равняться с нами. Вы умеете только мучить, но не переносить муки. Да, слабо вы за жизнь боритесь! Солнце не успеет зайти, как ты умрешь. Я оставлю тебя, Сокол Пустыни, в обществе других здешних птичек, – он показал на стервятников, кружащихся в небе над головой распятого.

Констанций закричал от ужаса.

Конан тряхнул поводьями и жеребец послушно направился к реке, горевшей серебром в лучах утренней зари. Следом за своим вождем тронулись белые всадники. Жалость незнакома людям пустыни – на Констанция они взирали вполне равнодушно. Копыта коней отбивали в пыли ритм похоронного марша распятому, а крылья голодных стервятников рассекали воздух все ниже и ниже...

Чёрные слёзы

После событий, рассказанных в новелле "Ведьма будет рождена", Конан повел свою банду зуагирцев на восток, чтобы грабить туранские города и караваны. В то время ему было около тридцати одного года и он был в расцвете физических сил. Почти два года Конан провел с жителями пустыни шемитами, сначала как заместитель Ольгерда, потом как их атаман. Но свирепый и энергичный Король Ездигерд быстро отреагировал на уколы Конана; он послал большие силы, чтобы поймать его

1. Челюсти западни

Полуденное солнце палило с огненного купола небес. Жесткие, сухие пески Шан-е-Сорк, Красной Пустыни, обжигали безжалостным огнем, словно в печи. Воздух был неподвижен. На верхушках низких, засыпанных гравием холмов, которые поднимались стеной на краю пустыни, застыло несколько колючих кустов.

За ними не шевелясь приникли к земле солдаты, наблюдая за дорогой. Когда-то стихийные силы природы проделали трещину в откосе. Годы эрозии расширили эту трещину, но проход между крутыми склонами был все еще узок — идеальное место для засады.

Туранские солдаты лежали, укрывшись на вершинах холмов, все эти жаркие утренние часы. Изнемогая в своих плотных туниках и чешуйчатых кольчугах они прижимались к земле воспаленными бедрами и ноющими коленями. Тихо ругаясь, их капитан, эмир Бохра Хан, дежурил вместе с ними. Его горло было сухим, как выжженная солнцем кожа; тело под кольчугой изнемогало от жары. В этой проклятой земле смерти и палящего солнца невозможно было даже нормально потеть; сухой воздух пустыни жадно выпивал каждую каплю жидкости, оставляя человека сухим, как высушенный язык стигийской мумии.

Сейчас эмир мигал и протирал глаза, щурясь от яркого блеска, чтобы еще раз увидеть крошечную вспышку света. Высланный вперед разведчик, скрывавшийся за дюной красного песка, поймал солнечный луч в свое зеркало и отразил его, послав таким образом сигнал своему начальнику, прятавшемуся на вершинах холмов.

Вот уже можно разглядеть облако пыли. Осанистый, чернобородый туранский дворянин ухмыльнулся и забыл про все свои неудобства. Бесспорно, его информатор заработал взятку, которую ему заплатили.

Вскоре Бохра Хан различил длинную линию зуагирских воинов в ниспадающих белых халатах, скачущих на стройных пустынных лошадях. Когда банда разбойников выплыла из облака пыли, поднятого копытами их лошадей, туранский начальник смог даже рассмотреть темные, худые, ястребиные лица своей добычи, очерченные головными уборами — таким чистым был пустынный воздух и так ярко светило солнце. В его венах забурлило удовлетворение, словно красное аграпурское вино из погребов самого короля Ездигерда.

Несколько лет эта банда разоряла и грабила города, фактории и караванные стоянки на границах Турана — сначала под руководством бессердечного запоросканского бандита Ольгерда Владислава; затем, чуть больше года тому назад, его заменил Конан. Наконец, туранским шпионам в дружелюбных к преступной банде деревнях удалось найти подкупить разбойника из этой банды — некоего Варданеса, не зуагирца, а заморийца. Варданес был кровным братом Ольгерда, которого сверг Конан, и горел желанием отомстить пришельцу, который узурпировал власть в банде.

Бохра задумчиво почесал свою бороду. Заморский предатель, улыбчивый негодяй, нравился туранцу. Невысокий, худой, гибкий, расхаживающий с важным видом, изящный и дерзкий как юный бог, Варданес был великолепным компаньоном по выпивке и дьявольским бойцом, но в то же время хладнокровным и коварным как змея.

Зуагирцы продвигались сейчас по узкому ущелью. И там, во главе всадников, на черной гарцующей кобыле скакал Варданес. Бохра Хан поднял руку, чтобы его люди приготовились. Он хотел, чтобы зуагирцы вошли как можно дальше в проход перед тем, как ловушка закроется. Только Варданес должен ее избежать. В тот момент, когда он был за стенами песчаника, Бохра резко махнул рукой.

— Убить этих собак, — прогремел он поднимаясь.

Свистящие стрелы пронеслись в солнечном свете, словно смертельный дождь. Через секунду зуагирцы превратились в толпу беспорядочно стреляющих людей и брыкающихся лошадей. Залп за залпом стрелы сметали их. Люди падали, хватаясь за стрелы, которые словно по волшебству вырастали на их телах. Лошади пронзительно ржали, когда острые зубцы наконечников врезались в их пыльные бока.

Пыль поднялась душным облаком, скрыв лежащий внизу проход. Оно стало таким большим, что Бохра остановил на мгновенье своих лучников, чтобы те не тратили понапрасну стрел, стреляя наугад. И этот минутный порыв бережливости свел на нет все достигнутое. Сквозь шумные крики поднялся один глубокий ревущий голос, перекрывающий хаос.

— По склонам наверх, к ним!

Это был голос Конана. А через мгновение появилась гигантская фигура самого киммерийца, атакующего крутой склон на огромном огненном жеребце. Можно было подумать, что только глупец или безумец решится атаковать крутой склон из сыпящегося песка и катящихся камней прямо навстречу неприятелю, но Конан не был ни тем, ни другим. Действительно, свирепая жажда мести заполнила его, но за этим мрачным, темным лицом и глазами, горящими двумя голубыми огоньками под хмурящимися бровями, острый ум бойца делал свою работу. Он знал, что часто единственным спасением из засады бывает неожиданность.

В изумлении, увидев это, туранские воины опустили свои луки. Карабкаясь на крутые склоны со стороны прохода, из пыльного облака над ущельем прямо на них надвигалась воющая толпа взбешенных зуагирцев, пеших и конных. Через секунду пустынные воины — более многочисленные, чем мог ожидать эмир — с ревом перевалили через гребень, сверкая кривыми саблями, оглашая все вокруг проклятиями и пронзительными, кровожадными криками войны.

Впереди всех двигалась гигантская фигура Конана. Стрелы рвали его белый халат, из под которого выглядывала блестящая кольчуга, защищавшая его львиный торс. Его дикарская нестриженая грива выбивалась из под стального шлема, словно клочки знамени; какая-то стрела порвала его развевающуюся каффию. На своем диком жеребце он был похож на демона из мифа. Конан был вооружен не кривой саблей, которую обычно используют жители пустыни, а большим западным палашом — его любимым из всех видов оружия, которыми он мастерски владел. В его кулаке, на котором был виден глубокий шрам, эта полоска вертящейся сверкающей стали прорезала красный путь сквозь туранцев. Она поднималась и падала, разбрызгивая алые капельки в пустынный воздух. С каждым ударом она крушила доспехи, тела и кости, раскалывая череп там, отрезая конечности здесь, швыряя третью жертву на землю с разрубленными ребрами.

Через каких-то полчаса все было кончено. Туранцы погибли почти все, кроме нескольких человек и их начальника. В разорванной одежде, с окровавленным лицом, хромающего и растрепанного, эмира привели к Конану, который сидел на своем запыхавшемся коне, вытирая запекшуюся кровь со своего стального оружия об халат одного из трупов.

Конан остановил на поникшем командире презрительный взгляд, не без примеси сардонического юмора.

— Значит мы снова встретились, Бохра — произнес он.

Эмир замигал, не веря своим глазам.

— Ты! — выдавил он с трудом.

Конан засмеялся. Десять лет тому назад киммериец служил в туранских наемниках. Бросил свою службу он достаточно поспешно из-за небольшого приключения с женой одного офицера. Настолько поспешно, что не заплатил за проигранное пари тому самому эмиру, который сейчас стоял изумленный перед ним. Теперь, спустя годы, тот же самый Бохра разгромлен в бою своим старым товарищем, чье имя никогда не связывалось у него с именем ужасного главаря пустынных разбойников.

Конан наклонился к нему с прищуренными глазами.

— Вы ждали нас здесь, не так ли? — спросил он.

Эмир опустил голову. Ему не хотелось давать информацию главарю разбойников, даже если они раньше и пьянствовали вместе. Но он слышал слишком много мрачных историй о кровавых методах зуагирцев по вытягиванию сведений из пленников. Толстый и мягкий от многих лет роскошной жизни, туранский офицер боялся, что не сможет долго хранить молчание под пыткой.

К удивлению его сотрудничество не потребовалось. Конан видел Варданеса, который предупредил передовой пост разведчиков этим утром, мчащегося к дальнему концу прохода как раз перед тем, как ловушка захлопнулась.

— Сколько ты заплатил Варданесу? — неожиданно спросил Конан.

— Двести серебряных шекелей… — пробормотал туранец. Затем вдруг замолчал, удивленный своим собственным поступком. Конан засмеялся.

— Роскошная взятка, а? Этот улыбающийся жулик — предатель в глубине своего гнилого черного сердца, как и каждый замориец. Он никогда не простит мне смещения Ольгерда! — Конан замолчал, бросая насмешливый взгляд на поникшую голову эмира. Он ухмыльнулся. — Не нужно ругать себя, Бохра. Ты не выдал военной тайны; я обманул тебя. Ты можешь ехать в Аграпур со спокойной совестью.

Бохра в удивлении поднял голову.

— Ты оставляешь мне жизнь? — произнес он.

Конан кивнул.

— Почему бы и нет? Я все еще должен тебе мешок золота за то старое пари, так что позволь мне вернуть долг таким способом. Но в следующий раз, Бохра, когда будешь ставить ловушки на волков, будь осторожней. Иногда ты можешь поймать тигра!

2. Земля призраков

Два дня скачки по красным пескам Шан-е-Сорк, а пустынные разбойники все еще не поймали предателя. Желая побыстрее увидеть кровь Варданеса, Конан подгонял своих людей. Суровый кодекс пустыни требовал Смерти на Пяти Столбах для человека, который предал своих друзей, и Конан должен увидеть, как замориец заплатит эту цену.

Под вечер второго дня они разбили лагерь у небольшого холмика из выгоревшего песчаника, который торчал на рыжем песке, словно обрубок старой разрушенной башни. На суровом, морщинистом лице Конана, загорелом почти до черноты проглядывала усталость. Его жеребец еле дышал от изнеможения, пуская слюну сквозь вспенившиеся губы, когда перед мордой животного поставили мех с водой. Позади люди вытягивали уставшие ноги и ноющие руки. Они напоили лошадей и развели костер, чтобы отпугивать диких пустынных собак. Конан услышал шорох веревок, когда из вьючных мешков доставали палатки и необходимое снаряжение.

Песок захрустел под сандалиями за его спиной. Он повернулся и увидел морщинистое, усатое лицо одного из своих заместителей. Это был Гомер, шемит с терновыми глазами, крючковатым носом и сальными, черно-голубыми локонами, выбивавшимися из-под складок головного убора.

— Все в порядке? — спросил Конан, после того как вытер уставшего жеребца длинными, медленными скребками жесткой кисти.

Шемит пожал плечами.

— Он все еще едет прямо на юг, — сказал он. — Этот бессердечный дьявол наверно сделан из железа.

Конан резко засмеялся.

— Его кобыла может быть и железная, но не Варданес. Ты увидишь, что он из крови и плоти, когда мы растянем его на столбах и выпотрошим его кишки грифам.

Но в грустных глазах Гомера гнездился смутный страх.

— Конан, ты не хочешь прекратить эти поиски. С каждым днем мы забираемся все глубже в эту страну песка и солнца, где могут жить только змеи и скорпионы. Клянусь дагонским хвостом, если мы не повернем обратно, наши кости останутся здесь белеть навсегда.

— Не думаю, — хмыкнул Конан. — Если какие-то кости и останутся белеть здесь, то это будут кости заморийца. Потерпи Гомер; мы еще поймаем этого предателя. Может быть даже завтра. Он не сможет все время выдерживать такой темп.

— Но и мы не сможем! — запротестовал Гомер. Он остановился, чувствуя как пылающий голубой взгляд Конана изучает его лицо.

— Это ведь не все, что у тебя на сердце, не так ли? — спросил Конан.

— Говори, парень. Что еще!

Плотный шемит красноречиво пожал плечами.

— Да, действительно. Я… люди чувствуют, — его голос сорвался.

— Говори, парень, или я выбью это из тебя!

— Это… Это Макан-е-Мордан! — вырвалось у Гомера.

— Я знаю. Я слышал об этом «Месте Призраков» раньше. Ну и что? Или ты боишься стариковских басен?

Гомер посмотрел растерянно.

— Это не только басни, Конан. Ты не зуагирец; ты не знаешь этой земли и ее ужасов так, как это знаем мы, живущие долгое время в этих диких местах. Тысячи лет эта земля была проклятым местом призраков, и с каждым часом мы забираемся все глубже в эту дьявольскую страну. Люди боятся говорить тебе, но они наполовину обезумели от ужаса.

— Ты имеешь в виду эти детские суеверия, — проворчал Конан. — Я знаю, что они трясутся от ужаса из-за легенд о призраках и гоблинах. Но это рассказы чтобы пугать детей, а не воинов! Скажи своим друзьям, чтобы они поостереглись. Мой гнев сильнее, чем все эти призраки, которые всегда мертвы!

— Но Конан!

Конан грубо оборвал его.

— Хватит твоих детских ночных страхов, шемит! Я поклялся Кромом и Митрой, что добуду кровь этого заморского предателя или умру, пытаясь это сделать. И если мне придется при этом разбрызгать немного зуагирской крови, то я без колебаний сделаю это. А теперь хватит ныть и давай выпьем вина. Мое горло сухое, как выжженная пустыня, а все эти разговоры высушили его еще больше.

Похлопав Гомера по плечу, Конан зашагал к лагерному костру, где люди распаковывали копченое мясо, сухой инжир и фиги, козий сыр и кожаные фляги с вином. Но шемит не сразу присоединился к Конану. Он долго стоял, пристально глядя вслед чванливому главарю, который руководил ими почти два года с того времени, когда они нашли Конана полуживого у стен Хорана. Конан был капитаном гвардии на службе у Королевы Хорана Тарамис, пока ее трон не был захвачен колдуньей Селом, объединившейся с Констанцием-Соколом, косским воеводой Свободных Компаний. Когда Конан, узнав об этом, встал на сторону Тарамис и был разгромлен, Констанций распял его за городом. К счастью Ольгерд Владислав, глава местной банды зуагирских разбойников, проезжал мимо и снял Конана с креста, сказав при этом, что если тот выживет, то он может присоединиться к его банде. Конан не только выжил, но и доказал, что может быть лидером, выгнав со временем Ольгерда из банды и стал руководить ею с того времени и до сегодняшнего дня. Но сейчас пришел конец его руководства. Гомер из Ахарии глубоко вздохнул. Конан скакал перед ним в течении двух последних дней, захлебываясь от зловещего желания мести. Он не осознавал глубины ярости в сердцах зуагирцев. Гомер знал, что хотя они и любили Конана, их суеверный ужас довел их до грани мятежа и убийства. Они могли следовать за киммерийцем до красных ворот Ада, но не дальше в Землю Призраков.

Шемит боготворил своего командира. Но, зная, что ни одна угроза не сможет отклонить киммерийца с пути мести, он мог придумать единственный способ спасти Конана от ножей его собственных людей. Из кармана своего белого халата он достал закупоренный пузырек зеленого порошка. Спрятав его в ладони, он присоединился к Конану у лагерного костра, чтобы распить с ним фляжку вина.

3. Невидимая смерть

Когда Конан проснулся, солнце было уже высоко. Горячие волны мерцали над бесплодными песками. Воздух был жаркий, неподвижный и сухой, будто небеса были перевернутой бронзовой чашей, нагретой до белизны.

Пошатываясь, Конан поднялся на колени и схватился за лоб. Череп раскалывался так, будто по нему лупили дубинкой.

Конан встал на ноги пошатываясь. Затуманенным взором, ослепленным ярким светом, он медленно осмотрелся вокруг себя. Он был один в этой проклятой безводной земле.

Он прорычал проклятие суеверным зуагирцам. Все люди снялись с лагеря, взяв с собой все снаряжение, лошадей и продукты. Рядом с ним лежали два мешка из козьей кожи с водой. Эти мешки, кольчуга, халат и палаш — вот все, что оставили ему его бывшие друзья.

Он снова упал на колени и вытянул пробку у одного из мешков с водой. Испытывая головокружение от тепловатой жидкости, он прополоскал свой рот от противного привкуса и бережно напился, неохотно вставив пробку обратно после того, как его жгучая жажда была немного утолена. Хотя ему страстно хотелось вылить содержимое мешка на свою ноющую голову, рассудок взял верх. Если он брошен в этой песчаной пустыне, то для того чтобы выжить, нужно беречь каждую каплю воды.

Несмотря на ослепляющую головную боль и неустойчивое состояние рассудка, он смог понять, что же произошло. Несмотря на предупреждения Гомера, его зуагирцы оказались более напуганы этим сомнительным королевством, чем он предполагал. Он сделал серьезную, возможно роковую, ошибку — недооценил силу предрассудков, владевших его пустынными воинами, и переоценил свою собственную силу по управлению и подавлению их. С тяжелым вздохом Конан проклял свою самонадеянность и свою бычью гордость. Если он не усвоит этого получше, то в один прекрасный день может из-за нее умереть.

И возможно этот день уже наступил. Он долго и беспристрастно оценивал свои шансы. Они казались слабыми. Воды у него было на два дня при сокращенном рационе. Или на три, если он станет рисковать сойти с ума, ограничивая ее потребление еще больше. Ни пищи, ни лошади, а значит, ему придется идти пешком.

Ну ладно, значит ему нужно идти. Но куда? Естественным ответом было двигаться обратно, туда, откуда он пришел. Но против этого направления было несколько возражений. Одно из них, самое весомое, заключалось в расстоянии. Они скакали два дня после того как проехали последний колодец. Пешком человек мог идти в лучшем случае в два раза медленнее лошади. Для него это означало, что возвращаясь пройденным путем ему придется по крайней мере два дня обходиться совсем без воды…

Конан скрипнул челюстями, пытаясь забыть про боль в голове и вытянуть какую-нибудь мысль из своих затуманенных мозгов. Возвращаться по своим следам было не самой лучшей идеей, так как он знал что на расстоянии ближе четырех дней пути в том направлении воды нигде нет.

Он посмотрел вперед, где след от бежавшего Варданеса тянулся прямо до самого горизонта.

Может быть, ему нужно продолжать следовать за заморийцем. Пока путь ведет в неизвестную страну, тот факт, что эта земля неизвестна, играл ему на руку. Оазис мог лежать сразу за ближайшей дюной. В таких обстоятельствах трудно было принять разумное решение, но Конан выбрал тот курс, который казался ему разумнее. Опоясавшись халатом над кольчугой и повесив меч через плечо, он зашагал по следу Варданеса с мешками с водой за спиной.

Солнце зависло навсегда в небе из горящей латуни. Оно горело, словно огненный глаз во лбу какого-то гигантского циклопа, глядящего на крошечную, медленно двигающуюся фигуру, которая устало тащилась по палящей поверхности темно-красного песка. Полуденному солнцу потребовалась целая вечность для того, чтобы спуститься по обширному пустому небосклону и умереть в пылающем погребальном костре на западе. Затем пурпурный вечер подкрался украдкой на призрачных крыльях по небесному своду и след благословенной прохлады потянулся через дюны мягкими тенями и легким ветерком.

К этому времени мышцы ног у Конана уже не чувствовали боли. Усталость притупила боль в них и он спотыкаясь шел вперед на ногах, похожих на каменные колонны, движимые колдовством.

Его большая голова поникла на массивную грудь. Он брел в оцепенении, нуждающийся в отдыхе, но ведомый вперед знанием того, что сейчас, во время вечерней прохлады он может пройти большее расстояние с меньшими неудобствами.

В его горле пекло от пыли; его смуглое лицо было кирпично-красного цвета от пустынного песка. Он выпил глоток воды час тому назад и не мог позволить себе пить пока не станет так темно, что не будет видно следа Варданеса, по которому он шел.

Его сны этой ночью были путаными и беспокойными, заполненными ужасными лохматыми фигурами с одним горящим глазом в их мерзких лбах, которые избивали его обнаженное тело плетями из раскаленных цепей.

Когда он проснулся, то увидел, что солнце уже высоко и перед ним лежит еще один жаркий день. Подняться было настоящей пыткой. В каждом мускуле пульсировала кровь, словно крошечные иголки были загнаны ему глубоко под кожу. Но он все-таки поднялся, немного попил и пошел вперед.

Вскоре он потерял ориентацию во времени, но все еще неутомимая машина его воли вела его вперед, шаг за шагом. Его мысли блуждали по призрачным путям иллюзий. Но он все еще держал в голове три задачи: идти по отпечаткам копыт, беречь воду и устоять на ногах. Он знал, что если однажды упадет, то больше не поднимется. И если он упадет во время этого обжигающего дня, его кости долгие годы будут сохнуть и белеть в этой красной пустыне.

4. Бессмертная королева

Замориец Варданес остановился на вершине холма и посмотрел вниз на панораму такую странную, что от удивления он онемел. Вот уже пять дней после того, как неудачная засада на зуагирцев стала плачевной для самих туранцев, он скакал как безумный, изредка урывая для себя и для своей кобылы час или два для отдыха. Страх был таким сильным, что отнял все его мужество и все время подгонял его вперед.

Он хорошо знал мстительность этих пустынных разбойников. Его воображение было заполнено болезненными сценами той цены, которую взыщут с его тела угрюмые мстители, если он когда-либо попадет им в руки. Он знал, что этот дьявол Конан вытянет имя предателя из Бохры Хана и с воем помчится за ним с кровожадной бандой зуагирцев. Не стоит надеяться, что они легко откажутся от поисков предавшего их товарища.

Его единственным слабым шансом было пробраться в не оставляющие следов просторы Шан-е-Сорк. Хотя Варданес родился в городе, был культурным и утонченным, судьба свела его с пустынными разбойниками и он хорошо их знал. Он знал, что они очень боятся имени Красной Пустыни и что их первобытное воображение населяет ее разными монстрами и дьяволами, каких только можно придумать. Почему пустынные жители так боялись Красной Пустыни, он не знал да и не беспокоился об этом до тех пор, пока их страхи могли удерживать их от преследования очень далеко в эту мертвую землю.

Но они не повернули назад. Он оторвался от них так незначительно, что день за днем мог видеть облака пыли, поднимаемые зуагирскими всадниками за его спиной. Он двигался вперед постоянно, ел и пил в седле, и довел свою лошадь до грани истощения, пытаясь увеличить этот небольшой разрыв.

Спустя пять дней он не знал, идут ли они по его следу; но это уже его мало волновало. Запасы воды и еды для него и для его кобылы закончились, и он двигался вперед со слабой надеждой найти колодец в этой бесконечной пустыне.

Его лошадь, вся в сухой грязи от пустынной пыли, приставшей к взмыленным бокам, шатаясь шла вперед, словно мертвая вещь, ведомая волей какого-то волшебника. Сейчас она была близка к смерти. В этот день она семь раз падала и только удары плети заставляли ее снова подниматься на ноги. Так как она уже не могла выдерживать его веса, то Варданес шел пешком, ведя ее за поводок.

Красная Пустыня взяла страшную дань и с самого Варданес. Некогда изящный, как смеющийся молодой господин, сейчас превратился в изможденный, выжженный солнцем скелет. Налитые кровью глаза свирепо смотрели сквозь спутавшиеся, липкие волосы. Его распухшие, потрескавшиеся губы шептали бессмысленные молитвы Иштар, Сету, Митре и другим божествам. Когда он и его трясущаяся лошадь взобрались на гребень очередной гряды дюн, он посмотрел вниз и увидел цветущую зеленую равнину, усыпанную группками изумрудно-зеленых фиговых пальм.

Посреди этой плодородной долины лежал маленький каменный город, обнесенный стеной. Выпуклые купола и приземистые сторожевые башни возвышались над оштукатуренной стеной там, где были установлены большие ворота, отражавшие солнце своими полированными, бронзовыми петлями.

Город в этой выжженной пустыне? Цветущая равнина с зелеными деревьями, мягкими газонами и лотосными прудами в сердце этой суровой глуши? Невозможно!

Варданес пожал плечами, закрыл глаза и облизал потрескавшиеся губы. Это наверное мираж или фантом его тронувшегося рассудка! Но тут у него в голове пронеслось воспоминание о полузабытой истории, которую он узнал в годы юношеской учебы много лет тому назад. Это был фрагмент легенды об Ахлате Проклятом.

Он попытался ухватиться за нить воспоминания. Это было в старой стигийской книге, которую его учитель шемит всегда держал запертой в шкатулке из сандалового дерева. Тогда Варданес, молодой парень, был благословлен или проклят жадным любопытством и ловкими пальцами. Однажды, темной ночью он вскрыл отмычкой этот замок и сосредоточенно изучал с благоговением и отвращением одновременно зловещие страницы мрака самой древней черной магии. Покрытый паутиной на страницах из драконьего пергамента, текст описывал странные ритуалы и церемонии. На страницах были загадочные иероглифы древнейших королевств злых колдунов, подобных Ахерону и Лемурии, которые процветали и погибали на заре веков.

Среди этих страниц были фрагменты какой-то черной мессы, предназначенной для вызова неумирающего демонического создания из темного царства по ту сторону звезд, из хаоса, который, по словам древних магов, царил за границами космоса. Одна из этих месс содержала упоминание о «облюбованном месте демонов, проклятом дьявольском Ахлате в Красной Пустыне, где могучие безумные колдуны вызвали себе на горе в наземную сферу Демона из Потустороннего Мира… Ахлат, в котором Неумирающее создание правило рукой ужаса с тех самых дней… обреченный, проклятый Ахлат, отвергнутый истинными богами, превративший все земли вокруг себя в выжженную пустыню…»

Варданес все еще сидел на песке у головы своей тяжело дышащей кобылы, когда воины с угрюмыми лицами схватили его и понесли вниз с гряды каменистых холмов, которые окружали город, — вниз, в цветущую долину фиговых пальм о лотосных прудов — вниз, к воротам Ахлата Проклятого.

5. Рука Зиллах

Конан поднялся медленно, но в этот раз по-другому. Раньше его пробуждение было болезненным, он с трудом открывал склеившиеся веки, щурясь от огненного солнца, медленно вставал в полный рост и шел шатаясь через раскаленные пески.

В этот раз он проснулся легко, с блаженным чувством пресыщения и комфорта. Под его головой лежали шелковые подушки. Плотный навес с кисточками бахромы защищал от солнца его тело, которое было чистым и обнаженным, если не считать свежей набедренной повязки из белого льна.

Он мгновенно вскочил с чувством сильной настороженности, словно животное, чья выживаемость в диком мире зависит от этой способности. Он осмотрелся вокруг подозрительным взглядом. Первой его мыслью было, что смерть взяла его и что сейчас его дух несется за облаками в первобытный рай, где Кром, бог его народа, сидит на троне между тысяч героев.

Рядом с его шелковой кушеткой стоял серебряный кувшин с свежей, чистой водой.

Спустя мгновение, Конан поднял свое мокрое лицо от кувшина, понимая, что каким-бы ни был рай, в котором он находится, он реальный и осязаемый. Он глубоко напился, хотя состояние его горла и рта говорило ему, что его уже не мучит обжигающая жажда, как во время его блужданий по пустыне. Наверно, какой-то караван нашел его и отнес к этим палаткам для лечения и оказания помощи. Посмотрев вниз, Конан увидел, что его руки, ноги и торс начисто отмыты от пустынной пыли и смазаны целебным бальзамом. Кем бы ни были его спасатели, они кормили и лелеяли его, пока он бредил или спал на пути к выздоровлению.

Он огляделся вокруг палатки. Его большой палаш лежал поперек сундука из черного дерева. Он бесшумно подкрался к нему, словно осторожная кошка джунглей, затем замер, услышав за собой звяканье воинской сбруи.

Однако музыкальный звук исходил не от воина, а от стройной девушки с глазами молодого оленя, которая только что вошла в палатку и стояла, глядя на него. Темные яркие волосы свободно спадали до ее талии и на этих косах были нанизаны крошечные серебряные колокольчики. От них и исходило это слабое позвякивание.

Конан быстро осмотрел девушку: молодая, почти ребенок, стройная и милая, с бледным телом, которое соблазнительно просвечивалось из под прозрачного покрывала. Драгоценные камни искрились на ее тонких белых руках. По золотым браслетам и по взгляду ее больших, темных глаз Конан предположил, что она принадлежит близкому к шемитам народу.

— О! — вскрикнула она. — Ты еще слишком слаб, чтобы стоять! Тебе нужно больше отдыхать, чтобы восстановить свои силы! — Ее язык был диалектом шемитского, полный архаичных форм, но все же достаточно близкий к шемитскому, чтобы Конан мог его понимать.

— Глупости, девочка, я вполне нормально себя чувствую, — ответил он на том же языке. — Это ты позаботилась обо мне здесь? Сколько времени прошло с того времени, как вы нашли меня?

— Нет, чужеземный господин, это был мой отец. Я Зиллах, дочь Еноша, лорда из Ахлата Проклятого. Мы нашли твое тело среди бескрайних песков Пустыни три дня тому назад, — ответила она, закрывая свои глаза шелковыми ресницами.

«О боги!» — подумал он, но это была порядочная девушка. Конан не видел ни одной женщины уже много недель и сейчас откровенно изучал выпуклые контуры ее гибкого тела, соблазнительно спрятанные под прозрачным покрывалом, яркий румянец на ее щеках.

— Так это твои приятные руки заботились обо мне, да, Зиллах? — сказал он. — Я благодарен тебе и твоему отцу за ваше сострадание. Я был очень близок к смерти, честное слово. Как вам повезло наткнуться на меня? — он безуспешно попытался вспомнить про город, называемый Ахлат Проклятый, хотя ему казалось, что он знает все города в южных пустынях, если и не посетив некоторые из них, то по крайней мере услышав о них.

— Это было не случайно; мы искали тебя, — сказала Зиллах.

Глаза у Конана сузились, когда его нервы напряглись, предчувствуя опасность. Что-то в неожиданном отвердении его сурового, бесстрастного лица говорило девушке, что он был человеком с быстрой, животной вспыльчивостью, опасным человеком, не похожий на мягких, кротких горожан, которых она знала.

— Мы не причиним тебе вреда! — возразила она, поднимая одну тонкую руку защищаясь. — Лучше следуй за мной и мой господин все тебе объяснит.

Какое-то время Конан стоял, напряженно размышляя, не Варданес ли послал этих людей по его следу. Серебра, которое тот получил от туранцев, хватило бы на то, чтобы купить души с пол сотни шемитов.

Затем он расслабился, сознательно успокаивая кровь, которая забурлила в нем. Он взял свой меч и перебросил перевязь через плечо.

— Тогда веди меня к этому Еношу, девочка, — сказал он спокойно. — Я послушаю его рассказ.

Она вывела его из комнаты. Конан расправил свои обнаженные плечи и пошел за ней.

6. Существо из потустороннего мира

Енош сосредоточенно изучал морщинистый, выцветший от времени свиток сидя в кресле из черного дерева с высокой спинкой, когда Зиллах привела к нему Конана. Эта часть палатки была завешена темной пурпурной материей, толстые ковры заглушали их шаги. На подставке, сделанной в виде переплетенных змей из мерцающей латуни, было установлено черное зеркало удивительной работы. Сверхъестественный свет струился из его черных глубин.

Енош поднялся и приветствовал Конана вежливой фразой. Это был высокий пожилой мужчина, стройный и прямой. Его голову покрывал белоснежный льняной головной убор. Его лицо носило печать возраста и размышлений, а в темных глазах можно было прочесть усталость от долгой печали.

Он предложил своему гостю сесть и приказал Зиллах принести вина. Когда формальности были выполнены, Конан резко спросил:

— Почему вы стали искать меня, о Шейх?

Енош бросил взгляд на черное зеркало.

— Хотя я и не чародей, сын мой, я могу использовать некоторые средства не совсем естественные.

— Как получилось, что вы искали меня?

Енош поднял тонкую, с голубыми прожилками вен руку, чтобы успокоить подозрительность воина.

— Будь терпелив, мой друг, и я все объясню, — сказал он спокойным, глубоким голосом. Подойдя к низкому столику, он положил рядом свиток и принял серебряную чашу вина.

Когда они выпили, старик начал свою историю:

— Давным-давно коварный колдун из этой ахлатской земли затеял интригу против древней династии, которая правила этой землей со времен падения атлантов, — сказал он медленно. — Коварными словами он внушил народу мысль, что их монарх — слабый, потакающий своим слабостям человек — их враг, и люди поднялись и бросили глуповатого короля в трясину. Объявив себя жрецом и пророком Неизвестных Богов, колдун притворился, будто на него снизошло вдохновение. Он утверждал, что один из богов скоро спуститься на землю, чтобы править Ахлатом Праведным — как только его позовут — в образе человека.

Конан фыркнул.

— Вы, ахлатцы, кажется, не менее легковерны, чем все остальные нации, с которыми я встречался.

Старик слабо улыбнулся.

— Всегда легко поверить в то, чего сам желаешь. Но план этого черного колдуна был более ужасным, чем кто-либо мог вообразить. Мерзкими, загадочными ритуалами он вызвал к бытию дьявольскую тварь Оттуда, чтобы она была богиней нашему народу. Сохраняя свою колдовскую власть над ней, он представлял себя как выразителя ее божественной воли. Сраженный благоговейным трепетом, народ Ахлата скоро застонал под тиранией намного худшей, чем та, которую они терпели от старой династии.

Конан по-волчьи ухмыльнулся.

— Я вижу, что мятежи часто возводят правительства, которые хуже тех, что были смещены.

— Возможно. При любых оценках этот был одним из них. И со временем дела пошли еще хуже; так как колдун потерял власть над демонической Тварью, которую вызвал из Потустороннего Мира, и она уничтожила его и стала править на его месте. И правит до сегодняшнего дня, — мягко закончил он.

Конан содрогнулся.

— Это создание что, бессмертное? Когда все это произошло?

— Лет прошло больше, чем песчинок в этих пустынях, — сказал Енош. — И все еще богиня является верховной властью в печальном Ахлате. Секрет ее могущества в том, что она высасывает жизненные силы из живых созданий. Вся эта земля вокруг нас была когда-то зеленой и плодородной, укрытая фиговыми пальмами, ручейками и травянистыми холмами, на которых паслись тучные стада. Ее вампирная жажда жизни иссушила всю землю, осталась только долина, где находится город Ахлат. Его она приберегла, так как без жизни, из которой можно тянуть соки, она не сможет поддерживать свое собственное существование.

— Кром! — прошептал Конан, осушая свою чашу вина.

— В течении веков, — продолжал Енош, — эта земля превращалась в мертвую и стерильную пустыню. Наша молодежь уходила утолять темную жажду богини, как и животные из наших стад. Она питалась ежедневно. Каждый день она выбирала жертву, и каждый день запас их жизненных сил все сильнее истощался. Когда она атаковала одну жертву непрерывно, день за днем, ее хватало на несколько дней или даже на пол месяца. Самые сильные и могучие могли выдержать около тридцати дней, пока она не истощала их запас жизненных сил и не должна была приступать к следующему.

Конан нежно погладил рукоятку своего меча.

— Кром и Митра! Старик, почему вы не убили эту тварь?

Старик слабо покачал головой.

— Она неуязвима, неубиваема — сказал он мягко. — Ее плоть состоит из субстанции, высосанной ею из своих жертв, и удерживается вместе непобедимой волей богини. Стрела или меч могут ранить эту плоть: но заживить рану для нее пустячная вещь. А жизненные силы, которые она пьет из других, оставляя от них сухие оболочки, дают ей ужасный запас внутренней силы, из которой она заново создает свою плоть.

— Сожгите ее, — прорычал Конан. — Зажгите дворец над ее головой или разрежьте ее на маленькие кусочки, чтобы пламя или костер могли их уничтожить!

— Нет. Она защищает себя темной силой адской магии. Ее оружие парализует всех, на кого она смотрит. Не меньше сотни воинов пробирались в Черную Часовню, чтобы положить конец ее ужасной тирании. От них ничего не осталось кроме живого леса неподвижных людей, из которых был устроен банкет для ненасытного монстра.

Конан тревожно пошевелился.

— Странно, что кто-то еще живет в этой проклятой земле, — громко сказал он. — Как эта мерзкая кровопийца до сих пор не высушила всех людей в этой долине до последнего человека? И почему вы не соберете свои пожитки и не покинете этого облюбованного демонами места?

— На самом деле мало кому из нас удалось уйти. Она потребляет нас и наших животных быстрее, чем природный прирост может восстановить потери. Многие годы эта ведьма насыщала свою жажду небольшой жизненной силой растущих зеленых растений, щадя людей. Когда земля превратилась в пустыню, она стала пожирать наши стада, потом наших рабов и наконец принялась за самих ахлатцев. Скоро мы все исчезнем, а Ахлат превратится в большой город смерти. Но мы не можем покинуть эту землю, потому что энергия богини удерживает нас в узких границах, за которые мы не можем выйти.

Конан потряс своей головой, его нестриженная грива слегка касалась обнаженных бронзовых плеч.

— Ты рассказал грустную историю, старик. Но для чего ты повторяешь ее мне?

— Из-за старого пророчества, — вежливо сказал Енош, поднимая поношенный и морщинистый свиток с табурета.

— Какого пророчества? Енош частично развернул свиток и указал на строки письма такой древней формы, что Конан не смог их прочитать, хотя и овладел шемитской письменностью в свое время.

— В положенный час, — сказал Енош — когда наш конец был близок, Неизвестные Боги, от которых отвернулись наши предки ради поклонения демонам, смягчили свой гнев и послали освободителя, который победил богиню и разрушил ее дьявольскую мощь. Ты, Конан из Киммерии, — этот спаситель…

7. Зал живых мертвецов

Дни и ночи Варданес лежал в сырой тюремной камере под Черной Часовней Ахлата. Он и кричал, и умолял, и рыдал, и проклинал, и молился, но часовые в бронзовых шлемах, с тусклыми глазами и холодными лицами не обращали на это никакого внимания, заботясь лишь о его физических потребностях. Они не отвечали на его вопросы. И не хотели брать взяток, что очень удивляло его. Варданесу, типичному заморийцу, было трудно понять людей, которые не жаждали богатства. Кроме того, эти странные люди с их архаичной речью и старомодным вооружением так мало интересовались серебром, которое он получил от туранцев в плату за свое предательство, что они даже позволили его набитому монетами седельному мешку спокойно лежать в углу его камеры.

Однако о нем они заботились хорошо, мыли его изможденное тело и натирали его волдыри целебной мазью. И они кормили его роскошно прекрасной жареной дичью, сочными фруктами и сладостями. Они даже дали ему вина. Познакомившись с другими тюрьмами в свое время, Варданес сейчас осознавал, как это все необычно. Могут ли они, размышлял он беспокойно, откармливать его, чтобы потом зарезать?

И вот однажды стражники пришли в его камеру и вывели его наружу. Он предположил, что наконец предстанет перед каким-нибудь магистратом, чтобы ответить на какие бы то ни было абсурдные обвинения, которые могут предъявить ему обвинители. В нем возросла уверенность. Он не знал ни одного магистрата, чью благосклонность нельзя было бы приобрести с помощью серебра из его седельного мешка!

Но вместо суда или дознания его привели по темным и извилистым переходам к крепким дверям из позеленевшей бронзы, которые стояли перед ним словно ворота самого ада. Эти ворота были закрыты на три замка и на засов, и были достаточно прочны, чтобы противостоять армии. С напряженными руками и каменными лицами, воины открыли большую дверь и втолкнули Варданеса вовнутрь.

Когда дверь захлопнулась за ним, замориец обнаружил, что находится в удивительном зале из полированного мрамора. Этот зал тонул в глубоком мраке и толстом слое пыли. Везде были видны следы разрушений, которые никто не пытался починить. Он с любопытством двинулся вперед.

Был ли это большой тронный зал или трансепт какой-то колоссальной часовни? Трудно сказать. Наиболее заметной особенностью в этом обширном, сумрачном холле, если не считать его заброшенность, были статуи, установленные в нем группами. В голове обеспокоенного Варданеса появилось множество вопросов.

Первой загадкой был материал, из которого сделаны статуи. Несмотря на то, что сам зал был сделан из гладкого мрамора, статуи были сделаны из какого-то тусклого, безжизненного, серого, пористого камня. В нем было что-то отталкивающее. Он выглядел как мертвый древесный пепел, хотя и был на ощупь твердым как сухой камень.

Второй загадкой было удивительное мастерство неизвестного скульптора, чьи одаренные руки сотворили эти чудеса искусства. Они были словно живые в каждой детали до непередаваемой степени: каждая складка предметов туалета или ткани была копией настоящей одежды; была видна каждая прядь волос. Эта удивительная точность была даже в позах. Никакой героической расцветки, никакого монументального величия не было видно в этих могильных образах из тускло-серого, как штукатурка, материала. Они стояли в живых позах в группах и по два десятка и по сотне. Они были разбросаны здесь и там без всякого видимого порядка. Здесь были изваяны воины и дворяне, юноши и девушки, трясущиеся от слабости старики и дряхлые старухи, цветущие дети и ручные младенцы.

Но у всех была одна тревожная общая характерная особенность: у каждой фигуры в ее каменных чертах было выражение невыносимого ужаса.

Издалека, из глубины этого темного места Варданес услышал слабый звук. Это было, словно звук многих голосов, но такой слабый, что нельзя было разобрать ни одного слова. Причудливый диапазон шепотов проносился через лес статуй. Когда Варданес подошел поближе, он смог различить составляющие звука, которые сливались вместе: медленные, раздирающие сердце рыдания, слабые, агонизирующие стоны, смутный лепет молитвы, квакающий смех; монотонные проклятия. Эти звуки выходили, казалось, из полусотен глоток, но замориец не видел ни одного их источника. Хотя он всматривался по сторонам, он не видел ничего, кроме себя и тысяч статуй.

Пот струился по его лбу и тонким щекам. Внутри рос безотчетный страх. В глубине своего вероломного сердца ему хотелось оказаться за тысячи лиг от этой проклятой часовни, где чьи-то голоса ужасно стонут, плачут, лопочут и смеются. Вдруг он увидел золотой трон. Он стоял посреди зала, возвышаясь над головами статуй. Глаза Варданеса жадно пожирали блеск золота. Он двинулся сквозь каменный лес к нему.

Что-то восседало на этом богатом троне — сморщившаяся мумия давно умершего короля? Худые руки были сложены на впалой груди. От горла до пяток тонкое тело было завернуто в пыльный саван. Тонкая маска из кованого золота, сделанная в виде женщины неземной красоты, лежала поверх лица.

Приступ жадности участил тяжелое дыхание Варданеса. Он забыл про свои страхи, так как между бровей этой золотой маски сверкал, словно третий глаз, огромный черный сапфир. Это был поразительный драгоценный камень, достойный выкупа любым принцем.

У подножия трона Варданес алчно смотрел на золотую маску. Глаза были выгравированы так, словно они закрыты во сне. Сладкий и прекрасный спал вялый полногубый рот на этом милом золотом лице. Огромный темный сапфир вспыхнул страстным огнем, когда Варданес коснулся его.

Дрожащими пальцами замориец снял маску. Под ней было коричневое, сухое лицо. Щеки впали, плоть была твердой, сухой и жесткой. Он поежился от этого недоброжелательного выражения на лице мертвеца.

Вдруг тот открыл свои глаза и посмотрел на него. С криком Варданес отпрянул назад, маска выпала из его безжизненных пальцев, звякнув о мраморный пол. Мертвые глаза в лице черепа встретились с его собственными. Затем Создание открыло свой третий глаз.

8. Лицо Горгоны

Конан пробирался сквозь зал серых статуй на босых ногах, крадучись по пыльным тенистым проходам, словно большая кошка джунглей. Тусклый свет пробегал по острому краю могучего палаша зажатого в его огромной руке. Его глаза смотрели из стороны в сторону. В этом месте воняло смертью; запах страха тяжело висел в неподвижном воздухе.

Как он только позволил старому Еношу уговорить себя на эту авантюру? Он был никакой не освободитель, никакой не избавитель, никакой не святой человек, посланный богами, чтобы освободить Ахлат от бессмертного проклятия дьявола. Его единственной целью была кровавая месть.

Но мудрый, старый шейх сказал много слов, и его красноречие убедило Конана взяться за эту рискованную миссию. Енош указал ему на два факта, убедивших даже недоверчивого варвара. Один заключался в том, что попав в эту землю, Конан удерживался здесь черной магией и не мог покинуть этих мест, пока богиня не будет убита. Другой заключался в том, что заморский предатель, замурованный под Черной Часовней богини, скоро окажется перед лицом смерти, которое, если от него не отвернуться, полностью его уничтожит.

Итак, Конан пробрался по потайному подземному ходу, который показал ему Енош. Сейчас он появился из скрытого прохода в стене этого просторного, мрачного зала, так как Енош знал, когда Варданеса отведут к богине.

Как и замориец, Конан тоже заметил изумительный реализм серых статуй; но в отличие от Варданеса он знал ответ на эту загадку. Он отводил взгляд от выражений ужаса на каменных лицах вокруг него.

Он тоже слышал скорбные причитания и крики. Когда он подошел ближе к центру огромного зала, рыдающие голоса стали яснее. Он увидел золотой трон и высушенный предмет на нем, и бесшумно подкрался к блестящему креслу.

Когда он приблизился, одна статуя вдруг заговорила с ним. От шока он чуть не потерял самообладания. По телу побежали мурашки, а на лице выступил пот.

Затем он увидел источник голоса и его сердце сильно заколотилось. Так как статуи вокруг трона были не совсем мертвыми. Они были каменными до шеи, но головы еще жили. Грустные глаза вращались на отчаявшихся лицах, а сухие губы умоляли его размозжить своим мечом мозги этих почти — но еще не полностью окаменевших созданий.

Затем он услышал звук хорошо известного голоса Варданеса. Неужели богиня убила его врага до того, как он смог дать волю своей жажде мщения? Он прыгнул вперед в сторону трона.

Там его взору представилось ужасное зрелище. Варданес стоял перед троном, глаза его метались по сторонам, губы лихорадочно шевелились. Ухо Конана уловило каменный скрежет, и он посмотрел на ноги Варданеса. Там, где ступни заморийца касались пола, по ним медленно поднималась бледная серость. На глазах у Конана теплая плоть белела. Серая волна достигла колен Варданеса. И Конан увидел, как постепенно плоть ног превращается в пепельно-серый камень. Варданес пытался отойти, но не мог. Когда он заметил Конана, его голос перешел в пронзительный крик нескрываемого страха затравленного животного.

Существо на троне засмеялось низким, сухим смешком. Когда Конан посмотрел на него, мертвая, сухая плоть его костистых рук и морщинистое горло увеличились и разгладились; вместо мертвого, жесткого коричневого цвета оно наливалось живыми тонами теплой плоти. С каждым вампирическим глотком жизненной энергии, которую Горгона высасывала из тела Варданеса, ее собственное тело наполнялось жизнью.

— Кром и Митра! — выдохнул Конан.

Каждым атомом своих мозгов сконцентрировавшись на полуокаменевшем заморийце, Горгона не обратила на Конана никакого внимания. Сейчас ее тело наполнилось. Она расцвела; мягкие округлости талии и бедер выпирали из-под тусклого савана. Увеличились ее женские груди, натягивая тонкую материю. Она вытянула плотные, молодые руки. Ее влажный, темно-красный рот раскрылся от звонкого смеха — на этот раз музыкального, сластолюбивого смеха полнотелой женщины.

Волна окаменения подобралась до бедер Варданеса. Конан не знал, оставит ли она Варданеса полуокаменевшим как и тех, что стояли рядом с троном, или высушит его до конца. Замориец был молодой и полный жизни; его жизненные силы были обильным урожаем для богини-вампира.

Когда каменная волна подобралась до задыхающейся груди заморийца, он издал другой крик — самый ужасающий звук, который Конану когда-либо приходилось слышать из человеческих уст. Реакция Конана была инстинктивной. Словно атакующая пантера, он выскочил из своего укрытия за троном. Свет пробежался по краю его лезвия, когда он махнул им. Голова Варданеса отскочила от туловища и упала на мраморный пол с мясистым чмоканьем.

Потрясенное таким ударом тело пошатнулось и упало. Оно с грохотом рухнуло на пол и Конан увидел, как окаменевшие ноги треснули и раскололись. Каменные куски разлетелись в разные стороны, а из трещин в окаменевшей плоти сочилась кровь.

Так умер предатель Варданес. Даже Конан не мог сказать, ударил ли он от жажды мести или из-за благородного порыва прекратить пытку беспомощного создания.

Конан повернулся к богине. Не задумываясь, он инстинктивно встретился своим взглядом с ее глазами.

9. Третий глаз

Ее лицо было маской нечеловеческого очарования; ее влажные губы были спадали через плечи из сверкающего жемчуга волнами шелковой ночи спадали блестящие, черные волосы, из-под них выпирали круглые луны ее грудей. Она была воплощением красоты — если не считать большого темного глаза между ее бровями.

Третий глаз встретился со взглядом Конана и мгновенно приковал его. Этот овальный глаз был больше любого человеческого органа зрения. Он не делился на белок, зрачок и радужную оболочку, как глаза людей; он был целиком черный. Его взгляд, казалось, провалился в него и потерялся в бесконечных просторах темноты. Конан восхищенно смотрел, забыв про меч в своей руке. Глаз был такой же черный, как и лишенные света просторы между звездами.

Ему казалось, что он стоит на краю черного, бездонного колодца, в который сползает и падает. Он падал вниз, вниз сквозь черный туман, сквозь обширную, холодную бездну абсолютной темноты. Он знал, что если сейчас не отведет свои глаза, то будет потерян для мира навсегда.

Он сделал колоссальное усилие воли. Пот выступил у него на лбу; мускулы под кожей корчились, словно змеи. Его глубокая грудь поднялась.

Горгона смеялась — низким мелодичным звуком с холодной, жестокой насмешкой. Конан вспыхнул, и волна бешенства поднялась в нем.

Усилием воли он оторвал свои глаза от этого черного ока и уткнулся лицом в пол. Слабый и ошеломленный, он пошевелил своими ступнями. Когда он собрался силами и поднялся в полный рост, то он бросил взгляд на свои ступни. Хвала Крому, они были еще из теплой плоти, а не из холодного пепельного камня! То время, что он стоял околдованный пристальным взглядом Горгоны, было лишь коротким мигом, слишком небольшим, чтобы каменная волна успела подобраться к его телу.

Горгона снова засмеялась. Склонив лохматую голову, Конан почувствовал давление ее воли. Мускулы его шеи вздулись от усилия удержать голову наклоненной.

Он все еще смотрел вниз. Перед ним на мраморной мозаике лежала тонкая золотая маска с огромным сапфиром, изображающим третий глаз. И неожиданно Конан понял.

В этот раз, когда он поднял свой взгляд, он взмахнул мечом. Сверкающее лезвие рассекло пыльный воздух и достигло насмешливого лица богини, разрубив третий глаз пополам.

Она не двигалась. Своими двумя обыкновенными глазами потрясающей красоты она молча смотрела на сурового воина, ее лицо было пустым и белым. Волна изменений пробежала по ней.

Вниз по лицу нечеловеческого совершенства из разрубленного третьего глаза Горгоны текла черная жидкость. Словно черные слезы, медленно стекали капли из разбитого органа.

Затем она начала стареть. Как темная жидкость вытекала из поврежденного глаза, так и похищенные жизненные силы веков выходили из тела. Ее кожа темнела и покрывалась тысячами морщин. Образовался сухой двойной подбородок. Блестящие глаза стали тусклыми и мутными.

Благородный живот прогнулся и сморщился. Гладкие конечности стали сухопарыми. Долгое мгновение карликовая, сухая форма крошечной женщины, невыразимо дряхлой, тряслась на троне. Затем плоть превратилась в тонкие клочки и рассыпавшиеся кости. Тело рухнуло, рассыпавшись по мозаике пола жесткими кусками, крошившимися под ногами Конана в бесцветную пепельную пудру.

Протяжный вздох пробежал по залу. Зал потемнел, будто полупрозрачные крылья заслонили тусклый свет. Затем все прошло и из воздуха исчезло чувство многовековой угрозы. Холл стал просто пыльной, заброшенной, старой комнатой, лишенной сверхъестественного ужаса.

Статуи уснули навсегда в могилах из вечного камня. По мере уменьшения Горгоны ее заклинания теряли силу, включая и те, что удерживали живых мертвецов в ужасном подобии жизни. Конан развернулся и ушел, оставив пустой, покрытый пылью трон и разбитую, обезглавленную статую, которая когда-то была смелым, утонченным заморским бойцом.

— Оставайся с нами, Конан! — упрашивала Зиллах своим низким, мягким голосом. — Теперь, когда мы освободились от проклятия, такому человеку, как ты, здесь, в Ахлате найдется высокая, почетная должность.

Он тяжело ухмыльнулся, чувствуя что-то более личное в ее голосе, чем желание хорошего горожанина привлечь достойного иммигранта к восстановлению гражданской жизни. Под оценивающим взглядом его горячих мужских глаз она засмущалась.

Лорд Енош повторил своим мягким голосом просьбы своей дочери. Победа Конана вдохнула новую силу и молодость в старого человека. Он стоял прямой и высокий, в его шагах появилась твердость, а в голосе командирские нотки. Он предлагал киммерийцу богатство, почет, положение и власть в возрожденном городе. Енош даже намекнул, что был бы не прочь сделать Конана своим зятем.

Но Конан, зная свою непригодность к мирной жизни, скучной респектабельности, которую ему предлагали, отказался от всех предложений. Вежливые фразы неохотно слетали с губ человека, который многие годы провел на полях сражений, в винных магазинах и в увеселительных домах городов разных стран. Но со всем тактом, который его простая, варварская натура смогла наскрести, он отказался от всех просьб приютившего его человека.

— Нет, друзья, — сказал он, — мирные задачи не для Конана из Киммерии. Я скоро заскучаю, а когда меня одолевает скука, то преодолеть ее помогают немногие средства: напиться, подраться или подцепить девочку. А добропорядочные граждане, для которых я спас город, сейчас ищут мира и спокойствия, чтобы восстановить его силу!

— Но куда ты пойдешь, о Конан, сейчас, когда магические барьеры разрушены? — спросил Енош.

Конан пожал плечами, провел рукой по своей черной шевелюре и засмеялся.

— Клянусь Кромом, мой добрый сир, я не знаю. К счастью для меня, слуги богини кормили и поили лошадь Варданеса. В Ахлате, как я погляжу, нет ни одной лошади, только ослы, а такая огромная фигура, как у меня, будет выглядеть глупо, трясясь на маленьком сонном осле и цепляясь ногами за дорожную пыль.

— Я думаю, я отправлюсь на юго-восток. Где-то там находится город Замбула, в котором я никогда не был. Люди говорят, что этот город богат на пирушки и попойки, где вино свободно течет по кишкам. Мне хочется попробовать забавы Замбулы, увидеть, что возбуждающее там могут предложить.

— Но тебе не нужно покидать нас нищим, — возразил Енош. — Мы многим тебе обязаны. Позволь дать тебе за твои труды немного золота и серебра.

Конан покачал своей головой. Побереги свои сокровища, шейх. Ахлат — не богатая метрополия, и вам понадобятся ваши деньги, когда купеческие караваны снова станут прибывать сюда через Красную Пустыню. А сейчас, когда мой мешок для воды полон, провизии в изобилии, мне пора отправляться. В этот раз я проведу путешествие через Шан-е-Сорк с комфортом.

С последним, оживленным прощанием, он вскочил в седло и помчал легким галопом из долины. Они стояли, глядя ему вслед, Енош гордо, а Зиллах со слезами на щеках. Вскоре он исчез из виду.

Достигнув верхушек дюн, Конан остановил черную кобылу и бросил последний взгляд на Ахлат. Затем он поскакал в Пустыню. Возможно, он поступил глупо, не взяв их скромных запасов ценностей. Но ему хватит и того серебра, что тяжело позвякивало в седельном мешке за его спиной. Конан ухмыльнулся. Зачем вздорить из-за нескольких шекелей, как грязный торговец? Человеку полезно бывать иногда добродетельным. Даже киммерийцу!

Бассейн черных дьяволов

(Колодец с чёрными демонами)

Конан продолжает идти по своему пути через южные равнины черных королевств. Здесь его знают давно, и Амре Льву нетрудно добраться до берега, который он опустошал в прежние дни вместе с Белит. Но Белит ныне - лишь память на Черном Побережье. Кораблем, который в конце концов появляется в виду берега, где Конан сидит и точит свой меч, управляют пираты с Островов Бараша, что лежат к юго-западу от Зингары. Они тоже слыхали о Конане и готовы приветствовать его меч и опыт. Когда Конан присоединяется к барашским пиратам, ему уже за тридцать. Он долгое время остается с пиратами. Однако Конану, который знаком с хорошо организованными армиями гиборейских королей, банды барашцев кажутся слишком слабо организованными, чтобы можно было добиться лидерства и связанных с этим выгод. Попав в исключительно трудную ситуацию на пиратской встрече в Тортадже, Конан обнаруживает, что выбор у него невелик: либо ему перережут глотку, либо ему придется пуститься в плавание по Западному Океану. Это последнее он и осуществляет с потрясающей сноровкой и уверенностью в себе.

1

На Запад, не изведавший людей,

Стремились корабли с начала мира

Прочти, коль смел, слова слепца Скелоса -

Он их писал, а мертвецы его за плащ хватали

Холодными руками;

Прочти о кораблях, что шли сквозь ураган и тьму

И не вернулись.

Санча, родом из Кордавы, изысканно зевнула, роскошно вытянула свои стройные ноги и поудобнее устроилась на отороченном мехом горностая шелковом покрывале, постеленном на кормовой палубе каракки. Она лениво сознавала, что вся команда, от носа и до кормы судна, наблюдает за ней с горячим интересом — так же как она сознавала, что ее короткое шелковое платье не слишком скрывает очертания ее великолепного тела от их жадных взоров. Девушка дерзко улыбнулась и приготовилась урвать еще несколько минуток, прежде чем солнце, золотой диск которого только начал подниматься над океаном, станет слепить глаза.

Но в этот миг ее слуха достиг звук, не похожий ни на скрип снастей и шпангоута, ни на плеск волн. Девушка поднялась и села, устремив взгляд на бортик, через который, к ее превеликому удивлению, перебрался человек, с которого капала вода. Ее темные глаза широко открылись, яркие губы образовали изумленное «О». Человек, который так грубо нарушил ее покой, был ей незнаком. Вода струилась ручьями по его широким плечам и мощным рукам. Его единственная одежда — алые шелковые шаровары — промокла насквозь, так же как его широкий расшитый золотом пояс. Вода капала с меча, висевшего в ножнах на поясе. Лучи восходящего солнца превратили стоящего у бортика незнакомца в бронзовую статую. Он запустил пальцы в мокрую гриву черных волос. Взгляд незнакомца упал на девушку, и его синие глаза загорелись.

— Кто ты такой? — требовательно спросила она. — Откуда ты взялся?

Он махнул рукой в сторону моря, указывая по меньшей мере румб компаса, а взгляд его не отрывался от стройной фигурки девушки.

— Ты что, морской человек и живешь прямо в море? — спросила она. Нескрываемое восхищение в его глазах привело Санчу в замешательство, хотя она и привыкла к поклонению.

Прежде чем он успел ответить, раздался звук быстрых шагов, и появившийся владелец каракки сердито уставился на незнакомца. Пальцы его сжимали рукоять меча.

— Эй, ты, кто ты такой, черт тебя побери?! — спросил он тоном, далеким от дружелюбия.

— Я Конан, — ответил тот, ничуть не взволнованный.

Санча заново навострила уши. Она никогда не слыхала, чтобы зингаранец говорил с таким акцентом, как разговаривал этот человек.

— И как ты попал на борт моего корабля? — голос владельца был полон подозрения.

— Приплыл.

— Приплыл! — возопил владелец. — Ты смеешься надо мной, пес! Мы далеко за пределами видимости берега. Так откуда ты взялся?

Конан махнул могучей загорелой рукой на восток, окутанный золотистым сиянием поднимающегося солнца.

— С Островов.

— Ах вот как! — собеседник посмотрел на него с возросшим интересом. Черные брови опустились ниже, нависли над хмурыми глазами. Узкие губы искривились в неприятной усмешке.

— Значит, ты один из этих барашских псов.

Легкая ухмылка коснулась губ Конана.

— А тебе известно, кто я такой? — требовательно спросил владелец корабля.

— Корабль зовется «Негодяй», стало быть, ты — Запораво.

— Ага.

Угрюмое самолюбие капитана было затронуто тем, знает ли Конан его имя. Капитан был высоким человеком, одного роста с Конаном, хотя не такого могучего телосложения. Обрамленное стальным шишаком лицо было темным, мрачным, ястребоподобным — люди прозвали этого человека Ястреб. Его одежда и оружие были богатыми и щедро украшенными, как водится у зингаранской знати. Рука капитана все время лежала на рукояти меча.

В его взгляде, устремленном на Конана, было мало приязни. Между зингаранскими отступниками и отщепенцами, которые селились на Островах Бараша, что лежат к юго-западу от Зингары, отношения были не из лучших. Барашские пираты были преимущественно моряками из Аргоса, с добавкой небольшого количества представителей других народов. Они совершали набеги на торговые корабли и прибрежные города Зингары. Точно так же вели себя зингаранские буканьеры, но они облагораживали свое занятие, называя себя вольными моряками, и презирали барашских пиратов. Они были не первыми и не последними из людей, кто пытался позолотить имя вора.

Некоторые из этих мыслей промелькнули в уме Запораво, пока он поигрывал рукоятью меча и хмуро разглядывал непрошеного гостя. Конан не подавал вида, о чем думает он сам. Он стоял со скрещенными на груди руками столь же спокойно, как на палубе собственного корабля; на губах его играла улыбка, а взгляд был лишен и тени тревоги.

— Что тебе нужно здесь? — резко спросил вольный моряк.

— Вчера ночью я почувствовал необходимость покинуть встречу в Тортадже до того, как взойдет луна, — ответил Конан. — Я отплыл в дырявой лодке, и всю ночь греб и вычерпывал воду. На рассвете я увидел ваши паруса и бросил несчастную лоханку, потому что вплавь я мог добраться быстрее.

— В этих водах полно акул, — проворчал Запораво, и почувствовал смутное раздражение, когда в ответ Конан только пожал могучими плечами. С нижней палубы таращилось множество любопытных лиц. Одно только слово — и они бросятся на незваного гостя с мечами в руках, как ураган, и сметут даже такого умелого бойца, каким выглядел незнакомец.

— С какой стати я должен сажать себе на шею каждого безымянного бродягу, которого выбросит море? — буркнул Запораво. Его вид и поведение были еще более вызывающими, чем слова.

— На корабле всегда пригодится хороший моряк, — ответил Конан, не обижаясь.

Запораво нахмурился, понимая, что тот говорит правду. Он поддался нерешительности, в результате чего потерял свой корабль, свою команду, свою девушку и свою жизнь. Но, разумеется, он не мог предвидеть будущее, и для него Конан был всего лишь еще одним негодяем, «выброшенным морем», как он выразился. Конан ему не понравился; однако ничего худого незнакомец ему не сделал. Поведение его не было вызывающим, хотя и более свободным, чем ему бы понравилось.

— Будешь работать за свое содержание, — рявкнул Ястреб. — Проваливай вниз. И помни: единственный закон здесь — моя воля.

Плотно сжатые губы Конана разошлись в улыбке. Без колебаний, но и без излишней спешки он повернулся и спустился на палубу. Он больше не глянул на Санчу, которая жадно наблюдала за коротким разговором, вся обратившись

в зрение и слух.

Когда он спустился на палубу, команда собралась вокруг него — все зингаранцы, нагие до пояса. Их кричаще яркие шелковые одежды перепачканы смолой, в ушах и на рукоятях кинжалов сверкали драгоценные камни. Им не терпелось начать древнюю игру встречи новичка. Сейчас его подвергнут испытанию и определят его будущее положение в команде. Вверху на кормовой палубе Запораво явно уже позабыл о существовании новичка, но Санча наблюдала с жадным интересом. Она привыкла к таким сценам и знала, что проверка будет жестокой и, возможно, кровавой.

Но ее знакомство с подобными вещами было весьма слабым по сравнению с опытом Конана. Он слегка улыбнулся при виде враждебных фигур, которые угрожающе окружили его. Он остановился и обвел их взглядом, в котором ничего нельзя было прочесть. На лице его была непоколебимая уверенность. Существовали неписаные законы поведения в таких ситуациях. Если бы Конан напал на капитана, на него бы набросилась вся команда. Но теперь команда даст ему возможность подраться один на один с тем, кого они выбрали затеять ссору с новичком.

Матрос, выбранный для этой цели, протолкался вперед. Это был крепкий жилистый зверь. Вокруг его головы, как тюрбан, был обмотан кроваво-красный шелковый пояс. Его худой подбородок торчал вперед, изуродованное шрамами лицо было отвратительно злобным. Каждый его взгляд, каждый шаг вразвалку был намеренно оскорбителен. Он завязывал ссору столь же примитивно, грубо и жестоко, каким был он сам.

— Бараша, да? — ощерился он. — Там все псы, а не мужчины. Мы, вольные моряки, плюем на них — вот так!

Он плюнул Конану в лицо и схватился за меч.

Движение барашца было слишком быстрым, чтобы кто-то успел его заметить. Его кулак, подобный кузнечному молоту, с чудовищной силой врезался в челюсть задиры. Зингаранец пролетел по воздуху и рухнул бесформенной кучей у борта.

Конан обернулся к остальным. Если не считать постепенно угасающего сверкания его глаз, в нем ничего не изменилось. Однако проверка новичка закончилась так же быстро, как началась. Моряки подняли своего товарища. Его сломанная челюсть отвисла, голова бессильно болталась.

— Клянусь Митрой, у него сломана шея! — выругался чернобородый пират.

— Вы, вольные моряки, ребята со слабыми костями, — расхохотался Конан. — Мы на Бараш не обращаем внимания на такие оплеухи. Ну что, кто-нибудь из вас полезет ко мне с мечом? Нет? Тогда порядок. Мы друзья, э?

Достаточно языков были наготове, чтобы заверить его, что так оно и есть. Загорелые руки выбросили мертвого пирата за борт, и дюжина плавников разрезала воду в том месте, куда упало тело. Конан рассмеялся и потянулся могучим телом, как огромная кошка. Его взгляд устремился вверх, на кормовую палубу. Санча перегнулась через бортик, ее яркие губы раскрылись, темные глаза сверкали интересом. Солнце за ее спиной обрисовывало ее гибкую фигуру, просвечивая насквозь легкую ткань ее платья. Затем на нее упала мрачная тень Запораво и тяжелая рука по-хозяйски легла на хрупкое девичье плечо. В хмуром многозначительном взгляде, который он бросил вниз, была угроза. Конан ответил ему ухмылкой, словно подумав о шутке, которая известна ему одному.

Запораво совершил ошибку, которую делают многие тираны. В мрачном великолепии своего одиночества на верхней палубе он недооценил людей, которые находятся ниже его. У него была возможность убить Конана, но он упустил ее, упиваясь собственным величием. Он не мог представить, что кто-то из этих псов на нижней палубе может быть ему опасен. Он так долго был наверху и столь многих врагов подавил и уничтожил, что бессознательно счел себя стоящим выше происков любых соперников.

Конан и в самом деле не провоцировал его. Он смешался с командой, жил и развлекался вместе с ними. Он показал себя опытным моряком. Конан был намного сильнее любого из них. Он делал работу за троих и всегда первым хватался за тяжелую или опасную работу. Его товарищи начали полагаться на него. Он не затевал с ними ссор, и они старались ничем не задеть его. Конан играл с ними в азартные игры, ставя свой пояс и ножны, выигрывал у них деньги и оружие, и отдавал обратно со смехом. Команда бессознательно стала видеть в нем вожака. Он ничего не рассказывал о том, что заставило его покинуть Бараш, но то, что он совершил нечто настолько кровавое, из-за чего его изгнала такая дикая банда, как барашские пираты, прибавило ему уважения в глазах свирепых вольных моряков. По отношению к Запораво и товарищам-матросам Конан был неизменно вежлив, никогда не вел себя ни нагло, ни услужливо.

Даже самые тупые отметили контраст между угрюмым, грубым, молчаливым капитаном и пиратом, который часто смеялся раскатистым смехом, распевал непристойные песни на дюжине языков, хлестал эль как завзятый пьяница и, судя по всему, ничуть не заботился о будущем.

Если бы Запораво знал, что его сравнивают — пусть бессознательно — с человеком с нижней палубы, он потерял бы дар речи от удивления и гнева. Но он был занят своими мыслями, которые с годами становились все мрачнее, и своими смутными мечтами о величии — а также девушкой, обладание которой доставляло ему горькую радость. Впрочем, таковы были все его радости.

А девушка все чаще и чаще посматривала на гиганта с гривой черных волос, который в работе или на отдыхе возвышался среди товарищей-матросов, как гора. Он никогда не заговаривал с ней, но нельзя было ошибиться при виде огня в его глазах. Санча и не ошибалась, и она часто думала, насколько ей хватит смелости продолжать эту игру.

От дворцов Кордавы ее отделяло не так много времени, но для нее прошла целая жизнь с тех пор, как Запораво унес ее с пылающей каравеллы, на которую напали его волки. Санча, которая была избалованной и испорченной дочерью Графа Кордавского, узнала, что значит быть игрушкой пирата. Поскольку она была достаточно сильной и гибкой, чтобы гнуться не ломаясь, Санча выжила там, где другие женщины умирали. А поскольку она была юной и полной жизни, она начала находить радость в своем существовании.

Эта новая жизнь была лишена уверенности в завтрашнем дне, похожа на сон и полна разительных контрастов — сражения, мародерство, убийства, бегство. Странности Запораво делали их жизнь еще более случайной, чем у обычных вольных моряков. Никто не знал, что предпримет их капитан в следующий раз. В настоящий момент они покинули известные берега и все дальше углублялись в неведомые просторы, которых избегали обычные мореплаватели. С начала времен находились искатели приключений, которые направляли свои корабли этим курсом — и исчезали навсегда.

Известные земли остались далеко позади. День за днем синий простор вздымающихся и опускающихся волн расстилался перед их взором. Здесь не было добычи — ни городов, которые можно ограбить, ни кораблей, на которые можно напасть. Команда роптала, хотя и потихоньку, чтобы их недовольные речи не достигли ушей неумолимого капитана. Он денно и нощно вышагивал по верхней палубе в угрюмом величии, или же склонялся над древними схемами и пожелтевшими от времени картами; читал пухлые тома из рассыпающегося, изъеденного червями пергамента. Время от времени он разговаривал с Санчей. Его речи казались девушке дикими и странными. Он говорил о затерянных континентах, о сказочных городах, что дремлют непознанными среди синих вод, омывающих их берега, и рогатые драконы стерегут там сокровища, собранные королями дочеловеческих государств когда-то давным-давно.

Санча слушала, не понимая его, обхватив руками свои стройные колени. Мысли девушки все время отвлекались от речей ее угрюмого спутника и устремлялись к бронзовокожему гиганту, чей смех был раскатистым и первобытным, как морской ветер.

Итак, после многих утомительных недель плавания они увидели землю на западе и на рассвете бросили якорь в мелководной бухте. На берегу за полосой белого песка начинались пологие склоны, поросшие густой травой и деревьями. Ветер принес запах свежей зелени и цветов, и Санча захлопала в ладоши в восторге, что они высадятся на берег. Но ее радость быстро прекратилась, когда Запораво приказал ей оставаться на корабле, пока он не пошлет за ней. Он никогда не объяснял свои распоряжения, так что она никогда не знала причин его поступков — кроме тех частых случаев, когда дьявол в его душе заставлял его причинять девушке боль без всякой причины.

В прескверном настроении Санча расположилась на верхней палубе и наблюдала, как матросы взмахами весел направляют лодку к берегу по тихой воде, которая в утреннем свете сверкала, как жидкий нефрит. Девушка видела, как они высадились на песчаный берег — настороженные, с оружием наготове. Несколько человек направились на разведку под деревья. Среди них она заметила Конана. Невозможно было не узнать его высокую бронзовую фигуру, его пружинистый шаг. Люди говорили, что он вообще не цивилизованный человек, он киммериец — один из тех варваров, чьи племена обитают на холмах далекого Севера и наводят своими набегами ужас на южных соседей. Она и сама чувствовала, что в нем есть что-то необычное, какая-то потрясающая жизненная сила варвара, которая отличала его от других матросов, хоть они и были достаточно дикими.

В тишине берега эхом отдавались голоса. Тишина придала уверенности пиратам. Группы рассыпались и люди разбрелись по берегу среди деревьев в поисках фруктов. Санча смотрела, как они лезут на деревья, срывают фрукты, и ей захотелось тоже попробовать фруктов. Она топнула маленькой ножкой и выругалась с умением, которое обеспечивал ее опыт общения с постоянно сквернословящими пиратами.

Люди на берегу нарвали много прекрасных фруктов и принялись пировать. Им особенно пришелся по вкусу незнакомый фрукт в золотистой кожуре. Только Запораво не искал и не ел фруктов. Его разведчики не обнаружили поблизости ни людей, ни каких-либо следов присутствия человека, ни диких зверей. Он стоял, устремив взгляд на длинные цепи пологих холмов, мягко переходящих один в другой. Затем, отдав краткое распоряжение, он взял в руку меч и направился к деревьям. Один из матросов попытался убедить его не ходить в одиночку и был вознагражден ужасным ударом в челюсть. У Запораво были свои причины для того, чтобы идти одному. Он хотел выяснить, действительно ли этот остров — тот самый, который упоминался в таинственной Книге Скелоса. Там говорилось, что на этом острове неведомые чудовища, создания безымянных мудрецов, стерегут склепы, полные покрытого иероглифами золота. Запораво, следуя своему угрюмому образу мыслей, не желал делиться этим знанием, вне зависимости от того, было оно истинным или ложным, ни с кем — а меньше всего со своей собственной командой.

Санча, с неослабным любопытством наблюдая с верхней палубы за тем, что происходит на берегу, увидела, как Запораво исчез среди деревьев. Она увидела также, как барашский пират Конан оглянулся, бросил быстрый взгляд на остальных, которые разбрелись по берегу, последовал в том же направлении, что и Запораво, и тоже исчез за деревьями.

Любопытство Санчи стало еще сильнее. Она ждала, когда они вернутся, но они не возвращались. Матросы продолжали бесцельно слоняться по берегу, кое-кто побрел вглубь суши. Многие улеглись в тени поспать. Время шло. Санча беспокойно расхаживала по палубе. Солнце стало припекать даже через полотняный навес над верхней палубой. Здесь было жарко, тихо, сонно — а в нескольких ярдах от корабля, за полосой синего мелководья, в прохладной тени деревьев Санчу манила тайна неведомого острова. А больше всего ее занимала загадка исчезновения Запораво и Конана.

Она слишком хорошо знала, каким будет наказание, если она посмеет ослушаться своего не знающего жалости хозяина. Некоторое время девушка колебалась. Наконец она решила, что даже если Запораво отхлещет ее плеткой, это мероприятие того стоит. Не раздумывая более, она сбросила легкие кожаные сандалии, выскользнула из платья и осталась нагой, как Ева. Перебравшись через борт и спустившись вниз по снастям, Санча скользнула в воду и поплыла к берегу. Через несколько минут она уже стояла на берегу. Она поежилась, когда песок обжег ей ступни. Девушка осмотрелась в поисках пиратов. Она увидела только несколько человек, поодаль на берегу. Многие спали, развалившись под деревьями. В руках у них были золотистые плоды. Санча удивилась, отчего они так крепко спят в такой ранний час.

Никто не окликнул ее, когда она пересекла белую полоску песка и оказалась в тени деревьев. Она обнаружила, что деревья на пологих склонах растут неровными группами, а между этими рощицами простираются широкие травянистые луга. Санча продвигалась вглубь суши, в том же направлении, в котором скрылись Запораво и Конан. Ее заворожил зеленый ландшафт, расстилавшийся перед ней: один пологий холм за другим, покрытый зеленым ковром травы с пятнами рощ. Между склонов лежали неглубокие низины, тоже покрытые густой травой. Ландшафт, казалось, таял, растворялся в себе самом, одна картина мягко переходила в другую. Пейзаж был своеобразным, одновременно просторным и ограниченным. Все было окутано сонным молчанием, словно чарами.

Неожиданно она вышла на плоскую вершину холма, окруженную высокими деревьями, и волшебное сонное очарование тотчас исчезло при виде того, что лежало на покрасневшей истоптанной траве. Санча невольно крикнула и отпрянула, но остановилась и подкралась вперед, вся дрожа, с широко открытыми глазами.

На траве перед ней лежал Запораво. Он смотрел вверх невидящим взглядом. В груди его была открытая рана. Меч его валялся рядом с бесчувственной рукой. Ястреб спикировал в последний раз.

Нельзя сказать, что Санча смотрела на труп своего повелителя без всяких чувств. У него не было причин любить его, но по крайней мере она испытывала такие чувства, как любая девушка при виде мертвого тела человека, который первый обладал ей. Она не плакала и не испытывала потребности плакать, но ее охватила сильная дрожь и кровь застыла в ее жилах. Девушка с трудом подавила приступ истерики.

Она осмотрелась в поисках человека, которого ожидала увидеть. Ее взгляд не встретил ничего, кроме кольца высоких лесных гигантов с густой листвой, и синих склонов за ними. Куда исчез тот, кто прикончил вольного моряка? Уполз, смертельно раненый? Но не было кровавых следов, ведущих от тела.

Озадаченная девушка направилась к деревьям, но застыла на месте, когда изумрудные листья зашевелились — и это не было вызвано порывом ветра. Она осторожно подошла к деревьям, пристально вглядываясь вглубь листвы.

— Конан? — неуверенно спросила она. Собственный голос показался ей странным и тихим в необозримом пространстве тишины, которая внезапно стала тревожной.

Колени девушки задрожали от охватившей ее паники.

— Конан! — отчаянно вскрикнула она. — Это я, Санча! Где ты? Прошу тебя, Конан…

Голос ее прервался. Карие глаза расширились от невыразимого ужаса. С ярких губ сорвался нечленораздельный крик. Оцепенение завладело ее телом: ей нужно было бежать со всех ног, а она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Она могла только кричать, кричать без слов.

2

Когда Конан увидел, что Запораво один удаляется вглубь острова, он понял: это тот шанс, которого он ждал. Конан не ел фруктов, не участвовал в грубых забавах своих товарищей. Он был занят наблюдением за действиями капитана пиратов. Привыкшие к странным настроениям Запораво матросы не особенно удивились, что их капитан решил исследовать неизвестный и, возможно, враждебный остров в одиночку. Они занялись собственными развлечениями, и не заметили, как Конан скользнул вслед за капитаном, как пантера на охоте.

Конан вовсе не недооценивал свое влияние на команду. Но он еще не получил права вызвать капитана на смертельный поединок, так как пока не участвовал в боях и набегах. В пустых морских просторах, которые бороздил корабль Запораво, у Конана не было возможности показать себя в соответствии с неписаными законами вольных моряков. Команда была бы против него, если бы он решился открыто напасть на капитана. Но он знал, что если он убьет Запораво без их ведома, команда, лишенная капитана, не станет хранить верность мертвецу. В таких волчьих стаял в счет шли только живые.

Поэтому он последовал за Запораво с мечом в руке и нетерпением в душе. Они вышли на плоскую вершину, окруженную кольцом высоких деревьев. За их толстыми стволами виднелся зеленый ландшафт пологих холмов, тающих в синей дымке расстояния. Посредине открытого места Запораво, почуяв преследование, обернулся. Рука его легла на рукоять меча.

Пират выругался.

— Зачем ты идешь за мной, грязный пес?

— Ты с ума сошел? Это же яснее ясного, — рассмеялся Конан, быстро приближаясь к тому, кто до сих пор был его капитаном. На губах его была улыбка, а глаза пылали диким блеском.

Запораво, гнусно выругавшись, выхватил свой меч. Барашец без лишних слов бросился на него. Меч Конана превратился в свистящую арку стали у него над головой. Сталь ударилась о сталь.

Запораво был ветераном тысячи боев на суше и на море. В мире не было человека, более глубоко и всесторонне знакомого с искусством боя на мечах, чем он. Но он никогда еще не сталкивался с клинком, которым орудовали могучие руки варвара, взращенного в диких землях за пределами цивилизованных стран. С его искусством владения мечом соревновались молниеносная скорость и чудовищная сила, недоступные цивилизованному человеку. Манера Конана действовать мечом была необычной. Он дрался естественно и свободно, как лесной волк. Сложности искусства мечника были бесполезны против его первобытной ярости, как была бы бесполезна ловкость человека-боксера против убийственной мощи пантеры.

Запораво сражался так, как никогда до сих пор. Он выкладывался до последнего, чтобы отразить клинок, который подобно молнии сверкал над его головой. В отчаянии Запораво принял один удар рукоятью меча и почувствовал, что рука его онемела до самого плеча от страшного удара. За этим ударом немедленно последовал другой, столь чудовищный, что острие меча прошло сквозь кольчугу и ребра, как сквозь бумагу, и пронзило сердце насквозь. Губы Запораво искривились в краткой агонии. Но он до конца был верен своему угрюмому нраву и не издал ни звука. Он был мертв раньше, чем его тело упало на истоптанную траву, на которой капли крови сверкали подобно рубиновой крошке в солнечных лучах.

Конан стряхнул с меча капли крови, удовлетворенно, но без особого восторга ухмыльнулся, потянулся как огромная кошка — и вдруг замер. Довольное выражение на его лице сменила гримаса недоумения. Он застыл, как статуя, с мечом наперевес.

Когда он поднял глаза от тела поверженного врага, его отсутствующий взгляд задержался на окружающих ровную площадку деревьях и пейзаже за ними. И Конан увидел нечто фантастическое, нечто невероятное и необъяснимое. Над мягким округлым силуэтом отдаленного холма он увидел высокую черную нагую фигуру, которая несла на плече другую — тоже нагую, но белую. Явление исчезло так же внезапно, как появилось, оставив Конана в полнейшем недоумении.

Пират осмотрелся вокруг, неуверенно глянул туда, откуда пришел, и выругался. Он был в замешательстве — можно даже сказать, расстроен, если такое определение применимо к человеку со стальными нервами вроде Конана. Посредине совершенно реального, хоть и экзотического пейзажа, он увидел странствующий призрак из кошмарного сновидения. Конан не сомневался ни в своем зрении, ни в здравом рассудке. Он точно знал, что видел нечто чуждое, таинственно жуткое, сверхъестественное. Достаточно было уже одного только появления черной фигуры, несущей на плече белого пленника; но вдобавок черная фигура была неестественно высока.

С сомнением покачав головой, Конан направился в том направлении, где он видел фигуру. Он не обдумывал, насколько разумно так поступать. Любопытство его было настолько возбуждено, что он не мог не поддаться искушению.

Он пересекал холм за холмом. Все холмы были одинаковыми, поросшими густой зеленой травой, с разбросанными по склонам рощами деревьев. Хотя Конану приходилось все время подниматься и спускаться по склонам с утомительной монотонностью, в целом местность постепенно повышалась. Череда округлых вершин и неглубоких долин изматывала и казалась бесконечной. Но наконец Конан поднялся на холм, который, похоже, был самой высокой вершиной острова, и остановился при виде зеленых сверкающих стен и башен. Пока он не достиг того места, где стоял теперь, они так сливались с зеленью ландшафта, что были незаметны даже для его зоркого взгляда.

Конан некоторое время стоял в нерешительности, поигрывая мечом, затем двинулся вперед, снедаемый червем любопытства. Он приблизился к высокой арке в закругленной стене. Вокруг не было ни души. Осторожно и внимательно заглянув внутрь, Конан увидел просторный открытый двор, поросший травой. Двор окружала круглая стена из зеленого полупрозрачного вещества. В ней было несколько арок. Ступая на цыпочках босыми ногами, держа меч наготове, Конан наугад выбрал одну из арок и, пройдя сквозь нее, оказался в другом похожем дворе. Над внутренней стеной он видел шпили башнеподобных сооружений странной формы. Одна из этих башен выходила в тот двор, где он оказался. В нее вела широкая лестница. Конан поднялся по лестнице, задавая себе вопрос — происходит ли это с ним на самом деле, или он попал в грезы, вызванные черным лотосом?

Взойдя по лестнице, он оказался на обнесенном стеной выступе, или на балконе, Конан не разобрался, что именно это было. Теперь он видел детали строений, но они ничего для него не значили. С неуютным чувством он понял, что обычные человеческие существа не могли бы построить эти башни. В их архитектуре была симметрия и система, но то была безумная симметрия и система, чуждая человеческому рассудку. Что касается планировки городка, или замка, или что это было, в целом, то Конан видел достаточно, чтобы у него создалось впечатление огромного количества дворов, преимущественно круглых, окруженных каждый своей стеной и связанных с другими посредством открытых арок. Вся постройка в целом группировалась вокруг странных башен в центре.

Повернувшись в сторону, противоположную башням, Конан испытал страшное потрясение и съежился за парапетом балкона, ошеломленный и удивленный.

Балкон или выступ, на котором находился Конан, был выше противоположной стены, и Конану был поверх стены виден соседний двор. Дальняя внутренняя стена этого двора отличалась от других, которые он видел. Она была не гладкой, а пересекалась длинными линиями выступов, заполненных небольшими предметами, природы которых Конан не мог определить.

Однако в тот момент он обратил мало внимания на эту стену. Его внимание было сосредоточено на группе существ, которые сгрудились поблизости от темно-зеленого бассейна в центре двора. Существа были черными и нагими, человекоподобными — но самое невысокое из них, выпрямившись, было бы на две головы выше Конана. Высокий пират едва доставал бы ему до плеча. Они были скорее стройными, чем массивными, их мускулистые тела были правильными, без малейшего признака уродства. Единственным отличием был ненормально высокий рост. Но даже на таком расстоянии Конан уловил дьявольское в их лицах.

В центре группы, съежившись от страха, стоял нагой юноша, в котором Конан узнал младшего из моряков «Негодяя». Значит, это он был тем пленником, которого несла по склону замеченная Конаном черная фигура. Конан не слышал тогда шума борьбы и теперь не замечал следов крови или ран на лоснящихся телах гигантов цвета черного дерева. Надо полагать, парень забрел вглубь острова, далеко от своих товарищей, и его схватил черный гигант, который скрывался в засаде. Конан мысленно определил этих существ как черных людей за неимением лучшего определения; инстинктивно он знал, что эти высокие черные существа не люди в привычном смысле слова.

Звуки до Конана не доносились. Черные кивали друг другу и жестикулировали, но непохоже было, что они разговаривают — по крайней мере, вслух они не общались. Один из них, присев на корточки рядом с дрожащим от страха парнишкой, держал в руках какой-то предмет, похожий на свирель. Он поднес ее к губам и, наверное, дунул — хотя Конан не услышал звука. Но юный зингаранец услышал или почувствовал. Он задрожал. Он дрожал и корчился, словно в агонии. В движениях его тела стала заметна определенность, движения стали ритмичными. Дрожь перешла в жуткие содрогания, правильные и ритмичные. Парень начал танцевать — как танцуют кобры, извиваясь под звуки флейты факира. В этом танце не было никакого пыла, восторга, радостного самозабвения. Самозабвение, правда, было — но вовсе не радостное. На это было жутко смотреть. Как будто немая музыка свирели впилась похотливыми пальцами в самые тайники души паренька и с дьявольской жестокостью помимо его воли вымучивала из него выражение потаенных страстей. Это были судороги непотребства, спазм сладострастия, принудительно вызванное извержение скрытых желаний. Желание без удовольствия, боль, неразрывно сплетенная с похотью. Смотреть на это было все равно что наблюдать, как с души срывают все покровы до последнего, и она остается обнаженной, являя все свои темные и безымянные тайны.

Конан смотрел, застыв от ужаса и отвращения. Это зрелище вызывало у него тошноту. Сам он был примитивен, как лесной волк, но ему были знакомы извращенные секреты загнивающих цивилизаций. Он бродил по городам Заморы и знавал женщин Злого Шадизара. Но сейчас он чувствовал присутствие космического зла, далеко превосходящего обычную человеческую испорченность: извращенная ветвь на древе Жизни, развивавшаяся по законам, недоступным человеческому пониманию. Конан был потрясен не агонизирующими судорогами несчастного паренька, а глубинным непотребством этих существ, которые могли вызвать на свет тайны, что дремлют в бездонной тьме человеческой души, и находили удовольствие в бесстыдном выставлении напоказ таких вещей, на которые не следовало бы даже намекать, о которых нельзя вспоминать даже в бессонные ночи, полные кошмаров.

Вдруг черный мучитель отложил свирель и встал, возвышаясь как башня над дрожащей белой фигуркой. Грубо схватив паренька за шею и ноги, гигант перевернул его вниз головой и окунул в зеленый бассейн. Конан увидел, как тело несчастного блеснуло белизной сквозь зелень воды. Гигант держал пленника глубоко под поверхностью воды. Затем среди остальных черных произошло движение, и Конан быстро укрылся за стеной балкона, не осмеливаясь высунуть голову, чтобы его не увидели.

Через некоторое время любопытство одержало верх, и он осторожно выглянул. Черные переходили из того двора в другой через арку. Один из них как раз клал что-то на выступ дальней стены, и Конан увидел, что этот тот из гигантов, который мучил паренька. Он был выше остальных, и на голове его был обруч, украшенный драгоценными камнями. Зингаранского паренька не было видно. Гигант последовал за своими товарищами, и Конан увидел, как они выходят через ту арку, через которую он сам попал в этот замок ужаса, и направляются туда, откуда он пришел. У них не было оружия, но Конан понял, что они намерены расправиться с вольными моряками.

Но прежде чем идти предупредить об опасности ничего не подозревающих пиратов, он хотел выяснить, какая участь постигла паренька. Ничто не нарушало тишину. Конан решил, что во дворах и в башнях нет никого, кроме него самого.

Он быстро спустился по лестнице, пересек двор и прошел через арку в тот двор, которые только что покинули черные. Теперь он рассмотрел, что из себя представляет стена с выступами. На ней рядами располагались выступы, вырезанные из цельного камня. На выступах были расставлены тысячи маленьких фигурок, в основном сероватого цвета. Эти фигурки были не длиннее человеческой руки. Они изображали людей, и были сделаны столь искусно, что Конан различил в статуэтках разные расовые черты — черты, типичные для жителей Зингары, Аргоса, Офира и корсаров Куша. Эти последние были черными, как настоящие кушиты. Конан чувствовал странную напряженность, когда рассматривал немые незрячие фигурки. Они так точно копировали реальность, что становилось не по себе. Он потрогал несколько статуэток, но не смог определить, из какого материала они сделаны. Материал был похож на окаменевшую кость, но он не мог представить, откуда на острове нашлось такое множество окаменевшей кости, чтобы ее можно было использовать так щедро.

Конан обратил внимание, что статуэтки, изображающие людей тех рас, которые ему знакомы, стоят на верхних выступах. Нижние выступы были заняты фигурками, черты которых были ему незнакомы. Они либо были вымыслом неведомого мастера, либо представляли давно вымершие и забытые расы.

Нетерпеливо тряхнув головой, Конан повернулся к бассейну. В круглом дворе негде было спрятаться; поскольку тела зингаранца нигде не было, значит, оно должно лежать на дне бассейна.

Приблизившись в ровному зеленому диску, Конан всмотрелся в блестящую поверхность. Он как будто смотрел сквозь толстое зеленое стекло — не замутненное, но странно обманчивое. Бассейн был небольших размеров, круглый как колодец, огражденный бортиком из зеленого нефрита. Заглянув в него, Конан увидел круглое дно. Он не смог определить, как глубоко от поверхности оно находится. Однако бассейн казался невероятно глубоким. Глядя вниз, Конан чувствовал головокружение, как будто смотрел в бездонную пропасть. Он был озадачен тем, что вообще видит дно: оно было невероятно, невозможно далеким, призрачным, иллюзорным, но явственно различимым. Время от времени ему казалось, что он замечает нечто вроде слабого свечения глубоко в глубинах цвета нефрита, но он не мог сказать наверняка. Зато Конан мог сказать со всей определенностью, что бассейн пуст, если не считать сверкающей воды.

В таком случае, куда, во имя Крома, делся паренек, которого у Конана на глазах жестоко утопили в этом бассейне? Конан выпрямился, провел пальцем по лезвию меча и вновь осмотрел двор. Его взгляд остановился на одной из статуэток, выстроенных на одном из верхних уступов стены. Он видел, как черный гигант что-то поставил туда… Холодный пот выступил на загорелой коже Конана.

Нерешительно, однако не в силах противиться, словно его влекло туда магнитом, пират подошел к блестящей стене. Ошеломленный возникшим у него подозрением — подозрением слишком чудовищным, чтобы его можно было высказать вслух, — он воззрился на последнюю фигурку в ряду. Страшное сходство было очевидным. Ошибиться было невозможно. Каменные, неподвижные черты маленькой статуэтки были чертами зингаранского паренька. Фигурка уставилась на Конана незрячими глазами. Конан отпрянул, потрясенный до глубины души. Его меч дрогнул в онемевшей руке. Он не мог оторвать взгляда и стоял, разинув рот, ошеломленный осознанием факта, который был слишком бездонным и ужасающим, чтобы его можно было охватить умом.

Однако сомнений быть не могло. Секрет маленьких фигурок был раскрыт — хотя за ним лежала более темная и зловещая тайна их природы.

3

Как долго Конан стоял, переживая свое открытие, он не знал. Из оцепенения его вывел женский голос. Женщина кричала все громче и громче, как будто ее тащили ближе. Конан узнал этот голос, и оцепенение мгновенно слетело с него.

Быстрым движением он взлетел вверх по узким выступам, отшвыривая фигурки, чтобы поставить ногу. Он прыгнул, уцепился за край стены, подтянулся и заглянул через стену. Стена оказалась внешней. Взору Конана предстал зеленый луг, окружающий замок.

По заросшему травой склону шагал черный гигант, неся извивающуюся пленницу под мышкой, как человек может нести сопротивляющегося ребенка. Пленницей была Санча. Ее черные волосы ниспадали спутанными черными волнами, оливковая кожа резко контрастировала с блестящей чернотой тела гиганта. Не обращая ни малейшего внимания на то, как она извивается и кричит, он направлялся к арке входа.

Когда черный скрылся внутри, Конан сломя голову прыгнул вниз со стены и осторожно прокрался сквозь арку, которая вела в соседний двор. Прижавшись к стене, он наблюдал, как гигант вошел в двор с бассейном, неся сопротивляющуюся пленницу. Отсюда Конану были хорошо видны черты черного существа.

Превосходная симметрия тела производила еще большее впечатление на близком расстоянии. Под кожей цвета черного дерева выступали мускулы, и Конан при виде их не усомнился, что гигант способен разорвать обычного человека на части голыми руками. Еще одни могучим оружием служили ногти на руках — они были длинными, как когти дикого зверя. Лицо было словно маска, вырезанная из черного дерева. Темно-карие глаза переливались мерцающим золотом. Но само лицо было нечеловеческим. Каждая его линия, каждая черточка была отмечена злом — глубинным злом, превосходящим обычное человеческое зло. Существо не было человеком, не могло им быть. Это было богохульное создание, противоречащее самой жизни, развившееся по противоестественным законам — извращение эволюции.

Гигант бросил Санчу на траву. Девушка упала ниц, плача от боли и ужаса. Черный осмотрелся вокруг, словно что-то его беспокоило, и глаза его расширились при виде разбросанных статуэток. Тем не менее он наклонился, взял пленницу за шею и ноги и целеустремленно направился к зеленому бассейну. Конан выскользнул из-за арки и подобно ветру смерти пронесся через двор.

Гигант обернулся и глаза его вспыхнули, когда он увидел, что бронзовокожий человек ринулся напасть на него. От удивления он на миг разжал жестокую хватку, и Санча вывернулась из его рук и упала на траву. Руки с чудовищными когтями протянулись к ней, но Конан проскользнул под ними и вонзил меч в пах гиганта. Черный человек свалился, как срубленное дерево, истекая кровью, и в следующий миг Санча изо всех сил вцепилась в Конана, вне себя от страха и истерического облегчения.

Конан выругался, высвобождаясь из ее объятий. Но его враг уже был мертв: темно-карие глаза остекленели, огромное черное тело перестало вздрагивать.

— Ах, Конан, — всхлипывала Санча, цепко прижимаясь к нему. — Что с нами будет? Кто эти чудовища? Ах, несомненно, это Ад, и этот черный — сам Дьявол…

— В таком случае Аду понадобится новый дьявол, — осклабился барашец.

— Но как он поймал тебя? Они что, захватили корабль?

— Не знаю, — она попыталась вытереть слезы, потянулась за краем платья, и только тогда вспомнила, что на ней ничего нет. — Я поплыла на берег. Я видела, как ты последовал за Запораво, и пошла за вами двоими. Я нашла Запораво… Это ты… ты его…

— Кто же еще? — проворчал Конан. — И что дальше?

— Я увидела движение среди деревьев, — девушка задрожала. — Я подумала, что это ты. Я позвала… А потом я увидела это… эту черную тварь, которая сидела на ветках, как обезьяна, и злобно пялилась вниз, на меня. Это было как в кошмарном сне. Я не могла бежать, не могла пошевелиться. Могла только кричать. Потом оно спрыгнуло с дерева и схватило меня… О! — Она спрятала лицо в ладонях, не в силах вынести даже воспоминаний о пережитом ужасе.

— Ну ладно, пора выбираться отсюда, — пробурчал Конан, беря девушку за запястье. — Пошли, надо еще предупредить команду…

— Когда я направилась вглубь острова, большинство матросов спали на берегу, — сказала Санча.

— Спали? — неодобрительно воскликнул он. — Проклятье! Что, во имя семи дьяволов адского огня…

— Слушай! — Санча замерла и побелела, как воплощение страха.

— Я слышал! — рявкнул Конан. — Это был громкий стон. Жди!

Конан снова взобрался по выступам, заглянул за стену и выругался с такой концентрированной яростью, что Санча задохнулась. Черные люди возвращались, но не с пустыми руками. Каждый нес человека, а некоторые даже двух. Их пленниками были вольные моряки. Люди безжизненно видели в руках гигантов, и если бы не случайное слабое движение или судорога, Конан решил бы, что они мертвы. Моряки были обезоружены, но не связаны. Один из черных нес из мечи в ножнах — полная охапка торчащей в разные стороны стали. Время от времени кто-нибудь из пиратов испускал слабый крик, словно пьяница, вскрикивающий в тяжелом сне.

Конан огляделся по сторонам, как волк, попавший в западню. Из двора с бассейном вели три арки. Через восточную арку черные покидали двор, и через нее они, вероятно, вернутся. Он сам вошел через южную арку. За западной аркой он прятался, и у него не было времени выяснить, что находится за ней. Хотя он совершенно не представлял себе планировку замка, теперь ему приходилось срочно принимать решение.

Спрыгнув со стены, Конан в невероятной спешке расставил по местам статуэтки, подтащил труп своей жертвы к бассейну и сбросил туда. Тело мгновенно погрузилось. Провожая его взглядом, Конан ясно увидел, как жутко уменьшается тело — съеживается, уплотняется. Он быстро отвернулся, весь дрожа. Конан схватил за руку свою спутницу и торопливо потащил ее к южной арке. Санча умоляла, чтобы он объяснил ей, что происходит.

— Они схватили команду, — на бегу бросил он. — У меня нет никакого плана. Мы просто где-нибудь спрячемся и посмотрим. Если они не заглянут в бассейн, они могут не догадаться, что мы здесь.

— Но они увидят кровь на траве!

— Может быть, дьяволы решат, что ее пролил кто-то из них же, — ответил он. — Как бы то ни было, придется рискнуть.

Они оказались в том дворе, из которого он наблюдал, как мучают паренька. Конан быстро втащил Санчу вверх по лестнице, идущей вдоль южной цены, и заставил ее пригнуться за балюстрадой балкона. Это было жалкое укрытие, но лучшего у них не было.

Они едва успели спрятаться, как черные вошли во двор. У подножия лестницы раздался звон, от которого разошлось громкое эхо, и Конан напряженно замер, схватившись за меч. Но гиганты прошли через юго-западную арку. Послышались глухие удары и стоны. Гиганты побросали своих жертв на траву. Санча начала истерически хихикать, и Конан быстро зажал ей рукой рот, прежде чем она успела их выдать.

Через некоторое время они услышали топот многих ног внизу на траве. Затем воцарилась тишина. Конан выглянул из-за стены. Двор был пуст. Черные снова собрались рядом с бассейном в соседнем дворе, присев на корточки. Они, похоже, не обратили внимания на огромные пятна крови на траве и нефритовом бортике бассейна. Надо полагать, пролитая кровь не была здесь чем-то необычным. В бассейн они тоже не заглядывали. Они были заняты каким-то своим необъяснимым совещанием. Высокий черный снова играл на своей золотой свирели, а его товарищи слушали, застыв как статуи из черного дерева.

Взяв Санчу за руку, Конан скользнул вниз по лестнице, нагнувшись так, чтобы его головы не было видно над стеной. Ему пришлось тащить девушку силой. Она со страхом смотрела на арку, ведущую во двор с бассейном. Под таким углом через арку не было видно ни бассейна, ни угрюмое сборище рядом с ним. У подножия лестницы лежали грудой мечи зингаранцев. Металлический звук, который слышали Конан с девушкой, был звуком брошенного оружия.

Конан потащил Санчу к юго-западной арке. Они молча пересекли двор и через арку попали в двор, лежащий за ней. Там лежали небрежно брошенные вольные моряки. Усы их топорщились, в ушах блестели серьги. То один, то другое ворочался и беспокойно стонал. Конан склонился над ними, а Санча опустилась рядом на колени и наклонилась вперед уперев руки в бедра.

— Что это за сладкий приторный запах? — нервно спросила она. — Их дыхание так пахнет.

— Это те проклятые фрукты, которые они ели, — мягко ответил Конан. — Я помню их запах. Они, должно быть, как черный лотос, который погружает людей в сон. Клянусь Кромом, они начинают просыпаться — но они безоружны, и, по-моему, эти черные дьяволы не станут долго ждать, прежде чем подвергнут их своей магии. Ребята безоружны и одурманены сном, какие у них будут шансы?

Он на мгновение задумался, сосредоточенно нахмурившись. Затем схватил Санчу за оливковое запястье так сильно, что она поморщилась от боли.

— Слушай! Я отвлеку этих черных уродов в другую часть замка и задержу их на некоторое время. А ты тем временем растолкай этих олухов и принеси им оружие. Это единственный шанс выиграть сражение. Ты сможешь?

— Я… Я… не знаю! — запнулась она, дрожа от ужаса и едва понимая, что говорит.

Конан с проклятием схватил ее за пышные волосы и тряс, пока стены не закачались у нее перед глазами.

— Ты должна это сделать! — прошипел он. — Это наша единственная надежда!

— Я постараюсь! — выдохнула она.

Конан наградил Санчу одобрительным ворчанием и ободряющим шлепком, который чуть не сбил ее с ног, и тотчас скользнул прочь.

Через несколько мгновений он уже прятался за аркой, ведущей в двор с бассейном, высматривая, что делают враги. Они все еще сидели рядом с бассейном, но начали выказывать признаки злобного нетерпения. Из двора, где лежали пленные пираты, доносились их стоны, которые становились громче. Стали раздаваться невнятные проклятия. Конан напряг мускулы и собрался, как пантера перед прыжком, легко дыша сквозь стиснутые зубы.

Гигант в обруче с драгоценностями поднялся, отнял от губ свирель — и в тот же миг Конан одним тигриным прыжком оказался среди ошеломленных черных. Подобно тигру, который прыгает и убивает добычу, Конан прыгнул и ударил мечом: его клинок блеснул трижды, прежде чем кто-либо из черных успел поднять руку в свою защиту. Затем Конан отпрыгнул в сторону и помчался через двор. Позади него остались три черные фигуры с расколотыми черепами.

Однако, хотя его яростное нападение застало гигантов врасплох, те, до кого он не добрался, оправились быстро. Когда он бросился в западную арку, они мчались за ним по пятам. Их длинные ноги несли их с огромной быстротой. Конан все же был уверен, что при необходимости может их опередить; но не это было его целью. Он намеревался отвлечь их погоней, чтобы дать Санче время растолкать и вооружить зингаранцев.

Оказавшись во дворе за западной аркой, Конан выругался. Этот двор отличался от других, которые он видел. Он был не круглый, а восьмиугольный. Арка, через которую вбежал Конан, была единственным выходом.

Развернувшись, он увидел, что все черные последовали за ним внутрь. Несколько черных загородили выход, а остальные растянулись цепью и приближались к нему. Он медленно отступал к северной стене, держась лицом к ним. Цепь черных изогнулась полукругом, они продвигались вперед, чтобы окружить его. Конан продолжал отступать, но все медленнее и медленнее, следя за расширяющимися промежутками между преследователями. Они боялись, что он попытается прорваться сбоку, в обход полукруга, и все сильнее растягивали линию.

Конан наблюдал со спокойной настороженностью волка. Когда он ударил, это произошло с ошеломляющей внезапностью удара грома. Конан напал на них в самом центре полукруга. Гигант, который преграждал ему путь, рухнул на землю, разрубленный до середины груди. Пират вырвался из смыкающегося кольца прежде чем черные слева и справа от него успели прийти на помощь своему товарищу. Группа, загораживающая выход, приготовилась встретить его с боем. Но Конан не стал нападать на них. Он обернулся и смотрел на преследователей, не проявляя никаких чувств, и уж во всяком случае не проявляя страха.

На этот раз они не стали растягиваться неплотной цепью. Они поняли, что смертельно опасно разделять свои силы против такого противника, который был воплощением ярости, разрывающим врагов на части. Они сгрудились в один отряд и приближались к Конану без лишней спешки, построившись в боевой порядок.

Конан понимал, что если он столкнется с этой массой мускулов, вооруженных когтями, результат может быть только один. Как только он окажется среди них и они смогут добраться до него когтями и использовать преимущество своего веса, даже его первобытная свирепость ему не поможет. Конан посмотрел вверх, на стену, и увидел над одним из углов что-то вроде выступа. Он не знал, что это такое, но оно вполне могло послужить ему. Он начал отступать спиной к этому углу. Гиганты приближались к нему быстрее, чем раньше. Им явно казалось, что это они загоняют его в угол, и Конан сообразил, что они считают его существом низшего порядка, разум которого гораздо ниже их собственного. Что ж, тем лучше. Нет ничего опаснее, чем недооценивать своего противника.

Теперь он находился всего в нескольких ярдах от стены, и черные быстро приближались, явно собираясь зажать его в углу, прежде чем он поймет, что происходит. Группа на выходе покинула свой пост и спешила присоединиться к своим товарищам. Гиганты двигались на полусогнутых ногах, глаза их блестели золотом адского пламени, сверкали белые зубы, руки с когтями были угрожающе вытянуты. Они были готовы к внезапным и диким действиям со стороны своей жертвы, но все же Конан своим движением застал их врасплох.

Конан поднял меч, сделал шаг к ним, тотчас же повернулся и бросился к стене. Стальные мускулы, словно пружина, подбросили его в воздух. Пальцами вытянутой руки он ухватился за выступ. Раздался треск, и выступ подался под его весом. Пират свалился обратно во двор.

Конан упал на спину, и сломал бы ее несмотря на свои могучие мускулы, если бы не ковер травы, смягчившей падение. Тотчас он был на ногах, как огромная кошка, и стоял лицом к врагам. Бесшабашность в его взгляде исчезла. Глаза его сверкали зловещим синим пламенем, черная грива волос встала дыбом, со сжатых губ сорвалось угрожающее ворчание. В один миг смелая игра обернулась схваткой не на жизнь, а на смерть, и дикарская натура Конана отреагировала на перемену со всей первобытной яростью.

Черный, который на миг замерли от неожиданности происшедшего, теперь приготовились наброситься на него. Но тут тишину нарушил громкий вопль. Обернувшись, гиганты увидели под аркой разношерстную толпу пиратов. Моряки пошатывались, как пьяные, и невнятно ругались. Они были обалдевшими и мало что соображали, но вытащили мечи и двинулись вперед с свирепостью, которая ничуть не уменьшилась оттого, что они не вполне понимали, что происходит.

Черные уставились на них в изумлении. Конан испустил дикий крик и бросился на врагов, как разящая молния. Они падали под его клинком, как спелая пшеница. Зингаранцы с яростными воплями побежали, пошатываясь, через двор и напали на гигантов с кровожадным бешенством. Матросы все еще не пришли в себя окончательно. Они с трудом очнулись от наркотического сна, когда Санча отчаянно трясла их и совала им в руки оружие, и смутно поняли, что она куда-то завет их. Они поняли не все ее слова, но вида незнакомцев и льющейся крови для них было достаточно.

В мгновение ока двор превратился в поле жестокой битвы и вскоре уже напоминал кровавую бойню. Зингаранцы шатались и падали с ног, однако орудовали мечами с силой и умением. Они выкрикивали проклятия и не обращали никакого внимания на раны, кроме смертельных. Их было гораздо больше, чем черных. Но гиганты показали себя далеко не слабыми противниками. Возвышаясь на нападающими, гиганты производили разрушения зубами и когтями, разрывали людям глотки и кулаками наносили удары, которые разбивали черепа. Перемешавшись в беспорядке с врагами, моряки не могли как следует использовать свои быстроту и ловкость, которые составляли их превосходство. Многие еще были такими отупевшими от наркотического сна, что не уклонялись от наносимых им ударов. Они сражались со слепой свирепостью диких зверей, и были слишком заняты тем, что причиняли смерть, чтобы самим избегать ее. Мечи рубили тела черных, как мясницкие ножи. Визг, вопли и проклятия смешались в отвратительный шум.

Санча, прижавшись к стене рядом с аркой, была оглушена шумом и яростью схватки. Перед ее глазами клубился хаос, в котором сверкала сталь, мелькали руки, возникали и пропадали искаженные лица. Тела дерущихся сталкивались, переплетались, налетали друг на друга, смешавшись в безумной, дьявольской пляске боя.

Отдельные детали врезались ей в память, словно выгравированные черным на кровавом фоне. Она видела, как зингаранский моряк, который ничего не видел перед собой, потому что у него была ободрана большая полоса кожи с черепа и свисала ему на глаза, вонзил свой меч по самую рукоять в живот черного гиганта. Она явственно расслышала, как заворчал пират, нанося удар, и увидела, как темно-карие глаза жертвы закатились в агонии, когда из вспоротого живота показались внутренности и хлынула кровь. Умирающий черный схватил лезвие голыми руками. Ослепленный моряк тупо пошатывался. Черная рука обхватила его за шею, черное колено с чудовищной силой ударило его в позвоночник. Голова зингаранца откинулась назад под неестественным углом, послышался хруст, различимый даже среди шума битвы, как будто сломали толстую ветку. Победитель отбросил прочь тело своей жертвы, и в этот миг стальной клинок молнией сверкнул позади него слева направо и снес ему голову. Черный пошатнулся, голова покатилась ему на грудь, а оттуда на землю. Это было чудовищно.

Санче стало плохо. Она зажала себе рот, к горлу подступала рвота. Она попыталась отвернуться и убраться прочь от страшного зрелища, но ноги не слушались ее. Глаза она тоже не могла закрыть. Наоборот, она открыла их еще шире. Она была потрясена, чувствовала отвращение, ей было дурно, и в то же время она ощущала какое-то ужасное возбуждение, как всегда при виде крови. Однако эта битва превосходила все те сражения, которые ей довелось видеть, сражения, которые велись между людьми в набегах на порты или нападениях на корабли. И тут она увидела Конана.

Отделенного от своих товарищей всей группой врагов, Конана окружили черной волной рук и тел и столкнули вниз. Они бы быстро вышибли из него дух, но он ухитрился увлечь одного из них за собой, и тело черного послужило пирату защитой. Гиганты рвали когтями своего товарища, пытаясь добраться до барашца, но Конан отчаянно вцепился зубами в горло умирающего черного и изо всех сил прижимал к себе его, как щит.

Нападение зингаранцев ослабило натиск. Конан отбросил труп и поднялся во весь рост — залитый кровью с головы до ног, ужасный. Гиганты возвышались над ним как огромные черные тени, размахивая руками, хватая и нанося чудовищные удары. Но Конана было так же сложно схватить или ударить, как обезумевшую от драки пантеру. Каждый удар его разящего меча проливал кровь черных. Ему уже досталось столько, что это убило бы троих обычных людей, но жизненная сила могучего варвара ничуть не уменьшилась.

Боевой крик Конана разнесся над полем кровавой схватки, и ошеломленные, но полные ярости зингаранцы удвоили свои усилия, так что крики боли и проклятия почти потонули в звуках ударов мечей, рассекающих плоть и кости.

Черные пошатнулись и бросились к выходу. Санча при виде их завизжала и поспешила убраться с дороги. Черные ринулись в узкую арку все одновременно. Зингаранцы рубили последних, всаживая мечи им в спины с криками ликования. Столпотворение по аркой превратилось в кровавое побоище. Те из гигантов, кто выжил, прорвались и бросились бежать, каждый сам по себе.

Схватка превратилась в погоню. Гиганты убегали по заросшим травой дворам, по сверкающим лестницам, по наклонным крышам фантастических башен, даже по широкому верху стен. Они истекали кровью, а безжалостные преследователи гнались за ними по пятам, как волки. Некоторые из них, загнанные в угол, сами набрасывались на моряков, и прикончили еще нескольких пиратов. Но в конце концов результат был всегда один и тот же: изрубленное черное тело валилось на траву или падало, корчась, с парапета или крыши башни.

Санча укрылась во дворе с бассейном и пряталась там, дрожа от ужаса. Вдруг снаружи раздался жуткий вопль, послышался топот и через арку во двор вбежал окровавленный черный гигант. Это был тот из них, на голове которого был обруч с драгоценными камнями. Коренастый преследователь бежал за ним по пятам. Черный обернулся у самого края бассейна. Доведенный до крайности, он подобрал меч, брошенный каким-то умирающим моряком, и, когда зингаранец сломя голову бросился на него, черный встретил его незнакомым оружием. Пират упал с проломленным черепом. Но сила удара была так велика, что клинок в руке последнего живого гиганта сломался.

Он бросил рукоять в толпящихся под аркой пиратов и повернулся к бассейну. Его лицо, искаженное ненавистью, застыло, как чудовищная маска. В это время Конан прорвался сквозь толпу пиратов и бешено рванулся к черному.

Гигант широко раскинул руки, и с его губ сорвался нечеловеческий крик

— единственный звук, который люди услышали от черных за все время битвы. Он завывал, изливая небесам свою ненависть. Голос его был подобен вою из бездны. Зингаранцы замерли в нерешительности. Только Конан не остановился. Молча он взмахнул своим смертоносным мечом, намереваясь сразить черную фигуру, застывшую у края бассейна.

Но в тот самый миг, когда его окровавленный меч блеснул в воздухе, гигант подпрыгнул высоко в воздух. На долю мгновения он, казалось, завис в воздухе над бассейном. Затем с ревом, потрясшим землю, зеленые воды поднялись, устремились ему навстречу, подобно извержению зеленого вулкана, и окутали его целиком.

Конан прервал свой стремительный прыжок как раз вовремя, чтобы не угодить в бассейн, и отпрыгнул назад, отгоняя подальше своих людей могучими взмахами рук. Зеленый бассейн превратился в настоящий гейзер. С оглушительным шумом зеленый столб воды извергался вверх, увенчанный огромной шапкой пены.

Конан подталкивал пиратов к арке, как стадо овец. Он держал меч плашмя и подгонял их мечом. Рев воды, казалось, вверг их в совершенное ошеломление. Конан увидел, что Санча стоит, словно парализованная, и широко открытыми от ужаса глазами смотрит на бурлящий столб. Он окликнул ее громовым ревом, который перекрыл грохот воды и вывел ее из оцепенения. Девушка подбежала к нему, протягивая руки. Конан подхватил ее подмышку и выбежал из двора.

Те матросы, которые остались в живых, столпились во дворе, из которого арка вела во внешний мир. Люди были измученными, израненными, все в крови, в изодранной одежде. Они стояли, тупо уставившись на огромную колеблющуюся колонну воды, которая в один миг выросла, казалось, до самых небес. Зеленый водяной столб увенчан белой шапкой пены, которая была в три раза шире основания. Казалось, что колонна вот-вот разбрызгается и упадет вниз водопадом, но она продолжала расти все выше и выше.

Конан окинул взглядом жалкий отряд окровавленных, изодранных пиратов, и выругался. Их было не больше двух десятков. Положение было слишком серьезным, чтобы думать о вежливости. Он схватил за шиворот ближайшего пирата и встряхнул его так сильно, что кровь из ран матроса забрызгала всех вокруг.

— Где остальные? — проревел Конан своей жертве в самое ухо.

— Это все! — крикнул тот в ответ, перекрывая грохот гейзера. — Остальных перебили эти черные…

— Ладно, давайте убираться отсюда! — взревел Конан и грубо толкнул зингаранца к выходу. — Фонтан вот-вот рухнет!

— Мы все утонем! — завопил моряк, хромая к арке.

— Черта с два утонем! — рявкнул Конан. — Мы превратимся в куски окаменевшей кости. Убирайтесь отсюда, будьте вы прокляты!

Он бросился к выходу, посматривая одним глазом на зеленую исполинскую башню воды, которая возвышалась над ними, а другим глазом на едва плетущихся пиратов. Ошеломленные кровавым сражением, оглушенные чудовищным грохотом воды, некоторые из них двигались, как в трансе. Конан подгонял их очень простым способом. Он хватал отстающих за шиворот и с силой толкал их к арке, а там поддавал им под зад, сопровождая пинок ругательствами в адрес их предков. Санча хотела было остаться с ним, но он оттолкнул ее руки, которые она пыталась обвить вокруг него и, выругавшись, отвесил ей шлепок по заднице, который отправил ее через плато.

Конан убедился, что все из его людей, которые остались в живых, покинули замок, только тогда пересек поросший травой двор. Обернувшись, он бросил взгляд на ревущую колонну, которая возвышалась над замком, по сравнению с которой башни казались крошечными. Конан последним выбежал наружу и покинул замок неописуемых ужасов.

Зингаранцы уже пересекли плато и спускались вниз по склонам. Санча ждала его на верхушке первого холма, который следовал за плато. Конан остановился на миг, чтобы бросить взгляд на замок. Как будто исполинский цветок с зеленым стеблем и белым венчиком распустился над башнями. Рев наполнял воздух. Затем нефритово-зеленая, отороченная белым колонна подломилась с таким грохотом, словно раскололись небеса, и гремящий поток поглотил стены и башни.

Конан схватил девушку за руку и побежал. Холм за холмом вздымались перед ними, а позади шумела и грохотала вода. Конан бросил быстрый взгляд через плечо и увидел, как широкая зеленая лента поднимается и спускается, захлестывая холмы. Поток не разлился и не иссяк; подобно гигантской змее он спускался в низины и взбирался на холмы, не меняя направления. Он преследовал их!

Когда Конан понял это, он удвоил усилия, хотя это и было настоящим подвигом. Санча споткнулась и упала на колени со стоном отчаяния. Ее силы исчерпались. Конан поднял ее, перебросил через могучее плечо и побежал. Грудь его тяжело вздымалась, ноги дрожали, воздух со свистом вырывался сквозь стиснутые зубы. На бегу Конан огляделся. Впереди него изо всех сил бежали матросы, подгоняемые ужасом.

Внезапно его взгляду открылся океан. Все прыгало у Конана перед глазами. Он увидел «Негодяя», корабль был в порядке. Пираты как попало попрыгали в лодки. Санча упала на дно и беспомощно лежала там, не в силах подняться. Конан, хотя в ушах его шумела кровь, а перед глазами стоял красный туман, схватился за весло вместе с задыхающимися моряками.

Сердца были готовы выпрыгнуть у них из груди от изнеможения. Они отчаянно гребли на корабль. Зеленая река показалась из-за деревьев. Деревья на ее пути падали, как подрубленные. Они погружались в жидкость цвета нефрита и исчезали. Поток выплеснулся на песчаный берег, устремился в океан, и зелень океанских вод приобрела более глубокий и зловещий зеленый оттенок.

Нерассуждающий, инстинктивный страх завладел пиратами. Они напрягали свои измученные тела и затуманенные рассудки, выжимая из них последние силы. Они не знали, что из себя представляет то, чего они боятся, но они чувствовали в этой отвратительной зеленой струе опасность для тела и души. Зато Конан в точности знал, чем грозит зеленая река. Он видел, как она разрезает волны и преследует их, не меняя формы и курса, и он призвал последние силы, которые были у него в запасе. Он греб так яростно, что весло сломалось у него в руках.

Но тут лодки уткнулись в борт «Негодяя», и матросы полезли вверх по снастям, бросив лодки на произвол судьбы. Санчу внес на борт корабля Конан на своем широком плече. Девушка свисала, как труп. Барашец без церемоний сбросил ее на палубу и взялся за руль, выкрикивая приказания своим жалким остаткам команды.

Все это время он командовал ими, и все инстинктивно подчинялись ему. Они пошатывались как пьяные и механически возились со снастями и такелажем. Якорная цепь, не выбранная на палубу, хлопала по воде. Паруса развернулись и наполнились ветром. «Негодяй» дрогнул, встряхнулся и величественно повернул в море. Конан взглянул в сторону берега. Словно язык изумрудного пламени, зеленая лента тщетно лизала воду на расстоянии длины весла от киля «Негодяя». Она больше не приближалась. Конан перевел взгляд с застывшего зеленого потока на белый песчаный берег, затем на холмы, которые терялись в голубой дымке расстояния.

К барашцу вернулась уверенность в себе. Он ухмыльнулся тяжело дышащей команде. Санча стояла рядом с ним, истерические слезы бежали у нее по щекам. Шаровары Конана были изодраны в клочья и пропитаны кровью, пояс и ножны пропали. Лезвие меча, который он воткнул в палубу перед собой, было покрыто пятнами крови. От крови слиплась его грива черных волос, и одно ухо было разорвано. Руки, ноги, грудь и плечи пирата были изодраны, как будто он дрался с пантерами. Но он ухмылялся, прочно упираясь в палубу мощными ногами и поворачивая руль, радуясь избытку могучих сил.

— Что теперь? — нерешительно пробормотала девушка.

— Пиратство на морях! — расхохотался он. — Команда ничтожеств, и те изодраны в клочья, но они вполне способны управиться с кораблем, а в любом порту мы найдем новых матросов. Иди сюда, девочка, и поцелуй меня!

— Поцеловать? — истерически воскликнула она. — Ты можешь в такой момент думать о поцелуях?

Его смех прозвучал громче хлопанья парусов. Он подхватил девушку с палубы одной могучей рукой, привлек ее к себе и со вкусом поцеловал в яркие губы.

— Я думаю о Жизни! — взревел он. — Мертвые мертвы, а что было — то прошло. У меня есть корабль, и команда бойцов, и девушка с губами как вино

— а больше мне ничего и не нужно. Залижите ваши раны, драчуны, и давайте выпьем эля! Вам придется поработать на этом корабле так, как вы никогда не работали до сих пор. Танцуйте, пейте, черт вас побери, и веселей беритесь за дело. Ко всем чертям пустые моря! Мы направляемся в моря, где порты богаты, а торговые корабли битком набиты добычей!

Гвозди с красными шляпками

(Алые когти)

Вернувшись в гиборийские земли, Конан снова подался в наемники, но армия, в которой он служил, была разгромлена в южной Стигии. Киммериец пересек саванну, вышел к побережью и присоединился к пиратам с островов Бараха. Еще раз имя АмраЛев прогремело по всем портовым городам. Корабль его пошел на дно, и варвар вступил в Вольницу под начало некоего Заралло. Отряд этот располагался в пограничном городке Сукмет, и жизнь там была, надо сказать, невыносимо скучной...

1. Череп на скале

Всадница остановила измученного коня. Тот расставил ноги и низко опустил голову, словно сбруя из красного сафьяна с золотыми украшениями была для него непомерной тяжестью. Всадница привязала коня к ветви невысокого дерева, покинула седло и огляделась.

Местечко было довольно мрачное. Деревьявеликаны гляделись в озерко, в котором она недавно напоила коня. Их вершины сливались в сплошную зеленую гущу. Всадница пожала плечами и в сердцах выругалась.

Это была молодая женщина, рослая, статная, с высокой грудью. Короткие штаны, подпоясанные шелковым кушаком, сапоги из тонко выделанной кожи, шелковая блуза с широким воротником и пышными рукавами составляли ее костюм. На одном боку висел прямой обоюдоострый меч, на другом — длинный кинжал. Ее золотистые волосы, остриженные до плеч, были перехвачены атласной лентой.

На фоне мрачного первобытного леса она казалась чужеродным явлением. Куда легче было бы представить ее возле корабельной мачты, следящей за полетом чаек среди перистых облаков. Недаром глаза ее были цвета морской волны — о подвигах Валерии из Красного Братства распевали песни и баллады в любой матросской компании.

Она попыталась разглядеть небо сквозь кроны деревьев, но поняла, что это бесполезно.

Оставив коня на привязи, она двинулась в восточном направлении, время от времени оглядываясь на озеро, чтобы не заблудиться. Тишина леса угнетала ее. Птицы не пели в вершинах, звери не шуршали в кустах. Долгий путь она проделала в этом всеобъемлющем безмолвии, нарушаемом лишь стуком копыт.

Жажду она утолила у озера, но чувствовала страшный голод и решила поискать те самые плоды, которые служили ей пищей с тех пор, как кончились запасы во вьюках.

Она увидела перед собой обломки черных камней, поднимающиеся вверх — нечто вроде разрушенного утеса. Вершина его терялась среди ветвей. Может быть, решила она, эта вершина поднимается над лесом и с нее можно будет осмотреться — если, конечно, в мире вообще есть чтонибудь кроме бесконечной чащи.

Узкий уступ образовывал естественную тропинку, ведущую вверх по крутому склону. Поднявшись локтей на пятьдесят, она оказалась на уровне окруживших скалу верхушек деревьев. В просветах между ветвями голубело небо, потом хлынули солнечные лучи — и лес оказался у ее ног.

Широкая площадка, на которой она стояла, была увенчана каменным шпилем. Нога ее наткнулась на нечто, скрытое под ковром опавших листьев. Разбросав их, она увидела человеческий скелет. Опытным глазом пиратка заметила, что на костях нет никаких повреждений. Человек этот умер естественной смертью. Но почему ему для этого понадобилось забираться так высоко?

Она вскарабкалась на вершину шпиля и огляделась. Сквозь зеленую толщу нельзя было разглядеть земли, даже озерка, возле которого она оставила коня. Валерия обернулась на север, откуда лежал ее путь. И там колыхался зеленый океан, тянувшийся до узкой синей полосы. Эту горную цепь она пересекла много дней назад, чтобы углубиться в лесную бесконечность.

Такая же картина наблюдалась на востоке и западе, разве что гор не было. Но зато на юге… У нее захватило дух. Примерно в миле отсюда лес начал редеть и сменяться равниной, на которой росли кактусы. А в глубине этой равнины поднимались стены и башни города.

Черт побери, этого просто не могло быть! Не диво было бы увидеть другие постройки — например, хижины чернокожих, напоминающие ульи или выдолбленные в скалах поселки загадочной коричневой расы, которая, согласно легендам, населяла эти земли. Но найти в такой дали от цивилизации укрепленный город…

Вскоре пальцы ее устали цепляться за шпиль и она спустилась на площадку в полной растерянности. Долог был ее путь из лагеря наемников возле пограничного города Сукмет, затерявшегося среди травянистых саванн, где отчаянные бродяги, собравшиеся со всех земель, стерегли пределы Стигии от набегов со стороны Дарфара.

Наудачу она бежала в сторону, вовсе ей не знакомую. Вот и не могла теперь решить, что лучше — направиться прямо в этот город на равнине или, от греха, обойти его и продолжать свой одинокий путь.

Шум листьев внизу прервал ее раздумья. Она резко, покошачьи, обернулась м схватилась за меч, но вдруг застыла при виде стоящего перед ней человека.

Это был почти великан, и могучие мышцы перекатывались под его бронзовой от загара кожей. Он был одет в такой же костюм, что и она, только вместо кушака носил широкий кожаный пояс, отягощенный огромным мечом и тесаком.

— Конанкиммериец! — воскликнула молодая женщина. — Какого черта ты плетешься по моим следам?

Великан улыбнулся и его суровые голубые глаза приобрели выражение, понятное всякой женщине.

— А то ты не знаешь? — засмеялся он. — Разве не полюбил я тебя с первого взгляда?

— Мой жеребец не смог бы выразиться яснее, — сказала она с презрением. — Но не ожидала я встретить тебя в такой дали от винных бочек и кружек Сукмета. Ты что, поехал за мной из лагеря Заралло или тебя попросту выгнали за мелкие кражи?

— Ты же знаешь, что нет в отряде Заралло таких отчаянных ребят, чтобы выгнать меня. Понятно, я ехал за тобой. И скажу тебе, девочка — везучая ты. Пырнула этого стигийского офицера, потеряла защиту Заралло и бежала от мести стигийцев в эту глушь…

— Ну да, — печально сказала она. — А что мне было делать? Ты знаешь, почему я так поступила.

— Верно, — согласился он. — Я бы тоже на твоем месте выпустил ему кишки. Но коль скоро женщина желает жить в лагере среди вооруженных мужчин, ей следует ожидать чегото такого.

Валерия топнула ногой.

— Но почему я не могу жить так, как они?

— Потому что! — он снова окинул ее жадным взглядом. — Но ты правильно сделала, что убежала. Стигийцы сняли бы с тебя кожу. Брат этого офицера поскакал следом за тобой, и, наверное, настиг бы — конь у него получше. Еще несколько миль, и он перерезал бы тебе глотку.

— Ну и?.. — спросила она выжидательно.

— Что — ну и? — не понял он.

— Ну и что с этим стигийцем?

— А ты как думаешь? Ясное дело, я убил его и оставил на поживу стервятникам. Пришлось немножко задержаться, и я потерял твой след, а то бы давно догнал.

— И, верно, думаешь вернуть меня в лагерь?

— Не болтай ерунды, — сказал он. — Иди ко мне, девочка, не ершись. Я ведь не тот зарезанный стигиец.

— Ты нищий бродяга! — крикнула она.

— А самато? У тебя даже на новые заплатки нет. Твое презрение меня не обманет. Знаешь ведь, что командовал я большими кораблями и многочисленными дружинами. А что нищий — так любой корсар большую часть жизни в нищете проводит. Зато золота, которое я расшвырял по портовым городам, хватило бы нагрузить целый галеон, и ты это знаешь.

— Где же эти великолепные корабли и отважные парни, что шли за тобой?

— В основном на дне морском, — сказал он. — Последний мой корабль потопили зингаранцы у побережья земли Куш — вот и пришлось присоединиться к Вольнице Заралло. Но после похода к рубежам Дарфара я понял, что прогадал. Жалованье небольшое, вино кислое, чернокожих женщин я не люблю. Их полно в окрестностях Сукмета — в носу кольцо, зубы подпилены — ох! А тыто что забыла у Заралло? Сукмет лежит далеко от соленой воды.

— Красный Орто хотел сделать меня своей любовницей, — хмуро сказала она. — И вот ночью, когда мы стояли на якоре у берегов Куш, я спрыгнула за борт и доплыла до земли. Там купецшемит сказал мне, что Заралло повел свою Вольницу на юг стеречь границу. Ничего лучшего не подворачивалось, вот я и добралась до Сукмета с попутным караваном.

— Вообщето все твое бегство на юг — сплошное безумие, — заметил Конан. — Впрочем, не совсем — патрулям Заралло и в голову не пришло искать тебя в этой стороне. Только брат убитого парня напал на твой след.

— А что тыто собираешься делать? — спросила она.

— Поверну на запад. Там, после многих дней пути, начнутся саванны, где чернокожие пасут свои стада. Там у меня есть приятели. Мы дойдем до побережья и приглядим какойнибудь корабль. Хватит с меня этих джунглей!

— Тогда прощай, — сказала она. — У меня другие планы.

— Дура! — он впервые понастоящему рассердился. — Одна ты недалеко уйдешь в этом лесу.

— Захочу, так уйду.

— И что будет потом?

— Не твое дело, — фыркнула она.

— Мое, мое, — тихо сказал он. Или ты думаешь, я так далеко забрался, чтобы поворотить ни с чем? Будь умницей, девочка, я ведь не причиню тебе вреда…

Он шагнул вперед, она отскочила назад, вытащив меч.

— Прочь, собакаварвар, или я разделаю тебя, как жареного кабана!

Он остановился и спросил:

— Хочешь, чтобы я отобрал у тебя эту игрушку да ею и отшлепал?

— Болтовня! — сказала она и в глазах ее засверкали искры, точно солнечные блики на море.

Так оно и было. Не родился еще человек, который голыми руками сумел бы обезоружить Валерию из Красного Братства. Он хмыкнул, ощущая в душе целый клубок противоречий. Злился, но в то же время не мог не дивиться ее решительности и уважать ее. Горел желанием, но не хотел нанести обиды. К тому же сделай он шаг вперед — и ее меч вонзится ему в сердце. Частенько приходилось ему видеть, как Валерия расправлялась с мужиками в пограничных стычках и кабацких драках. Она была быстрой и опасной, как тигрица. Он, конечно, мог достать меч и выбить оружие у нее из рук, но сама мысль обратить клинок против женщины была ему отвратительна.

— Чтоб тебя демоны взяли, киска, — раздраженно сказал он. — Отберука я у тебя…

Он шагнул к ней, но замер, как кот перед прыжком. Гдето в лесу раздались вопли, стоны, треск ломаемых костей.

— Львы напали на лошадей! — закричала Валерия.

— Львы? Ерунда! — фыркнул Конан и глаза его заблестели. — Ты слышала когданибудь львиный рев? Я, например, слышал. Ишь как кости трещат — даже лев не убивает коня с таким шумом.

Он побежал вниз по тропинке, Валерия за ним. Память о стычке мгновенно исчезла, уступив место чувству общей опасности, которое роднит вот таких искателей приключений. Когда они спустились ниже древесных крон, вопли затихли.

— Я нашел твоего коня у озера, — прошептал он на ходу. А ступал варвар столь бесшумно, что она поняла, почему он застиг ее врасплох. — И привязал рядом своего. Внимание! Кони должны быть там, за кустами. Слышишь?

Валерия слышала, и мороз пробежал по коже. Она ухватилась за могучую руку спутника. Изза деревьев слышался хруст костей, треск разрываемых мышц и целая гамма всяческих хрипов, причмокиваний и прочих звуков чудовищного пиршества.

— Это не львы, — шепнул Конан. — Ктото жрет наших лошадок, но только не львы. Клянусь Кромом…

Звуки внезапно оборвались и Конан осекся. Порыв ветра с их стороны был направлен туда, где пировал невидимый хищник.

— Идет сюда, — сказал Конан и поднял меч.

Листва закачалась, и Валерия еще крепче вцепилась в руку Конана. Джунгли она знала плохо, но понимала, что не всякий зверь способен так раскачать стволы.

— Здоровый, должно быть, как слон, — пробормотал Конан, как бы угадав ее мысли. — Какаято чертовщина…

Из гущи листьев появилась морда, какой не увидишь и в страшном сне. Разинутая пасть открывала ряд тяжелых пожелтевших клыков. Морщинистая морда принадлежала ящеру. Огромные бельма, точно увеличенные тысячекратно глаза удава, неподвижно уставились на людей, которые прижались к скале и сами словно окаменели. Кровь покрывала обвислые чешуйчатые губы и капала вниз.

Голова — крупнее, чем у самого большого крокодила — помещалась на длинной бронированной шее, вокруг которой воротником во все стороны торчали роговые шипы, а потом, ломая кусты и деревья, выплыло огромное бочкообразное тело на коротеньких ногах. Белесое брюхо волочилось почти по земле, а колючий хребет поднимался так высоко, что даже Конан, встав на кончики пальцев, не смог бы до него дотянуться. Длинный, увенчанный шипом хвост, как у огромного скорпиона, тащился далеко позади.

— Назад на скалу, быстро! — Конан подтолкнул девушку. — Не похоже, чтобы он мог лазать по скалам, но если поднимется на задние лапы, то достанет нас…

Чудовище пошло к ним, подминая кусты и молодые деревья, а они полетели к вершине, как листья по ветру. Валерия оглянулась и увидела, что страшный гигант точно стоит на задний столбоподобных лапах, как и предвидел Конан. Ее охватила паника. В вертикальном положении тварь казалась еще огромнее, а морда ящера достигала нижних ветвей гигантских деревьев.

Тогда железная рука Конан ухватила ее за плечо и со страшной силой втащила в зеленое переплетение ветвей как раз в тот момент, когда передние лапы чудовища грохнули о скалу, задрожавшую от удара.

Сразу же следом за беглецами из ветвей высунулась огромная голова и они с леденящим ужасом глядели на обрамленную зеленью страшную морду с разинутой пастью и горящими глазами. С треском захлопнулась пасть и голова открылась словно погрузившись в озеро. Сквозь поломанные ветви они разглядели, что чудовище уселось на задние лапы и неотступно пялится вверх.

Валерия задрожала.

— Долго он будет тут сидеть?

Конан пнул череп, тот что валялся в листве.

— Этот бедняга забрался сюда, спасаясь от него или его сородичей. И помер с голоду. Кости целы. Ясно, это тот самый дракон, о котором чернокожие рассказывают легенды. А если так, то от живых от нас он не отвяжется.

Валерия жалобно глядела на него, позабыв о недавней ссоре. Она пыталась унять страх. Не раз показывала свою отвагу на море и на суше — на скользких от крови палубах боевых галер, на стенах, взятых с бою городов, на песчаных пляжах, где молодцы из Красного Братства резали друг дружку в борьбе за власть. Но то, что их ожидало, было гораздо страшнее. Удар клинка и пламя битвы это еще ничего. Но беспомощно сидеть на голой скале в ожидании голодной смерти под охраной чудовища из древних веков — эта мысль наполняла ее ужасом.

— Он же должен время от времени ходить за жратвой и водой, — сказала она неуверенно.

— И то, и другое рядом, — ответил Конан. — Конским мясом он запасся, да к тому же, как всякий змей может долго обходиться без пищи и воды. Жаль только, что не спит, нажравшись, как змеи делают. Но так иль этак, на скалу ему не влезть.

Конан говорил спокойно. Он был варваром. Терпеливость лесов и их обитателей было же частью его натуры, как вожделение и неудержимая ярость. В отличие от цивилизованных людей, он сохранял хладнокровие и в худших обстоятельствах.

— А мы не можем забраться на дерево и убежать, прыгая с ветки на ветку, как обезьяны? — спросила она в отчаянии.

— Я уже думал об этом. Ближние ветви слишком тонки, они обломятся под нами. А потом мне сдается, что эта скотина может вырвать с корнем любое дерево.

— Значит, мы будем здесь торчать, пока не околеем с голоду? — в ярости заорала она и пнула череп так, что он со стуком покатился по скале,

— Я не хочу! Я опущусь вниз и снесу эту чертову башку!

Конан сидел на каменном выступе у подножия шпиля. Он с восхищением смотрел на ее горящие глаза, но сейчас она была способна на любое безрассудство, так что восхищение пришлось оставить при себе.

— Сядь! — рявкнул он и, схватив Валерию за руку, усадил к себе на колени. Она так опешила, что даже не сопротивлялась, когда он отобрал у нее меч и вернул в ножны. — Сиди тихо и успокойся. Сталь сломается об его чешую. А ты ему на один зуб. Или он прихлопнет тебя хвостом. Какнибудь да мы выберемся отсюда…

Она ничего не ответила и не попыталась отбросить его руку с талии. Страх давил ее, это чувство было незнакомо для Валерии из Красного Братства. Покорно сидела она на коленях у своего спутника. Тото удивился бы Заралло, окрестивший ее «дьяволицей из адского гарема»!

Конан лениво перебирал ее золотые локоны. Ни скелет у ног, ни чудовище под скалой, его сейчас не интересовали.

А ее беспокойные глаза заметили цветные пятна на зеленом фоне. Это были плоды — большие темнопурпурные шары на ветвях дерева с широкими яркозелеными листьями. Тотчас она снова почувствовала голод, а заодно и жажду — ведь озеро было теперь недосягаемым.

— Мы не умрем, — сказала она. — Вон плоды, только руку протяни!

Конан глянул в ту сторону.

— Если мы их съедим, — проворчал он, — то дракону будет делать нечего. Черные люди земли Куш называют их «яблоки Деркето». А Деркето — Царица мертвых. Проглоти каплю сока или даже окропи им кожу — и ты умрешь раньше, чем успеешь сбежать со скалы.

— О! — она замолкла бессильно. Видно от судьбы не уйдешь. Спасенья она уже не чаяла, А Конан был все еще занят ее талией и локонами. Если он и думал о спасении, то про себя.

— Если бы ты убрал свою лапу и залез на шпиль, — сказала она, — то увидел бы много интересного. Он вопросительно глянул на нее, пожал плечами да так и сделал. Обхватил каменную вершину и внимательно оглядел окрестности. Потом слез и застыл как статуя.

— И правда, укрепленный город, — буркнул он. — Так ты собираешься туда, а меня хотела наладить на побережье?

— Я увидела его как раз перед тем, как ты появился. Когда я покидала Сукмет, то слыхом не слыхивала об этом городе.

— Кто бы мог подумать, здесь — город! Вряд ли стигийцы продвинулись так далеко. Уж не чернокожие ли возвели его? Но не видно ни пристроек, ни людей…

— Еще бы — с такогото расстояния!

Он пожал плечами.

— Во всяком случае тамошние жители нам не помогут. Народы Черной Земли враждебных пришельцев. Они бы просто забросали нас копьями и…

Он замолчал, уставившись на пурпурные шары в листве.

— Копия! — сказал он. — Проклятый идиот, как я раньше не додумался! Вот как пагубно действует на мужика женская красота!

— Что ты несешь? — спросила она.

Не отвечая, он опустился к ветвям и посмотрел вниз. Чудовище продолжало сидеть, уставившись на скалу со змеиным упорством. Много тысяч лет назад его предки вот так же выслеживали пещерных людей.

Конан незлобливо выругался и начал рубить тесаком ветви, норовя выбрать потолще. Движение листвы потревожило тварь, она встала на четыре лапы и принялась колотить хвостом во все стороны. Конан внимательно следил за драконом и, когда тот вновь бросился на скалу успел вовремя отскочить с пучком отрубленных веток. Три штуки их было — длинною около семи локтей, толщиной с большой палец. Кроме того, киммериец заготовил несколько тонких, но крепких лиан.

— Слишком легкие для древка копья, — сказал он. — И нашего веса они бы, конечно, не выдержали. Но в единении сила — так учили нас, киммерийцев, аквилонские мятежники, что приходили нанимать наших воинов для разорения своей же земли. А мы предпочитали биться постарому — родами да племенами…

— А причем тут эти чертовы палочки? — спросила она.

Конан вставил между ветвями рукоятку своего тесака и обмотал связку лианой. Получилось надежное копье.

— А что толку? Ты же сам говорил, что чешую не пробить.

— Не весь же он в чешуе, — ответил Конан. — Есть много способов содрать шкуру с пантеры.

Он подошел к краю скалы выставил копье и пронзил одно из яблок Деркето, всячески оберегаясь от брызнувшего пурпурного сока. Голубоватая сталь лезвия покрылась алым матовым налетом.

— Не знаю, выйдет ли что из этой затеи, — сказал он, — но яду здесь хватило бы для слона. Посмотрим.

Валерия следовала за ним. Попрежнему осторожно держа копье на отлете, он просунул голову между ветвей и обратился к чудовищу:

— Ну, чего ты ждешь, помесь крокодила со скорпионом? Высунька свою поганую морду, червякпереросток, а не то я спущусь вниз и забью тебя пинками, сучий ты потрох!

Он добавил еще несколько выразительных слов, да таких, что даже Валерия, выросшая среди моряков, удивилась. Но и на чудовище речь Конан произвела впечатление: голос человека приводит животных либо в страх, либо в бешенство. Внезапно, с неожиданной прыткостью дракон вскочил на задние лапы и вытянул шею в отчаянной попытке ухватить дерзкого карлика, осмеливающегося нарушать тишину в его владениях. Но Конан точно определил расстояние. Голова гиганта пробила листву в пяти локтях под ним. И когда открылась чудовищная пасть, он изо всех сил метнул копье в алый зев. Челюсти судорожно захлопнулись, перекусив древко, а Конан чуть не полетел вниз, но Валерия крепко ухватила его за пояс. Он обрел равновесие и буркнул чтото похожее на благодарность.

Чудовище внизу заметалось, словно сторожевой пес, которому воры насыпали перцу в глаза. Оно мотало головой, било когтями по скале и разевало пасть изо всех сил. В конце концов ему удалось задней лапой ухватить обломок копья и выдернуть его. Потом оно подняло голову и глянуло на людей таким яростным, почти разумным взглядом, что Валерия задрожала и вытащила меч. Чешуя на горле и боках бестии из ржавокоричневой сделалась яркокрасной. И, самое страшное, из окровавленной пасти извергались звуки, каких не услышишь от обычных тварей земных.

С глухим ревом дракон бросился на скалу, где укрылись его противники. Снова и снова поднималась над листвой его голова и челюсти хватали воздух. А потом, встав на задние лапы, он даже попытался вырвать скалу, словно дерево.

Этот взрыв первобытной мощи и ярости оледенил Валерию. Но Конан и сам был слишком первобытным, чтобы испытывать чтолибо кроме любопытства и понимания. Для варвара пропасть между ним и другими людьми и животными была не столь велика, как для Валерии. Он переносил на дракона свои собственные качества и в рычании гада ему слышались те же проклятия, какими он сам его осыпал. Ощущая родство со всеми творениями дикой природы, он не испытывал ни страха, ни отвращения.

Так что варвар сидел и спокойно наблюдал, как меняется рев зверя и его поведение.

— Отрава начала действовать, — уверенно сказал он.

— Чтото не верится, — Валерии и в самом деле было непонятно, как яд, пусть даже такой смертоносный, может повредить этой горе взбесившегося мяса.

— В его реве слышится боль, — пояснил Конан. — Сперва он немножко рассерчал — укололи в десну! А теперь почуял действие яда. Видишь — он зашатался. Через пару минут ослепнет…

И верно, чудовище зашаталось и напролом двинулось в лес.

— Он убегает? — с надеждой спросила Валерия.

— Бежит к озеру! — Конан возбужденно вскочил. — Яд ждет его! Ослепнутьто он ослепнет, но может по запаху воротиться к скале и останется тут, покуда не сдохнет. Но ведь и вся драконья родня того и гляди сбежится на его вопли!

— Значит, вниз?

— Конечно! Рванем до города! Там нам, правда, могут и глотки перерезать, но другого выхода нет. По дороге, может, еще тысяча таких тварей попадется, но здесь — верная смерть. Быстро за мной!

И он с обезьяньей ловкостью помчался вниз, время от времени останавливаясь, чтобы помочь своей менее проворной спутнице. А онато считала, что ни в чем не уступит мужчине!

Они вступили в полумрак листьев и бесшумно спустились на землю. Все равно Валерии казалось, что ее сердце стучит на всю округу. Звуки изза кустов означали, что дракон утоляет жажду.

— Нахлебается вволю и вернется, — проворчал Конан. — И пройдут часы, пока яд его свалит. Если вообще свалит…

Дальнее солнце начало склоняться к горизонту, и чаща стала еще мрачнее. В туманном полумраке заплясали черные тени. Конан ухватил Валерию за руку и они помчались прочь от скалы. Варвар несся беззвучно, как ветер.

— По следам идти он, видно, не может, — рассуждал Конан на бегу. — А вот если ветер нанесет на него наш запах, то учует…

— О Митра! — умоляюще прошептала Валерия — Уйми ветер!

Лицо ее было бледным овалом в полумраке. В свободной руке она держала меч, но ощущение рукояти, обтянутой кожей, уверенности почемуто не прибавляло.

От опушки леса их все еще отделяло солидное расстояние, когда сзади послышались треск и топот. Валерия закусила губу, чтобы не разрыдаться.

— Он догоняет нас… — в ужасе шепнула она.

— Нет, — сказал Конан. — Он понял, что на скале нас нет и мотается теперь по лесу — пробует уловить запах. Скорее! теперь город или смерть! Да он любое дерево выворотит, если мы туда заберемся! Только бы ветер не переменился!

Лес перед ними начал редеть, а позади оставалось море мрака, откуда доносился зловещий треск — чудовище искало свои жертвы.

— Равнина, — сказала Валерия. — Еще немножко, и…

— Клянусь Кромом! — выругался Конан.

— О Митра! — крикнула Валерия.

Ветер прямо от них повеял в черную чащу. И тотчас ужасный рев потряс листву и беспорядочные стук и треск сменились непрерывным грохотом. Это дракон, подобно урагану, устремился в сторону своих врагов.

— Беги! — зарычал Конан и глаза его засверкали как у волка, угодившего в капкан. — Только это и осталось!

Морские сапоги не слишком удобны для бега, да и сами пираты неважные бегуны — таков уж их образ жизни. Шагов через сто Валерия начала задыхаться и спотыкаться. А сзади слышался уже не топот, а сплошной гром — чудовище выбежало из леса на открытое пространство.

Железная рука Конан обвила ее талию и приподняла над землей. Если бы им удалось сейчас избежать клыков, ветер, возможно, снова бы переменился. Но пока он дул попрежнему, и дракон мчался за ними, как военная галера, подхваченная тайфуном. Варвар оттолкнул Валерию с такой силой, что она пролетела несколько локтей и упала у подножия ближайшего дерева, а сам встал на пути разъяренного гиганта.

Уверенный, что смерть неизбежна, киммериец подчинился велениям инстинкта и со всей решимостью ринулся на чудовище. Он прыгнул, словно дикий кот и нанес мощный удар, почувствовав, что меч глубоко вонзился в чешуйчатый лоб. Потом нечеловеческая сила отшвырнула его в сторону, и он отлетел локтей на полсотни, теряя дух и сознание.

Он и сам бы не мог сказать, как сумел подняться на ноги. Все мысли его были только о спутнице, беспомощно лежащей на пути разъяренного дракона. Прежде чем дыхание снова вернулось к нему, он уже стоял над ней с мечом в руке.

Она лежала там же, куда он ее толкнул, но уже пробовала подняться. Ее не коснулись ни саблевидные клыки, ни лапы, что сметали все на пути. Самого же Конана дракон, как видно отшвырнул плечом когда, позабыв о жертвах, понесся вперед, почуяв смертные судороги. Он так и летел, пока не столкнулся с гигантским деревом на своем пути. Сила удара была так велика, что дерево вывернулось с корнем, а из черепа чудовища вылетели не бог весть какие мозги. Дерево рухнуло на дракона и пораженные люди увидели, как ветви и листья трясутся от конвульсий гада. Наконец все утихло.

Конан помог Валерии встать и они побежали дальше. Через минуту они были уже на равнине, покрытой спокойным полумраком.

Конан остановился на мгновенье, чтобы оглянуться на лес. Там лист не шелохнулся, птица не пискнула. Там была тишина — такая же, как до сотворения человека.

— Бежим, — сказал Конан. — Жизнь наша все еще на волоске. Если из леса выползут другие драконы…

Дальнейшего говорить не требовалось.

Город был далеко — гораздо больше, чем казалось со скалы. Сердце болезненно колотилось в груди Валерии, лишая ее дыхания. Каждую секунду ей казалось, что сейчас из чащи вылетит новая тварь и устремится по их следу. Но ничто не нарушало тишины.

Когда от леса их отделяла уже примерно миля, Валерия вздохнула с облегчением. Уверенность начала возвращаться к ней. Солнце уже взошло и тьма сгущалась над равниной, перебиваемая светом первых звезд. Кактусы в полумраке напоминали сказочных карликов.

— Здесь нет ни скота, ни вспаханных полей, — рассуждал Конан. — Чем же этот народ живет?

— Скотину могли на ночь загнать за ворота, — предложила Валерия. — А поля и пастбища — по ту сторону города.

— Возможно, — согласился он. — Хотя со скалы я ничего подобного не видел.

Над городом взошла луна, башни и стены зачернели в желтом ее свете. Мрачным и тревожным казался этот черный город.

Наверное, так и подумал Конан, остановился, огляделся и сказал:

— Останемся тут. Что толку колотиться ночью в ворота — все равно не отопрут. Неизвестно, как нас встретят, так что лучше набраться сил. Поспим пару часов — и снова будем готовы биться или убегать — как придется.

Он подошел к зарослям кактуса, которые образовали как бы кольцо — обычное дело в южных пустынях. он прорубил мечом проход и сказал Валерии:

— По крайней мере убережемся от змей.

Она со страхом обернулась в сторону леса, находящегося в какихнибудь шести милях.

— А если из чащи вылезет дракон?

— Будем сторожить по очереди, — ответил он, хоть и не сказал, какой в этом толк.

— Ложись и спи. Первая стража моя.

Она заколебалась, глядя на него с сомнением, но он уже сидел у прохода, скрестив ноги и уставившись во мрак, с мечом на коленях. Тогда она молча улеглась на песок посередине колючего кольца.

— Разбудишь меня, когда луна будет в зените, — приказала она.

Он ничего не ответил и даже не взглянул на нее. Последнее, что она видела перед сном, был силуэт его могучей фигуры, недвижной, как бронзовая статуя.

2. При свете огненных кристаллов

Валерия проснулась, дрожа от холода, и увидела, что равнина уже залита серым светом.

Она села, протирая глаза. Конан стоял возле кактуса, отрубая его мясистые листья и осторожно вытаскивая колючки.

— Ты меня не разбудил! — с упреком сказала она. — Позволил мне спать всю ночь!

— Ты устала, — сказал он. — Да, наверное, и зад весь отбила за дорогу. Вы, пираты, непривычны к лошадиному хребту.

— А как же ты самто? — огрызнулась она.

— Прежде чем стать пиратом, я был мунганом, — ответил он. — А они всю жизнь проводят в седле. Однако и я перехватил несколько минуток сна — знаешь, как пантера, что подстерегает серну на лесной тропе.

И в самом деле огромный варвар выглядел удивительно бодро, словно спал всю ночь на царском ложе. Вытащив колючки и очистив толстую кожу, он подал девушке толстый, сочный лист кактуса.

— Кусай, не бойся. Для людей пустыни это и еда, и питье. Когдато я был вождем зуагиров, пустынного племени, которое живет тем, что грабит караваны.

— О боги, кем ты только не был! — со смесью недоверия и восхищения сказала она.

— Например, я никогда не был королем гиборийской державы, — он откусил здоровенный кусок кактуса. — Хоть и мечтаю об этом. И, возможно, когданибудь стану им — почему бы и нет?

Она покачала головой, дивясь его спокойной дерзости, и принялась за еду. Вкус не был неприятным, а влага вполне утоляла жажду. Покончив с завтраком, Конан вытер руки о песок, встал, расчесал пятерней свою черную гриву, нацепил пояс с мечом и сказал:

— Ну что ж, пойдем. Если горожане захотят перерезать нам глотки, они с таким же успехом могут сделать это и сейчас, пока солнышко не начало припекать.

Валерия подумала, что эта мрачная шутка может оказаться вещей. Она тоже встала и подпоясалась. Ночные страхи миновали, и драконы из леса казались уже смутным воспоминанием. Она смело шагала рядом с Конаном. Какие бы опасности не ожидали их, враги будут всего лишь людьми. А Валерия из Красного Братства еще не встречала человека, способного испугать ее.

Конан смотрел на нее и удивлялся — она шла таким же, как у него, размашистым шагом и не отставала.

— Ходишь ты как горцы, а не как моряки, — заметил он. — Ты, должно быть, аквилонка. Солнце Дарфара не сделало твою белую кожу бронзовой. Многие принцессы могли бы тебе позавидовать.

— Да, я из Аквилонии, — ответила она. Его комплименты уже не раздражали ее, а явная влюбленность была даже приятна. Если бы другой мужчина позволил ей проспать ее стражу, она бы страшно разгневалась, потому что не позволяла, чтобы ей делали поблажки как женщине. Но втайне радовалась, что Конан поступил именно так. И не воспользоваться ее страхом или робостью. В конце концов, подумала она, это необыкновенный человек.

Солнце вставало за городом, и его башни засияли тревожным пурпуром.

— При луне они черные, — бормотал Конан, и в глазах его появилась варварская покорность судьбе. — А при ясном солнце они словно кровь, и кровь, должно быть, предвещают. Ох, не нравится мне этот город!

Тем не менее они продолжали идти, и Конан отметил, что ни одна дорога с севера не вела в город.

— Скот не истоптал пастбищ по эту сторону города, — сказал он. — И плуг не касался этой земли много лет, а может, веков. Но смотри — здесь все же когдато крестьянствовали.

Валерия увидела древние оросительные канавы — местами засыпанные, местами поросшие кактусами.

Она с тревогой посмотрела на город. Солнце не блистало на шлемах и копьях по стенам, трубы не трубили тревогу, с башен не доносились приказы… Тишина, такая же, как в лесу. Солнце было уже высоко на востоке, когда они остановились перед огромными воротами в северной стене, в тени вынесенного парапета. Пятна ржавчины покрывали железную оковку бронзовых створок. Отовсюду свешивалась паутина.

— Их не открывали уже много лет! — сказала Валерия.

— Мертвый город, — согласился Конан. Вот почему засыпаны канавы и не тронуты поля.

— Кто же построил этот город? Кто жил в нем? Куда они все ушли?

— Не знаю. Может, какойнибудь изгнанный стигийский род. Хотя нет. Стигийцы строят подругому. Возможно, их прогнали враги или истребило моровое поветрие.

— Тогда там лежат сокровища, обрастая пылью и паутиной! — сказала Валерия, в которой проснулась свойственная ее ремеслу жадность, соединенная с женским любопытством. — Сумеем мы открыть эти ворота? Давай попробуем!

Конан с сомнением поглядел на тяжелые ворота, но все же уперся в них руками и толкнул что было сил.

Страшно заскрипели заржавевшие петли, тяжкие створки подались, и Конан выпрямился, доставая меч из ножен. Валерия выглянула изза его плеча и издала звук, свидетельствующий об удивлении.

Они ожидали увидеть улицу или дворик — ничего подобного! Ворота — точнее двери — открывались прямо в широкий, длинный зал, уходивший в глубину насколько хватало глаз. Исполинских пропорций, зал поражал воображение. Пол, вымощенный красной квадратной плиткой, едва заметно светился, словно отражая пламя факелов. Стены были сложены из какогото блестящего зеленого минерала.

— Пусть меня назовут шемитом, если это не жадеит! — От удивления Конан тихонько выругался.

— Но чтобы столько и в одном месте! — возразила Валерия.

— Я пощипал достаточно караванов, шедших из Кхитая, так что можешь мне верить — это жадеит.

В сводчатый лазуритовый потолок были вставлены гроздья больших зеленых камней, испускающих в полумраке ядовитозеленое свечение.

— Огненные камни! — Несмотря на внешне бесстрастный вид, Конан был поражен. — Так называют их антийцы. Существует поверье, что это — окаменевшие глаза доисторических гадов, которых наши предки называли «золотыми змеями». В темноте они горят, будто кошачьи. Так что ночью в этом зале светло, только, должно быть, это жуткое зрелище. А сейчас займемся поисками — вдруг да наткнемся на тайник с драгоценностями.

— Закрой дверь, — попросила Валерия. — У меня нет никакого желания удирать от дракона и в этом зале.

Конан ответил, ухмыльнувшись:

— Не думаю, чтобы драконы отважились покинуть свой лес.

Однако он выполнил просьбу девушки и, указав на сломанный засов, добавил:

— Когда я налег плечом, мне послышалось, будто чтото хрустнуло. Засов весь изъеден ржавчиной, как видно, его я и сломал. Но если люди покинули город, почему двери были заперты изнутри?

— Значит, они вышли другими воротами.

Валерия подумала, сколько, должно быть, минуло столетий с тех лет, как в этот зал в последний раз проникал дневной свет. Но она ошибалась. Огромный зал вдруг начал заполняться светом, и скоро они обнаружили его источник. В сводчатом потолке были прорезаны узкие щелиокна, прикрытые полупрозрачными пластинками какогото кристалла. Зеленые камни в темных промежутках между окнами мигали, точно глаза разъяренных кошек. Пол ногами мерцающий пол переливался всеми цветами и оттенками пламени. Они словно шагали по земле царства Мертвых под небом, усеянным злыми мигающими звездами.

Три галереи с балюстрадами протянулись одна над другой вдоль стен зала.

— Похоже на четырехэтажный дом, — пробурчал Конан. — В высоту зал до самой крыши. Длинный, как улица. Кажется, в той стене есть дверь.

Валерия пожала своими ослепительнобелыми плечами.

— Не спорю — твои глаза поострее моих, хотя, признаться, среди корсаров меня тоже не считали за слепую.

Они свернули в открытую дверь и прошли через несколько комнат — пол у всех был выложен, как и в большом зале, плитами; стены, украшенные золотым, серебряным или бронзовым фризом — из того же зеленого жадеита, мрамора, реже — из халцедона. Вкрапления зеленых камней источали с потолка все тот же призрачный мерцающий свет.

В некоторых комнатах освещение отсутствовало, их дверные проемы вставали непроницаемочерным пятном, словно бреши в потусторонний мир. Валерия и Конан проходили мимо них, все время держась светлых помещений.

В углах висела паутина, но на полу, на мраморных полах, сиденьях, не ощущался присущий запустенью слой пыли. То и дело встречались коврики, выполненные из кхитайского шелка, известного своей прочностью. И ни одной двери или окна, которые выходили бы на улицу, во двор или в сад. Каждая дверь неизменно вела в новую комнату или в зал.

— Где же у них тут улицы? — проворчала Валерия. — Похоже, по размерам этот дворец не уступит сералю короля Турана.

— Чума тут ни при чем, — размышляя о своем, медленно проговорил Конан. — Иначе были бы скелеты. Что если их одолели частые набеги, и вот они собрались и ушли? Или…

— Что если тебе бросить свои гаданья?! — вдруг вспыхнула Валерия. — Все равно ничего не узнаем. Лучше посмотри на фризы. Тебе не кажется, что эти линии чемто напоминают людей? Как ты думаешь, какой они расы?

Конан тщательно осмотрел рисунки и покачал головой.

— Никогда раньше таких не видел. Хотя… В них есть восточные черты — скорее всего, выходцы из Вендии или из Козалы.

— Ты что, был королем в Козале? — насмешливый тон не мог скрыть острого любопытства.

— Нет. Но я был начальником в отряде афгулов — племени, населяющем Химелийские горы вдоль вендийской границы, а они держат сторону Козала. Но для чего козалцам понадобилось строить город так далеко от родных земель?

Фигуры на стене — мужчины и женщины, стройные, с кожей оливкового цвета — были высечены со всей тщательностью, в глаза бросались необычные черты лиц, горделивая грация тел, проницательный взгляд. Резчик одел их в легкие, как паутинка, одеяния с обилием искусных украшений из драгоценных камней и металлов, изобразив во время пиршества, танцующими или в любовных сценах.

— Конечно, с востока, — уже решительней сказал Конан, — только не пойму, откуда именно. Похоже, их жизнь протекала до отвращения гладко, иначе мы нашли бы сцены сражений и поединков… Что там — ступени? Давай поднимемся.

Это была винтовая лестница, берущая начало в комнате, в которой они сейчас находились. Они поднялись на три пролета и очутились в просторной комнате на четвертом этаже; потолки этого яруса были гораздо выше, чем на нижних трех. Сквозь окнащели, прорезанные в потолке, в комнату падал свет; здесь, как и в зале, слабо посверкивали огненные камни. Из комнаты вели четыре двери, заглянув в три из них, они увидели уходящие вдаль анфилады комнат все в том же призрачном свете, четвертая выходила на галерею, протянувшуюся вдоль зала — гораздо меньшего по сравнению с тем, который они обследовали ранее.

— Будь они прокляты! — Валерия с мрачным видом опустилась на скамью из жадеита. — Люди, удравшие из этого проклятого города, похоже, захватили с собой все ценности. Я устала: бродишь, бродишь — и ничего, одни пустые комнаты!

— Весь верхний ярус освещен окнами в крыше. — Холодный, размеренный тон варвара подействовал на нее успокаивающе. — Значит, надо найти окно с видом на город. Давай осмотрим комнаты вон за той дверью.

— Вот ты и осматривай, — слабо огрызнулась девушка. — А я пока останусь здесь — ноги уже гудят.

Бесшумно, словно привидение, Конан растворился в проеме двери — напротив той, что вела на галерею, в то время как Валерия, сцепив пальцы на затылке, откинулась на спинку скамьи и с наслаждением вытянула ноги. Эти молчаливые комнаты и залы с гроздьями мерцающих камней над головой и кровавокрасным полом действовали на нее угнетающе. Единственное, чего ей сейчас хотелось, — это поскорее выбраться из лабиринта на улицу. Расслабившись, она целиком отдалась потоку мыслей. «Интересно, — рассеянно думала Валерия, — что за люди ступали по этим алым плиткам и сколько зла увидели за сотни лет загадочные мигающие под потолком зеленые камни?»

Легкий шорох пробудил ее от раздумий. Еще не осознав причины, она была уже на ногах, сжимая в руке меч, вся обратившись в слух: для Конана — слишком рано, к тому же он всегда появлялся неслышно, точно призрак.

Звук исходил изза двери, ведущей на галерею. Без малейшего шороха, как кошка ступая в сапогах мягкой кожи, она скользнула в дверь, пересекла балкон и, укрывшись за тяжелой колонной балюстрады, глянула вниз.

По залу крадучись двигался человек.

Появление живого существа в этом, казалось, уже века как брошенном дворце, поразило девушку: на миг захолонуло сердце, прервалось дыхание. Очнувшись, она быстро присела за каменные перила и с напряженным вниманием

— нервы как струны — горящими глазами стала следить за фигурой внизу.

Человек ничем не напоминал людей, чьи изображения она видела на стенах. Чуть выше среднего роста, очень смуглый, но не из племени чернокожих, он был совершенно голый, если не считать шелковой повязки, наполовину прикрывавшей мускулистые бедра, а также кожаного пояса шириной с запястье мужчины, стянувшего узкую талию. Прямые черные волосы, рассыпанные в беспорядке по плечам, придавали ему вид дикаря. На первый взгляд худой, но канаты и узлы мускулов, буграми выступающие под кожей рук и ног, все тело без той излишней плоти, что придает линиям плавность, а облику — гармонию, говорили о том, насколько обманчивым может оказаться поверхностное суждение. Убрав излишки, природа вылепила образ цельный, почти отталкивающий.

И всетаки больше всего воительницу поразила не внешность, а повадки человека. Он крался на полусогнутых ногах, припадая к полу и поминутно оглядываясь. В правой руке он сжимал рукоять кривого, широкого у острия клинка, и она видела, как дрожала эта рука от завладевших человеком чувств. Воин был испуган, трясся в тисках животного ужаса, и когда вновь оглянулся, изпод черных прядей блеснула пара широко раскрытых глаз.

Валерию он не заметил. Дальше и дальше скользил он на цыпочках через зал, пока не скрылся в открытых дверях. Минутой позже оттуда донесся слабый вскрик, и снова в воздухе повисла тишина.

Не в силах побороть любопытства, Валерия, пригнувшись, перебежала по галерее до двери, расположенной прямо над той, в которой скрылся человек. Не задумываясь, она вошла в дверь и очутилась на галерее поменьше, обегающей большую комнату.

Эта комната располагалась на третьем этаже, и ее потолок был не так высок, как в большом зале. Ее освещали только огненные камни, их зловещий зеленый свет не мог рассеять тьмы над галереей.

Глаза Валерии расширились. Человек, которого она заметила, находился там, внизу.

Он лежал на пурпурном ковре в центре комнаты — тело обмякло, руки раскинуты в стороны. Кривой меч — рядом.

Ей показалось странным, что он так долго лежит без движения. Но вот девушка вгляделась в ковер под неподвижной фигурой — глаза ее сузились. Под телом и около него цвет ткани был иным, более ярким — алым.

Дрожа мелкой дрожью, она присела за ограждением, ее глаза пытливо изучали тени под галереей. Но бесполезно: тьма надежно скрывала свою тайну.

Внезапно на месте ужасной драмы появилось новое лицо — человек, почти копия первого, вошел через дверь напротив той, что вела в зал.

При виде распростертого на полу собрата глаза его сверкнули, и он тихо позвал: «Хикмек!», но тот даже не шевельнулся.

Тогда он быстро прошел к ковру, нагнулся и, впившись пальцами в поникшее плечо, перевернул тело на свое колено. Из груди его вырвался сдавленный крик: голова лежавшего безвольно откинулась, обнажив горло, рассеченное от уха до уха.

Человек выпустил труп, и тот упал на залитый кровью ковер. Воин вскочил, весь дрожа, словно лист на ветру. От страха лицо его стало пепельносерым. И вдруг, уже готовый рвануться прочь от страшного места, он застыл, превратился в камень, как завороженный глядя округлившимися глазами в дальний конец комнаты.

Там, во мраке под галереей, затеплился огонек — быстро разгораясь, он ничем не походил на мерцание зеленых камней. Валерия почувствовала, как зашевелились волосы у нее на голове: едва видимый в пульсирующем свечении, по воздуху плыл череп, и казалось, прямо от черепа — человеческого, но страшной, уродливой формы — исходит этот таинственный свет. Череп висел, как отсеченная голова, — возникший из ночи и тьмы, он на глазах обретал четкую форму… да, человеческий, но человека неведомой ей расы.

Воин стоял неподвижно — изваяние парализованного страхом, — не сводя глаз с жуткого видения. Вот череп качнулся от стены, и вместе с ним — неясная тень. Постепенно тень сгустилась и приобрела человеческие очертания; на обнаженном торсе и конечностях мертвеннобелым цветом проступали кости. Голый череп в ореоле сияния ухмылялся жуткой улыбкой мертвеца, пустые глазницы насквозь пронзали живую, скованную страхом плоть. Воин не шелохнулся; меч, звякнув, выпал из онемевших пальцев, на лице застыла маска жертвы, обреченной на заклание силами Зла.

Валерия почувствовала, что не только страх парализует волю человека. В пульсирующем свечении присутствовало нечто сверхъестественное, неземное, что отнимало способность мыслить и действовать. Даже здесь, на галерее, будучи в полной безопасности, она, пусть и слегка, но поддалась воздействию зловещего, несущего угрозу разуму света.

Ужас, охвативший несчастную жертву, лишил ее последних сил; прижав ладони к глазам, человек рухнул на колени. Покорный неизбежной участи, он ждал удара клинка, мерцающего в руке видения — самой Смерти, занесшей над человеком свой меч.

Валерия, во власти первого порыва, поступила так, как ей подсказала ее изменчивая природа. Тигрицей перемахнув через перила, она как на подушечках опустилась за спиной призрака. От мягкого удара кожаных сапог о пол тот круто обернулся, но не успел сделать и шага; сверкнула разящая сталь — и волна ликования и гнева захлестнула девушку: вместо пустоты клинок встретил мясо и кости смертного!

Раздался вскрик, заглушенный гортанным бульканьем, и рассеченное от плеча до середины груди видение повалилось на пол; светящийся череп откатился в сторону, открыв копну черных прямых волос и смуглое лицо, искаженное предсмертной мукой. Под страшным балахоном оказался обычный человек, во многом схожий с тем, что на коленях дожидался смерти.

При звуке удара тот, словно смутившись, поднял голову и сейчас, пораженный, во все глаза смотрел на белокожую женщину, стоявшую над трупом с окровавленным мечом в руке.

Пошатываясь, он встал на ноги, чтото невнятно бормоча, — казалось, увиденное лишило его разума. К своему удивлению, Валерия все поняла: слова были знакомы — человек говорил на стигийском языке, хотя и с незнакомым выговором.

— Кто ты? Откуда? Зачем ты в Ксухотле? — И вдруг слова хлынули из него, как вода из прорванной плотины: — Но ты же друг — богиня или демон — какая разница! От твоего меча пал сам Пылающий Череп! Под ним скрывался человек — кто мог подумать? А мыто считали его за демона, которого они заклинаниями вызвали из катакомб! Тихо! Слышишь?

Он оборвал словесный поток и вновь застыл, с напряженным вниманием вслушиваясь в тишину. Валерия замерла — безмолвие царило во дворце.

— Надо торопиться! — горячо зашептал человек ей в ухо. — Они сейчас к западу от Большого зала! Это здесь! Быть может, уже крадутся сюда!

Воин сомкнул пальцы на ее запястье, она попробовала освободить руку — тщетно!

— Ты говоришь «они», кто это? — спросила девушка.

Он задержал на незнакомке взгляд, как бы удивляясь ее неосведомленности.

— «Они»? — он запнулся. — Ну, те — из Ксоталана. Ты только что убила одного из них. Те, что живут у Восточных ворот.

— Так, значит, город населен?! — воскликнула она.

— Да, да! — от нестерпимого желания поскорее покинуть опасное место воин извивался всем телом и едва не подпрыгивал. — Идем! Нам надо поскорей вернуться в Техултли!

— Где это?

— Район у Западных ворот! — И, крепче сжав руку девушки, он повлек ее к двери, через которую вошел пятью минутами раньше. Его смуглый лоб усеяли крупные капли пота, глаза от страха блестели.

— Стой! Подожди! — Валерия вырвала руку из его клещей. — Не прикасайся ко мне, или я раскрою тебе череп! Что все это значит? Кто ты? И куда меня тащишь?

Огромным усилием воли человек взял себя в руки и, бросая по сторонам испуганные взгляды, заговорил срывающимся голосом, но так быстро, что она с трудом разбирала слова:

— Меня зовут Техотл. Я сам из Техултли. Мы с этим парнем, что лежит с перерезанным горлом, прокрались в Зал тишины, надеясь подстеречь и убить когонибудь из ксоталанцев, и потеряли друг друга. Тогда я вернулся сюда, но увидел, что мой приятель лежит на ковре, уже мертвый. Я знаю, что это сделал Пылающий Череп, он бы и меня прирезал, если бы ты его не убила. Но думаю, что он здесь не один. Наверняка из Ксоталана явятся другие. Боги — и те бледнеют при виде участи несчастных, попавших в лапы ксоталанских зверей живыми.

От одной мысли об этом незнакомец задрожал как в лихорадке, смуглая кожа словно покрылась пепельным налетом. Нахмурив лоб, Валерия задумалась. За малопонятными фразами таилось чтото важное, но суть ускользала от нее.

Она повернулась к черепу — тот попрежнему испускал пульсирующий свет

— и носком сапога потянулась было к нему, как вдруг человек, назвавшийся Техотлом, дико вскрикнув, прыгнул вперед.

— Не прикасайся! И не смотри на него! В нем — Безумие и Смерть! Только колдуны Ксоталана знают его тайну. Они нашли его в катакомбах среди останков жестоких королей, правивших Ксухотлом в мрачные дни прошлого, за сотни лет до нас. Тем, кто не познал великую тайну черепа, хватает взгляда на него, чтобы застыла в жилах кровь и затуманился разум. Раз прикоснувшись, человек сходит с ума и скоро угасает.

Валерия окинула воина недоверчивым взглядом. Худой и мускулистый, с сальными волосами, он не внушал доверия. В глазах наряду с огоньками затравленного зверя она уловила лихорадочный блеск — верный признак расстроенных нервов. И вместе с тем в его голосе звучало искреннее беспокойство.

— Пойдем! — чуть ли не жалобным тоном заговорил он и вновь потянулся к ее запястью, но вдруг, вспомнив угрозу, отдернул руку. — Ты не из здешних. Не знаю, как ты сюда попала, но будь ты богиня или демон, ты должна помочь Техултли. Там все узнаешь. Мне кажется, ты пришла изза Большого леса — оттуда пришли наши предки. Но ты ведь друг, иначе не стала бы убивать нашего врага. Прошу тебя, поторопимся, пока ксоталанцы не обнаружили нас и не прирезали.

С неприятного, горящего нетерпением лица Техотла она перевела взгляд на череп — то едва тлевший, то снова разгоравшийся на плиточном полу возле трупа. Словно явившийся из ночного кошмара, во многом схожий с обычным, череп, однако, отличался какимто особым зловещим уродством. При жизни его обладатель, должно быть, являл собой отталкивающий, даже страшный вид. При жизни? Ей почудилось, что череп продолжает жить какойто своей, обособленной жизнью. Челюсти вдруг раздвинулись и с лязгом сомкнулись. Свечение усилилось, по черепу забегали живые огоньки, стало нарастать ощущение нереальности — да, это сон, тяжелый сон, вся жизнь всего лишь сон…

— Не смотри! Не смотри на череп! — донесся до нее, будто издалека, через пространство резкий голос Техотла. Пучина, едва не поглотившая ее разум, начала быстро рассеиваться.

Валерия встряхнулась, точно львица. Зрение прояснилось. А Техотл между тем продолжал:

— При жизни он носил в себе мозг ужасного короля магов! Он и сейчас живет, получая силы и колдовской огонь из царства Тьмы.

Исторгнув страшное проклятие, Валерия рванулась вперед. Прошелестело лезвие — и череп разлетелся на десятки горящих осколков.

Гдето то ли в глубине комнаты, то ли в отдалении, то ли в уголках ее сознания раздался животный рев боли и ярости.

Рука Техотла почтительно коснулась ее пальцев, сжимавших рукоять меча; его губы невнятно шептали:

— Ты разрубила Череп! Разрушила чары! И никакие заклинания ксоталанцев уже не смогут его воскресить! А теперь уходим. Быстро!

— Но я не могу, — возразила она. — У меня здесь неподалеку друг, и мы договорились, что…

Она осеклась, увидев, как страшно исказилось его лицо, как остановился взгляд, устремленный поверх ее плеча. Она круто повернулась и увидела четырех воинов: разом вбежав через четыре двери, те ринулись к двоим в середине комнаты.

Они ничем не отличались от других: такие же тощие, с узловатыми мускулами, те же прямые иссинячерные волосы и тот же безумный огонь в широко раскрытых глазах. Одежда, оружие — все как у Техотла, с той лишь разницей, что на груди у всех был нарисован белый череп.

Не было ни вызова, ни боевого клича. Как жаждущие крови тигры, бросились ксоталанцы на врагов, горя желанием достать клинком до горла. Техотл встретил их с яростью обреченного. Уклонившись от палаша, он схватился с воином врукопашную, увлек на пол, где в полном молчании оба катались и рвали друг друга на части!

Трое оставшихся, с глазами красными, как у бешеных собак, налетели на Валерию.

Первого, кто оказался в пределах досягаемости ее меча, она убила сразу — не успел тот замахнуться, как упал с раскроенным черепом. Отбивая удар, она метнулась в сторону. Глаза девушки горели, на губах играла беспощадная улыбка. Вновь она была Валерией — воительницей из «Ватаги Красных братьев», и шелест длинного прямого меча звучал ей слаще свадебной песни.

Вот ее меч блеснул мимо вражеского клинка, прорвал защиту и, вспоров дубленую кожу, на шесть дюймов погрузился в живот врага. Хватая ртом воздух, человек повалился на колени, но его рослый товарищ прыгнул вперед и с такой яростью стал наносить удар за ударом, что Валерия никак не могла выбрать момента, чтобы ответить. Она отступала, парируя удары, хладнокровно дожидаясь случая для решающего выпада. Все равно — этот стальной смерч долго не продлится. Рука устанет, ослабеет, ураган стихнет, и тогда она возьмет свое — вонзит клинок прямо в сердце. Валерия мельком увидела Техотла: оседлав врага, тот всеми силами пытался разжать мертвую хватку на своем запястье, чтобы всадить кинжал меж ребер ксоталанца.

Пот крупными каплями выступил на лбу нападавшего, глаза полыхали, как угли. Несмотря на яростный натиск, он не мог ни сломить, ни даже пробить оборону девушки. Но вот его дыхание стало прерывистым, удары — беспорядочными и уже не такими мощными. Она сделала шаг назад, вынуждая того сменить позицию, и вдруг почувствовала, как железные пальцы мертвой хваткой впились ей в бедро. Раненый на полу! Она совсем о нем забыла!

Привстав на колени, тот замкнул пальцы на ее ногах; его товарищ торжествующе заклекотал и начал пробираться по кругу, чтобы атаковать девушку слева. Она снова рванулась — все напрасно! Один удар вниз — и она освободилась бы от этих капканов, но в этот миг кривой клинок рослого воина раскроил бы ей череп. Вдруг левую ногу пронзила страшная боль: добравшись до бедра, раненый, точно дикий зверь, впился в живую плоть.

Свободной рукой Валерия схватила того за длинные волосы и оторвала от себя, так что пылающие ненавистью глаза воззрились на нее снизу вверх. Рослый ксоталанец, исторгнув из груди яростный вопль, прыгнул вперед и что было сил обрушил на нее палаш. Она едва сумела отразить удар — плоской стороной меч ударил ее по голове, из глаз сыпанули искры, пол покачнулся. Вновь раздалось животное рычание, и вновь взметнулся меч, но внезапно за спиной ксоталанца выросла гигантская фигура, и молнией сверкнула сталь. Крик воина оборвался и, точно бык под топором, он повалился на пол — из раскроенного до горла черепа вывалились мозги.

— Конан! — только и выдохнула Валерия. Распаленная боем, она круто повернулась к раненому, ее сильная рука попрежнему сжимала пучок его волос. — Умри, собака! — С тихим шелестом клинок очертил в воздухе дугу, и обезглавленное тело повалилось к ее ногам — из шеи струей била кровь. Отрубленную голову девушка зашвырнула в дальний угол.

— Что тут еще стряслось? — Расставив ноги, варвар стоял над трупом убитого воина. Не опуская широкого меча, он обегал комнату изумленным взглядом. Стряхивая с кожи красные капли, Техотл поднялся с бьющегося в агонии последнего из четверки ксоталанцев. Глубокая рана на его бедре сочилась кровью. Широко раскрытыми глазами он уставился на Конана.

— Ну, скажет мне ктонибудь? — снова потребовал объяснений варвар: оставив девушку на несколько минут, он меньше всего ожидал застать ее в гуще смертельной схватки с какимито полупризраками в этом, как он считал, заброшенном, необитаемом городе. Обойдя наугад несколько комнат наверху, Конан вернулся туда, где ее оставил, и, не найдя на месте, встревожился. Шум внезапно вспыхнувшей схватки, от которого у варвара чуть не лопнули барабанные перепонки, подсказал, где следует искать его подругу.

— Пять псов за один бой! — Глаза Техотла заблестели от восторга. — Целых пять мертвецов! Значит, в черный столб вобьют еще пять красных гвоздей! Хвала вам, боги крови!

Он простер дрожащие руки к потолку, но вдруг его лицо исказила злоба; он плюнул на трупы и, не в силах сдержать переполнявшей его радости, начал отплясывать на мертвых телах отвратительный победный танец. Его недавние союзники в замешательстве взирали на это дикое зрелище. Наконец Конан спросил на аквилонском:

— Кто этот ненормальный?

Валерия пожала плечами:

— Его зовут Техотл. Из его бормотания я поняла, что его клан живет в одном конце этого города сумасшедших, а те, что убиты, — из враждующего клана, который занимает противоположную часть. Пожалуй, нам лучше пойти с ним. Сам видишь — в отличие от своих врагов, он к нам явно расположен.

Техотл уже не плясал на трупах: словно собака склонив голову набок, он напряженно вслушивался в незнакомую речь, его отталкивающие черты отражали происходящую в душе борьбу восторга от одержанной победы со страхом перед неизвестно откуда взявшимися чужаками.

— Прошу вас, идемте! — зашептал он. Мы сделали доброе дело. Пять мертвых псов! Мой народ с благодарностью примет вас. Вам окажут великие почести! Только, заклинаю богами, скорей! До Техултли не так уж близко. Что, если ксоталанцы нагрянут сюда целым отрядом? Тогда не помогут даже ваши мечи.

— Хорошо. Веди! — проворчал Конан.

Техотл не мешкая ступил на лестницу, ведущую на галерею, и кивнул чужакам, приглашая тех следовать за собой, что они и сделали. Быстро поднявшись на галерею, он выбрал дверь в западной стене. Замелькали бесчисленные комнаты — одна за другой, очень похожие, где свет давали мерцающие камни или окна, прорезанные в потолке.

— Как думаешь, куда мы попали? — едва слышно прошептала Валерия.

— Одному Крому известно! — ответил Конан. — Прежде я встречал таких людей — на побережье озера Эвад, почти у самой границы с Кушем. Скорее всего, нечистокровные стигийцы — помесь какойто расы, пришедшей в Стигию много веков назад с востока и породнившейся с коренным населением. Там их называют тлацитланцами. Хотя я сильно сомневаюсь, чтобы они смогли построить такой город.

По мере удаления от комнаты с мертвецами страх Техотла не исчезал, наоборот — он становился все сильнее. Техултлинец беспрерывно вертел головой, пытаясь уловить звуки возможной погони, и напряженно вглядывался в каждый дверной проем, мимо которых бесшумно скользили их тени.

Несмотря на сильный характер, Валерия не могла справиться с охватившей тело дрожью. Она никогда ничего не боялась, но полыхающий красным пол под ногами, мерцающие камни над головой, где их зеленый свет перемежался с черными тенями, крадущаяся поступь их до смерти перепуганного проводника — все это наполняло ее душу неясным мрачным предчувствием, ощущением затаившейся гдето поблизости опасности.

— Они могут поджидать нас на пути в Техултли! — предупредил Техотл. — Надо соблюдать осторожность, чтобы не угодить в засаду!

— Но почему бы нам не выбраться из этого проклятого дворца на улицу?

— раздраженно спросила Валерия.

— В Ксухотле нет улиц, — ответил проводник, — нет ни площадей, ни открытых дворов. Весь город построен как один огромный дворец под одной крышей. Единственное, что както напоминает улицу, — так это большой зал, протянувшийся от Северных до Южных ворот. И выйти из города можно только через ворота, хотя… — он замялся, — вот уже пятьдесят лет, как ими никто не пользовался.

— Сколько времени вы здесь живете? — спросил Конан.

— Я родился в замке Техултли тридцать пять лет назад и ни разу не ступал за пределы города. Во имя богов, ступайте тише! Эти залы могут быть битком набиты врагами! Вот доберемся до места, там Ольмек сам все вам расскажет.

И в полной тишине, ступая по пылающему полу под мерное мигание зеленых огней, они двигались дальше, пока Валерии не начало казаться, что они пробираются покоями царства Теней, ведомые темнокожим длинноволосым гоблином.

Однако рядом был Конан — он напомнил о себе, остановив маленький отряд, когда они пересекали необычайно широкую комнату. По натуре Конан оставался варваром и потому обладал слухом дикаря, гораздо более острым, чем слух Техотла, хотя тот и был отточен в молчаливых коридорах дворца за время войны длиною в жизнь.

— Ты думаешь, мы можем напороться на твоих врагов?

— Они круглые сутки рыщут по этим комнатам… мы тоже сюда наведываемся. Залы и комнаты между Техултли и Ксоталаном — это пограничная территория, она ничья. Мы называем ее Залами Тишины. А почему ты спросил?

— Потому что в комнатах впереди затаились воины: я слышал звяканье стали о камень.

И снова Техотл задрожал с головы до пят, ему даже пришлось крепко сжать зубы, чтобы не выдать их стуком себя и чужаков.

— А вдруг это твои друзья? — предположила Валерия.

— Лучше не рисковать, — выдохнул он. С поразительной быстротой техултлинец свернул в сторону и растворился в дверном проеме левой стены, за ней оказалась комната, откуда вниз, прямо в кромешный мрак, вела винтовая лестница со ступеньками цвета слоновой кости.

— Она ведет в темный коридор под нами! — прошелестел голос проводника, на его лбу бисеринками блестели капли пота. — Нас могут подстерегать и там. Может быть, это все подстроено нарочно, чтобы заманить нас туда. Но если в верхних комнатах действительно засада, то это — наш единственный шанс. За мной, быстро!

Двигаясь неслышно, точно призраки, они спустились по ступеням и вышли к черной дыре — входу в коридор. На миг задержались, прислушиваясь, потом растаяли во мраке. Уже через несколько шагов у Валерии по коже поползли мурашки: ей каждую секунду казалось, что еще миг — и в ее тело войдет вражеский клинок. Если бы не железные пальцы Конана, сжимавшие ее запястье, разум захлестнуло бы чувство полного одиночества. Кошка, ступающая на бархатные подушечки своих лап, произвела бы больший шум, чем эти трое. Тьма была — хоть глаз выколи. Пальцами вытянутой руки девушка скользила по стене, иногда вместо камня встречая пустоту проема. Казалось, коридору не будет конца.

Внезапно все трое замерли, затаив дыхание: за их спинами послышался слабый звук. Валерия узнала его, и по ее спине волной пробежал холодок — в темноте чьято рука осторожно открывала дверь. В коридор входили люди. И словно отвечая на немой вопрос, под ноги попалось чтото круглое, похожее на человеческий череп. Она запнулась — и предмет с ужасным стуком покатился по коридору.

— Бежим! — взвизгнул Техотл вне себя от страха, рванувшись вперед с прытью летающего привидения. Конан, как всегда, был рядом: схватив Валерию под мышку, он увлек ее за собой вслед за проводником. В темноте варвар видел не лучше девушки, но чутье дикаря подсказывало ему верный путь. Без его поддержки одна она давно упала бы или налетела на стену. Они мчались по коридору, а за их спинами — все ближе и ближе — топот десятка ног по коридору. Техотл крикнул:

— Вот она — лестница! За мной!

Валерия едва не оступилась во тьме, но невидимая рука удержала ее. Вновь на запястье пальцы — уже проводника, ее кудато тащат, почти несут — кругами, вверх по бесконечной лестнице.

Выпустив девушку, Конан повернулся для отпора; его инстинкты, слух подсказывали — враги близко. Вдруг он весь подобрался: к топоту человеческих ног примешивались иные, непонятные звуки.

Казалось, чтото извиваясь ползло вверх по ступеням — чтото скользкое, шуршащее, от одной близости которого стыла кровь в жилах. Конан с силой опустил огромный меч и почувствовал, как сталь, разрубив податливое тело — похоже, что живую плоть, — глубоко вошла в ступеньку лестницы. Его ног словно коснулся кусок льда, затем послышались точно тяжелые удары плети, и в воздух взвился предсмертный вопль человека.

В следующий миг Конан уже мчался вверх по винтовой лестнице. Но наконец ступеньки кончились, и он влетел в открытую дверь — Валерия и Техотл уже ждали его. Проводник тут же захлопнул дверь и наложил засов — первый увиденный Конаном после засова на городских воротах.

Покончив с дверью, Техотл помчался к стене напротив. В этой комнате было довольно света. Готовый нырнуть вслед за ним в темный проем, Конан оглянулся: под мощными, яростными ударами запертая дверь стонала и вся ходила ходуном.

Хотя Техотл попрежнему не умерял ни прыти, ни осторожности, он чувствовал себя явно увереннее. У него был вид человека, добравшегося до знакомых мест, где по его первому зову на выручку придут друзья.

Но Конан своим вопросом вновь поверг его в ужас.

— Что это за тварь была там, на лестнице? — небрежно бросил на бегу варвар.

— Люди из Ксоталана, — не оглядываясь, быстро ответил проводник. — Я говорил: залы прямо кишат ими.

— То был не человек, — возразил варвар. — Тварь ползает и холодна как лед. Похоже, я чуть не рассек ее надвое. Скорее всего, она упала на наших преследователей и в ярости убила одного из них.

Голова Техотла откинулась назад; лицо вновь посерело, ноги невольно заработали быстрее.

— Это был Ледяной Змей! Чудовище, которое они своими заклинаниями вызвали из подземных катакомб себе в помощь. Какой он с виду, мы не знаем, но только много раз находили трупы наших, которых он подстерег во тьме. Во имя Сета — поторопимся! Если его пустят по нашему следу, он не отстанет до самых ворот в Техултли!

— Навряд ли, — проворчал Конан. — Слишком серьезную рану он получил от меня на лестнице.

— Быстрей! Быстрей! — только и простонал Техотл.

Они пробежали через несколько комнат, полных зеленого сумрака, пересекли широкий зал и остановились перед огромной бронзовой дверью.

Техотл облегченно вздохнул:

— Наконецто! Техултли!

3. Народ, питаемый враждой

Техотл постучал кулаком по двери и сразу повернулся, чтобы не терять из виду зал.

— Случалось, наших убивали у самой двери, когда они успокаивались, полагая, что находятся в полной безопасности, — сказал он.

— Почему нам не открывают? — Конан недовольно нахмурился.

— Они сейчас рассматривают нас через Око, — ответил Техотл. — Должно быть, их смущает ваш вид. — И уже громче: — Экселан! Откроешь ты или нет? Это же я — Техотл, а со мной друзья из большого мира за лесом!.. Они откроют, обязательно откроют! — успокоил он своих спутников.

— Не мешало бы им поторопиться, — мрачно изрек Конан. — Я слышу, как чтото ползет по полу комнаты, выходящей в зал.

Техотл снова подернулся пеплом и обрушил на дверь целый каскад ударов.

— Открывайте, олухи несчастные! — завопил он. — Ледяной Змей ползет за нами по пятам!

Он еще молотил кулаками по бронзе, как дверь бесшумно отворилась вовнутрь, и их глазам предстала тяжелая цепь, натянутая поперек проема, поверх которой ощетинились острия копий; глаза воинов секунду ощупывали нежданных гостей колючим взглядом. Наконец цепь упала, и Техотл, неистово сжав руки своих друзей, почти силком перевел их через порог. Дверь уже закрывалась, когда Конан, бросив взгляд через плечо, увидел в дальнем конце темного зала неясные очертания огромной змеи: словно нескончаемый поток мерзкой слизи, судорожно извиваясь, рептилия медленно выползала из противоположного проема, отвратительная голова в красных пятнах бессмысленно раскачивалась из стороны в сторону… Дверь закрылась, и жуткое видение исчезло.

Они стояли в квадратной комнате, напоминавшей небольшую площадь. Поперек двери вновь наложили засовы и навесили цепь. Все сооружение было прекрасно продумано и могло бы устоять перед любым натиском. Вокруг стояло четверо человек стражи — такие же темнокожие и черноволосые, как и их проводник, у каждого в руке — копье, у бедра — меч. В стене у входа Конан заметил сложное приспособление из нескольких зеркал — как видно, то самое Око, о котором упоминал Техотл; зеркала были установлены таким образом, чтобы через вставленный в узкую прорезь плоский кристалл можно было, не обнаруживая себя, видеть все, что происходит снаружи. Четверо стражников в изумлении смотрели на незнакомцев, однако вопросов не задавали, а Техотл не счел нужным давать им какиелибо объяснения. Он двигался с небрежной уверенностью, словно в тот миг, когда шагнул через порог, разом сбросил с себя путы страха и нерешительности.

— Пошли! — отрывисто бросил он недавно обретенным друзьям.

Конан с сомнением посмотрел на засовы.

— А как насчет парней, которые нас преследовали? Что, если они вздумают сломать дверь?

Техотл замотал головой.

— Они прекрасно знают, что невозможно взломать дверь Орла. И теперь хочешь — не хочешь, а придется им вместе со своим ползучим гадом убираться в Ксоталан. Пошли! Я проведу вас к правителям Техултли.

Один из стражников открыл дверь в стене напротив бронзовой, и они ступили в длинный зал, который, как и большинство комнат этого яруса, был освещен гроздьями мигающих зеленых камней и слабыми дневными лучами, падавшими сквозь узкие щелиокна в потолке. Однако в отличие от бесчисленных комнат, увиденных за этот долгий день, зал носил на себе следы обитания. Вышитые по бархату рисунки украшали глянцевые стены из жадеита, толстые ковры устилали алый пол, а на сиденья, скамьи и диваны были положены сатиновые подушки.

Зал оканчивался дверью с витиеватой резьбой, стражи перед ней не было. Техотл бесцеремонно толкнул дверь и ввел друзей в просторную комнату. Стоило им появиться, как человек тридцать мужчин и женщин с изумленными возгласами повскакивали со скамей и кушеток.

Все, кроме одного, принадлежали к расе Техотла; женщины — такие же темнокожие, с тем же блеском в глазах — были, однако, посвоему красивы какойто сумрачной, полумистической красотой. На груди все носили сандаловые вызолоченные пластинки, короткая шелковая юбка, которую удерживал усыпанный камнями пояс, не скрывала правильной линии бедер, а черная грива волос, грубо обрезанная у обнаженных плеч, была схвачена серебряным обручем.

На широком, из слоновой кости сиденьи, установленном на массивном возвышении, сидели двое — мужчина и женщина, по виду несколько отличавшиеся от остальных. Он — настоящий гигант: невероятной ширины в плечах и с огромной, как у быка, грудной клеткой. Густая иссинячерная борода ниспадала почти до пояса. Свободная одежда из пурпурного шелка при малейшем движении переливалась всеми оттенками крови, а рукав, упавший к локтю, обнажил руку в буграх мускулов. Лента, вся в сверкающих каменьях, стягивала того же цвета густые локоны.

При виде чужаков женщина, слабо вскрикнув, вскочила на ноги; ее изумленный взгляд, скользнув по Конану, остановился на Валерии, глаза со жгучим интересом рассматривали незнакомку. Высокого роста, гибкая м стройная, она, несомненно, была самой красивой женщиной из всех, присутствующих в зале. Одежды на ней было еще меньше, чем на других: вместо юбки — широкая полоса пурпурной с золотой нитью ткани, продетая под ремнем, концы которой едва достигали колен. Другая полоса, продетая со спины, довершала эту часть ее наряда, который она носила с невозмутимым бесстыдством. Нагрудные пластинки и обруч у висков украшала россыпь драгоценных камней. И было еще нечто, что отличало ее от темнокожих представительниц племени Техотла: в глазах женщины Конан не заметил блеска сумасшествия. После невольного вскрика она так и не произнесла ни слова, лишь стояла, вся подобравшись, сжав пальцы в кулаки, пристально глядя на Валерию.

Мужчина не поднялся.

— Принц Ольмек! — в низком поклоне, ладонями вверх Техотл простер к трону руки. — Я привел к тебе союзников. Они пришли к нам из мира по другую сторону леса. В комнате Техоти моего друга Хикмека убил Пылающий Череп.

— Пылающий Череп! — прокатился по рядам техултлинцев судорожный шепоток.

— Дада! Потом в ту комнату вошел я и увидел Хикмека на полу с перерезанным горлом. Не успел я убежать, как из стены выплыл Пылающий Череп. Я взглянул на него — и кровь застыла в жилах, леденящий холод пробрал меня до мозга костей. Я уже не мог ни бежать, ни биться, а только стоял и покорно ждал смертельного удара. И вдруг откуда ни возьмись появилась эта белокожая женщина и сразила его одним ударом меча! О милосердный Сет! Оказывается, под видом призрака скрывался ксоталанский пес! белой краской он намалевал у себя на коже кости, а на голову надел живой череп древнего колдуна! сейчас этот череп валяется там, разрубленный на куски, а пес, что таскал его на голове, — уже мертвец!

Лицо рассказчика раскраснелось, в глазах заплясали безумные огоньки, от восторга его голос срывался на крик. Среди слушателей раздались приглушенные проклятья и возгласы удивления.

— Погодите! — воскликнул Техотл. Это еще не все! Только я успел переброситься с ней несколькими словами, как на нас напали четверо ксоталанцев. Одного я убил, и рана на бедре — памятка о том отчаянном поединке. Двоих убила женщина. Но в самый разгар боя, когда нам пришлось особенно туго, в схватку вступил ее товарищ и раскроил голову четвертого врага. О! Пять красных гвоздей — вот наше подношение к столбу мести!

Он указал на эбеновый столб, высившийся за пьедесталом. На черной поверхности виднелись сотни алых точек — шляпки гвоздей, вбитых в дерево.

— Пять красных гвоздей — жизни пяти ксоталанцев! — отчеканил Техотл, и в диком восторге, охватившем толпу, потонули остатки разума этих людей.

— Кто они? — Голос Ольмека — низкий и глубокий — походил на отдаленный рев быка. Никто их жителей Ксухотла не говорил в полный голос. Казалось, они с молоком матери впитали в себя тишину пустых залов и заброшенных комнат.

— Я Конанкиммериец, — отрывисто бросил варвар. — Со мной — Валерия из «Ватаги Красных братьев», пиратов из Аквилонии. Мы бежали из боевого отряда, стоящего на рубеже с Дарфаром далеко к северу отсюда, и сейчас пробираемся к побережью.

Заговорила женщина — необычайно громко, в спешке коверкая слова:

— Вам никогда не добраться до побережья! Из Ксухотла нет выхода. Остаток жизни вы проведете в этом городе!

— Что такое?! — зарычал Конан, кладя руку на эфес меча и поворачиваясь так, чтобы держать в поле зрения всех — и толпу и трон. — Уж не хотите ли сказать, что мы пленники?

— Вы нас не поняли, — вмешался Ольмек. — Мы — ваши друзья. Мы не станем удерживать против воли. Но, боюсь, есть обстоятельства, которые помешают вам покинуть Ксухотл.

Он глянул на Валерию и быстро опустил глаза.

— Эта женщина, — сказал он, — зовется Таскела, она княгиня народа Техултли. А теперь подайте нашим гостям еду и питье — без сомнения, они голодны после дальней дороги.

И он указал на стол из слоновой кости. Наши искатели приключений обменялись взглядами и сели за стол. Киммериец был полон подозрений: его суровые голубые глаза неустанно шныряли по залу, а меч был под рукой. Тем не менее от угощения и выпивки он редко отказывался.

И все сильнее притягивала его взгляд Таскела, хотя сама она упорно продолжала рассматривать белотелую спутницу Конана.

Техотл забинтовал свою рану куском шелка и тоже уселся за стол, чтобы ухаживать за своими новыми друзьями. Он внимательно рассматривал всякое блюдо или напиток и все пробовал сам, прежде чем подать гостям. Пока они подкреплялись, Ольмек в молчании глядел на них изпод густых черных бровей. Рядом, уперев подбородок в ладони, сидела Таскела. Ее черные загадочные глаза, наполненные странным светом, ни на минуту не отрывались от гибкой фигуры Валерии. Позади трона красивая, но мрачная девица медленно качала опахалом из страусиных перьев.

На закуску подали причудливые плоды, неизвестные путешественникам, но вкусные. Легкое красное вино также имело особый острый привкус.

— Вы пришли издалека, — сказал наконец Ольмек. — Я читал книги наших отцов. Аквилония лежит еще дальше, чем земли стигийцев и шемитов, за королевствами Аргос и Зингара, а Киммерия еще дальше, чем Аквилония.

— Уж такие мы с ней бродяги, — беспечно сказал Конан.

— Но вот как вам удалось пройти через лес — понять не могу, — продолжал Ольмек. — В давние времена несколько тысяч воинов едва сумели преодолеть все лесные опасности.

— Правду сказать, нам попалось одно коротконогое страшилище чуть побольше слона, — равнодушно сказал Конан, протягивая кубок, который Техотл наполнил с видимым удовольствием. — Но его убили, и больше никаких неприятностей не было.

Графин с вином выпал из рук Техотла и разбился об пол. Он снова побледнел. Ольмек вскочил, все остальные в испуге и удивлении глядели друг на друга. Некоторые опустились на колени. Только Таскела была равнодушна — Конан с удивлением отметил это.

— В чем дело? — спросил он. — Что вы на меня уставились?

— Ты… Ты убил богадракона?

— Бога? Дракона убил, конечно. А что, нельзя? Ведь он же собирался нас сожрать.

— Но драконы бессмертны! — воскликнул Ольмек. — Можно победить подобного себе, но никогда еще ни один человек не убивал дракона. Тысячи воинов, которых наши отцы вели в Ксухотл, не могли с ними справиться! Мечи ломались об их чешую, как щепки!

— Вот если бы ваши предки догадались вымочить копья в ядовитом соке яблок Деркето, — набив рот, учил Конан, — а потом воткнули бы в драконий глаз или пасть, то быстро бы убедились, что драконы не более бессмертны, чем всякое другое ходячее мясо. Дохлятина эта лежит на самом краю леса. Если не верите — сходите и посмотрите.

Ольмек глядел на него с великим удивлением.

— Именно изза драконов наши предки укрылись в Ксухотле, — сказал он.

— Они не решились пересечь равнину и снова углубляться в джунгли. Но и без того десятки их погибли в пастях чудовищ, прежде чем дойти до города.

— Значит, это не ваши предки возвели Ксухотл? — спросила Валерия.

— Он был уже совсем древний, когда мы впервые пришли сюда. И даже его выродившиеся жители не знали, сколько лет он простоял.

— Твой народ пришел сюда с озера Зуад? — спросил Конан.

— Да. Больше полувека тому назад племя Тлацитлан восстало против стигийского короля и, потерпев поражение, бежало на юг. Долгие недели шли они через саванны, холмы и пустыни, пока не вступили в огромный лес. Шли тысячи воинов с женами и детьми.

И в этом лесу напали на них драконы, и многих разорвали на куски. И народ бежал в страхе перед ними до самой равнины, посередине которой стоял город Ксухотл.

Они встали лагерем под стенами, не решаясь покинуть равнину, ибо из леса доносились звуки междоусобной битвы чудовищ. Но на равнину они не выходили.

Обитатели города закрыли ворота и осыпали нас стрелами со стен. И эта равнина стала тюрьмой племени Тлацитлан, потому что возвращение через джунгли было бы безумием.

И в первую же ночь в лагерь тайком явился раб из города, человек здешней крови. В молодости он вместе со своим отрядом заблудился в лесу и всех, кроме него, сожрали драконы. В город его пустили, но сделали рабом. Звали его Толькемек.

Глаза его загорелись при звуках этого имени, а многие в зале принялись плеваться и бормотать проклятия.

— Он пообещал нашим воинам открыть ворота, а взамен подарить ему всех, кого возьмут в городе живьем.

Перед рассветом он открыл ворота. Воины хлынули внутрь, и залы Ксухотла залились кровью. В городе жило лишь несколько сотен людей, жалкие остатки великого народа. Толькемек говорил, что они пришли сюда давнымдавно, из Старой Косалы, когда предки тех, что населяют Косалу ныне, вторглись с юга и прогнали тогдашних жителей. Они долго шли на запад, пока не нашли эту окруженную лесами равнину, населенную племенем черных.

Негров они обратили в рабство и стали возводить город. В восточных горах они добывали и яшму, и мрамор, и ляпислазурь, и серебро, и золото, и медь. Истребили слоновьи стада ради клыков. Когда строительство было закончено, всех рабов перебили. Их волшебники укрепили безопасность города с помощью своей чудовищной магии: они воскресили драконов, что некогда населяли эти места и чьи кости можно найти в джунглях. Они одели эти кости плотью и вдохнули в них жизнь, и чудовища снова пошли по земле, как во времена, когда мир был молод. Но заклятие магов держало их в лесу, не пуская на равнину.

Много столетий жил народ Ксухотла в своем городе, обрабатывая поля за стенами, покуда мудрецы не научились выращивать овощи, которые вовсе не требуют почвы и черпают все необходимое прямо из воздуха. Так высохли оросительные каналы, и так началось разложение общества. Они уже были вымирающей расой, когда наши предки прорубились сквозь джунгли на равнину. Великие волшебники к тому времени были уже мертвы, а их заклинания забыты. Они не смогли противопоставить нам ни магию, ни меч.

И наши предки перебили их, оставив около сотни для Толькемека, бывшего некогда рабом. Много дней и ночей разносились по городу их вопли и стоны…

Некоторое время племя Тлацитлан жило в мире и покое под началом двух братьев — Техултли и Ксоталана совместно с Толькемеком. Он к тому времени женился на девушке из наших. Мы были благодарны ему за открытые ворота. Кроме того, он знал места, где спрятаны были сокровища. Потому и делил власть с братьями.

Так проходили мирные годы. Мы только ели, пили, любили друг друга и воспитывали детей. Обрабатывать поля было не нужно, ибо Толькемек научил нас искусству выращивать плоды и овощи без земли. Кроме того, падение города и гибель его прежних жителей уничтожили силу заклинания, которое удерживало драконов в лесу. По ночам эти твари бродили у самых ворот и страшно завывали.

Вся равнина была залита кровью после их схваток, и вот тогда…

Он прикусил язык на полуслове, но сразу же продолжил рассказ. Но Конан и Валерия поняли — он пропустил чтото, чего они не должны были знать.

— Пять лет продолжался мир. А потом… — взгляд Ольмека на какоето мгновение коснулся сидящей рядом с ним женщины. — А потом Ксоталан взял в жены женщину, о которой мечтали и Техултли, и старый Толькемек. И вот безумный Техултли похитил ее, а Толькемек помогал ему, желая досадить Ксоталану. Тот потребовал, чтобы ему возвратили жену, но совет племени решил, что выбор остается за женщиной. Она решила остаться с Техултли. Разгневанный Ксоталан попытался отбить ее силой, и телохранители обоих братьев схватились в Большом Зале.

Пролилась кровь с обеих сторон. Спор перешел во вражду, вражда — в открытую войну. На три части разделилось племя в дни этой смуты. Еще раньше, в мирные дни, город был поделен властителями между собой. Техултли занимал западную часть, Ксоталан восточную, Толькемек — в районе южных ворот. Так образовались три военных лагеря.

Злоба, ненависть и ревность породили кровь, насилие и убийство. Раз извлеченный, меч не мог уже вернуться в ножны. Техултли враждовал с Ксоталаном, а Толькемек помогал то одному, то другому, предавая, когда ему было это выгодно. В конце концов Техултли и его народ отступили к западным воротам, где мы живем и теперь. Ксухотл имеет форму овала. Техултли, территория, взявшая имя от своего князя, занимает западную часть этого овала. Мы замуровали все проходы, соединяющие этот квартал с остальным городом, оставив лишь по одной двери на каждом этаже. Потом народ Техултли спустился в подземелья и стеной отделил их западную часть. И стал жить, как в осажденной крепости, деля вылазки против врага.

И люди Ксоталана в восточной части города поступили таким же образом, и люди Толькемека в южной. Центр города остался ничьим и не заселенным. И стали эти пустые залы и комнаты полем сражения и местом вечного страха.

Толькемек повел войну с обоими кланами. Он был куда страшней Ксоталана — истинный демон в человечьем обличьи. Ему были ведомы многие тайны города и он никогда не открывал их пришельцам. Путешествуя по тайникам и подземельям, он украл у мертвых их страшные секреты, секреты древних повелителей и магов, О которых забыли даже перебитые нашими предками выродки. Но вся его магия оказалась бессильной в ту памятную ночь, когда мы взяли его укрепления и перебили всех его сторонников. А самого обрекли на долгую, долгую пытку.

Голос Ольмека перешел в нежный шепот, и в глазах засияла такая радость, точно он видел эту сцену перед собой и она доставляла ему неслыханное наслаждение.

— Ах, мы поддерживали в нем жизнь, так что он мечтал о смерти, как о любимой жене. А потом взяли еще одного живого из камеры пыток и бросили в подземелье — пусть де крысы обгладывают его кости. Но он умудрился сбежать из своей темницы в подземные коридоры. Без сомнения, он сгинул там, поскольку единственный выход оттуда ведет в Техултли, и оттуда с тех пор никто не выходил. Даже костей его не нашли, и поэтому самые темные и суеверные в нашем народе утверждают, что дух его все еще блуждает в подземельях, завывая среди скелетов. Люди Толькемека были вырезаны двенадцать лет тому назад, но продолжается и все более яростной становится война между Техултли и Ксоталаном, и кончится лишь тогда, когда падут последний мужчина и последняя женщина.

Полвека назад украл Техултли жену Ксоталана. Полвека длится вражда. Я появился на свет в самый разгар войны, как и все прочие в этом зале, не считая Таскелы. И, думаю, умрем раньше, чем она закончиться.

Мы погибающий народ — как и те несчастные жители Ксухотла. Когда началась война, нас были сотни с каждой стороны. А теперь весь народ Техултли перед тобой — кроме тех, что стерегут ворота. Сорок человек — вот и весь клан. Сколько ксоталанцев, мы не знаем. Вряд ли намного больше. За последние пятнадцать лет у нас не родилось ни одного ребенка, у наших врагов тоже.

Мы погибаем, но, прежде чем исчезнуть окончательно, зарежем столько ксоталанцев, сколько дозволят боги.

И долго еще рассказывал Ольмек с безумно блестящими глазами об этой ужасной войне, что велась в тихих комнатах и мрачных залах при свете зеленых кристаллов на плитах, пылавших адским огнем, которые время от времени становились еще краснее. Целое поколение погибло в этих лужах крови. Давно был мертв Ксоталан, зарубленный в жестокой битве на лестнице из слоновой кости. И Техултли не было в живых — разъяренные ксоталанцы поймали его и сняли с него кожу.

Без всякого волнения повествовал Ольмек о страшных сражениях в черных коридорах, о засадах на винтовых лестницах, о чудовищной резне. Все более яркий красный огонь разгорался в его темных бездонных глазах, когда он рассказывал о людях, с которых живьем снимали кожу, о разрубленных и разорванных на части, о пленниках, жутко воющих в камерах пыток. И так было это отвратительно, что даже видавшему виды варварукиммерийцу стало тошно. Неудивительно, что Техотл трясся от страха, что враги его поймают! Но всетаки решился на вылазку — значит, ненависть в них сильнее страха.

А Ольмек продолжал рассказ о делах страшных и таинственных, о чарах и заклинаниях, похищенных в черной бездне катакомб, о необыкновенных существах, вызванных врагами из темноты для ужасного союза. Здесь у ксоталанцев было преимущество — именно под их владениями покоились останки самых могущественных чародеев древнего Ксухотла и вместе с ними — их бессмертные секреты.

Валерия слушала все это, и ее охватывал ужас. Вражда стала той руководящей и направляющей силой, которая неустанно толкала народ Ксухотла к окончательной гибели. Вражда была смыслом всей их жизни. Во вражде приходили они на свет, а, покидая его, верили, что она будет продолжаться и после их смерти. Они оставляли свою крепость и пробирались в Залы Молчания только для того, чтобы убивать и быть убитыми. Иногда они возвращались из похода, ведя обезумевших пленников или принося кровавые трофеи победителей. Иногда не возвращались вовсе, и тогда вражеские руки перебрасывали их рассеченные тела через бронзовые ворота.

Жуткую, неестественную, чудовищную жизнь вели эти люди, отрезанные от остального мира, заключенные в одну клетку, словно крысы, только и годные для того, чтобы нападать, калечить и убивать.

Во время речи Ольмека Валерия постоянно чувствовала на себе неотступный взгляд Таскелы. Казалось, она не слышит бородатого гиганта. Все эти победы и поражения ее словно бы и не касались, и это казалось Валерии еще более страшным, чем неприкрытая жестокость Ольмека.

— И мы не можем покинуть город, — говорил Ольмек. — Вот уже пятьдесят лет никто не покидал его, кроме… — он снова оборвал себя, и через минуту продолжил:

— Даже если бы и не было никаких драконов, мы, рожденные и выросшие в городе, не осмелимся его оставить. Никогда не было ноги нашей за стенами. Мы не привыкли к открытому пространству и солнечному свету. Нет — в Ксухотле мы родились, здесь и умрем!

— Ну что ж, — сказал Конан. — С вашего позволения, мы лучше поиграем в жмурки с драконами. Ваша война нас не касается. Когда вы покажете нам дорогу к западным воротам, мы отправимся в путь.

Таскела стиснула кулаки и начала чтото говорить, но Ольмек прервал ее:

— Приближается ночь. Если вы окажетесь на равнине ночью, то наверняка попадете в лапы драконов.

— Мы уже шли по равнине ночью и даже спали на вольном воздухе, но никого не встретили — заметил Конан.

Таскела мрачно улыбнулась:

— Вы не посмеете покинуть Ксухотл!

Конан посмотрел на нее с инстинктивной неприязнью: уж очень ему не понравилось внимание княгини к Валерии.

— Думаю, что посмеют, — сказал Ольмек. — Но, Конан и Валерия, вас же послали сами боги, чтобы последняя победа была за Техултли! Война — ваше ремесло, так почему вам не сражаться на нашей стороне? Богатств у нас накоплено сверх меры — драгоценные камни в Ксухотле такое же обычное дело, как булыжники в других городах. Некоторые привезены еще древними, а огненные кристаллы добыты в восточных горах. Поможете нам одолеть ксоталанцев — и берите, сколько унесете!

— А вы поможете нам уничтожить драконов? — спросила Валерия. — тридцать воинов с луками и отравленными стрелами сумеют истребить всех гадов в лесу.

— Да! — не задумываясь согласился Ольмек. — Мы, правда, за годы рукопашных боев разучились стрелять из лука, но можем возродить это искусство.

— Что ты на это скажешь? — обратилась Валерия к Конану.

— Мы бродим без гроша за душой, — ухмыльнулся киммериец. — А по мне — что ксоталанцев резать, что кого другого…

— Так вы согласны? — вскричал Ольмек, а Техотл от радости захлопал в ладоши.

— Идет. А теперь не будете ли вы любезны показать нам комнаты, подходящие для отдыха, чтобы утром со свежими силами приняться за убийства?

Ольмек согласно кивнул и сделал знак рукой. Техотл и одна из женщин повели наемников по коридору, который начинался по левую сторону от яшмового постамента. Валерия оглянулась и увидела, что Ольмек со своего трона провожает ее долгим и странным взглядом. Таскела шептала чтото своей угрюмой служанке, Ясале, которая приблизила ухо к самым губам княгини.

Коридор был неширокий, но длинный. В конце концов женщина остановилась, открыла дверь и жестом пригласила Валерию в ее комнату.

— Постойте! — заворчал Конан. — А я где буду спать?

Техотл указал на комнату с другой стороны коридора, на одну дверь дальше. Конан некоторое время колебался, собираясь, видимо, чтото сказать

— но Валерия опередила его: злорадно улыбнувшись, она захлопнула дверь у него перед носом. Он пробормотал чтото неодобрительное о прекрасной половине рода человеческого и пошел за Техотлом.

В разукрашенной комнате он огляделся и посмотрел вверх. Некоторые из светильников в потолке были так велики, что, если вышибить из них стекла, туда мог пролезть человек. Правда, только худенький.

— Почему же ксоталанцы не пройдут по крыше и не разобьют этих стекол?

— Разбить их невозможно, — ответил Техотл. — Кроме того, не такто легко забраться на крышу. Там сплошные купола, башни и крутые скаты.

И, не дожидаясь дальнейших вопросов, объяснил Конану устройство «крепости» Техултли. Как и во всем городе, здесь было четыре этажа. Каждый имел свое название, словно улицы в обычном городе: этажи Орла, Обезьяны, Тигра и Змеи.

— Кто такая Таскела? — спросил Конан. — супруга Ольмека?

Техотл задрожал и испуганно огляделся.

— Нет. Это… словом, это Таскела. Она была женой Ксоталана — той самой, которую похитил Техултли. Изза нее началась эта война.

— Что ты несешь? Она же молода и прекрасна. И ты хочешь сказать, что полвека назад она уже была замужем?

— Именно так! Клянусь! Она была взрослой девушкой, когда племя Тлацитлан ушло от озера Зуад. Король Стигии потребовал ее в свой гарем, поэтому Ксоталан с братом и подняли мятеж! Она колдунья и знает секрет вечной молодости.

— Что за секрет? — спросил Конан.

Техотл снова задрожал.

— Об этом меня не спрашивай. Я не смею говорить. Это слишком страшно, даже для этого города!

И, держа палец на губах, выскользнул из комнаты.

4. Запах черного лотоса

Валерия отстегнула пояс с мечом и бросила его на постель. Она заметила двери, закрытые на засов и спросила проводницу, куда они ведут.

— Эти, — сказала женщина, указывая налево и направо, — ведут в соседние комнаты. А вон та, — она показала на дверь, обитую медью, — в зал, из которого лестница идет в катакомбы. Но ты не бойся, здесь тебе ничего не грозит.

— Кто говорит о страхе? — возмутилась Валерия. — Просто я хочу знать, в каком порту бросаю якорь. Нет, я вовсе не желаю, чтобы ты спала у меня в ногах. Я не привыкла к служанкам — во всяком случае, женского пола. Ты свободна.

Оставшись одна, Валерия задвинула все засовы, сбросила сапоги и удобно растянулась на ложе. Она знала, что по другую сторону коридора Конан сделал то же самое, но женское тщеславие рисовало перед ней другую картину — рассерженный киммериец, бормоча проклятия, бродит из угла в угол. Ехидная усмешка тронула ее губы, и она стала засыпать.

Вокруг царствовала ночь. Зеленые кристаллы в залах Ксухотла горели, как глаза древних котов. Ветер завывал между мрачных башен, словно душа грешника. По темным углам зашевелились таинственные бесшумные фигуры.

Внезапно Валерия очнулась от сна. В мглистом зеленом полусвете над ней маячила неясная фигура. Валерия с удивлением поняла, что сон продолжается наяву. А снилось ей, что она лежит на ложе и над ней дрожит и пульсирует огромный черный цветок, такой огромный, что закрывает весь светильник. Его необыкновенный запах проникал во все клетки тела и вызывал томительное и блаженное оцепенение. Она купалась в душистых волнах бездумного счастья, когда чтото коснулось ее лица. Нервы ее были уже настолько одурманены наркотиком, что прикосновение это показалось ей грубым ударом, вернувшим ее к действительности. И тогда она увидела не гигантский цветок, а темнокожую женщину.

Прежде чем та успела убежать, Валерия поймала ее за руку. Неизвестная женщина дралась, как дикая кошка, но, чувствуя силу соперницы, внезапно сдалась. Это была угрюмая Ясала, служанка Таскели.

— Ты что, сто чертей, собиралась со мной сделать? Что у тебя в руке?

Женщина не ответила, но попыталась отшвырнуть какойто предмет. Валерия вывернула ей руку, и на пол упал причудливый черный цветок на стебле цвета яшмы, большой, как человеческая голова, но маленький по сравнению с тем, который Валерия видела во сне.

— Черный лотос! — процедила она сквозь зубы. — Цветок, который вызывает глубокий сон. Ты хотела лишить меня сознания, и это удалось бы, не задень ты моей щеки лепестком. Почему ты это сделал? Что все это значит?

Женщина продолжала молчать.

— Говори, или я тебе руку вырву из сустава!

Ясала извивалась от боли, но отрицательно крутила головой.

— Тварь! — Валерия швырнула ее на пол. Страх и воспоминание о разъяренном взгляде Таскелы пробудили в ней животный инстинкт самозащиты. Люди в этом городе были сущими выродками. Но Валерия чувствовала за всем этим тайну более страшную, чем обычное извращение. Волна ужаса и отвращения охватили ее при мысли об этом странном городе. Обитатели его не были нормальными людьми, да и принадлежали ли они к роду человеческому? У всякого во взгляде было безумие — кроме Таскелы. В ее жестоких и загадочных глазах таилось коечто пострашнее.

Она подняла голову и прислушалась. Залы Ксухотла наполняла тишина воистину мертвого города. Глаза женщины, лежащей на полу, зловеще сверкали. Панический ужас изгнал из суровой души Валерии последние остатки жалости.

— Почему ты хотела отравить меня? — прошипела она, схватив служанку за волосы. — Это Таскела тебя подослала?

Ответа не было. Валерия выругалась и отвесила ей две пощечины. Ясала даже не пикнула.

— Почему ты не кричишь? — спросила разгневанная Валерия. — Боишься, что услышат? Кто услышит? Таскела? Ольмек? Конан?

Ясала не отвечала. Она сжалась в комок и глядела на свою мучительницу убийственным взглядом василиска. Валерия обернулась и сорвала горсть шнуров с ближайшей занавеси.

— Гадина! — процедила она. — Вот я сейчас сорву с тебя все тряпки, привяжу к постели и буду пороть до тех пор, пока не сознаешься, кто тебя послал и зачем!

Ясала даже не пробовала сопротивляться. Потом в комнате слышался только свист туго скрученных шелковых шнуров, врезающихся в нагое тело. Ясала не могла двинуться, тело ее извивалось и вздрагивало в такт ударам. Она только закусила губу, и оттуда потекла струйка крови. И снова — ни звука.

Все новые и новые красные полосы появлялись на смуглой коже Ясалы. Валерия хлестала изо всей мочи, а рука ее была закалена в сражениях. И Ясала не выдержала.

Она тихо застонала и Валерия остановила поднятую руку, сбросив со лба прядь золотых волос.

— Ну что, начнешь, наконец, говорить? — спросила она. — Или я должна потратить на тебя целую ночь?

— Пощади! — прошептала женщина. — Я все скажу!

Валерия разрезала держащие ее веревки и помогла встать, но служанка бессильно опустилась на ложе. Все тело ее дрожало.

— Дай вина! — попросила она умоляющим голосом и показала на золотой кубок. — Дай мне напиться. Я совсем обессилела от боли. Сейчас я все тебе расскажу.

Валерия взяла кубок. Ясала неуверенно встала, чтобы взять его, поднесла к губам и внезапно выплеснула его содержимое прямо в лицо аквилонке. Валерия потеряла равновесие и отшатнулась, тряся головой и протирая кулаками глаза от едкой жидкости. Как в тумане увидела она, что Ясала пробежала через комнату, подняла засов, открыла дверь, обитую медью, и скрылась в глубине коридора. Когда Валерия добежала до двери, то увидела только пустой зал, на другом конце которого зиял черный проход. Оттуда тянуло плесенью и Валерия вздрогнула — то были двери, ведущие в катакомбы.

Ясала нашла спасение среди мертвецов.

Валерия подошла к дверям и увидела каменную лестницу, исчезающую в полном мраке. Ход этот, вероятно, вел прямо в подземелье и не был связан с другими этажами. Дрожь охватила ее при мысли о тысячах мертвых тел в истлевших саваннах, что лежали там, внизу. Она вовсе не собиралась спускаться вслепую по каменным ступеням, а Ясала наверняка ориентировалась там свободно.

Она уже собиралась вернуться к себе, сбитая с толку и разгневанная, когда из темноты донесся отчаянный крик. Голос был женский.

— О, помогите! На помощь! Во имя Сета! Аххх! — голос затих вдали, и Валерии почудилось, что она слышит смех.

Кровь застыла в жилах Валерии. Что случилось с Ясалой там, в непроглядной тьме? Несомненно, это был ее голос. Что за беда поджидала ее там? Внизу спрятался ксоталанец? Но Ольмек уверял. что катакомбы Техултли отделены от остальных крепкой каменной стеной. Да кроме того и смех не принадлежал человеческому существу.

Валерия так заторопилась назад, что даже не закрыла дверь, ведущую в подземелье. Она добралась до своей комнаты и задвинула засов. Потом обула сапоги, подпоясалась и решила пойти в комнату киммерийца, чтобы уговорить его (если он еще жив) бежать прочь из этого дьявольского города.

Она уже открыла дверь в коридор, когда услышала в зале предсмертные стоны. Потом раздался топот бегущих ног и звон оружия…

5. Двадцать красных гвоздей

В караульной на этаже Орла сидели двое воинов. Их небрежные позы вовсе не свидетельствовали о потере бдительности. Штурм бронзовых ворот мог начаться в любую минуту, но в течение многих лет ни одна из сторон не предприняла такой попытки.

— Чужеземцы — сильные союзники, — сказал один из воинов. — Думаю, что завтра Ольмек выступит на врага.

Он говорил, как солдат на настоящей большой войне. В маленьком мире Ксухотла любая горстка вооруженных людей считалась армией, которую предстояло завоевать.

Другой воин задумался.

— Допустим, с их помощью нам удастся покончить с ксоталанцами, — сказал он наконец. — А что потом, Ксатмек?

— Как это что? — удивился Ксатмек. — За каждого из них мы вобьем по гвоздю. Пленников сожжем, обдерем заживо или четвертуем.

— А потом? — настаивал первый. — Потом, когда их не будет? Странно даже както — не будет с кем сражаться… Всю свою жизнь я рубился с ксоталанцами и ненавидел их. Чем я буду жить, когда вражда окончится?

Ксатмек пожал плечами. Его собственные мысли никогда не устремлялись так далеко.

Вдруг оба услышали за воротами какойто шум.

— Ксатмек, к воротам! Я погляжу через Око…

Ксатмек с мечом в руках прильнул к воротам, напрягая слух, а его товарищ глянул в систему зеркал и увидел, что перед воротами полно людей! Мечи они держали в зубах, а уши заткнули пальцами. Один из них, с султаном из перьев, поднес к губам дудочку и, едва стражник закричал тревогу, начал играть.

Голос застыл в горле стражника, когда высокий, необыкновенный писк прошел сквозь металлические двери и коснулся его ушей. Ксатмек упал у ворот, словно парализованный и заслушался. Другой воин, находившийся подальше, почувствовал угрозу в этом дьявольском свисте. Высокие звуки, словно невидимые пальцы, вонзились в его мозг, наполняя его чемто чужим и безумным. Страшным усилием воли ему удалось сбросить чары и отчаянным голосом прокричать сигнал тревоги.

И тогда музыка изменилась, невыносимый свист стал резать барабанные перепонки. Ксатмек застонал от нестерпимой муки и последние остатки разума покинули его. Не помня себя, он разомкнул цепь, открыл ворота и с мечом в руках бросился в зал прежде, чем товарищ успел его остановить. Тотчас же в него вонзилась дюжина клинков, и по его окровавленному телу с рычанием пронеслась ватага ксоталанцев. Их торжествующий вопль наполнил залы и комнаты Техултли.

Стражник, оставшийся в живых, выставил копье и только тут сообразил, что враг в крепости! Острие его копья вонзилось в чейто живот, и больше он ничего не видел — удар сабли раскроил ему голову.

Крики и звон оружия разбудили Конана. Он вскочил с постели, схватил меч и, подбежав к двери, распахнул ее настежь. В коридор он вышел как раз в минуту, когда по нему мчался воин Техултли.

— Ксоталанцы! — рычал он. — Они в крепости!

Конан помчался по коридору и наткнулся на Валерию, которая выскочила из своей комнаты.

— Что творится, черт побери? — закричала она.

— Говорят, прорвались ксоталанцы, — сказал он. — И похоже, что это правда.

Втроем они ворвались в тронный зал и зрелище, которое открылось им, было самым кровавым из кошмаров. Около двадцати мужчин и женщин с изображениями белых черепов на груди схватились с людьми Техултли. Женщины обоих кланов бились наравне с мужчинами и пол в зале был усеян мертвыми телами.

Ольмек в одной набедренной повязке бился у подножия своего трона. Таскела прибежала из своих покоев с мечом в руке.

Ксатмек и его напарник были убиты, и поэтому никто не мог объяснить людям Техултли, каким образом враг ворвался в крепость. И тем более никто не мог объяснить причины этой безумной атаки.

Но потери ксоталанцев были большими, а положение более отчаянным, чем полагали их враги. Союзник, покрытый чешуей, был покалечен, Пылающий Череп убит, а один из четырех воинов перед смертью успел сообщить о двух белокожих рубаках, которые укрепили силы неприятеля. Этого было достаточно, чтобы привести их на грань отчаяния и бросить на врагов.

Люди Техултли оправились уже от первого шока, стоившего им нескольких жизней и яростно сражались, а стражники с нижних этажей изо всех сил спешили, чтобы вступить в бой.

Это была битва диких собак, слепая, безжалостная, до последнего вздоха. Все больше яркокрасных пятен расцветало на пурпурном полу. Трещали столы и кресла из слоновой кости, падали бархатные шторы и тоже окрашивались красным, Это была кровавая кульминация кровавого полувека и все это понимали.

Но исход битвы был предрешен. Люди Техултли, и так вдвое превышающие противника числом, воспрянули духом, когда в бой вступили их светлолицые союзники.

А они ворвались, словно ураган, ломающий молодой лес. Сила Конан превышала силу троих тлацитланцев и ни один из них не мог сравниться с ним в быстроте. В этой людской гуще он двигался с быстротой молнии и сеял смерть, словно волк в овечьем стаде, оставляя за собой груды искалеченных тел.

Рядом с ним с улыбкой на губах сражалась Валерия. Она превосходила силой обычного мужчину, но была много опасней. Меч в ее руке казался живым. Если Конан повергал своих противников тяжестью и силой удара, разбивая головы и выпуская кишки, то Валерия сначала ошеломляла врага своим несравненным искусством фехтования. То один, то другой воин падал с пробитой грудью, не успев даже замахнуться. Конан шел по залу подобно буре, сметающей все на пути, Валерия же казалась призраком. Она постоянно меняла позицию, рубила и колола, а все мечи, направленные в нее, пробивали воздух. Враги умирали, слыша ее издевательский смех.

Ни пол, ни состояние участников не имели значения в этом сумасшедшем бою. Еще до того, как Конан и Валерия ворвались в зал, пятеро ксоталанок уже лежали на полу, с перерезанными глотками. Когда ктонибудь опускался на пол, всегда наготове был кинжал для беззащитной шеи или нога, способная размозжить голову об пол.

От стены к стене, от двери к двери перекатывались волны беспощадного сражения. В конце концов на ногах остались только люди Техултли и двое белых наемников. Тупо и мертво глядели друг на друга оставшиеся в живых — жалкие обломки целого мира.

Они стояли, широко расставив ноги, их клинки были окрашены и выщерблены, кровь текла по их рукам, когда они смотрели друг на друга над телами изрубленных друзей и врагов. Не было ни сил, ни воздуха в груди, чтобы издать победный клич, поэтому из уст их вырвался только безумный звериный вой, подобный волчьему.

Конан схватил Валерию за руку и прижал к себе.

— У тебя рана на ноге, — буркнул он.

Она глянула вниз и только сейчас почувствовала боль. Должно быть, какойто умирающий воин успел вонзить кинжал.

— Ты сам в крови, как мясник, — засмеялась она.

— Со мной порядок. Ничего серьезного. А вот твою ногу надо перевязать.

Широкая грудь и борода Ольмека тоже были в крови. Глаза его горели, словно отблески пламени на черной воде.

— Мы победили! — самозабвенно кричал он. — Война окончена! Ксоталанские псы мертвы! О боги, хоть бы один выжил, чтобы содрать с него кожу! Но они и так хороши. Двадцать мертвых псов! Двадцать красных гвоздей в черном дереве колонны!

— Лучше займись ранеными, — отвернулся от него Конан. — Эй, девочка, дайка я погляжу твою ножку.

— Подожди! — она нетерпеливо оттолкнула его руку. Пламя борьбы все еще пылало в ее душе, — Вы уверены, что все лежат здесь? Что если на нас нападут с другой стороны?

— Они не стали бы разделять клан перед таким походом, — сказал Ольмек. Рассудок помаленьку возвращался к нему. Без своих пурпурных одежд он походил скорее на обезьянулюдоеда, чем на князя. — Клянусь головой, мы положили их всех. Их было меньше, чем я думал, и вело их отчаяние. Но каким образом они проникли в крепость?

К ним подошла Таскела, вытирая меч о бедро. В руке она держала предмет, найденный возле трупа вождя Ксоталанцев — того самого с султаном из перьев.

— Флейта безумия, — сказала она. — Один из воинов сказал мне, что Ксатмек открыл врагам ворота и бросился на них — воин сам это видел и даже слышал последние звуки этой мелодии, которая, как он сказал, заледенила его душу. Толькемек много рассказывал об этой флейте. Жители Ксухотла поклонялись ей, потом она лежала в гробнице какогото древнего мага. Какимто образом эти псы нашли ее и сумели использовать.

— Комуто нужно пойти в Ксоталан и убедиться, что никто не остался в живых, — сказал Конан. — Я и сам пойду, если найдется проводник.

Ольмек посмотрел на остатки своего народа. Выжило лишь два десятка, да и большинство из них лежали на полу. Таскела была единственной, кто вышел из боя без царапины, хотя она сражалась так же яростно, как все.

— Кто пойдет с Конаном в Ксоталан? — спросил Ольмек.

Приковылял Техотл. Рана на его бедре снова открылась, а на груди зияла свежая.

— Я пойду!

— Ты не пойдешь, — возразил Конан. — И ты не пойдешь, Валерия, а то у тебя нога начнет отниматься.

— Тогда пойду я, — сказал воин, перевязывавший себе руку.

— Хорошо, Янат. Ступай с киммерийцем. И ты тоже, Топал, — Ольмек указал на еще одного воина, который был лишь слегка оглушен. — Но сперва помогите поднять раненых на постели. Там их обиходят.

Все было сделано быстро. Когда склонились над женщиной с разбитой головой, борода Ольмека коснулась уха Топала. Конан заметил это, но виду не подал. Через минуту все трое покинули зал.

Проводники со всеми предосторожностями провели Конан через зал за воротами и через анфиладу комнат, залитых зеленым светом. Никого не встретили они, не услышали ни малейшего шума. Когда они подошли к Большому Залу, что пересекал город с севера на юг, то стали еще более осторожными: ведь они находились на вражеской земле. Но и следующие залы были пусты — до самых бронзовых ворот, похожих на Ворота Орла в Техултли. Ворота отворились неожиданно легко.

Со страхом смотрели воины Техултли на зеленый зал. Вот уже пятьдесят лет никто из их племени не попадал сюда иначе как пленник, обреченный на мучительную смерть. Не было горшей участи для жителя западной крепости, чем попасть в Ксоталан. Кошмар плена преследовал их с самого детства. Для Яната и Топала эти ворота были Вратами Ада.

Конан оттолкнул спутников и вступил в Ксоталан.

С опаской они двинулись за ним, поминутно озираясь. Но тишину нарушало лишь их собственное дыхание.

За воротами была такая же караульная, и ход из нее вел в такой же тронный зал, как у Ольмека. Конан вошел туда, глянул на ковры, диваны и шторы и стал внимательно прислушиваться. Ни звука. Комната была пуста. Он уже не верил, что в Ксухотле остался хоть один живой ксоталанец.

— Пошли, — сказал он и вошел в тронный зал.

Но далеко не ушел, потому что понял, что за ним следует один Янат. Конан обернулся и увидел, что Топал застыл в ужасе и вытянул руки, словно защищаясь от неведомой опасности.

— В чем дело?

Тут он и сам увидел, в чем дело, и мурашки пробежали по его могучей спине.

Чудовищная голова поднималась над диваном, змеиная голова, большая, как у крокодила. Над нижней челюстью нависали огромные зубы, но было в этой голове чтото беспомощное. Конан глянул за диван. Там лежала змея — огромнее ее он не встречал в своих странствиях… От нее пахло тлением и холодом земных глубин. На горле твари зияла огромная рана.

— Это Ползун! — прошептал Янат.

— Та самая скотина, которую я рубанул на лестнице, — сказал Конан. — Он гнал нас до Ворот Орла и у него еще хватило сил вернуться сюда, чтобы сдохнуть. Как ксоталанцы с ним управлялись?

— Они вызывали его из черных туннелей под катакомбами. Им ведомы были тайны, закрытые для нас.

— Ну, этот сдох, а если бы у них были другие, они непременно приволокли их с собой в Техултли. Вперед!

Они шли за ним по пятам.

— Если никого не найдем на этом этаже, спустимся вниз, — рассуждал Конан. — И перероем Ксоталан от подвала до чердака. Черт, что это такое?

Они вошли в тронный зал. Там был такой же яшмовый постамент и трон из слоновой кости. Не было только черной колонны… Здесь признавали другой символ вражды.

На стене за постаментом возвышались ряды каменных полок, и с этих полок на пришельцев смотрели остекленевшими глазами сотни прекрасно сохранившихся человеческих голов.

Топа бормотал ругательства, Янат же стоял недвижно и в глазах его снова появилось безумие. Конан поморщился — он знал, что разум людей племени Тлацитлан постоянно висит на волоске.

Вдруг Янат вытянул в сторону страшных трофеев дрожащий палец.

— Это голова моего брата! — зарычал он. — А вот младший брат моего отца! А за ним старший сын моей сестры!

Внезапно он заплакал. Глаза его были сухи, но из груди вырывались хриплые рыдания. Потом плач перешел в тонкий пискливый смех и наконец в невыносимый визг. Янат сошел с ума.

Конан положил руку ему на плечо, и это прикосновение словно бы выпустило безумие на волю. Янат завыл и крутнулся на месте, пытаясь достать Конана мечом. Киммериец парировал удар, а Топал попытался схватить Яната за руку. Безумец выскользнул из его рук и вонзил меч в тело товарища. Топал со стоном опустился на пол. Янат закружился в сумасшедшем танце, потом бросился к полкам и стал рубить их, скрежеща зубами.

Конан подскочил к нему сзади, желая обезоружить, но безумец обернулся и с воем бросился на него. Видя, что с дураком не справиться, Конан уступил ему дорогу и сзади нанес воину удар, перерубивший ключицу и грудь. Несчастный пал мертвым возле своей умирающей жертвы.

Конан склонился над Топалом и увидел, что тот делает последние вздохи. Не стоило и пытаться остановить кровь, хлеставшую из страшной раны.

— Плохи твои дела, Топал, — буркнул Конан. — Не надо ли передать чегонибудь твоим, а?

— Нагнись пониже, — просипел Топал, и Конан подчинился, но… секундой позже схватил его за руку: кинжал был направлен ему прямо в грудь.

— Клянусь Кромом! — сказал Конан. — И ты спятил?

— Так приказал Ольмек. — прошептал раненый. — Почему — не знаю. Когда мы укладывали раненых в постели, он шепнул мне, чтобы я убил тебя во время возвращения в Техултли…

И умер с именем своего клана на устах.

Конан глядел на него озадаченно. Или они все тут с ума посходили? Он пожал плечами и вышел за бронзовые ворота, оставив воинов Техултли под охраной сотен голов их сородичей.

На обратном пути ему не требовался проводник. Инстинкт вел его безошибочно. Но двигался он осторожно, внимательно осматривая любой темный угол. Не духов убитых ксоталанцев опасался варвар, а своих недавних союзников.

Он миновал Большой зал и перешел в комнаты на другой стороне, когда услышал что впереди ктото ползет, тяжко дыша и постанывая. Потом он увидел человека — тот действительно полз по пурпурным плитам, оставляя за собой кровавый след. Это был Техотл, и глаза его уже застилала мгла.

— Конан! — окликнул раненый. — Конан! Ольмек похитил девушку с золотыми волосами!

— Вот почему он приказал Топалу заколоть меня, — сообразил Конан, становясь на колени возле умирающего. — Этот Ольмек не такой уж сумасшедший, как кажется с первого взгляда!

Блуждающие пальцы Техотла впились в руку Конан. Он прожил жизнь в холодном, неприветливом, страшном мире, и благодарное чувство к пришельцам разбудило в нем искру настоящей человечности, которой так не хватало его сородичам, жившим лишь ненавистью и жестокостью.

— Я хотел воспрепятствовать этому… — пузырьки красной пены лопались на губах Техотла. — Но он ударил меня… Думал, что убил… Но я уполз… О Сет, я долго полз в собственной крови! Берегись, Конан! Ольмек может заманить тебя в ловушку! Убей его! Это зверь! Бери Валерию и беги! Леса не бойся. Ольмек и Таскела лгали, пугая драконами. Они давно истребили друг друга, остался только самый сильный. А если ты его убил, то больше бояться нечего. Ольмек почитал его за бога, приносил ему человеческие жертвы. Стариков и детей связывал и сбрасывал со стен. Торопись! Ольмек потащил Валери…

Техотл умер прежде, чем голова его коснулась пола.

Забыв об осторожности, Конан быстро направился в Техултли. На ходу он пересчитывал бывших союзников. Двадцать один, считая Ольмека остался после боя в тронном зале. С тех пор умерли трое… Что ж, Конан был наготове сейчас в одиночку перебить весь клан.

Но инстинкт был сильнее и велел взять себя в руки. Он вспомнил предостережение Техотла насчет ловушки. Очень возможно, что князь позаботился об этом на случай, если Топал не выполнит приказа. А коль скоро так, то киммериец наверняка будет возвращаться той же дорогой…

Конан поглядел в окно, за которым мерцали звезды. Они еще не начали бледнеть. Сколько событий за одну ночь!

Он свернул с дороги и по винтовой лестнице спустился этажом ниже. Он не знал, где находятся нужные ему двери, но был уверен, что найдет. Зато он понятия не имел, как справиться с засовами — наверняка ворота будут закрыты хотя бы в силу полувековой привычки.

Сжимая меч, он бесшумно двигался по темным и освещенным залам. Техултли был уже близко, когда варвара встревожил некий звук. Он без труда узнал его — так пробует кричать человек, у которого заткнут рот. Источник звука был гдето слева. В этой мертвой тишине любой писк разносился далеко.

Он пошел на повторяющиеся крики и увидел сквозь приоткрытую дверь поразительное зрелище. На полу комнаты была установлена железная конструкция, напоминающая пыточное колесо. На колесе был распят человек великанского сложения, голова его лежала на подставке, утыканной стальными шипами. Их острия были окрашены кровью из проколотой кожи. На голове было чтото вроде уздечки — впрочем, ее кожаные ремни не защищали от шипов. Эта уздечка была тонкой цепью соединена с устройством, поддерживающим огромный железный шар, висящий над волосатой грудью пленника. Пока несчастный лежал недвижно, шар висел на месте. Но стоило ему от нестерпимой боли приподнять голову, шар падал на несколько дюймов. В конце концов мышцы шеи откажутся поддерживать голову в таком неестественном положении, а боль от шипов станет окончательно невыносимой… Тогда шар раздавит его медленно и неотвратимо. Рот жертвы быт заткнут кляпом и большие черные глаза дико уставились на человека, стоящего в дверях в полном недоумении. Потому что на колесе был распят Ольмек, князь Техултли.

6. Глаза Таскелы

— Значит, для того, чтобы перевязать ногу, ты тащила меня в эту дальнюю комнату? — спросила Валерия. — Что, нельзя было это сделать в тронном зале?

Она сидела на ложе, вытянув перед собой раненую ногу, которую служанка только что перевязала полоской шелка. Возле Валерии лежал ее окровавленный меч.

Служанка выполняла свою работу чисто и тщательно, но аквилонке не нравились ни липкое прикосновение ее пальцев, ни выражение глаз.

— Других раненых также перенесли в другие комнаты, — выговор был мягкий, как у всех женщин Техултли. Но два часа назад Валерия видела, как эта же самая женщина пробила кинжалом сердце своей противницы и выцарапала глаза раненому ксоталанцу.

— Тела убитых будут снесены в катакомбы, — добавила она. — Иначе души умерших могут поселиться в комнатах.

— Ты веришь в это? — спросила Валерия.

— Я знаю, что дух Толькемека скитается по подземельям. Я сама видела его, когда молилась возле гробницы древней королевы. Это был старец с развевающейся белой бородой и глаза его светились в темноте. Я узнала его, это был Толькемек…

Голос ее снизился до шепота:

— Ольмек смеется над этим, но ято знаю точно! Говорят, что кости покойников обгладывают крысы. Нет, не крысы — это делают духи…

Тень упала на ложе, и женщина замолчала. Валерия проследила за ее взглядом и увидела Ольмека, который глядел на нее. Он уже смыл кровь с рук, лица и бороды, но одежды не сменил. От всей его фигуры веяло звериной силой.

Князь выразительно глянул на служанку, и она тотчас бесшумно выскользнула из комнаты. На прощание она одарила Валерию циничной понимающей улыбкой.

— Девочка свое дело знает, — сказал князь, подходя к ложу и склоняясь над раненой ногой. — Дайка я посмотрю…

С необычайной для своей комплекции проворностью он схватил меч и забросил его на середину комнаты. Потом обхватил Валерию своими могучими руками.

Но, как ни быстр он был, Валерия успела вынуть кинжал и направить его в горло Ольмека. На свое счастье он сумел перехватить ее руку. Она отбивалась кулаками, коленями, зубами и ногтями, изо всех сил своего крепкого тела, со всем своим боевым искусством, постигнутым за годы войн и странствий на суше и на море. Но все это было бессильно против его грубой мощи. Кинжал она сразу же выронила и внезапно поняла, что совершенно беспомощна. В первый раз в жизни она испугалась мужчины. На боль он, казалось, не реагировал; лишь однажды, когда ее зубы вонзились ему в кисть, князь ударил Валерию по лицу открытой ладонью.

Минуту спустя он покинул комнату, неся девушку на руках. Она уже не сопротивлялась, но глаза ее горели жаждой мести за оскорбление. Она и не кричала, потому что знала, что Конана поблизости нет и никто из Техултли не пойдет против своего владыки. Но и сам Ольмек, заметила она, постоянно озирался и прислушивался, словно бы опасаясь погони. И направлялся он не в тронный зал, а кудато вдоль по коридору. Она поняла, что князь чегото боится, и закричала во все горло.

Ольмек наградил ее пощечиной и ускорил шаг.

Но эхо далеко разнесло ее крик и Валерия сквозь слезы увидела, что вслед за ними ковыляет Техотл.

Ольмек с рычанием обернулся и обхватил девушку одной рукой, как ребенка.

— Ольмек! — закричал Техотл. — Неужели ты неблагодарный пес, коли решился на такое? Это женщина Конана! Она помогла нам победить ксоталанцеви…

Не говоря ни слова, Ольмек размахнулся свободной рукой и воин без памяти упал к его ногам. Князь нагнулся, поднял меч Техотла и вонзил бедняге в грудь, после чего продолжил свой путь. Он не видел, что изза шторы за ним следят женские глаза, что Техотл поднялся на ноги, шепча имя Конана.

Зайдя за поворот коридора, Ольмек побежал по винтовой лестнице из слоновой кос и. Они миновали несколько комнат и очутились в конце концов возле бронзовых ворот, очень похожих на Ворота Орла на верхнем этаже.

— Это один из ворот, ведущих в Техултли. Впервые за пятьдесят лет их никто не охраняет, ибо Ксоталан перестал существовать!

— Благодаря Конану и мне, скотина! — крикнула Валерия, содрогаясь от гнева и стыда. — Лживый пес! Конан оторвет тебе голову!

Ольмек даже не снизошел до того, чтобы сказать, что Конан зарезан по его приказу — настолько он был уверен в себе.

— Забудь о Конане, — грубо сказал он. — Ольмек — господин Ксухотла. Ксоталана больше нет. Война окончена. Теперь до конца жизни можно пить вино и наслаждаться любовью. Сначала выпьем!

Он опустился на сиденье из слоновой кости и силой усадил ее себе на колени. Не обращая внимания на ее проклятия, свободной рукой он потянулся к столу.

— Пей! — приказал он, поднося кубок к ее губам. Валерия мотала головой. Вино плескалось во все стороны, текло по ее обнаженной груди.

— Гостье не по вкусу твое вино, Ольмек, — раздался холодный саркастический голос.

Князь замер и в его глазах появился испуг. Он медленно обернулся и увидел Таскелу.

Гордая душа Валерии подверглась в эту ночь тяжкому испытанию. Совсем недавно она узнала страх перед мужчиной. Сейчас она поняла, что боится этой женщины еще сильнее.

Ольмек был неподвижен, только лицо его стало серым. Таскела вынула изза спины руку — в ней был золотой флакон.

— Боюсь, что Валерии не понравится твое вино, Ольмек, — сказала княгиня. — Поэтому я принесла свое. То самое, что было со мной на озере Зуад — ты понял, Ольмек?

Лоб гиганта мгновенно вспотел. Мышцы его ослабли, и Валерия без труда освободилась. Разум приказывал ей бежать из комнаты, но некая сила заставила остаться и наблюдать за всем, что будет происходить.

Таскела подошла к князю, соблазнительно качая бедрами. Голос ее был певуч и нежен, но глаза горели прежним огнем. Тонкие пальцы гладили бороду мужчины.

— Ты любишь только себя, Ольмек, — нараспев сказала она. — Ты хотел оставить нашу прекрасную гостью только для себя, хотя знал, что она моя. И это еще не главная твоя вина, Ольмек.

Казалось, прекрасная маска спала с ее лица: глаза дико блеснули, лицо исказилось гримасой, пальцы, впившись в бороду, с силой вырвали добрую пригоршню волос. Но эта демонстрация нечеловеческой силы была еще не самым страшным.

Ольмек вскочил и зарычал как медведь, колотя кулаками по столу:

— Шлюха! Ведьма! Дьяволица! Техултли следовало убить тебя еще пятьдесят лет назад! Сгинь! Слишком долго я тебя терпел. Белая девушка моя! Убирайся отсюда, не то зарежу!

Княгиня расхохоталась и швырнула ему в лицо окровавленный клок бороды. Смех ее был безжалостен, словно звон стали.

— Когдато ты говорил подругому, Ольмек. Когда ты был молод, я слышала от тебя признания в любви. Да, много лет назад ты был моим возлюбленным и спал в моих объятиях под цветком черного лотоса. И с тех пор в моих руках цепь, и на этой цепи — ты, раб! Ты знаешь, что не в состоянии противиться мне. Ты знаешь, что мне достаточно поглядеть тебе в глаза тем взглядом, которому меня обучил стигийский жрец, и вся твоя воля улетучится. Помнишь ту ночь под черным лотосом? Цветок раскачивался, хотя колыхал его не земной ветер. Чувствуешь снова тот аромат, что окутал тебя и сделал моим рабом? Бороться со мной бесполезно. Ты до сих пор в моей власти, как в ту ночь, Ольмек, князь Ксухотла, и пребудешь в моей власти до конца жизни!

Голос ее снизился до шепота и походил сейчас на журчание родника во мраке. Она склонилась над князем, развела пальцы и коснулась его могучей груди. Глаза Ольмека затуманились, руки бессильно обвисли.

С безжалостной улыбкой Таскела поднесла золотой флакон к губам князя.

— Пей!

Он, не раздумывая, подчинился. И сейчас же туман в его глазах сменился пониманием и ужасом. Он открыл рот, но не издал ни звука. Спустя минуту он упал.

Это вывело Валерию из оцепенения. Она бросилась к двери, но Таскела опередила ее воистину тигриным прыжком. Валерия ударила ее кулаком — такой удар свалил бы с ног любого мужчину. Но Таскела сумела плавно уклониться и схватила ее за руку. Потом она перехватила и левую руку аквилонки и легко связала ее запястья шелковым шнурком.

И тогда Валерия поняла, что ее стыд изза поражения в схватке с Ольмеком ничто в сравнении с теперешним. Женщин она презирала — и вот нашлась же такая, которая делает с ней, что хочет! Она не сопротивлялась, когда Таскела усадила ее на кресло и привязала к нему, протянув шнур между колен.

Равнодушно переступив через тело князя, Таскела подошла к бронзовым воротам и открыла их. За створками был коридор.

— Дорога эта, — в первый раз обратилась она к Валерии, — ведет в комнату, которая служила когдато камерой пыток. Когда мы отступали в западную часть города, то большинство инструментов забрали с собой, но одно устройство пришлось оставить — оно было слишком тяжелым и громоздким. А сейчас, думаю, оно пригодится как нельзя лучше.

Ольмек все понял и в глазах его блеснул ужас. Таскела приблизилась и схватила его за волосы:

— Ты какоето время будешь неподвижен. Но ты будешь слышать, думать и чувствовать — о да, ты все будешь чувствовать.

И пошла к дверям, легко увлекая за собой могучее тяжкое тело — у Валерии чуть глаза на лоб не вылезли. Княгиня скрылась в коридоре и через некоторое время послышался лязг железа.

Валерия пробормотала проклятье и попыталась освободиться. Тщетно — шнур был слишком прочным.

Таскела вернулась одна, а из камеры пыток донесся придушенный стон. Двери она притворила, а засов не задвинула — привычки были не свойственны ей, как и другие человеческие черты.

Валерия в оцепенении глядела на женщину, в чьих руках — она прекрасно это понимала — была ее судьба.

Таскела поглядела ей в глаза.

— Великая честь ожидает тебя, — сказала она. — Ты избрана, чтобы вернуть Таскеле юность. Ты удивлена? Да, я знаю, что выгляжу молодо, но по жилам моим распространяется леденящий холод старости — я пережила это уже тысячу раз. Я стара, я так стара, что не помню своего детства. Но некогда я была юной девушкой и меня любил жрец из Стигии. Он подарил мне секрет вечной молодости и бессмертия. Потом он умер — должно быть, от яда. Я жила в своем дворце над озером Зуад, и годы пролетали мимо меня. Потом меня возжелал король Стигии и народ поднял бунт — вот мы и попали в эти края. Ольмек называет меня княгиней, но во мне нет царственной крови. Я выше, чем королева — я Таскела, и твоя цветущая молодость вернет мне мою!

У Валерии язык отнялся. За всем этим таилась какаято жуткая загадка

— самая страшная из всех, с которыми она сталкивалась до сих пор.

Колдунья развязала аквилонку и подняла ее на ноги. Но не страх перед силой, заключенной в руках княгини, превратил Валерию в безвольную куклу.

Это сделали горящие, колдовские, зловещие глаза Таскелы.

7. Тот, кто приходит из тьмы

— Чтоб я кушита вот так увидел!

Конан с любопытством глядел на человека, привязанного к железному колесу.

— Какого черта ты делаешь на этой штуке?

Мычание было ему ответом. Тогда Конан вырвал кляп изо рта узника и тот закричал от страха, потому что железный шар упал вниз и почти коснулся его широкой груди.

— Осторожней, во имя Сета! — простонал Ольмек.

— С чего бы это? — спросил Конан. — Или ты думаешь, что твоя судьба меня интересует? Было бы у меня время, я бы посидел и посмотрел, как этот кусок железа выдавит из тебя кишки. Но я тороплюсь. Где Валерия?

— Освободи меня! — просил Ольмек. — Я все скажу!

— Сперва скажи.

— Ни за что! — князь стиснул массивные челюсти.

— Хорошо, — сказал Конан и уселся на ближайшую скамью. — Я сам ее найду после того, как тебя придавит. Думаю, что дело пойдет быстрее, если я мечом прочищу тебе ухо, — добавил он и протянул оружие к голове Ольмека.

— Подожди! — слова посыпались из князя как зерно из мешка. — Таскела похитила ее у меня. Я всегда был только игрушкой в ее руках…

— Таскела? — Конан сплюнул. — Эта жалкая…

— Нетнет! — прохрипел Ольмек. — Дело хуже, чем ты думаешь. Таскела очень старая — ей много сотен лет. Она продлевает свою жизнь и возвращает молодость, принося в жертву красивых молодых женщин. Вот почему их так мало в нашем роду. Она вытянет из Валерии жизненную силу и вновь расцветает…

— Ворота заперты? — спросил Конан, пробуя большим пальцем остроту меча.

— Да! Но я знаю, как пройти в Техултли. Эта дорога известна лишь мне и Таскеле, но она думает, что я беспомощен, а тебя нет в живых. Освободи меня, и, клянусь, я помогу тебе освободить Валерию. Без моей помощи тебе не справиться, даже если бы ты пыткой вырвал у меня все секреты, то не сумел бы ими воспользоваться. Освободи меня! Мы подберемся к Таскеле и убьем ее раньше, чем она успеет напустить свои чары. Довольно будет и ножа в спину. Я бы сам давно это сделал, но боялся, что без ее помощи ксоталанцы нас одолеют. И ей нужна была моя помощь, потому что она и позволила мне жить. Теперь один из нас должен умереть. Клянусь, расправимся с ведьмой, и вы с Валерией уйдете от нас с миром. Народ подчинится мне, когда не станет Таскелы.

Конан нагнулся и перерезал путы, удерживающие князя. Тот осторожно выскользнул изпод огромного шара и встал на ноги, мотая головой, словно бык и осыпая всех проклятиями. Оба они, встав плечом к плечу, были олицетворенной мужественностью. Ольмек был так де высок, как Конан, и даже более массивен, но было в нем все же чтото звериное, отталкивающее и киммериец рядом с ним выглядел куда как благородно.

Конана можно было причислить к цвету человечества, Ольмека — к цвету его первобытной побочной ветви.

— Веди! — приказал Конан. — И все время держись впереди меня: веры тебе не больше чем быку, которого тянут за хвост.

И Ольмек пошел, расчесывая пятерней свою спутанную бороду. Он был уверен, что Таскела закрыла ворота, поэтому и направился в одну из комнат на границе Техултли.

— Тайне этой полвека, — говорил он на ходу. — Наш клан не знал ее, а ксоталанцы тем более. Этот тайный ход сделал сам Техултли, а рабов, помогавших ему, убил. Он опасался, что любовь Таскелы легко может перейти в ненависть и она однажды закроет перед ним ворота. Но Таскела открыла тайный ход и заперла его, когда вождь бежал после неудачной вылазки. Ксоталанцы схватили его и казнили. А я узнал об этом, потому что следил за ней.

Он надавил золотое украшение на стене и одна из плит упала, открыв идущие вверх ступени.

— Лестница эта устроена прямо в стене, — говорил Ольмек, — Она ведет в башню на крыше, а оттуда винтовые лестницы спускаются в разные залы. Поспешим!

— Только после тебя, дружище! — ответил Конан весело и взмахнул мечом. Ольмек пожал плечами и стал подниматься, Конан отстал на полшага.

Они все поднимались, и киммериец понял — уровень верхнего этажа пройден. Оба оказались в цилиндрической башне. Через большие окна были видны другие купола и башенки Ксухотла.

Ольмек не тратил время на пейзаж за окнами, начал спускаться по одной из лестниц, которая через несколько шагов пересекалась узким длинным коридором. Коридор тоже кончался идущими вниз ступенями. Князь остановился.

Откудато слышался приглушенный женский стон, полный страха, гнева и стыда. Конан узнал голос Валерии.

Как же велика должна была быть опасность, если даже отважная Валерия заголосила? Конан позабыл про Ольмека, обогнал его и помчался вниз. Но инстинкт приказал ему обернуться как раз в тот момент, когда Ольмек поднял свой громадный кулак. Удар должен был прийтись в основание черепа, но задел только шею. У обычного человека наверняка переломился бы позвоночник, но Конан только крякнул. Он уронил меч, бесполезный на таком расстоянии, схватил Ольмека за руку и дернул на себя. Они покатились по лестнице и еще не остановились, когда железные пальцы киммерийца нашли бычью шею врага и сомкнулись на ней.

Шея и плечо варвара онемели от удара, но это не сказалось на его боевых качествах. Он вцепился в шею Ольмека, как лев в загривок носорога и не обращал внимания на удары о ступеньки. Они с маху врезались в дверь из слоновой кости и разнесли ее на кусочки. Ольмек уже был к этому времени мертв — Конан свернул ему шею.

Киммериец поднялся, стряхнул с себя обломки двери и протер глаза.

Он находился в тронном зале. Кроме него, там было десятка полтора людей, но первой он увидел Валерию. Причудливый черный жертвенник стоял перед яшмовым постаментом, вокруг него были расставлены семь свечей черного воска в золотых подсвечниках. Кольца густого зеленого дыма поднимались к потолку.

На черном камне жертвенника белело обнаженное тело Валерии. Она не была связана и лежала, запрокинув руки за голову. Сильный молодой воин держал ее руки в изголовье жертвенника. С противоположной стороны за ноги жертвы ухватилась женщина. Валерия не могла даже пошевелиться.

Одиннадцать остальных из клана Техултли стояли на коленях, образовав полукруг и жадными глазами глядели на происходящее. На троне из слоновой кости развалилась Таскела. Из ваз, наполненных курящимися благовониями, струился дым.

На грохот развалившейся двери никто не обратил внимания. Коленопреклоненные мужчины и женщины посмотрели без всякого выражения на останки своего князя и на его убийцу, и снова уставились на жертвенник.

Таскела испытующе глянула на киммерийца и снова раскинулась на троне, издевательски хохоча.

— Ведунья! — в глазах Конана появилась жажда убийства. Он двинулся к ней и кулаки его превратились в кувалды. При первом же шаге в его ногу вонзились стальные зубья. Только крепкие мышцы икр спасли кость. И он увидел углубления в полу где поджидали его другие капканы.

— Глупец! — фыркнула Таскела. — Неужели же я не предусмотрела бы твоего возвращения? Возле всякой двери тебя ждала такая же ловушка. Стой и смотри, какая судьба предназначена твоей прекрасной подруге. Потом займемся тобой.

Конан машинально потянулся к мечу, но нашел лишь пустые ножны. Меч он обронил там, на лестнице, тесак еще раньше, в пасти дракона. Боль от стальных зубьев была и вполовину не так сильна, как сознание беспомощности. Мечом он бы отрубил себе ногу и дополз до Таскелы. Валерия глядела на него с безмолвной мольбой, и гнев заполонил душу варвара.

Он опустился на колено и попытался разжать страшные челюсти. Кровь брызнула изпод ногтей, но пружина не уступала ни на йоту.

Таскела не обращала внимания на старания киммерийца. Обведя взглядом своих подданных, она спросила:

— Где Ксатмек, Янат и Тахик?

— Они не вернулись из катакомб, княгиня, — ответил один из воинов. — Они вместе со всеми переносили туда тела и не вернулись. Наверное, их похитил дух Толькемека.

— Замолчи, болван! Это всего лишь легенды!

Она сошла с возвышения, поигрывая узким стилетом с золотой рукоятью. Глаза ее горели пламенем, неведомым и преисподней.

— Твоя жизнь вернет мне молодость, о дева с белой кожей. Я коснусь своими губами твоих и медленно — о, как медленно! — буду вонзать острие в твое сердце. И жизнь твоя, покидая холодеющее тело, перейдет в меня и сделает меня юной и бессмертной!

Не торопясь, как удав перед кроликом, она стала склоняться над жертвой. Недвижная девушка с ужасом смотрела, как приближаются к ней окутанные клубами дыма глаза, подобные двум черным лунам.

Коленопреклоненные люди взялись за руки и затаили дыхание, ожидая кровавой развязки. Единственным звуком был хрип Конана, все еще боровшегося с капканом.

Все глаза были устремлены на жертвенник и тело, распростертое на нем. Казалось, даже гром не властен был нарушить этот обряд. А нарушил его негромкий голос — негромкий, но такой, от которого волосы встают дыбом.

Все обернулись… Обернулись и увидели.

Кошмарная фигура стояла в двери слева от постамента. Это был старик со спутанными белыми волосами и косматой седой бородой. Лохмотья едва прикрывали его тощее тело, оставляя открытыми руки иного неестественной формы. Да и кожа его не походила на человеческую — она была чешуйчатой, словно ее обладатель долгое время жил в условиях, противоположных тем, в которых существуют люди. И совсем уже не было ничего человеческого в глазах — то были большие фосфоресцирующие круги, не выражавшие никаких чувств.

Вместо членораздельных слов из высохшего рта раздавался только пронзительный писк.

— Толькемек! — прошептала Таскела, а остальные замерли в суеверном страхе. — Значит, это не сказка! Клянусь Сетом, он двенадцать лет прожил во мраке! Двенадцать лет среди скелетов! Представляю, чем он питался, сумасшедший калека, погруженный в вечную ночь! Теперь понятно, почему трое наших не вернулись из катакомб и не вернутся никогда. Но почему он так долго выжидал? Что он искал в подземельях? Какоенибудь таинственное оружие? Нашел ли он его?

Единственным ответом Толькемека был все тот же отвратительный писк. Одним длинным прыжком он миновал все капканы и очутился в зале. Было ли это случайностью или он помнил обо всех ловушках Ксухотла? Он не был безумным в обычном человеческом смысле. Он слишком долго жил один, чтобы остаться человеком. И только одно соединяло его с людьми — ненависть. Она помогла ему выжить в черных коридорах.

— Да, он искал и нашел! — Таскела отступила на шаг. — А, ты все помнишь? После стольких лет во тьме?

В тощей руке Толькемека дрожала причудливая палка яшмового оттенка, заканчивающаяся светящейся шишкой вроде плода граната. Он вытянул палку перед собой, словно копье, и княгиня отскочила в сторону, а из шишки вырвался алый луч. Он не коснулся Таскелы, зато угодил между лопаток той, что держала за ноги Валерию.

Раздался громкий щелчок, огненный луч вышел из груди несчастной и рассыпался голубыми искрами на камне жертвенника. Женщина упала в бок и стала корчиться и усыхать, как мумия.

Воин, удерживающий руки Валерии, погиб вторым. Она сползла с жертвенника и на четвереньках побежала к стене. Воин тоже пытался убежать, но Толькемек с необыкновенным для его возраста проворством переменил позицию и бедняга оказался между ним и жертвенником. Снова брызнул огненный луч, и человек рухнул на пол, и голубые искры посыпались из камня.

Потом началась бойня. Крича от ужаса, люди метались по залу, натыкались друг на друга, спотыкались и падали. А посреди этого хаоса плясал и кружился Толькемек, сеющий смерть. Никому не удалось бежать через двери, потому что они были окованы металлом и это, видимо, было необходимым условием действия дьявольской силы, вылетавшей из «волшебной палочки», которой размахивал старик.

Те, кто оказывался между ним, дверями или жертвенником, гибли тотчас же. Толькемек не выбирал себе жертв, махал своей палкой туда и сюда и его писк был громче всех воплей. Один из воинов в отчаянии замахнулся на старика кинжалом, но так и не успел нанести удар. Остальные даже не помышляли о бегстве или обороне.

И вот пали все люди Техултли, кроме Таскелы. Княгиня подбежала к Конану и Валерии, которая спряталась за его широкую спину, и, наклонившись, коснулась пола в известной ей точке. Стальные челюсти тотчас же разжались, освободив окровавленную ногу, и скрылись в углублении.

— Убей его, если сможешь! — она вложила в руку варвара тяжелый кинжал. — Моя магия здесь бессильна!

Конан не чувствовал боли. Толькемек старался подгадать, чтобы киммериец оказался между ним и дверью или жертвенником, но варвар всякий раз ускользал, выбирая время для удара. Женщины смотрели, затаив дыхание.

Толькемек уже не прыгал, понимая, что перед ним противник более грозный, чем те, что умирали с воплями. Первобытный блеск варварских глаз был не менее страшен, чем фосфорическое свечение старца. Они кружили и кружили; один менял позицию, и другой немедленно делал то же самое, словно их соединяла невидимая нить. Но с каждым разом Конан подходил все ближе к противнику. Он уже приготовился к прыжку, но тут раздался предостерегающий крик Валерии. На какоето мгновение киммериец оказался между старцем и дверью. Огненный луч обжег бок Конана, который успел отскочить в сторону и метнуть нож. Старый Толькемек упал на плиты, рукоятка ножа дрожала в его груди.

Таскела прыгнула — но не к варвару, а к Палке, что валялась на полу и пульсировала, как живое сердце. И Валерия прыгнула, вооруженная отнятым у мертвеца кинжалом. Лезвие, направленное крепкой рукой аквилонки, вонзилось в спину княгини Техултли и вышло из груди. Таскела вскрикнула и умерла.

Конан и Валерия стояли над безжизненным телом и смотрели друг на друга.

— Вот теперь война действительно кончилась! — заметил Конан. — Ну и ночка выдалась. Где эти ребята хранят жратву? Я голоден, как волк.

— Нужно тебе ногу перевязать, — Валерия оторвала кусок шелковой шторы, обернула его вокруг пояса и нащипала корпии; потом тщательно обработала рану Конана и крепко забинтовала.

— Ладно, поголодаем, — сказал он. — Идем отсюда. За стенами этого дьявольского города начинается настоящий мир. Хватит с нас Ксухотла. Эти выродки перебили друг друга — ну и прекрасно. Не нужны мне их проклятые сокровища. Они еще, чего доброго, заколдованные.

— Да, в мире еще много честной добычи для тебя и для меня, — сказала Валерия и потянулась всем своим прекрасным телом.

Давешний блеск снова появился в глазах Конана, и на этот раз аквилонка уже не хваталась за меч.

— Далека дорога до побережья, — ласково сказала она, прервав поцелуй.

— Неужели? — рассмеялся он. — Разве есть для нас с тобой преграды? Да в стигийских портах еще не откроется торговый сезон, как мы уже будем стоять на палубе. И тогда мы покажем всему миру, что такое настоящий грабеж!

По ту сторону черной реки

Валерия осталась лишь эпизодом в жизни Конана, как и все остальные женщины, кроме той, которой он сделал королевой Аквилонии. Одинокий варвар странствовал по свету и вернулся, наконец, в родную Киммерию. Там дошла до него весть, что аквилонцы, которых горький урок крепости Венариум ничему не научил, опять расширяет свои владения к западу, вторгаясь в леса, населенные племенами пиктов, или, как их называли, Пиктийские Дебри. Значит, впереди снова было кровопролитие и много работы для таких искусных воинов, как Конан.

1. Конан теряет топор

На лесной тропе стояла такая тишина, что даже мягкие сапоги, казалось, поднимают немыслимый шум. Именно так думал одинокий странник и двигался с осторожностью, которая необходима всякому, кто переправился через Громову Реку.

Был этот юноша среднего роста с открытым лицом и коротко остриженными каштановыми волосами – на голове не было ни шляпы, ни, тем более, шлема. Одет он был по обычаю здешних мест в шерстяную тунику, перетянутую поясом, короткие кожаные штаны и сапоги до колен. Из правого голенища торчала рукоять ножа, на широком поясе висели короткий тяжелый меч и кожаная сумка. Без всякого страха углублялся он в зеленую чащу. Сложен он был, несмотря на высокий рост, крепко.

Он шагал беззаботно, хотя последние хижины поселенцев остались далеко позади и каждый шаг приближал его к той чудовищной опасности, которая тенью нависла над древними дебрями. Шума он поднимал немного, но был уверен, что наверняка засекут любой треск чуткие уши в предательской зелени. Так что беззаботность его была показной, он внимательно приглядывался и прислушивался ко всему, особенно прислушивался, так как видимость вокруг была не более чем на два шага.

Какоето чутье приказало ему остановиться и положить руку на рукоятку меча. Он встал как вкопанный посреди тропы и стал соображать, что за звук он уловил да и был ли этот звук. Тишина была полной – не верещали белки, не пели птицы. Потом взгляд его упал на густые заросли в нескольких шагах перед ним. Никакого ветра не было в помине, а одна из веток явственно колыхалась. Волосы поднялись на голове путника и он не мог ни на что решиться – ведь любое движение притянет к нему летящую из зелени смерть.

В чаще послышался звук тяжелого удара, заросли закачались и оттуда вертикально вверх взлетела стрела. Прыгая в укрытие, путник видел ее полет.

Притаившись за толстым стволом дерева с мечом в дрожащей руке, он увидел, что на дорожку, раздвигая кусты, выходит высокий человек.

На чужаке были такие же высокие сапоги и короткие штаны, только не кожаные, а шелковые. Вместо туники на нем была кольчуга из вороненой стали, голову защищал шлем. Не рыцарский шлем с султаном – его украшали бычьи рога. Таких вещей не куют кузнецы в цивилизованных странах.

Да хозяин шлема и не походил на цивилизованного человека. Его темное, иссеченное шрамами лицо с горящими голубыми глазами вполне соответствовало этим первобытным лесам.

Огромный меч в руке человека был в крови.

– Вылезай! – крикнул он, и выговор показался путнику незнакомым. – Опасность миновала. Этот пес был один. Вылезай!

Опасливо покинул путник укрытие и поглядел на незнакомца. По сравнению с ним он чувствовал себя слабым и ничтожным.

Двигался незнакомец скользящей походкой пантеры – да, не к миру горожан или поселенцев принадлежал он, и даже в этих диких краях казался чужим.

Великан пошел назад и снова раздвинул кусты. Путник сделал несколько шагов за ним и заглянул в заросли. Там лежал человек – коренастый, смуглый, сильный. Всю одежду его составляли набедренная повязка, ожерелье из человеческих зубов и массивный наплечник. За поясом убитого был короткий меч, а правая рука все еще сжимала тяжелый черный лук. Волосы у него были длинные и кучерявые, о лице же нельзя было судить – это было сплошное месиво из крови и мозга. Голова была прорублена до зубов.

– Клянусь богами, это пикт! – воскликнул юноша.

– Тебя это удивляет?

– Ну, в Велитриуме и у поселенцев мне говорил, что эти дьяволы время от времени пробираются через границу, но никак я не ожидал его увидеть в этих местах.

– Черная река всего в четырех милях к востоку, – наставительно сказал незнакомец. – А мне случалось убивать их и всего в миле от Велитриума. Ни один поселенец между Громовой Рекой и фортом Тускелан не может чувствовать себя в безопасности. На след этого пса я напал поутру в трех милях от форта и с тех пор шел за ним. А догнал уже тогда, когда он целился в тебя. Еще немного, и в преисподней появился бы новый посетитель. Но я испортил ему выстрел.

Путник глядел на него широко открытыми глазами: этот человек выследил лесного дьявола, незаметно подкрался к нему и убил! Такое искусство было невероятным даже для Конайохары, славной своими следопытами.

– Ты из гарнизона форта? – спросил он.

– Я не служу в солдатах. Жалованье и права у меня как у пограничного офицера, но я занимаюсь в дебрях своим делом. Валанн знает, что здесь от меня больше толку.

Ногой он затолкал тело поглубже в кусты и пошел по тропинке. Путник поспешил за ним.

– Зовут меня Бальт, – представился он. – Ночь я ночевал в Велитриуме. Я еще не решил – то ли взять земельный надел, то ли пойти в солдаты.

– Лучшие земли у Громовой Реки уже разобрали, – сказал огромный воин. – Много хорошей земли между ручьем Скальпов, который ты уже прошел, и фортом, но чертовски близко к реке. Пикты переплывают через нее, чтобы поджигать и убивать – вот как наш. И всегда ходят поодиночке. Но в один прекрасный день они попытаются изгнать из Конайохары всех поселенцев. И, боюсь, это им удастся. Даже наверняка. Потому что все эти поселения – безумная затея. К востоку от Боссонского пограничья тоже полно доброй земли. Если бы аквилонцы урезали владения тамошних баронов да засеяли их охотничьи угодья пшеницей, то не надо было бы ни границу переходить, ни с пиктами связываться.

– Странные речи для человека на службе губернатора Конайохары, – заметил Бальт.

– Это для меня звук пустой. Я наемник и продаю свой меч тому, кто больше платит. Я сроду хлеба не сеял и сеять не собираюсь, покуда существует тот урожай, который пожинают мечом. Но вы, гиборийцы, забрались так далеко, что дальше некуда. Вы перешли границу, спалили несколько деревень, выбили отсюда пару племен и провели рубеж по Черной Реке. Но я сомневаюсь, что вы и это сохраните, а не то что продвинетесь на запад. Глупый ваш король не понимает здешней жизни. Нет подкреплений – не хватит и поселенцев, чтобы отбить многочисленный набег изза реки.

– Но пикты разделены на небольшие кланы, – сказал Бальт. – Они никогда не объединятся. А любой клан мы уничтожим.

– И даже три или целых четыре, – согласился великан. – Но рано или поздно появится человек, который объединит тридцать или сорок кланов, так было в Киммерии, когда жители Гандера вздумали передвинуть границу на север. Они хотели заселить южные области Киммерии. Уничтожили несколько деревень и построили крепость Венариум. Остальное тебе известно.

– Известно, – с горечью сказал Бальт. Воспоминание об этом сокрушительном поражении было черным пятном в истории гордого и воинственного народа. – Мой дядя был там, когда киммерийцы прорвали оборону. Считанные единицы из наших остались в живых. Я не раз слушал его рассказы. Варвары хлынули с гор и штурмовали Венариум с неудержимой яростью. Вырезали всех – мужчин, женщин, детей. И до сих пор на том месте лишь груда камней. Больше аквилонцы не пытались захватить Киммерию. Но ты говорил о Венариуме со знанием дела – ты что, был там?

– Был, – проворчал воин. – Был одним из тех, кто первым взобрался на стены. Я еще пятнадцатого снега не увидел, а имя мое звучало на советах стариков.

Бальт отшатнулся от него и смотрел в изумлении. Рядом с ним спокойно шел один из тех самых визжащих кровожадных дьяволов, что в давние дни падали со стен Венариума, чтобы залить его потоками крови...

– Так ты варвар... – вырвалось у Бальта.

Великан не обиделся и кивнул.

– Меня называют Конанкиммериец.

– Я слышал о тебе! – взволнованно воскликнул Бальт. Ничего удивительного, что пикт проиграл в этой игре, ибо киммерийцы были такими же варварами, только еще более опасными. Конан, несомненно, провел много лет среди цивилизованных людей, но это не повредило его древним инстинктам. Бальт надивиться не мог его кошачьей походке и умению двигаться бесшумно. Даже звенья кольчуги не звенели, потому что были смазаны маслом. В самой густой и запутанной чащобе Конан сумел бы пройти так же беззвучно, как давешний пикт.

– Ты не из Гандера? – это было скорее утверждение, чем вопрос.

– Я из Таурана.

– Встречал воинов из Таурана, они неплохие в лесу. Но боссонцы слишком долго прикрывали вас, аквилонцев, от диких людей леса. Закалка вам нужна.

И действительно, боссонское пограничье с его укрепленными селениями, где жили отчаянной храбрости стрелки, долго было для Аквилонии надежной крепостной стеной от варваров. Сейчас в поселениях за Громовой Рекой, росло поколение лесных людей, способных противостоять варварам, но таких пока было немного. Большинство жителей границы составляли такие, как Бальт – земледельцы, а не следопыты.

Солнце уже скрылось за вершинами деревьев. Тени на тропе становились все длиннее.

– Не успеем мы в форт до темноты, – спокойно сказал Конан. И вдруг добавил: – Слушай!

Он стоял с мечом в руке, пригнувшийся, готовый в любую минуту прыгнуть и нанести удар. Бальт услыхал дикий визг, оборвавшийся на самой высокой ноте – крик человека либо смертельно испуганного, либо умирающего.

Конан сорвался с места и помчался по тропе, с каждым шагом отдаляясь от своего спутника, хотя тот также бежал изо всех сил. В Тауране Бальт слыл неплохим бегуном, но варвар опередил его без всяких усилий. Но юноша забыл об этом, потому что уши ему пронзил самый страшный крик, который ему пришлось слышать в жизни. Но на этот раз кричал не человек: то было какоето ликующее сатанинское мяуканье, торжество нелюди, убившей человека, и эхо этого крика прокатилась гдето в мрачных безднах за пределами людского понимания.

В ужасе Бальт чуть не споткнулся, но Конан продолжал все также бежать и скрылся за поворотом тропы; Бальт, чтобы не остаться один на один с этим кошмарным воплем, в панике помчался за ним.

И... едва не налетел на киммерийца, который стоял над безжизненным телом. Но Конан глядел вовсе не на мертвеца, лежащего в кровавой грязи – он внимательно осматривал заросли по обе стороны тропы.

Убитый – невысокий полный человек – был в дорогих узорных сапогах и, несмотря на жару, в подбитой горностаем тунике. Его широкое бледное лицо сохраняло выражение ужаса, а толстая шея словно бритвой была перерезана от уха до уха. Короткий меч находился в ножнах – значит, нападение было внезапным.

– Пикты? – прошептал Бальт и тоже начал смотреть по сторонам.

– Нет, лесной черт. Это уже пятый, клянусь Кромом!

– Что ты имеешь в виду?

– Ты слышал когданибудь о пиктийском колдуне по имени Зогар Заг?

– Никогда не слышал.

– Он живет в Гвавели, ближайшей деревне за рекой. Месяца три назад он похитил несколько навьюченных мулов из каравана, что направлялся в форт как раз по этой тропе. Наверное, одурманил чемнибудь погонщиков. Мулы принадлежали, – Конан тронул тело носком сапога, – вот этому Тиберию, купцу из Велитриума. Везли мулы бочонки с пивом, и старый Зогар, вместо того, чтобы скорее перебраться через реку, решил угоститься. Следопыт по имени Сократ выследил его и привел Валанна с тремя солдатами в чащу, где наш колдун спал пьянешенек. По настоянию Тиберия Валанн посадил Зогара Зага в тюрьму, а это для пикта самое страшное оскорбление. Старик сумел убить стражника и бежать, да еще передал, что собирается прикончить Тиберия и тех пятерых, что его поймали, да так прикончить, что аквилонцы два века будут помнить и дрожать от страха.

И следопыт, и солдаты уже мертвы. Сократа убили у реки, воинов – возле самого форта. А теперь и Тиберий тоже. Но никто из них не пал от руки пикта. Каждый труп, кроме этого, был обезглавлен. Головы эти, конечно, украшают сейчас алтарь того божества, которому служит Зогар Заг.

– С чего ты взял, что убивали не пикты? – спросил Бальт.

Конан показал на тело купца.

– Ты думаешь, это мечом или ножом сделано? Посмотри внимательнее и сообразишь, что такую рану может оставить только коготь. Мышцы разорваны, а не перерублены.

– А если пантера... – неуверенно предположил Бальт.

– Человек из Таурана должен отличать следы когтей пантеры. Нет, это лесной дьявол, которого Зогар Заг вызвал, чтобы отомстить. Болван Тиберий, пошел в Велитриум один да еще под вечер. Но каждый из убитых перед смертью словно бы с ума сходил. Гляди – следы сами говорят. Тиберий ехал по тропе на своем муле – видно, вез шкурки выдры на продажу в Велитриум. И чтото прыгнуло на него сзади, из тех кустов. Видишь, там ветки поломаны? Тиберий успел только раз крикнуть – и уже стал торговать шкурками в преисподней. Мул убежал в заросли. Слышишь, он шуршит кустами в той стороне? Демон не успел унести голову Тиберия – испугался, когда мы прибежали.

– Когда ты прибежал, – поправил Бальт. – Значит, не так и страшна эта тварь, если убегает от одного вооруженного человека. А может, это всетаки был пикт с какимнибудь крюком? Ты сам видел э т о?

– Тиберий был тоже при оружии, – проворчал Конан. – Но Зогар Заг уж наверное предупредил демона, кого убивать, а кого оставить в покое. Нет, я его не видел. Видел только, как дрожали кусты. Но если хочешь еще доказательств, то гляди.

Убийца наступил в лужу крови. Под кустами на обочине тропы остался кровавый след на засохшей глине.

– Это, потвоему, человек оставил?

Мурашки побежали по стриженной голове Бальта. Ни человек, ни один из известных ему зверей не мог оставить такого странного, страшного, трехпалого следа. Осторожно, не касаясь земли, Бальт попробовал измерить его пядью. Но расстояние между кончиками мизинца и большого пальца оказалось недостаточным.

– Что это – прошептал юноша. – Никогда не видел такого.

– И ни один человек из находящихся в здравом уме не видел, – мрачно ответил Конан. – Это болотный демон. В трясинах по ту сторону Черной Реки их словно летучих мышей в пещере. Когда с юга дует сильный ветер в жаркие ночи, слышно, как они там завывают.

– Что же нам делать? – спросил аквилонец, опасливо глядя на черные тени. ОН никак не мог забыть выражения лица убитого.

– Не стоит и пытаться выследить демона, – сказал Конан и вытащил изза пояса лесной топор. – Когда он убил Сократа, я хотел это сделать. И потерял след через несколько шагов. То ли у него крылья выросли, то ли он в землю ушел. И за мулом тоже пойдем. Сам выйдет к форту или чьейнибудь усадьбе.

Говоря это, он срубил два деревца на краю тропы и очистил стволы от веток. Потом отрезал кусок толстой лианы и переплел стволы так, что вышли простые, но надежные носилки.

– По крайней мере демон остался без головы Тиберия, – проворчал Конан. – А мы отнесем тело в форт. До него не больше трех миль. Этот толстый болван никогда мне не нравился, но нельзя же допустить, чтобы пикты вытворяли над головами белых людей все, что им вздумается.

Вообщето пикты тоже относились к белой расе, хоть и были смуглыми, но жители пограничья не считали их за белых.

Бальт взялся за задние ручки носилок, Конан без всякого уважения положил на них несчастного торговца и они тронулись быстрым шагом. Даже с таким грузом Конан продолжал двигаться бесшумно. Он захлестнул оба своих конца носилок ремнем купца и держал их одной рукой, чтобы оставить правую свободной для меча. Тени сгущались. Чаща погружалась в сумерки, в сероголубой таинственный полумрак, в котором скрывалось непредсказуемое.

Они одолели уже больше мили и крепкие мышцы Бальта стали уже побаливать, когда из перелеска, который окрасился алым цветом заходящего солнца, раздался пронзительный вопль.

Конан резко остановился, и Бальт чуть не уронил носилки.

– Женщина! – крикнул он. – Великий Митра, там женщина зовет на помощь!

– Жена колониста заблудилась, – проворчал Конан, опуская носилки. – Корову, поди, искала... Оставайся тут!

И, как волк за зайцем, нырнул в зелень. У Бальта волосы стали дыбом.

– Оставаться с покойником и с этим дьяволом? – взвыл он. – Я иду с тобой!

Конан обернулся и не возразил, хотя и не стал поджидать менее проворного спутника. Дыхание Бальта стало тяжелым, киммериец впереди то пропадал, то вновь возникал из сумерек, пока не остановился на поляне, где начал уже подниматься туман.

– Почему стоим? – поинтересовался Бальт, вытер вспотевший лоб и достал свой короткий меч.

– Кричали здесь или гдето поблизости, – ответил Конан. – Я в таких случаях не ошибаюсь, даже в чаще. Но где же...

Снова послышался крик – у них за спиной, у тропы. Крик был тонкий и жалобный, вопль женщины, охваченной безумным страхом, – и вдруг он внезапно, разом перешел в издевательский хохот.

– Что это, во имя Митры... – лицо Бальта белело в сумерках.

Конан ахнул, выругался и помчался назад, ошарашенный аквилонец – за ним. И на этот раз налетелтаки на внезапно остановившегося киммерийца – словно в каменную статую врезался. А Конан словно и не заметил этого...

Выглянув изза богатырского плеча, юноша почувствовал леденящий ужас. Чтото двигалось в кустах вдоль тропы. Не шло, не летело, а вроде бы ползло. Но это была не змея. Очертания существа были размыты, оно было ростом повыше человека, но казалось менее массивным. К тому же оно испускало странное свечение – словно болотный огонек, словно ожившее пламя.

Конан выкрикнул проклятие и с дикой силой швырнул вслед существу свой топор. Но тварь не спеша двигалась дальше, не меняя направления. Они еще некоторое время видели туманный силуэт, потом он бесшумно сгинул в дебрях.

С рычанием Конан продрался сквозь заросли и вышел на тропу. Бальт не успевал запоминать все новые и новые цветистые проклятия, в которых богатырь отводил душу. Конан замер над носилками с телом Тиберия. Труп был обезглавлен.

– Он надул нас своим поганым мяуканьем! – стервенел Конан и в гневе рассекал воздух над головой своим огромным мечом. – Я должен был это предвидеть! Должен был ждать какойнибудь пакости! Значит, алтарь Зогара украсят все пять голов.

– Что же это за тварь – причитает как женщина, хохочет как демон, ползет и светится? – спросил Бальт, вытирая вспотевшее лицо.

– Болотный демон, – угрюмо сказал Конан. – Берись за носилки. Так или иначе, унесем труп. Тем более ноша стала легче.

И с этой мрачной шуткой взялся за кожаную петлю.

2. Колдун из Гвавели

Форт Тускелан поднимался на западном берегу Черной Реки, и ее волны плескались у основания частокола. Частокол был из толстых бревен, как и все остальные постройки, в том числе и башня ( так с гордостью именовалось это строение ), в которой жил губернатор.

За рекой раскинулись бесконечные леса, вдоль берега они были густыми, как джунгли. День и ночь патрули на стенах форта внимательно всматривались в эту зеленую стену. Изредка оттуда выходила какаянибудь опасная тварь, и стражники знали, что за ними тоже следят не менее внимательно голодным, диким и безжалостным взором. Постороннему глазу дебри за рекой могли показаться безлюдными и мертвыми, но они кишели жизнью – не только птицы, звери и пресмыкающиеся обитали там, но и люди, которые были страшнее любого хищника.

Здесь, в укреплении, кончался цивилизованный мир. Форт Тускелан был самым последним поселением на северозападе. Дальше гиборийские народы не продвинулись. Мир за рекой был таким же, как тысячелетия назад. В тенистых лесах стояли хижины, крытые хворостом и украшенные оскаленными человеческими черепами, глинобитные селения, где горели костры и где точили наконечники копий худощавые неразговорчивые люди с курчавыми черными волосами и змеиными глазами. Когдато хижины смуглого народа стояли на этом месте, где нынче раскинулись цветущие поля и деревянные дома русоволосых поселенцев, до самого Велитриума, беспокойного пограничного города на берегу Громовой Реки и дальше – до боссонского пограничья. Сюда пришли торговцы и жрецы Митры – эти по обычаю ходили босиком и без оружия, отчего и погибали часто страшной смертью, за ними двигались солдаты и лесорубы, их жены и дети на повозках, запряженных волами. Огнем и мечом аборигены были отброшены и за Громову Реку, и за Черную. Но смуглолицый народ никогда не забывал, что этот край, называемый Конайохара, принадлежал ему.

Стражник у ворот потребовал назвать пароль. Сквозь зарешеченное окошко пробивался свет факела, отражаясь на стальном шлеме и в настороженных глазах.

– Открывай ворота! – рявкнул Конан. – Это же я!

Он терпеть не мог армейской дисциплины.

Ворота отворились во двор и Конан с товарищем прошли в форт. Бальт заметил, что с двух сторон возвышались башенки с бойницами.

Стражник удивленно вскрикнул, увидев груз, доставленный пришельцами. Остальные тоже собрались посмотреть, но Конан сердито сказал:

– Вы что, безголовых покойников не видали?

– Это Тиберий, – прошептал один из солдат. – Я узнаю его по одежде. Стало быть, Валерий должен мне пять монет. Я же говорил ему, что Тиберий пошел на зов смерти – я сам видел, как он со стеклянными глазами проезжал верхом на муле через ворота. Тогда я и поспорил, что не сносить ему головы.

Конан жестом приказал Бальту опустить носилки, и оба направились в дом губернатора. Аквилонец с любопытством озирался, рассматривая конюшни, солдатские казармы, лавчонки, надежный блокгауз и прочие строения. Навстречу им через площадь спешил народ – поглядеть на страшную ношу. Здесь были и аквилонские копейщики, и следопыты, и коренастые боссонские лучники.

Бальт не слишком удивился, что губернатор принял их лично. Аристократия с ее сословными предрассудками осталась к востоку от границы. Валанн был человек еще молодой, хорошо сложенный, с благородным, но несколько угрюмым лицом.

– Мне сказали, что ты вышел из форта перед рассветом, – обратился он к Конану. – Я уже начал опасаться, что пикты всетаки добрались до тебя.

– По всей реке будет известно, когда они начнут за мной охотиться, – сказал Конан. – Потому что завывания пиктийских женщин по своим покойникам услышат даже в Велитриуме. Я сам ходил в разведку. Не спалось – за рекой всю ночь били барабаны.

– Да они каждую ночь колотят, – сказал губернатор и внимательно поглядел на Конана. ОН знал, что не стоит пренебрегать чутьем дикаря.

– Той ночью было подругому, – сказал Конан. – И это с той поры, как Зогар Заг вернулся за реку.

– Да, надо было либо одарить его и отпустить, либо повесить, – вздохнул губернатор. – Ты ведь так и советовал, но...

– Да, трудно вам, гиборийцам, понимать здешние обычаи, – сказал Конан. – Ну да теперь ничего не поделаешь, и не будет покоя на границе до тех пор, пока Зогар Заг жив и вспоминает здешнюю тюрьму. Я следил за их воином – он переплыл реку, чтобы сделать пару зарубок на своем луке. Я размозжил ему голову и встретил этого молодца. Его зовут Бальт и он прибыл из Таурана помочь нам охранять границу.

Губернатор благосклонно посмотрел на открытое лицо Бальта и его крепкую фигуру.

– Рад приветствовать тебя, молодой человек. Хотелось бы, чтобы побольше приходило сюда твоих сородичей. Нам нужны люди, привычные к лесному житью. А то многие из наших солдат и колонистов родом из восточных провинций. Они не только что леса не знают, но и землю вспахать не умеют.

– Да, в Велитриуме полно таких, – согласился Конан. – Но послушай, Валанн, мы нашли на дороге мертвого Тиберия... – и вкратце пересказал всю мрачную историю.

Валанн побледнел.

– Я не знал, что он покинул форт. Он что, с ума спятил?

– Именно, – кивнул Конан, – спятил, как и четверо других. Каждый из них, когда приходил его час, терял рассудок и направлялся в лес навстречу собственной смерти, словно кролик, что лезет в пасть к удаву. Чтото потянуло его в чащу. Против чар Зогар Зага бессильна аквилонская цивилизация.

– Солдаты об этом знают?

– Мы оставили тело у восточных ворот.

– Лучше бы вы спрятали его в лесу. Солдаты и без того волнуются.

– Все равно бы узнали – не так, так Этак. Ну, оставил бы я труп в лесу, а он бы снова вернулся в форт. Как покойник Сократ – они привязали его тело к воротам, чтобы люди поутру нашли его.

Валанн вздрогнул. Отвернувшись, он подошел к парапету башни и молча глядел на черную воду реки, в которой отражались звезды. За рекой черной стеной стояли джунгли. Отдаленный рев пантеры нарушил тишину. Ночь наступала, заглушая голоса солдат внизу и задувая огни. Ветер шумел в черных ветвях, волновал речную гладь, доносил изза реки низкий пульсирующий звук.

– А в сущности, – сказал Валанн, словно бы рассуждая вслух, – что мы знаем... Что ктонибудь знает о том, что творится в дебрях? Слышали только неясные байки об огромных болотах и реках, и что леса покрывают необозримые равнины и горы и обрываются только на побережье Западного Океана. Но такие тайны скрывает эта земля между Черной Рекой и океаном, мы не осмеливаемся даже предположить. Ни один белый человек не вернулся из этой чащобы и не рассказал нам, что там творится. И вся наша наука и образованность – она только до западного берега этой древней реки. Кто знает, что за звери, земные и неземные, могут находиться за пределами того маленького светлого кружка, который мы называем знанием...

Кто знает, каким богам поклоняются во мраке этого языческого леса, что за демоны выползают из черной болотной грязи? Кто может с уверенностью сказать, что все обитатели этих темных краев принадлежат к этому свету? Зогар Заг... Мудрецы из восточных краев сочли бы его примитивное колдовство фокусами базарного факира, а он свел с ума и убил пятерых, причем совершенно необъяснимым образом. Я начинаю сомневаться – с человеком ли мы имеем дело?

– Если бы я подобрался к нему на бросок топора, все стало бы яснее ясного, – проворчал Конан. Не спросясь, он налил вина себе, а другой стакан подвинул Бальту. Тот взял стакан, но с сомнением поглядел на хозяина.

Губернатор повернулся к Конану.

– Солдаты, которые не верят в духов и демонов, – сказал он, – уже в панике от страха. А ты, который верит в духов, призраков, гоблинов и прочую нежить, вовсе ее не боишься.

– Нет на свете ничего такого, что не разбудила бы холодная сталь, – ответил Конан. – Вот я метнул топор в демона и не поразил его. Но ведь я мог промахнуться в сумерках, топор мог налететь на ветку и отклониться. Словом, я не стану сходить с дороги, чтобы полюбоваться на демона, но и никакому демону дороги не уступлю.

Валанн поднял голову и поглядел киммерийцу в глаза.

– Конан, от тебя сейчас зависит больше, чем ты можешь предполагать. Ты знаешь все слабые места провинции – она как тонкое лезвие кинжала в огромной туше леса. Ты знаешь, что жизнь всего населения западного пограничья зависит от этого форта. Если он падет, красные топоры вонзятся в ворота Велитриума раньше, чем всадник успеет туда доскакать. Его Величество или советники Его Величества не обратили внимания на мою просьбу усилить пограничный гарнизон. Они знать ничего не хотят о здешней обстановке и не желают присылать подкрепления. Судьба пограничья в наших руках.

Ты знаешь, что большая часть армии, покорившей Конайохару, отозвана. Ты знаешь, что оставшихся сил недостаточно, особенно с того дня, как этот дьявол Зогар Заг отравил колодцы и в один день погибло четыреста человек. Среди оставшихся много больных, укушенных змеями или раненых хищниками, которых вокруг форта становится все больше. Люди верят в похвальбу Зогара, что он может вызывать лесных зверей для расправы над своими врагами.

У меня три сотни копейщиков, четыреста боссонских лучников и, может, полсотни вроде тебя. Хотя бы было и в десять раз больше – все равно мало. Я честно скажу тебе, Конан, положение мое аховое. Солдаты поговаривают о дезертирстве – они верят, что Зогар Заг насылает на нас демонов. Боятся черной заразы, которой он угрожал, черной смерти с болот. Когда я вижу заболевшего солдата, меня в пот бросает – вдруг он почернеет, высохнет и умрет на глазах!

Конан, если начнется мор, солдаты сбегут все до единого. Граница останется без охраны и ничто не удержит орду, которая примчится под стены Велитриума, а может, и дальше. Если мы не сумеем отстоять форт, то они и подавно не спасут город.

Словом, если мы хотим удержать Конайохару, Зогар Заг должен умереть. Ты уходил на тот берег дальше всех нас, ты знаешь, где находится деревня Гвавели, тебе знакомы лесные тропы за рекой. Возьмика нынешней ночью несколько человек и попробуй убить его или взять в плен. Да, я знаю, что это безумная затея и вряд ли вы вернетесь живыми. Но если этого не сделать, мы все погибли. Возьми столько людей, сколько сочтешь нужным.

– Дюжина справится с этой работой скорее, чем полк, – ответил Конан. – Пятьсот солдат не пробьются к Гвавели, а дюжина проскользнет. Позволь мне самому выбрать людей. Солдаты мне ни к чему.

– Позволь пойти с тобой! – волнуясь, крикнул Бальт. – У себя в Тауране я всю жизнь охотился на оленей!

– Согласен. Валанн, я пойду в таверну, где собираются следопыты и выберу тех, кто мне нужен. Выйдем через час. Спустимся на лодке пониже деревни и подберемся к ней лесом. Ну, если будем живы, вернемся утром!

3. Ползущие во тьме

Река была словно туманная дорога между двумя черными стенами. Весла погружались в воду бесшумно, как клюв цапли. Широкие плечи того, кто сидел перед Бальтом, отливали синим в темноте. Юноша знал, что даже опытный глаз следопыта на носу лодки видит сейчас не дальше, чем на несколько локтей. Конан выбирал направление чутьем, потому что прекрасно знал реку.

Бальт хорошо присмотрелся к своим спутникам еще в форте, когда они вышли за частокол и садились в лодку. Это были люди той самой новой породы, которая зарождалась в суровом пограничном краю, люди, поневоле овладевшие искусством жить и выживать в лесах. Они даже внешне походили друг на друга, и наряд их был сходен – козловые сапоги, кожаные штаны и куртки, широкие пояса, и оружие – топоры и короткие мечи, и лица у всех были иссечены шрамами, а глаза смотрели жестко.

Они тоже были дикарями, но всетаки между ними и киммерийцем лежала пропасть. Они – дети цивилизации, опустившиеся на варварский уровень. Он – варвар в тысячном поколении. Они научились прятаться и подкрадываться, он таким родился. Они были волками, он – тигром.

Бальт восхищался ими, восхищался предводителем и страшно гордился, что его допустили в такую компанию. Гордился и тем, что его весло было так же бесшумно, как у всех. Хотя бы в этом он был равен им – ведь охотничье искусство в Тауране не шло ни в какое сравнение с пограничным.

Вниз по течению от форта река описывала широкую петлю. Быстро скрылись из виду огни сторожевых постов, но лодка прошла еще с милю, с необыкновенной точностью избегая мелей и топляков.

Потом, по сигналу предводителя, повернули к западному берегу. Лодка покинула спасительную тень зарослей и выплыла на стержень, где ее легко можно было заметить. Но свет звезд был неярким, и Бальт надеялся, что никто за рекой не наблюдает.

Когда подошли к зарослям западного берега, Бальт протянул руку и ухватился за какоето корневище. Не было произнесено ни слова. Все распоряжения были отданы еще до выхода из форта. Конан бесшумно перелез через борт и исчез в зарослях. За ним в полной тишине последовали девять других. Один из следопытов остался в лодке с Бальтом.

У них было свое задание: сидеть и ждать возвращения остальных. Если Конан с товарищами не вернуться с первыми лучами солнца, надлежало подняться вверх по реке и доложить в форте, что дебри снова взяли положенную им дань. Тишина была угнетающей. Ни один звук не доносился из черного леса. Даже барабаны не били. Юноша напрягал глаза, напрасно стараясь разглядеть чтонибудь в этом мраке. От воды тянуло холодом. Гдето поблизости плеснула рыба – так, во всяком случае, ему показалось. Лодка даже вздрогнула от носа до руля. Тот, кто сидел на корме, отпустил руль, и Бальт обернулся, чтобы выяснить, в чем дело.

Напарник не отвечал – уж не задремал ли? Бальт протянул руку и тронул его за плечо. От прикосновения тело следопыта покачнулось и сползло на дно лодки. Дрожащие пальцы Бальта коснулись шеи товарища, и, только крепко сжав зубы, юноша сумел подавить в себе крик. Горло следопыта было перерезано от уха до уха.

В ужасе Бальт поднял голову – и тотчас же мускулистая рука крепко зажала ему шею. Лодка заплясала на воде. В руке Бальта оказался нож – он и сам не заметил, как достал его изза голенища. Нанес наугад несколько яростных ударов. Лезвие вошло глубоко, раздалось сатанинское рычание, со всех сторон ему ответил жуткий звериный вой и другие руки вцепились в Бальта. Под тяжестью многих тел лодка опрокинулась, и, прежде чем она пошла ко дну, Бальта шарахнули чемто по голове, он увидел огненную вспышку и погрузился во тьму, в которой даже звезды не горели.

4. Звери Зогара Зага

Когда сознание начало медленно возвращаться к Бальту, он вновь увидел пламя. Свет резал глаза. Вокруг стоял сплошной шум, постепенно распадавшийся на отдельные звуки. Он поднял голову и огляделся. Вокруг на алом фоне пламени костров вырисовывались черные силуэты.

Память вернулась разом. Он был привязан к столбу посреди площадки, окруженной дикими и страшными существами. Позади них пылали костры, разведенные нагими темнокожими женщинами. Дальше стояли глиняные хижины, за ними – частокол с широкими воротами.

Люди, окружившие его, были широкоплечими и узкобедрыми, пламя костра подчеркивало игру их могучих мускулов. Темные лица были неподвижны, но узкие глаза горели, как у тигров. Взлохмаченные волосы были перехвачены медными обручами. Вооружены они были мечами и топорами. Многие были в крови, с перевязками на руках и ногах – видно, недавно был бой.

Он отвел глаза от своих пленителей и издал крик ужаса: в двух шагах от него возвышалась пирамида из окровавленных человеческих голов. Мертвые стеклянные взоры были обращены к небу. Среди лиц, глядящих в его сторону, Бальт узнал тех, что пошли за Конаном. Была ли и его голова в этой куче? За пирамидой голов лежали тела пяти или шести пиктов – по крайней мере следопыты дорого продали жизнь.

Отвернувшись от ужасного зрелища, он увидел напротив своего другой столб. К нему был привязан лианами еще один из людей Конана. На нем оставили только кожаные штаны. Кровь текла у него изо рта и раны в боку. Он поднял голову, облизал пересохшие губы и пробормотал:

– Так тебя тоже поймали!

– Они подплыли незаметно и перерезали горло моему напарнику, – простонал Бальт. – Но мы ничего не слышали до последнего. О Митра, можно ли передвигаться вообще без звука?

– Это же дьяволы, – сказал следопыт. – Видно, они заметили нас еще на середине реки. Мы попали в засаду. Не успели опомниться, как со всех сторон полетели стрелы. Большинство из нас были убиты сразу. Трое или четверо схватились врукопашную. Но их было слишком много. А вот Конан, пожалуй, скрылся. Я не видел его головы. Лучше бы нас с тобой сразу прикончили! Конана винить не в чем. Мы бы добрались до деревни не замеченными, у них нет постов на берегу в том месте, где мы причалили. Должно быть, мы напоролись на большой отряд, шедший вверх по реке с юга. Готовится какаято чертовщина – здесь слишком много пиктов. Кроме здешних здесь люди из западных племен, с верховьев и низовьев реки...

Бальт глядел на дикарей. Немного знал он о жизни пиктов, но соображал, что такого количества жителей в деревне быть попросту не может. Потом заметил, что боевая раскраска и украшения из перьев у воинов были разные – значит и вправду сюда собрались разные племена и кланы.

– Какаято дьявольщина, – бормотал следопыт. – Может, они собрались посмотреть на волшбу Зогара? Он будет совершать чудеса с помощью наших трупов. Ну что ж, житель пограничья и не надеется умереть в своей постели. Но неплохо бы сдохнуть вместе со всеми этими...

Волчьи завывания пиктов зазвучали громче, в толпе началось движение – сразу было видно, что приближается важная персона. Обернувшись, он увидел, что столб вкопан перед длинным строением, превосходящим размерами другие хижины и украшенном человеческими черепами вдоль крыши. В дверях кружилась фантастическая фигура.

– Зогар, – прорычал следопыт и скривился от боли.

Бальт увидел худощавого человека среднего роста в одежде из страусиных перьев. Из перьев выглядывала отвратительная злобная физиономия Перья почемуто особенно поразили Бальта. Он знал, что их привозят откудато из немыслимого далека на юге. Они зловеще шуршали, когда колдун приплясывал и кривлялся.

Так, танцуя, он вошел на площадку и закружился вокруг связанных пленников. Другой бы на его месте казался смешным – безмозглый дикарь, бессмысленно подпрыгивающий под шорох перьев. Но страшное лицо придавало всему этому совершенно иное значение. Ничего смешного не было в этом сатанинском лице.

И вдруг он застыл, как статуя; перья взметнулись в последний раз и опали. Зогар Заг выпрямился и стал казаться куда выше ростом и массивнее. Бальту казалось, что он поднялся над ним и глядит откудато сверху, хотя колдун был никак не выше аквилонца.

Волшебник заговорил гортанным и скрипучим голосом, похожим на шипение кобры. Он вытянул голову в сторону раненого следопыта, и тот плюнул ему в лицо.

Дико взвыв, Зогар отпрыгнул далеко в сторону, а воины зарычали так, что звезды содрогнулись. Они бросились к пленнику, но колдун остановил их. Потом послал несколько человек к воротам. Они открыли их нараспашку и вернулись. Кольцо воинов разделилось пополам. Бальт увидел, что женщины и голые детишки попрятались по хижинам и выглядывают из дверей и окон. Образовался широкий проход к воротам, за которыми стоял черный лес.

Наступила мертвая тишина. Зогар Заг повернулся к лесу, встал на кончики пальцев и направил в ночь пронзительный, душераздирающий нечеловеческий вопль. Гдето далеко в дебрях ему отозвался низкий рев. Бальт задрожал. Ясно было, что это не человеческий голос. Он вспомнил слова Валанна о том, что Зогар хвастался своим умением вызывать зверей из леса. Лицо следопыта под кровавой маской побледнело.

Деревня затаила дыхание. Зогар Заг стоял неподвижно, только перья слегка колыхались. В воротах чтото появилось.

Вздох пробежал по деревне и люди лихорадочно стали разбегаться и прятаться между хижинами. Тварь, стоящая в воротах, казалась ожившим кошмаром. Шерсть на ней была светлая, отчего в ночи вся фигура представлялась призрачной. Но не было ничего сверхъестественного ни в низко посаженной голове, ни в огромных кривых клыках, поблескивающих при свете костра. Двигался зверь бесшумно, как видение былого. Это был пережиток древних времен, людоедубийца старинных легенд – саблезубый тигр. Ни один гиборийский охотник вот уже сотни лет не встречал этого чудовища.

Зверь, направлявшийся к привязанным жертвам, был длиннее и тяжелее обычного полосатого тигра, силой же равнялся медведю. Мозга в массивной голове было немного, да он в данном случае и не требовался. Это был самый идеальный хищник из всех снабженных когтями и клыками.

Вот кого призвал Зогар Заг из дебрей. Теперь Бальт не сомневался в чарах. Только чародейное искусство могло совладать с этой примитивной могучей тварью. И внезапно в глубине сознания юноши прозвучало имя древнего бога тьмы и ужаса, которому поклонялись некогда и люди, и звери, и дети которого, по слухам, все еще обитали в разных частях света.

Чудовище прошло мимо тел пиктов и кучи голов, не коснувшись их. Тигр брезговал падалью. Всю жизнь он охотился только на живых существ. Неподвижные глаза его горели голодным огнем. Из раскрытой пасти капала слюна. Колдун отступил и показал рукой на следопыта.

Огромная кошка припала к земле. Бальт вспомнил рассказ о том, что саблезубый тигр, напав на слона, вонзал свои клыки в голову лесного великана так глубоко, что не мог потом вытащить и подыхал с голоду. Колдун пронзительно завизжал и зверь прыгнул.

Удар пришелся в грудь следопыту, столб треснул и рухнул на землю. А потом саблезубый потрусил к воротам, таща за собой кусок мяса, только что бывший человеком. Бальт смотрел на все это и разум его отказывался верить зрению.

В прыжке зверь не только своротил столб, но и оторвал от него окровавленное тело. В мгновение ока страшные когти разорвали несчастного на куски, а огромные зубы вырвали кусок головы, с легкостью пробив кость. Бальта вырвало. Ему случалось выслеживать и медведей, и пантер, но никогда он не видел зверя, способного в секунду превратить человека в кровавые ошметки.

Саблезубый исчез за воротами, его рычание еще раз не решались выйти изза хижин, а колдун стоял и смотрел в сторону ворот. Они были открыты для тьмы.

Бальт покрылся холодным потом. Какой новый ужас выйдет из леса к нему самому? Он попытался освободиться – тщетно. Ночь обступала его со всех сторон, и даже костры казались адским пламенем. Он чувствовал на себе взгляды пиктов – сотни голодных безжалостных глаз. Они уже не были похожи на людей – демоны из черных джунглей, такие же, каких вызывал колдун в страусиных перьях.

Зогар послал в темноту следующий призыв, совсем не похожий на предыдущий. Слышалось в нем отвратительное шипение – и кровь заледенела в жилах юноши. Если бы змея могла шипеть громко, как раз такой звук и получился бы.

Ответа на этот раз не последовало – тишину нарушал только отчаянный стук сердца юноши. Потом за воротами раздался шум, сухое шуршание и в проходе появилось отвратительное тело.

И снова это было чудовище из древних легенд. То был гигантский змей. Голову он держал на уровне человеческого роста и была треугольная эта голова размером с лошадиную. Дальше тянулось бледно отсвечивающее тело. Раздвоенный язык извивался, торчали острые зубы.

Бальт ничего не видел и не слышал. Страх парализовал его. Древние называли этого гигантского гада ЗмейПризрак за белую окраску. Он вползал по ночам в хижины и губил целые семьи. Жертвы свои он или душил, как удав, или убивал ядом своих зубов. Он также считался вымершим. Но прав был Валанн: ни один белый не знает, что творится в дебрях по ту сторону Черной Реки.

Змей приблизился, держа голову на той же высоте и слегка откинув ее назад – готовился нанести удар. Остекленевшими глазами глядел Бальт на страшную пасть, в которой суждено было ему сгинуть и не чувствовал ничего, кроме легкой тошноты.

Потом чтото сверкнуло, метнулось из темноты между хижинами и огромный змей забился в конвульсиях. Как во сне увидел Бальт, что шея чудовища насквозь пробита копьем.

Извиваясь в агонии, обезумевший змей врезался в толпу людей и они метнулись назад. Копье не повредило позвоночника, пробило только мышцы. Бешено колотящийся хвост змея поверг на землю дюжину воинов, с зубов брызгал яд, обжигающий кожу. Люди завыли, запричитали и бросились врассыпную, давя и увеча друг друга. Тут змея еще угораздило заползти в костер, и боль придала ему силы – стена хижины рухнула под ударом хвоста и люди с завываниями побежали прочь. Некоторые бежали прямо через костры. Картина была впечатляющая: посередине площади бьется огромное пресмыкающееся, а от него разбегаются люди.

Бальт услышал какоето движение позади себя и руки его неожиданно оказались свободными. Сильная рука потянула его назад. Пораженный, он узнал Конана и почувствовал, как могучие пальцы схватили его за плечо.

Доспехи киммерийца были в крови, кровь засохла на мече.

– Бежим, пока они не опомнились!

Бальт почувствовал, что в руку ему вкладывают топор. Зогар Заг исчез. Конан тащил Бальта за собой до тех пор, пока тот окончательно не пришел в себя. Тогда киммериец отпустил его и вбежал в дом, украшенный черепами. Бальт за ним. Он увидел страшный каменный жертвенник, слабо освещенный откудато изнутри. Пять человеческий голов лежали на этом алтаре – Бальт сразу узнал голову купца Тиберия. За жертвенником стоял идол – получеловек, полузверь. И вдруг, к ужасу Бальта, он стал подниматься, гремя цепью и воздевая руки к небу.

Свистнул смертоносный меч Конана, и киммериец снова потащил Бальта за собой к другому выходу из дома. В нескольких шагах от двери возвышался частокол.

За святилищем было темно. Никто из убегающих пиктов сюда не попал. Возле изгороди Конан остановился и поднял Бальта на руках как младенца. Бальт ухватился за концы бревен и, обдирая пальцы, вскарабкался наверх. Он протянул руку киммерийцу, когда изза угла хижины выскочил пикт и встал как вкопанный, глядя на человека у изгороди. Удар топора киммерийца был верным, но пикт успел закричать раньше, чем голова его развалилась пополам.

Никакой страх не помеха врожденным инстинктам: только что воющая толпа услыхала сигнал тревоги, как сотни голосов ответили на него и воины помчались отбивать нападение, сигнал о котором подал убитый.

Конан высоко подпрыгнул, ухватил Бальта повыше локтя и подтянулся. Бальт стиснул зубы, чтобы выдержать тяжесть тела, но киммериец был уже наверху и беглецы оказались по ту сторону частокола.

5. Дети Иргала Зага

– В какой стороне река?

– К реке соваться нечего, – буркнул Конан. – Лес от деревни до реки кишит пиктами. Вперед! Направимся туда, где нас не ждут – на запад!

Бальт в последний раз оглянулся и увидел, что изза частокола торчат черные головы пиктов. Но они подбежали слишком поздно, а беглецы уже скрылись в зарослях.

Бальт понял: дикари еще не сообразили, что пленник бежал. Судя по крикам, воины под предводительством Зогара Зага добивали стрелами раненого змея. Чудовище вышло из повиновения колдуну. Через минуту раздались гневные вопли: бегство было обнаружено.

Конан расхохотался. Он вел Бальта по узкой тропинке с такой быстротой и уверенностью, словно это был проезжий тракт. Бальт ковылял за ним.

– Теперь они бросятся в погоню; Зогар увидел, что тебя нет. Собака! Если бы у меня было второе копье, я бы прикончил его раньше, чем змея. Держись тропинки. Они сначала побегут к реке, растянут там цепь из воинов на пару миль и станут нас ждать. А мы не уйдем в чащу, пока не подопрет. По тропинке быстрее получится. А теперь, парень, давайка беги так, как ты в жизни еще не бегал!

– А быстро они опомнились, – пропыхтел Бальт и прибавил ходу.

– Да, страх у них скоро проходит, – проворчал Конан.

Некоторое время они молчали и продолжали углубляться все дальше и дальше от цивилизованного мира. Но Бальт знал, что Конан всегда все делает правильно. Наконец киммериец сказал:

– Когда будем уже далеко от деревни, сделаем большую петлю к реке. На много миль от Гвавели нет других поселений. А вокруг деревни собрались все пикты. Мы обойдем их. До света они не нападут на след, а уж потом мы оставим тропу и свернем в чащу.

Они продолжали бег. Крики позади затихли. Свистящее дыхание вырвалось сквозь стиснутые зубы Бальта. Закололо в боку, бежать было все труднее. Он то и дело влетал в кусты по краям тропы. Внезапно Конан остановился, обернулся и стал вглядываться в темноту дороги.

Гдето вверху над ветвями неторопливо всходила бледная луна.

– Сворачиваем? – прохрипел Бальт.

– Дайка мне топор, – прошептал Конан. – Сзади ктото есть.

– Тогда лучше уйдем с тропы! – крикнул Бальт.

Конан помотал головой и толкнул спутника в кусты. Луна поднялась выше и осветила дорогу слабым светом.

– Мы же не можем драться с целым племенем! – шепнул Бальт.

– Человек не смог бы нас так быстро выследить и догнать! – проворчал Конан. – Тссс!

Наступила тишина. Внезапно на тропе появился зверь. Бальт содрогнулся при мысли о том, что это может быть саблезубый. Но это был всего лишь леопард. Он зевнул, открывая клыки, и глянул на тропу, после чего не спеша двинулся вперед. Дрожь пробежала по спине аквилонца: леопард, несомненно, выслеживал их.

И выследил. Зверь поднял голову и глаза его вспыхнули, как два огненных шара. Раздалось глухое рычание, и Конан метнул топор.

Всю свою силу вложил киммериец в этот удар. Серебром сверкнуло лезвие в лунном свете – и леопард забился на земле. Топор торчал у него посередине лба.

Конан выскочил из кустов, схватил оружие, леопарда же зашвырнул кудато между деревьев.

– Теперь бежим, и быстро! – сказал он и свернул в чащу в южном направлении. – За этой кошечкой подойдут воины. Зогар отправил его за нами, как только опомнился Пикты идут следом, но они еще далеко. Он бегал вокруг деревни, пока не взял след, а потом полетел как молния. Так что они знают, в какую сторону идти. Он подавал им знак рычанием. Ха, больше не подаст, но они увидят кровь на тропе, найдут и падаль в кустах. Могут и наши следы увидеть, так что иди осторожно.

Он без всяких усилий прошел через колючий кустарник и двинулся дальше, не касаясь стволов деревьев и ступая на такие места, где не видно следов. Бальт неуклюже повторял его действия – тяжелая это для него была работа.

Они прошли еще с милю, и Бальт спросил:

– Неужели Зогар Заг ловит леопардов и превращает их в гончих псов?

– Нет, этого леопарда он вызвал из леса.

– Если он может приказывать зверям, так почему же не пошлет их всех в погоню за нами?

Конан некоторое время молчал, потом отозвался сдержанно:

– Он не может приказать любому зверю. Он властен только над теми, кто помнит Иргала Зага.

– Иргал Заг? – с волнением повторил Бальт древнее имя. Он слышал его раза три или четыре в жизни.

– Некогда ему поклонялись все живые существа. Это было давно, когда люди и звери говорили на одном языке. Но люди все забыли, да и звери тоже. Помнят лишь немногие. Люди, помнящие Иргала Зага и звери, что его помнят, считаются братьями и понимают друг друга.

Бальт ничего не сказал: перед его глазами встали ворота, через которые приходили чудовища из дебрей.

– Цивилизованные люди смеются, – сказал Конан. – Но ни один не объяснит, каким это образом Зогар Заг вызывает из чащи удавов, тигров, леопардов и заставляет себе служить. Он даже может сказать мне, что это ложь, если осмелится. Таков обычай цивилизованных людей – они не желают верить в то, что не может объяснить их скороспелая наука.

Народ в Тауране был не такой ученый, как остальные аквилонцы, они помнили древние легенды и верили им. Поэтому Бальт, который видел все сам своими глазами, был уверен, что все сказанное Конаном – правда...

– Гдето в этих местах есть древняя роща, посвященная Иргалу Загу, – сказал Конан. – Я ее не нашел. Но рощу эту помнят многие звери...

– Значит, и другие пойдут по нашему следу?

– Уже пошли, – ответил Конан. – Зогар Заг не доверил бы такое важное дело одному животному.

– Что же нам делать? – взволнованно спросил Бальт. Ему казалось, что еще минута – и со всех сторон в него вонзятся когти и клыки.

– Подождика!

Конан отвернулся, встал на колени и начал вырезать ножом на земле какойто знак. Бальт глянул через плечо и ничего не понимал. Какойто странный стон пробежал по ветвям, хотя ветра не было. Конан поднялся и угрюмо поглядел на свою работу.

– Что это? – прошептал Бальт. Рисунок был непонятный и явно древний. Юноша полагал, что он незнаком ему по неграмотности. Но его не смог бы понять и ученейший из мужей Аквилонии.

– Я видел этот знак, вырезанный на камне в пещере, куда миллион лет не ступала человеческая нога, – сказал Конан. – Это было в безлюдных горах за морем Вилайет, за полсвета отсюда. Потом этот же знак начертил в песке у безымянной реки один знахарь из страны Куш. Он мне и растолковал его значение. Этот знак – символ Иргала Зага и тех, кто ему служит. Теперь смотри!

Они отступили в кустарник и стали в молчании ждать. На востоке били барабаны, им отзывались другие, на севере и западе. Бальт задрожал, хотя и знал, что многие мили леса отделяют его от тех, кто бил в эти барабаны.

Он и сам не заметил, как затаил дыхание. Потом листья с легким шорохом разошлись и на тропу вышла великолепная пантера. Блики лунного света играли на ее блестящей шкуре.

Она наклонила голову и двинулась к ним – почуяла след. Потом вдруг встала и начала обнюхивать начерченный на земле знак. Время шло; пантера пригнула свое длинное тело к земле и стала отбивать поклоны перед знаком. Бальт почувствовал, как волосы шевелятся у него на голове. Огромный хищник выказывал страх и почтение знаку.

Пантера поднялась и, касаясь брюхом земли, осторожно отошла и, словно охваченная внезапным страхом, помчалась и скрылась в зарослях.

Бальт вытер лоб дрожащей рукой и посмотрел на Конана. Глаза варвара пылали огнем, не виданным у цивилизованных людей. Сейчас он принадлежал к дикому древнему миру, от которого у большинства людей и воспоминаний не осталось.

А потом этот огонь погас и Конан в молчании продолжил путь через дебри.

– Зверей можно не бояться, – сказал он наконец. – Но этот знак увидят и люди и сразу поймут, что мы свернули к югу. Но поймать нас без помощи зверей будет не такто легко. В лесах к югу от дороги будет полно воинов. Если мы будем двигаться днем, непременно на них нарвемся. Так что лучше найдем подходящее место и дождемся ночи, а тогда повернем к реке. Нужно предупредить Валанна, но мы ему не поможем, если позволим прикончить себя.

– Предупредить? О чем?

– Проклятье! Леса вдоль реки кишат пиктами! Вот почему они нас поймали. Зогар затеял войну, а не обычный набег. Он сумел соединить пятнадцать или шестнадцать кланов. С помощью магии, конечно: за колдуном пойдут охотнее, чем за вождем. Ты видел толпу в деревне, а на берегу прячутся еще сотни. И с каждой минутой прибывают новые. Тут будет не меньше трех тысяч воинов. Я лежал в кустах и слышал их разговор, когда они проходили мимо. Они хотят штурмовать форт. Когда – не знаю, но Зогар долго тянуть не будет. Он их собрал и взвинтил. Если не повести их в бой, они перегрызут глотки друг другу.

Возьмут они форт или нет – неизвестно, но предупредить людей надо. Поселенцам вдоль велитрийской дороги нужно бежать или в форт, или в город. Пока одни пикты будут осаждать форт, другие пойдут дальше, к Громовой Реке, а там столько усадеб...

Они углублялись все дальше и дальше в чащу, пока киммериец не хмыкнул от удовольствия. Деревья стали реже и началась идущая на юг каменная гряда. А на голом камне даже пикт никого не выследит.

– Как же ты спасся? – спросил юноша.

Конан похлопал себя по кольчуге и шлему.

– Если бы пограничники носили такие железки, то меньше черепов было бы в святилищах пиктов. Но они не умеют ходить в них бесшумно. Словом, пикты ждали нас по обе стороны тропы и замерли. А когда пикт замирает, то его не увидит даже лесной зверь, хоть и пройдет в двух шагах. Они заметили нас на реке и заняли позицию. Если бы они устроили засаду после того, как мы высадились, то я бы уж ее учуял. Но они уже ждали, так что даже лист не шелохнулся. Тут и сам дьявол ничего бы не заподозрил. Вдруг я услышал, как натягивается тетива. Тогда я упал и крикнул людям, чтобы тоже падали, но они были слишком медлительны и просто дали себя перебить.

Большинство погибли от стрел сразу – их пускали с двух сторон. Некоторые попали даже друг в друга – я слышал, как они там завывали...

Довольная улыбка тронула его губы. – Те, кто остался в живых, бросились в лес и схватились с врагом. Когда я увидел, что все убиты или схвачены, то пробился в лес и стал прятаться от этих раскрашенных чертей. Я и бежал, и полз, и на брюхе в кустах лежал, а они шли со всех сторон. Сначала я хотел вернуться на берег, но увидел, что они только этого и ждут.

Я бы пробился и даже переплыл реку, но услышал, как в деревне бьют барабаны. Значит, когото схватили живьем.

Они были настолько увлечены фокусами Зогара, что я смог перелезть через частокол за святилищем. Тот, кто должен был стеречь это место, пялился на колдуна изза угла. Пришлось подойти к нему сзади и свернуть шею – бедняга и понять ничего не успел. Его копьем поражен змей, а его топор у тебя.

– А что за гадину ты убил в святилище? – вспомнил Бальт и вздрогнул, представив это зрелище.

– Один из богов Зогара. Беспамятное дитя Иргала Зага – вот он его и держал на цепи. Обезьянабык. Пикты считают ее символом Лохматого Бога, что живет на луне – богагориллы по имени Гуллах.

Место здесь удачное. Тут и дождемся ночи, если нам не станут наступать на пятки.

Перед ними был невысокий холм, заросший деревьями и кустами. Лежа между камнями, они могли наблюдать за лесом, оставаясь невидимыми. Пиктов Бальт уже не опасался, но вот зверей Зогара побаивался. Он стал сомневаться в магическом знаке, но Конан успокоил его.

Небо между ветвями начало бледнеть. Бальт начал испытывать голод. Барабаны вроде бы умолкли. Мысли юноши вернулись к сцене перед святилищем.

– Зогар Заг был весь в страусиных перьях, – сказал он. – Я видел такие у рыцарей с востока, которые приезжали в гости к нашим баронам. Но ведь в этих лесах страусы не водятся?

– Эти перья из страны Куш, – ответил Конан. – Далеко к западу отсюда лежит берег моря. Время от времени к нему пристают корабли из Зингара и продают тамошним племенам оружие, ткани и вино в обмен на шкуры, медную руду и золотой песок. Торгуют и страусиными перьями – они берут их у стигийцев, а те, в свою очередь, у черных племен страны Куш. Пиктийские колдуны хорошо платят за эти перья. Только опасная это торговля. Пикты так и норовят захватить корабль, поэтому побережье пользуется дурной славой у моряков. Я там бывал с пиратами с островов Бараха, что лежат к югу от Зингара.

Бальт с удивлением посмотрел на спутника.

– Я знаю, что ты не всю жизнь проторчал на границе. Тебе, наверное, пришлось много постранствовать?

– Да, забирался я так далеко, как ни один человек моего народа. Видел все большие города гиборийцев, шемитов, стигийцев и гирканцев. Скитался по неведомым землям к западу от моря Вилайет. Был капитаном наемников, корсаром, мунганом, нищим бродягой и генералом – эх! Не был только королем цивилизованной страны, да и то, может, стану, если не помру.

Мысль эта показалась ему забавной, он улыбнулся. Потом потянулся и вольготно развалился на камне.

– Но и здешняя жизнь неплоха, как и всякая другая. Я не знаю, сколько прожили на границе – неделю, месяц, год. У меня бродяжья натура – в самый раз для пограничья.

Бальт внимательно наблюдал за лесом, каждую минуту ожидая, что из листвы покажется размалеванное лицо. Но проходили часы, и ничто не нарушало покоя. Бальт уже решил, что пикты потеряли след и прекратили погоню. Конан оставался озабоченным.

– Мы должны выследить отряды, которые прочесывают чащу. Если они и прекратили погоню, то для того, что появилась лучшая добыча. Значит, они собираются переплыть реку и напасть на форт.

– Значит, мы ушли так далеко на юг, что они потеряли след?

– След потеряли, это ясно, иначе они уже давно были бы тут. При других обстоятельствах они перетряхнули бы весь лес по всем направлениям. И тогда мы бы хоть одногодвух заметили. Значит, точно – переплавляются через реку. Не знаю только, на сколько они ушли вниз по течению. Надеюсь, что мы еще ниже. Что ж, попытаем счастья.

Они начали спускаться с камней. Бальту все время казалось, что его спина – мишень для стрел, могущих вылететь в любую минуту из засады. Но Конан был уверен, что врагов поблизости нет – и оказался прав.

– Сейчас мы на много миль южнее деревни. Пойдем прямо к реке.

И с поспешностью, которая показалась Бальту излишней, они двинулись на восток. Лес словно вымер. Конан полагал, что все пикты собрались в районе Гвавели, если еще не форсировали реку. Впрочем, они вряд ли сделали бы это днем. Ктото из следопытов наверняка их заметил и поднял тревогу. Они переправятся выше и ниже форта, там, где стража их не увидит. Потом остальные сядут в челны и направятся туда, где частокол спускается в воду. И нападут на форт со всех сторон. Они и раньше пробовали это сделать, но безуспешно. А сейчас у них достаточно людей для штурма.

Они шли не останавливаясь, хотя Бальт с тоской поглядывал на белок, снующих между ветвей – их так легко было достать броском топора! Он вздохнул и потуже затянул пояс. Тишина и мрак, царящие в дебрях, начали его угнетать. Он возвращался мыслями на солнечные луга Таурана, к отцовскому дому с островерхой крышей, к упитанным коровам, щиплющим сочную траву, к своим добрым друзьям – жилистым пахарям и загорелым пастухам.

В обществе варвара он чувствовал себя одиноким. Конан был в лесу настолько своим, насколько он сам чужим. Киммериец мог годами жить в больших городах и быть запанибрата с их владыками, могла в один прекрасный день исполниться безумная его мечта стать королем цивилизованной страны – такие вещи случались. Но он не перестал бы быть варваром. Ему были знакомы лишь самые простые законы жизни. Волк останется волком, если даже случай занесет его в стаю сторожевых псов.

Тени удлинились, когда они вышли на берег реки и огляделись изза кустов. Видно было примерно на милю туда и сюда. Берег был пуст.

– Здесь опять придется рискнуть. Переплывем реку. То ли они переплавились, то ли нет. Может, их полно на том берегу. Но мы должны рискнуть.

Зазвенела тетива, и Конан пригнулся. Чтото вроде солнечного зайчика мелькнуло между ветвями – это была стрела.

Конан тигриным прыжком преодолел кусты. Бальт увидел только блеск стали и услышал глухой вскрик. Потом двинулся вслед за киммерийцем.

Пикт с рассеченной головой лежал на земле и царапал пальцами траву. Шестеро остальных кружились возле Конана. Луки они отбросили за ненадобностью. Узоры на их лицах и телах были незнакомы аквилонцу.

Один из них метнул топор в юношу, подбегавшего с ножом в руке. Бальт уклонился и перехватил руку врага с кинжалом. Оба упали и покатились по земле. Пикт был силен как дикий зверь.

Бальт напряг все силы, чтобы не выпустить руки дикаря и воспользоваться своим топором, но все попытки кончались неудачей. Пикт отчаянно вырывал руку, не отпуская топора Бальта и колотя его коленом в пах. Внезапно он попытался переложить кинжал из одной руки в другую, оперся на колено и Бальт, воспользовавшись этим, молодецким ударом топора раскроил ему лоб.

Юноша вскочил на ноги и стал искать спутника, опасаясь, что враги одолели его числом. И только тогда он понял, как страшен и опасен в бою киммериец. Двух врагов Конан уже уложил, распластав мечом почти до пояса. Третий замахнулся коротким мечом, но Конан парировал удар и подскочил к дикарю, решившему поднять лук и пустить его в дело. Прежде чем пикт успел выпрямиться, кровавый клинок рухнул вниз, перерубив его от плеча до груди и застряв в ней. С обеих сторон атаковали киммерийца двое оставшихся, но одного Бальт успокоил метким броском топора. Конан бросил застрявший меч и повернулся к врагу с голыми руками. Коренастый пикт, на голову ниже его, замахнулся топором и одновременно ударил ножом. Нож сломался о доспехи киммерийца, топор же застыл в воздухе, когда железные пальцы Конан сомкнулись на запястье врага. Громко хрустнула кость, и Бальт увидел, как скорчился от боли пикт. В следующий миг он взлетел над головой киммерийца, все еще вереща и пинаясь. Потом Конан грохнул его об землю с такой силой, что тот подпрыгнул и лег замертво. Было ясно, что у него сломан позвоночник.

– Идем! – Конан вытащил свой меч и поднял топор. – Бери лук, несколько стрел и вперед! Теперь вся надежда на ноги. Они слышали крики и сейчас будут здесь. Если мы поплывем сейчас, нас нашпигуют стрелами раньше, чем мы выплывем на стержень!

6. Кровавые топоры пограничья

Конан не стал слишком углубляться в лес. Через несколько сотен шагов от реки он изменил направление и направил бег вдоль берега. Позади слышались вопли лесных людей. Бальт понял, что пикты добежали до поляны с убитыми. Беглецы всетаки оставили следы, которые мог прочитать любой пикт.

Конан прибавил ходу, Бальт старался не отставать, хоть и чувствовал, что вотвот потеряет сознание. Он держался, собрав все силы воли. Кровь стучала у него в ушах так громко, что он не заметил, когда крики за спиной смолкли.

Конан остановился. Бальт обхватил ствол дерева и тяжело отпыхивался.

– Они бросили это дело, – сказал Конан.

– Они подкрады...ваются... к нам! – просипел Бальт.

– Нет. Когда погоня короткая, как сейчас, они верещат каждую минуту. Нет. Они повернули назад. Я слышал, как ктото звал их перед тем, как прекратился этот гвалт. Их позвали назад. Для нас это хорошо, для гарнизона форта – скверно. Значит, воинов выводят из леса для штурма. Те, с которыми мы дрались, из какогото племени в низовьях реки. Несомненно, они шли к Гвавели, чтобы присоединиться к остальным, мы должны переплыть реку во что бы то ни стало.

И, повернув на запад, побежал сквозь чащу, даже не пытаясь скрываться. Бальт поспешил за ним и только сейчас почувствовал боль в боку – пикт его укусил. Внезапно Конан остановился и задержал аквилонца. Бальт услышал ритмичный плеск и увидел сквозь листву плывущую вверх по реке долбленку. Единственный ее пассажир изо всех сил махал веслом, преодолевая течение. Это был крепко сложенный пикт с пером цапли, воткнутым за медный головной обруч.

– Человек из Гвавели, – пробормотал Конан. – Посланец Зогара. Об этом говорит белое перо. Он ездил предлагать мир племенам в низовьям, а теперь торопится принять участие в резне.

Одинокий посланник находился уже против их укрытия, когда у Бальта от удивления чуть глаза на лоб не вылезли. Прямо над ухом у него зазвучала гортанная речь пикта. Тут он понял, что это Конан окликает гонца на его родном языке. Пикт вздрогнул, обвел взглядом заросли и чтото ответил; потом направил долбленку к западному берегу. Бальт почувствовал, что Конан забирает у него поднятый на поляне лук и одну из стрел.

Пикт подвел лодчонку к берегу, и, всматриваясь в заросли, чтото крикнул. Ответом ему был молниеносный полет стрелы, которая вонзилась ему в грудь по самое оперение. Со сдавленным хрипом пикт перевалился через борт и упал в воду. Мгновенно Конан оказался там же, чтобы схватить уплывавшую долбленку. Бальт приковылял за ним и, ничего уже не соображая, залез в лодку. Конан схватил весло и помчал долбленку к противоположному берегу. С завистью глядел на него Бальт: видно, этому железному воину незнакома усталость!

– Что ты сказал пикту? – спросил юноша.

– Чтобы он пристал к берегу, потому что за рекой сидит белый следопыт и может подстрелить его.

– Но это же нечестно, – сказал Бальт. – Онто думал, что с ним говорит друг. А здорово у тебя получается поихнему!

– Нам была нужна его лодка, – проворчал Конан. – Нужно было приманить его к берегу. Что лучше – обмануть пикта, который бы рад с нас шкуру спустить, или подвести людей за рекой, чья жизнь зависит теперь от нас?

Пару минут Бальт размышлял над этой нравственной проблемой, потом пожал плечами и спросил:

– Далеко мы от форта?

Конан показал на ручей, который впадал в Черную Реку на расстоянии полета стрелы от них.

– Вот Южный Ручей. От его устья до форта десять миль. Это южная граница Конайохары. За ним на много миль тянутся болота. С этой стороны они напасть не могут. Девятью милями выше форта Северный Ручей образует другую границу. За ним тоже болота. Вот почему нападение возможно только со стороны реки. Конайохара похожа на копье в девятнадцать миль шириной, вонзившееся в Пиктийские Дебри.

– Так почему бы нам не подняться вверх по реке на лодке?

– Потому, что пришлось бы бороться с течением и тратить время на повороты. Пешком быстрее. Кроме того, помни, что Гвавели находится южнее форта. Если пикты переправились, мы попадем прямо к ним в лапы.

Уже начало смеркаться, когда они вышли на восточный берег. Конан сразу же двинулся на север быстрым шагом. Ноги у Бальта заныли.

– Валанн предлагал построить два форта возле обоих ручьев. Таким образом река все время была бы под наблюдением. Но правительство не разрешило. Спесивые болваны, сидят на бархатных подушках, а голые девки на коленях подают им вино... Знаю я эту публику. Они ничего не видят за пределами своих хором. Дипломатия, черт побери! Они хотят завоевать пиктов теориями об территориальной экспансии. И такие дельные люди, как Валанн, вынуждены выполнять распоряжения этой банды идиотов! Им так же удастся захватить земли пиктов, как восстановить Венариум! И час придет – они увидят варваров на стенах восточных городов!

Неделю назад Бальт, возможно, только рассмеялся бы над этим. Теперь он молчал, познакомившись с необузданной яростью племен, живших у границы.

Впереди послышался какойто звук. Конан выхватил меч и медленно опустил его, когда изза кустов вышел пес – огромный, тощий, покрытый ранами.

– Это собака колониста, который строил дом на берегу реки в двух милях южнее форта, – сказал Конан. – Ясно, что пикты убили его и дом спалили. Мы нашли его труп на пепелище. Пес лежал без памяти рядом с тремя пиктами, которых он загрыз. Они почти пополам его перерубили. Мы отнесли его в форт и перевязали. Он чуть поправился, сразу сбежал в лес... Ну, что, Рубака, все ищешь тех, что убили твоего хозяина?

Пес покачал тяжелой головой и сверкнул зелеными глазами. Он не рявкнул, не зарычал – молчком встал рядом с ними.

Бальт улыбнулся и ласково погладил его по шее. Пес ощерил клыки, потом склонил голову и както неуверенно завилял хвостом – он давно отвык от человеческого обращения.

Рубака помчался вперед, и Конан ему не препятствовал. Сумерки сменились полной темнотой. Они проходили милю за милей. Пес бежал все так же молчком. Внезапно он остановился и навострил уши. Через минуту и люди услышали гдето вдали дьявольский вой.

Конан яростно выругался.

– Они напали на форт! Мы опоздали! Вперед!

Он прибавил ходу, рассчитывая на то, что собака вовремя почует засаду. От волнения Бальт забыл о голоде и усталости. Вопли впереди становились все громче. К завыванию прибавились четкие военные команды защитников форта. Когда Бальт совсем уже испугался, что они нарвутся на дикарей, Конан отвернул от реки и привел их на невысокий холм. Отсюда они увидели форт, освещенный факелами, а под его стенами толпу голых раскрашенных людей. На реке было множество лодок. Пикты окружили форт со всех сторон.

Непрерывный поток стрел из леса и с реки обрушивался на частокол. Вой тетив заглушал вопли людей. Вереща и размахивая топорами, сотни две воинов бросились к восточным воротам. Они были в полутораста шагах от цели, когда смертоносный залп из луков со стены покрыл землю их телами. Оставшиеся бежали под защиту леса. Те, что в лодках, направились к береговым укреплениям, но и там их обстреляли из метательных машин – камни и бревна полетели с неба, разбивая и топя лодки вместе с их экипажами. И здесь нападавшим пришлось отступить. Победный рев донесся со стен форта. Ответом ему был звериный вой.

– Попробуем пробиться? – спросил Бальт.

Конан отрицательно помотал головой. Он стоял, опустив голову и заложив руки за спину, печальный и задумчивый.

– Форт не спасти. Пикты впали в боевое безумие и не отступят, пока все не погибнут. Но их слишком много. Даже если бы нам удалось пробиться, это бы ничего не изменило. Мы погибли бы рядом с Валанном, только и всего.

– Что же нам делать, кроме как спасать собственные задницы?

– Нужно оповестить колонистов. Ты понимаешь, почему пикты не поджигают форт стрелами? Они не хотят, чтобы пламя всполошило людей на востоке. Они собираются взять форт и двинуться на восток, пока никто ничего не знает. Может, они даже рассчитывают переправиться через Громовую и с ходу взять Велитриум. Во всяком случае они уничтожат все живое между фортом и Громовой Рекой.

Защитников форта мы не предупредили. Да вижу теперь, что это бы и не помогло. Слишком мало сил и людей. Еще несколько приступов, и пикты будут на стенах. Но мы можем предупредить тех, кто живет по дороге в Велитриум. Вперед!

И они пошли, слыша позади рев, который то усиливался, то затухал. Вопли пиктов сохраняли прежнюю ярость.

Внезапно открылась дорога, ведущая на восток.

– Теперь бегом! – бросил Конан. Бальт стиснул зубы. До Велитриума было двенадцать миль, да добрых пять до Ручья Скальпов, где начинались первые поселения. Аквилонцу казалось, что он бежит и сражается уже целый век.

Рубака бежал впереди, обнюхивая дорогу. Вдруг пес глухо зарычал – это был первый услышанный от него звук.

– Неужели пикты впереди? – Конан опустился на колено и стал рассматривать дорогу. – Знать бы, сколько их. Наверное, только группа. Не дождались взятия форта и побежали вперед, чтобы перерезать людей спящими. Ну, бежим!

Наконец они увидели впереди свет между деревьями и дикий жестокий вой пронзил им уши. Дорога здесь делала поворот, и они срезали путь сквозь кустарник. Через минуту им открылась ужасная картина. На дороге стояла повозка с нехитрым скарбом. Она горела. Волы валялись с перерезанными глотками. Неподалеку лежали изуродованные тела мужчины и женщины. Пятеро пиктов плясали вокруг, потрясая окровавленными топорами.

Красный туман застлал на миг глаза юноши. Он вскинул лук, прицелился в пляшущую фигуру, черную на фоне огня, и спустил тетиву. Грабитель подскочил и упал мертвым со стрелой в сердце. А потом двое белых воинов и пес напали на растерявшихся пиктов. Конана воодушевлял дух борьбы и очень древняя расовая ненависть, Бальт же пылал гневом.

Первого пикта, вставшего у него на дороге, он встретил убийственным ударом по раскрашенному лбу, и, отшвырнув падающее тело, бросился на остальных. Но прыжок аквилонца опоздал: Конан уже убил одного из тех, кого присмотрел для себя, второй же был пронзен его мечом раньше, чем юноша успел поднять топор. Обернувшись к последнему пикту, Бальт увидел, что над его телом стоит пес Рубака и кровь капает с его могучих челюстей.

Бальт молча посмотрел на изрубленные тела у повозки. Колонисты были молоды, она – совсем еще девочка. По случайности лицо ее осталось нетронутым и даже в момент мучительной смерти осталось прекрасным. Но зато тело... Бальт с трудом проглотил слюну и все поплыло у него перед глазами. Ему хотелось упасть на землю, рыдать и грызть траву в отчаянии.

– Эта парочка направлялась в форт, когда их встретили пикты, – сказал Конан, вытирая меч. – Парень, наверное, хотел наняться в солдаты или взять участок в верховьях реки. Вот что будет с любым мужчиной, женщиной или ребенком по эту сторону Громовой Реки, если мы не поторопимся в Велитриум.

Колени Бальта подкашивались, когда он пошел за Конаном. Но шаг киммерийца попрежнему оставался широким и легким, словно у бежавшей рядом собаки. Рубака уже не рычал и не опускал голову. Дорога была свободна. Шум от реки был уже почти не слышен, но Бальт верил, что форт еще держится. Вдруг Конан с проклятием остановился.

Он показал Бальту на колею, которая сворачивала к северу от дороги. Колея заросла кустами, но сейчас они были сломаны или пригнуты. Чтобы убедится в этом Бальту понадобилось прикосновение руки, а Конан же, казалось, видит в темноте не хуже кошки. Дальше широкий след повозки сворачивал прямо в лес.

– Поселенцы поехали за солью на солонцы, – проворчал он. – Проклятие! Это на краю болот в девяти милях отсюда. Их отрежут и перебьют. Слушай! Ты один здесь справишься. Беги вперед, поднимай всех и гони в Велитриум. Я пойду за теми, что собирают соль. На дорогу мы уже не вернемся, пойдем прямо по лесу.

И, не сказав больше ни слова, Конан свернул в сторону и пошел по заросшей дороге. Бальт посмотрел ему вслед и двинулся своим путем. Пес остался с ним и бежал рядом. Но не успел Бальт сделать и сотни шагов, послышалось рычание. Он обернулся и увидел, что там, куда свернул Конан колышется мертвеннобледный призрачный свет. Рубака продолжал рычать, шерсть поднялась дыбом у него на загривке. Бальт вспомнил жуткий призрак, что неподалеку отсюда похитил купца Тиберия и заколебался. Тварь, несомненно, преследовала Конана. Но великанкиммериец уже не раз доказал ему, что прекрасно защитит себя сам, а его долг предупредить беззащитных людей, которые оказались на пути кровавого урагана. Вид изрубленных тел у повозки был для него страшнее всяких призраков.

Он поспешно перешел через Ручей Скальпов и оказался возле первой хижины колонистов – длинной, невысокой, сложенной из грубо отесанных бревен.

Недовольный голос спросил, чего ему надо.

– Вставайте! Пикты перешли реку!

Дверь немедленно открыла женщина. В одной руке она держала свечу, в другой – топор. Лицо ее было бледным.

– Входи! – закричала она. – Отобьемся в доме!

– Нет, вам надо уходить в Велитриум. Форт их надолго не задержит. Может, он уже взят. О доме не думай, хватай детей и беги!

– Но мойто пошел с людьми за солью! – заревела она, ломая руки. Изза ее спины выглянули растрепанные головенки троих ребятишек, моргавших спросонья.

– За ними пошел Конан, он их выведет. Нам нужно идти, чтобы предупредить других.

Она облегченно вздохнула.

– Хвала Митре! Если за ними пошел киммериец, то они в безопасности. Никто из смертных не защитит их лучше!

Она поспешно подхватила на руки младшего и, гоня перед собой двух других, вышла из хижины. Бальт взял свечу и погасил ее, прислушиваясь. На дороге было тихо.

– Лошадь у вас есть?

– Да, в стойле. Ох, быстрее!

Он отодвинул ее в сторону и сам открыл засов. Потом вывел коня и посадил на него детей, наказав, чтобы держались за гриву и друг за друга. Они смотрели на него серьезно и молчали. Женщина взяла поводья и пошла по дороге. Топор она несла в руке и Бальт был уверен, что в случае чего она будет биться, как пантера.

Он шел сзади и прислушивался. Его преследовала мысль, что форт уже пал и что темнокожая орда несется сейчас по дороге, опьяненная от пролитой крови и жаждущая новой. Они будут нестись, как стая голодных волков.

Наконец, он увидел в темноте силуэт следующей хижины. Женщина хотела крикнуть хозяевам, но Бальт ее удержал. Он подошел к двери и постучал. Ему ответил женский голос. Он объяснил в чем дело и обитатели хижины живо выскочили из нее – старуха, две молодые женщины и четверо детей. Мужчины у них тоже отправились на солонцы. Одна из женщин остолбенела, другая была близка к истерике. Но старуха, уроженка пограничья, живо ее утихомирила, помогла Бальту вывести двух лошадей из сарая за хижиной и усадила на них детей. Бальт и ей посоветовал ехать верхом, но она приказала сделать это одной из невесток. – Она ждет ребенка, – пояснила старуха. – А я смогу идти пешком. И драться, если это понадобиться.

Когда тронулись, одна из молодух сказала:

– Вечером по дороге ехали двое. Мы им посоветовали переночевать у нас, но они спешили в форт. Что с ними?

– Они встретили пиктов, – кратко ответил Бальт, и женщина зарыдала.

Едва хижина скрылась из виду, гдето вдали послышался высокий протяжный вой.

– Волк! – сказала одна из женщин.

– Раскрашенный волк с топором, – проворчал Бальт. – Идите! Поднимайте всех колонистов по дороге и ведите с собой. Я посмотрю, что у нас за спиной.

Старуха молча повела своих подопечных дальше. Когда они уже пропадали во мраке, Бальт увидел бледные овалы детских лиц, обращенных к нему. Он вспомнил своих родных в Тауране и в голове у него помутилось. Все тело ослабло, он застонал и опустился на дорогу, обхватив рукой шею Рубаки, который немедленно принялся облизывать ему щеки.

Юноша поднял голову и через силу улыбнулся.

– Пойдем, парень, – сказал он вставая. – Нас ждет работа.

Алое зарево вспыхнуло между деревьями. Пикты подожгли первую хижину. Вот бы взбесился Зогар Заг, если бы узнал об этом! Ведь огонь встревожит всех, кто живет вдоль дороги. Когда первые беглецы придут туда, все будут уже наготове. Но тут лицо юноши помрачнело. Женщины двигались медленно, лошади были тяжело нагружены. Быстроногие пикты легко догонят их... Он занял позицию за грудой бревен, сваленных у дороги. Путь на запад освещала горящая хижина, и, когда пикты подошли, он увидел их первым – черные притаившиеся фигуры.

Он натянул тетиву до уха и одна из фигур рухнула на землю. Остальные рассыпались по кустам вдоль дороги. Рубака завыл возле его ног от нетерпения. Еще один силуэт появился на дороге, подбираясь к завалу. Следующая стрела пробила ему бедро, пикт завыл и упал. Одним прыжком Рубака бросился в кусты, послышался шум и пес оказался снова рядом с Бальтом. Его пасть была в крови.

Никто больше не рискнул выйти на дорогу. Бальт опасался, что его обойдут сзади, и, услышав шорох слева от себя, выстрелил наугад. Проклятье – стрела вонзилась в дерево! Но Рубака бесшумно, как призрак, исчез, через минуту раздались хруст и хрипение – и пес уже вытирал окровавленную морду об руку юноши. На шее пса была рана, но шуршать в кустах стало некому.

Люди, притаившиеся по обеим сторонам дороги сообразили, что случилось с их товарищем и решили, что лучше пойти в атаку открыто, чем быть задавленными этим невидимым демоном. Возможно, они поняли, что за бревнами только один стрелок. И все разом выскочили из своих укрытий. Стрелы поразили троих, двое оставшихся остановились. Один повернулся и побежал назад по дороге, но другой полез через бревна с топором. Бальт вскочил, но поскользнулся, и это спасло ему жизнь. Топор отсек только прядь волос с его головы, а пикт полетел вниз, увлеченный силой своего же удара. Прежде чем он поднялся, Рубака разорвал ему горло.

Наступило напряженное ожидание. Бальт размышлял; тот, кто убежал – был ли он последним? Скорее всего, это была небольшая банда, которая не участвовала в штурме форта или была отправлена на разведку перед основными силами. Каждая лишняя минута давала женщинам и детям возможность добраться до Велитриума.

Внезапно рой стрел прогудел над его головой. Дикий вой понесся из кустов. Или уцелевший привел подкрепление, или подошел следующий отряд. Хижина все еще пылала, слабо освещая дорогу. Пикты двинулись к нему, скрываясь за деревьями. Он пустил три последние стрелы и отшвырнул лук. Словно бы зная это, они подходили ближе, сохраняя молчание – в тишине слышался лишь топот ног.

Бальт пригнул голову рычащему псу и сказал:

– Все в порядке, парень, мы еще вложим им ума!

И вскочил, подняв топор. Лезвия, острия, клыки – все сплелось в один клубок.

7. Демон в огне

Свернув с дороги, Конан настроился бежать все девять миль. Но не одолел и четырех, как услышал, что впереди люди. По голосам он понял, что это не пикты, и прокричал приветствие.

– Кто идет? – спросил хриплый голос. – Стой, где стоишь, пока мы не поглядим на тебя, не то схлопочешь стрелу.

– В такой темноте ты и в слона не попадешь, – отозвался Конан. – Успокойся, дурень, это я, Конан. Пикты перешли реку.

– Так мы и думали, – сказал предводитель группы, когда они подошли ближе – высокие стройные люди с суровыми лицами и при луках. – Один из наших подранил антилопу и гнал ее почти до Черной Реки, но услышал, что внизу завыли и бегом вернулся в лагерь. Мы бросили соль и повозки, распрягли волов и бросились домой со всех ног. Если пикты осаждают форт, то банды грабителей пойдут по дороге к нашим домам.

– Ваши семьи в безопасности, – сказал Конан. – Мой друг повел их в Велитриум. Если вернемся на дорогу, то можем нарваться на всю орду. Значит, пойдем на юговосток прямо через лес. Я буду прикрывать.

Через две минуты вся компания тронулась в путь. Конан шагал потише, держась на расстоянии голоса от остальных. Ну и шум же они подняли в лесу! Любой пикт или киммериец мог пройти здесь так, что никто бы и не услышал.

Переходя небольшую поляну, Конан почувствовал, что за ним следят. Он остановился в кустах, слыша удаляющиеся голоса колонистов. Потом ктото стал звать его с той стороны, откуда они вышли:

– Конан! Конан! Подожди, Конан!

– Бальт! – воскликнул удивленный киммериец и сказал негромко: – Я здесь!

– Подожди меня, Конан! – голос звучал громче.

Конан нахмурился и вышел на поляну.

– Какого черта ты здесь делаешь? Клянусь Кромом!

Он осекся и дрожь пробежала по его спине. На той стороне поляны его ждал вовсе не Бальт. Странное свечение струилось между деревьев. Свечение двинулось к нему – мерцающий зеленый огонь, уверенно двигающийся к цели.

Свечение остановилось в двух шагах от Конана. Он старался распознать затуманенные светом очертания. Зеленый огонь имел материальную основу, он лишь окутывал какоето враждебное живое существо, но какое? Тут, к удивлению воина, из светящегося столба зазвучал голос:

– Что же ты стоишь, как баран на бойне, Конан?

Голос был человеческий, но както странно вибрировал.

– Баран? – в гневе вскричал Конан. – Неужели ты думаешь, что я испугался поганого болотного демона? Меня позвал друг!

– Я кричал его голосом, – ответил демон. – Те, за которыми ты идешь, принадлежат моему брату – я не могу оставить его нож без их крови. Но ты мой. О глупец, ты пришел сюда с далеких серых холмов Киммерии, чтобы сгинуть в дебрях Конайохары!

– У тебя уже была возможность добраться до меня! – рявкнул Конан. – Почему же ты меня тогда не прикончил?

– Потому что брат мой тогда еще не покрасил черной краской череп и не бросил меня в огонь, что вечно горит на черном жертвеннике Гуллаха, еще не шепнул твоего имени духам тьмы, что навещают горы Мрачного Края. Но пролетел над Мертвыми Горами нетопырь и нарисовал твой образ на шкуре белого тигра, которая висит перед большим домом, где спят Четверо Братьев Ночи. Огромные змеи вьются у их ног, а звезды, словно светлячки, запутались в их волосах.

– Отчего же боги тьмы обрекли меня на смерть?

Чтото – рука ли, нога ли, коготь ли – метнулось из пламени и быстро начертило на земле знак. Знак вспыхнул и погас, но Конан узнал его.

– Ты осмелился нарисовать символ, который принадлежит только жрецам Иргала Зага. Гром прокатился над Мертвыми Горами и святилище Гуллаха рухнуло от вихря из Залива Духов. Этот вихрь, посланец Четырех Братьев Ночи, примчался и шепнул мне на ухо твое имя. Людям твоим конец. Сам ты уже мертв. Твоя голова повиснет на стене в святилище моего брата. Твое тело пожрут чернокрылые и остроклювые Дети Ихиля.

– Да что это, сто чертей, у тебя за брат? – спросил Конан. Меч уже был в его руке, теперь он потихоньку доставал топор.

– Зогар Заг, дитя Иргала Зага, который все еще навещает свою древнюю рощу. Женщина из Гвавели проспала ночь в этой роще и понесла Зогара Зага. Я тоже родился от Иргала Зага и огненного существа из дальних земель. Зогар вызвал меня из Страны Туманов. С помощью заклинаний магии и собственной крови он облек меня в плоть этого мира. Мы с ним единое целое, соединенное невидимыми узами. Его мысли – мои мысли. Меня ранит удар, нанесенный ему, он истекает кровью, когда ранят меня. Но я уже и так много сказал. Теперь пусть душа твоя беседует с духами Мрачного Края. Они тебе и поведают о древних богах, которые не сгинули, а только дремлют в бездне и временами пробуждаются.

– Хотел бы я посмотреть, как ты выглядишь, – проворчал Конан и приготовил топор. – Ты оставляешь птичий след, горишь огнем и говоришь человеческим голосом...

– Ты увидишь, – донеслось из пламени. – Ты все узнаешь и унесешь это знание с собой в Мрачный Край.

Пламя вспыхнуло и опало, начало гаснуть. Стал вырисовываться туманный облик. Сначала Конан подумал, что это сам Зогар и есть, закутанный в зеленый огонь, но только он был куда выше ростом – выше самого Конана, и в лице было чтото дьявольское, хотя и были у него такие же раскосые глаза и острые уши, как у колдуна. Вот только глаза были красные, как угли.

Торс существа, длинный и тонкий, был покрыт змеиной чешуей. Руки были человеческими, зато ноги кончались трехпалыми лапами, как у гигантской птицы. По всему телу пробегали дрожащие синие огоньки.

И вдруг эта тварь повисла прямо над ним, хоть и не сделала никакого движения. Длинная рука, вооруженная серповидными когтями, взметнулась и устремилась к его шее. Конан дико закричал, отгоняя наваждение и отскочил в сторону, одновременно метнув топор. Демон уклонился от удара с невероятным проворством и снова окутался огнем.

Когда демон убивал других, его союзником был страх. Но Конан не боялся. Он знал, что каждое существо, облеченное в земную плоть, может быть поражено оружием – как бы страшно это существо не выглядело.

Удар когтистой лапы сорвал с него шлем. Чуть ниже – и голова слетела бы с плеч. Жестокая радость охватила варвара, когда его меч вонзился в подбрюшье чудовища. Конан увернулся от следующего удара и освободил меч. Когти пропахали его грудь, разрывая звенья кольчуги, словно нитки. Но следующая атака киммерийца была подобна прыжку голодного волка. Он оказался между лап чудовища и еще раз с силой вонзил меч ему в брюхо. Он слышал, как длинные лапы разрывают кольчугу на спине, добираясь до тела, чувствовал, как холодный огонь окутывает его самого... Внезапно Конан вырвался из ослабевших лап и его меч совершил смертоносный взмах.

Демон зашатался и упал на бок. Голова его держалась на тонкой полоске шкуры. Искры, бегавшие по его телу, из голубых стали красными и покрыли все тело демона. Конан услышал запах горящего мяса, стряхнул с глаз кровь и пот, повернулся и побежал по лесу. По израненным рукам и ногам текла кровь. Потом он увидел гдето на севере зарево – возможно, горел дом. За спиной начался знакомый вой. Он побежал быстрее.

8. Конец Конайохары

Стычки на берегах Громовой Реки; жестокое сражение под стенами Велитриума; немало потрудились топор и факел и не одна хижина превратилась в пепел, прежде чем отступила размалеванная орда.

Затишье после этой бури было особенным: люди, собираясь, говорили вполголоса, а воины в окровавленных бинтах пили свое пиво по тавернам и вовсе молчком.

В одной из таких таверн сидел Конанкиммериец и прихлебывал из огромной кружки. К нему подошел худощавый следопыт с перевязанной головой и рукой в лубке. Он один остался в живых из гарнизона форта Тускелан.

– Ты ходил с солдатами на развалины форта?

Конан кивнул.

– А я не мог, – сказал следопыт. – Драки не было?

– Пикты отступили за Черную Реку. Чтото их напугало, но только дьявол, их папаша, знает, что это было.

– Говорят, там и хоронить нечего было?

Конан кивнул.

– Один пепел. Пикты свалили все трупы в кучу и сожгли, прежде чем уйти. И своих, и людей Валанна.

– Валанн погиб одним из последних в рукопашной, когда они перелезли через частокол. Они хотели взять его живым, но он не дался – вынудил, чтобы его убили. Нас десятерых взяли в плен – мы слишком ослабели от ран. Девятерых зарезали сразу. Но тут сдох Зогар Заг. Мне удалось улучить минуту и бежать.

– Зогар Заг умер?! – воскликнул Конан.

– Умер. Я сам видел, как он подыхал. Вот почему у стен Велитриума пикты уже не сражались с прежней яростью. Странно все это было. В бою он не пострадал. Танцевал среди убитых, размахивал топором, которым прорубил голову последнему из моих товарищей. Потом завыл и бросился на меня, но вдруг зашатался, выронил топор, скрючился и завопил так, как ни одна зверюга не кричит перед смертью. Он упал между мной и костром, на котором они собирались меня поджарить, из пасти у него пошла пена, он вытянулся и пикты завопили, что он сдох. Пока они причитали, я освободился от веревок и убежал в лес.

Я хорошо рассмотрел его при свете костра. Никакое оружие его не коснулось, а ведь были у него раны в паху, в брюхе, шея чуть не перерублена... Ты чтонибудь понимаешь?

Конан не отозвался, но следопыт, зная, что варвары в этих делах разбираются, продолжал:

– Он колдовством жил и колдовства же сдох. Вот этойто странной смерти и напугались пикты. Ни один из тех, кто это видел, не пошел под стены Велитриума, все ушли за Черную Реку. На Громовой сражались те, кто ушел раньше. А их было слишком мало, чтобы взять город.

Я ушел по дороге за их главными силами и точно знаю, что больше из форта никто не тронулся. Тогда я пробрался между пиктами в город. Ты к тому времени уже привел своих колонистов, но их жены и дети вошли в ворота прямо перед носом у этих разрисованных дьяволов. Если бы молодой Бальт и старый Рубака не задержали их на какоето время, конец был бы всем женам и детям в Конайохаре... Я проходил мимо того места, где Бальт и пес приняли бой. Они лежали посреди кучи мертвых пиктов – я насчитал семерых со следами топора или клыков, а на дороге валялись и другие, утыканные стрелами. О боги, что это за схватка была!

– Он был настоящим мужчиной, – сказал Конан. – Я пью за его тень и за тень пса, не знавшего страха.

Он сделал несколько глотков. Особым загадочным движением вылил остатки на пол и разбил кружку.

– Десять пиктов заплатят за его жизнь своей и еще семь – за жизнь пса, что был храбрей многих воинов.

И следопыт, поглядев в суровые, горящие голубым огнем глаза, понял, что варвар выполнит свой обет.

– Форт не будут отстраивать?

– Нет. Конайохара потеряна для Аквилонии. Границу передвинули. Теперь она проходит по Громовой Реке.

Следопыт вздохнул и поглядел на свою ладонь, грубую, как дерево, от топорища и рукояти меча. Конан потянулся за жбаном вина. Следопыт глядел на него и сравнивал со всеми остальными – и теми, что сидели рядом, и теми, что пали над рекой, и с дикарями, что жили за этой рекой. Конан не видел этого изучающего взгляда.

– Варварство – это естественное состояние человечества, – сказал наконец следопыт, печально глядя на киммерийца. – А вот цивилизация неестественна. Она возникла случайно. И в конце концов победит варварство.

Волки по ту сторону границы

Глава 1

Далекий тревожный рокот барабанов пробудил меня. Не двигаясь, я лежал в кустах, выбранных мной для ночлега прошлым вечером. Затаившись от постороннего глаза, я напрягал слух, соображая, откуда доносятся рокочущие удары – в этом густом лесу было нелегко определить направление по отдаленным звукам.

Лишь мерный барабанный бой нарушал лесную тишину. Колючие ветви кустарника, оплетенные вдобавок вьющимися растениями, создавали надо мной непроницаемый темный свод. Из своего убежища я не мог видеть ни звезд, ни луны – вокруг простиралась сплошная тьма, черная и глухая, как ненависть врага. Но это вполне устраивало меня – если я почти ничего не вижу, то и сам остаюсь невидимым для чужих глаз.

Ритмичные барабанные удары начинали действовать мне на нервы; они продолжали звучать непрерывно, гулко и угрожающе: бухбухбух! – и снова: бухбухбух! Не приходилось сомневаться, что это глухой тревожный рокот предвещает нечто ужасное. Ведь только один инструмент на свете мог издавать эти низкие мерные звуки – боевой барабан пиктов, в который колотят размалеванные дикари в набедренных повязках, варвары, изза которых дремучие леса по ту сторону границы были полны смертельной угрозы.

По ту сторону был сейчас и я. Один, без всякой надежды на помощь, укрывшись под колючими ветвями густого кустарника, я находился в чужом враждебном лесу, кишевшем полуголыми воинами; испокон веков они чувствовали себя хозяевами этих непроходимых джунглей.

Так! Наконецто я разобрался, откуда доносятся ритмичные удары! Барабан бил на западе, и я решил, что расстояние до него было не таким уж большим.

Я внимательно проверил свое боевое снаряжение: потуже затянул пояс, на котором висело оружие, попробовал, легко ли выходит из расшитых стеклянным бисером ножен короткий кинжал; затем, убедившись, что все в порядке, я, извиваясь ужом и стараясь двигаться совершенно бесшумно, начал пробираться между колючками и острыми шипами кустарника в сторону несмолкающего барабанного боя.

Я был уверен, что этот ритмичный глухой стук означает чтото определенное, но вряд ли он возвещал о моем присутствии – меня обнаружить пикты еще не могли. И тем не менее зловещее «бухбухбух» несло угрозу и предвестие беды всем незваным пришельцам, осмелившимся вторгнуться на территорию дикарей, где на редких лесных полянах стояли их немногочисленные хижины. В рокочущих глухих ударах явственно слышались рев всепожирающего огня и шипенье градом сыпавшихся пылающих пиктских стрел, вопли, исторгаемые нечеловеческими пытками, и свист окровавленных боевых топоров, раскалывающих без разбора головы и воинов, и женщин, и детей. Это было поистине страшно!

Выбравшись изпод колючих ветвей, я в полной темноте осторожно пробирался между стволами гигантских деревьев. Время от времени, когда моего лица или напряженно вытянутых рук касалась какаянибудь тонкая ветка, мне чудилось, что это хвост одной из тех огромных змей, смертельно опасных для человека, что обитают в этом лесу и, притаившись в древесных кронах, дожидаются добычи; эти твари молниеносно падали вниз и обвивались вокруг тела жертвы.

Но создания, которых выслеживал я, были куда опаснее самых смертоносных гадов. Я шел по верному пути: барабанный бой приближался, и теперь мне приходилось красться все осторожнее – как по острому лезвию ножа. Наконец в просвете между деревьями мелькнул красноватый отблеск, и, сквозь грохот размеренных низких ударов, я смог различить приглушенное бормотание собравшихся у костра дикарей.

Там, на поляне, окруженной вековыми деревьями, происходила какаято варварская церемония – значит, скорее всего, вокруг расставлены многочисленные дозорные. Я знал, как пиктские стражи умели сливаться с темнотой окружающей чащи – их было невозможно заметить до того страшного мига, когда клинок или стрела вонзались в сердце незваного пришельца. При мысли, что я могу наткнутся на притаившегося часового, меня пронзила холодная дрожь. Однако я был уверен и в том, что, если не допущу неосторожности, ни один пикт не сможет разглядеть меня в царящей вокруг непроницаемой тьме: даже если б небо не было затянуто низкими облаками, свет луны и звезд не смог бы проникнуть сквозь густой шатер переплетенных ветвей.

Я спрятался за стволом гигантской лиственницы и всмотрелся в происходящее на поляне действо. Вокруг костра сидело около полусотни пиктов – мне были видны лишь неясные очертания их фигур. Их обнаженные – не считая набедренных повязок – тела были покрыты боевой раскраской. Мне удалось рассмотреть торчавшие в густых черных волосах соколиные перья, и по этому признаку я догадался, что дикари принадлежат к клану Сокола.

В центре поляны темнел грубо отесанный камень – примитивный пиктский алтарь. При виде его у меня прошел мороз по коже: однажды я уже лицезрел такой же камень, жирный от копоти и орошенный кровью. Но тогда его не окружали люди, и мне еще не приходилось быть свидетелем тайного варварского ритуала, совершаемого вокруг подобных алтарей. Но я слышал о нем от тех немногочисленных счастливцев, коим удалось бежать из пиктского плена, и когда я вспомнил их жуткие сбивчивые рассказы, меня снова пронзила неудержимая дрожь.

Между костром и алтарем извивался в причудливом танце шаман, в ритуальном одеянии из перьев, которые колыхались в такт его движениям. Лицо шамана прикрывала зловеще ухмыляющаяся маска. У самого костра, в центре людского полукруга, сидел дикарь с зажатым между колен огромным барабаном. Он размеренно бил в него кулаком, извлекая из натянутой кожи тот мерный рокот, который был причиной моего пробуждения.

Между сидевшими вокруг костра воинами и дергающимся в танце шаманом стояла еще одна странная фигура – этот человек, конечно же, не принадлежал ни к одному из племен пиктов. Он был значительно выше любого из них, ростом примерно с меня, и кожа его, насколько я мог рассмотреть в неверном свете костра, казалась светлой. Но одет он был так же, как окружающие его дикари, в набедренную повязку и мокасины. Тело размалевано, в волосах – соколиное перо. Наверное, он был лигурийцем – одним из тех светлокожих дикарей, что немногочисленными племенами обитают в пиктских лесах и то воюют с ними, то заключают недолгий мир.

Кожа лигурийцев даже светлее, чем у аквилонцев, да и самих пиктов вообщето нельзя назвать чернокожими – просто они смуглы, черноглазы и черноволосы. Однако народы, обитающие к востоку от Пустошей Пиктов, не считают белыми ни тех, ни других – там принято думать, что истинно белым может называться только тот человек, в чьих жилах течет хайборийская кровь.

Пока я, затаив дыхание, наблюдал за происходящим у костра, дикари подтащили к огню еще одного человека – обнаженного окровавленного пикта, в растрепанные волосы которого было воткнуто сломанное перо, по которому я определил, что несчастный принадлежит к племени Ворона, находившегося в смертельной вражде с племенем Сокола. Связав пленника по рукам и ногам, воина бросили его на алтарь. Я видел, как мышцы Ворона напряглись в тщетном усилии разорвать кожаные путы и опали; ремни были крепки.

Шаман продолжал свой дикий перепляс, одновременно производя руками затейливые жесты над алтарем с лежащим на нем обреченным человеком. Барабанщик еще яростнее заколотил в барабан, впав в настоящий транс. И тут с ветки стоявшего на краю поляны дерева в освещенный круг упала огромная змея – из тех, возможная встреча с которыми приводила меня еще недавно в такой ужас.

Извиваясь, она ползла прямо к алтарю; на ее чешуе играли отблески

костра, холодно посверкивали бусинки глаз, длинный раздвоенный язык быстро сновал в узкой змеиной пасти. На сидевших вокруг костра воинов она, казалось, не обращала никакого внимания, они же оставались совершенно спокойны, что немало удивило меня, поскольку уж если пикты и боялись чегото на этом свете, так только змей.

Добравшись до алтаря, гадина вползла на него, и замерла, приподняв узкую голову. Движения пиктского колдуна замедлились – и тут, в такт с ним, затанцевала змея. Шаман издал жуткий сдавленный вой, напоминающий шум ветра, проносящегося сквозь заросли бамбука, а змея, поднимаясь все выше и выше над алтарем, внезапно начала обвиваться вокруг брошенного на камень пленника – причем размеры ее были столь велики, что сверкающие кольца полностью скрыли тело человека. На виду оставалась только его слабо подергивающаяся голова с переполненными смертельным ужасом глазами.

Вой шамана сорвался на истерический визг, он сделал резкое движение рукой и бросил чтото в костер.

Огонь стремительно взметнулся вверх, из пламени взвилось и заклубилось над жертвенником причудливое облако, скрывшее на мгновение происходившую на алтаре отвратительную сцену. Потом очертания каменной глыбы словно дрогнули, поплыли, и я уже не мог разобрать в этих непостижимых изменениях, что же было змее, а что – человеком.

Из груди собравшихся возле костра пиктов вырвался единый, полный благоговейного ужаса вздох, прозвучавший как легкое дуновение ветра в ветвях деревьев.

Дым постепенно начал рассеиваться. Змея теперь неподвижно лежала на алтаре рядом с пленником – почемуто я посчитал их обоих мертвыми. Шаман с усилием схватил гадину и сбросил ее на землю, потом стащил с алтаря и тело человека. Тот безвольно упал рядом со змеей, и колдун перерезал кожаные ремни, после чего снова задергался в танце, плетя руками в воздухе причудливые узоры.

И тут пленник начал проявлять признаки жизни. Он попытался приподняться с земли – и не мог. Голова его судорожно поддергивалась и безвольно перекатывалась из стороны в сторону, между полураскрытыми губами то появлялся, то исчезал язык. Потом – я непроизвольно вздрогнул от ужаса

– он пополз в сторону, извиваясь всем телом, словно превратился в змею.

Гадина же, лежащая рядом с ним, содрогалась в резких конвульсиях. Она тоже попыталась приподняться с земли, но рухнула обратно. Снова и снова она безо всякого успеха порывалась встать на хвост, напоминая обезноженного человека, который, не осознавая этого, отчаянно желает подняться.

Тишину ночного леса разорвал дикий вой пиктов. Меня колотило от ужаса, к горлу неудержимо подкатывала тошнота. Теперьто я до конца понял смысл кошмарного первобытного обряда, о котором раньше мне приходилось только слышать – шаман племени Сокола поместил душу врага в тело змеи, а душу отвратительной гадины – в его тело! Такая месть была достойна всех демонов преисподней! А сидящие вокруг костра пикты испытывали истинное наслаждение от этого омерзительного действа!

Обе жертвы ужасного колдовства – человек и змея – беспомощно корчились на земле.

Затем в свете костра коротко блеснул зажатый в руке шамана клинок, и по земле покатились две головы. И – я не мог поверить своим глазам! – рептилия дернулась и затихла, тело же человека перевернулось на бок и начало судорожно извиваться, как будто это на самом деле была обезглавленная змея.

Глаза мои видели многое, но сейчас на меня накатила волна слабости; я чуть не потерял сознание. Не удивительно: какой нормальный человек может вынести столь устрашающее зрелище кошмарного первобытного колдовства?!

Другое дело пикты: ужасная сцена привела их в такой дикий восторг, что они показались мне в этот момент не людьми, а мерзкими порождениями мрака.

Шаман продолжал свой танец. Высоко подпрыгнув, он остановился перед полукругом воинов, сорвал с лица маску, запрокинул назад голову и завыл, словно голодный волк. Красноватый отблеск огня упал на лицо колдуна – и в этот момент я его узнал! Весь перенесенный только что кошмарный ужас, все вызывающее тошноту отвращение переродилось в жгучую ярость – и, одновременно с этим, как туман испарился мой здравый смысл, все разумные мысли о собственной безопасности, о моей миссии и долге перед своей страной. Потому что шаманом был старый Тейанога – давний и заклятый враг, предавший мучительной смерти множество наших людей. А кроме того, он сжег живьем на костре моего лучшего друга – Джота, сына Гальтера.

Всепоглощающая ненависть заставила действовать меня едва ли не инстинктивно, без участия подсознания. Я вскинул лук и, наложив стрелу на тетиву, выстрелил, почти не целясь – все произошло почти мгновенно. Свет костра был обманчив, но на таком расстоянии промахнуться я не мог – у нас на Западной Границе жизнь во многом зависит от того, насколько хорошо ты умеешь натягивать лук.

Тонко свистнула в ночном воздухе стрела, старый Тейанога взвыл, как гиена, и, зашатавшись, рухнул навзничь. Из груди шамана торчало оперенное древко стрелы. Моей стрелы! Пикты завопили от неожиданности, сидящий у костра светлокожий высокий человек стремительным движением вскочил на ноги, впервые повернувшись ко мне лицом. И тут – о Митра! – я понял, что то был хайборией!

На какоето мгновение я застыл, парализованный шоком, и это едва не стоило мне жизни. Все пиктские воины, как дикие кошки, ринулись ко мне, чтобы найти и покарать врага, выпустившего смертоносную стрелу. Они уже достигли края поляны, когда я пришел в себя и стремглав бросился в темноту, огибая стволы деревьев и уклоняясь от хлещущих по лицу ветвей – причем полагаться приходилось лишь на инстинкт и милость Светлого Митры, поскольку разглядеть в таком мраке я не мог ничего. Единственное, что давало мне надежду на спасение, так то, что выскочившие со света пикты не могли видеть во тьме оставляемые мной следы и вынуждены были преследовать меня столь же вслепую, как я пытался от них убежать. Но я знал, что охотиться за мной они будут подобно стае волков – до тех пор, пока не настигнут добычу.

Я мчался по ночному лесу, сердце колотилось гдето под горлом от страха и возбуждения, да еще давали о себе знать впечатления от той кошмарной сцены, невольным свидетелем котором я был только что. И этот хайбориец… Его присутствие во время ритуала потрясло меня самым невероятным образом – ведь человек белой расы не может наблюдать ха тайными обрядами пиктов и уйти живым, разве что ему посчастливилось остаться незамеченным. Но тот, кого я видел, был вооружен – я заметил на его поясе кинжал и топор! Это совершенно не укладывалось у меня в голове и вызывало самые мрачные предчувствия.

При всем моем желании производить как можно меньше шума, я, разумеется, время от времени все же натыкался на деревья; в непроглядной тьме и непролазной чаще избежать этого было невозможно, и мои преследователи ориентировались на эти звуки, поскольку видеть могли не больше моего. Я несколько опередил дикарей – сзади уже не слышались их дикие воинственные вопли, однако я знал, что пиктские воины с горящими, как у волков, глазами, сейчас растянулись широкой цепью и тщательно прочесывают лесные заросли. На мой след они пока еще не напали – если бы дикари почуяли, что жертва находится в пределах их досягаемости, из их глоток немедленно бы вырвался обычный боевой клич.

И, тем не менее, я чуть было не попался. Воин, заметивший меня, явно не был у костра на поляне – слишком намного он опередил своих собратьев. Скорей всего, он был послан в дозор и рыскал по лесу, чтобы не допустить неожиданного появления врагов с севера. Дикарь мгновенно бросился за мной; видеть его я не мог, но явственно слышал приближающиеся стремительные шаги босых ног. Еще немного, и ему удалось настичь меня. Я выхватил кинжал, наугад взмахнул топором, он ударился о нож пикта… И тут мне неслыханно повезло – ринувшись вперед, мой соперник напоролся на выставленный клинок. Предсмертный вопль дикаря разорвал ночную тишину, и ответом на него был яростный рев его сородичей совсем неподалеку от места нашей быстротечной схватки. Теперь пикты завывали, как волки, нагоняющие свою добычу – они наконецто догадались, где она.

Мне пришлось совершенно забыть об осторожности. Спасти меня сейчас могли только быстрые ноги, а разобью я голову о ближайший ствол или нет, зависело лишь от милости Митры. Однако мне повезло: лес немного поредел, толстые деревья почти не попадались. Исчез и подлесок; сквозь ветви просачивался слабый лунный свет – видимо, ветер разогнал облака.

Митра, Податель Жизни, не оставил меня – охотничий рев моих преследователей, только что такой кровожадный и торжествующий, начал потихоньку отдаляться. Пикты отставали; ни один из них не мог соперничать с белым в беге на большое расстояние. Неужели я спасен?! – промелькнуло в голове. Конечно, оставался риск, что я наткнусь на еще одного разведчика или дозорного дикарей, но ни один размалеванный воин так и не прыгнул на меня из темноты.

И вот, наконец, продираясь сквозь густые колючие кусты опушки, я увидел впереди яркие огни – то была хорошо укрепленная цитадель Кваниара, южный рубеж обороны Шохиры.

Глава 2

Прежде чем продолжит рассказ о последующих кровавых событиях, я поведаю о себе и о том, почему той ночью я находился один в лесу пиктов, по ту сторону границы.

Мое имя Голт, сын Хагара, и я родился в аквилонской провинции Конаджохара. Два года назад пикты пересекли Черную реку и, напав на крепостцу Тускелан, охранявшую южный рубеж, вырезали там всех до единого, после чего начали охоту за поселенцами в долине Громовой реки. После этого Конаджохара снова превратилась в глушь, где обитали дикие люди, дикие звери и царили столь же дикие обычаи. Люди, ранее ее населявшие, вынуждены были бежать к западной границе – в Шохиру, Конавагу и Орисконию, или же еще дальше, на юг – к крепости Тандар, форпосту на реке Боевого Скакуна. Позже к ним присоединились те, кого перестала устраивать перенаселенность и условия жизни в их землях, и со временем здесь образовалась новая провинция – Тандар. Здесь ничто не напоминало размеренное и неторопливое существование во владениях короля и его баронов, что раскинулись на благодатных и плодородных Восточных Землях Аквилонии. Эти новые дикие места осваивали простые люди, они обходились без помощи нобилей и не терпели их вмешательства. И податей мы тоже не платили никому. Жители провинции сами выбирали Земельный совет, строили все новые укрепленные поселки и сами решали, когда объявить войну, а когда заключить мир. Угроза же вражеского нашествия была почти постоянной, поскольку прочного мира между нами и соседними пиктскими племенами Пантеры, Речного Крокодила и Змеи никогда не было.

Несмотря на тяжелые условия, наша маленькая провинция развивалась и процветала, и нас не оченьто интересовало, какие события происходят в плодородных Восточных Землях. Только случайно мы узнали, что в Аквилонии вспыхнула междоусобная война, что один из наемников поднял мятеж, желая свергнуть короля и захватить трон древней династии; искры этого пожара зажгли огонь и на границе, и теперь у нас сосед тоже выступал против соседа, брат – против брата, и сын – против отца. Аквилонские рыцари в блестящих доспехах сражались и погибали на равнинах королевства, а мне пришлось в одиночку пробираться через лесную глушь в Шохиру с известием, способным определить судьбу всего западного рубежа. И вот я наконецто достиг своей цели!

Кваниара была небольшой крепостью – всегонавсего окруженной невысокой стеной деревянной казармой на берегу Кинжальной реки. В утреннем небе плескалось пурпурное знамя провинции Шохира, и я с удивлением заметил, что рядом с ним нет королевского стяга с изображением золотой змеи. Что бы это могло означать? Вообщето, очень многое или вовсе ничего

– нам на границе всегда было не до соблюдения этикета столь дорогого праздному люду с Восточных земель.

Пересечь вброд Кинжальную было совсем нетрудно – в самом глубоком месте вода едва достигала пояса. Когда я вошел в поток, с противоположного берега меня окликнул дозорный в кожаной одежде лесного стража. Я ответил, что иду из Тандара.

Воин несказанно удивился.

– Клянусь Нергалом, ты, видно, сошел с ума! Какие демоны понесли тебя через лес? Или дело, приведшее тебя в Шохиру, столь неотложно?

Тандар находится в стороне от других провинций, и между нами и этой боссонийской землей лежат обширные густые леса. Помимо пути через лес существует и другая, значительно более безопасная дорога, но она идет в обход через несколько провинций и куда более длинна и утомительна.

Потом дозорный поинтересовался, что нового у нас в Тандаре. Я ответил, что и сам не знаю, потому что мне долгое время пришлось провести в разведке в лесах, где обитает племя Змеи. Это не было истиной, но я не имел точных сведений, на чьей стороне выступает в этой войне Шохира, и до поры до времени решил держать язык за зубами. В свою очередь я спросил стража, смогу ли увидеть в крепости Кваниара Хакона, сына Строма, и узнал, что тот, кого я ищу, отсутствует – отправился в город Тенитея, расположенный далеко на восток отсюда.

И тут дозорный разрешил мои сомнения.

– Надеюсь, Тандар так же, как и мы, держит сторону Конанакиммерийца?

– спросил он. – Видишь, в крепости почти не осталось бойцов, и теперь приходится охранять границу лишь с горсткой лесных стражей. Что бы я ни отдал, только бы очутиться сейчас в нашем воинстве! Оно стоит под Тенитеей, у ручья Огаха, и скорее ожидается крупное сражение с войском Брокаса из Торха и его презренными приспешниками.

Я удивленно вытаращил глаза. Ведь барон из Торха был повелителем Конаваги, а никак не Щохиры, которой управлял граф Тасперас из Кормона.

– А где же Тасперас? – непроизвольно вырвалось у меня.

– Наш владыка сражается за Конана! – Ответ лесного стража на этот раз был резким, и он посмотрел на меня подозрительным взглядом, как будто ему только что пришло в голову, что я могу оказаться шпионом.

Но мне хотелось выяснить еще один мучавший меня вопрос.

– Скажи, приятель, может ли в Шохире найтись хоть один человек, настолько связанный с пиктами, что принимает участие в их тайных церемониях? Да еще размалеванный, как они сами, и…

Я не успел договорить, увидев, что лицо лесного стража исказилось от ярости.

– Будь ты проклят! – едва владея собой, выкрикнул он. – Ты проделал этот путь лишь затем, чтобы нанести нам такое оскорбление?

Вообщето он был прав: на западной границе нельзя было сильнее оскорбить человека, чем назвав его предателем. С моей стороны было не очень разумно задавать подобный вопрос, но так или иначе, мне стало ясно, что страж ничего не ведает о том светлокожем хайборийце, которого я видел у дикарского костра. Поэтому я поспешил заверить дозорного, что он неверно меня понял.

Успокоить его оказалось, однако, не такто легко.

– Чего уж тут не понять, – буркнул он все еще дрожащий от гнева голосом. – Если бы не твоя темная кожа и южный акцент, я принял бы тебя за шпиона из Конаваги, и тебе пришлось бы держать ответ, приятель! Но даже если ты и не шпион, никто не давал тебе права так оскорблять людей Шохиры. если бы я не стоял сейчас на посту, я сумел бы доказать тебе в достойном поединке, что в Шохире нет ни предателей, ни трусов.

– Я не ищу ссоры, – ответил я. – Но если тебя так уж неймется, то еще некоторое время пробуду в Шохире, и ты, если пожелаешь, сможешь меня найти. Меня зовут Голт, сын Хагара.

– Не сомневайся, мы еще встретимся! – яростно выдохнул дозорный. – Запомни: я – Отхо, сын Корма! Меня знает каждый в Шохире!

С этими словами страж презрительно отвернулся и зашагал в сторону, продолжая свой обход. Одна его рука лежала на рукояти меча, другая крепко сжимала рукоятку боевого топора, словно он недвусмысленно давал мне понять, что прекрасно владеет обоими видами оружия. Я также продолжил свой путь, предусмотрительно огибая крепость, ибо мне не хотелось больше встречаться ни с дозорными, ни с разведчиками: никому неизвестного человека, в одиночку пробирающегося в город, действительно могли принять за шпиона. Конечно, в мирное время никому и в голову бы не пришло задерживать хайборийца, пересекшего границу, но теперь повсюду царит междоусобная вражда, и вполне возможно, что владетель Конаваги вторгся на земли своих соседей.

Перед фортом простиралось открытое пространство, ограниченное лесом, который стоял высокой зеленой стеной. Я придерживался опушки, и по пути в город мне удалось избежать нежелательных встреч, хотя я и пересек не одну тропинку, ведущую к нему. Наконец я увидел перед собой первые крыши домов Шохиры.

Этот пограничный город оказался на редкость красив; бревенчатые дома были выстроены добротно и со вкусом, встречались среди них и каменные, что у нас в Тандаре было большой редкостью. Однако меня удивило то, что вокруг Шохиры не было ни защитного рва, ни стены. В Тандаре мы строим дома, руководствуясь не столько соображениями удобства, сколько безопасности – все наши жилища были надежно защищены, и каждое из них является небольшой цитаделью.

С правой стороны от города была выстроена еще одна крепость, уже более привычная для моих глаз – окруженная рвом и защитной стеной. На высокой платформе стояла поворотная баллиста. Эта цитадель была заметно больше Кваниара, но, видно, людей не хватало и здесь: над стеной я увидел всего лишь нескольких солдатских голов, причем шлемы были только на двоихтроих. На флагштоке беспокойно трепетало на полуденном ветру знамя с соколом – гербом Шохиры.

Несмотря на слова Отхо, сына Корма, у меня вновь возникли сомнения: встала ли Шохира на сторону Конана? Ведь рядом с соколом не было золотого льва на черном фоне – знамени того отряда, которым в Аквилонии командовал Конан.

Слева, на краю леса, окруженным фруктовым садом, стоял богатый каменный дом. Похоже, то было жилище нобиля Валериана – я слышал, что он считался самым знатным землевладельцем Шохиры, сильным и могущественным человеком, имевшим значительное влияние в городе. Но мне почемуто показалось, что в доме сейчас никто не живет.

Странное впечатление произвел на меня и сам город – вероятно потому, что на его улицах почти не было видно мужчин. Я опять вспомнил слова дозорного о нехватке воинов. Зато женщин и детей было вокруг полнымполно. Когда я поднимался по вымощенной камнем дороге, меня провожало множество настороженных и любопытных глаз, однако заговорить со мной никто не пытался, а на мои вопросы отвечали сухо и коротко.

Почувствовал нестерпимую жажду, я завернул в попавшуюся по пути маленькую таверну. Народу там было немного – двое стариков и несколько калек, ни одного взрослого здорового мужчины. Как только я вошел, тихий разговор мгновенно смолк, и все глаза выжидательно обратились в мою сторону.

Я осведомился, где я могу найти Хакона, сына Строма. После некоторой паузы хозяин таверны сказал, что сегодня на рассвете Хакон направился в Тенитею, где размещены войска, но скоро должен вернуться. Помимо желания утолить голод и жажду, я чувствовал смертельную усталость – давали о себе знать ночные злоключения. Передо мной поставили тарелки с едой и кувшин пива, и, пока я ел, продолжал ощущать на себе настороженные вопросительные взгляды. Потом я упал на медвежью шкуру, любезно предоставленную мне хозяином таверны, и мгновенно уснул.

Когда незадолго до заката солнца вернулся Хакон, сын Строма, я все еще спал крепким сном. Этот воин был крупным и мощным человеком, длинноногим и длинноволосым, с широкими плечами. На нем была такая же, как и на мне, обычная одежда охотника – кожаные куртка и штаны, украшенные бахромой, и мягкие мокасины. Хакон появился в таверне в сопровождении шести лесных стражей, которые, усевшись за стол и потягивая из больших кружек пиво, внимательно наблюдали за мной.

Когда я назвал Хакону свое имя и сказал, что у меня есть для него важное сообщение, он пригласил меня устроиться рядом с ним за маленьким столиком в углу и выжидательно посмотрел на меня.

– Ваши люди представляют, что творится в Тандаре? – спросил я его первым делом.

– До нас доходят только слухи, – ответил Хакон.

– То, что я хочу сообщить, передает вам Брант, сын Драго, из Земельного Совета Тандара и Совета Нобилей. Сейчас ты поймешь, что я действительно тот, за кого себя выдаю, – с этими словами я обмакнул палец в кружку с пивом, быстро нарисовал на столе знак и тут же его стер. Хакон удовлетворенно кивнул, его глаза загорелись неподдельным интересом.

– Вот это сообщение, – сказал я и, после небольшой паузы, продолжил:

– Наша провинция решила выступить на стороне Конана, а наше войско готово сражаться с его врагами.

Хакон облегченно улыбнулся и радостно пожал мне руку.

– Я надеялся на это! – воскликнул он. – Помощь Тандара будет нам сейчас очень кстати.

– Мы не могли поступить иначе, – отозвался я. – Многие в Тандаре помнят такого знаменитого следопыта и разведчика, каким был Конан – даже я, хотя в те времена был еще ребенком. Его посланцы прибыли в Тандар с сообщением, что Пуантен повержен и Конан теперь претендует на трон Аквилонии. Люди эти не вербовали добровольцев, а только просили, чтобы наша провинция не выступала против него. Ответ же был единодушным: «Мы не забыли Конаджохары!» После этого против нас выступил барон Ателиус, но нам удалось подстроить ему засаду в Малой Чаще и разбить его войско. Теперь мы должны опасаться только нападения диких племен.

– Если бы то же самое можно было сказать о Шохире! – с горечью ответил Хакон. – Барон Тасперас заявил, что присоединяется к армии мятежников Конана, и мы поддержали его решение. Наш владыка прекрасно знает, что здесь, на западе, каждый человек на счету – нам и так с трудом удается отстаивать границу. – Он отхлебнул из кружки. – Но Тасперас все же отозвал свой отряд из крепости, и мы пополнили наши ряды лесными стражами. После этого у нас возникли серьезные разногласия с землевладельцами короля Нумедидеса. Некоторые из них бежали со своими отрядами в Конавагу, а коекто из оставшихся обещал не выступать ни на чьей стороне, как, скажем, владетельный Валериан из Шохиры. так вот, бежавшие королевские прихвостни угрожают вернуться и перерезать нам глотки. Как раз сейчас в сторону Шохиры направляются войска лорда Брокаса – и до нас уже доходят известия об их жестокости к простым поселянам, которые поддерживают Конана.

Слова Хакона не были для меня новостью. Конавага – самая крупная и богатая провинция в западной части страны, там много могущественных и влиятельных землевладельцев, состоящих в родстве со знать королевства – не то что в Тандаре. Сражаться с их войсками будет очень нелегко.

– Брокас не столько держит сторону Нумедидеса, – продолжал Хакон, – сколько хочет под шумок подчинить своей власти всю западную часть страны. Старый король, как всем известно, давно уже не в себе, вот Брокас и надеется, наверное, править нами как его наместник. В его армии сейчас – оставшиеся верными присяге Аквилонские солдаты, боссонские лучники, дружины королевских приспешников из Конаваги и предателей из Шохиры. Все это воинство остановилось под Койягой, в десяти поприщах от реки Огаха. Солдаты Брокаса буквально опустошили весь восток страны, и в Тенитее полно бежавшего от их зверств люда. Брокас намного превосходит нас силой, но мы не сдадимся без боя! Уже приняты все возможные меры: укреплен берег Огахи, которую ему придется форсировать, прежде чем выступить против нас, и блокировать все дороги, чтобы не пропустить его кавалерию – словом, мы готовы к сражению.

– А мы готовы заключить с вами договор, – сказал я. – Наша провинция пошлет в ваши ряды полторы сотни лесных стражей – ибо мы в Тандаре все на стороне Конанакиммерийца, и междоусобицы у нас нет. В стычках же с пиктами мы сможем обойтись без этих людей – вам они нужнее.

– Командир крепостного гарнизона будет немало обрадован этим сообщением! – с энтузиазмом воскликнул Хакон.

– Как?! – вырвалось у меня. – А разве гарнизоном командуешь не ты? Ведь именно так считал Брант, сын Драго!

– Нет, старший над Кваниаром мой брат Дирк. если не возражаешь, мы выпьем еще по кружке пива, а потом отправимся в крепость, дабы брат мог сам выслушать тебя. Я как раз направлялся туда со своими людьми.

Из короткого разговора с Хаконом я понял, что он, несмотря на свойственную ему отвагу и храбрость, на самом деле не очень подходил для роли командующего крепостью – было видно, что он привык действовать без долгих раздумий. Однако этот воин сразу понравился мне – человек он был порядочный и преданный делу.

– Ты сказал, что для охраны границы у вас осталось совсем немного людей, – заметил я. – А если нападут пикты?

– Между нами заключен мир, – ответил Хакон. – К счастью, вот уже несколько месяцев на рубеже все спокойно… Ну, разве что парадругая мелких стычек в месяц.

– А владетельный Валериан? Его поместье показалось мне покинутым.

– Он некоторое время назад отослал всех своих воинов и сейчас живет в доме один, не считая нескольких слуг. Где его люди, никому не известно. Он обещал нам держать нейтралитет, и пока не был замечен в нарушении слова. Хотя, откровенно говоря, я не оченьто доверяю ему. Валериан – один из тех немногих хайборийцев, которые пользуются уважением у пиктских племен. Представляешь, в какой костер мы бы попали, если б ему пришло в голову натравить на нас пиктов? С одной стороны – лесные дикари, с другой – армия Брокаса…

Тут Хакон поднял взгляд и едва не поперхнулся от удивления. К стойке подошел высокий мужчина в богатой одежде нобиля – в обтягивающих узких штанах, высоких сапогах и расшитой алой накидке.

– Это как раз и есть владетельный Валериан, – прошептал он, толкнув меня в бок.

Я присмотрелся к вошедшему повнимательнее – и, вздрогнув от неожиданности, вскочил на ноги.

– Валериан?! Но я видел этого человека прошлой ночью по ту сторону границы… Он присутствовал при чудовищном пиктском обряде Превращения Змеи!

Валериан резко повернулся ко мне. Был он бледен, как смерть, а глаза пылали, словно у разъяренного зверя.

Хакон тоже вскочил с места.

– О чем ты говоришь?! Это невозможно! Владетельный Валериан – один из знатнейших наших людей, и он дал слово чести…

– Может быть, и так, – запальчиво крикнул я, – но кто сказал, что он его держит! Ошибиться невозможно – я был очень близко от жертвенной поляны и хорошо запомнил это лицо! Повторяю: это был он – в набедренной повязке и размалеванный, как дикий пикт!

– Ты лжешь, гнусный мерзавец! – взревел нобиль, отбрасывая в сторону свою накидку и хватаясь за рукоять меча.

Но прежде чем он успел обнажить его, я прыгнул и сбил его с ног. Мы покатились по полу, но в этот момент чьито крепкие руки схватили нас и оторвали друг от друга. Нобиль стоял напротив меня, бледный и задыхающийся; в кулаке он сжимал мою перевязь, которую ему удалось сорвать во время схватки.

– Это грязная клевета! – прохрипел он. – Неужели вы поверите этому неизвестно откуда взявшемуся проходимцу?

– Я говорю правду, – сказал я, пытаясь успокоить сбившееся дыхание. – Этой ночью я прятался под лиственницей у поляны, на которой стоит алтарь пиктов, и наблюдал, как шаман Соколов переместил душу воина племени Ворона в тело огромной змеи. Ужасающее зрелище! Я убил колдуна – моя стрела попала ему в сердце. И я видел там именно тебя – ты, хайбориец, стоял на этой поляне, словно один из дикарей!

– Если это так… – начал было Хакон.

Мне в голову пришла неожиданная мысль.

– Это легко доказать! – воскликнул я. – Посмотрите на его грудь! На кожу!

Я подскочил к нему и рванул ворот его рубахи. Все верно: на груди Валериана остались хорошо заметные следы – изображения белого черепа, того самого знака, который лесные пикты рисовали на своих телах, выходя на тропу войны с хайборийцами. Нобиль, конечно, пытался смыть рисунок, но краски пиктов глубоко въедаются в кожу. Сомнений больше ни у кого не оставалось.

– Разоружить его! – отдал короткий приказ Хакон с побагровевшим от ярости лицом.

– И отдай мою перевязь! – потребовал я, заметив, что Валериан все еще сжимает ее в кулаке. Но он лишь бросил на меня злобный взгляд и засунул тонкую, похожую на ленту полоску кожи в карман.

– Ты получишь ее назад, – прохрипел он, задыхаясь от ярости, – но она затянется вокруг твоей шеи, грязный пес!

Я не совсем понял его слова, но решив не спорить больше по этому не столь уж значительному поводу. Важнее было другое – что теперь делать с предателем. Хакон, казалось, пребывал в растерянности.

– Мне кажется, его нужно немедленно взять под стражу и отвести в форт, – сказал я. – Он предал вас, и сейчас можно ожидать самого худшего. Пикты племени Сокола были в боевой раскраске, а череп на его груди указывает, что и он собирается принять участие в этой войне.

– Великий Митра! – побелевшими губами выдохнул Хакон. – невероятно! Хайбориец, выступающий с пиктскими демонами против своих!

Валериан молчал. Его держали за руки двое крепких стражей, он был попрежнему бледен, как полотно, тонкие губы кривились в злобной усмешке, глаза горели яростным желтым огнем, в котором мне почудилось сумасшествие.

Хакона беспокоило, как жители Шохиры отнесутся к тому, что самого знатного ее нобиля ведут в крепость под стражей. В то же время он понимал, разумеется, что оставлять Валериана на свободе нельзя.

– Люди захотят знать, в чем мы его обвиняем, – поделился он с нами своими сомнениями. – И когда станет известно, что он предал нас и снюхался с пиктами, может начаться паника. Я думаю, лучше избежать этого и запереть его здесь, в местной тюрьме, а потом прислать сюда Дирка, чтобы он сам перевел его в цитадель.

Я не был согласен с этим решением, ибо вряд ли в Шохире могло сыскаться достаточно надежное узилище, но командовал, в конце концов, здесь не я.

По указанию Хакона предателя скрытно вывели через заднюю дверь таверны. К тому времени уже стемнело, и мы, не привлекая внимания, благополучно достигли тюрьмы.

Как я и предполагал, ею оказалась обыкновенная бревенчатая хижина на самой окраине городка. Она была разделена на четыре камеры, причем лишь в одной из них сидел какойто пьяница, страшно буянивший и оравший непотребные песни. Однако он тут же утих, увидев, кто стал его товарищем по несчастью. Когда Хакон запер за Валерианом дверь, тот попрежнему молчал, лишь глаза продолжали гореть безумным огнем.

Я удивился, что тюрьму охраняет всего один человек, но Хакон посчитал, что этого вполне достаточно, поскольку выбраться наружу валериан не сумеет, а в городе нет никого, кто пожелал бы оказать ему помощь. Не скажу, чтобы меня убедили его доводы, но, в конце концов, это не было моим делом, поэтому я не стал продолжать спора, и мы с Хаконом направились в крепость, где я и встретился с Дирком, сыном Строма. Он был не только старшим над Кваниарой, но и заместителем Джена, сына Маркоса. Джен, которого лорд Тасперас назначил своим наместником, командовал сейчас военными силами, расположенными под Тенитеей.

К моему облегчению Дирк весьма серьезно отнесся к рассказу об этом происшествии и решив, как только станет возможно, сам побывать в тюрьме и допросить Валериана, хотя и не рассчитывал узнать от него чтолибо существенное – нобиль, подобно всем знатным, был невероятно высокомерен. Предложение Тандры предоставить в его распоряжение полторы сотни человек весьма обрадовало Дирка. Он спросил, нет ли у меня желания остаться еще на некоторое время в Шохире – в этом случае он был готов послать в Тандару гонца, который передаст Бранту, сыну Драго, его благодарность и признательность. Я тотчас согласился, поскольку прекрасно понимал, что события, происходящие здесь, могут принять серьезный оборот, и был не прочь присутствовать при этом.

После аудиенции у Дирка мы с Хаконом вернулись в ту же таверну, где собирались переночевать, чтобы ранним утром отправится в Тенитею.

Разведчики сообщили в Шохиру, что армия Брокаса уже близко, но Хакон, который только что вернулся из тенитейского лагеря, знал, что попыток выступить против них нобиль не предпринимал. Мне подумалось, что, возможно, Брокас, которому, разумеется, известно о предательстве Валериана, ждет, когда пикты подтянуться к границе, чтобы ударить на Шохиру одновременно с двух сторон. Я поделился своими мыслями с Хаконом.

Но, как ни странно, несмотря на все факты, тот почемуто попрежнему считал, что присутствие Валериана на жертвенной поляне не имеет большое значения – владетель, как известно, знался с пиктами и мог быть в лесу по какомуто делу, а на тайной церемонии присутствовал случайно. Я только покачал головой. Непростительное легкомыслие! Столь опытный, много лет проживший на границе человек должен был понимать, что пикты никогда не допустили бы чужого к своим обрядам. Только того, кто был принят в племя!

Глава 3

В ту ночь я спал плохо, меня мучили кошмары. Внезапно, словно от толчка, я проснулся и резко сел на своей растерзанной постели. Окно в комнате было распахнуто настежь, чтобы впустить внутрь хотя чуточку ночной прохлады. Оглядевшись, я увидел на фоне темносинего звездного неба расплывчатый силуэт настолько огромных размеров, что он закрывал собой почти весь оконный проем. Я стремительно рванулся к своему боевому топору, но неизвестный оказался проворнее. Прежде, чем я успел встать, он длинным прыжком покрыл разделявшее нас расстояние, затем мою шею обхватили и со страшной силой сжали грубые пальцы. В темноте я не мог разглядеть ничего, кроме пылающих прямо передо мной багровых глаз на продолговатом черепе. В ноздри мне ударил резкий звериный запах.

Я схватил за запястье огромную лапу – она была волосатой, как у обезьяны, все перевитая буграми железных мышц. И в этот момент другой рукой мне удалось нащупать топор – я поднял его и, уворачиваясь от смертельного захвата великана, одним ударом раскроил ему череп.

Захват на моей шее ослабел, и тело нападавшего безжизненно скатилось на пол. С трудом переведя дыхание, я вскочил на ноги и, найдя огниво, кремень и трут, зажег свечу. Передо мной лежал нечеловек.

Фигура монстра была похожей на человеческую, но значительно более крупной, мощной и полностью заросшей волосами. Когти были как у хищного зверя, длинные и острые, а череп своим скошенным подбородком и низким лбом напоминал обезьяний. Это был чакан – одно из чудовищ, нечто среднее между обезьяной и человеком, обитающих в пиктских лесах.

В дверь настойчиво застучали, и я услышал встревоженный голос Хакона, спрашивающий, что случилось. Я отпер дверь, и мой новый товарищ с боевым топором в руке ворвался в комнату. При виде лежавшего на полу монстра он присвистнул от изумления.

– Это же чакан! – воскликнул он взволнованно. – Я никогда не видел их в наших краях, только далеко на западе. Эти твари невероятно опасны! А что это у него в лапе?

Я взглянул, и по коже у меня пробежал мороз – в намертво сжатых когтях чудовища была моя узкая, похожая на ленту оружейная перевязь. Видимо, чакан собирался использовать ее как удавку. В моей памяти тотчас всплыли слова Валериана. Судя по всему, вспомнил о них и Хакон.

– Я слышал, что шаманы пиктов умеют укрощать этих чудовищ и потом, как собак, натравливать на своих врагов, – задумчиво произнес он. – Но как это удалось сделать Валериану?

– Откуда мне знать? – пробормотал я. – Мы даже не может быть уверены, имеет ли он к этому отношение. Хотя кто еще мог дать чакану мою перевязь? Так что, помоему, сейчас самое время проверить, как обстоят дела в тюрьме.

Хакон разбудил своих людей, и мы не мешкая направились к окраине города. Перед хижиной, что служила тюрьмой, нашим глазам открылась страшная картина – человек, которого оставили охранять Валериана, лежал с перерезанным горлом перед открытой дверью камеры сбежавшего нобиля.

Из соседней камеры на нас глядели безумные глаза сидящего там пьяницы

– впрочем, было видно, что он уже успел протрезветь.

– Ушел, – проговорил он, запинаясь, – он просто взял и ушел! Вот как все было: посреди ночи меня разбудили чьито голоса, я посмотрел в окошко и увидел, что рядом с охранником стоит какаято женщина. Дозорный велел ей убираться, на что она дерзко рассмеялась и взглянула ему прямо в лицо. О, Митра! Мне показалось, что воин моментально сошел с ума! Уставившись перед собой, он застыл на месте, а женщина вытащила у него изза пояса кинжал и одним движением перерезала глотку! А потом нагнулась, достала ключи и отперла дверь камеры. Валериан вышел оттуда, торжествующе улыбаясь, поцеловал женщин, после чего они принялись о чемто шептаться. Только теперь, в тенях за спиной этой ведьмы, я различил какуюто огромную безобразную фигуру. К свету фонаря над дверью великан не приближался, и я так и не понял, кто он.

Издав судорожный всхлип, пьяница продолжал:

– А потом я услышал, как ведьма сказала, что лучше избавиться и от этого бурдюка с вином – она говорила про меня. Я чуть сам не умер со страха, но Валериан, видно, торопился, и возразил, что делать этого не стоит – я все равно, мол, в стельку пьян и дрыхну без задних ног. Так что они ушли, но я еще успел разобрать, как Валериан сказал, что он должен поскорее послать коекуда своего слугу, а потом она все вместе отправятся к хижине у Рысьей реки, где дожидаются его люди. Лорд добавил, что туда же придет и шаман Тейанога, после чего они направятся к границе, встретят пиктов, вернутся сюда – и вот тутто они повеселятся!

Лицо Хакона побелело.

– Ты знаешь, кто была эта женщина? – спросил я.

– Наложница Валериана, само собой! Ее отец был пиктом из племени Соколов, а мать – лигурийка. Пикты называют ее Колдуньей из Скандаги. О ней болтали у нас много невероятных вещей, но я никогда ее раньше не видел и не оченьто верил этим россказням. Похоже, зря!

– А Тейанога? – продолжал я. – Клянусь копытами Нергала, я точно видел, как он свалился замертво, а моя стрела торчала у него прямо из сердца! Значит, они все же собираются напасть на Шохиру! как мы можем им помешать?

– Мы должны успеть к Рысьей реке и перебить их там, – решительно сказал Хакон. – если пикты перейдут границу, мы позавидуем тем, кто попал уже на Серые Равнины! Но нам придется рассчитывать только на свои силы – ни из города, ни из крепости нельзя забирать людей. Сколько бы их ни было

– там, на берегу – нам придется справляться самим… И хорошо хоть, – добавил он, – что мерзавцы не догадываются, что нам известны их планы!

Мы выпустили из камеры полностью протрезвевшего пьяницу и отправили его в крепость сообщить о случившемся, после чего немедленно двинулись в путь. На бархатном ночном небе мерцали звезды, вокруг было тихо и спокойно, но на западе, как затаившийся зверь, поднимался темный и мрачный лес пиктов, смертельно опасный для каждого осмелившегося войти в него чужака.

Углубившись в заросли, мы шли след в след друг за другом, стараясь не производить ни малейшего шума и держа наготове боевые топоры. Впереди нашего маленького отряда шел Хакон.

По вьющейся между приземистыми дубами тропе мы достигли неглубокой травянистой низины, цели нашего пути. На речном берегу стояла та самая хижина, и сквозь неплотно прикрытые ставни одного из окон пробивался слабый свет.

Наш командир сделал знак своим людям оставаться на месте, а мы с ним подкрались поближе к хижине. Разумеется, Валериан не забыл выставить дозорного, но он, на наше счастье, был настолько невнимателен, что снять его не представляло большого труда. Затем мы подошли к окну и заглянули внутрь в щель между ставнями.

В хижине находились владетельный Валериан, глаза которого попрежнему горели мрачным безумным огнем, и девушка, поразившая меня своей дикой красотой. На ней не было никакой одежды, кроме узкой набедренной повязки и украшенных бисером мягких мокасин, а также многочисленных ожерелий. Ее черные густые волосы перехватывал обруч тонкой работы, блестевший чистым золотом.

Кроме них в хижине было еще человек десять предателей из Шохины – три лесных стража в своей обычной кожаной одежде и разбойничьего вида мужчины в суконных штанах и простых крестьянских куртках, а также шестеро гандерландских наемников – высоких светловолосых солдат, одетых в тяжелые кольчуги и железные шлемы. Вооружены они были мечами и кинжалами. Гандерландцев – храбрых, опытных воинов – часто нанимали для охраны своих поместий землевладельцы вдоль всей западной границы.

Люди эти, судя по всему, пребывали в отличном настроении, возбужденно смеялись и вели громкие разговоры. Валериан рассказывал о своем удачном побеге, предатели на чем свет стоит поносили своих бывших друзей; лесные стражи, правда, больше помалкивали, гандерландцы тоже лишь изредка вставляли пару слов. Выглядели они безразличными и невозмутимыми, но я прекрасно знал, что за их видимым спокойствием скрывается абсолютная безжалостность. Красавица, которую остальные называли Кварада, весело хохотала и прижималась к своему господину.

Хакон прямо затрясся от ярости, когда услышал хвастливые слова Валериана:

– Освободится было до смешного легко. А этому тандарскому выскочке я приготовил приятный сюрприз – не думаю, чтобы он и дальше путался у нас под ногами. Когда у меня будут пиктский воины, я приведу их на границу, и мы нападем с запада, а Брокас ударит от Койяги. Вряд ли эти олухи ожидают чеголибо подобного – город свалится к нам в руки, словно перезрелый плод. Мы наконец получим то, что заслужили!

Вдруг мы услышали легкие шаги и, чтобы остаться незамеченными, бросились на землю. Дверь в хижину распахнулась, и когда мы через некоторое время снова приникли к щели в ставнях, то увидели, что к предателям присоединились семеро пиктов, украшенных перьями и покрытых боевой раскраской. Среди них был и старый Тейанога с туго перетянутой голой грудью.

Значит, мне не почудилось, и моя стрела действительно пронзила навылет сердце старого шамана… Но человек не может выжить после такого ранения! Не оборотень ли сейчас перед нами? Я почемуто вдруг начал верить в сверхъестественные способности пиктских колдунов.

Попрежнему незамеченные, мы услышали, как Тейанога сказал на ломаном аквилонском, обращаясь к Валериану:

– Ты хотеть, чтоб Соколы, пантеры и Черепахи вышли к границе. Но если мы сделать так, на нас напасть племя Волка. И, пока мы сражаться с Шохирой, они опустошить наши земли. Поэтому прежде, чем выступать в поход, нашим племенам надо заключить мир с Волками.

– Не имею ничего против, – сказал нобиль. – Когда вы сможете это сделать?

– Сегодня ночью вожди всех племен собираться около болота Призраков. Там они говорить с Болотным колдуном – и все вожди сделать так, как сказать колдун.

– Ну что ж, – пробормотал Валериан, – скоро наступит полночь. Если отправится прямо сейчас, мы дойдем до болота Призраков часа за три. Возможно, мы сможем убедить Болотного колдуна в необходимости этого шага.

– Быстро позови наших, – прошептал мне на ухо Хакон. – скажи, чтобы они незаметно окружили хижину и подожгли ее!

Нас было почти в три раза меньше, но я, разъяренный происходившим у нас на глазах гнусным заговором, так же, как и Хакон, был готов на самые безрассудные поступки, только бы остановить предателей.

Прокравшись к нашим людям, я привел их к хижине. По дороге мы собрали несколько охапок сухих веток и разложили их под окнами, у которых разместились попарно. Одни держали наготове натянутые луки с наложенными на тетиву стрелами, другие – поднятые боевые топоры, чтобы разбить ставни. Я приготовился поджечь хворост. Мешкать было нельзя: изнутри раздался голос Валериана:

– Немедленно собирайтесь, мы выходим прямо сейчас! – после чего послышались шаги и лязг металла: воины разбирали свое оружие.

Хакона трясло от возбуждения, он не мог дождаться начала атаки.

Я высек огонь, и пламя тотчас охватило сухие ветки. Пока оно не успело взметнуться слишком высоко и не перекинулось на стены хижины, наши люди разом обрушили свои топоры на ставни. В это же мгновение Хакон мощным ударом выбил дверь. Ставни разлетелись, и внутрь хижины полетели наши стрелы, поражая противников.

В первый момент люди Валериана от неожиданности даже не могли оказать сопротивления, но, опомнившись, бросились к выходу, где их уже ждали мы с Хаконом. Несколько врагов были убиты на месте, с остальными мы вступили в рукопашную схватку.

На меня сразу же напал коренастый гандерландец. Изза жары он снял шлем, и его вспотевшая лысина блестела в неверных сполохах огня как огромное яйцо, однако тело было защищено длинной кольчугой. Я успел перехватить его руку с зажатым в ней коротким мечом. Впрочем, он тоже не стал мешкать, и мой тяжелый боевой топор оказался выведенным из игры тем же простым, но действенным способом. Мы топтались по кругу словно два борца, шатаясь и пыхтя, стараясь освободить свое оружие или хотя бы вывести противника из равновесия. Удача улыбнулась мне первому – противник повалился на землю, я упал на него, но стоило чуть ослабить хватку, как мой топор оказался у него в руке.

Я всеми силами старался сковать его движения, в то время как моя свободная рука шарила по земле в поисках чеголибо, хоть отдаленно напоминающего оружие. Внезапно я нащупал вросший в землю булыжник. Схватив его, я что было сил ударил по блестящей лысине. Тело подо мной слегка обмякло, и я, закрепляя победу, двинул еще раз, но уже схватив камень двумя руками. Гандерландец дернулся несколько раз и затих.

Я вскочил и огляделся в поисках новых противников, но все уже было кончено. Вокруг валялись трупы – и, к сожалению, среди них я увидел и нескольких наших людей. Оставшиеся в живых враги, петляя, бежали к лесу, пытаясь избежать наших стрел, хотя в такой темноте было чрезвычайно сложно поразить цель.

Наши люди постепенно собирались вокруг командира.

Внезапно один из них крикнул:

– Хижина! Валериан еще там!

Я кинулся к двери, находившейся буквально в пяти шагах, но было поздно – владетель и его женщина уже появились в проеме. Только наши руки потянулись к оружию, как колдунья, усмехнувшись, бросила чтото нам навстречу. Раздался взрыв, и всех ослепило нестерпимой яркости пламя. Нас окружило едкое зловоние, и мы невольно отступили, задыхаясь. Когда мы вновь обрели способность чтото видеть, оказалось, что парочка успела скрыться.

Мы лишили жизни около десятка врагов, большинство еще в начале атаки

– стрелами. Еще несколько человек не слишком отличались от мертвых. Наши потери оказались скромнее: двое убитых и двое раненных. Раненного в ногу пришлось оставить на поле боя, в расчете на то, что люди из города перенесут его в крепость. Второму раненому перевязали руку, после чего Хакон сказал:

– Беги назад и предупреди Дирка, чтобы он перевел всех людей в цитадель и прислал когонибудь за Карлусом. Пусть поторопится, ибо пикты уже рядом! Мы постараемся задержать их у болота Призраков. Если не вернемся…

После того как лесной страж отправился в крепость, мы проверили свое снаряжение. Вместо топора я взял меч гандерландца и лук убитого стража – взамен того, который я потерял днем раньше. Было бы более разумным дождаться подкрепления, однако я прекрасно понимал, что нам нельзя терять ни мгновения.

Дорога была хорошо известна Хакону и одному из стражей, неоднократно ходившим к болоту на разведку. Яркие звезды давали достаточно света, чтобы не сбиться с пути. Вскоре мы оказались под густым пологом леса и растворились в сумерках.

Глава 4

Мы осторожно пробирались вперед, соревнуясь с пиктами в искусстве красться по ночам. Нас вела тропа проложенная от хижины прямо на юг.

Поход обещал быть сложным, ибо страна пиктов – не самое безопасное место даже в отсутствии рядом дикарей. Многочисленные хищные твари яро защищали свои владения от чужаков. Кроме волков, пантер, змей – а ведь и в них мало приятного! – здесь водились и другие чудища, которые в иных местах уже вымерли совсем. Как, например, вам понравилась бы встреча с саблезубым тигром или мастодонтом?

Сам я никогда не видел этих чудовищ, но мой брат, будучи в Тарантии, побывал в зверинце короля, где содержалась пара мастодонтов, и по его рассказам я примерно представлял себе, что можно ожидать от этих гигантов.

Еще более опасны болотные демоны или лесные бестии – называют их поразному. Они в бесчисленном количестве обитали в том самом месте, куда мы направлялись. Днем их не видно, и никто не может сказать, где они таятся, а по ночам… От одного только их воя кровь стынет в жилах, но это еще не все: стоит подойти к ним поближе, как горло неосторожного моментально разрывают острые когти. Не удивительно, что Болотный колдун живет именно там – это самое впечатляющее доказательство его сверхъестественной силы.

Постепенно продвигаясь вперед, мы вышли к ручью Тулиана, названного по имени одного из воинов, геройски погибшего в сражении с отрядом пиктов. Ручей служил границей между Шохирой и страной пиктов – во всяком случае, так было обозначено в соглашении между ними. Достаточно трудно и тем, и другим соблюдать границу, если на вражеской стороне будет замечено чтолибо полезное или соблазнительное.

После того, как мы, прыгая с камня на камень, пересекли ручей, Хакон остановился и начал шепотом советоваться с лесным стражем, которому была лучше известна дальнейшая дорога. Посовещавшись, они принялись внимательно осматривать кусты и подлесок, пока не нашли развилку тропы, после которой мы двинулись налево – едва видимая дорожка, петляя между мрачными стволами дубов, вела, судя по всему, прямо к болоту.

Хакон предупредил, чтобы мы удвоили осторожность, но в то же время особо не мешкали – надо было миновать лагерь пиктов до рассвета. Было очень трудно соблюдать одновременно оба этих условия, и тем не менее наш маленький отряд быстро и бесшумно продвигался к цели.

Минуло изрядное время. Лес немного поредел, и я озабоченно посматривал на восток, но, к счастью, еще не было заметно никаких признаков рассвета; звезды попрежнему усеивали небесный шатер. Внезапно лесной страж остановился и прислушался. Мы замерли. Заглушая стрекот ночных цикад, послышались звуки, отдаленно похожие на кашель. Но Хакон успокоил нас – поблизости охотилась пантера, а эти хищники в одиночку никогда не нападают на группу вооруженных людей. Мы двинулись дальше и постепенно перешли на бег – с каждым мгновением увеличивалась вероятность встречи с пиктами.

Через некоторое время командир снова остановил отряд; теперь вдали послышался слабый шум, который не могло издавать никакое животное. Мы с тревогой вглядывались в сторону, откуда раздавалось тихое бормотание – в более спокойной обстановке я мог бы принять его за шелест дождя. Мое обострившееся в темноте зрение позволило различить слабый свет и еле заметные красноватые отблески на стволах деревьев.

Мы осторожно двинулись в ту сторону и, прислушиваясь к шелестящим звукам, углубились в лес, перебегая между деревьями и переползая небольшие поляны. Вскоре в неясном бормотании мне удалось различить гортанную речь пиктов. Хакон, подняв руку, призвал нас к бдительности. Буквально через несколько шагов мы увидели, что посреди хорошо протоптанной тропы сидят три дикаря. Это были дозорные, но к своим обязанностям они относились достаточно небрежно – коротали время за незатейливой игрой, подбрасывая вверх кусочек дерева и наблюдая, какой стороной он упадет на землю.

Я подполз к Хакону.

– Нападем на них?

– Нельзя, – прошептал он, – их вопли наведут на нас весь лагерь. Подожди, может быть, услышим чтонибудь интересное.

Мы замерли, напряженно вслушиваясь. Я, хотя и разобрал несколько знакомых слов, смог понять смысл только отдельных фраз, но меня сразу же насторожило имя Валериана, хотя и произнесенное на пиктский манер. Хакон, удовлетворенно кивнул, – видимо, он узнал все, что хотел, – пополз в сторону. Мы последовали за ним, но не успели мы преодолеть нескольких локтей и подняться, как раздался ужасающий рев. Я вздрогнул – впечатление было такое, словно какойто великан трубит в огромный рог, скликая своих сородичей. Звук повторялся снова и снова, но – слава Митре! – постепенно отдалялся. Однако я успел заметить между стволами деревьев одного из тех монстров, о которых вспоминал так недавно. Это был мастодонт! Будучи высотой в два человеческих роста, длинными изогнутыми бивнями он едва не царапал землю и, если я не ошибся (всетаки света звезд было недостаточно), его бока были покрыты густой короткой шерстью.

Эта встреча повлекла за собой крайне неприятные последствия. От неожиданности Хакон непроизвольно сделал шаг назад и толкнул стоящего рядом лесного стража – причем так неудачно, что тот, как подкошенный, рухнул на землю. Я успел отпрыгнуть, но все равно мы наделали столько шума, что пикты не могли нас не заметить. Тут же послышался свист стрелы Хакона, ушедшей в темноту над моим плечом.

Резко обернувшись, я увидел пиктов, которые, на ходу выхватывая оружие, мчались в нашу сторону. Правда, их было всего двое – один уже лежал со стрелой Хакона в горле. Бежавший впереди дикарь метнул копье и с топором в руке ринулся на меня. Не успел я вытащить стрелу, как он оказался так близко, что мне ничего не оставалось, как схватить лук обеими руками и обрушить его на голову врага. Оглушенный пикт пошатнулся, и я успел, отбросив в сторону лук, обнажить клинок. Когда мой противник взмахнул топором, мне удалось перехватить его руку и вонзить меч под ребра дикаря. Третий удар, почти отделивший голову пикта от туловища, поверг его на землю.

Я осмотрелся по сторонам – схватка завершилась, все трое дикарей были мертвы, но и мы понесли серьезные потери. Рядом со мной стоял только Хакон, поразивший своего противника ударом топора. Один лесной страж лежал с разбитой головой, а другой, словно бабочка, был приколот к стволу дерева копьем, пронзившим ему живот. Но нам еще повезло – пикты напали на нас, не издав своего обычного боевого клича. В их лагере наверняка слышали рев мастодонта, и весь последующий шум могли отнести на его счет. Во всяком случае, больше никто из дикарей не появился.

– Теперь нас двое, – сказал Хакон. – Мы должны сделать все, чтобы отправить к Нергалу проклятого нобиля и Колдуна, даже если придется умереть самим! Дозорные болтали, что Валериан отправился к Колдуну с небольшим отрядом, большая часть его людей осталась в лагере. Мы обойдем лагерь, и ты засядешь у тропы – на случай, если Валериан вернется, – а я пойду к болоту и постараюсь прикончить их там.

Мне не понравился план Хакона; эта трясина была гиблым местом, где кроме дикарей можно было столкнутся с куда более опасными тварями, например, с теми же болотными демонами.

– Хакон, – возразил я, – ты опытный человек и потому твоя жизнь куда более ценна, чем моя. Будет лучше, если ты останешься в засаде, а на болото пойду я.

Однако переубедить командира мне так и не удалось – в конце концов он напомнил мне, кто здесь отдает приказы. Внезапно мы услышали слабый стон – пораженный в живот лесной страж был еще жив. Преодолевая чудовищную боль, он прохрипел:

– Не дайте мне попасть в лапы дикарей… они отомстят за своих…

– Но нам тебя не донести, мы…

Умирающий прервал Хакона:

– Я не прошу об этом… лучше легкая смерть… сразу…

Командир молча вытащил кинжал. Я отвернулся. Нашего товарища, попади он к пиктам, несомненно ждали жестокие пытки, но все равно я не мог спокойно наблюдать за подобным милосердием.

Глава 5

Мы пробирались лесом вокруг стана пиктов. Было видно, что скорого набега на Шохиру не предвидится – одни воины неторопливо возводили навесы, другие бездельничали, лежа на охапках свеженарубленных ветвей. Посреди поляны горел небольшой костер.

В лагере находились только воины, ни женщин, ни детей там не было. Все четыре племени расположились отдельными стойбищами – Соколы, Пантеры, Черепахи и, самое многочисленное, племя Волка. Несколько раз мы чуть было не наткнулись на бродивших по лесу дикарей. В конце концов мы опять оказались на тропе, ведущей к болоту Призраков.

Лагерь пиктов был разбит достаточно далеко от болота – видимо, дикари сами опасались обитающих там тварей. Прошло довольно много времени, прежде чем мы обнаружили подходящее место для засады – густые заросли папоротника, посреди которых торчало несколько разлапистых елей. Я взял на изготовку лук и улегся на землю, а Хакон начал осторожно спускаться вниз. В той стороне, куда он ушел, в просветах между деревьями виднелось небольшое озеро.

Мы были в пути уже достаточно долго, и мной снова овладело беспокойство, что нам может помешать наступающий рассвет. Но небеса все еще были темными. Вокруг царила тишина, и, как я ни напрягал слух, не мог различить никаких звуков, кроме тонкого гудения комаров. Усталость брала свое – всетаки за плечами был напряженный переход и две жестокие схватки. Мое внимание ослабло, и глаза стали закрываться сами собой. Это длилось мгновение, не больше – во всяком случае, именно так мне показалось. Вдруг я почувствовал, что на меня навалилось чтото тяжелое, и тут же услышал оглушающий дикий вой.

Спросонья я сопротивлялся вяло, да и силы были слишком неравны – мои руки и ноги крепко держали четверо дикарей, а пятый прижимал меня к земле. В одно мгновение я был крепко связан. Взглянув на небо, я ужаснулся – оно уже светлело. Великие боги, сколько же я спал?!

Пикты тем временем срубили молодое деревце, подвесили меня к нему, пропустив ствол между руками и ногами, и потащили в направлении болота. Болтаясь над землей, я только и мог, что в бессильной ярости наблюдать, как идущие за нами чтото оживленно обсуждают со злорадными усмешками. Я поразился: пикты, которые считали себя великими воинами, полагали смех недостойным себя, разве что кроме исключительных случаев – например, пыток пленных.

Я попытался взять себя в руки. Конечно, захвачен я был самым глупым образом, и впереди меня не ждало ничего хорошего. Но я был еще жив – значит, следовало подумать о побеге. Когда мы достигли болота, уже достаточно рассвело, чтобы можно было увидеть поверхность воды с клубящимся над ней туманом, который скрывал выступавшие камни, мертвые, словно обглоданные, деревья и заросли болотной травы. Меня тащили по травянистой косе, узкому языку суши, вдававшемуся далеко в болото. Потом дикари зашли в воду, которая, видимо, скрывала дорогу из камней, и, с трудом сохраняя равновесие, наконец добрались до логова Колдуна. Оно находилось на островке, между деревьями которого виднелись небольшие хижины, расположеные, как это принято у пиктов, полукругом. Нас вышло встречать не так уж много народу: среди них были Болотный колдун, Валериан с несколькими своими людьми, Кварада и старый Тейанога. Дикари, если судить по тому, как они были размалеваны, являлись вождями и воинами племен Черепахи, Сокола, Пантеры и Волка.

Увидев меня, нобиль злорадно оскалил зубы.

– Какая приятная встреча! – воскликнул он с издевательской усмешкой.

– Это ведь жалкий мятежник из Тандара! Кто бы мог подумать, что ты окажешься настолько упорным! Я был бы на вершине успеха, если б мне удалось столь же преуспеть в величии и добродетели, сколь тебе – в бунтах и богомерзких поступках! Ну, что ж, тебя, как и твоего дружкапредателя, за ваши гнусные деяния ждет достойная награда!

Он сделал знак рукой, и меня, сняв с шеста, бросили на землю. Напрягая затекшие мышцы, я с трудом перевернулся. Увиденное не обрадовало меня: в центре площадки, окруженной хижинами, стоял столб, к которому был крепко привязан мой командир.

Валериан насмешливо кивнул в его сторону.

– Твой товарищ думал, что он хитрее Колдуна и болотных демонов. Большое заблуждение!

Мы с Хаконом только и могли, что угрюмо обмениваться взглядами, покуда дикари, по приказу Колдуна, принялись копать яму под его ногами. Колдун оказался очень старым, буквально высохшим, сгорбленным человеком. Его темнокоричневая кожа напоминала пергамент, хотя седые волосы были все еще густыми.

Когда я на западной границе слышал рассказы об этом человеке, в них упоминалось, что он был последним из Древних, которые населяли эти земли задолго до пиктов. И действительно, черты его лица были весьма необычны: широкий и плоский нос, сильно скошенный лоб, глубоко спрятанные под надбровными дугами маленькие глазки. Как и все пикты, Колдун был в одной набедренной повязке, однако вместо обычной раскраски его грудь украшал затейливый узор из шрамов. Он чтото прокаркал, и меня, поспешно подняв с земли, поставили на ноги. После этого Колдун, приблизившись, стал внимательно рассматривать меня, сверля своими черными острыми глазами. Наконец он отвернулся и отдал несколько новых приказаний.

Пикты бросились копать еще одну яму, в которую вставили ствол дерева и тщательно утрамбовывали землю вокруг него. Теперь на площади стояли два столба – к одному был привязан Хакон, а к другому потащили меня. Дикари перерезали мои путы, сорвали всю одежду и начали привязывать к столбу длинными кожаными ремнями.

Я не мог особенно сопротивляться, так как меня держало несколько человек, но попытаться как можно сильнее напрячь мышцы – когда я их расслаблю, это поможет освободиться. Мысли о побеге не оставляли меня даже в этом отчаянном положении.

Колдун вел неторопливую беседу с Валерианом и вождями. Внезапно один из них, предводитель племени Черепах, со злобной ухмылкой направился в мою сторону. Он выхватил изза пояса боевой топор и, почти не прицеливаясь, метнул в мою сторону. Я приготовился свести последние счеты с жизнью, но топор, перевернувшись в воздухе несколько раз, вонзился глубоко в дерево над моей головой, а его рукоятка ударила меня в лоб. Раздались торжествующие вопли – видимо, собравшихся обрадовало то, что я вздрогнул. С этого обычно и начиналось – пикты стреляли в жертву из луков, в нее метали топоры и ножи и получали тем большее удовольствие, чем больше страха она выказывает. Я знал об этом, и старался оставаться невозмутимым.

Внезапно среди дикарей разразилась бурная ссора. Даже при моем слабом знании пиктского наречия мне удалось понять, что одни кричат «сейчас», другие – «потом». Впрочем, этот спор не мешал одному из воинов старательно строгать небольшой кусочек дерева, явно предназначенный для того, чтобы воткнуть в мое тело и поджечь. Когда выяснилось, что Колдун хочет «потом», крики прекратились. Я воспользовался тем, что пикты не заткнули мне рот, и тихо спросил Хакона:

– О чем они спорят? Когда начинать пытки?

– Да, – подтвердил мой товарищ по несчастью. – Главный из Черепах и те, кто с ним, желают немедленно поупражняться в меткости, а остальные предпочитают отметить этим поражение Шохиры. Колдун же утверждает, что мы принадлежим ему, и только он может решить, когда остальные смогут начать наслаждаться нашими муками.

Я с содроганием вспомнил о ритуале Превращения Змеи и подумал, что бывают вещи и пострашнее пыток…

Болотный колдун отослал воинов обратно в лагерь и удалился в свою хижину. За ним разошлись вожди; ушли и Валериан с Кварадой. Рядом с нами остались только два дикаря.

– Сейчас они отдохнут, а потом отправятся в набег на Шохиру, – объяснил Хакон. – Это будет после полудня, им как раз хватит времени, чтобы оказаться под стенами перед самым наступлением темноты.

– Понятно, почему они боятся идти днем, – сказал я. – Никому не хочется получить в брюхо стрелу из баллисты.

– Я понял еще коечто, – продолжал мой товарищ. – Колдун обещал дать им какоето особенное оружие. Нечто магическое, я думаю.

Он повернулся к стражам и крикнул поаквилонски:

– Эй! А почему бы вам не поделиться с нами тем пивом, которое только что хлебами ваши вожди?

Оба охранника, непонимающие взглянув друг на друга снова отвернулись.

Хакон повторил эту же фразу на пиктском языке. Реакция дикарей последовала немедленно: один из них чтото гневно рявкнул, а другой сплюнул в нашу сторону.

Командир удовлетворенно кивнул.

– Теперь хоть ясно, что они понимают только свое карканье. Слушай, тебе еще не пришло в голову, как нам сбежать отсюда?

– Пока нет, но я надеюсь чтонибудь придумать, когда вожди со своими людьми уберутся отсюда. Давай пока помолчим, чтобы не привлекать их внимания.

Так мы стояли под палящим солнцем, уже начавшем склоняться к западу, мучаясь от жажды и укусов насекомых. К нашим полученным во время ночных схваток ранам прибавились многочисленные порезы от кожаных ремней, которые буквально впивались в тело. Хакон сильнее меня страдал от жарких солнечных лучей, так как я от природы обладал более смуглой кожей.

Храп, все это время раздававшийся со стороны хижин, понемногу стих. Послышались хриплые спросонья голоса – стойбище постепенно просыпалось. Наконец, из хижины вышел Колдун. Оглянувшись вокруг и посмотрев на солнце, он дунул в костяной свисток, висевший у него на груди.

На площади появился лорд Валериан в сопровождении дикарей, большая часть которых сразу же принялась править оружие. Тем временем Колдун вернулся в хижину и вытащил из нее огромный, около двенадцати футов длиной, кожаный мешок, чемто до отказа набитый и крепко перевязанный. Вряд ли он был тяжелым, судя по тому, что немощный старик нес его без усилий; у меня сложилось впечатление, что мешок был просто хорошенько надут. По приказу Колдуна пикты привязали этот мешок к раздвоенному шесту и, наконец, тронулись в путь.

Судя по выражениям лиц и гневному ворчанию наших стражей, они были страшно недовольны тем, что оставлены охранять нас и лишены возможности участвовать в набеге.

Колдун смотрел вслед удалявшемуся отряду до тех пор, пока тот не скрылся в лесу. Затем он поочередно проверил крепость наших пут, при этом внимательно вглядываясь в лица. Мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы выдержать его пронизывающий взгляд. После этого старик отошел в сторону, уселся, скрестив ноги, и принялся за свое варварское гадание, подбрасывая кости и наблюдая, в каком сочетании они упадут на землю. Первоначальный результат явно не удовлетворил его, и, повторив попытку, Колдун дребезжащим старческим голосом затянул какуюто песню на незнакомом мне языке.

Охранники, не сомневающиеся в крепости наших пут, похоже, потеряли всякий интерес к выполнению своих обязанностей. Один вообще отошел в сторону, опустился в траву и задремал, прислонившись к стене хижины, другой же начал упражняться с оружием, демонстрируя все известные ему приемы боевого искусства. Внезапно он остановился и, разбудив напарника, показал рукой в сторону Колдуна. Тот сидел неподвижно, буквально окаменев и устремив отсутствующий взгляд в сторону болота. Дикари с осторожностью и почтением приблизились к старику и один из них, вероятно, более смелый, заглянув Колдуну в лицо, пощелкал перед ним пальцами. Тот даже не шелохнулся. Создавалось впечатление, что его дух пребывает сейчас гдето очень далеко.

Пикты начали о чемто переговариваться между собой, поглядывая то на старика, то на нас с Хаконом. Из них слов мне удалось разобрать, что они решили отправиться вдогонку за ушедшим отрядом, пока Колдун, находящийся в трансе, не может их остановить. Один из дикарей, вытащив топор, направился в мою сторону. Его намерения были более чем ясны. Я, напрягая легкие, изо всех сил закричал, пытаясь вывести Колдуна из оцепенения.

Мой вопль остановил пиктов. Еще раз посовещавшись и, видимо, решив не искушать судьбу, они покинула остров, прыгая по дороге из камней. После того, как дикари исчезли из вида, Хакон пробормотал:

– Хвала Митре, всетаки две пары глаз долой. Но чем это нам поможет? Я связан так крепко, что мне не понять, где у меня руки, а где – ноги!

– Об этом мне удалось позаботиться, – отозвался я и принялся за дело. Расслабив напряженные мускулы, я почувствовал, что ремни уже не так впиваются в тело. Поочередно приподнимая, насколько это было возможно, и опуская плечи, я попытался освободить кисти рук. Постепенно стягивающие их петли начали соскальзывать, и через некоторое время я освободил правую ладонь. С неимоверным напряжением выворачивая кисть, я принялся просовывать кончики пальцев под петлю на предплечье – и, наконец, мне это удалось.

Колдун все еще был в трансе, а я, обливаясь потом, продолжал трудиться над своими ремнями.

День приближался к закату. После того, как я освободил правое предплечье, петли ослабли настолько, что вытащить левую руку не представляло труда. Остальное было еще легче – ремни, стягивающие грудь, я сдвинул вверх и освободил туловище, а затем и ноги.

Взглянув на Колдуна – тот все еще сидел неподвижно – я попытался тронуться с места. Острая боль пронзила все мускулы – казалось, в них как будто всадили тысячи иголок. На подгибающихся ногах я подошел к своему товарищу.

Пикты, безусловно, хорошо постарались, привязывая Хакона к столбу, и высвободить его из пут без ножа было почти безнадежным делом.

– Поищи лучше чтонибудь острое, – посоветовал командир, – а то провозишься до рассвета.

Я не хотел терять времени и пустил в ход зубы. Но так как результат оставлял желать лучшего, пришлось последовать совету и осмотреть хижины. К несчастью, пикты, уходя, унесли с собой все оружие, и я нашел только лук необычной формы, висевший на стене в хижине колдуна, забитой кучами различного хлама, копившегося, вероятно, не одно десятилетие. Здесь же был и колчан, заполненный короткими стрелами, годными для охотны на дичь не крупнее дикой утки, но их костяные наконечники не могли послужить для моей цели.

Таким образом, единственным доступным мне оружием был нож, висевший на поясе Колдуна. Я осторожно подкрался к старику, до сих пор находившемуся в прежнем положении, и, схватив его за волосы, изо всех сил нанес удар в челюсть.

Тело Колдуна отбросило на несколько локтей, и он безвольно растянулся на земле. Казалось, все кончено, но вдруг старик вздрогнул и попытался подняться. Я догадался, что дух, покидавший его тело, вернулся в свою оболочку. Не теряя ни мгновения, я навалился на Колдуна и стиснул пальцы на тощем горле. Но, невероятное дело – он стал сопротивляться с силой, которую было невозможно представить в его немощном теле. Под сухой кожей внезапно напряглись железные мышцы. Старик, несколько раз ударив меня ногами, попытался вцепиться в мои глаза таким быстрым движением, что я едва успел отклониться в сторону. Случайно поймав его взгляд, я вдруг почувствовал, как ослабевает моя воля. Я начал осознавать, что этот старик

– мой повелитель, мой владыка, и если он захочет забрать мою жизнь, я покорно преподнесу ему этот скромный подарок. С чудовищным трудом я прикрыл веки; это помогло мне избавиться от наваждения, позволив не ослабить хватку.

Но дело осложнялось тем, что я не мог отпустить горло старика – произнеси он заклинание, мой дух навсегда покинул бы бренную плоть. И, тем не менее, сопротивление Колдуна ослабевало – хоть он ухитрился вытащить кинжал из висевших на поясе ножен, сил старика хватило лишь на то, чтобы поцарапать мне кожу. Постепенно его движения становились все более беспорядочными и вялыми, но я не отпускал его до тех пор, пока он не перестал подавать последних признаков жизни. Сердце старика остановилось, но я, не желая рисковать, выхватил из его рук кинжал и перерезал горло последнего из Древних.

С трудом поднявшись, я подошел к Хакону и освободил его от пут. Командир, как подкошенный, рухнул на землю и, шипя и кривясь от боли, принялся растирать затекшие члены. Когда он, наконец, обрел способность двигаться, я спросил:

– Хакон, зачем они взяли с собой мешок?

– В этом мешке – болотные демоны, – ответил командир. – Перед штурмом пикты поднимут его над стеной форта и откроют – чудовища не успокоятся, пока не перебьют всех, кто попадется им на пути. Колдун наложил на демонов заклятье – все легенды говорят об этом – и спастись можно, только бросившись на землю. Дикари, открывшие мешок, будут лежать до тех пор, пока демоны, завершив свое дело, не канут в ту преисподнюю, откуда явились.

– Тогда нам нудно поторопиться, чтобы остановить их, – сказал я, – но в нашем распоряжении только кинжал и лук – да и то охотничий.

– Это все же лучше, чем ничего, – ответил Хакон. – Он тоже может пригодится, если выпустить стрелу с близкого расстояния. Только действовать придется тебе одному – пикты в свалке выбили мне руку. Так что натянуть лук я теперь не смогу.

Итак, мы вдвоем с Хаконом отправились вслед за войском дикарей, ведомых владетельным Валерианом. Я нес лук Колдуна, Хакон держал здоровую руку на рукояти кинжала, отнятого мной у старика.

Мы предполагали, что пикты могли разместить гдето взбили ручья Тулиана несколько постов, поэтому переходили его с величайшей осторожностью. Затем, скрываясь еще тщательнее, перебрались через Рысью реку. Попавшееся нам на глаза перо из головного убора пикта указывало на то, что дикари проходили по этой дороге, но сейчас их нигде не было видно.

Заметили мы их только после захода солнца, окрасившего в багровый цвет небо на закате. Мы почт уже достигли полей, окружавших Шохиру. Пикты, растянувшись широким полукругом, залегли на краю опушки. Среди них были Валериан и его любовницаколдунья. Вожди дикарей сгруппировались вокруг странного мешка, привязанного к шесту.

В Шохире не замечалось ни одного огня – значит, гонец успел предупредить о готовящемся набеге. Крепость Кваниара, в отличие от города, была ярко освещена, и оттуда доносился неясный гул голосов, а также блеяние, мычание и рев согнанных из Шохиры домашних животных. Пикты значительно превосходили числом защитников крепости, но те были готовы дать дикарям достойный отпор. И если бы не эти ужасные твари с болота Призраков…

Наступала ночь; на темносинем бархате небосвода высыпали многочисленные звезды. Сквозь просветы в листьях папоротника мы увидели узкий серебристый серп луны.

– Они будут ждать, пока окончательно не стемнеет, – еле слышно прошептал Хакон. – Может, нам удастся сейчас подобраться поближе к этому проклятому мешку?

Тут я, наконец, понял отчаянный план своего товарища. Ну что ж, ничего больше нам не оставалось, и, плотно прижимаясь к земле, мы поползли к стоявшему неподалеку огромному старому дубу. Прячась за его мощным стволом, мы с чрезвычайной осторожностью поднялись на ноги – кусты, в которых залегли дикари, теперь были не более чем в двадцати шагах от этого места.

Я наложил стрелу на тетиву. В этот момент послышался размеренный бой пиктского барабана, и сразу же за ним звонкие удары в гонг – в крепости забили тревогу.

Потом барабанный бой резко сменил темп на быстрое «раздва, раздва». Два пикта подошли к шесту и подняли его так, что мешок как бы парил над их головами.

– Пора! – раздался свистящий шепот Хакона.

Я прицелился как можно тщательнее, не забыв вознести молитву Митре – моя задача была явно не из легких. Лук, который я сжимал напряженными руками, не был привычен для меня; узкий серп луны и тусклые звезды давали слишком мало света, к тому же проклятый мешок все время раскачивался на ветру… а я не имел права промахнуться!

Темп барабанного боя еще более ускорился. Послышался свист, звон оружия, приглушенные слова приказов. С ужасающим воинственным воем пикты высыпали из укрытия и бросились к форту.

Я спустил тетиву и тут же понял, что промахнулся. Неужели не успею?! Стремительным движением я натянул лук еще раз. И тут Митра не оставил меня своей милостью – стрела попала в раскачивающуюся на фоне звездного неба цель! Раздался резкий звук, словно лопнула туго натянутая струна.

Два дикаря, которые несли мешок, взглянув верх, в ужасе застыли. Из лопнувшего мешка начало выплывать наружу какоето клубящееся облако.

– На землю, живо! – скомандовал Хакон и ничком упал, уткнувшись лицом в сырой мох. Не мешкая, я последовал его примеру.

Пронзенный моей стрелой мешок утратил свою округлую форму и мятой тряпкой болтался на шесте. Похожее на густой дым облако, постепенно расширяясь, окутало ряды пиктов. Затем оно стало распадаться на отдельные части – и каждая из них обратилась в ужасное существо. Эти твари были человеческого роста, с хвостом и крыльями, как у птиц, и большой круглой головой, а также длинными руками и ногами с тонкими когтистыми пальцами.

Хотя я как можно плотнее вжимался лицом в землю, чтобы не привлечь внимание демонов, все же мне удалось заметить, что их было никак не менее нескольких сотен. Протяжно завывая и визжал, они носились над воинством пиктов, которые, совершенно обезумев от ужаса, беспорядочно метались по полю, наталкиваясь друг на друга. Как только из мешка появились эти жуткие твари, один из вождей громким криком приказал своим людям лечь на землю, но только несколько дикарей выполнили приказ. Вой пиктов перекрывал даже визг болотных демонов, но все попытки спастись были тщетны; их неотвратимо настигал летающий кошмар. Совсем близко от нас жуткая тварь одним движением оторвала голову какомуто дикарю, причем его тело с хлещущей из разорванных артерий кровью успело пробежать еще несколько шагов, пока, наконец, не рухнуло, с треском ломая кусты.

Охваченные безумной паникой пикты носились взад и вперед по полю, и везде их настигали когти кошмарных летающих тварей. Буквально через два десятка вздохов все было кончено. Не находя больше жертв, болотные демоны один за другим скрывались в лесу, и скоро вокруг нас не осталось ни одного живого существа.

Внимательно оглядевшись, мы с Хаконом поднялись и пошли по направлению к крепости. Внезапно перед нами с земли, как вспугнутый перепел, вскочил один из уцелевших дикарей – и, вместо того, чтобы с воинственным воплем ринуться на врага, резко развернулся и бросился обратно в лес. Видно, только что происшедшего кровавого побоища оказалось более чем достаточно, чтобы надолго отбить охоту к сражению даже у такого храброго и мужественного воина, каким считал себя каждый пикт.

Подойдя к брошенному шесту с пустым теперь мешком, мы обнаружили около него жалкие останки того, кто был совсем еще недавно могущественным владетелем Валерианом – голову, оторванную левую руку и растерзанное страшными когтями туловище. Мы прихватили с собой голову нобиля как доказательство того, что произошло. Кварады – ни живой, ни мертвой – нигде не было видно, и никто из нас так и не узнал, удалось ли колдунье избежать ужасной участи своих соплеменников.

Из цитадели навстречу нам уже бежали люди, посланные на разведку Дирком, сыном Строма. Услышав наш рассказ, они кинулись обратно, чтобы сообщить командующему хорошие вести. Изза стен крепости выплеснулась ликующая и вопящая от радости толпа, нас подхватили на руки и внесли под арку ворот.

Что касается меня, то самым приятным было видеть изумление и растерянность Отхо, сына Корма, моего недавнего знакомца. Он приходил в Шохиру, чтобы расквитаться со мной за слова, которые он посчитал оскорблением, и теперь наблюдал за нами с таким глупым выражением лица, что я не мог не расхохотаться. Что ж, вряд ли у него теперь возникнет желание проучить одного из спасителей своего города!

* * *

Я вернулся в Тандар. Скоро мы узнали, что прежний правитель Нумедидес умер, и королем Аквилонии стал Конан. Конанкиммериец!

С этих времен – впервые на человеческой памяти – стычки на границе прекратились. Ведь по обе ее стороны прекрасно знали, что новый король грозен и крут и не потерпит ни малейшего нарушения заключенного договора. Мой Тандар благоденствовал, как и все остальные провинции; всюду строились новые деревни, крепости и города, расцветали ремесла и торговля. Мы добились того, о чем мечтали – долгожданного мира.

Багряная цитадель

…Утрата Конайохары не была единственным поводом кризиса Аквилонии — самого могущественного гиборейского королевства. Бездарность и жестокость короля Нумедида, ставшие источником недовольства и заговоров, привели в конце концов к мятежу, во главе которого и встал Конан.

К тому времени он успел получить звание генерала на аквилонской службе, наголову разбил полчища пиктов под Велитриумом и на собственной шкуре испытал нрав своего владыки, когда тот под предлогом триумфа вызвал Конана в столицу и предательски бросил его в тюрьму.

После побега материальной базой мятежников стали найденные Конаном в пиктской пуще сокровища, а полководческий гений киммерийца придал боевым действиям необходимую направленность: Тарантия — столица Аквилонии — была осаждена и взята штурмом. Короля Нумедида Конан задушил собственноручно, после чего сел на престол при полной поддержке аквилонских политиков. Но не прошло и года, как новоиспеченному королю пришлось защищать корону и жизнь от стилетов заговорщиков. Хотя это была не последняя и не самая страшная угроза в жизни Конана…

1

…Грохот битвы затих; триумфальные крики победителей неслись над полем боя, заглушая стоны умирающих. Тела павших устилали равнину, как ярко окрашенные листья после осенней бури. Заходящее солнце высекало искры из полированных шлемов, серебряных нагрудников, золоченых кольчуг и поломанных мечей. Тяжелые шелковые полотнища королевских штандартов валялись в грязи, забрызганные кровью.

Повсюду громоздились трупы боевых коней и закованных в сталь рыцарей. Между ними, как нанесенные ветром сугробы, покоились сплетенные и раздавленные тела в кожаных колетах — тела лучников и копьеносцев.

Звуки победных фанфар катились над побоищем, а копыта топтали павших, когда колонны победителей, подобно сверкающим спицам огромного колеса, прокатились к тому месту, где последний уцелевший воин еще вел яростный неравный бой. В этот день Конан, король Аквилонии, увидел, как был разбит, растерзан и уничтожен цвет его рыцарства. Пять тысяч отборной конницы перешли границу Аквилонии, направляясь на юг, на травянистые пастбища Офира, чтобы оказаться в ловушке — давний союзник, король Офира Амальрик, предал их и объединил против Конана свои силы с армией Страбона, короля Кофта.

Поздно, слишком поздно заметил Конан западню, но совершил все, что было в возможностях вождя, имеющего пять тысяч конницы против тридцати тысяч всадников и пехотинцев.

Не имея пехоты, он бросил на надвигающегося врага свою закованную в броню конницу; увидел, как падают, подобно сжатым колосьям, рыцари Амальрика под аквилонскими мечами, разгромил центр офирского строя, — и очутился в клещах флангов объединенных против него армий.

Шемитские лучники внесли замешательство в ряды всадников Конана, без промаха попадая в каждую щель панцирей, валя лошадей, а кофтские копьеносцы хладнокровно добивали упавших рыцарей. Разбитая в первом столкновении конница Амальрика сомкнула ряды и, поддерживаемая с флангов легковооруженными всадниками, бросилась в атаку, сокрушая аквилонцев численным перевесом. Те не дрогнули — гибли в отчаянном бою, и никто из пяти тысяч не ушел живым с равнины Шома. Только король еще стоял, опершись спиной о штабель мертвых людей и лошадей; офицерырыцари пытались достать его копьями, к нему подбирались чернобородые шемиты и темнолицые кофтцы, и оглушительный грохот стали несся над полем. Одетый в черную кольчугу король двоился и троился среди нападающих, раздавая сокрушительные удары, вокруг него образовалось кольцо изрубленных тел; наступающие воины, пораженные неукротимой отвагой гиганта, отступали, бледнея и проклиная несокрушимого богатыря.

Расталкивая в стороны толпу, подъехали победители — Страбон, с бегающими глазками на широком, темном лице, щеголеватый сухопарый Амальрик, холодный и опасный, как кобра, и, наконец, — одетый в шелковую тунику Тсотхаланти, жрец с немигающим черным взглядом, напоминающим грифастервятника. Об этом кофтском чернокнижнике рассказывали жуткие легенды; в деревнях на западе и севере страны крестьяне пугали детей его именем; строптивых невольников можно было принудить к покорности лишь угрозой продажи в руки мага. Ходили слухи о его библиотеке, где магические трактаты были переплетены в кожу, содранную с живых людей. Также говорили, что в глубочайших подвалах, выкопанных под холмом, на котором возвышался его дворец, — в подвалах этих якшался Тсотхаланти с силами ада, меняя молодых невольниц на безбожные секреты и таинственные формулы, дающие власть над миром демонов.

Жрец был истинным владыкой страны Кофт. Сейчас он язвительно усмехался, глядя на обоих королей, натягивающих поводья на безопасном расстоянии от грозной фигуры в черной кольчуге, перед которой теряли смелость самые отважные, едва встретясь с взглядом голубых глаз, пылающим изпод козырька шлема.

Напряженное, покрытое шрамами лицо Конана потемнело от бешенства, кольчуга его была порвана и залита кровью, а меч окрасился пурпуром по самую рукоять. Покров цивилизации слетел с него в пылу битвы, сейчас он был варваром, насмерть стоящим против завоевателей. Киммериец родом, он вел свою родословную от порывистых и хмурых горцев севера, и сага о его пути, от морского корсара до короля Аквилонии, породила многие песни, славящие подвиги Конана.

Оба короля попрежнему держались в почтительном удалении. Страбон был вне себя от ярости при виде лучших воинов, лежащих у ног варвара. Не найдя иного выхода, он крикнул лучникамшемитам, чтобы те стреляли в Конана издалека.

Но Тсотхаланти покачал головой.

— Возьми его живым!

— Тебе легко говорить! — буркнул Страбон, боясь в глубине души, что гигант в черной кольчуге сможет какимто чудом прорубить к нему дорогу через лес копий. — Кто способен поймать живьем тигралюдоеда? Во имя Иштар! Он топчет шеи моих испытанных бойцов! Семь лет и горы золота поглотило обучение каждого из них, а сейчас они валяются, подобно свиньям на бойне. Стрелы, говорю я, только стрелы!

— Еще раз: нет! — отрезал Тсотха, слезая с коня.

Он холодно улыбнулся и добавил:

— Разве не знаешь ты, что разум мой сильнее любого меча?

Жрец прошел через шеренги копейщиков, и рослые могучие воины отскакивали в стороны, дрожа от одной мысли, что края его одежды могут коснуться их. Маг переступил через бруствер из трупов и очутился лицом к лицу с грозным королем. Воины затаили дыхание. Наступила предгрозовая тишина; огромная фигура нависла над щуплым, одетым в белое, жрецом, а двуручный меч вознесся для удара.

— Предлагаю тебе жизнь, Конан, — наконец отозвался Тсотха, и в голосе его звучала нотка жестокой радости.

— А я дарю тебе смерть, чернокнижник! — проревел король, и меч, ведомый стальными мышцами и кипящей ненавистью, уже готов был рассечь жреца пополам. Но Тсотха сделал молниеносный шаг вперед и ладонью коснулся левого плеча короля в месте разрыва кольчуги. Лезвие меча бессильно опустилось, а одетый в сталь богатырь недвижно свалился на землю.

Тсотха беззвучно рассмеялся.

— Возьмите его и не бойтесь — у тигра вырваны клыки!

Короли пришпорили коней и приблизились, в недоумении глядя на поверженного противника. Конан лежал, как мертвый, и только широко открытые, пылающие бессильным гневом глаза смотрели вверх, на стоящих над ним людей.

— Что ты сделал с ним? — робко спросил Амальрик.

Тсотха поднял ладонь и показал широкий перстень странной формы. Он цепко сжал пальцы, и на внешней поверхности перстня выскочил маленький и острый шип, подобный змеиному жалу.

— Он покрыт соком пурпурного лотоса, растущего в степях южной Стигии

— прибежища духов, — сказал маг. — Прикосновение его парализует. Закуйте варвара в цепи и уложите на колесницу; солнце заходит, а нам пора возвращаться в Корхемиш.

Страбон повернулся к своему наместнику Арбанусу.

— Мы возвращаемся с ранеными в Корхемиш. С нами пойдет малый отряд гвардии. Ты же на рассвете двинешься к аквилонской границе и начнешь штурм Шамара. Офицеры по дороге доставят тебе фураж, а мы присоединимся с подкреплением при первой возможности.

Было сделано так, как сказал Страбон: армия разбила лагерь недалеко от поля боя, в ожидании рассвета, а оба короля и маг, более могущественный, чем любой властелин, направились под звездным небом к столице Страбона, окруженные дворцовой гвардией в золотых доспехах; за ними тянулась бесконечная вереница колесниц, везущих раненых. На одной из них в цепях лежал Конан, король Аквилонии, и душу его разрывала дикая горечь пойманного тигра, переживающего боль поражения.

Яд, парализовавший могучее тело, не затмил разума. Колесница подпрыгивала на ухабах, а Конан все вспоминал, восстанавливая в памяти причины сегодняшнего разгрома.

Несколько дней назад Амальрик прислал к нему гонца с просьбой о помощи против Страбона, который, как говорилось в послании, грабил восточные провинции Офира, лежавшие между границей Аквилонии и королевством Кофт. Амальрик просил всего тысячу воинов, но во главе с самим Конаном, для придания отваги офирским полкам. В великодушии своем Конан взял пять тысяч — в пять раз больше, чем просил предатель Амальрик.

И, ничего не заподозрив, король Аквилонии перешел границу и встал против «врагов», тайно заключивших союз.

«А всетаки боялись, — подумал Конан. — Боялись… Против пяти тысяч

— две армии! Боялись…»

Багровый туман поплыл перед его глазами, жилы вздулись, и пульс бешено заколотился в висках. За всю свою жизнь он не испытывал более яростной и одновременно бессильной злобы. Глазами воображения читал он книгу своей жизни — страницы менялись, подобно причудливому калейдоскопу: варвар, одетый в шкуры, наемник в рогатом шлеме, корсар на галере с носом в форме головы дракона, оставляющей за собой кровь и пепелища вдоль всего южного побережья; капитан гвардии в блестящих доспехах, на великолепном вороном коне, король, восседающий на золотом троне, над которым развевался штандарт с желтым львом, а у подножья теснились коленопреклоненные придворные и благородные дамы…

Но толчки подпрыгивающей на ухабах колесницы вернули его к реальности

— реальности предательства Амальрика и магии Тсотхаланти. И единственным удовлетворением для него были стоны раненых, наполнявшие короля чувством злобной радости.

Незадолго до полуночи они достигли границ Офира, а на рассвете на горизонте возникли крыши и высокие башни Корхемиша, окрашенные в розовый цвет лучами восходящего светила. Над городом нависала багряная цитадель — обитель Тсотхаланти, построенная на холме со слишком крутыми склонами, чтобы на них можно было взобраться. К цитадели вела лишь одна узкая дорога, выложенная мрамором и перекрытая тяжелыми железными воротами. Со стен крепости открывался чудесный вид на просторные, светлые улицы города, храмы, минареты, резиденции вельмож и ряды магазинов на торговых площадях. Можно было видеть королевские дворцы, расположенные среди великолепных садов; тихо журчали искусственные ручьи, а непрерывно бьющие фонтаны создавали облачка серебристого тумана. И над всем этим величием возвышалась цитадель — горным кондором, склонившимся над своей жертвой, погруженным в мрачную медитацию.

Ворота между башнями внешней стены отворились, и король Страбон въехал в столицу, окруженный блестящим эскортом гвардейцев. Пятьдесят фанфар прогремели приветственным салютом. Но толпы людей не выбежали на белый мрамор улиц, чтобы бросить букеты роз под копыта королевского коня. Страбон опередил весть о победе, и люди, оторвавшиеся от будничных дел, смотрели на небольшой отряд Страбона в недоумении, не ведая, победу или поражение означает неожиданный приезд. Жизнь медленно стала возвращаться в тело Конана, и он приподнял голову с пола колесницы, чтобы посмотреть на чудеса города, по справедливости носящего прозвище Королевы Юга. Некогда он мечтал въехать в эти украшенные золотом ворота во главе своих полков, с развевающимся над ними знаменем Аквилонии. И вместо победоносного шествия он лежал теперь на грязном полу вражеской колесницы, как пойманный беглый невольник, обезоруженный, опутанный цепями.

Волна издевки над самим собой затопила бешенство, и для солдатвозниц горький смех Конана прозвучал рычанием разъяренного хищника.

2

В цитадели, в комнате с высоким сводчатым потолком из резного гранита и ажурными колоннами — в этой комнате происходила необычная беседа. Конан Аквилонский стоял перед своими победителями. Кровь сочилась из его открывшихся ран. С каждой стороны возле него стояла дюжина чернокожих гигантов, вооруженных топорами на длинных рукоятках.

Перед Конаном замер неподвижный Тсотха. За ним, на бархате покрывал, возлежали Амальрик и Страбон, одетые в шелка и увешанные драгоценностями. Рядом с королями склонялся молодой обнаженный невольник, по мере потребности наполнявший вином кубки из резного сапфира.

Странно выглядел в роскоши окружения Конан — хмурый, окровавленный, в одной набедренной повязке, с кандалами на руках и ногах; его голубые глаза блестели под взлохмаченной гривой волос, падающей на широкий лоб. Он возвышался над присутствующими, лишь силой духа затмевая обоих владык, и они понимали это, несмотря на старания казаться величественными.

Робость свернулась в душе королей, робость перед дикой силой, дремлющей в теле варвара. И лишь Тсотха не поддавался этому чувству.

— Наши желания быстро превращаются в наши возможности, — наконец сказал жрец. — А желание наше — расширить пределы королевства Кофт.

— И для этого, грязный боров, вы хотите заполучить мою страну?! — прохрипел Конан.

— Ты обыкновенный нахал, завладевший короной, на которую у тебя прав не более, чем у любого варвараразбойника, — отпарировал Амальрик. — Но несмотря на прошлое, мы готовы дать тебе некоторую компенсацию.

— Компенсацию? — из могучей груди киммерийца вырвался взрыв хохота. — Или плату за бесчестье и предательство? Если я варвар, так я должен продать свое королевство и народ его за цену жизни и вашего подлого золота? Ха! А как же ты сам добился короны, ты и черномордая свинья рядом с тобой?! Ваши отцы преподнесли вам короны на золотых подносах! То, что вы унаследовали, не шевельнув и пальцем, — кроме отравления нескольких братьев — я завоевал себе сам! Восседаете на бархате, пьете вино, в поте лица изготовленное вашими подданными, и болтаете о святом праве наследования — ха! Я вскарабкался на трон из бездны нагого варварства, но свою кровь я проливал так же легко, как и чужую. И если ктото из нас имеет право властвовать над людьми, то, клянусь Кромом, — это я! В чем ваше преимущество? Я застал Аквилонию под игом свиньи, подобной вам — подлеца, кичащегося тысячелетней родословной. Страну терзали распри между баронами, а народ задыхался от гнета, налогов и беспощадно взимаемой дани. Сегодня же ни один из аквилонских вельмож не осмелится обидеть беднейшего из моих подданных, а повинности населения, пожалуй, самые легкие во всем свете. А вы? Твой брат, Амальрик, владеет восточной частью твоего королевства и всеми силами стремится сесть на твой трон. А наемники Страбона в эту минуту осаждают замки десятка взбунтовавшихся баронов. Народы изнывают в тенетах поборов и податей, но вам мало — вам надо ограбить и аквилонцев! Будь мои руки свободны — с каким наслаждением я размозжил бы ваши черепа о мраморные плиты!

Тсотха злорадно ухмыльнулся, наблюдая неистовство оскорбленных владык.

— Даже если бы все, сказанное тобой, было бы правдой — не об этом хотим мы говорить с тобой. Наши планы — наше дело, и ответственность твоя закончилась. Тебе необходимо лишь подписать акт отречения от престола в пользу принца Арпелло из Пелии. После чего ты получишь коня, снаряжение, пять тысяч золотых лунов, — и эскорт доставит тебя к восточной границе.

— Вы хотите превратить меня в того, кем я был, прежде чем перешел границы Аквилонии и стал наемником ее тогдашней армии? Да еще с клеймом предателя на лбу? — зловеще раскатился смех Конана. — Значит, Арпелло! Я подозревал этого пелийского мясника, чванящегося следами королевской крови в своих жилах! И его руками ты хочешь править Аквилонией? От твоих разговоров на милю смердит мошенничеством! Скорее мы встретимся в аду!

— Глупец! — резко поднялся Амальрик. — Не забывай, что ты в нашей власти, и при желании мы способны лишить тебя не только короны, но и головы!

Ответ Конана был ответом человека, чья варварская необузданная натура никогда не вписывалась в строгие рамки дворцового этикета — он плюнул прямо в лицо Амальрика.

С воплем бешенства вскочил король Офира, хватаясь за меч, и двинулся на Конана, занося клинок для удара.

Тсотхаланти загородил ему дорогу.

— Спокойно, ваше величество: этот человек — мой пленник.

— В сторону, волшебник! — прохрипел Амальрик, доведенный до безумия издевательским взглядом голубых глаз киммерийца.

— Я сказал — стой! — рявкнул Тсотха, и злобная гримаса исказила его черты. Тонкая рука жреца вынырнула из широкого рукава, и облачко пыли окутало лицо Амальрика. Тот вскрикнул, пошатнувшись и роняя меч, и, схватившись за голову, бессильно рухнул на ложе.

Кофтские стражники бесстрастно смотрели перед собой, а Страбон, обхватив кубок дрожащими руками, выпил его до дна.

Амальрик отнял руки и потряс головой; глаза его постепенно приобретали нормальное выражение.

— Ты ослепил меня, — простонал он. — Зачем?

— Небольшой фокус, чтобы ты не забывал, кто здесь настоящий хозяин, — бросил жрец, скидывая маску вежливого придворного. — То, что ослепило короля Офира, — всего лишь пыль, найденная мною в стигийской гробнице. Еще раз — и ты будешь блуждать в темноте до конца жизни.

Амальрик вздрогнул, примирительно улыбнулся и потянулся за кубком, пытаясь скрыть злобу и страх. Будучи ловким дипломатом, он умел быстро создавать видимость спокойствия.

Тсотха повернулся к Конану, спокойно наблюдавшему за происходящим.

По знаку волшебника спешащие стражники схватили пленника и вывели из комнаты. Через мгновение они очутились в извилистом коридоре с мозаичным полом и золочеными стенами с причудливым орнаментом; свисавшие с потолка кадильницы наполняли коридор приятным дымом благовоний. Процессия свернула в узкий переход, мрачный и угрюмый, стены которого были облицованы яшмой и черным мрамором. Переход завершался бронзовыми дверьми, над которыми в жуткой усмешке скалил зубы человеческий череп. У дверей возвышался рослый, очень толстый субъект с отталкивающей внешностью, поигрывавший связкой ключей — невольник Тсотхи, евнух высшего ранга по имени Шукели; имя его окружали легенды, замораживающие кровь в жилах. Вместо умерших нормальных человеческих чувств им владело одно — звериная жестокость, находившая выход в страсти к пыткам.

За бронзой дверей узкая крутая лестница шла вниз, как бы ведя в самую глубину холма, на котором покоилась цитадель.

Внизу лестница завершалась железными створками, способными выдержать удары осадного тарана. Шукели отворил дверь и отошел в сторону. Конан заметил, что сопровождавшие его чернокожие кушиты явно были чемто взволнованы: и даже евнух с необъяснимым волнением глядел в темноту, царящую за дверью; там находилось еще одно препятствие — решетка из толстых стальных прутьев, снабженная искусным замком, открывавшимся без ключа только снаружи. Шукели тронул рычаг, и решетка ушла в стену. Они очутились в широком тоннеле, пробитом в скальном массиве. Конан понял, что находится глубоко под землей — ниже основания холма, ниже фундамента цитадели.

Темнота отступила, отталкиваемая светом фонаря в руках Шукели. Кушиты ловко приковали короля к кольцу, укрепленному в стене; фонарь они закрепили в нише над его головой, так что Конан стоял в полукруге слабого света. Стражники суетились, чувствовалось, что они хотят уйти как можно скорее, они чтото тихо бормотали друг другу и бросали беспокойные взгляды в окружающий мрак. Тсотха жестом позволил им выйти, и они толпой кинулись к дверям, отталкивая напарников, как будто опасались, что темнота превратится в хищника и прыгнет им на спины. Тсотха повернулся к королю, и Конан заметил, что глаза его светятся в полумраке, а зубы поблескивают, подобно волчьим клыкам.

— Желаю удачи, варвар, — злорадно бросил маг. — Мне нужно ехать в Шамар, на осаду. Через десять дней я войду в твой дворец в Тарантии. Что мне передать от твоего имени женщинам сераля, прежде чем я сдеру с них атласную кожу? Она пойдет на пергаментные свитки, где будет запечатлена хроника побед Тсотхаланти!

Конан ответил яростным киммерийским проклятием, а его рык сотряс воздух с силой, способной разорвать барабанные перепонки обыкновенного человека. Тсотха издевательски расхохотался и вышел. Решетка встала на место, и король еще успел увидеть удалявшийся грифообразный силуэт. Тяжелые двери с грохотом захлопнулись, и наступила тишина.

Конан подергал за цепь, испытывая ее крепость, и внимательно осмотрел кольцо в стене, к которому цепь была прикована. Его руки и ноги были свободны, но король понимал, что даже его стальных мышц не хватило бы, чтобы разорвать оковы. Звенья толщиной в палец крепились к железному поясу, охватывающему туловище Конана; сам пояс был в дюйм толщиной и шириной в ладонь. Одной тяжести этих оков достало бы, чтобы убить более слабого человека. С креплением между цепью и кольцом не справился бы и кузнечный молот. Само кольцо в стене являлось окончанием стального прута, пропущенного через стену и закрепленного с другой стороны. Конан выругался. Бросив взгляд в темноту, обступившую робкий полукруг мерцающего света фонаря, он ощутил накатывающуюся волну беспокойства. Рожденные инстинктом варвара опасения проснулись в его душе, растревоженное воображение населяло мрак подземелья страшными образами, да и разум подсказывал, что брошен он сюда не ради изоляции.

Он понимал, что у Тсотхи нет причин оставлять его в живых, и знал, что может рассчитывать на самую жестокую казнь.

Конан проклинал свою гордую глупость, — мог ведь, мог согласиться на предложенную ему постыдную сделку, но никакое благоразумие не способно было смирить негодование, возникавшее при одной мысли о ней. Он знал — выведи враги его наверх и предложи сделку снова, он, не задумываясь, ответил бы то же. А ведь трон киммериец завоевал для своей — и только своей выгоды. Так, незаметно, в душу авантюриста с обагренными кровью руками входило сознание истинного владыки, ответственного за судьбы подвластных ему народов.

Конан вспомнил об отвратительной угрозе Тсотхаланти и застонал от неописуемого бешенства. Он знал, что это не пустые слова. Ведь человеческие существа, мужчины и женщины, выглядели для жестокого мага извивающимися червями перед исследующим их мудрецом. Мягкие белые руки, ласкавшие короля, пунцовые уста, прижимавшиеся к его губам, алебастровые груди, дрожавшие под его поцелуями — с них должна была быть содрана нежная кожа, белая, как слоновья кость, розовая, как бутон…

Нечеловеческий вопль вырвался из груди варвара, и грохочущее эхо вернуло его к реальности, требующей тщательного обдумывания ситуации. Темнота навевала неуверенность и страшные рассказы об утонченной жестокости Тсотхаланти. Неприятный холод пополз по его спине. Он окончательно уверился, что находится в так называемых Казематах Ужаса, о которых говорили предания; в этих тоннелях и погребах проводил жрец свои дикие опыты над людьми, животными и даже над существами демоническими, отвратительно играя с самой сутью жизненной природы. Поговаривали о том, что помешанный бард Ринальдо навестил некогда подвалы мага, и тот показал ему кошмары и невообразимых чудовищ, о которых Ринальдо впоследствии вспоминал в поэме «Песнь подземелий». И все описываемое там не было порождением горячечного мозга, хотя мозг этот легко стал пылью под топором взбешенного Конана, когда однажды ночью ему пришлось защищать свою жизнь от заговорщиков — и их привел во дворец сумасшедший бард Ринальдо.

Певец исчез в небытии, но потрясающие слова его мрачной поэмы вновь звучали сейчас в ушах короля, прикованного тяжелой цепью к стене.

Внезапно киммериец замер, услышав тихий шелест, леденящий кровь пришедшим на ум подозрением. Король застыл в оцепенении, до боли напряг слух — и безошибочно распознал звук, издаваемый гибкой чешуей, скользящей по камню.

Капли пота выступили у него на лбу, когда за кругом слабого света он заметил колоссальный неясный силуэт, едва различимый, но приводящий в ужас.

Силуэт поднялся вверх, слегка раскачиваясь, и взгляд пылающих желтых зрачков остановился на киммерийце. Постепенно из мрака выплыла большая треугольная голова, а за ней медленно выползло извивающееся змеиное туловище. Это был змей, в сравнении с которым все рептилии, виденные Конаном ранее, казались недоростками.

От морды, размером с голову лошади, и до кончика остроконечного хвоста, он имел не менее восьмидесяти футов.

Белая чешуя сверкала в тусклом свете, подобно инею; змей рос в темноте, однако взгляд его горел — горел острой злобой. Порождение мрака свернулось в титанические кольца напротив прикованного человека и подняло голову, покачивая ею в нескольких дюймах от побледневшего лица короля. Раздвоенный, ритмично высовывающийся язык почти касался губ Конана, а от страшной вони дыхания король с трудом подавил приступ рвоты. Огромные желтые глаза глядели на него в упор. Киммериец боролся с инстинктивным желанием вцепиться руками в качающуюся толстую шею, но, будучи гораздо сильнее любого цивилизованного человека — и однажды после длительной борьбы свернув шею гигантскому питону в бытность свою корсаром, — он понимал, что шелестящий враг к тому же и ядовит. С белых выгнутых клыков в фут длиной капала бесцветная жидкость, и варварский инстинкт киммерийца подсказывал смерть, скрытую в ней. Он способен был раздробить узкий череп ударом своего страшного кулака, но понимал — при малейшей дрожи плеча или хотя бы века чудовище ударит с быстротой молнии. Разум требовал сделать шаг вперед и ускорить неминуемую смерть, но слепой инстинкт приказал жить и так сковал все тело варвара, что Конан напоминал бронзовую статую.

Толстая шея поднялась еще выше, а голова нависла над узником. Змей уставился на фонарь в нише над макушкой короля. Капля яда упала на обнаженное бедро человека, и прикосновение ее было подобно удару добела раскаленного стилета; перед глазами Конана заплясали цветные пятна, но он даже не шевельнулся. Не дрогнул ни один мускул, не задрожала ресница, ничто не выдало боли от ожога. Змей завис над ним, как бы желая удостовериться в наличии искры жизни, тлевшей в непривычной фигуре — и в паузу врезался лязг отпираемой двери.

Осторожное и пугливое, как и все его собратья, пресмыкающееся с неожиданной для его величины быстротой повернулось и исчезло во мраке. Двери остались открытыми, решетка вошла в стену, и могучая чернокожая фигура встала в коридоре, освещенном пламенем наружного факела. Человек вошел в подземелье и осторожно прикрыл за собой решетку, следя за тем, чтобы засов не защелкнулся. И когда пришелец вошел в круг света — Конан увидел почти нагого негра гигантского роста. В одной руке негр держал связку ключей, в другой — широкий меч.

Чернокожий заговорил, и говор его был диалектом народов побережья, хорошо знакомым Конану с тех времен, когда он пиратом рыскал у побережья страны Куш.

— Долго же я ждал этой встречи, Амра!..

Он назвал Конана именем, под которым киммериец был знаком кушитам в годы своего корсарства. Амра — Лев. Губы невольника исказила странная гримаса, обнажив белоснежные зубы, а глаза заблестели в свете фонаря красноватыми отблесками.

— Многим пришлось рискнуть мне ради сегодняшней встречи! Смотри, Амра

— вот ключи от твоих цепей, украденные у спящего евнуха. Что дашь за них?

— Десять тысяч золотых лунов! — быстро ответил Конан, чувствуя учащенное биение сердца.

— Мало! — крикнул негр. — Слишком мало за такой риск! Любимцы Тсотхаланти могут выползти из тьмы и сожрать меня, а если Шукели узнает о случившемся — он подвесит меня за ноги. Мало! Так что ты дашь за ключи?!

— Пятнадцать тысяч и дворец в Пуатене, — бросил Конан. Чернокожий радостно взвизгнул и высоко подпрыгнул, давая выход своей радости.

— Больше! — выкрикнул он. — Хочу больше! Что дашь?

— Черный пес! — неистовая злоба овладела королем. — Был бы я свободен

— дал бы тебе сломанную шею! Или Шукели послал тебя поиздеваться надо мной?!

— Шукели не знает о том, что я здесь, белый человек, — ответил невольник, вытягивая шею так, словно хотел заглянуть в душу Конана. — А я знаю, знаю тебя давно, с тех времен, когда я был вождем свободного племени, прежде чем стигийцы поймали меня и продали на Север. Помнишь ли ты взятие Адомби, когда твои морские волки ворвались в город? Ты убил вождя перед дворцом короля Айяги, другой вождь сумел уйти — убитым был мой брат, Амра, а тот, кто бежал, был я! Хочу цену крови, Амра!

— Освободи меня — и получишь столько золота, сколько весишь сам! — сказал Конан.

Глаза чернокожего налились хищным блеском.

— Ты, белый пес, сын своей подлой расы — но черному человеку золото никогда не заменяло пролитой крови! Цена, которую ты заплатишь — твоя голова!

Яростным воплем прозвучали последние слова, и гулкое эхо понеслось вдоль коридора. Конан напрягся, подсознательно подтягивая оковы, охваченный отвращением при одной мысли о том, что придется умирать смертью беззащитного ягненка.

И внезапно он замер — над плечом беснующегося негра возник неясный контур ритмично раскачивающегося туловища.

— Тсотха никогда не узнает! — с хохотом кричал черный, слишком упоенный долгожданным триумфом, чтобы обращать внимание на творившееся у него за спиной. — Жрец не войдет в подземелье, прежде чем демоны не обдерут мясо с твоих костей, а кости вырвут из оков. Твоя жизнь будет моей, Амра!..

Невольник широко расставил массивные ноги и обеими руками взмахнул тяжелым мечом. В это мгновение гигантская тень с колоссальной скоростью ринулась вперед и вниз, и клиновидная голова нанесла удар, отзвук которого покатился по тоннелям, вырубленным в скалах. Ни один стон не вырвался из толстых, синюшных губ, открывшихся в гримасе агонии. Конан только успел заметить, как одновременно с ударом жизнь угасла в негре, как пламя свечи под порывом ветра. Отброшенное в сторону тело упало поперек коридора, и чудовищные кольца оплели его, скрыв эбеновую кожу. До ушей Конана долетел хруст ломающихся костей. Внезапно он задрожал — ключи и меч выпали из рук убитого невольника и теперь валялись на каменном полу. Конан наклонился, чтоб поднять ключи, но цепь оказалась слишком короткой. Дрожа от возбуждения, с подкатывающим к горлу сердцем, он зацепил их пальцами ноги, подтянул поближе и судорожно схватил руками, едва сдерживая крик радости.

Через несколько минут он был свободен. Конан поднял лежавший на полу меч и огляделся. Его окружала только тьма, в которой и исчез змей, унося с собой изуродованные останки, лишь отдаленно напоминавшие теперь человеческое тело. Конан повернулся к открытым дверям и в несколько прыжков был уже у них — когда в темноте раздался взрыв хохота, а решетка закрылась перед его вытянутой рукой. Изза прутьев выглядывало лицо, схожее с маской на статуе сумасшедшего скульптора — евнух Шукели пришел за украденными ключами. Но в злорадном торжестве он не заметил меча в руках киммерийца. Выкрикнув проклятье, Конан ударил, подобно кобре. Меч свистнул в прутьях решетки, и смех кастрата сменился предсмертным хрипом. Шукели согнулся в последнем поклоне своему убийце и рухнул грудой жира, напрасно пытаясь удержать ладонями вываливающиеся внутренности. Конан радостно оскалил зубы — но решетка от этого не открылась. Осязание, привычное к металлу, подсказало, что прутья по твердости не уступают клинку, и пытаться их перерубить — означало сломать оружие. Но ощупывая решетку, Конан ощутил на ней следы укусов гигантских клыков и вздрогнул при мысли о чудовищах, оставивших такие углубления на стали прутьев.

Сейчас ему осталось лишь одно — поиски иного выхода. Взяв из ниши фонарь, он пошел по коридору, сжимая в руке меч. За змеем и его жертвой по каменному полу тянулся кровавый след. Тьма, слегка рассеянная светом фонаря, подкрадывалась к варвару на бесшумных лапах; по обеим сторонам тоннеля зияли черные отверстия, и король держался середины, внимательно осматривая пол перед собой в опасении свалиться в какойнибудь колодец.

Неожиданно его остановил странный звук — голос жалобно плачущей женщины. «Очередная жертва Тсотхаланти», — подумал он, проклиная чародея, и свернул во влажный и низкий боковой коридор, продвигаясь в направлении, откуда доносился голос; по мере приближения голос усиливался. Подняв фонарь повыше, киммериец обнаружил впереди странные очертания и едва не наткнулся на бесформенную тушу, растянувшуюся на полу. Изменяющиеся очертания встреченного создания напоминали осьминога, но короткие щупальца были слишком ничтожны для такого корпуса, а тело непрерывно дрожало, как студень, одним своим видом вызывая тошноту. Из омерзительной желеобразной массы торчала голова жабы, и Конан заметил в ужасе, что женское рыдание исходило из отвратительных иссинячерных губ.

Взгляд выпуклых подвижных глаз остановился на варваре, и плач сменился громким высоким смехом; трясущееся тело неуклюже задвигалось в сторону пришельца. Конан повернулся и побежал, не доверяя силе своего меча. Хотя бестия эта несомненно было соткана из земной материи, но лишь один вид ее потряс киммерийца до глубины души. Он сомневался, сможет ли выкованное человеком оружие нанести рану подобному созданию. Еще некоторое время он слышал отголоски шлепанья за спиной, сопровождаемые диким хохотом; безошибочное ухо варвара улавливало в голосе человеческую нотку, и Конан вспомнил, как точно такой же смех исходил из пухлых чувственных губ блудниц из Шадизара — Города Разврата, когда на невольничьем рынке раздевали донага выставляемых на продажу рабынь. Каким же сатанинским искусством вдохнул Тсотхаланти жизнь в это чудовище?

Конану казалось, что он видел нечто, самим своим существованием противоречащее законам природы. Он бегом бросился к главному коридору, но прежде чем добежал до него, очутился в маленькой квадратной комнатке на стыке двух тоннелей; и вбегая в нее, заметил он небольшую плоскую фигуру на полу. Прежде чем киммериец сумел остановиться или сменить направление, он зацепился ногой за чтото мягкое, пронзительно пискнувшее — и рухнул во весь рост. Фонарь выпал из руки и погас, ударившись об пол. Конан поднялся, оглушенный падением, и стал нащупывать путь в темноте вытянутыми руками; падая, он потерял ориентацию в пространстве и не мог сообразить, в какой стороне лежит главный коридор. Искать фонарь было бессмысленно, так как без огнива нечего было и думать развести огонь. Наткнувшись на стену, он ощупал ее и обнаружил выходы тоннелей, куда и направился наугад. Он не знал, как долго пришлось ему идти в полной темноте. Но инстинкт предостерег варвара, и он застыл на месте. Ему почудилась впереди бездонная пропасть, окруженная мраком. Встав на колени и передвигаясь на четвереньках, он коснулся ладонью края колодца. Скользкая и влажная стена уходила вертикально вниз. Вытянув руку вперед, Конан нащупал концом меча противоположный край. Мысль перепрыгнуть колодец мелькнула в его голове и тут же исчезла. Он все же хотел найти главный коридор, лежащий гдето позади. Слабый сквозняк, поднимающийся из колодца, пошевелил его черную гриву. Конан попробовал убедить себя, что колодец както сообщается с внешним миром, но понимал всю невозможность этого — ведь он находился ниже подножья холма, намного ниже уровня улиц города. Так каким же образом воздух мог проникать в подземелье и возноситься вверх? Откудато снизу доносился еле слышимый пульсирующий рокот, напоминающий гул барабанов, гремящих глубокоглубоко под землей…

Король Аквилонии вздрогнул, встал и начал отступать. Когда он отошел

— нечто возникло из колодца; что это такое — он не знал. Напрасно пытался Конан пробить взглядом темноту, он чувствовал лишь едва уловимое присутствие невидимого существа, раздраженно летавшего вокруг него. Конан повернулся, собираясь идти в обратную сторону, но заметил маленькую красную искорку и кинулся к ней, сломя голову. Это оказался его фонарь. Пламя погасло, но обугленный конец смоляного фитиля еще тлел. Осторожно раздув огонь, Конан поднял фонарь со вздохом облегчения. Он стоял в той же квадратной комнатке. Рядом находился тоннель, по которому он пришел из главного коридора. Он нырнул в него без колебаний и заметил, что пламя фонаря качается, словно на него дуют чьито невидимые губы. Он вновь поднял фонарь и огляделся, ощущая чужое присутствие. Ничего. Но король так и не смог отделаться от впечатления, что невидимое бестелесное существо летает вокруг него и произносит проклятия, которые он не мог слышать, но подсознательно ощущал их отвратительный смысл. Киммериец взмахнул мечом, и лезвие утонуло в гуще некой паутины. Его охватила тревога. Конан что есть сил бросился вперед, спиной чувствуя обжигающее дыхание.

И лишь в главном коридоре ощущение враждебного присутствия покинуло его.

Он быстро пошел вперед, неуверенно озираясь по сторонам и в любую секунду ожидая появления демонов с волчьими клыками и саблевидными когтями. Да и в коридоре уже не стояла прежняя тишина — из глубины земли отчетливо доносились отголоски потустороннего мира. Слышалось хихиканье, писк, кваканье, взрывы сатанинского ликования. Послышался смех, несомненно исходящий из пасти гиены, внезапно перешедший в человеческую речь, прерванную потоком ругательств; несколько раз слышал Конан осторожные шаги чьихто ног, а у входов в боковые тоннели виднелись очертания причудливых форм, более темных, чем окружающий мрак. Киммерийцу казалось, что он блуждает по аду — аду, созданному Тсотхаланти. Но ни одно существо так и не показалось до конца из боковых переходов, хотя он ясно различал алчное чмоканье пастей и чувствовал на себе жгучие взгляды хищных глаз. Внезапно до него дошел смысл странного поведения детей мрака — сзади чуть слышно донесся знакомый шелест, и король прыгнул в темноту ближайшего поворота, гася фонарь. Он отчетливо услышал, как по коридору ползет гигантский змей, еще сонный после недавнего пиршества, но уже недовольный ускользнувшей от него очередной жертвой.

По всей вероятности, главный коридор был охотничьей территорией рептилии, и все остальные существа уступали ей дорогу. Из прочих местных кошмаров змей наименее ужасал Конана. Он даже испытывал к пресмыкающемуся особую симпатию, когда вспоминал хохочущий и трясущийся студень, или бестелесную тварь из колодца, изрыгающую неслышные проклятия. Во всяком случае, змей был существом земным. Ползучая гибель — но гибель телесная, в отличие от других, покушавшихся на умысел и душу.

Когда змей удалился, Конан раздул фонарь и последовал за ним на безопасном расстоянии. И не пройдя и нескольких шагов, он услышал стон, донесшийся из ближайшего отверстия. Осторожность сдерживала варвара, но любопытство оказалось сильнее. Высоко подняв фонарь, в котором оставался лишь крохотный огарок, он вошел в тоннель. Конан был готов ко многому, но увиденное им привело киммерийца в замешательство. Перед ним была обширная камера, огражденная стальными прутьями, концы которых уходили в пол и потолок. В центре клетки возвышалась фигура человека — или его точная копия.

Фигуру окружало сплетение толстых лиан, подобных лозам винограда. Лианы покрывали листья необычной формы и багряные цветы. Спутанные крепкие стебли обвивали обнаженное исхудалое тело и, казалось, ласкали его. Один огромный цветок навис прямо над ртом человека; звериный хрип вырвался из полуоткрытых губ, широко открытые глаза в упор смотрели на Конана, но не было в них блеска, свойственного взгляду живого существа — они были стеклянными и пустыми глазами безумца. Пурпурный цветок наклонился и в чувственном поцелуе прижал свои лепестки к раскрытым устам. Тело жертвы задрожало от боли, а лианы заколыхались в экстазе, вибрируя по всей длине. Волны изменяющихся оттенков потекли вдоль змеящихся сплетений; их цвет становился все более сочным, все более ядовитым.

Конан не понимал смысла происходящего, но догадывался, что стал свидетелем неведомой чудовищной пытки. Кем бы ни была жертва — человеком или демоном — ее страдания тронули сердце варвара. После недолгих поисков он разыскал вход в клетку — маленькую решетчатую дверцу, запертую на большой замок. Один из ключей связки Шукели подошел к нему. Как только Конан вошел в середину, цветы раздулись капюшонами кобры, стебли грозно заколебались, и все задрожавшее растение повернулось в сторону дерзкого.

Конан чувствовал, что перед ним существо сознательное, обладающее рассудком — растение явно видело его, и он ощущал волну неистовой злобы, излучаемую им. Осторожно приблизившись, король обнаружил место, где из скалы рос основной стебель лиан — солидный, толщиной с человеческое бедро пень. Не обращая внимания на листья и стебли, тянувшиеся к врагу с шипением и шуршанием, киммериец взмахнул мечом и одним ударом перерубил пень. Жертва хищного винограда мгновенно отлетела в угол, выброшенная судорожным движением стеблей; они извивались обезглавленными змеями, образовывая огромный клубок неправильной формы; лианы дрожали и выгибались с громким шелестом листьев, а цветы конвульсивно раскрывали и закрывали свои чашечки. В конце концов растение легло недвижимо. Цвет его поблек, и зловонная белесая жидкость начала сочиться из перерубленного пня.

Конана вывел из зачарованного созерцания агонии шорох за спиной. Он обернулся, поднимая меч для удара — и застыл в изумлении: человек, освобожденный от палача, пристально рассматривал варвара; глаза на исхудалом лице уже не были лишены выражения — темные, светящиеся умом и утонченностью, и маска идиота полностью сошла с лица жертвы хищного растения.

Голова его была благородной формы, с великолепным высоким лбом и чертами, наполненными глубокой мудростью. Да и во всей его осанке сквозило нечто аристократическое. Человек заговорил, и первые его слова привели Конана в замешательство.

— Какой у нас сейчас год?

— Год Газели. Десятый день месяца Юлук, — ответил удивленный киммериец.

— Божественная Иштар! — воскликнул незнакомец. — Десять лет!

Он потер лоб рукой, будто стараясь избавиться от опутывавшей мозг паутины.

— Все еще затуманено… Ну что ж, после десятка лет бесплодной пустоты и нельзя ожидать, что мышление сразу восстановится. Кто ты?

— Я Конан. Киммериец родом, и король Аквилонии.

Человек удивленно моргнул.

— Да ну? Король… А что случилось с Нумедидом?

— Я задушил его на собственном троне, в ночь взятия столицы.

Нотка гордости в ответе короля вызвала улыбку на лице незнакомца.

— Простите меня, Ваше величество. Я должен был поблагодарить тебя за оказанную услугу. Но сейчас я подобен внезапно разбуженному спящему — и сон мой глубже смерти и полон видениями, страшнее адских. Хотя я понимаю, что освободил меня именно ты. Скажи мне, король, почему ты перерубил мечом пень растения Йотхга, вместо того, чтобы вырвать его с корнем? Я вижу, ты способен на это…

— Жизнь научила меня не касаться руками вещей, которых я не понимаю.

— Прекрасная привычка, свидетельствующая о твоей рассудительности. Если бы ты вырвал эти лианы, то нашел бы на корнях уцепившихся за них — и я думаю, что твой меч стал бы бессилен, ибо корни Йотхга погружены в Ад.

— Но… но кто ты? — заинтересованно спросил Конан.

— Меня звали Пелиасом.

— Что?! — в ужасе воскликнул король. — Пелиас? Чернокнижник, соперник Тсотхаланти, исчезнувший из этого мира десять лет назад?!

— Исчез, но не совсем, — горько усмехнулся Пелиас. — Тсотха предпочел оставить мне жизнь, но оковы его страшнее ржавого железа. Меня швырнули в сатанинский цветок, семена которого приплыли через Черный Космос с Проклятого Яга, и они нашли здесь плодородную почву в адских глубинах. Когда этот дьявольский виноград высасывал мою душу в отвратительных ласковых объятиях — я не мог вспомнить моей магии и слов, бывших мощью чародея Пелиаса! Днем и ночью пили лианы мой разум, превращая мозг в треснутый кубок. Десять лет! О Иштар, спаси и помилуй!

Конан не находил подходящих слов и стоял молча, держа в одной руке догорающий фонарь, а в другой — рукоять меча; легко было предположить, что перед ним сумасшедший, но из темных внимательных глаз не выглядывало безумие.

— Скажи мне, — опять заговорил маг, — Тсотхаланти в Корхемише?.. Впрочем, можешь не отвечать — сила моя пробуждается, и в твоих мыслях читаю я о великой битве и о великом предательстве, и о короле, пойманном в западню. И вижу я Тсотхаланти, во весь опор скачущего к реке Тибор, со Страбоном и королем Офира.

Тем лучше — я еще слишком слаб после долгого сна, чтобы открыто выйти на Тсотхаланти; мне необходимо время для восстановления былой мощи. Пойдем, король, выберемся из этих подземелий и утешим наши сердца кубком благородного напитка.

Конан безнадежно махнул связкой ключей.

— Решетка у входа заперта на засов, и открыть ее можно только снаружи. Есть ли другой выход из проклятых казематов?

— Есть один, но мы не станем им пользоваться: он ведет вниз, а не наверх, и вряд ли это выход. Но не будем заранее волноваться, поглядим на твою решетку.

Сказав это, маг неуверенно двинулся по коридору, не до конца доверяя ослабевшим ногам. Конан догнал его, и в голосе киммерийца звучали тревожные нотки.

— В тоннеле ползает дьявольски большой змей — и как бы нам не влезть прямо к нему в пасть!

— Я давно знаком с ним, — хмуро ответил Пелиас. — Я вынужден был смотреть, как он пожирает поочередно десять моих учеников. Его зовут Старый Сатха, и он любимец Тсотхаланти.

— Так это жрец выдолбил подземелья для своих уродов?

— Нет, не он. Когда три тысячи лет назад здесь основали город, на взгорье уже высились руины другого города, более древнего. Основатель Корхемиша, король Кхосс Пятый, и вознес свой дворец на взгорье, а копая под ним погреба, наткнулся на коридор, перегороженный стеной. Вломившись туда, Кхосс и обнаружил подземелья. Но его великого визиря постигла столь жестокая судьба, что король приказал вновь замуровать вход. Народу объявили, что визирь свалился в колодец, погреба засыпали, и, со временем, король оставил дворец, построив другой, за городом; оттуда он однажды и бежал в панике, обнаружив какуюто черную пыль на полу своей комнаты. Тогда он перенес весь двор к восточной границе королевства и построил новую столицу. А дворец на взгорье постепенно ветшал и превращался в развалины. Когда Аккутхо Первый вернул былое величие Корхемишу, он на месте руин построил крепость. Она выстояла до времен Тсотхаланти, — превратившего ее в Багряную Цитадель и открывшего вход в подземелья; что бы ни случилось с великим визирем — Тсотха избежал подобной участи. Наоборот, спустившись в одну из штолен, он вернулся с изменившимся лицом, и странное выражение уже никогда не покидало его глаз.

Я видел эту штольню, но не собираюсь искать в ней мудрости. Я чародей, и мне больше лет, чем полагают многие люди, — но я человек.

А что касается Тсотхаланти, то поговаривают, что однажды ночью танцовщица из Шадизара заснула слишком близко к руинам на Взгорье Дагот и проснулась в объятиях черного демона; вот от этой грешной связи и родилась проклятая помесь, которую теперь называют Тсотхаланти…

Внезапно Конан издал предостерегающий крик и отскочил назад, потянув за собой Пелиаса. Перед ними возникло гигантское туловище Старого Сатхи, и извечная ненависть к теплокровным пылала в стоячих немигающих глазах.

Конан собрал мышцы в комок, готовясь использовать последний шанс — швырнуть умирающий фонарь в распахнутую пасть и доверить жизнь одномуединственному удару меча.

Но змей не обращал на варвара никакого внимания: он таращился поверх плеча киммерийца на Пелиаса, спокойно скрестившего руки на груди и улыбавшегося.

Ненависть во взгляде змея стала уступать место дикому страху.

Он завертелся на месте, внезапное дуновение воздуха коснулось лиц людей — и рептилия исчезла в глубинах тоннеля.

— Клянусь Кромом! — удивленно пробормотал Конан. — Что могло так напугать эту тварь?!

— Существа, покрытые чешуей, видят скрытое, — загадочно и тихо ответил Пелиас. — Ты видишь мою телесную оболочку, а он увидел мою обнаженную душу.

Холод пополз по спине Конана. Он уже не был уверен, является Пелиас человеком или же демоном из глубин, заманивающим свои жертвы в гибельные ловушки. Конан боролся с желанием немедленно погрузить меч в спину идущего впереди мага, но прежде, чем он решился, они подошли к решетке, выделявшейся темными линиями на фоне света наружного фонаря. Мертвый Шукели сидел в луже крови, привалясь к прутьям плечом.

— Клянусь алебастровыми бедрами Иштар! Кто же наш милый привратник?!

— вскричал изумленный Пелиас. — Это же никто иной, как благородный Шукели, любящий вешать за ноги моих воспитанников и сдирать с них кожу! Уж не спишь ли ты, Шукели? Почему застыл ты, с брюхом, распоротым, как у свиньи на бойне?!

— Он мертв, — проворчал Конан.

— Жив он или мертв, — страшно засмеялся Пелиас, — но решетку он откроет!

Маг громко хлопнул в ладоши и крикнул:

— Встань, Шукели! Возвратись из ада, встань с окровавленной земли и открой дверь своим господам! Встань, говорю я!

Чудовищный стон пронесся по коридору. Волосы встали дыбом на голове Конана, и холодные капли пота защекотали его лоб.

Евнух вздрогнул и неуклюже повернулся, волоча непослушные руки. Беспощадный смех Пелиаса, острый, как обсидиановый кинжал, вторил движениям мертвого тела, цеплявшегося за прутья решетки.

Страх овладел Конаном, колени его подгибались. Широко открытые глаза трупа были пустыми и невидящими; внутренности вываливались из живота и путались в ногах Шукели, когда он, подобно огромной кукле, нажал на рычаг засова. Вначале Конану казалось, что евнух какимто чудом жив, но теперь сомнений не было — Шукели был мертв, мертв уже много часов!

Пелиас вышел через открывшийся проход, а обливавшийся липким потом Конан поспешил за ним, опасаясь коснуться отвратительной шатающейся фигуры, уцепившейся за решетку.

Маг не оглядывался, и Конан брел по его следам, сотрясаемый приступами рвоты. Через полдюжины шагов он услышал глухой стук и обернулся

— останки евнуха неподвижно валялись у выхода.

— Он выполнил сказанное, и ад требует его обратно, — небрежно бросил удовлетворенный Пелиас, вежливо не замечая дрожи могучих плеч киммерийца. И они направились вверх по длинной лестнице, через бронзовые двери, украшенные человеческим черепом. Конан крепче сжал рукоять меча, ожидая нападения невольников, но в залах царила тишина. Коридор; следующий, заполненный благовонным дымом — тишина. Нигде никого.

— Невольники и стража располагаются в другом крыле цитадели, — равнодушно заметил Пелиас. — Господин их далеко, и рабы лежат без сознания, опоенные вином или соком лотоса.

Конан выглянул в стрельчатое окно, с оправленным в серебро стеклом, и выругался от удивления при виде звездного неба.

Его швырнули в подземелье при восходе солнца, а сейчас уже было далеко за полночь. В голове киммерийца не укладывался факт, что он так долго пробыл в заточении, и лишь сейчас он ощутил голод и жажду, вцепившиеся во внутренности.

Пелиас ввел его в комнату с золотистым сводом и посеребренным полом; стены из ляпислазури резко контрастировали с черным гранитом изящных колонн.

Со вздохом облегчения маг вытянулся на ложе, покрытом дорогой тканью.

— Наконецто — золото и шелк! Тсотха прикидывался, будто он выше земных наслаждений, но он наполовину дьявол — а я, невзирая на чародейское искусство, человек. Люблю, знаешь ли, удобства и веселые пирушки. На них и поймал меня подлый жрец — поймал совершенно беспомощного после доброй выпивки. Вино — проклятие, но клянусь грудью Иштар, даже когда я сейчас вспоминаю о нем, то немедленно чувствую присутствие этого напитка… Прошу тебя, дружище, наполни мой кубок! Впрочем, что это я?! Ты — монарх, позволь мне услужить тебе!

— К чертям! — хрипло сказал Конан, наполняя хрустальный кубок и передавая его Пелиасу. Сам же варвар ухватил пузатый кувшин и сделал глоток прямо из горлышка, вздыхая от удовлетворения.

— Пес Тсотха знает толк в вине! — Конан отер губы ладонью. — Но во имя Крома, Пелиас, неужели мы будем ждать здесь, пока проснувшиеся кнехты перережут наши глотки?

— Не беспокойся, приятель, — спокойно ответил Пелиас, — лучше ответь: не хочешь ли ты посмотреть, как идут дела у Страбона?

Глаза Конана метнули голубые искры, и суставы пальцев побелели на рукояти меча.

— Попадись мне этот ублюдок на длину клинка!

Пелиас поднял с эбенового столика блестящий хрустальный шар.

— Это хрусталь Тсотхаланти; детская забава, но полезная, когда не хватает времени на более серьезное искусство. Поглядим, Ваше Величество…

Маг опустил шар на столик. Король посмотрел на матовую поверхность; и внезапно внутреннее пространство просветлело, расширилось, и изображение приобрело яркость и четкость.

Конан узнал знакомый пейзаж: равнина плавно опускалась к широкой реке, за которой высилась горная гряда; на северном берегу реки стоял город, окруженный стенами и рвом, обоими концами упиравшимся в реку.

— Во имя Крома! Это же Шамар! Псы Страбона осаждают его!

Захватчики перешли реку; шатры их стояли на узкой полосе ровного пространства, между взгорьем и городом.

Воины толпились под стенами, оружие их блестело в слабом лунном свете; со стен и башен летел град стрел и камней; нападающие дрогнули, откатились и вновь возобновили штурм. Конан открыл было рот, чтоб выругаться, но в шаре уже возникло иное изображение: в тумане появились стрельчатые крыши дворцов и сверкающие купола храмов — король видел Тарантию, свою столицу. Город был охвачен растерянностью и паникой.

Он видел рыцарей из Пуатена — преданнейших соратников, облеченных доверием и поставленных на охрану города. Они выезжали из ворот под рычание и свист разъяренной толпы. Король видел скопища мародеров, чужие панцири воинов с пелийскими инсигниями, и те же знаки красовались на башнях и площадях.

А над всем происходящим стояло смуглое, искривленное победной гримасой лицо принца Арпелло Пелийского.

Изображение потемнело и исчезло.

— Проклятье! — бесновался Конан. — Стоило потерпеть одну неудачу, как весь мой народ отвернулся от меня!

— Это не так, — прервал его Пелиас. — Твоим подданным объявили о смерти их короля, и они решили, что никто не защитит их теперь от внешнего врага и гражданской войны. Вполне естественно в таком случае признать власть сильнейшего вельможи, во избежание ужасов борьбы за трон; памятуя былое, они не верят пуатенцам, а под рукой оказался Арпелло — могущественный принц центральных провинций.

— Когда я вернусь в Аквилонию — его обезглавленный труп сгниет на помойке у Башни Предателей!

— Увы! Страбон достигнет столицы ранее тебя, — хладнокровно прервал его Пелиас, — а армия кофтцев разграбит твое королевство.

— Ты прав! — Конан взбешенным тигром заметался по комнате. — Даже на лучшем коне я не достигну Шамара к полудню, но и даже успев, я смогу лишь погибнуть при падении города. А ведь он падет, падет через несколько дней!

От Шамара до Тарантии пять дней пути на сменных лошадях, — все никак не мог успокоиться Конан, — если загонять их насмерть; пока я доскачу до столицы и соберу армию, Страбон уже постучится в ворота — а собрать армию трудно: даю голову на отсечение, что трусливая знать при вести о моей смерти шмыгнула в свои горы. Если уж народ выгнал Троцеро Пуатенца, никто не в состоянии воспрепятствовать Арпелло завладеть короной и казной!

— В обмен на марионеточный трон Арпелло согласится стать вассалом Страбона, но в нужный момент поднимет мятеж. Бароны его не поддержат, и это будет легальным поводом для кофтцев захватить твое королевство.

— О Кром, Имир и Сет! Если бы у меня были крылья, чтоб долететь до Тарантии!

Сидящий за столом маг выстукивал на яшмовой поверхности некий причудливый ритм и, казалось, не слышал слов Конана, погруженный в свои мысли.

Вдруг яшмовый барабан умолк, и маг вскочил, ведомый внезапным импульсом, и жестом приказал Конану следовать за ним. В полном молчании взошли они по мраморной лестнице на верхнюю площадку самой высокой башни цитадели. Стояла ночь. Сильный ветер развевал черные волосы Конана. Далеко внизу мерцали огни Корхемиша, более чужие, чем звезды над головами.

Пелиас выглядел одержимым, внезапно он заговорил странным, изменившимся голосом.

— Есть существа, живущие не только на земле, в воде и в воздухе, но и в небесах, неизвестные людям, рассеянные на неизмеримых пространствах… Но для владеющего Знаками и Словами, лежащими в основе, они доступны и не опасны. Смотри — и не пугайся!

С этими словами он воздел руки к небу и издал протяжный крик, распространившийся в пространстве, вибрирующий и не затихавший. Он несся все дальше, казалось, достигая миров, неизвестных смертным.

В наступившей тишине Конан услышал шум крыльев, доносившийся со стороны звезд, и вздрогнул, когда из мрака возникло черное, похожее на нетопыря создание и село у его плеча на зубец стены. Оправившись от потрясения, Конан присмотрелся и увидел большие, нежные глаза, мерцавшие в звездном свете, могучие крылья с размахом не менее сорока футов. Также увидел он, что существо это не было ни птицей, ни летучей мышью.

Пелиас прервал молчание.

— Садись и лети. Будешь в Тарантии перед рассветом.

— Клянусь Кромом! А ты? Не могу же я бросить тебя одного среди врагов!

— Не беспокойся обо мне, — усмехнулся маг. — Нынешним утром люд Корхемиша узнает, что имеет нового господина. Прими с покорностью посылаемое богами; вскоре я увижу тебя на равнине под Шамаром. Лети, король!

Конан осторожно взобрался на ороговевшую спину и ухватился за изогнутую шею летающего незнакомца; происходящее казалось неимоверным сном, и король с трудом сдерживал желание проснуться.

Раздался шелест огромных крыльев, и существо взмыло в воздух. Король глянул вниз и ощутил головокружение. Далекодалеко внизу блестели маленькие искорки — огни королевской столицы Корхемиша; они удалялись и, наконец, исчезли совсем. Только звездное небо над головой напоминало Конану о том, что он мчится к Тарантии быстрее самого породистого скакуна…

3

…Улицы Тарантии переполняли бурлящие толпы. Люди яростно потрясали ржавыми пиками и алебардами, лес сжатых кулаков вздымался над головами разбушевавшейся черни.

На рассвете следующего дня после битвы под Шамаром события стали развиваться с головокружительной быстротой. Известным лишь Тсотхаланти способом весть о поражении и смерти Конана Аквилонского достигла столицы и вызвала переполох. Бароны в панике оставляли город и мчались во весь опор к своим владениям — защищать майораты от алчных соседей. Королевство, хорошо организованное Конаном, балансировало на краю пропасти, а банкиры и купцы дрожали при мысли о возвращении прежних порядков. Народ требовал избрания короля, способного обуздать внешнего врага и взбесившуюся аристократию. Граф Троцеро, наместник короля в Тарантии, сделал попытку успокоить толпу, но охваченные страхом мещане тут же припомнили, как этот же Троцеро пятнадцать лет назад во время гражданской войны взял Тарантию штурмом и устроил кровавую баню ее защитникам. Ходили слухи даже об измене графа и его желании разрушить город. Воспользовавшись суматохой, отряды наемников начали грабить и насиловать, выволакивая из домов причитающих мещанок и трясущихся купцов. Троцеро немедленно ударил по распоясавшейся солдатне, устлав улицы трупами и заставив выживших вернуться в казармы и выдать зачинщиковкомандиров.

Но и это ничего не изменило — а голоса недовольных звучали все громче. Люди бежали неизвестно куда и неизвестно зачем. Ширились слухи о том, что Троцеро сам спровоцировал грабежи, чтобы иметь возможность их подавить.

Принц Арпелло явился на заседание королевского совета и заявил, что, за неимением у погибшего Конана наследника, он готов принять на свои плечи тяжкое бремя власти, до окончательного решения об особе нового короля.

Пока длились дебаты, подкупленные пелийцем негодяи шныряли по городу, вопя во всю глотку о примеси королевской крови в жилах Арпелло.

Даже сквозь толстые стекла зала заседаний до ушей членов совета доносился рев толпы, провозглашавшей здравицы в честь Арпелло, прозванного Спасителем.

Совет капитулировал. Один Троцеро отказался отречься от присяги, но толпа выла, свистела, орала и забрасывала его камнями.

Понимая бессмысленность уличного боя с наемниками Арпелло, пуатенец швырнул свою булаву наместника в физиономию самозваного владыки и начал готовиться к выходу из города. Последним его приказом было официальное распоряжение повесить арестованных командиров наемниковмародеров, после чего граф выехал через южные ворота во главе пятнадцати сотен своих рыцарей.

Как только ворота захлопнулись за тяжеловооруженными всадниками, маска доброжелательности на лице Арпелло уступила место обличью изголодавшегося волка. Разбитые и лишенные командования наемники отсиживались в казармах, и люди Арпелло были единственными вооруженными силами в городе.

Верхом на рослом белом жеребце пелиец выехал на дворцовую площадь и объявил себя законным властелином Аквилонии под приветственные клики толпы.

Канцлер Публий, воспротивившийся беззаконию, попал в темницу. Купцы, с восторгом встречавшие новую власть, с удивлением выяснили суммы налогов, установленных на их торговлю. Шестеро самых богатых явились во дворец с просьбой о пересмотре — их головы покатились наземь без долгих церемоний, а также безо всякого суда.

После этой казни в домах зажиточных мещан воцарился страх. Купцы, не сумевшие ничего сделать при помощи золота, по своему обычаю пали на жирные брюха — лизать сапоги сюзерена.

Простых людей не особенно озаботила судьба торговцев, но, выяснив вскоре, что пелийские солдафоны ничем не лучше туранских головорезов — чернь стала роптать. Под видом наведения порядка армия Арпелло грабила и убивала, превзойдя в жестокости даже видавших виды наемников.

Поток бесполезных жалоб хлынул к новоявленному королю, сделавшему своей резиденцией дворец канцлера — в королевском замке забаррикадировались отчаявшиеся члены королевского совета, заочно приговоренные к смертной казни — они со своими слугами пока что успешно отражали атаки гарнизона.

Не в силах взять замок, пелиец захватил летнюю резиденцию Конана, где жили его жены и наложницы.

Королевские красавицы напрасно пытались вырваться из объятий пьяной солдатни — а были это темноглазые женщины из Пуатена, черноволосые девы из Заморы, Зингары и Гиркании, брифинки с льняными кудрями, все одинаково рыдающие от стыда и унижения и не привыкшие к подобному обращению.

На город, погруженный в ужас и тревогу, опустилась ночная тьма. Незадолго до полуночи разнеслась весть о штурме Шамара кофтской армией. Люди были потрясены. Никто не задумывался о том, каким образом известие сумело за такой короткий срок достичь столицы, но простонародье обступило дворец и потребовало, чтобы король воссел на коня и двинулся на юг, — отразить нападение и отбросить захватчиков за Тибор.

Но пьяный король презрительно хохотал, стоя у окна.

На рыночной площади студент Афемид взобрался на колонну и громогласно обвинил Арпелло в сговоре со Страбоном, живописуя перспективы бытия под властью Кофта с Арпелло в роли сатрапа; прежде, чем он закончил речь, толпа раскалилась до предела.

Самозванец выслал отряд на поимку студентабунтаря, но люди забросали солдат камнями и тухлыми яйцами. Рота арбалетчиков окружила площадь, кавалерийский эскадрон врезался в толпу, но студент исчез.

Он тайком выбрался из города и направился к графу Троцеро, намереваясь умолить его штурмом взять Тарантию и идти затем на помощь осажденному Шамару. Он застал графа, сворачивающего свой лагерь, разбитый под стенами Тарантии, и намеревающегося направиться в Пуатен — далекую западную окраину государства. На мольбы юноши Троцеро ответил, что сил его недостает не только для противостояния Страбону, но и для штурма Тарантии, даже при полной поддержке населения. Кроме того, жадные соседи стали бросать косые взгляды на Пуатен, намереваясь поживиться за чужой счет. А так как король мертв, то каждый да позаботиться о себе сам. Посему он, граф Троцеро Пуатенский, намерен сражаться с Арпелло и его бандой у себя дома.

В то время, как Афемид пытался уговорить Троцеро, жители города в бессильном бешенстве толпились у стен дворца, осыпая Арпелло проклятиями. А тот, стоя на верхней площадке башни, издевался над их беспомощностью. Его лучники уже целились в народ из окон, и пальцы арбалетчиков легли на спусковые крючки.

Принц Пелийский был среднего роста, массивного телосложения, с темным и жестким лицом. Он был ловким интриганом, к тому же отлично владеющим мечом. Под его расшитым золотом кафтаном блестела лакированная сталь панциря. Длинные завитые и надушенные волосы прятались в серебряную сеточку, и меч на поясе украшали драгоценности.

Широко расставив ноги, он гордо подбоченился и крикнул:

— Войте, глупцы, если это доставляет вам удовольствие. Конан мертв, и король отныне — я!

Ничто не угрожало Арпелло. Сил его хватало для удержания столицы, вплоть до появления Страбона. Аквилонские бароны теперь занимались отбиранием у соседа жирного куска, и пелийцу угрожала лишь безоружная чернь. Скоро, скоро кофтские армады пробьются через жалкие остатки аквилонских полков, как таран военной галеры сквозь пену на волнах.

Надо было ждать и удерживать кипящую столицу. Над восточными башнями вставало солнце, и на фоне розового неба безобидно мелькала черная точка, быстро увеличивавшаяся в размерах: нетопырь… нет, пожалуй, уже орел.

Изумленный вопль потряс городские стены, когда над ними возникло существо, известное людям из полузабытых легенд, а когда оно снизилось и село на зубец башни — со спины его слез человек. Создание прошлого взмыло в воздух и вскоре скрылось из виду. Люди протирали глаза, но свершившееся не было миражом — на башне высилась огромная полунагая окровавленная фигура, державшая в руке широкий и длинный меч. Из людских глоток вырвался единодушный рев:

— Король! Это — король!

Арпелло окаменел. Потом, оправившись от ужаса и удивления, он выхватил меч и с криком бросился на Конана. Киммериец легко парировал удар, отбросил свое оружие и, схватив пелийца за волосы и пояс, поднял над собой извивающееся тело.

— Забирай свою подлость домой — в Ад! — прорычал он и швырнул принца в стопятидесятифутовую бездну.

Толпа расступилась, и падающее тело рухнуло на землю, разбрызгивая кровь и мозг, и замерло в лопнувшем панцире, как растоптанный жук. Арбалетчики шарахнулись от окон и в панике попытались скрыться в дворцовых садах, но из дворца выскочили запершиеся там члены королевского совета, яростно рубя бегущих.

Пелийские рыцари кинулись врассыпную, ища спасения на улицах города, но окружившая всадников чернь стащила их с коней и разорвала в клочья. Город кипел; тут и там можно было видеть шлем, возвышавшийся над взлохмаченными, непокрытыми головами, одинокий меч, бешено крутящийся среди леса копий и рогатин, и надо всем происходящим раздавались мольбы о милосердии и кровожадный вой тысяч глоток, заглушавший предсмертные стоны.

А на площадке башни стояла обнаженная фигура со сложенными на груди руками и смотрела на людской водоворот, сотрясаемая взрывами зычного хохота — смеха, одинаково издевательского для черни, принцев и королей…

4

Солнце, склонившееся к горизонту, бросало гаснущие отблески на воды Тибора — реки, омывающей южные бастионы Шамара. Ослабевшие защитники города понимали, что немногим из них суждено увидеть рассвет завтрашнего дня, и наслаждались в последний раз панорамой заката.

Шатры осаждавших покрывали равнину, подобно снежным завалам. Малый числом гарнизон Шамара не мог воспрепятствовать захватчикам перейти броды; соединенные между собой лодки образовали шаткий мост, по которому вражеские орды и перебрались к городу.

Страбон не отважился углубиться внутрь аквилонской территории, имея за спиной Шамарскую твердыню, и ограничился посылкой вглубь страны отрядов легковооруженной конницы, для грабежа и паники, а сам в это время принялся за строительство осадных машин.

Флотилия Амальрика встала на якорь у городских стен. Некоторые галеры были разбиты вдребезги огромными валунами из башенных баллист, но большинство осталось невредимо, и с носа и кормы лучники вели непрерывный обстрел, прикрываясь соломенными матами. О шемитских лучниках говорили, что они рождаются с луками в руках, и никто не может превзойти их в меткости. Катапульты метали через стены камни и бревна, утыканные гвоздями, легко сносившие стены домов и убивавшие мирных жителей.

Тараны непрестанно били в ворота, отряды землекопов кротами вгрызались в землю, подводя подкопы для закладки мин; ров переполняли камни, земля и трупы людей и лошадей. Толпы воинов под стенами рубили топорами преграды, тащили лестницы, толкали осадные башни, гнущиеся под тяжестью копейщиков — и все это, несмотря на бросаемые камни и смолу, льющуюся из громадных бочек.

Город утратил надежду, и лишь полуторатысячный гарнизон попрежнему стоял насмерть против сорокатысячной армии. Вести не долетали до этой далекой пограничной крепости, и известно было лишь о гибели Конана — о ней все время громко кричали осаждавшие. Участь города была решена, несмотря на крепость стен и отчаянную отвагу защитников. Западная стена уже рухнула под напором тарана, и на ее развалинах закипел яростный рукопашный бой, а падение башен оставалось лишь вопросом времени.

Захватчики готовились к последнему штурму. Запели рога, выровнялись закованные в сталь шеренги; обитые свежеободранными бычьими шкурами осадные башни с зловещим грохотом покатились к стенам. Гарнизон отчетливо видел королевские знамена Офира и Кофта; возле них просматривался щуплый высокий Амальрик в золотом вооружении, мускулистый Страбон в агатовом панцире, а между ними, внушая страх самым отважным, стояла худая фигура жреца в развевающейся одежде.

Копьеносцы рекой расплавленной стали потекли вперед, рыцарская конница шла на рысях, склонив к земле украшенные флажками копья. Воины на стенах перевели дыхание, крепко сжав в ладонях рукояти окровавленных, зазубрившихся мечей — и поручили души свои Митре.

Но неожиданный рев рога прорезал шум битвы, а грохот подков заглушил лязг оружия.

Со склонов невысокой горной гряды, окружавшей равнину с севера, не жалея шпор и пригнувшись в диком страхе к конским гривам, мчались отряды легкой конницы Страбона. И за их спинами солнце сияло на стальных панцирях

— шла тяжеловооруженная конница. А над головами рыцарей развевался по ветру большой королевский штандарт Аквилонии.

Неистовый вопль радости вознесся к небесам из уст защитников города. Воины дружно ударяли мечами по щитам, жители — мещане и ремесленники, купцы и проститутки, нищие и дамы в богатых одеяниях — все, плача, пали на колени и со слезами шептали благодарные слова Митре.

Страбон и его наместник Арбанус отдавали беспорядочные приказания, пытаясь развернуть штурмующие полки и отразить неожиданное нападение.

Темнолицый монарх криком пытался вдохновить своих офицеров.

— Нас больше! У них нет резервов за холмами! А если гарнизон отважиться высунуть нос — у нас хватит пехоты! Это пуатенцы! — Троцеро бросился в безнадежный бой, теша свою рыцарскую гордыню!

И крик перебит был изумленным воплем Амальрика.

— Я вижу графа Троцеро, вижу его капитана Просперо…

НО КТО СКАЧЕТ МЕЖДУ НИМИ?!

— Иштар, спаси и сохрани! — прошептал бледнеющий Страбон.

— Это же король Конан!..

— В своем ли ты уме?! — взвыл Тсотха, от волнения приподнимаясь на стременах. — Уже несколько дней Конан сидит в брюхе Сатхи!

Внезапно он умолк, дико тараща глаза на аквилонские полки, спускающиеся с холмов. Взор не обманывал мага — и он не мог не узнать всадника в черных золоченых доспехах на огромном вороном коне, стлавшемся в бешеном галопе под штандартом Аквилонии.

Крик ярости вырвался из уст Тсотхаланти, клочья пены упали на бороду; Страбон впервые увидел чародея в подобном состоянии и на всякий случай отъехал в сторону.

— Это колдовство! — вопил Тсотха, дергая себя за бороду. — Даже сбежав из подземелья, невозможно за такой срок добраться до столицы и, тем более, сколотить армию! Я чувствую проклятую руку Пелиаса! — и будь проклята глупость моя, пощадившая врага ради мук унижения!..

Оба короля испуганно переглянулись, услышав страшное имя чернокнижника, уже десять лет числившегося мертвым. Паника владык передалась подданным — все узнали всадника на вороном коне.

Злоба перекосила лицо Тсотхаланти, увидевшего сломанный строй дрогнувших войск союзников. Догадываясь о причинах суеверного страха, овладевшего солдатами, он крикнул: «Вперед! Все равно мы сильнее! Сегодня вечером мы встретим победу на руинах Шамара!»

Жрец воздел руки к небу и воззвал голосом, леденящим кровь:

— О Сет! Пошли нам победу! Клянусь, что пять раз по сто шамарских девственниц обагрят кровью твой алтарь!

Приближающаяся армия уже спустилась на равнину. За рыцарями шли отряды хмурых всадников на крепких коренастых лошадках. Выйдя на простор, они спешились и встали плечом к плечу: отдельно — приземистые боссонские лучники, отдельно — яростные гундерцыкопьеносцы с длинными светлыми волосами, выбивающимися изпод шлемов.

Полки, сформированные Конаном за эти безумные часы, представляли собой довольно пестрое зрелище.

Он начал с того, что отогнал озверевшую кровожадную толпу от пелийских отрядов — и приобрел благодарную испытанную пехоту. За Троцеро ринулся гонец на самом быстром коне с приказом мчаться во весь опор в столицу. Юг был прочесан в поисках рекрутов — и тарантийская знать отдала своих людей в распоряжение короля.

Девятнадцать сотен тяжеловооруженных рыцарей встали под штандарты Аквилонии, и ядро их составляли закаленные бойцы из Пуатена. За счет пелийцев, новобранцев и отрядов вельмож было сформировано пять тысяч лучников и четыре — копейщиков.

И сейчас эта армия, невеликая числом, но твердая духом, стояла на шамарской равнине. Впереди лучники, за ними торчали копья гундерцев, и замыкала строй тяжелая конница.

На скалы их щитов неумолимым приливом накатывалась армия союзников. И у жителей Шамара на стенах дрогнули сердца, когда они увидели малочисленность поддержки.

Замысел Арбануса уповал на численное превосходство — смести пехотой заслон Конана и открыть путь для сокрушительного удара бронированной кавалерии. Пятьсот шагов, четыреста — и дождь шемитских стрел закрыл солнце. Но на пути смертоносного ливня стояли лучники Запада, закаленные в тысячелетних войнах против диких пиктов. Они невозмутимо шли вперед, смыкая ряды над павшими. Их луки уступали шемитским в дальнобойности — но в меткости они не уступали никому. Панцири боссонцев были крепче, и крепче была их дисциплина и боевой дух. Подойдя на триста шагов, боссонцы послали впереди себя убийственный град стрел. Легковооруженные шемиты валились ряд за рядом. Не выдержав, они бросились врассыпную — открыв для обстрела идущих позади кофтских копьеносцев, пытающихся спешно выйти на дистанцию рукопашного боя. Кофтцы прошли сквозь стрелы и столкнулись с дикими гундерцами, уроженцами самых северных провинций Аквилонии, рожденными для строя пехоты.

Родина гундерцев граничит с Киммерией, и люди ее не зря гордятся самой чистой гиборейской кровью.

Кофтцы, ряды которых весьма поредели от боссонских стрел, недолго смогли выдерживать напор гундерцев и в страхе побежали. Страбон зарычал от бешенства, видя бегущую пехоту, и отдал приказ трубить атаку рыцарей. Напрасно Арбанус старался остановить его, указывая на лучников, напрасно советовал временно отступить — Страбон окинул взглядом конницу противника, выглядевшую горсткой приговоренных к смерти, и приказал трубить.

Арбанус поручил свою душу Иштар и поднял золотой рог.

Земля задрожала от конского топота. Полки мчались вперед, давя копытами своих и чужих и грудью встречая напор стрел боссонцев, не обращая внимания на летящую смерть — и через секунду они должны были врезаться в ряды лучников.

Дождь смерти собирал обильную жатву. Широко расставив ноги, боссонцы стояли плечом к плечу и в ритме коротких окриков натягивали луки и спускали тетиву.

Свалился первый ряд рыцарей. На их нашпигованные стрелами тела валились другие, ломая ноги лошадям, предоставляя лучникам возможность стрелять, почти не целясь.

Все завертел адский водоворот, Страбон отдавал одни приказания, Амальрик — другие, а войсками овладел страх при виде человека, которого они считали мертвым.

Конан кивнул трубачу. Тот поднес к губам витой рог и протрубил сигнал. Ряды пехоты расступились, и вперед пошла аквилонская конница. Столкнувшиеся полки, казалось, пошатнули своим грохотом бастионы Шамара. И орды союзников не выдержали удара стального клина, ощетинившегося копьями. Их шеренги были сметены, и в центр прорвались рыцари из Пуатена, рубя направо и налево страшными двуручными мечами. Клинки гремели по панцирям, подобно тысячам молотов, рушащимся на наковальни.

Даже воинов на башнях и стенах города оглушил грохот жуткого сенокоса. Их взгляды устремились туда, где меж сверкающими лезвиями развевались на шлемах пышные султаны, где видны были летящие знамена.

Пал Амальрик, разрубленный огромным мечом Просперо, и тело его свалилось под конские копыта.

Толпы офицеров кружили вокруг неполных двух тысяч всадников Конана и не могли разорвать аквилонский строй. Гундерцы и боссонцы, расправившись с остатками бежавшей пехоты, сомкнули ряды и кинулись в самую гущу, беспощадно разя стрелами и копьями.

Конан, мчащийся во главе ударного отряда, издал боевой клич и стал описывать круги мечом, от которых не спасал ни шлем, ни панцирь. Путь его был отмечен кровью и смертью, он несся подобно молнии, прорубая дорогу к бледному Страбону, окруженному гвардией.

Здесь решалась судьба сражения, потому что Страбон попрежнему обладал численным перевесом, и умелое командование способно было решить исход. Увидя своего заклятого врага, подошедшего на длину удара, король Кофта с криком махнул топором, высекшим искры из шлема киммерийца; но Конан привстал на стременах, и тяжелый меч его обрушился на голову Страбона. Шлем лопнул вместе с черепом. Конь убитого истошно заржал, встал на дыбы и помчался по полю, волоча мертвое тело. Отчаянный вопль вырвался из уст кофтской гвардии, их ряды смешались. Троцеро со своими людьми мгновенно прорвался к своему королю, и вскоре большой штандарт Кофта зашатался и упал.

Внезапно до ушей сражающихся донеслось многоголосье боевого клича, разнесшегося по равнине. Защитники Шамара открыли ворота и кинулись в отчаянную атаку на почти брошенный вражеский лагерь, рубя охрану, поджигая и валя осадные башни. И эта капля переполнила чашу.

Армия союзников прекратила свое существование, ища спасения в паническом бегстве. Пытаясь уйти от беспощадных преследователей, они кинулись к кораблям, но перепуганные зажигательными стрелами экипажи подняли якоря и отвели флотилию к противоположному берегу. Часть бегущих успели выскочить на мостик из лодок, но горожане перерубили канаты, и лодки понесло течением. Битва превращалась в резню. Захватчики гибли на побережье или тонули под тяжестью доспехов. Ранее они не давали пощады врагам и теперь не рассчитывали на подобное по отношению к себе. Поле покрылось трупами от подножья холмов до круч Тибора, а вода окрасилась кровью.

Около двух тысяч рыцарей пошли с Конаном на юг, и едва пятьсот из них пережило битву под Шамаром, чтобы гордиться шрамами, а лучников и копьеносцев осталось еще меньше. Но среди горстки перебравшихся через лодки — среди них был Тсотхаланти, несшийся, как ветер, на большом, странного вида коне. Ни одна лошадь не могла сравниться с ним в скорости. Давя копытами кого попало, жрец выскочил на тот берег. Оглянувшись, маг увидел летящего за ним черного всадника; лодки уже начали дрейфовать, но Конан пришпорил коня и вынудил его прыгать с лодки на лодку. Тсотха было начал говорить заклинание, но заржавший от напряжения вороной в последнем отчаянном усилии достиг берега. Маг повернул странного коня и понесся прочь, а за ним — размахивающий мечом Конан.

И так неслись они — охотник и добыча — и не мог вороной ни на фут приблизиться к беглецу, хотя и напрягал до пределов выносливости каждый нерв. Солнце клонилось к закату, шум битвы стихал за плечами.

Неожиданно на горизонте показалась точка, постепенно превращающаяся в большого орла, упавшего на шею коня Тсотхаланти. Перепуганный зверь заржал, встал на дыбы и сбросил всадника.

Тсотха вскочил и повернулся к подъезжающему Конану. Глаза его неестественно блестели, а лицо казалось дикой маской бешенства. В каждой ладони жрец сжимал нечто блестящее, и король понимал, что все, что держит маг — смерть. Киммериец соскочил с коня и пошел на врага.

— Вот мы и сошлись снова, чародей! — злобно засмеялся варвар.

— Держись подальше от своей смерти! — пошакальи взвизгнул Тсотха. — Я сдеру кожу с твоих костей! Не в твоей власти победить мага! Даже разрубленный на куски, я срастусь вновь для того, чтобы отправить тебя во тьму! Вижу, вижу руку Пелиаса — но я, Тсотха, сын…

Хищно прищурившись, Конан прыгнул, и меч его сверкнул в лучах заходящего солнца. Тсотха взмахнул рукой, но король уклонился, и тусклый шарик пролетел мимо шлема и упал далеко позади, вспыхивая адским пламенем, плавя песок. Но прежде чем поднялась левая рука мага, свистнул широкий меч, и голова Тсотхи упала на песок. Из перерубленной шеи взвился фонтан крови, а тело в белых одеждах зашаталось и сползло наземь. Но черные бешеные глаза продолжали таращиться на варвара, не теряя яростного блеска; а руки шарили вокруг, пытаясь ощупью найти срубленную голову.

И тогда, шумя крыльями, вновь упал с неба гигантский орел, впился когтями в истекающую кровью голову и взмыл в небеса.

Конан застыл на месте, услышав смех, вырвавшийся из груди птицы — страшный смех Пелиасачернокнижника.

Но это еще не было концом сегодняшнего ужаса, потому что обезглавленный труп поднялся с земли и, вытянув руки, побежал за точкой на темнеющем небе, удалявшейся со все большей скоростью.

Окаменевший киммериец стоял и смотрел вслед бегущей фигуре, постепенно исчезавшей в вечерних сумерках.

— Во имя Крома! — простонал изумленный король. — Да поглотит Ад все чародейские штучки! Пелиас поступил со мной по справедливости, но не хотел бы я встретиться с ним еще раз… Лучше уж иметь в руке благородный честный меч и порядочного врага, в которого этот меч можно всадить! Проклятье! Чего бы я сейчас не отдал за кувшин старого вина…

Сокровища Траникоса

После событий, перечисленных в повести «По ту сторону Черной Реки», в книге «Конанвоин» Конан быстро возвышается в Аквилонской армии. В качестве генерала он разбивает пиктов в большой битве при Велитриуме и кладет конец заговору. После этого он возвращается в столицу Тарантию, чтобы там его чествовали как героя. Однако там его появление возбуждает недоверие и ревность испорченного и безрассудного короля Нумедидеса. В вино Конана добавляют снотворное и, оглушенного, его тащат в железную башню, где его держат в плену и приговаривают к смерти. Но у северного варвара в Аквилонии есть не только враги. Его друзья помогают ему бежать и дают ему хорошего коня и крепкий меч. Вернувшись на границу, он обнаруживает, что его боссонские отряды рассеяны по всей стране, а за его голову назначена цена. Он переплывает Реку Гром и через мрачные леса Страны пиктов пробираетоя к отдаленному океану.

1. Раскрашенные

Только что поляна была пуста, а теперь на ее краю возле густого кустарника стоял мужчина, напрягая все свои органы чувств и контроля. Ни один звук не предупредил о его появлении, но птицы, греющиеся на теплом солнечном свете, перепугались его внезапного возникновения и возбужденно галдящей стаей суетливо взмыли вверх. Мужчина наморщил лоб и поспешно оглянулся назад, откуда он только что пришел, испугавшись, что охваченные паникой птицы могут выдать его присутствие. Потом он осторожными шагами пересек поляну.

Несмотря на свою огромную, мощную фигуру, мужчина двигался с уверенной гибкостью леопарда. Кроме набедренной повязки на его бедрах, на нем больше ничего не было. Его кожу покрывали следы царапин от прикосновения к колючкам и грязь. Его мускулистая правая рука была перевязана коричневой, заскорузлой тряпицей, Лицо под растрепанной гривой черных волос выражало напряжение и утомленность, а его глаза горели как у раненого дикого волка. Быстро спеша по узкой тропинке, пересекающей поляну, он немного прихрамывал.

Пройдя примерно половину пути, он внезапно остановился, и мягко, как кошка, оглянулся назад, услышав позади себя в чаще леса пронзительный крик. Крик звучал словно завывание волка, но он знал, что это не волк, потому что он был киммерийцем, и узнавал голоса леса, как цивилизованный человек умеет распознавать голоса своих друзей.

Ярость сверкнула в его налитых кровью глазах, когда он снова повернулся и побежал дальше по извилистой тропе, которая пролегала по краю поляны, мимо густого, пышно заполнившего все пространство между деревьями, кустарника. Между ним и тропой лежал глубоко погрузившийся в покрытую травой землю покореженный ствол дерева. Увидев его, киммериец остановился и оглянулся назад, через поляну. Неопытный взгляд, нетренированный глаз не заметил бы здесь никаких признаков того, что здесь только что проходили. Однако для его, хорошо знакомых с дикой природой глаз следы эти были четко видны. И он знал, что его преследователи тоже без труда прочитают оставленный им след. Он беззвучно зарычал, как загнанный зверь, готовый вступить в отчаянную борьбу не на жизнь, а на смерть.

Стремительно, и с подчеркнуто наигранной беспечностью, он ступил на траву, притаптывая, тоже намеренно, тут и там зеленые стебли. Однако, достигнув задней части ствола, он вспрыгнул на него, повернулся и легко побежал назад. Коры на стволе давно уже не было, и на голой древесине не оставалось никаких следов. Никакой, даже самый острый глаз не смог бы различить, что этот человек вернулся назад. Добравшись до самого густого кустарника, он, подобно тени, скользнул в заросли и исчез в чаще, Позади него не шевельнулся ни один листок.

Время тянулось очень медленно. Серые белки снова беззаботно занялись своими делами на деревьях, а потом внезапно притихнув, попрятались в ветвях. На поляну снова ктото вышел, двигаясь также бесшумно, как и киммериец. Появились трое мужчин. Они были темнокожими, приземистыми, с мускулистой грудью и сильными руками. На них были расшитые бисером набедренные повязки, а в их черных волосах были воткнуты перья орла. Их тела были разрисованы сложными узорами, а в руках у них было обычное оружие, изготовленное из кованой меди.

Они осторожно оглядели поляну, потом, готовые к внезапному прыжку, двигаясь вплотную друг к другу, пригнувшись словно леопарды, вышли из кустарника и нагнулись над тропой. Они передвигались по следу, который оставил за собой киммериец. И это было непросто даже для легавой собаки, Они медленно крались вдоль поляны. Тут первый из преследователей остановился, чтото пробормотал и указал своим копьем с широким наконечником на примятую зелень травы в том месте, где тропа вновь сворачивала в лес. Его товарищи тот час же замерли, и их глазабисеринки стали жадно обшаривать плотную стену леса. Но их жертва спряталась хорошо. Наконец они снова тронулись в путь, на этот раз быстрее, чем прежде. Они шли по слабым, едва заметным следам которые, казалось, показывали, что их жертва от усталости и отчаяния стала неосторожной.

Едва они миновали то место, где тропа совсем близко подходила к чаще буйных кустов, как киммериец бесшумно выпрыгнул откудато позади них, крепко сжимая оружие, которое он вытащил изза набедренной повязки: в левой руке кинжал с длинным отточенным медным лезвием и с секирой с медной рубящей частью — в правой. Нападение было настолько стремительным и неожиданным, что у идущего последним пикта не оставалось никаких шансов на спасение, когда киммериец безжалостно вонзил ему кинжал между лопаток. Клинок вошел в сердце прежде, чем пикт вообще понял, что он подвергся нападению.

Оба других пикта обернулись с быстротой моментально захлопывающейся ловушки, однако за это время киммериец успел вытащить кинжал из тела своей первой жертвы и замахнулся правой рукой с зажатой в ней смертоносной секирой. Второй пикт повернулся, когда секира взвилась вверх и обрушилась на него, расколов ему череп.

Оставшийся в живых пиктпредводитель схватил алое медное острие своего орлиного пера и с невероятной быстротой напал на киммерийца. Он бросил острие в грудь киммерийца, когда тот вырывал секиру из головы убитого. Киммериец умело воспользовался своим недюжинным умением и умом, равно как и оружием в каждой своей руке. Обрушившаяся на последнего противника секира отбросила острие врага в сторону, а кинжал в его левой руке распорол раскрашенный живот снизу доверху.

Сломавшись пополам и истекая кровью пикт издал ужасный вопль. Это не был крик страха или боли, это пронзительно звучал крик удивления и звериной ярости. Дикий вой множества глоток ответил ему издалека к востоку от поляны. Киммериец пригнулся, как загнанный волк с оскаленными зубами, и смахнул пот с лица. Изпод повязки на его левой руке противно сочилась кровь.

Сдавленно бормоча неразборчивые проклятия, он развернулся и быстро побежал на запад. Он больше не старался скрыть свои следы, однако бежал со всей быстротой своих длинных ног, черпая силы из глубокого, почти неистощимого резервуара своей выдержки и выносливости, что было компенсацией, данной природой за его варварский образ жизни. Некоторое время позади него сохранялась тишина, потом с того места, которое он совсем недавно покинул, раздались резкие, демонические вопли. Итак, его преследователи обнаружили убитых. Впрочем, киммерийцу не хватало дыхания, чтобы проклинать кровь, капающую из вновь открывшейся раны, и оставляющую позади него четко различимый след, который мог бы прочесть и ребенок. Он надеялся, что эти три пикта были последним военным отрядом, который преследовал его на протяжении вот уже сотни миль. И при этом он знал, что эти волки в человеческом образе никогда не оставляют кровавого следа.

Теперь снова восстановилась тишина. Это означало, что они бегут за ним, а он не мог остановить кровь, которая выдавала его путь.

Западный ветер бил его по лицу. Он нес с собой просоленную влагу. Это удивило его. Он приближался к морю, значит преследование длится намного дольше, чем он думал.

Однако скоро погоня приблизится к концу. Даже его жизненная сила и способность к выживанию, волчья способность, истощались от непрерывного напряжения. Дыхание с трудом вырывалось из его горла, в боку остро кололо. Ноги его дрожали от усталости, а прихрамывающую ногу при каждом шаге охватывала сильная боль, словно в ее сухожилия вонзали отточенный нож. До сих пор он следовал инстинкту дикаря, который был его учителем; каждый нерв его и каждый его мускул изгибался от напряжения, и каждый его трюк, усилие служил для того, что бы выжить. Однако теперь, в откровенно бедственном положении, им овладел другой инстинкт; он искал такое место, где он, прикрыв свою спину, мог продать собственную жизнь как можно дороже.

Он не покинул тропу и не нырнул в спасительную чащу налево или направо. Он знал, что безнадежно было прятаться от жестоких и умелых преследователей. Он бежал дальше и дальше, а кровь все сочилась; в ушах у него противно стучало, и каждый вздох вызывал боль в пересохшем горле. Позади него раздался дикий вой. Это значило, что пикты уже почти наступают ему на пятки и рассчитывают вскоре схватить беглеца. Как голодные волки, они теперь каждый свой прыжок, каждый рывок вперед сопровождали устрашающими воплями.

Внезапно деревья кончились. Перед ним возвышалась каменная стена, которая отвесно устремлялась вверх. Взгляд налево, затем направо подсказали ему, что здесь имеется только одна скала, которая, как каменная башня, вздымается над лесом. В юности киммериец, подобно козам, карабкался по скалам, лазил по горам у себя на родине. Быть может, будь он в лучшем физическом состоянии, он смог бы преодолеть стенупрепятствие, но сейчас у него не было никаких шансов, с его ранениями и при его большой потере крови, проделать это. Он не взберется выше двенадцати или тринадцати футов, прежде чем пикты выбегут из леса и пронзят его своими стрелами.

Скала? Может быть, с противоположной стороны она менее крутая и обрывистая. Тропа, ведущая из леса, резко сворачивала направо и направлялась к скале. Он торопливо побежал по едва заметной в траве дорожке и увидел, что она ведет между кромками каменных глыб и расколотыми камнями к широкому карнизу, находящемуся возле вершины базальтовой скалы.

Этот уступ был не более худшим местом, чтобы покончить счеты с жизнью, чем какоелибо другое место. Мир перед его глазами заволокло красной пеленой, однако он продолжал ковылять вверх по тропе, а потом опустился на колени и пополз на четвереньках, зажав кинжал между зубами.

Он еще не достиг выдающегося вперед выступа, когда около сорока раскрашенных пиктовдикарей, завывая, словно койоты, хаотично столпились вокруг скалы. Их рев возвысился до дьявольского крещендо, как только они обнаружили его. Они бегали у подножья скалы, выпуская в беглеца стрелу за стрелой. Стрелы угрожающе разрезали воздух вокруг киммерийца, который, невзирая на смертельно опасный посвист, упрямо карабкался вверх. Одна стрела с хрустом вонзилась в его икру. Не останавливаясь, он вырвал ее и отбросил в сторону. На плохо нацеленные стрелы он не обращал внимания. Эти стрелы разбивались, высекая искры, о камни вокруг него. Он яростно перевалился через край базальтового карниза и обернулся. Он сжал в руках кинжал и секиру и, лежа на каменной поверхности выступа, уставился вниз на преследователей, беснующихся на площадке перед утесом. Видны были только его черная грива и горящие глаза. Мощная грудь его быстро вздымалась и опадала, когда он в жадными глотками втягивал в себя воздух, однако потом он вынужден был крепко сцепить зубы, чтобы бороться с неотвратимо подступившей дурнотой.

Над головой просвистело еще несколько стрел. Отряд преследователей понял, что жертва остановилась и затихла. Пикты легко перепрыгивали с камня на камень, маневрируя у подножия скалы. Первым крутой части утеса достиг огромный и сильный воин, орлиные перья которого были окрашены и указывали на то, что это был вожак. Он положил стрелу на тетиву и наполовину натянул ее, Он ненадолго задержался внизу у начала вьющейся вверх крутой тропы. Потом он откинул голову и приоткрыл губы в диком триумфальном крике. Но стрела эта так и не была выпущена. Вождь застыл в неподвижности, как гранитная статуя, и жажда крови в его черных обезумевших глазах сменилась выражением испуганного удивления. С ревом он отпрянул назад и далеко вытянул руки, чтобы остановить своих накатывающихся товарищей. Хотя киммериец на уступе слышал их беспорядочный разговор, но он находился слишком высоко над толпой пиктов, чтобы понять смысл выкрикиваемых вождем торопливых приказов.

Во всяком случае всеобщий воинственный рев внизу смолк, и все уставились вверх — но не на человека на каменном карнизе, а на скалу. Без дальнейшего промедления они ослабили тетивы своих луков и засунули стрелы в кожаные колчаны у себя на поясах, потом они повернулись, мелкой рысью потрусили по тропе, по которой они сюда пришли и исчезли за обломками камней, так ни разу и не оглянувшись.

Киммериец озадаченно уставился им вслед. Он достаточно хорошо знал пиктов, чтобы понять, что охотничье преследование прекращено окончательно, и что они больше не вернутся назад. Они, несомненно, уже находились на пути в свои деревни, расположенные на расстоянии около сотни миль на восток.

Но все происходящее казалось ему необъяснимым. Что в его убежище оказалось такого, что заставило военный отряд пиктов отказаться от своей обреченной жертвы, которую они преследовали с настойчивостью изголодавшихся волков? Он знал, что это было священное место, которое могло использоваться различными кланами в качестве убежища, и беглецу, который нашел там укрытие от клана, к которому он принадлежал, нечего было бояться. Но другие кланы не придерживались такой же точки зрения на данное место. И люди, которые преследовали его так долго, конечно не считали его священным, это место, находящееся на таком огромном расстоянии от их дома. Это были люди Орла, чьи деревни находились отсюда далеко на востоке, вблизи границ пиктов, принадлежащих к племени Волка.

Волками были именно те, которые захватили в плен киммерийца, когда он после своего бегства из Аквилонии исчез в дремучих лесах. И они передали его людям Орла в обмен на находившегося у них в плену вождя племени Волка. У пиктов племени Орла были кровавые счеты к огромному киммерийцу. И этот счет стал еще более кровавым, потому что его бегство стоило жизни одному из известных вождей племени. Поэтому они преследовали его так неустанно, через широкие реки и крутые горы, не обращая внимания на то, что они сами становились объектом охоты для враждебных племен.

И теперь, уцелевшие после такого изнурительного преследования пикты просто повернули назад, хотя именно в этот момент их жертва прекратила движение, и у нее больше не оставалось никакой возможности ускользнуть от преследователей. Киммериец недоуменно покачал головой. Нет, он не мог объяснить то, что произошло.

Он осторожно поднялся. Голова у него лихорадочно кружилась от чудовищного напряжения, и он был едва в состоянии понять, что травля его прекратилась. Члены его совершенно окоченели, раны болезненно ныли. Он выплюнул сухую пыль и быстрым движением руки протер налитые кровью усталые глаза. Моргая, он осмотрелся вокруг. Под ним длинными и непрерывными волнами тянулась зеленая лесная чаща, а над западным краем повисла синестальная дымка, которая, насколько он знал, должна была теперь висеть над морем. Ветер шаловливо играл его черной гривой, а соленый воздух освежил его. Он большими поспешными глотками втягивал его в свою распухшую грудь.

Потом он повернулся, выругался от резкой боли в своей кровоточащей икре ноги и осмотрел карниз, на котором стоял. Позади него поднималась крутая каменная стена, увенчанная на высоте тридцати футов высоченным каменным гребнем. Вверх вели небольшие углубления для рук и ног, расположенные в порядке, напоминавшем узенькую лестницу. А на расстоянии пары шагов в стене темнела щель, которая была именно такой ширины, чтобы в нее мог пролезть человек.

Он, хромая, заковылял туда, заглянул в нее и тут же выругался. Солнце, высоко стоящее над северным лесом, осветило расщелину. Щель служила входом в туннелеобразную пещеру, а в ее конце виднелась довольно большая, окованная железом дверь.

Он неверяще прищурил глаза. Эта страна была совершенно дикой. Киммериец знал точно, что западное побережье было безлюдным на тысячу миль, если не считать редких деревень диких прибрежных племен, которые были еще менее цивилизованными, чем их родственники, живущие в лесу.

Ближайшим форпостом цивилизации были пограничные поселения, раскинувшиеся вдоль реки Грома, в сотне миль к востоку. И киммериец был уверен еще кое в чем: в том, что он был единственным белым, который когдалибо пересекал эти безбрежные, дремучие леса, находящиеся между рекой и побережьем океана. Однако эту дверь, несомненно, изготовили отнюдь не пикты.

То, что он не мог объяснить этого возбудило его подозрения, поэтому он приблизился к ней полный недоверия, сжимая в руках топор и кинжал. Когда его глаза приспособились к мягкому полумраку после яркого солнца, привыкли к слабому свету, который скудно просачивался к кованой двери сквозь специальное отверстие для освещения, он заметил еще коечто примечательное. Туннель продолжался также и за дверью, а вдоль его стен громоздились огромные кованые медью и железом, поставленные друг на друга, сундуки. Оп пытался понять для чего они здесь. Он нагнулся над одним из них, который стоял на каменном полу, однако крышка сундука не открывалась. Он уже поднял вверх свой топор, чтобы разбить замок сундука, но вдруг передумал и вместо этого захромал к массивной сводчатой двери. Теперь он был более уверен, и его оружие осталось висеть на поясе. Он решительно нажал на дерево покрытое искусственной резьбой. Дверь открылась без сопротивления.

Так же внезапно его уверенность испарилась. С проклятием, сорвавшимся с губ, он быстро отступил назад. Он выхватил свой боевой топорсекиру и кинжал. Какоето мгновение он стоял, замерев в угрожающей позе, подобно статуе и вытянув шею, чтобы постоянно видеть эту дверь.

Он еще раз заглянул в пещеру, в которой было гораздо темнее, чем в коридоре, но пещера эта была освещена слабым светом, исходящим от большого драгоценного камня на подставке из слоновой кости, стоящей в центре огромного стола из черного дерева, Вокруг него сидели молчаливые фигуры, присутствие которых так удивило его в первое мгновение.

Они не пошевелились, не обернулись к нему. Однако голубой туман, висевший под сводами пещеры на высоте его головы, зашевелился, как будто он был живым.

— Ну, — пробурчал киммериец, — что они там все подохли чтоли?

На его бурчание не последовало никакого ответа. Киммерийца было не такто легко вывести из себя, но демонстративное пренебрежение к его появлению взбесило его.

— Вы могли бы по крайней мере предложить мне хотя бы немного вашего вина, — грубо сказал он. — Во имя Крома, вы что считаете, что того, кто не принадлежит к вашему братству, не стоит и принимать подружески? Вы хотите…

Он смолк и, не произнося ни звука, уставился на молчаливые суровые фигуры, которые так необычно тихо сидели вокруг огромного стола из черного дерева.

— Они не пьяны, — пробормотал, наконец, он. — Они вообще не пили. Что, во имя Крома, все это значит?

Он переступил через порог. Голубой туман, завихрившись, тотчас же начал двигаться быстрее. Он слился, сгустился, и вот уже киммериец вынужден был бороться за свою жизнь со всей решимостью и оставшейся отвагой с… огромной черной рукой, которая легла ему на горло.

2. Пираты

Большим пальцем ноги, обутой в изящную туфельку, Белеза пнула одну из раковин, перевернув ее, розовый край которой был похож на первый проблеск нового утра над туманным берегом.

Хотя утренний рассвет наступил уже давно, однако раннее солнце, разгонявшее жемчужносерый туман, все еще не взошло.

Белеза подняла свое лицо с тонкими чертами и взглянула на чуждое сооружение, казавшееся ей отталкивающим и отвратительным. Не которые подробности этого сооружения действовали на нее угнетающе. Под ее маленькими и изящными ножками шуршал коричневый песок. Песок уходил к пологим волнам, которые терялись в голубой дымке далекого горизонта на западе.

Она стояла на южном изгибе широкой бухты. Здесь прибрежная местность заканчивалась низким каменным гребнем, который образовывал южную оконечность бухты. С этого возвышающегося гребня можно было видеть безрадостную, унылую гладь воды на юге, тянувшуюся до самого горизонта. То же самое можно было наблюдать как на западе, так и на севере.

Повернувшись в сторону суши, она отсутствующим взглядом скользнула по форту, который уже в течение полутора лет был ее домом. В размытую голубизну неба, полощась на ветру, поднимаясь золотое с алым знамя ее дома. Но красный сокол на золотом коне не возбуждал ни какого воодушевления в ее девичьей груди, хотя флаг так победно реял после многочисленных побед на юге.

Она наблюдала людей, работающих в саду и на полях, разбросанных вокруг форта, которые в свою очередь, казалось, с испуга оглядывались на мрачную стену леса, протянувшуюся на север и на юг, насколько хватало глаз.

Они боялись этого мрачного леса и вместе с ними этот страх разделяло каждое маленькое поселение на этом берегу, Этот страх был отнюдь не безосновательным. В шепчущей таинственным голосом глубине леса подстерегала смерть — невероятно ужасная смерть, медленная и жуткая, скрывающаяся под военной раскраской, неизбежная и беспощадная.

Она печально вздохнула и вяло побрела к кромке воды. Каждый день, проведенный на этом берегу, был однотонным и похожим на все остальные, и мир городов и поместий, полный радости, увеселений и удовольствий, казался не находящимся за тысячи километров, а затерянным в бесконечной дали прошлого. Она снова задумалась над тем, что же побудило графа Зингары бежать на этот дикий берег вместе со своей свитой и челядью, удалившись на тысячи миль от родной страны. Что вынудило его сменить дворец своих предков на эти убогие блокгаузы.

Взгляд Белезы стал мягче, когда она услышала тихие шаги по шелестящему песку. Девочка, еще ребенок, совершенно обнаженная, бежала к ней от гребня по низкой песчаной прибрежной полосе. Ее волосы цвета льна были мокрыми, они облепили ее небольшую головку. Голубые глазенки расширились от возбуждения.

— Леди Белеза! — крикнула она, выговаривая зингаранские слова с мягким офирским акцентом. — О, леди Белеза!

Задыхаясь от бега, малышка делала непонятные жесты. Белеза, улыбаясь, обняла ее рукой, когда девочка с разбегу ткнулась в ее колени, не обращая внимания на то, что ее одежда из тонкого щелка тут же намокла. В своей безрадостной жизни Белеза всю свою нежность дарила этому ласковому и доверчивому существу, этой бедной сиротке, которую она отняла у ее жестокого хозяина во время их долгого путешествия с южных берегов.

— Что случилось, Тина? Сначала переведи дух, ладно?

— Корабль! — воскликнула девочка и указала на юг. — Я плавала в пруду, небольшом водоемчике, оставшемся па берегу после отлива — по ту сторону каменного гребня — и я увидела его! Корабль, плывущий сюда с юга!

— дрожа всем телом от возбуждения, она тянула Белезу за руку, При мысли о скором посещении сердце молодой женщины тоже забилось быстрее. С тех пор, как они высадились на этом берегу, она еще не видела ни одного паруса.

Тина стрелой помчалась впереди нее по желтому песку, взрывая босыми ногами спокойную поверхность песчаной суши, огибая глубокие лужи, оставшиеся после прилива. Она вбежала на низкий, волнистый гребень и ожидающе остановилась — стройная белая фигурка с развевающимися волосами и рукой, протянутой к становившемуся уже светлоярким небу.

— Посмотри туда, моя леди!

Белеза уже видела его белый, надутый ветром парус, вздымающийся на расстоянии всего лишь нескольких миль и плавно приближающийся ко входу в бухту.

Сердце ее забилось медленнее. Даже самое незначительное происшествие могло внести яркие краски и увлекательное возбуждение в ее монотонную жизнь, но у Белезы было неприятное предчувствие, что этот надвигающийся корабль не принесет им счастья, и, что он не случайно появился у этого заброшенного берега. На севере не было портов, хотя, конечно, к ледяным берегам можно было приставать, а ближайший порт на юге находился на расстоянии около тысячи миль отсюда. Что привело чужаков в эту неизвестную никому бухту? Корвелы — так ее дядя называл это место с тех пор, как они здесь высадились.

Тина плотнее прижалась к своей госпоже. Страх исказил милые черты ее миниатюрного личика.

— Кто это может быть, моя леди? — пробормотала она, и удары ветра вернули румянец на ее побледневшие щеки. — Это тот человек, которого боится граф?

Белеза, наморщив лоб, глянула на нее сверху вниз.

— Почему ты говоришь это, детка? Откуда ты знаешь, что мой дядя чегото боится?

— Так должно быть, — наивно ответила Тина. — Почему же он тогда укрылся в этом диком месте? Посмотри, моя леди, как быстро плывет этот корабль!

— Мы должны сообщить об этом дяде, — пробормотала Белеза. — Рыбачьи лодки еще не вышли в море, поэтому парус не видел ни один человек, кроме нас. Берись за дело, Тина. И поспеши!

Девочка устремилась вниз по склону к пруду, в котором она плавала, когда заметила корабль. Она подобрала свои сандалии, тунику, а также пояс, которые были разбросаны по песку. Затем она побежала назад, к гребню, одеваясь на ходу.

Белеза, озабоченно смотревшая на приближающийся корабль, поспешно догнала ее, взяла девочку за руку, и они вместе поспешили в форт.

Сразу же после того, как они прошли через дверь палисада крепости, прозвучал резкий звук рога, и испуганные рабочие в саду и на полях споро побежали к крепости, так же, как и люди, только что открывшие двери деревянных сарайчиков на боне, чтобы спустить на воду рыбачьи челны.

Каждый, оказавшийся за пределами крепости, отложил или бросил все, чем он занимался и, не оглядываясь и не теряя времени на то, чтобы обнаружить причину внезапной тревоги, быстро побежал к крепости. Только достигнув крепостных ворот, все без исключения оглядывались через плечо на темную окраину густого леса, чернеющего на востоке.

Они торопливо пробегали через ворота и мимоходом осведомлялись у охранников, стоявших на подмостках под оградой палисада:

— Почему нас срочно отозвали назад? Что случилось? Пришли пикты?

Вместо ответа один из охранников, скупых на олова, подчеркнуто указал на юг. С его высокого помоста был виден движущийся парус. Люди карабкались на помост и всматривались в море.

Из маленькой обзорной башенки на крыше главного здания — которое, как и все остальные строения внутри ограды палисада, было выстроено из толстых стволов деревьев — граф Валенсо из Корзетты наблюдал за приближающимся парусом, за тем, как он огибает оконечность южного берега бухты. Граф был худым, мускулистым мужчиной в возрасте примерно пятидесяти лет. У него было мрачное, суровое лицо. Его узкие штаны и куртка были сшиты из черного шелка. Единственным, что у него было другого цвета, это сверкающие драгоценные камни на рукоятке его меча и виннокрасная накидка, ниспадающая с его плеч. Он нервно крутил свои усы, потом мрачно взглянул на своего мажордома — человека со скучным взглядом и лицом, одетого в сатин цвета стали.

— Что вы думаете об этом, Гальбро?

— Это — карака, милорд, — ответил мажордом. — Карака с такелажем и парусами, как у кораблей бараханских пиратов, смотрите, вон там!

Он почти прокричал свои последние слова. Корабль уже обогнул выступающий в море кусок суши и теперь наискось плыл через бухту, вспенивая водную гладь. Все увидели флаг, который внезапно затрепетал на вершине мачты — черный флаг с контурами алой руки. Люди из форта испуганно уставились на это пугающее знамя. Все глаза теперь ожидающе повернулись к башне, на которой стоял их угрюмый хозяин в развевающейся на утреннем ветру накидке.

— Да, это — бараханец! — пробурчал Гальбро. — И если мне не изменяет память, это — «КРАСНАЯ РУКА, Стромбанни. Что ищет он у наших берегов, таких мрачных и безотрадных?

— Для нас этот корабль, несомненно, не сулит ничего хорошего, — пробормотал граф. Взгляд вниз сказал ему, что тяжелые ворота тем временем уже были закрыты, и капитан охраны, вооруженный блестящей сталью, распределял своих людей по постам. Некоторых — на бруствер у ограды, других — к нижним бойницам. Главные силы разместились вдоль западной части палисада, в центре которой находились ворота.

Сто человек, сто судеб, — солдаты, вассалы, крепостные и их семьи последовали в изгнание вместе с Валенсо. Среди них было сорок опытных воинов, которые уже облачились в доспехи, нахлобучили шлемы и вооружались мечами, боевыми топорами и арбалетами. Последними были рабочие без кольчуг, но на них были надеты прочные и твердые кожаные туники. Они также были сильными и храбрыми людьми, которые могли умело обращаться с охотничьими луками, острыми топорами дровосеков и охотничьими пиками. Все они тут же заняли свои места и мрачно глядели на приближение своих заклятых врагов — потому что вот уже более столетия пираты с бараханских островов — маленькой группки островков к югозападу от побережья Зингары — делали жизнь на морском побережье чрезвычайно опасной.

Люди на подмостках внимательно наблюдали за каракой, латунные части которой ослепительно блестели на солнце. Они видели на палубе судна суетящихся пиратов и слышали их крики. Вдоль поручней угрожающе поблескивала сталь.

Граф покинул башню и приказал своей племяннице и ее подопечной укрыться в доме. После этого он надел шлем и нагрудные латы, а потом угрюмо поднялся на подмостки, чтобы принять на себя командование обороной форта. Его подданные наблюдали за его действиями с мрачной покорностью судьбе. Они намеревались продать свои жизни как можно дороже, однако, несмотря на довольно сильные позиции, у них едва ли сохранились шансы победить нападающих. Полтора года в этой пустыне при постоянной угрозе нападения диких пиктов из глубин темного леса у них за спиной, все время грызли их разум и сделали пессимистами. Их женщины молча стояли у дверей деревянных хижин или пытались успокоить разволновавшихся детей.

Белеза и Тина смотрели из одного окон главного дома, и молодая женщина почувствовала, как дрожит девочка. Она, словно защищая, обняла ее решительной рукой.

— Они бросили якорь у лодочной станции, — тихо проговорила Белеза. — Да, вот они спустили его в воду — это на расстоянии примерно трехсот футов от берега. Не бойся, малышка! Они не сумеют захватить наш форт. Может быть, им просто нужны свежая вода и мясо. Или же они ведут в этих водах погоню за кемнибудь.

— Они плывут к берегу в длинной лодке! — взволнованно воскликнула девочка. — О, моя дорогая леди, я так сильно боюсь! Какие огромные и ужасные мужчины в доспехах! Посмотри же, как блестят на солнце их странные пики и шлемы! Они нас сожрут?

Несмотря на собственный страх, Белеза рассмеялась.

— Конечно, нет! Как ты могла так подумать?!

— Зингелито рассказал мне, что бараханцы едят женщин.

— Он только пошутил. Бараханцы ужасны, но они не хуже зингаранских ренегатов которые называют себя каперами. Зингелито однажды был капером.

— Это было ужасно, — пробормотала девочка. — Я так рада, что пикты разбили ему голову.

— Но, девочка! — Белеза передернула плечами, — Ты не должна так говорить. Посмотри, пираты высадились на берег. Они вышли из лодки, и теперь один из них направляется к форту. Это, должно быть, сам Стромбанни.

— Эй там, в форте! — донес ветер хриплый мужской голос.

— Я пришел сюда под белым флагом!

Одетая в шлем голова графа появилась над оградой палисада, и его серьезное лицо повернулось в сторону пирата. Пират остановился в пределах слышимости. Это был огромного роста мужчина без головного убора, с золотистыми волосами, какие иногда появляются в Аргосе. Из всех морских грабителей мало кто был известен так же, как он.

— Говори! — приказал Валенсо. — Хотя у меня нет абсолютно никакого желания выслушивать людей твоего сорта!

Стромбанни улыбнулся одними губами, но не глазами.

— Когда ваш галеон в прошлом году во время шторма ускользнул от меня недалеко от Транлибеса, я не мог даже подумать, что встретимся снова на пиктийском берегу, Валенсо. Но я уже тогда понимал, куда вы держите путь. Я понял это у Митры и сразу же начал вас преследовать. Я был приятно удивлен, когда некоторое время назад я увидел полощущееся на ветру знамя над фортом, к тому, же с красным соколом на полотнище, именно там, где я и ожидал. На голом пустынном берегу. Итак, я вас нашел!

— Кого нашли? — фыркнул граф.

— Не пытайтесь спорить! — этого стоявшего внизу огромного пирата внезапно прорвало. — Я знаю, почему вы прибыли сюда. Я приплыл сюда потому же. Где ваш корабль?

— Тебе не найти вообще ничего!

— У вас больше нет корабля! — с триумфом воскликнул морской разбойник. — Я вижу часть мачты галеона в заборе вашего палисада, хорошенькое дельце. Вы потерпели кораблекрушение высадились здесь и теперь я, наконец, получу так долго ускользавшую от меня добычу!

— Проклятье, о чем это ты вообще болтаешь! — вскричал граф. — Добыча?! Может быть, я бараханец, которого можно легко ограбить? Однако, если бы это и было так, что я мог бы добыть на этом пустынном берегу?

— То, за чем вы пришли сюда! — холодно ответствовал пират. — То, за чем я прибыл на этот берег и что намереваюсь забрать. Но от меня легко отделаться. Отдай мне товар, мы тут же исчезнем и оставим вас в покое.

— Ты должно быть сошел с ума! — проревел Валенсо, — Я пришел в это место в поисках мира и уединения, и я наслаждался одиночеством, пока изза моря не приполз ты, желтокожая собака! Убирайся прочь! Я не хочу больше разговаривать с тобой, я устал от пустых, беспредметных разговоров, Забирай своих негодяев и убирайся! Исчезни!

— Если я и исчезну, то только превратив твой жалкий фортишко в кучу золы и тлеющих углей! — бешено проревел в ответ пират, — Я спрашиваю тебя в последний раз, хотите вы спасти свою жизнь и выдать мне добычу? Здесь вы не получите от меня никакой пощады, у меня с собой сто пятьдесят отчаянных парней, которые едва могут дождаться, когда им будет позволено перерезать ваши глотки!

Вместо ответа граф сделал быстрый знак людям, разместившимся за оградой палисада. Немедленно через бойницу вылетела стрела, свистнула в воздухе и ударилась в нагрудный панцирь Стромбанни.

Пират яростно заорал и побежал назад, к берегу, а стрелы тем временем продолжали свистеть вокруг него. Его люди также взревели и, размахивая клинками, стали приближаться.

— Проклятая собака! — в ярости воскликнул граф и ударил промазавшего лучника по голове своей закованной в металлические латы рукой, — Почему ты не попал в его гнусное горло? Будьте наготове, люди! Они приближаются!

Но Стромбанни добежал до своих людей и остановил их. Пираты растянулись длинной линией, достигающей угла западной части палисада и стали осторожно продвигаться вперед, изредка стреляя из луков. Хотя лучники морских разбойников были лучше зингаранских, им при каждом выстреле приходилось выпрямляться. Этим активно пользовались зингаранцы, которые, находясь под защитой частокола, могли со своей стороны выпускать стрелы и болты из арбалетов, предварительно хорошенько прицелившись.

Длинные стрелы бараханцев по крутой дуге летели через ограду палисада и, звонко дрожа, впивались в карниз окна, через которое Белеза наблюдала за разворачивающимся боем. Тина всякий раз вскрикивала, оглядываясь на вздрагивающие древки впивающихся в дерево стрел.

Зингаранцы не отвечали на массированный обстрел соответствующим образом. Они целились тщательно, без ненужной спешки. Тем временем женщины позабирали всех детей в хижины и подчинились судьбе, которую им уготовил бог.

Бараханцы были хорошо известны своей яростной тактикой нападения, но они были также осторожны, как и быстры, и не настолько глупы, чтобы гибнуть во время начала штурма палисада. Растянувшись широкой цепью, они медленно ползли вперед, используя малейшие укрытия, ямы, одиноко стоящие кусты, однако их вокруг было не так уж и много. Земля вокруг форта была расчищена, на тот случай, если нападут пикты, что бы они во время своих атак не могли укрыться за естественными препятствиями.

Когда бараханцы постепенно приблизились к обороняющемуся форту, защитникам стало легче целиться и попадать в наступающих. Тут и там в песке валялись трупы, латы которых блестели на ярком солнце. Некоторые доспехи были пробиты тяжелыми арбалетными болтами, из тел других торчали боевые стрелы, особенно из незащищенных шей или подмышек пиратов. Раненые барахтались в лужах морской воды, окрашенной кровью, и стонали.

Пираты действовали гибко и быстро, как кошки. Они постоянно перемещались с места на место, и изза этого непрерывного передвижения, перебежек и переползаний представляли из себя плохие мишени, кроме того, латы защищали их. Их непрекращающийся обстрел угрожал людям, Укрывшимся в форте, и заставляя их нервничать. Несмотря на это, было очевидно, что преимущество оставалось на стороне укрывшихся за деревянными стенами зингаранцев, пока шла только перестрелка.

Однако было видно, что возле ангара для лодок, который находился прямо на берегу, пираты быстро орудовали топорами. Граф яростно и грубо выругался, увидев, что враги сделали с их лодками, которые его люди соорудили из досок, с таким трудом напиленных из толстых стволов деревьев.

— Они строят передвижной заградительный щит, — с яростной злостью, воскликнул он, — Крайне необходима вылазка, пока они еще рассыпаны по берегу, прежде чем они изготовят этот щит.

Гальбро неодобрительно покачал головой и взглянул на почти безоружных работников с их неуклюжими охотничьими пиками.

— Наши стрелы убьют многих, кроме того, мы не можем вступать с ними в открытую рукопашную схватку. Нет, мы должны оставаться за оградой палисада и положиться только на свою оборонительную тактику.

— Великолепно, — недовольно пробурчал Валенсо, — но только в том случае, если они не вторгнутся в форт и не проникнут сквозь частокол.

Время шло, и стрелки с обеих противоборствующих сторон продолжали свою дуэль. Наконец, пестрая группа, состоящая примерно из трех десятков пиратов, приблизилась к форту, толкая перед собой гигантский щит, сколоченный из досок порушенных лодок и дерева, содранного с лодочного ангара. Они нашли арбу, сняли с нее колеса и прикрепили их к щиту; колеса эти, грубые, но вполне сносно вертящиеся, были изготовлены из дубовых досок. Толкая перед собой это тяжелое и громоздкое сооружение, грабители были неплохо защищены от разящих их стрел защитников форта, которые могли видеть только ноги пиратов.

Деревянный щит все ближе и ближе подкатывался к воротам крепости, Растянувшись цепью стрелки бежали к щиту, стреляя на ходу.

— Стреляйте! — ревел Валенсо, лицо которого сильно побледнело. — Остановите их раньше, чем они сумеют добраться до ворот!

Стрелы со свистом рассекали воздух над оградой палисада и с характерным звуком вонзались в плотное дерево, не причиняя ни какого вреда защитникам. Насмешливые крики были ответом на этот пиратский залп. В ответ неслись оскорбительные выкрики нападающих, поскольку стрелы и болты обороняющихся теперь все реже и реже достигали цели, барабаня по толстому щиту на колесах. Стрелы пиратов теперь попадали в бойницы. Один из солдат пошатнулся и, захрапев упал на бруствер со стрелой в горле.

— Стреляйте по ногам! — крикнул Валенсо. А потом: — Сорок человек с пиками и топорами к воротам! Остальные остаются в палисаде!

Песок взорвался под ногами морских грабителей, катящих щит, когда туда ударили арбалетные болты. Пронзительный вой, потрясший воздух, показал, что одна из стрел попала в нужную цель. Один их пиратов показался изза щита. Он дико ругался и прыгал на одной ноге, пытаясь вырвать болт из раны в другой ноге. Через мгновение в него вонзилась дюжина стрел лучников форта.

Тем не менее, пираты с триумфальными возгласами уже подкатили щит к тяжелым воротам. Через заблаговременно пробитое отверстие в центре щита был просунут массивный таран с железным наконечником, сделанным из одного из стропил разобранного лодочного сарая. Ворота затрещали и немного подались во внутрь палисада, в то время, как остроконечные стрелы и смертоносные болты градом сыпались на атакующих, время от времени находя себе цель и вызывая вопли боли. Однако морские волки были переполнены жаждой сражения.

С громкими криками они раскачивали таран в такт движениям тяжелого стропила, в то время, как их товарищи, не обращая никакого внимания на несколько ослабевший обстрел со стороны защитников крепости, устремились к форту со всех сторон, на бегу отвечая на обстрел изза частокола своими стрелами.

Граф, грубо ругаясь, выдернул свой меч, спрыгнул с бруствера и побежал к сотрясавшимся воротам. Отряд его солдат все еще продолжал беглый обстрел. Каждое мгновение ворота могли отойти еще больше, и тогда защитники закроют образовавшуюся в них брешь своими собственными телами.

Неожиданно грохот боя перекрыл новый звук со стоявшего на рейде у берега корабля прозвучал громогласный рев трубы. Сидевший на мачте судна человек, раскачиваясь, дико размахивал руками.

Стромбанни услышал рев трубы в то мгновение, когда его руки крепко обхватывали тяжелый таран. Он покрепче уперся ногами в песчаную почву, чтобы удержать бревно тарана, когда тот в результате резкой отдачи пойдет назад, мощные мускулы буграми вздулись на его руках и ногах. Он прислушался, капли пота блестели на его искаженном лице.

— Стойте! — взревел он, — Проклятье, да остановитесь же! Вы слышите!

В наступившей тишине звук трубы стал слышен еще лучше, и чейто голос проревел чтото такое, что людям внутри палисада не удалось разобрать.

Но Стромбанни понял это. Он снова прорычал, задыхаясь, очередной приказ, сопровождаемый злобными проклятиями. Пираты бросили таран, и стали как можно быстрее отволакивать от ворот щит. Грабители, по которым осажденные в форте снова открыли огонь, быстро помогли подняться своим раненым и торопливо потащили их назад к воде.

— Смотри! — крикнула у своего окна Тина, подпрыгивая и жестикулируя от возбуждения и нескрываемого нетерпения. — Они Убегают! Все! Они бегут к морю! Смотри, они даже бросили свой щит! Они прыгают в шлюпку и гребут к своему кораблю! О, моя леди! Неужели мы их победили и они уходят!?

— Я думаю, нет, — Белеза взглянула на море, потом снова перевела взгляд на девочку. — Посмотри!

Она отодвинула занавески в сторону и высунулась из окна, ее звонкий молодой голос перекрыл звуки недоуменных голосов, переговаривающихся друг с другом защитников форта. Она снова поглядела наверх, потом туда, куда указывала ее хозяйка. Тина удивленно вскрикнула, когда увидела еще один корабль, который, величественно разрезая волны, огибал южную оконечность бухты. Пока они наблюдали за новым судном широко открытыми главами, он поднял королевский флаг Зингары.

Пираты Стромбанни вскарабкались на борт своей караки и стали быстро поднимать якорь. Прежде, чем новый корабль пересек половину бухты, «Красная рука», исчезла за северной частью его оконечности.

3. Тёмный чужеземец

Голубой туман сгустился в ужасную темную фигуру, контуры которой пока еще расплывались. Она заполняла всю переднюю часть загадочной пещеры и

скрыла за собой молчаливые фигуры у стола. Конечно, кэтом полностью уверен, однако ему казалось, что он видит косматый мех, острые уши и два стоящих друг возле друга рога.

Пока длинная извивающаяся рука, как щупальца, сжимала его горло, киммериец мгновенно обрушил на нее свой пиктийский топор. От силы удара рукоятка топора переломилась, а медный клинок звеня ударился о гранитную стену. Однако, насколько он мог видеть, лезвие вообще не проникло в плоть противника. Для того, что бы ранить демона, недостаточно простого оружия. А когти уже сомкнулись, разрывая кожу, на его горле, чтобы сломать ему шею, словно это была обычная сухая ветка. С тех пор, как Конан боролся с Баалитефом в дьявольском замке Ханумана в Замбуле, никто больше не схватывал Конана с такой бешеной силой.

Когда волосатые пальцы коснулись его израненной кожи, варвар напряг стальные мускулы своей бычьей шеи и глубоко втянул голову в плечи; он сделал это для того, чтобы у его сверхъестественного противника оставалась как можно меньше площадь для захвата. Он уронил кинжал и сломанный топор, схватил за толстые, черные, узловатокогтистые пальцы, подпрыгнул, вскинул обе ноги высоко вверх и изо всех сил ударил пятками по груди кошмарного чудовища, вытянув свое тело в напряженную прямую линию.

Чудовищное сопротивление сильной стопы ноги киммерийца высвободило его из смертельного захвата, а обратная сила удара отшвырнула его назад в туннель, по которому он пришел сюда.

Он больно упал спиной на твердый каменный пол, и, перекувыркнувшись, снова оказался на ногах, не обращая никакого внимания на свои раны. Он был готов бежать или сражаться: смотря по обстоятельствам, потому, что ему предстояло.

Пока он, тяжело дыша, стоял, напружинившись, и, как волк скалил зубы, его взгляд был устремлен на дверь, ведущую в опасную пещеру, он немного пришел в себя и стал ждать, что произойдет дальше. Но ничего не произошло. Потому что едва только Конан освободился от захвата монстра, он растворился и снова стал голубым туманом, из которого сгустившись, это чудовище родилось.

Киммериец стоял в напряженной готовности к прыжку, либо к тому, чтобы повернуться и помчаться по пробитому в скале туннелю. Суеверный страх варвара безжалостно вгрызался в него. Хотя он и был почти совершенно бесстрашным человеком, когда дело касалось обыкновенных людей или привычных животных, однако все сверхъестественное и чуждое человеческой сущности будило в нем холодный ужас.

Итак, именно поэтому пикты не воспользовались предоставившимся им шансом, а вместо этого неожиданно повернули назад. Собственно говоря, он предполагал нечто подобное. Он постарался припомнить все, что когда либо слышал о демонах во времена своей суровой юности в покрытой свинцовыми облаками Киммерии, а потом в период странствий по большей части освоенного и цивилизованного мира — а также то, что довелось пережить самому. В данный момент он не мог вспомнить ни того, ни другого, ни третьего. Но когда этот воздушный, бестелесный дух обрел материальную форму, он увидел все его ограничения и скованность. Гигантское неуклюжее чудовище не могло бегать так быстро, как обычное смертное животное его размеров и очертаний. Конан был уверен в том, что сам он сможет бежать гораздо быстрее, чем такое вот чудовище.

Он собрал все своей мужество и с колотящимся от возбуждения сердцем проревел:

— Эй ты, проклятый ужасный монстр! Не потрудишься ли ты выйти?

Но не получил ни какого ответа.

Он подождал, но так и не дождался ответа.

Голубой туман клубился под каменным сводом пещеры, больше не сгущаясь в демонический силуэт. Внезапно Конан вспомнил Сагу никто о демоне, которого заколдовал какойто чародей, чтобы демон этот убил группу чужеземцев, пришедших изза моря. Однако он запер демона в той же самой пещере, где он заточил свои жертвы, и в которой он убил их, чтобы демон, которого он вызвал из ада, не мог напасть на него и разорвать его на куски.

Киммериец впервые обратил более пристальное внимание на сундуки, расставленные вдоль стен базальтового туннеля…

События в форте продолжали развиваться.

Граф приказал:

— Быстрее наружу! — он рванул засов ворот. — Уничтожьте щит прежде, чем чужаки высадятся на берег.

— Но ведь Стромбанни бежал! — воскликнул Гальбро, — А новый корабль плывет под флагом Зингары!

— Делай то, что я тебе сказал! — прогремел разъяренно Валенсо, — Мои враги не только иностранцычужаки! Наружу, собаки! Тридцать из вас должны втащить щит в форт!

Прежде, чем зингаранский корабль бросил якорь у берега, тридцать самых дюжих мужчин подкатили щит к воротам и старательно, с натугой протащили его в форт.

Тина, выглядывавшая из окна, главного дома, удивленно спросила:

— Почему, это граф снова решил запереть ворота? Он, вероятно, боится того человека, который находится на приплывшем корабле?

— Я не знаю, что ты имеешь в виду, детка, — обеспокоенно отозвалась Белеза, хотя граф был отнюдь не тем человеком, который боится своих врагов, он никогда не рассказывал, почему же всетаки он отправился в это непонятное добровольное изгнание. Во всяком случае предположение Тины было определенно беспокоящим, и не таким уж, быть может, невероятным.

Девочка, казалось, не слышала ее ответа.

— Все люди снова вошли внутрь форта, — сообщила она, — Ворота заперты и все люди возвратились на свои посты. Если новый корабль преследует Стромбанни, почему же он в таком случае не плывет за ним? Это не военная карака, а обычная галера. Посмотри вон туда, лодка с корабля идет к суше, в нашем направлении. На ее носу сидит человек в черном плаще, Днище лодки заскребло по песку. Человек в темной накидке спокойно шагнул на желтый песок, за ним последовали три его компаньона. Он был в высок, строен, и под его черным плащом блестели шелк и стальное лезвие.

— Стойте! — решительно прогремел граф, когда незнакомцы подошли ближе. — Я буду иметь дело только с вашим предводителем.

Высокорослый чужеземец снял свой шлем и почтительно поклонился. Его товарищи остановились и еще плотнее закутались в свои развевающиеся плащи. Моряки, оставшиеся позади них, опершись на весла, смотрели на флаг, трепетавший под порывами ветра над палисадом.

Когда чужак подошел настолько близко к воротам, что уже не требовалось громко кричать, чтобы понять друг друга, он сказал:

— Разумеется, между людьми чести не должно быть не доверия.

Яростно сверкнув глазами, Валенсо посмотрел на него, у чужеземца темная кожа, узкий нос хищной птицы и тонкие черные усы. На его шее, так же на рукавах можно было разглядеть тонкие кружева.

— Я не знаю вас, — произнес, поколебавшись, Валенсо. — Вы, корсар, которого зовут Черный Зароно.

Чужеземец снова вежливо наклонил голову:

— Нет также никого, кто не знал бы Красного Сокола Корзетты.

— Мне кажется, что этот берег является обычным местом встречи негодяев всех южных вод, — недовольно проворчал Валенсо и спросил — Чего же вы хотите?

— Но, мой лорд, — отозвался Зароно, произнося фразу порицательным тоном, — Что это за приветствие для того, кто сослужил вам такую большую службу? Разве эта аргосианская собака Стромбанни не имел желания протаранить ваши ворота? И разве он не смазал и не показал всем пятки, когда наш корабль обогнул мыс?

— Это так, — неохотно согласился посуровевший граф. — Хотя и не вижу разницы между пиратом и корсаром.

Зароно рассмеялся, не чувствуя себя оскорбленным и лихо подкрутил свои усы.

— Вы очень откровенны, мой лорд. Поверьте мне на слово, я не хотел поступать самовольно. Я только хотел попросить вашего разрешения бросить якорь в вашей бухте и отправить своих людей на охоту в этот великолепный лес, чтобы обеспечить команду свежим мясом, а также набрать чистой воды. А что касается меня, то я надеялся, что вы, быть может, пригласите мою скромную персону на стаканчик вина.

— Я не знаю, как я смогу удержать вас от этого. однако позвольте, Зароно, сказать мне только одно. В мой форт не войдет ни один из ваших людей. Если хоть один из них приблизится к крепостным стенам, хотя бы на сотню футов, он тут же получит стрелу в горло. И я предупреждаю вас, держите свои руки подальше от моего сада и моего скота. Я дам вам на мясо одного быка, но не больше! И если вам вздумается чтонибудь еще, смею вас заверить, что мы в форте сумеем удержаться против ваших людей.

— Против Стромбанни, как мне представляется, вам не удалось сделать этого, — немного насмешливо, со скрытой издевкой напомнил ему незванный гость.

— Тем не менее. Вы больше не сможете найти дерева для быстрой постройки щита, если только вы не свалите пару деревьев или не возьмете со своего корабля, — свирепо выдохнул граф, — Кроме того, ваши лучники не бараханские стрелки, и поэтому они не лучше моих людей. Не говоря уже о том что та ничтожная добыча которую вы сможете взять здесь в форте, не стоит таких крупных и занудных хлопот.

— Кто говорит о добыче и о нападении? — возразил Зароно. — Нет, мои люди всего лишь только хотят снова ощутить твердую землю под ногами, и к тому же от однообразного питания на борту судна грозит вспыхнуть цинга. Вы позволите им высадиться на берег? И ручаюсь за их полное и добропорядочное поведение.

Валенсо с явной неохотой дал согласие. Зароно чуть насмешливо поклонился и с достоинством, размеренными шагами удалился назад, двигаясь так, словно он находился при дворе Кордавы — где он действительно, если слухи не были преувеличенными, когдато был желанным гостем.

— Не впускай в форт никого, — Валенсо повернулся к Гальбро. — Я не доверяю этим ренегатам. Тот факт, что он отогнал головорезов Стромбанни от наших ворот, еще не гарантирует того, что он не перережет нам глотки и не сделает это с охотой и удовольствием.

Гальбро кивнул понимающе. Он, разумеется, знал о соперничестве и неприкрытой вражде, кровавой и длительной, между пиратами и зингаранскими корсарами. Пираты большей частью пополнялись за счет аргосианских моряков, которые пошли против закона. К исконной вражде между Аргосом и Зингарой в данном случае добавлялось еще и конкуренция, так как бараханцы и зингаранские корсары делали жизнь людей в городах на южном побережье небезопасной, и с одинаковой яростью они нападали друг на друга.

Таким образом, когда корсары вышли на пустынный берег, никто из них и не подумал направиться в сторону палисада. Загорелые парни носили пестрые шелковые одежды и сверкающую на солнце оружейную сталь. На головах у них были платки, а в ушах поблескивали золотые кольца. Около ста семидесяти человек разбили лагерь прямо на берегу, Валенсо заметил, что Зароно установил посты по обеим краям морской бухты. К цветущему саду они не приближались вообще. Они только взяли быка, на которого Валенсо указал им с палисада погнали его к берегу и там зарезали, На песке был разведен костер, а на берег были вытащены сплетенные бочонки с пивом и немедленно откупорены. Другие бочонки, доставленные с корабля, корсары наполнили ключевой водой из источника, протекающего неподалеку к югу от форта. Несколько мужчин смело направились в лес. Увидев у края леса людей с корабля. Валенсо почувствовал себя обязанным окликнуть Зароно.

— Старайтесь не позволять своим людям ходить в этот лес. Возьмите лучше из моего стада еще одного быка, если вам действительно недостаточно мяса. Если ваши люди проникнут в лес, может весьма быстро и легко случиться так, что пикты прикончат их. Незадолго до того как вы здесь высадились, мы отстояли их кровавое нападение. С тех пор как мы здесь, они убили одного за другим шестерых из наших людей. В настоящее время, однако, между нами существует вооруженное перемирие, которое, если говорить откровенно, висит на тонком волоске.

Зароно бросил заметно испуганный взгляд на угрожающе темнеющий неподалеку лес, потом поклонился и сказал:

— Я благодарю вас за своевременное предупреждение, мой лорд! Хриплым голосом, составляющим полный контраст с его вежливым тоном разговора с графом, он отозвал своих людей назад.

Если бы взгляд Зароно мог проникнуть сквозь стену леса, он, конечно, вздрогнул бы, увидев мрачную фигуру, которая с угрюмым нетерпением ожидала там и своими свирепыми глазами наблюдала за действиями высадившихся на берег чужаков. Это притаился жутко разрисованный воин, который за исключением набедренной повязки из кожи диких животных и пера птицыносорога над левым ухом, был совершенно обнажен.

С наступлением вечера с моря на сушу надвинулась тонкая серая пелена и затмила небо. Красное с медным солнце село, и его кровавые лучи окрасили верхушки, пенящиеся и поблескивающие багровыми отблесками, черных волн взбесившегося моря. Туман все приближался. Медленно закручиваясь, он клубился у корневищ мрачных деревьев и, как дым, не спеша вползал в форт. Костер на берегу сквозь туманную дымку казался кровавокрасным, а песни и развеселый рев корсаров звучал и глухо, словно доносились откудато издалека. Предприимчивые корсары захватили с собой с корабля старый парус и вдоль берега — там, где на вертеле все еще жарились куски говядины, а пиво постепенно уже кончалось — была возведена просторная палатка.

Большие и тяжелые ворота форта были достаточно крепко заперты. Солдаты с копьями на плечах несли охрану на подмостках палисада, медленно шагал по брустверной насыпи и выглядывая через затаившийся частокол.

Капли тумана поблескивали на их шлемах. Они, казалось, были мало обеспокоены пылающим на песчаном берегу костром позади себя, и все свое внимание сконцентрировали на черной громаде леса, который сквозь уплотняющуюся завесу тумана теперь больше казался всего лишь нечеткой черной линией.

Двор форта обезлюдел. Сквозь щели хижины слабо пробивался мерцающий свет свеч. Трепещущие лучи света уныло струились из окон главного здания. Не было слышно ничего за исключением размеренных шагов охранников, монотонного стука капель воды, падающих с крыш, и далекого пения отдыхающих корсаров.

Звуки пения слабо доносились в большой банкетный зал, где граф Валенсо сидел со своим незванным гостем за бутылкой вина.

— Ваши люди действительно рады, — пробурчал граф.

— Да, они рады снова ощутить твердую почву под ногами, — ответил Зароно. — Для меня это было десятое путешествие, упорная охота, — он любезно чокнулся с молодой женщиной и отпил глоток.

Вдоль стен стояла прислуга — солдаты в шлемах, лакеи в застиранных ливреях. Поместье Валенсо в этой дикой стране было всего лишь жалким подобием его некогда пышного двора в далекой Кордаве.

Главный дом, как он любил его называть, без сомнения в этом окружении представлял собой настоящее чудо.

Сто человек работали днем и ночью, возводя это строение. Хотя фасад здания был сделан из грубо отесанных бревен, так же, как и все остальные постройки и хижины в форте, однако внутри он напоминал дворцы Корзетты — естественно, насколько позволяли местные возможности.

Грубость бревен внутренних стен были скрыты за струящимися шелковыми занавесями, расшитыми золотом. Тщательно обработанные и отполированные до блеска корабельные балки образовывали довольно высокий потолок. Шуршащие ковры покрывали пол, а широкая лестница вела наверх, и ее массивные перила были раньше перилами на корабельной палубе.

Пляшущий огонь в широко открытом камине прогнал леденящий холод ночи. Свечи в великолепно украшенных серебряных подсвечниках, торжественно стоящие на большом столе из красного дерева, освещали обширное помещение и отбрасывали длинные шевелящиеся тени на лестницу.

Граф сидел во главе стола его племянница разместилась справа от него, а мажордом — слева. Кроме того, за столом находились еще начальник охраны и корсар Зароно. Это маленькое общество занимало стол, за которым свободно могло разместиться по меньшей мере человек пятьдесят, и от этого он казался еще больше.

— Вы преследуете Стромбанни? — осведомился вежливо Валенсо. — Как давно вы его преследуете?

— Да, я действительно гоняюсь за Стромбанни, — рассмеялся весело Зароно, — Но ему не уйти от меня и моих матросов. Он ищет то же, что нужно и мне.

— Что могут пираты и корсары искать в этой голой и пустынной стране?

— пробормотал озабоченно Валенсо и посмотрел на искристо играющее вино в своем бокале.

— Что могло привлечь сюда графа из Зингары? — спросил спокойно Зароно.

— Разложение королевского двора может очень просто заставить любого человека поступиться честью и благородством,

— Честные корзеттцы выносят его вот уже на протяжении нескольких поколений, — сказал Зароно безо всяких обиняков. — Мой лорд, утолите мое жаждущее любопытство — почему, вы всетаки продали свое богатое поместье, нагрузили ваш галеон скарбом из вашего двора, а потом просто исчезли из поля зрения короля и знати Зингары? И почему вы осели именно здесь, в этой дикой, заброшенной местности, если ваше имя и ваш меч могли обеспечить всем власть и авторитет в какойнибудь достаточно развитой и цивилизованной стране?

Валенсо невозмутимо играл золотой цепочкой, висевшей у него на шее.

— Почему я покинул Зингару, — сказал он, — это только мое и ничье больше дело. То, что я сознательно обосновался здесь — чистая случайность. Всех своих людей я высадил на этот песчаный берег, а также выгрузил все упомянутые вами вещи, что бы некоторое время уединенно побыть здесь. К моему прискорбию, мой корабль, стоявший на якоре в бухте, во время шторма швырнуло на острые скалы северной ее оконечности и разбило вдребезги. Все это совершила неожиданно налетевшая с моря сильная буря. Такие штормы в некоторые временные сезоны в течение года здесь случаются весьма часто. Поэтому мне ничего не оставалось, как, естественно, остаться в этой тоскливой местности и устроиться получше.

— Итак, если у вас будет возможность, вы, по всей видимости, снова вернетесь к цивилизации?

— Но не в Кордаву. Может быть, в дальние страны, в Вендию или даже Китай…

— Здесь не слишком скучно для вас, моя леди? — Зароно в первый раз за весь вечер обратился непосредственно к Белезе.

Желание увидеть, наконецто, хоть одно новое лицо и услышать хоть один новый, неизвестный голос пригнало девушку в банкетный зал, однако теперь ей захотелось вновь оказаться в собственной комнате, вместе с живой и вечно благодарной Тиной. В значении взгляда Зароно невозможно было ошибаться. Хотя речь его была холеной, тон достаточно вежливым и светским, а лицо его серьезным и благородным, но это была лишь маска, постоянная маскировка, сквозь которую она видела властолюбивый и угрюмый характер этого только кажущегося благородным человека.

— Здесь очень мало разнообразия, — сдержано ответила она.

— Если бы у вас был корабль, — снова без обиняков спросил Зароно у хозяина дома, — покинули бы вы в этом случае форт?

— Вполне вероятно, — ответил граф.

— У меня имеется корабль, — сказал Зароно. — Если мы придем к соглашению…

— Соглашению? — Валенсо от неожиданности поднял голову и недоверчиво, вперемежку с угрюмостью, взглянул на своего гостя.

— Я удовлетворюсь только некоторой не слишком значительной долей, — объяснил Зароно. Он быстро забарабанил пальцами по поверхности стола. Узловатые пальцы, лихорадочно выстукивающие нервный ритм, были похожи на какогото отвратительного паука. Было заметно, что они мелко подрагивали, а глаза корсара сверкали от возбуждения.

— Долей чего? — Валенсо, заметно удивленный, уставился на собеседника. — Деньги, которые я захватил с собой в это путешествие, утонули вместе с моим кораблем и в отличие от разбитого дерева их не выбросило на берег.

— Нет, не это! — энергичные жесты Зароно становились нетерпеливыми. — Не будем замазывать друг другу глаза, мой лорд. Вы утверждаете, что только благодаря чистой случайности вы высадились именно здесь, хотя вы могли выбрать тысячу других мест на этом незаселенном побережье.

— Я не вижу никаких оснований, для того, чтобы утверждать, — холодно ответил Валенсо. — Мой рулевой, которого зовут Зингелито, раньше был корсаром. Он, оказалось, знал эти берега и посоветовал мне высадиться именно в этом месте побережья. Он сообщил мне, что у него для этого есть основания, о которых, по его выражению, он расскажет мне позже, когда настанет время. Однако он так и не выполнил своего обещания, потому, что уже в день нашего прибытия сюда он исчез в лесу. Позже мы нашли его обезглавленный труп. Очевидно, его убили пикты.

Зароно, явно не поверивший словам хозяина дома, некоторое время пристально смотрел на графа.

— Ну хоть чтото! — наконец выдавил он. — Я верю вам, мой лорд. Корзеттцы не искусны во лжи, какими бы другими не оченьто хорошими способностями они не обладали. Я делаю вам достаточно откровенное предложение… Должен признаться, что принимая решение бросить якорь в этой уютной бухте, я подразумевал совсем другие планы. Я считал, что вы уже заполучили драгоценности, и я намеревался, честно говоря, хитростью или силой захватить этот форт и перерезать глотки всем, кто здесь находится. Но обстоятельства сложились таким образом, что мне пришлось изменить свои намерения… — Он посмотрел на Белезу весьма многозначительным взглядом, от которого у нее покраснели щеки, и она постаралась придать своему порозовевшему лицу, высокомерное выражение. Зароно, как ни в чем ни бывало, продолжил:

— В моем распоряжении имеется корабль, который вам может пригодиться для того, чтобы убраться отсюда вместе со всей семьей и парой других людей, которых вы сами выберете. Другим, по все видимости, придется выбираться отсюда рассчитывая только на свои собственные силы.

Обслуга и лакеи, стоящие вдоль стен, незаметно обменялись озабоченными взглядами, Зароно успел заметить реакцию слуг, но ничем не показал этого.

— Однако, сначала вы должны помочь мне найти сокровища, за которыми, собственно, я плыл за многие тысячи миль.

— Во имя Митры, какие сокровища? — рассерженно спросил граф. — Теперь вы рассуждаете, как этот гнусный пес Стромбанни.

— Вы когданибудь слышали о Кровавом Траникосе, величайшем из бараханских пиратов?

— Кто же о нем не слыхал? Этот человек был тем, кто ворвался в каменную крепость на острове, где находился в изгнании принц Стигии

Тотмекти, у бил там всех людей и нагло похитил сокровища, которые принц прихватил с собой, бежав из страны Шем.

— Совершенно верно. Это известие о драгоценностях, подобно падали притягивающей стервятников, привлекло людей всего Красного Братства — пиратов, буканьеров и даже вольных корсаров со всего юга. Траникос, сильно опасаясь предательства со стороны своих сотоварищей бежал на север на собственном корабле, и больше его никто и в никогда не видел. Это произошло всего около ста лет назад.

— Но согласно распространившимся слухам, — продолжал Зароно, — один из его сподвижников пережил это трудное путешествие и вернулся на Бараханские острова, однако его корабль захватила боевая зингаранская галера. Но прежде чем его повесить на рее, он рассказал свою невероятную историю и своей кровью нарисовал на пергаменте карту. Однажды через когото ему удалось передать карту неизвестному лицу. Тот поведал следующее:

Траникос удалился далеко в неизведанные воды и, отыскав на какомто пустынном берегу одинокую бухту, бросил там якорь. Осмотревшись, он сошел на берег, взял с собой захваченные драгоценности и одиннадцать человек, которым он больше всего доверял. По его приказу корабль дрейфовал вдоль берега, а примерно через неделю это судно должно было вернуться в бухту, к месту высадки, чтобы забрать на борт Траникоса и сопровождающих его людей. А тем временем Траникос хотел спрятать драгоценности гдето поблизости. Корабль, как и было условлено, вернулся в назначенное время, но нигде не было видно никаких следов Траникоса и его товарищей, если не считать примитивной хижины, одиноко стоящей на пустынном берегу.

Найденная хижина была кемто разрушена, а вокруг нее были четко видны отпечатки голых ног, однако ничто не указывало на то, что здесь произошло сражение. Отсутствовали также какие бы то ни было следы драгоценностей или тайника. Пираты отправились в лес на поиски своего пропавшего предводителя. С ними пошел боссонец, который умел великолепно читать следы, потому что раньше долго был лесным жителем. Он смог обнаружить следы ушедших на старой тропе. Следы вели на восток на многие мили. Когда пираты после продолжительного похода так и не обнаружили Траникоса, но изрядно устали, намотавшись по лесным дебрям, один из пиратов залез на дерево. Этот человек сообщил, впереди, неподалеку от места их стоянки, из зарослей леса, подобно башне поднимается скала. Они быстро собрались и направились к замеченной скале, однако вскоре на них напал отряд воиновпиктов и вынудил их вернуться на корабль. Прежде чем они вернулись на Бараханские острова, во время плавания сильный шторм разбил корабль, и в живых остался только один человек.

Это и есть история о драгоценностях Траникоса, которые напрасно ищут искатели кладов уже целое столетие. Известно, например, что существует карта, но где она может находиться — никто не знает.

Мне когдато было дозволено взглянуть на эту таинственную карту. Со мной были Стромбанни, Зингелито и один немедиец, примкнувший к бараханцам. Мы имели возможность видеть ее в Мессантии, где мы, переодевшись под местных жителей, провели недурно вечер. В одном из кабаков, где мы вовсю кутили и веселились, ктото столкнул лампу и ктото закричал в темноте. Когда удалось зажечь свет снова, старому скряге, которому принадлежала эта карта, воткнули в сердце острый нож. Карта безвозвратно исчезла. В ответ на вопли в помещение в бежала охрана копьями наперевес, чтобы выяснить, кто и почему орал. Мы сообразили, что нам пора побыстрее убираться, и каждый из нас ушел своим собственным путем.

В течение года я и Стромбанни выслеживали друг друга, потому что каждый из нас думал, что карта находится у другого. Ну, а теперь ясно, что это не так. Однако совсем недавно я услышал, что Стромбанни отправился в плавание, отбыв на север, и я последовал за ним. Вы оказались концом этой погони.

Как я уже говорил, я только мельком видел эту карту, когда она лежала на залитом дешевым вином столе перед стариком, но поведение Стромбанни доказывает, что он считает, что это именно та самая уединенная бухта, в которой высадился Траникос.

Я предполагаю, что Кровавый Траникос спрятал захваченные драгоценности на скале, которую увидел наблюдатель пиратов, или, возможно, гдето возле нее. Однако, как я уже говорил, на обратном пути на них напали пикты и убили их. Во всяком случае, дикие пикты не завладели драгоценностями Траникоса, потому что в противном случае эти сокровища всплыли бы гденибудь. Всетаки уже достаточно много торговцев подходило к этим берегам и вело меновую торговлю с прибрежными туземными племенами. Но никто из местных туземцев не предлагал ни золота, ни драгоценных камней.

А теперь я хотел бы изложить вам свое предположение.

Мы хотим, что бы вы вступили в сотрудничество с нами. Если мы станем сотрудничать, то мы сумеем их разыскать. Мы сможем начать поиски, не откладывая, и у вас в форте останется достаточно людей, чтобы продержаться, если на нас внезапно нападут. Я совершенно уверен, что тайник находится неподалеку от крепости. Мы обязательно найдем его, погрузим драгоценности на мой корабль и отплывем в направлении одной из дальних гаваней, где я смогу золотом стереть память о своем прошлом. Я не хочу такой жизни, она мне надоела. Я хочу вернуться назад к цивилизации, и прожить остаток жизни как богатый человек, в изобилии и довольстве, с многочисленной прислугой и женой благородной крови.

— Даже так? — граф, полный подозрений, удивленно поднял брови.

— Отдайте мне в жены вашу племянницу, — без церемоний потребовал корсар.

Белеза возмущенно вскрикнула и с негодованием вскочила с кресла.

Валенсо тоже поднялся, лицо его побелело.

Его пальцы судорожно стиснули бокал, словно он намеревался запустить его в голову своему надоедливому собеседнику. Зароно не пошевелился. С руками на крышке стола, с пальцами, вытянутыми и согнутыми, как когти, он сидел совершенно неподвижно. С почти невозмутимым видом. Только глаза его блестели страстью и у грозой.

— Как вы могли отважиться… — воскликнул Валенсо.

— Вы, кажется, забыли, что вы уже вылетели из седла, граф Валенсо! — зло пробурчал Зароно, — Мы здесь не при дворе Кордавы, мой лорд. На этом пустынном берегу, омываемом безбрежным морем, нужно сменить благородство на открытую мускульную силу. И, разумеется, оружие. Уж об этом то я позаботился. Чужой живет в вашем дворце в Корзетте, а все ваше состояние покоится на дне соленого моря. Если я не предоставлю в ваше распоряжение свой корабль, вы весь остаток своей жизни проведете на этом нудном песчаном берегу, как отшельник.

— Вам, — Зароно вновь стал невозмутим, — не придется раскаиваться в породнении между нашими домами. Под новым именем и с нашим баснословным богатством Черный Зароно начнет свою жизнь среди дворянства этого мира, а вы по получите зятя, которого вам не придется стыдиться в Корзетте.

— Вы сошли с ума! — граф рассерженно вскочил. — Вы… что это?

Это был перестук легких ножек. В банкетный зал вбежала Тина. Она рассеянно сделала реверанс и поспешила к столу, чтобы вцепиться своими хрупкими пальцами в побелевшие пальцы Белезы.

Она тяжело дышала, ее щеки были мокрыми, а ее льняные волосы приклеились ко лбу.

— Тина! Как ты здесь оказалась? Я думала, что ты находишься в своей комнате!

— Так оно и было, — ответила девочка, переведя дыхание.

— Но я потеряла нитку кораллов, которую вы, моя леди, мне подарили. — она подняла ее вверх, демонстрируя. Это было не ценное украшение, но девочка любила его больше всего, больше чем все остальные вещи, потому что это был первый подарок Белезы, — Я очень боялась, что вы не позволите мне искать ее, если вы об этом узнаете, моя дорогая леди. Жена одного солдата помогла мне выйти из форта и снова вернуться назад домой. Но только очень прошу вас, моя леди, не требуйте от меня, чтобы я назвала имя этой доброй женщины. Я пообещала ей, что не выдам ее. Я нашла коралловую нитку на берегу пруда, где купалась сегодня утром. Накажите меня, если я сделала чтото плохое.

— Тина! — простонала Белеза и прижала хрупкое тельце девочки к себе.

— Я тебя еще никогда не наказывала. Но ты не должна покидать форт, на берегу расположились корсары, и все еще существует опасность того, что дикие пираты незаметно подкрадутся к нашему форту. Пойдем, я отведу тебя обратно в комнату и помогу тебе сменить промокшую одежду.

— Да, моя леди, — пробормотала Тина, — Но сначала позволь мне рассказать о черном человеке…

— Что? — невольно сорвалось с губ графа Валенсо. Бокал выскользнул из его пальцев и со звоном разбился об пол. Кусочки хрусталя разлетелись в стороны. Он обеими руками вцепился в полированную крышку стола. Его фигура согнулась, словно в его мощное тело попала молния. Лицо его исказилось и мертвенно побледнело. Потерявшие цвет глаза глубоко запали в глазницы.

— Что ты сказала, девочка? Повтори, пожалуйста. — Задыхаясь, произнес он глухим голосом. Он так грозно и дико глянул на ребенка, что та испуганно прижалась к Белезе. — Что ты сказала, повтори!

— Черный человек, мой лорд, — произнесла в испуганная Тина. А в это время Белеза, Зароно и обслуживающие стол люди обеспокоенно смотрели на осунувшегося графа. — Когда я бежала к пруду с морской водой, чтобы найти свою забытую утром нитку жемчуга и кораллов, я увидела его. Ветер дул сильно и жутко стонал, а море кипело словно потревоженное какимто страшным происшествием. И тут — появился он. Он приплыл на странной черной лодке, окруженный голубыми струями пламени, которые, конечно же не были факелами или лампами. Он вытащил свою причудливую лодку на берег около южного рога нашей бухты и зашагал к черному утесу. В тумане он казался настоящим гигантом — высокий, сильный человек, темный, как кушит…

Валенсо резко пошатнулся, словно ему неожиданно нанесли смертельный удар бичом. Он схватился за горло и поспешно сорвал золотую цепь. Со страшным выражением лица сумасшедшего он торопливо затолкал ее в карман и вырвал девочку из объятий Белезы.

— Ты маленькое лживое чудовище! — прокаркал он. — Ты врешь. Ты все выдумала. Ты слышала, как я говорил во сне, и теперь ты специально лжешь, чтобы помучить меня. Признавайся, что ты лжешь, пока я не отодрал твою лживую глотку от плеч!

— Дядя! — испуганно и возбужденно воскликнула Белеза. Она поспешно попыталась освободить Тину от грубой хватки обезумевшего внезапно графа. — Вы в своем уме? Что происходит? Что все это значит?

Он со злобным ворчанием оторвал ее нежные пальцы от своей шероховатой руки, развернулся и толкнул ее так, что она, споткнувшись от толчка, оказалась в руках Гальбро, который смотрел на нее с нескрываемым любопытством.

— Пощадите, мой лорд, — воскликнула Тина. — Я не солгала вам!

— А я говорю, что ты лжешь, противная девчонка! — прохрипел разгневанно Валенсо. — Гобелез!

Явившийся на его зов слуга равнодушно схватил ребенка и сорвал с нее тонкое платье с ее спины. Он поднял Тину и повернул ее, завернул ее слабые ручонки за худенькую спину и снова поднял ее, обиженно бьющуюся и молотящую ногами во все стороны, от пола.

— Дядя! — вскричала Белеза и постаралась защититься от захвата Гальбро, в котором явно проскальзывало неприличное возбуждение. — Вы, должно быть, сошли с ума, дядя! Не можете же вы… о, не можете же вы… — отчаянный крик придушенно застрял в ее горле, когда Валенсо потянулся за бичом из плетеной воловьей кожи с украшенной драгоценными камнями вычурной рукояткой.

Он с дикой яростью так сильно хлестнул девочку по жалкой спине, что между ее голыми лопатками вздулась красная полоса.

Крик Тины больно резанул Белезу, дрожь пробрала ее до самых костей. Ей стало плохо. Мир перед ее глазами внезапно затрещал по всем швам и стал расползаться.

Словно в кошмарном сне она видела лица солдат, слуг, но в выражениях их лиц не было в никакого сочувствия или жалости. Надменное лицо Зароно тоже стало частью этого невероятного кошмара.

Девушка почти ничего не замечала в этом кроваво окрасившемся тумане, который неотвратимо надвигался на нее. Она видела только бледное, дрожащее тельце несчастной Тины, хрупкая спина которой до самой шеи была покрыта вспухающими красными полосами, крестнакрест пересекающими друг друга, и не слышала ничего, кроме криков боли ребенка и тяжелого дыхания Валенсо, когда он, сверкая сумасшедшими глазами избивал девочку, и бешено ревел.

— Ты лжешь! Проклятье, ты нагло лжешь! Поклянись, что ты все это выдумала, или я оторву тебе поганую голову. Он не может преследовать меня здесь!

— Пощадите, мой милостивый лорд, молю вас! — визжала обезумевшая от боли девочка. Она тщательно пыталась спрятаться за широкие спины невозмутимых слуг. От боли, отчаяния и обиды она не подумала о том, что ложь могла спасти ее от дальнейшего безжалостного избиения. Кровь вишневыми жемчужинами медленно скатывалась по ее ногам, — Я видела его! Я не лгу! Клянусь, мой лорд! Не лгу! Пощадите! Аааа!…

— Идиот! Идиот! — кричала Белеза вне себя. — Разве вы не видите, что она говорит правду. О… Вы — животное! Грязное, бездумное животное!

Разум, казалось, начал вновь возвращаться к Валенсо. Он опомнился. Выронил бич и, весь содрогаясь, опустился на край стола, за который он так слепо и непроизвольно держался. Казалось, на него неожиданно накатился приступ лихорадки. Его волосы мокрыми прядями приклеились к изрезанным морщинам лица, и пот блестел на его лице, которое превратилось в ужасную маску.

Гобелез отпустил Тину, и девочка жалким рыдающим комочком опустилась на пол, прижалась к дереву, словно пыталась слиться с ним воедино. Белеза вырвалась из рук Гальбро. Сотрясаясь от рыданий, девушка подбежала к избитому, ребенку и опустилась перед девочкой на колени. Она прижала ее к себе, с рассерженным выражением лица, гневным взглядом оглянулась на дядю, словно пытаясь уничтожить его справедливым негодованием. Однако тот даже не взглянул в ее сторону.

Граф, казалось, совершенно забыл с племяннице и о своей жалкой и слабой жертве. Она не поверила своим ушам, когда он, обратившись к черному корсару, произнес:

— Я принимаю ваше предложение, Зароно. Во имя Митры, мы разыщем эти проклятые сокровища и навсегда исчезнем с этого дьявольского берега.

При этих предательских словах огонь его гнева превратился в золу. Не способная больше сказать ни слова, девушка подняла рыдающую девочку на ослабевшие руки и понесла ее вверх по лестнице, пошатываясь и замедляя шаги.

Бросив взгляд через плечо, она увидела, что Валенсо сидит за большим столом и вливает в себя красное вино из огромного бокала, сжимая его дрожащими узловатыми руками, а Зароно, нагнувшись словно стервятник, стоит перед ним.

Очевидно, он тоже был совершенно ошеломлен происшествием, но он также готов был использовать эту перемену в настроении графа. Он говорил с ним тихим, но твердым голосом, а Валенсо отупело кивал, соглашаясь, словно он едва слышал то, что ему говорят.

Гальбро задумчиво стоял одиноко в тени, обхватив пальцами подбородок, а слуги, толпившиеся вдоль стен, украдкой переглядывались друг с другом, пораженные внезапным надломом своего господина.

Войдя в комнату, Белеза положила наполовину потерявшую сознание девочку на кровать и стала промывать кровавые полосы на ее спине, а затем стала смазывать рассеченные участки кожи смягчающим боль маслом.

Тина слабо всхлипывала, однако не противилась движениям нежных рук своей госпожи. Белезе показалось, что мир рухнул. Она чувствовала себя совершенно потерянно, жалкой и дрожала от последствий шока, вызванного ужасными переживаниями и нервным срывом. Она боялась своего дядю и ярости, непредвиденно проснувшейся в его сердце. Она никогда не любила его. Он был строг, не проявлял никаких теплых чувств по отношению к своим близким, и, кроме того, был скуп и алчен. Однако, по крайней мере, до сих пор она считала его справедливым и храбрым человеком.

Она содрогалась от отвращения, вспоминая его бешеные, помутневшие глаза и искаженное страхом, побелевшее лицо. Чтото так сильно испугало его. Но до потери контроля над сознанием. Почемуто он считал существо, запавшее ему в сердце, таким ужасным, что решил продать свою единственную племянницу этому печально известному морскому вору и грабителю. Что скрывалось за этим внезапным помрачением рассудка? Кто был тот черный незнакомец, которого видела Тина?

Девочка бормотала в полубреду:

— Я не лгала, моя леди! Я действительно не лгала! Я на самом деле видела черного человека на черной лодке, которая держалась на голубом огне. Это был очень и очень большой человек, темный, почти как кушит, и на нем развевался черный плащ. Я так сильно испугалась, когда увидала его, что у меня кровь застыла в жилах. Он вышел из лодки, вытащил ее на песок и отправился в лес. Я не лгала, не обманывала. Почему граф жестоко избил меня только за то, что я видела этого ужасного черного человека?

— Тссс, Тина, — Белеза попыталась успокоить мечущуюся девочку. — Лежи тихо и спокойно, тогда противная боль пройдет.

Дверь позади нее открылась.

Белеза выпрямилась и схватила украшенный драгоценными камнями кинжал. На пороге стоял граф Валенсо.

При взгляде на него, у нее по спине пробежали нервные мурашки. Он, казалось, постарел. Его лицо стало серым и напряженным, а в его глазах присутствовал нескрываемый страх.

Он никогда не был близок ей, однако теперь она почувствовала, что их разделяет чудовищная пропасть. Тот, кто сейчас стоял перед ней, перестал быть ее родным дядей. Перед ней возвышался чужак, который пришел мучить ее.

Она подняла кинжал.

— Если вы еще раз поднимите на нее руку, — яростно прошептала она. — Я воткну этот клинок в ваше сердце, клянусь Митрой.

Он вообще не обратил внимания на ее слова.

— Я поставил охрану вокруг главного дома, — бесцветно произнес он. — Завтра Зароно приведет в форт своих людей. Он не покинет бухту, пока не найдет сокровища. Как только он обнаружит их, мы отплывем. Куда поплывем? Решим по пути.

— И вы хотите продать меня ему? — выдохнула она. — Во имя Митры…

Он бросил на девушку мрачный взгляд. Она отшатнулась от него, потому что прочитала в его глазах, в изгибе губ, в дергающихся бровях бессмысленный ужас, от которого этот человек почти сошел с ума. Но почему? Это оставалось загадкой.

— Ты сделаешь то, что я тебе прикажу, — сказал он, и в его голосе чувств было не больше, чем в звоне оружия. Он резко повернулся и покинул комнату. Белеза бессильно опустилась на кровать Тины.

4. Черный барабан гремит

Белеза не имела понятия, как долго она находилась без сознания. Придя в себя, она почувствовала на себе руку Тины и услышала ее прерывистые рыдания. Она с трудом встала и взяла девочку на руки. Сухими глазами сна невидяще уставилась на мерцающее пламя свечи. В доме было совершенно тихо. Даже корсары на берегу моря больше не пели и не орали. Тупо, почти против своей воли, девушка начала размышлять над возникшей проблемой.

Совершенно очевидно, что известие о появлении таинственного черного человека повергло Валенсо в состояние, близкое к сумасшествию.

Чтобы ускользнуть, спрятаться от нагоняющего на него непреодолимый ужас, граф хотел покинуть форт и бежать вместе с Зароно. В этом не было никаких сомнений.

Было также ясно, что граф был готов принести ее в жертву для того, чтобы получить возможность бежать. Она не видела для себя никакого проблеска. Слуги и солдаты были бесчувственными, тупыми и эгоистичными созданиями, а их жены — ограниченными и равнодушными. Они не отважатся помочь ей, они вообще не хотели делать этого. Она оказалась совершенно в беспомощном состоянии.

Тина подняла припухшее, заплаканное лицо, словно прислушиваясь к какомуто внутреннему голосу. Понимание ребенком ее отчаянных мыслей и проникновенное сочувствие были почти невероятными так же, как и понимание ее ужасной судьбы и единственного пути к бегству, который еще оставался у нее.

— Ты должна обязательно бежать отсюда, моя леди! — всхлипнула девочка. — Зароно не должен получить вас. Уйдем в лесную чащу и будем идти, пока не устанем. Потом мы ляжем на траву и умрем вместе.

Трагическая перспектива последнего пути бегства наполнило до краев все исстрадавшееся существо Белезы. Это был единственный выход из страны кошмарных теней, в которую она погружалась все глубже и глубже со времени их непонятного бегства из Зингары…

— Да, так мы и сделаем моя девочка.

Пошатнувшись, она поднялась, слепо нащупала свой плащ, снова качнулась, а затем обернулась, услышав тихий зов Тины.

Девочка, напрягшись, стояла перед ней и пыталась совладать с дрожью. Она прижала пальчики к сомкнутым губам, а глаза ее расширились от страха.

— Что случилось, Тина? — искаженное страхом лицо девочки заставило Белезу непроизвольно понизить тон голоса до шепота, и ледяная рука сжала ее ослабевшее сердце.

— Ктото там в коридоре, снаружи, — прошептала напуганная Тина, больно вцепившись в руку Белезы. — Он остановился прямо перед нашей дверью, потом тихонько ускользнул дальше, к комнате графа в другом конце коридора.

— Твои уши, дитя мое, слышат лучше, чем мои, — пробормотала Белеза, — Но это еще ничего не значит. Вероятно, это был сам граф или, по всей видимости, Гальбро.

Она хотела открыть дверь, однако Тина крепко обвила ручонками ее шею, и Белеза почувствовала, как бешено колотится сердечко этой несчастной маленькой девочки.

— Нет, моя леди! Не нужно! Не открывайте дверь. Я очень боюсь. Я не знаю, почему, но я чувствую, я ощущаю, что поблизости бродит чтото недоброе, страшное!

Находясь под впечатлением умоляющих слов девочки, Белеза полуобняла одной рукой ребенка, а другую протянула к маленькому металлическому кружку закрывавшему крошечное смотровое отверстие в центре двери.

— Он возвращается! — прошептала Тина. — Я его слышу!

Теперь Белеза тоже коечто услышала — странные скользящие шаги, которые не могли принадлежать никому из тех людей, кого она знала. Она знала также, что это не был Зароно, который носил сапоги. Теперь и ее наполнил непреодолимый страх. Быть может, это корсар шел босиком по коридору, чтобы убить во сне своего гостеприимного хозяина? Она вспомнила о солдатах, которые несли охрану внизу.

Даже если коварному корсару удалось пробраться в комнаты главного дома, Валенсо, несомненно, выставил охранников перед дверью своей комнаты. Но кто же, в таком случае, крался по затемненному коридору?

Кроме ее самой, Тины, графа и Гальбро никто не спал в верхних покоях и не имел права находиться на верхнем этаже.

Торопливыми движениями руки она погасила пламя свечи, чтобы трепещущий свет не мог проникнуть в смотровое отверстие, когда она решится сдвинуть в сторону металлический кружок.

В коридоре не было никакого света, хотя обычно он горел всю ночь, освещая бледным мерцанием свечей узкий коридор.

Ктото бесшумно двигался вдоль темного прохода. Она скорее почувствовала, чем увидела, как размытый силуэт таинственной фигуры скользнул к ее двери.

Она успела различить только то, что это был мужчина. Ледяной ужас охватил ее. Она непроизвольно пригнулась и не смогла выдавить ни звука, хотя отчаянный крик вотвот должен был непроизвольно сорваться с ее помертвевших губ.

Это был не тот ужас, который она теперь испытывала перед своим дядей. Это был не такой страх, который она испытывала перед негодяем Зароно. Это был не такой страх, который всякий раз нагонял на нее темный, мрачный лес. Это был слепой, необъяснимый ужас, который намертво стиснул ее сердце и парализовал язык.

Неясная фигура скользнула дальше, по направлению к лестнице, где она быстро пересекла полоску слабого света, струящегося снизу.

Несомненно, и она в этом убедилась, это был мужчина, но не из тех, кого она знала. На мгновение она разглядела гладко выбритую голову и мрачное лицо с резкими чертами хищной птицы. Кожа незнакомца была коричневого цвета и блестела. Его кожа была намного темнее, чем у тоже далеко не светлокожих людей из прибрежных племен. Голова незнакомца была посажена на широкие, сильные плечи, на которые был накинут черный плащ. Взметнулись края этого странного одеяния, и чужак уже исчез.

Белеза затаила дыхание и стала ждать требовательных окликов солдат, находящихся в банкетном зале, которые вне всякого сомнения должны были увидеть незнакомца. Но в главном доме попрежнему стояла непотревоженная тишина. Вдали заунывно стонал ветер. И все еще ничего не было слышно.

Руки ее стали влажными от страха, когда она осторожно нащупала свечу, чтобы снова зажечь ее. Она все еще дрожала от охватившего ее ужаса, хотя и не могла с абсолютной уверенностью сказать, что было такого ужасного в этой черной фигуре, которую осветил красноватый отсвет огня в камине в нижнем зале.

Она воспринимала только то, что внешний облик незнакомца лишил ее всякого мужества и совсем недавно заново обретенной решимости.

Свеча трепетно замерцала и осветила бледное, осунувшееся лицо Тины.

— Это был черный человек! — прошептала лихорадочно девочка. — Я знаю это! Я чувствую. Моя кровь застыла точно также на берегу бухты. Однако там внизу солдаты, как же они не заметили его? Нужно ли вам сообщить графу об увиденном?

Белеза решительно покачала головой. Она не хотела, чтобы снова повторилась та ужасная сцена, которая последовала вслед за первым же упоминанием Тины о черном человеке. И, кроме того, она теперь не отважилась выйти в коридор, который внушал ей гораздо больше, чем просто непреодолимый страх.

— Теперь мы не можем бежать в лес, — голос Тины дрожал. Ее вцепившиеся пальцы были холодными. — Он подстерегает вас там!

Белеза не стала спрашивать, откуда девочка знает, что черный человек остался в лесу, потому что в концеконцов лес, его непроходимые заросли были естественным укрытием всего зла, человеческого и сверхъестественного.

И она понимала, что Тина, несмотря на свой возраст, была права. Теперь она не могла решиться уйти из жизни по собственной воле. Она беспомощно опустилась на край кровати и судорожным движением закрыла лицо руками.

Тина наконец заснула. Слезы блестели на ее ресницах. Она беспокойно металась от боли. Белеза осталась сидеть.

Под Утро Белеза осознала, что воздух стал невыносимо тяжелым и душным. С моря доносился глухой рокот вперемежку с ревом и грохотом. Она задула почти полностью сгоревшую свечку, отставила в сторону огарок и подошла к окну, откуда ей было видно море, а также часть мрачного леса.

Туман рассеялся, и на восточном горизонте появилась узкая бледна я полоска — первый признак приближающегося рассвета. Однако на западе над морем собралась плотная масса свинцовых облаков. Ослепительные молнии периодически пронизывали темное облачное скопление, грохотал гром, совершенно неожиданным эхом отдававшийся в темнеющем рядом с фортом лесу.

Испуганная Белеза сосредоточила свое внимание на чернеющей стене леса.

Оттуда до ее ушей доносился странный, ритмичный пульсирующий звук, который, несомненно, не был боем барабанов пиктов.

— Барабан! — всхлипнула во сне Тина. Она судорожно стиснула и расслабила пальцы, так и не пробудившись от сна. — Черный человек… бьет в барабан в черном лесу! О, Митра, защити нас!

Белеза содрогнулась. Мороз пошел по коже спины. Темная туча на западном горизонте и менялась, беспорядочно клубилась, вспухала, непрерывно расширялась.

Белеза удивленно наблюдала за превращениями облачной массы. В прошлый год в это время здесь не было штормов, и такой пугающей тучи, как рождавшаяся перед ее взором, она никогда не видала.

Черная туча приближалась с края мира гигантской массой непрерывно пульсирующей черноты, пронизываемой голубыми всполохами молний. Казалось, что ветер вспучил самое ее нутро. Взрывающийся гром заставлял содрогаться воздух, который вибрировал, порождая нервозность, беспокойство и угрозу.

Потом к ужасным громовым раскатам примешался другой, не менее ужасный звук — завывание ветра, мчавшегося к берегу, вместе с торопящейся массой облаков.

Чернильночерный горизонт непрерывно разрывали всполохи молний, придавая окружающему миру искаженные, гротескные очертания. Она разглядела как далеко в море вздымаются волны, гребни которых венчали пенные короны. Она слышала жуткий грохот, который по мере приближения тучи становился оглушающим.

Однако на берегу бухты еще сохранялась тишина, царило спокойствие. Не чувствовалось ветра. Духота стояла чудовищная. Какимто таинственным образом разница между надвигающимся буйством природы, ее невероятных сил, и давящей тишиной здесь, на берегу, казалась совершенно нереальной. Внизу в доме с хлопаньем закрывали ставни, и какаято женщина высоким голосом вскрикнула от страха. Однако большинство людей в форте, было похоже, спали и совершенно не замечали приближающегося шторма.

Как ни странно, но загадочный грохот барабана в лесу все еще продолжал рвать утреннее спокойствие на побережье.

Белеза посмотрела на темный лес и почувствовала, как у нее по спине побежали липкие мурашки. Она ничего там не видела, кромку леса ничто не нарушало, однако перед ее мысленным взором появилась ужасная черная фигура, которая, присев под темными деревьями и бормоча странные заклинания, била в причудливый барабан.

Белеза отогнала эту призрачную картину разыгравшегося воображения и снова посмотрела в сторону моря, где разрезающие небо молнии чертили свои наэлектризованные символы синеголубым цветом. В их коротких ослепительных вспышках она видела мачты корабля Зароно, палатки корсаров на берегу, песчаный гребень южного рога бухты и мрачнеющие с приближением шторма скалы северного рога. Все это было видно как при солнечном свете.

Завывание ветра становилось все сильнее и громче. Настало время и теперь проснулись люди в главном доме. По лестнице затопали ноги, и в громком голосе, принадлежащем Зароно, слышались нотки страха.

Распахнулись двери и пирату ответил Валенсо. Он должен был реветь, чтобы его можно было расслышать и понять.

— Почему меня не предупредили об этом шторме, надвигающемся с западного направления? — злобно проорал корсар. — В такой свистопляске все может случиться. Если сорвет с якоря…

— В это время года с западного направления еще никогда не приходили штормы! — проревел в ответ Валенсо, выскакивая из своей комнаты с побелевшим лицом, хаотично растрепанными волосами и в одной ночной рубашке. Это работа… — следующие слова были заглушены дробным топотом ног, когда он взбегал по лестнице в обзорную башню. Корсар, не отставая спешил за ним по пятам.

Белеза испуганно присела на стул у своего окна. Рев ветра становился все сильнее, пока, наконец, не заглушил все другие звуки, кроме сумасшедшего грохота неведомого барабана в пугающем лесу. Казалось, что дробный звук барабана словно поднялся на тон выше и стал триумфальным.

Шторм с тяжелым гулом обрушился на песчаный берег, пригнав перед собой высокий вспененный гребень мощной волны длиной в милю. А потом на берегу разразился самый настоящий ад. Спокойствие и тишина еще минуту назад умиротворенного сонного берега превратились в бурлящую преисподнюю.

Ливень хлестал по берегу. Гремел гром, а взбесившийся ветер с ревом налетал на деревянные строения форта. Все вокруг содрогнулось под натиском стихии. Волны мгновенно накатились на прибрежную полосу песка, сметая все на своем пути, и залили большой лагерный костер к корсаров.

В блеске сверкающих молний, пробивающих плотную завесу ливня, Белеза увидела, как палатка моряков была резко сорвана и в одно мгновение унесена прочь, а сами люди, с огромным трудом, прикладывая огромные усилия, потому что бушующий шторм норовил швырнуть их на землю, медленно побрели в направлении форта, словно в нагруженные большим грузом.

В свете вспышки следующей молнии девушка увидела, что корабль Зароно сорвало с якоря и с чудовищной силой сначала расплющило, а потом разорвало об испещренные трещинами береговые утесы.

5. Человек из глуши

Шторм утих, и утреннее солнце показалось на ясном, голубом, вымытом дождем небе. Пестрые птицы, оживившись и вылетев из своих неизвестных убежищ, перелетали с ветки на ветку и пели свои утренние приветственные песни, а на свежих зеленых листьях, мягко колышущихся под легким бризом, как бриллианты блестели капли дождя.

У ручейка, извивавшегося по пробитому руслу к морю, за кустами и последними деревьями на краю леса, пригнулся человек, чтобы вымыть руки в чистой ключевой воде. Он занимался утренним туалетом так же, как и другие его сородичи, брызгаясь и полоща горло, словно буйвол.

Затем прекратив полоскаться, он внезапно поднял голову. Вода сбегала по его мокрым волосам и тоненькими ручейками стекала между его мощными плечами. Он напряженно прислушался и схватился за меч. Он стал пристально вглядываться вглубь суши.

Неизвестный мужчина, даже еще крупнее и сильное, чем он сам, направлялся, взметая песок, прямо к нему. Глаза светловолосого пирата расширились, когда он увидел плотно облегающие ноги штаны, высокие сапоги с широкими длинными отворотами, развевающийся плащ и головной убор, какие были в моде около ста лет назад. В руке приближающегося человека была широкая сабля, которой он и замахнулся.

Узнав мужчину, пират побледнел.

— Ты! — не веря своим глазам, выдохнул он. — Во имя Митры, ты!

Проклятье сорвалось с его искаженных губ, когда он выдернул меч. При звоне клинков пестрые птицы испуганно и непрерывно вереща взлетели с ветвей освеженных деревьев. Когда клинки ударились друг о друга, посыпались голубые искры, и песок захрустел, завихрился под каблуками сапог вступивших в схватку. Потом металлический звон стали завершился глухим ударом, и мужчина, захрипев, опустился на колени. Рукоятка меча выскользнула из его ослабевшей руки, и он рухнул на окрасившийся в красное песок.

В последнем усилии он пошарил рукой, ощупал свой пояс и чтото вытащил из него. Он попытался поднести это чтото к губам, но в тот самый момент по телу его пробежала дрожь, и пальцы его разжались.

Победитель нагнулся над вытянувшимся телом и высвободил из сведенных судорогой пальцев то, что в них было зажато.

Зароно и Валенсо стояли на берегу и мрачно смотрели на обломки дерева, которое уныло собирали их люди. Жалкие остатки мачт и разбитые доски. Шторм с такой силой раздробил корабль Зароно о прибрежные скалы, что нигде не осталось ни одной целой доски, ни одного неповрежденного бруса или распорки.

Немного позади них стояла Белеза, обняв руками Тину, которая прижалась к девушке. Он была бледна и апатична. Она без интереса прислушивалась к разговору. Знание того, что она является беспомощной пешкой в чужой игре, угнетало ее. При этом ей было все равно, как закончится вся эта игра приведет ли она остаток своей жизни на этом безотрадном берегу, или, став женой бесчестного человека, которого она презирала, вернется к цивилизованной жизни.

Зароно грубо и неприлично выругался, а Валенсо был словно оглушен случившимся.

— Сейчас не время для штормов, — пробурчал граф, повернув свое осунувшееся лицо с заостренным носом к людям, которые медленно собирали остатки. — Это не случайность. Шторм был нанесен, чтобы разбить корабль и сделать невозможным мое бегство отсюда. Бегство? Я сижу, как крыса в западне, как это и было задумано. Нет, не только я, мы все в западне.

— Я не имею никакого представления, о чем вы говорите, — пробормотал расстроенный Зароно и резко дернул свой ус. — Мне не удалось услышать от вас ни одного разумного слова с тех пор, как эта светловолосая девчонка так напугала вас своим рассказом о черном человеке, который пришел изза моря. Однако я знаю, что мне совершенно не хочется провести остаток своей жизни на этом проклятом берегу. С кораблем погибли десять моих людей, верных сподвижников, но у меня осталось еще сто шестьдесят человек, да и у вас есть около сотни. В вашем форте имеются инструменты, а в этом, чертовом лесу растет достаточно деревьев. Как только мы наловим из моря достаточно обломков, я отправлю своих людей валить деревья. Мы общими усилиям построим новый корабль.

— Для это нам потребуются месяцы, — зло пробурчал Валенсо.

— Вы можете предложить лучший способ провести время? Мы застряли здесь, при чем надолго, и мы уберемся отсюда только в том случае, если построим новый корабль. Мы создадим нечто вроде лесопилки. Главное инструменты есть. До сих пор, если я чегонибудь хотел, я всегда добивался своего. Я надеюсь, что шторм разбил также и корабль Стромбанни. Пока нашли люди строят корабль, мы отыщем драгоценности Траникоса.

— Мы никогда не сможем построить корабль. — Обреченно вздохнул Валенсо.

Зароно рассерженно повернулся к нему.

— Когда вы наконец будете говорить так, что бы я смог понять вас? Кто такой этот проклятый черный незнакомец?

— Да, действительно, проклятый, — пробормотал Валенсо, уставившись на голубизну моря и думал о чем — то своем. — Тень моего кровавого прошлого, которая жаждет забрать меня в ад. Изза нее я бежал из Зингары и надеялся, что после моего продолжительного путешествия по дальним морям и странам она потеряла мой след. Но я должен был знать, что она, в концеконцов, всетаки отыщет меня, где бы я ни находился.

— Если этот парень таинственным образом высадился здесь, на этом берегу, он, должно быть, укрылся гдето в лесу, — пробурчал недовольно Зароно. — Мы прочешем лес и обязательно отыщем его.

Валенсо хрипло рассмеялся.

— Легче и проще поймать тень от облака, или клок тумана, поднявшийся в полночь из болота. И гораздо менее опасно голой рукой пытаться в темноте нащупать и схватить ядовитую кобру.

Зароно бросил на графа странный взгляд. Очевидно он сильно сомневался в здравом рассудке графа Валенсо.

— Кто этот человек? Откажитесь же от этих ваших мелочных тайн?

— Тень моей собственной жестокости и безудержной алчности. Ужас из прошлых времен. Это — не смертный из плоти и костей, а…

— Эй! Смотрите! Там парус! — проревел наблюдатель на северном роге бухты.

Зароно повернулся, и его громкий голос резко раздался в воздухе.

— Ты узнаешь этот корабль?

— Ага! — завопил ктото, чей голос изза большого расстояния было трудно различить. — Это — «Красная рука».

— Стромбанни! Будь он проклят — В ярости воскликнул Зароно. — Ему помогает сам дьявол! Как ему, черт побери, удалось ускользнуть от бури? — Голос корсара превратился в злобный рев, отдававшийся эхом по всему берегу. — Назад в форт, собаки!

Пока «Красная рука» очевидно мало поврежденная, покачиваясь на волнах, огибала рог, берег обезлюдел, зато за палисадом тесно, вплотную друг к другу торчали одетые в шлемы и повязанные пестрыми платками головы.

Корсары примирились со своими новыми союзниками. Они обладали большой приспособленностью искателей приключений к любым обстоятельствам, а люди графа смотрели на новоявленных буйных друзей с равнодушием крепостных.

Зароно скрипнул зубами, когда к берегу, рассекая спокойные волны, направилась длинная лодка. Он увидел на носу шлюпа светловолосую голову своего злейшего конкурента. Лодка подошла к берегу, и выпрыгнувший на песок Стромбанни один направился в форт.

Он остановился на некотором расстоянии от крепостной стены и проорал зычным голосом, который был хорошо слышен в утренней томной тишине.

— Эй, в форте! Я пришел, чтобы вести с вами переговоры.

— Почему же, во имя всех семи кругов преисподней, ты этого не делаешь? — мрачно и сверкая глазами ответил Зароно.

— Когда в последний раз я пришел сюда под белым флагом, в мои нагрудный панцирь ударила стрела с остро отточенным наконечником — проревел в ответ пират.

— Ты сам вынудил нас к этому. — крикнул на реплику пирата Валенсо. — Я тебя предупредил, что ты только зря теряешь время!

— Во всяком случае, как ты видишь, я не требую гарантии, чтобы подобное больше не повторилось!

— Я даю тебе свое слово! — насмешливо крикнул ему Зароно.

— Твое слово проклято, зингаранская собака! Я требую слова Валенсо!

Граф еще сохранил какуюто часть своего достоинства. Когда он ответил, голос его, несомненно, все еще внушал уважение.

— Подойди ближе, но смотри, чтобы твои люди оставались там, где они сейчас находятся. В тебя больше не будут стрелять.

— Этого мне достаточно, — тотчас же заверил его Стромбанни. — Какие бы грехи Корзетты ни лежали на вашей совести, граф, однако ваше слово действительно чтото значит, на него вполне можно положиться.

Он подошел поближе, шага я вперевалку по взрыхленному песку, и остановился у ворот. Он усмехнулся Зароно, который в свою очередь яростно сверкал на своего врага глазами.

— Ну, Зароно, — насмешливо произнес он, — теперь у тебя кораблем меньше, чем во время нашей последней встречи. Вы, зингаранцы, никогда не были особенно хорошими моряками.

— Как тебе удалось спастись, ты — мессантийская крыса? — прогремел корсар.

— В паре миль к северу отсюда находится уютная бухта, защищенная длинной песчаной косой, которая и укротила бешенство шторма, — ответил, расплывшийся в улыбке, Стромбанни. — Я укрылся там, хотя якоря и сорвало, однако вес и масса «Красной руки» удержали ее вдали от берега.

Зароно сумрачно наморщил лоб. Валенсо упрямо молчал. Он ничего не знал об этой бухте. Он вообще исследовал со своими людьми только маленький пятачок близлежащей суши. Страх перед пиктами и настоятельная необходимость занять работой своих людей в форте удерживали его от тщательного изучения окружающего форт ландшафта.

— Я здесь появился для того, чтобы заключить с вами договор об обмене, — равнодушно объяснил свое возвращение Стромбанни.

— Нам нечем с тобой меняться, кроме обмена ударами мечей, — пробурчал Зароно.

— Я придерживаюсь другого мнения, — легкая, самодовольная улыбка играла на тонких губах Стромбанни. — уже достаточно того, что вы убили и ограбили Галакуса, моего Первого Офицера. До сегодняшнего дня я считал, что драгоценности Траникоса находятся у Валенсо. Но я ошибался. Если бы это в самом деле было так, вам не нужно было бы упорно преследовать Галакуса и убивать его, чтобы завладеть его картой.

— Картой? — в недоумении воскликнул Зароно п пожал плечами.

— Как будто не знаешь, о чем идет речь! — Стромбанни засмеялся, но в его глазах сверкала ярость. — Я знаю, что она у вас. Пикты, как известно, не носят сапог!

— Но… — смущенно начал граф, однако моментально умолк, когда Зароно сделал ему предостерегающий знак.

— Ну, даже если у нас имеется карта, чем тогда ты сможешь нас заинтересовать?

— Впустите меня в форт, — предложил Стромбанни. — Там, внутри, мы можем спокойно поговорить и обсудить все необходимые детали соглашения, — он не ответил на поставленный вопрос, хотя люди на платформе за частоколом палисада хорошо понимали, что пират явно намекает на свой корабль.

Этот факт был главным козырем. Безразлично, приводил ли он к войне, или к торговле. Не имело значения, у кого он находился в руках, главную роль играло только то, что он существовал и сейчас покачивался на водной глади у берега. Кто бы не отплыл на этом корабле в море, все равно здесь должно было остаться много людей. Все молчащие люди на платформе думали об одном и том же.

— Твои люди останутся там, где они есть, — решительно предупредил Зароно и указал на длинную лодку на берегу и корабль, стоящий в бухте на якоре.

— Очень хорошо, просто замечательно — но не воображай, что ты можешь захватить меня как простофилю. Я требую честного слова Валенсо о том, что я покину его крепость живым, независимо от того, придем мы к соглашению или нет.

— Я даю тебе слово, — заверил его граф.

— Ну, хорошо. Итак, ты сейчас откроешь ворота, потом мы откровенно поговорим друг с другом.

Ворота были открыты, потом войны снова закрыли их тяжелые створки, и предводитель пиратов исчез из виду, а люди по обе стороны крепостной стены остались на своих местах, внимательно наблюдая за действиями друг друга люди за частоколом палисада и люди у большой лодки, присевшие на корточки; между ними — полоска песка и узкое пространство воды между пиратами, находящимися у перил араки с обнаженными мечами, блестевшими в солнечном свете.

Под широкой лестницей над банкетным залом, пригнувшись насколько позволяло ограниченное пространство, спрятались Белеза и Тина, незаметные для людей внизу, которые расселись вокруг длинного стола; Валенсо, Гальбро, Зароно и Стромбанни. Кроме них в большом зале больше не было никого.

Стромбанни выпил предложенное ему вино одним жадным глотком и поставил на стол пустой бокал. Он откровенно симулировал честность и открытость нарочитым выражением искренности, однако в глазах его стояли жестокость и коварство. Он без обиняков решительно перешел к делу.

— Мы все сильно заинтересованы в драгоценностях, которые старый Траникос упрятал гдето поблизости от этой бухты в неизвестном нам месте,

— начал он хрипло. — У каждого из нас есть чтото, что необходимо другим. У Валенсо имеются работники, снаряжение, припасы, инструменты и форт, предоставляющий нам защиту от пиктов. У тебя, Зароно, оказалась моя карта. Я же располагаю кораблем.

— Я не понимаю одного, — пробурчал недовольно, скрывая истинные чувства, Зароно, — если у тебя все это время находилась карта, почему же ты в таком случае еще раньше не взял себе спрятанные Траникосом сокровища.

— У меня ее не было. Этот пес Зингелито заколол старого скрягу и в темноте свистнул у старика его карту. У него не было ни корабля, ни экипажа матросов. Ему потребовалось больше года пока он нашел и то, и другое. Когда он, наконецто, стал уверен, что сможет заполучить сокровища, пикты помешали ему высадиться, убили многих его людей, отправившихся с ним на поиски поживы, и вынудили его вернуться обратно в Зингару. Один из пиратов выкрал у него карту и только недавно продал ее мне.

— Следовательно, именно по этой причине Зингелито выбрал эту проклятую бухту, пробурчал Валенсо, обратившись, видимо, к некоторым воспоминаниям своего недавнего прошлого.

— Значит, вас, граф, привел сюда этот пес? — спросил Стромбанни. — Я хочу поблагодарить его за это. Где он?

— Наверное, в аду, в конце концов, он раньше был корсаром, и порядочным негодяем. По всей видимости, дикие пикты зарубили его, когда он отправился в лес искать сокровища.

— Великолепно! Просто потрясающе! — довольно произнес Стромбанни. Он потер руки. — Меня, естественно, волнует то, что карта была у моего Первого. Многое произошло. Я доверял ему, и мои люди верили ему больше, чем мне. Итак, я передал карту возле самого леса, он отделился от остальных и, когда мы его нашли в высокой траве, растущей на песке, он, судя по всему, был заколот в поединке. Песок был затоптан, трава примята. Люди уже были готовы обвинить в случившемся меня, но тут, к счастью, мне удалось найти следы его неизвестного убийцы, и я, разумеется, доказал этим идиотам, что эти отпечатки обуви не могли быть оставлены моими сапогами. Я также сразу же увидел по многим признакам, что этого не мог сделать никто из моих людей, потому что ни у кого из них не было сапог со столь характерным рисунком подметки. А пикты: как вы знаете, вообще не носят сапог. Поэтому этого зингаранцапредателя должны были убить только вы!

— Итак, — помолчав, продолжал он, у вас есть карта, однако нет сокровищ. Потому что, если бы они у вас были, вы не допустили бы меня в форт. Теперь я установил это наверняка и уверен, что это так. Вы не можете выйти за пределы крепостных стен, чтобы отправиться на поиски клада, потому что мы не спускаем с вас глаз и, кроме того, у вас нет корабля, на котором вы могли бы вывезти их отсюда.

3а столом сохранилось молчание.

— Теперь, — сказал пират, — выслушайте мое предложение. Зароно, ты даешь мне карту. А вы, Валенсо, обеспечиваете меня свежим мясом и другими продуктами, необходимыми для похода. После долгого путешествия нам не хватает многого, и моим людям грозит цинга. А за это я доставлю вас троих, а также леди Белезу вместе с опекаемой ею девочкой куданибудь, откуда вы сможете легко достичь одного из зингаранских портов.

Он оглядел их и добавил:

— А Зароно я охотно высажу там, где ему захочется и где он сможет встретить корсаров, потому что в Зингаре его, вне всякого сомнения, ждет петля виселицы. И кроме того, я буду великодушен и передам вам некоторую часть сокровищ.

Корсар в задумчивости нервно подергал ус. Конечно, он сомневался в том, что Стромбанни даже на мгновение подумал о честном соблюдении договора на таких условиях. Кроме того, у Зароно не было намерения соглашаться на подобное предложение, даже если бы у него действительно оказалась карта. Однако, если он просто отклонит высказанное пиратом предложение, возникнут жаркие споры. Поэтому он задумался над тем, как ему обмануть пирата, потому что корабль был весьма соблазнительной приманкой, и нужен ему не менее, чем утерянные сокровища.

— Как ты думаешь, что нам может помешать схватить тебя и вынудить твоих людей отдать нам твой корабль в обмен на твою жизнь?

Стромбанни издевательски рассмеялся.

— Ты действительно считаешь меня таким дураком? Мои люди получили приказ при первых же признаках предательства поднять якорь и немедленно покинуть вашу бухту. Будь уверен, что они сделают то же самое и в том случае, если я не вернусь в условленное время. Вы не получите корабля даже в том случае, если перед их глазами с меня живьем сдерут шкуру. Их не разжалобит подобное зрелище. Кроме того граф Валенсо дал мне свое слово.

— Я еще никогда не нарушал своего слова, — мрачно произнес Валенсо. — Достаточно угроз, Зароно.

Корсар промолчал. Он был всецело занят разгадыванием проблемы, как ему заполучить корабль Стромбанни и продолжить нудные переговоры, не показывая, что у него нет карты. Он спрашивал себя, кто же, во имя Митры, на самом деле забрал карту?

— Позволь мне взять на борт корабля своих людей, — сказал он. — Я не могу, как ты понимаешь, бросить на произвол судьбы свой верный экипаж, который служил…

Стромбанни презрительно фыркнул:

— Почему ты не требуешь также мою саблю, чтобы перерезать мне горло? Чтобы не бросить на произвол судьбы своих верных людей — ха! Ты продал дьяволу своего родного брата, если тебе заплатят за него достаточную цену. Нет, дорогой мой, ты сможешь взять с собой не более двух человек, а этого ни в коем случае недостаточно для захвата моего корабля.

— Дай нам один день, чтобы спокойно все обсудить, — спокойно попросил Зароно, чтобы потянуть время.

Стромбанни так грохнул кулаком по столу, что из бокалов выплеснулось вино.

— Нет, во имя Митры! Я требую немедленного ответа!

Зароно вскочил. Его хищная ярость одержала верх над хитростью и лукавством.

— Ты, грязная бараханская собака! Ты сейчас получишь ответ — прямо в твое поганое брюхо.

Стремительным движением левой руки он отбросил плащ в сторону, а правой схватился за меч. Стромбанни с грохотом вскочил. Он поднялся так быстро, что стул позади него опрокинулся и с громким стуком покатился по полу. Валенсо торопливо встал и протянул руку, чтобы отделить друг от друга двух сцепившихся мужчин, которые уже наполовину вытащили свои тяжелые мечи и с искаженными взаимной ненавистью лицами смотрели друг на друга.

— Господа! Я вас очень прошу! Зароно, я же дал ему слово.

— К черту ваше слово! — корсар оскалил зубы.

— Остановитесь, мой лорд! — произнес пират веселым голосом, полным жажды крови. — Вы дали мне слово, что в отношении меня не будет осуществлено никакого коварного предательства. Но я не считаю нарушением слова с вашей стороны, если я в честном бою обменяюсь с этой гнусной собакой несколькими ударами меча.

— Вот это правильно, Стром! — внезапно произнес позади них глубокий и сильный голос, казавшийся одновременно и свирепым, и веселым, и властным. Все повернулись на его звук и непроизвольно открыли рты и глаза. Белеза с огромным трудом смогла подавить рвущийся из груди крик.

Из двери, ведущей в соседнее помещение, вышел незнакомый человек. Он без колебаний, но и без лишней поспешности подошел к столу. Этот мужчина казался хозяином положения. В воздухе повисла напряженная тишина.

Чужак был еще больше, чем корсар и пират, и у него было больше преимуществ. Его еще более мощная, чем у этих двоих, фигура, и мускулистая фигура, казалось, излучала мощь и силу. Несмотря на некоторую громоздкость телосложения, он двигался с гибкостью пантеры. На нем были сапоги с длинными отворотами, штаны из кожи и белого шелка, а под открытым небесноголубым, развевающимся плащом была видна шелковая рубашка с открытым воротом и алый кушак вокруг талии. У плаща были желудеобразные застежки из серебра, сатиновый воротник, карманы и обшлага. Одеяние было украшено золотой вышивкой. Блестящая кожаная шляпа завершала костюм, какие носили около ста лет назад. На боку чужака висела тяжелая сабля.

— Конан! — воскликнул корсар и пират одновременно.

Валенсо и Гальбро разом затаили дыхание, услышав это имя.

— Совершенно правильно, Конан, — гигант, насмешливо улыбаясь застывшим как немые статуи присутствующим в зале, подошел к столу.

— Что вы здесь делаете? — запинаясь, выдавил из себя мажордом. — Как вы прошли сюда незванным и так незаметно?

— Я перелез через палисад с восточной стороны, пока ваши глупцы беспорядочно толпились у ворот, — невозмутимо ответил Конан. Оп говорил по зингарански с варварским акцентом. — Все они вывихнули себе шеи, всматриваясь на запад. Я вошел в дом, когда Стромбанни пропустили в ворота. С этого времени я с интересом прислушивался к вашей, так сказать, дружеской беседе, находясь в соседней комнате.

— Я считал, что ты мертв, — протяжно произнес Зароно, тщательно выговаривая каждое слово. — Три года назад на одном из усеянных рифами берегов видели обломки твоего корабля и с тех пор о тебе не было ничего слышно.

— Я не пил с командой своего корабля, — ответил, усмехнувшись, Конан.

— Великий океан все еще не принял меня к себе и не погрузил на свое дно. Я выплыл на сушу и некоторое время был солдатом в Черных Королевствах, а потом в Аквилонии. Можно сказать, что я стал знаменитой личностью, — он поволчьи осклабился. — Во всяком случае, до недавнего времени, пока Нумедидесу внезапно не перестало нравиться мое лицо. Ну, а теперь, к делу, господа!

Наверху, на лестнице Тина пристально уставилась вниз, перегнувшись через балюстраду, и в возбуждении схватила Белезу за тонкое запястье.

Белеза знала, что видит перед собой воплощенную в кровь и плоть легенду. Кто из людей на побережье не знал диких и невероятно кровавых историй о Конане, неутомимом искателе приключений, бывшем некогда капитаном бараханских пиратов и самым настоящим бичом Западного Океана? Дюжина баллад о его неистребимой отваге и отчаянных преступлениях, набегах и схватках. Он был человеком, которого никто не мог убить. Он пришел сюда и властно стал доминирующей фигурой в этом бессмысленном беспорядке. Белеза со страхом мысленно спросила себя, что произойдет, если точка зрения Конана не совпадет с точкой зрения остальных, и он не будет на их стороне. Будет ли он презирать ее также, как Стромбанни, или он так же страстно возжелает ее, как и этот мерзавец Зароно?

Валенсо оправился от шока, вызванного внезапным появлением чужака в собственном доме графа. Он знал, что Конан был киммерийцем, что он родился и вырос в суровой заснеженной пустыне на севере и поэтому, во многих вещах он не испытывал затруднения, сострадания и не знал границ, которым подчинялись цивилизованные люди.

Так что было совсем не странно, что он незаметно проник в охраняемый форт. Однако Валенсо испуганно вздрогнул при мысли, что вслед за варваром могут проникнуть сюда и другие дикари — например, пикты.

— Что вам здесь надо? — грубо спросил он. — Вы пришли с моря?

— Нет, из леса, — киммериец кивком показал на восток.

— И вы жили среди пиктов? — холодно осведомился Валенсо.

В голубых, как лед, глазах гиганта вспыхнул гнев.

— Даже зингаранец должен знать, что между дикими пиктами и киммерийцами никогда не было мира, и, может быть, никогда не будет, — он страшно выругался. — С начала времен между нами царит кровавая вражда. Если бы вы сделали это замечание одному из моих сородичей, весьма возможно, он разбил бы вам череп. Но я достаточно долго жил среди так называемых цивилизованных людей, чтобы понять ваше полное невежество и ваш абсолютный недостаток вежливости и обычного гостеприимства по отношению к чужому человеку, который прошел, через леса, густо раскинувшиеся на тысячи миль вокруг. Но забудем об этом, — он повернулся к обоим морским грабителям, которые нелепо уставились на него. — Если я правильно расслышал, существует какаято карта, изза которой между вами двумя возникло расхождение во мнениях?

— Это тебя вообще не касается, — проворчал Стромбанни.

— Может быть вот эта? — Конан зловеще усмехнулся и вытащил из кармана чтото довольно сильно помятое — клочок пергамента, на котором было чтото изображено красным цветом. Стромбанни вздрогнул от неожиданности и побледнел.

— Моя карта! — воскликнул он. — Откуда она у тебя?

— От твоего рулевого Галакуса, попала ко мне после того, как я прикончил его, — ответил Конан, свирепо ухмыльнувшись.

— Ты, собака! — взвыл Стромбанни и тут же повернулся к Зароно. — Так у тебя, выходит, вообще не было карты! Ты солгал.

— Я никогда и не утверждал, что она у меня есть! — пробурчал Зароно.

— Ты сделал совершенно неверные выводы. Не будь дураком. Конан один. Будь с ним его люди, он давно бы уже перерезал горло всем здесь присутствующим. Мы отнимем у него карту.

— Это так похоже на вас! — рассмеялся неожиданно развеселившийся Конан.

Оба мужчины, ругаясь и проклиная все на свете, ринулись на него. Конан равнодушно отступил на шаг и небрежно бросил скомканный пергамент на пылающие угли в камине.

С бычьим ревом Стромбанни ринулся на гиганта, но оглушающий удар кулаком в ухо заставил его, почти потерявшего сознание, бессильно опуститься на пол. Теперь Зароно в свою очередь выхватил меч, однако, прежде чем он сумел нанести им колющий удар, сабля Конана со звоном выбила его из рук взбесившегося корсара.

С дьявольски сверкающими глазами Зароно отшатнулся назад, ударившись о стол. Тот со скрипом сдвинулся с места. Стромбанни с трудом поднялся, непрерывно дергая и встряхивая головой. Глаза его, казалось, остекленели, из разбитого уха капала кровь, оставляя липкие следы на шее и плече. Конан слегка перегнулся через стол и его вытянутая в твердой руке сабля уперлась в грудь графа Валенсо.

— Не пытайтесь звать ваших солдат, граф, — предупредил его хладнокровный киммериец. — Ни звука — и ты тоже, собачья морда, — последнее оскорбительное замечание относилось к Гальбро, который ни в коем случае не думал о том, чтобы на влечь на себя гнев пока еще невозмутимого гиганта. — Карта сгорела дотла и теперь бессмысленно проливать кровь. Садитеська лучше, вы все!

Стромбанни какоето мгновение поколебался, взглянул на свой меч, потом пожал плечами и отупело рухнул на стул, заскрипевший под тяжестью его туши. Другие тоже расселись. Только Конан остался стоять.

Он глядел на них сверху вниз, а его враги пристально наблюдали за ним глазами, в которых сверкала неприкрытая ненависть и злоба. Конан не обращал на это никакого внимания.

— Я предупреждаю вас, чтобы вы сидели смирно и ничего не предпринимали, — в то же время счел он необходимым сказать им. — Я здесь нахожусь изза тех же побуждений.

— Что же ты можешь нам предложить? — стараясь быть насмешливым, сказал Зароно.

— Только драгоценности Траникоса?

— Что?! — все вскочили и наклонились вперед.

— Садитесь! — прогремел Конан и ударил по столу плоской стороной широкого клинка своей сабли.

Они напряженно повиновались, побелев от охватившего их возбуждения. Конан ухмыльнулся. Он, по всей видимости, получил истинное наслаждение от действия своих слов.

— Да, я нашел драгоценности еще до того, как заполучил эту карту. Поэтому я и сжег ее. Теперь никто не найдет драгоценности, если я не покажу, где они находятся.

Они уставились на него, в их глазах пылала жажда убийства.

— Ты лжешь, — без особой убежденности сказал Зароно. — Ты уже однажды солгал нам! Ты утверждал, что не жил среди пиктов. Однако каждый знает, что эта страна — сплошная глушь, и в ней живут только дикари. Ближайшие форпосты цивилизации — это аквилонские поселения на берегах Реки Грома. В сотне миль на восток отсюда.

— Именно оттуда я и пришел в эти паршивые места, — невозмутимо ответил Конан. — Я думаю, что я первый белый человек, который когдалибо пересекал пиктийскую глухомань. Когда я бежал из Аквилонии в Страну Пиктов, я неожиданно наткнулся на отряд пиктов. Убил одного из них. Но во вспыхнувшей рукопашной схватке в меня попал камень выпущенный из пращи, и я потерял сознание. Поэтому дикари сумели захватить меня в плен живым. Эти парни представители Племени Волка. Их вождь попал в руки Клана Орла, и они обменяли меня. Орлы почти сотню миль проволокли меня в западном в направлении, чтобы подвергнуть меня ритуальному сожжению в деревне вождя. Но однажды ночью мне удалось убить трех или четырех воинов — в темноте я не разобрал — и бежать.

Он оглядел сидящих за столом и продолжал:

— Вернуться я не мог, потому что они преследовали меня, постоянно держались позади меня, и они погнали меня на запад. Пару дней назад мне посчастливилось отделаться от них, и, слава Крому, я нашел убежище именно там, где Траникос спрятал свои сокровища. Я обнаружил все: сундуки с одеждой и оружием, целые груды монет, драгоценностей и золотых украшений, и среди всего этого богатства — драгоценный камень Тотмекрис, сверкающий как застывший звездный огонь! Старый Траникос и одиннадцать его самых доверенных сподвижников сидели вокруг стола, сработанного из черного дерева. Все они вот уже на протяжении ста лет неподвижно всматривались в эту драгоценность.

— Что?

— Да, вы в чемто сомневаетесь? — Конан рассмеялся. — Траникос умер около своих драгоценностей и все остальные заодно с ним! Их трупы, как ни странно, не разложились, и не высохли. Они сидят там в своих сапогах с отворотами, в длинных плащах и кожаных широкополых шляпах. У каждого из них в руке стакан вина, и сейчас они сидят в тех же самых позах, как и те, которые они выбрали сто лет назад. И так они сидели в течение всей этой сотни лет.

— Это же невозможно! Просто невероятно! — пробурчал Стромбанни, полный неприятных чувств. — Это уже не шутки. В конце концов, нам необходимы сокровища. Говори дальше, Конан.

На этот раз киммериец тоже уселся за стол, налил в бокал вина и одним глотком опустошил его.

— Во имя Крома, это первый бокал вина с тех пор, как я покинул Аквилонию, — произнес он. — Эти проклятые Орлы буквально наступали мне на пятки, так, что я едва успевал подкрепиться ягодами и орехами, которые находил и срывал по пути во время бегства. Иногда мне попадались лягушки, и я проглатывал их сырыми, потому что не мог рисковать и разжечь костер.

Его нетерпеливые слушатели, ругаясь, наперебой объяснили ему, что их интересует не его питание, а сокровища.

Он вновь насмешливо ухмыльнулся и продолжил:

— Ну, после того, как я случайно наткнулся на сокровища, я отдохнул пару дней, изготовил силки на кроликов, установил их, откормился и залечил свои раны. Однажды я увидал на западной части небосклона поднимающийся дым, но, естественно, подумал, что это какаято деревушка пиктов на морском побережье. Я остался около сокровищ, потому что случайно укрылся в том месте, которого избегают пикты. Если меня действительно выслеживало какоенибудь из местных племен, охотники должны были, по крайней мере, просто както обнаружить себя.

Вчера ночью я, наконец, направился на запад, намереваясь выйти на берег в двухтрех милях севернее того места, где я наблюдал дым. Я был недалеко от берега, когда обрушилась буря. Я спрятал драгоценности под каменным выступом и стал ждать, пока буря не прекратится. Потом я забрался на высокое дерево, чтобы посмотреть, нет ли поблизости пиктов, но заместо них я увидел караку Строма, стоящую на якоре, и его людей, гребущих на лодке к берегу. Я направился к лагерю Строма и на берегу столкнулся с Галакусом. У нас оставались старые долги, и мы на месте разрешили наши проблемы, и он умер.

— Какова была причина этой вражды? — спросил Стромбанни.

— О, несколько лет назад он отбил у меня девушку. Устраивает? О том, что у него была карта, я вообще не подозревал, пока он, умирая, не попытался проглотить ее. Разумеется, я сразу же узнал изображенную на схеме местность и подумал, что мне делать, когда одна из ваших собак придет сюда и обнаружит его труп. Я лежал поблизости, укрывшись в лесной чаще, пока ты и твои люди рыскали вокруг. Я не счел этот момент подходящим для того, чтобы показаться вам, — он рассмеялся в искаженное яростью лицо Стромбанни.

— Ну, пока я лежал там и слушал вас, я достаточно узнал о положении вещей, а также о том, что Зароно и Валенсо находились на берегу всего в паре миль отсюда. Когда я услышал, как ты сказал, что Зароно, должно быть, убил Галакуса и забрал карту, и ты должен будешь иметь с ним дело, чтобы получить возможность убить его и забрать у него карту.

— Собака! — прохрипел Зароно.

Стромбанни хотя и побледнел, но дружески улыбался.

— Может быть, ты думаешь, что я был бы честным с такой собакой, как ты? Рассказывай дальше, Конан.

Киммериец оглядел спорщиков и ухмыльнулся. Было очевидно, что он намерен разжечь пламя вражды и ненависти между этими двумя морскими грабителями.

— Осталось рассказать совсем немного. Я побежал через лес в то время как ты поплыл вдоль берега и оказался у форта задолго до меня. Твое предположение о том, что шторм уничтожил корабль Зароно, было правильным — но тебе эта бухта тоже была известна.

Он взглянул на пиратов.

— Итак, дело теперь выглядит таким образом: у меня есть сокровища, у Стромбанни имеется корабль. Валенсо располагает запасами провианта. Во имя Строма, Зароно, честно говоря, я не знаю, что можешь предложить ты, однако чтобы избежать дальнейших стычек, я подключаю к этому предприятию и тебя также. Мое предложение, как видите, достаточно простое. Дальше. Мы разделим добычу на четыре равные части, отплывем в море на «Красной руке». Ты, Зароно, а также ты, граф Валенсо, останетесь здесь на берегу со своими долями драгоценностей. Вы можете сделаться королями этой богом забытой глуши или построить корабль из стволов деревьев, растущих здесь в достаточном количестве — как вам будет угодно.

Валенсо побледнел. Зароно грубо выругался, а Стромбанни усмехнулся.

— Ты действительно настолько легкомысленен и наивен, чтобы вместе со Стромбанни подняться на борт его корабля? — с яростью спросил Зароно. — Он перережет тебе глотку прежде, чем этот берег исчезнет за горизонтом.

Конан рассмеялся. Он весело сказал:

— Это головоломка о козе, волке и капусте. Как их нужно перевезти через реку с таким расчетом, чтобы один не сожрал другого.

— Типичный киммерийский юмор, — пробурчал Зароно.

— Я не останусь здесь! — глаза Валенсо дико сверкнули, лицо напряглось. — Будут сокровища или нет, я должен немедленно убраться отсюда.

Конан задумчиво посмотрел на него.

— Ну, хорошо, тогда я предлагаю такой план мы разделим сокровища, как и предполагалось сначала. Потом на корабле поплывут Стромбанни, Зароно и вы, лорд Валенсо, а также те из ваших людей, кого вы возьмете с собой. Вы поплывете на, «Красной руке». А я остаюсь полным хозяином этого форта вместе с оставшимися вашими людьми, Валенсо, и людьми Зароно, и сам строю корабль. Устраивает?

Лицо Зароно побледнело.

— Таким образом, мне предоставлен выбор; остаться здесь в изгнании, или же бросить своих людей и подняться на борт «Красной руки», чтобы позволить там перерезать себе горло.

Раскатистый смех Конана гулко прозвучал в огромном зале. Он поприятельски грохнул Зароно по плечу, не обращая внимания на яростные глаза корсара, сверкавшие нескрываемой жаждой убийства.

— Это так, Зароно, — подтвердил он. — Оставайтесь здесь, а я и Стромбанни уплывем отсюда, или же ты плыви со Стромбанни и позволь своим людям остаться здесь со мной.

— Нет лучше, если Зароно отправиться вместе со мной, — откровенно заявил Стромбанни. — Ты можешь восстановить против меня моих людей, Конан, и мои собственные сподвижники прикончат меня прежде, чем нам доведется увидеть на морском горизонте Бараханские острова.

Пот выступил на побледневшем лице Зароно.

— Ни я, ни граф, ни его племянница не достигнут суши целыми и невредимыми, если мы доверимся Стромбанни, — сказал он. — Сейчас вы оба в моей власти, потому что мои люди находятся в форте. Что удержит меня от того, чтобы уничтожить вас обоих?

— Ничего, — улыбаясь, ответил непоколебимый Конан, — Кроме того факта, что люди Стромбанни, если ты приведешь свои намерения в исполнение, уйдут в море, и они убьют вашу идею в зародыше, оставят вас здесь, на этом глухом берегу, где пикты очень скоро расправятся со всеми вами. Ну и, естественно, кроме того обстоятельства, что я расколю тебе череп, если ты попытаешься позвать своих людей.

Произнося это, Конан откровенно смеялся, словно его предложение было невероятно смешным.

Однако Белеза чувствовала, что он говорит то, что думает. Его отливающая металлическим блеском сабля спокойно лежала у него на коленях, в то время, как Зароно положил свой меч на стол вне досягаемости своей руки. Гальбро не был воином, а Валенсо, очевидно, был не в состоянии принять решение.

— Да, — пробурчал Стромбанни, — так легко тебе с нами не справиться. Я согласен на предложение Конана. А что думаете по этому поводу вы, Валенсо?

— Я должен как можно скорее убраться отсюда! — хрипло прошептал граф, тупо уставившись пустыми глазами в стену напротив. — И я должен поспешить… я должен убраться… прочь отсюда… и как можно скорее.

Стромбанни наморщил лоб, удивленный странным поведением графа, и, злобно усмехаясь, развернулся к корсару.

— Ну, а ты, Зароно?

— Разве у меня остается какойнибудь выбор? — пробурчал недовольно Зароно. — Если ты позволишь мне взять с собой на борт корабля трех офицеров и сорок человек из моего экипажа, и я согласен.

— Офицеры и тридцать человек!

— Хорошо, я согласен.

— Итак, все в порядке.

Таким образом пакт был заключен без рукопожатий и громких тостов. Оба капитана сверкали друг на друга глазами, словно оголодавшие волки. Граф дрожащими пальцами теребил свои обвисшие усы, однако не отреагировал на сделку, полностью углубившись в свои сумрачные мысли.

Конан беззаботно потянулся как огромная кошка, залпом выпил вино и улыбнулся присутствующим и с обезоруживающей непринужденностью, однако в продемонстрированной киммерийцем улыбке таилось выражение спрятавшегося в засаде тигра.

Белеза ощущала убийственные намерения каждого из сидящих за столом. Ни один из них не думал о том, чтобы выполнить соглашение, за исключением, быть может, одного только Валенсо. Каждый из морских грабителей хотел заполучить в собственные руки корабль и все драгоценности. Никто из них не помышлял о том, чтобы удовлетвориться меньшим.

Но каким образом? Что происходило в головах этих людей, какие мысли роились в уме каждого из них? Киммериец, несмотря на свою необычную открытость и прямоту, был не менее хитер, чем остальные — и, к тому же, еще более опасен. Своему главенству в создавшейся ситуации он был обязан но только собственными физическими силами — хотя его могучие плечи и упругие бицепсы толщиной в шею обычного человека казались невероятно мощными и сильными — но также и его железная выдержка, которая удивила даже непрошибаемых Стромбанни и Зароно.

— Ты должен отвести нас к сокровищам, — потребовал Зароно.

— Подожди немного, — осадил его киммериец. — Мы должны разделить наши силы с тем, чтобы ни один из нас не мог навредить другому. Мы сделаем следующее: люди Стромбанни — с полдюжины или около этого — высадятся на берег и разобьют там лагерь таким образом, чтобы обе группы могли держать друг друга под постоянным наблюдением и были уверены в том, что ни одна из групп не смоется тайком, когда мы найдем сокровища, и не нападет на нас из засады. Оставшиеся на борту «Красной руки» люди выведут корабль из бухты в море, чтобы оказаться вне пределов досягаемости обоих групп. Люди Валенсо останутся в форте, однако ворота должны быть открыты. Вы идете с нами, граф ?

— В лес? — Валенсо судорожно вздрогнул и плотнее завернулся в плащ. — Не пойду, даже если мне будет предложено все золото Траникоса!

— Ну, хорошо. Мы возьмем с собой тридцать человек, чтобы нести сокровища, по пятнадцать мужчин из каждой команды и отправимся в путь немедленно.

Белеза, внимательно наблюдавшая за тем, что происходит внизу, увидела, как Зароно и Стромбанни обменялись незаметно тайными взглядами, а потом быстро и воровато опустили глаза, поднялись бокалы, чтобы скрыть свои невысказанные коварные намерения.

Белеза обнаружила в плане Конана смертельно опасную слабую сторону, и удивленно спросила себя, как это он мог допустить такой просчет. Быть может, он просто был уверен в своих силах? Однако она знала, что он не вернется из леса живым. Как только сокровища окажутся в их руках, оба мошенника расправятся с этим человеком, убьют этого гиганта, которого они так ненавидят.

Она вздрогнула, поежилась и сочувственно посмотрела на мужчину, которого судьба, похоже, приговорила к смерти. Странно было видеть этого могучего бойца, сидевшего там, внизу, и пьющего вино с негодяями, живыми и невредимыми, и знать, что он уже обречен на гибель.

Возникавшая ситуация была явно нездоровой и источала ненависть и враждебность. Зароно с удовольствием свалил бы на пол Стромбанни и убил бы

его, будь у него такой шанс. Девушка не сомневалась и в том, что пират также уже вынес смертный приговор Зароно и ее дяде. Если бы Зароно оказался победителем, она, по крайней мере, осталась бы в живых. Но когда она посмотрела на корсара, который нервно подкручивал свои усы и на лице, которого сейчас четко проявились все гнусные черты его характера, она поняла, что не представляет, что именно ей лучше выбрать: гибель или Зароно.

— Как далеко предстоит идти? — осведомился Стромбанни.

— Если мы выйдем в путь немедленно, в полночь мы уже сможем вернуться, — ответил Конан. Он в очередной раз опустошил свой бокал, поправил пояс с оружием и взглянул на графа. — Валенсо, это вы, свихнувшись, убили пикта в охотничьей раскраске?

Валенсо пораженно заморгал.

— Что вы хотите этим сказать?

— Значит, вы не знаете, что ваши люди вчера ночью убили в лесу пикта?

Граф покачал головой.

— Ни один из моих людей прошлой ночью не был в лесу.

— Во всяком случае в лесу ктото был, — пробормотал киммериец, вцепившись в стол. — Я видел голову пикта на дереве на краю лесной чащи и на ней отсутствовала боевая окраска. Так как там не было отпечатков следов сапог, я решил, что убийство произошло еще до начала шторма. Но там можно было видеть множество других следов отпечатки мокасин на влажной почве. Итак, пикты побывали там и видели голову на дереве. Должно быть, это были воины какогото другого племени, в противном случае они забрали бы ее с собой. Если у них, оказалось, заключен мир с племенем убитого, они, конечно же, побежали в его деревню, чтобы сообщить о случившемся.

— Может быть, они его и убили? — произнес Валенсо.

— Нет, конечно, нет. Однако вы, как и я, знаете, кто и почему это сделал. Вот эта цепочка была обмотана вокруг обрубка шеи и застегнута на нем. Вы должно быть, сошли с ума, если решились сделать это.

Он бросил на стол перед графом чтото; граф придушенно застонал, схватившись за горло обеими руками.

— Я узнал печать Корзетты, — сказал Конан. — Одна только эта цепочка точно укажет любому пикту, что убийство мог совершить лишь белый.

Валенсо подавленно молчал. Он уставился на цепочку, словно перед ним извивалась ядовитая змея, которая может укусить.

Конан некоторое время пристально наблюдал за ним с мрачным выражением глаз, потом вопросительно посмотрел на остальных. Зароно сделал быстрый жест, который указывал на то, что граф не совсем в своем уме. Конан засунул свою саблю в ножны и нахлобучил кожаную шляпу.

— Ладно, хорошо, теперь мы можем идти, — сказал он.

Оба морских грабителя поспешно опустошили свои бокалы. Они тоже спрятали свои клинки в ножны. Зароно положил свою руку на дрожащие пальцы Валенсо и слегка потряс их.

Граф вздрогнул и внимательно осмотрелся, потом оцепенело вышел из зала вместе с остальными. Цепочка болталась на его пальцах.

Но не все покинули этот зал.

Белеза и Тина все еще сидели наверху у лестницы и смотрели через балюстраду. Они могли видеть, что в зале остался Гальбро, ожидая, пока за остальными закроется тяжелая дверь. Потом он заторопился к камину и осторожно начал копаться в тлеющих углях. Наконец, он нагнулся, очень пристально рассмотрел какойто предмет, затем поднялся, поспешно и испуганно осмотрелся и, в чемто убедившись, также торопливо вышел через другую дверь.

— Что он искал в очаге? — прошептала Тина.

Белеза недоуменно пожал а плечами, но потом любопытство одержало верх, и она спустилась в пустой зал.

Мгновением позже она нагнулась над тем же местом, где рыскал мажордом, и увидела то, что он так внимательно изучал.

Перед ней лежали обугленные остатки карты, которую Конан зашвырнул в огонь. В любое мгновение эти остатки могли рассыпаться, однако на них все еще были заметны какието светлые линии и пара слов. Слов этих она прочитать не смогла, но линии, казалось представляли из себя изображение горы или утеса, а нарисованные вокруг крестики, вероятно, означали лес, или, по крайней мере, группу тесно стоявших друг возле круга деревьев.

Она совершенно не имела никакого понятия где находится изображенная на карте гора, однако по поведению Гальбро она пришла к заключению, что ему было известно это место. Он был единственным человеком из форта, кто отваживался углубляться в лес на значительное расстояние.

6. Ограбление пещеры

В полуденном зное, наступившем после яростного штурма бури, в форте установилась необычная тишина. Голоса людей толкавшихся за палисадом звучал и приглушенно. Такая же томноусталая тишина царила и на берегу, где соперничающие команды, вооруженные до зубов и разделенные всего парой сотен футов, разбили свои лагеря.

Далеко от берега, в бухте мирно покачивалась на водной глади «Красная рука» с горсткой членов экипажа на борту, готовая при малейших признаках предательства поднять якоря и выйти в море. Карака была козырной картой Стромбанни, его лучшей гарантией против возможных уловок соперников. Белеза снова поднялась по лестнице и остановилась под взглядом графа, сидящего за столом и вертящего в руках порванную цепочку. Безо всякой симпатии, но с порядочной долей страха она взглянула на него. Он жутко изменился. Он, казалось, попал в ад, и страх, захлестнувший все его существо, стер все человеческие, черты с его лица.

Конан спланировал все довольно искусно, чтобы исключить возможность коварного нападения той или иной стороны, однако, насколько понимала Белеза, он забыл подстраховаться от коварства своих неразборчивых в средствах спутников. Он исчез в лесной чаще, чтобы провести к определенному месту двух пиратов и две группы их людей, по пятнадцать человек каждая.

Зингаранка также была уверена в том, что она больше никогда не увидит его живым.

Наконец, она открыла рот и испугалась собственного голоса, который отдавался в ее ушах хриплой и напряженной интонацией.

— Варвар с этими страшными людьми в лесу. Как только Стромбанни и Зароно заполучат золото и драгоценности в свои руки, они убьют его. Что будет, когда они вернутся назад с сокровищами? Должны ли мы действительно погрузиться на борт пиратского корабля? Можем ли мы довериться Стромбанни?

Валенсо с отсутствующим видом покачал головой.

— Стромбанни нас всех перебьет, чтобы получить нашу долю сокровищ. Однако Зароно прошептал мне перед уходом свой план. Мы взойдем на борт «Красной руки», но не как гости, а как владельцы корабля. Зароно сообщил мне, что он позаботится о том, чтобы путешественники не управились во время и ночью разбили лагерь в лесу. Он найдет возможность убить во сне Стромбанни и его людей. Потом он и его люди тайно и незаметно проберутся к побережью. Не задолго до наступления рассвета я скрыто пошлю на форт своих рыбаков. Они должны будут подплыть к кораблю и захватить его. Поэтому не надо думать ни о Стромбанни, ни о Конане. Зароно и его приятели выйдут из леса и вместе с корсарами, оставшимися на берегу, нападут в темноте на бараханцев, а я выведу из крепости своих солдат, чтобы поддержать атаку Зароно. Без капитана пираты станут для нас легкой добычей, это очевидно. Потом мы вместе со всеми сокровищами выйдем в море на «Красной руке».

— А что будет со мной? — спросила девушка.

— Я обещал тебя Зароно, — сурово ответил дядя. — Без этого он вообще не возьмет нас с собой.

— Но я не хочу выходить за него замуж, — беспомощно возразила девушка.

— И не помышляй об этом. Ты выполнишь, то, что я сказал, — мрачно произнес он без следа сочувствия. Он поднял цепочку, и металлическая змейка блеснула в косо падающих лучах солнца. — Я, должно быть, потерял ее на берегу, — пробормотал он. — Он на шел ее, когда выходил из лодки.

— Вы не потеряли ее на берегу, — повторила Белеза голосом таким же безжалостным, как и интонация только что прозвучавших его слов. Ей по казалось, что сердце ее окаменело. — Вы сорвали ее с шеи девочки прошлой ночью, когда избивали Тину. Я видела эту цепочку, валявшуюся на полу, прежде чем покинуть зал.

Вздрогнув, он взглянул на нее. Его искаженное лицо посерело от неприкрытого страха.

Она жестоко усмехнулась, прочитав в его расширившихся от ужаса глазах и застывших от напряжения изгибах губ, невысказанный вопрос.

— Да! Именно так Черный чужеземец! Он был здесь. В этом зале! Он, должно быть, нашел цепочку на полу. Охранники не видели его, но темной ночью он был перед дверью вашей спальни. Я видела его через глазок в двери, когда он бесшумно крался по коридору.

Некоторое время ей казалось, что он умрет от охватившего его черты страха. Он снова обессиленно опустился на свой стул, который безжалостно заскрипел под тяжестью его безвольного тела. Цепочка выскользнула из его ослабевших пальцев и с шелестом упала на стол.

— В главном доме! — с ужасом прошептал он. — Я надеялся, что бдительная охрана и прочие запоры помешают его проникновению. Глупец! Какой же я глупец! Я так же не могу защититься от него, как и ускользнуть от его погони!

Его затрясло.

— У моей двери! — застонал он. Это доконало его. — Почему же он не вошел? — снова простонал он и рванул воротничок, словно тот его душил. — Почему он не положил конец этой ужасной непрекращающейся игре? Как часто я видел во сне, как он, слившись с темнотой, проникается странными помыслами, прокрадывается в мою спальню, нагибается надо мной и смотрит. Смотрит! И адский голубой огонь призрачно мерцает вокруг его головы. Почему…

Припадок кончился, но судорожная лихорадка невероятно сильно ослабила графа.

— Я понимаю, — задыхаясь, прерывисто произнес он. — Он играет со мной в кошкимышки. Жонглирует моей жизнью, словно сгоревшим факелом. Убить меня ночью ему кажется слишком легким и милосердным способом покончить с этой игрой. Поэтому он уничтожил корабль, на котором мне, по всей вероятности, удалось бы бежать с проклятого берега. Он убил этого несчастного пикта и обмотал мою цепь вокруг его головы, чтобы лесные дикари подумали, что убил его я. Он достаточно часто видел эту цепочку на моей шее раньше.

Воздуха ему не хватало.

— Но почему? Какого дьявола он все это затеял? Чего он этим добивается? Наверное, все происходящее настолько чудовищно, что обычный человеческий разум не в силах этого постичь!

— Кто этот Черный Чужеземец? — спросила Белеза и почувствовала, как у нее по спине побежали мурашки.

— Проклятый Демон, которого я освободил собственной алчностью и несдержанной жестокостью, не подумав о том, что он будет мучить меня целую вечность! — прошептал граф. Он растопырил свои длинные пальцы на крышке стола и взглянул на Белезу запавшими, странно блестевшими глазами, однако у нее появилось ощущение, что он не видит ее, что он смотрит сквозь нее, уставившись в мрачное полное мучении и невероятных страданий будущее.

— В моей юности, при дворе у меня был враг, — сказал он, адресуясь больше к самому себе, чем к племяннице. Он был могущественным и влиятельным человеком, стоял между мной и моими амбициями. В те годы я в своей алчности и жажде власти и богатства стал искать помощи у Черной Магии и обратился к колдуну, который по моему желанию вызывал демона из пучины мрака. Этот демон покончил с моим врагом, моя власть и мои богатства выросли до огромных размеров, и никто из моих соперников больше не мог состязаться со мной. Однако я задумал обмануть помогавшего мне колдуна в обещанном ему вознаграждении, которое обязался выплатить и который должен был выплатить ему смертный, который нуждался в его помощи.

Этим колдуном был ТотАмон из Ринга, изгнанный из своей родной земли

— Стигии. Во время царствования короля Ментуфферры он бежал из страны. Когда Ментуфферра умер и на трон Люкура, изготовленный из дорогой слоновой кости, взошел Ктесфон, ТотАмон мог вернуться на родину, однако он остался в Кордаве и постоянно напоминал мне о том, что я должен расплатиться с ним за все услуги, оказанные им мне. Однако вместо того, чтобы отдать ему обещанную половину моего состояния, я донес на него своему монарху, поэтому ТотАмону не оставалось ничего другого, как только поспешно и тайно вернуться в Стигию. Там он быстро приобрел благосклонность нового правителя, а со временем также и огромное богатство и могучую силу, пока не сделался настоящим правителем этой страны.

Два года назад, находясь в Кордаве, я получил неожиданное известие, что ТотАмон внезапно исчез из Стигии. А потом, через некоторое время, однажды ночью я увидел его дьявольское коричневое лицо, подстерегающее меня в темном и мрачном углу зала в моем собственном дворце.

Он не явился тогда лично, а послал свой дух, свой бестелесный кошмарный образ, чтобы превратить мою жизнь в настоящий ад, вызвать невыносимые муки. На этот раз у меня для защиты не было короля, потому что после смерти Федруго и принятия решения о регентстве в стране, как ты знаешь, Белеза, страна распалась на два враждующих лагеря, а регент оказался во вражеском лагере. Прежде чем ТотАмон появился на Кордаве во плоти, я трусливо бежал в море. К счастью, его власть имеет границы. Чтобы преследовать меня на морских просторах, это чудовище должно оставаться в собственном теле. Один только его дух не может странствовать по морям. Несмотря на это, при помощи своих жутких сил и заклинаний он всетаки выследил меня в далекой глуши, на побережье.

Он прибыл сюда, и это совершенно очевидно, чтобы заманить или убить меня как обычного смертного, ничего не стоящего в этой жизни. Если он спрячется, его никто не сумеет отыскать. Он может стать невидимым, он умеет бесшумно и незаметно скользить и днем, и в ночи, и в тумане. Ни замки, ни засовы, ни охранники не смогут его остановить. Он обладает властью над неведомыми духами воздуха, гадами в черных подземных глубинах и демонами мрака вечности. Он может вызывать шторм, бурю, чтобы топить корабли и сравнивать построенные дома с земли. Я надеялся, что мои следы растворятся в голубых волнах — но он, несмотря ни на что, выследил меня, чтобы жестоко отомстить мне.

Глаза Валенсо ненормально горели, когда он усиленно вглядывался в бесконечную даль, пытаясь проникнуть сквозь завешанную пушистыми коврами стену.

— Но я его перехитрю! — лихорадочно дрожа прошептал он.

— Если только он не ударит сегодня ночью! Завтра под моими ногами уже будет раскачиваться палуба, и между мной и его местью снова будет лежать безграничный океан.

— Проклятье!

Конан, взглянул вверх, внезапно остановившись, настороженно замерев. Моряки позади него тоже остановились двумя следующими вплотную друг за другом недоверчивыми группами, держа луки наготове. Они шли по старой охотничьей тропе лесных пиктов, которая вела прямо на восток. Хотя они прошли всего несколько сот футов, берега уже не было видно.

— Что случилось? — подозрительно спросил Стромбанни. — Почему ты неожиданно остановился?

— Ты что, слепой? Смотри!

На густых ветвях, нависающих над тропой, безобразно скалился череп, а точнее изуродованное темное и почерневшее, раскрашенное лицо, обрамленное пышными волосами, в которые за левым ухом было воткнуто перо птицы — носорога. Перо вызывающе торчало, указывая на них, а лицо это печально смотрело вниз мертвыми глазницами.

— Я сам снял эту голову и спрятал ее в зарослях! — пробурчал Конан и, прищурившись, внимательно осмотрел окружающие их деревья. — Какой сукин сын снова подвесил ее здесь? Все это выглядит так, словно ктото настойчиво пытается натравить лесных пиктов на крепость.

Люди мрачно переглядывались друг с другом. Новая дьявольщина! Новое вмешательство темных сил! Все происходящее было так запутано и достаточно опасно.

Конан быстро вскарабкался на дерево, взял отрезанную голову и отнес ее в ближайший подлесок, где бросил в протекающий мимо поляны ручей и посмотрел, как она утонула, оставив пенистые пузырьки на журчащей поверхности.

— Пикты, следы которых можно видеть вокруг этого дерева, не являются представителями племени ПтицыНосорога, — пояснил он людям, вернувшись на тропу. — Раньше я достаточно часто подходил к этому берегу на своем корабле, и мне удалось немного познакомиться с прибрежными племенами. Если я верно читаю отпечатки мокасин, здесь побывали Кормонары. Я могу только надеяться, что они находятся на тропе войны против племени ПтицыНосорога. Однако, если между ними заключен мир, они уже на пути к деревне племени ПтицыНосорога, и скоро здесь развернется ад. Я, конечно, не имею никакого представления, как далеко отсюда расположена эта деревня, но как только эти дьяволы узнают об убийстве, они помчатся по лесу, как голодные волки, сметая все на своем пути. Для пиктов не существует худшего злодеяния, чем убийства одного из их соплеменников, если он не носит боевой окраски, и вывешивания его отрубленной головы на дереве, чтобы ее могли обклевать стервятники. Проклятые странности происходят на этом Кромом забытом берегу. Но так бывает всегда, когда «цивилизованные» люди появляются в глуши. Они просто не способны вести себя иначе. Идем.

Настороженно продвигаясь в глубь дремучего леса, путешественники приосвободили мечи в ножнах и стрелы в колчанах. Люди, привыкшие к морскому простору, чувствовали себя неуютно среди незнакомого буйства зеленой чащи леса, постоянно путались во вьющихся растениях, липких лианах, которые постоянно мешали их движению.

Узкая тропа извивалась, подобно длинной таинственноугрожающей змее, поэтому большинство моряков потеряло ориентацию и больше не могло понять, в каком направлении находится берег и форт.

Однако Конана беспокоило не это. Он снова и снова нагибался и пристально изучал извилистую тропу, пока, наконец, не пробормотал:

— Ктото прошел по тропе не задолго до нас. И этот ктото носит сапоги и незнаком с лесом. Быть может, он и есть тот самый глупец, который нашел разбитый череп пикта и снова повесил его на дерево? Нет, это не мог быть он, иначе я обнаружил бы под деревом его следы. Но кто же это был? Весьма достойная загадка. И тревожная. Кроме следов пиктов, которые я уже увидел, я больше ничего не обнаружил. Кто же этот парень, который прошагал здесь перед нашим появлением? Может быть, один из вас, сучьи отпрыски, почемулибо отправил заблаговременно сюда своего человека?

Как Стромбанни, так и Зароно настороженно, но решительно замотали головами, отрицая возникшие у гиганта подозрения и подозрительно поглядывая друг на друга недоверчивыми глазами. Ни один из них не мог прочитать следы, на которые указывал Конан: едва видимые отпечатки на лишенной травы плотно утоптанной тропе, которые оставались скрытыми от их взглядов.

Конан резко ускорил шаги, и они побежали следом за ним. Тем временем у морских грабителей зародилось новое подозрение.

Когда тропа неожиданно повернула на север. Конан покинул дорогу и стал целеустремленно прокладывать путь между деревьями и среди густых кустарников в юговосточном направлении. Между тем, палящее солнце перевалило полуденную отметку; люди тяжело дышали, продираясь сквозь переплетающуюся ветками, лианами, кустарниковыми растениями чащу и, изнывая от жары, с трудом перелезали через стволы упавших высохших деревьев, которые с треском крошились при тяжелом весе одновременно перебирающихся через них пиратов.

Стромбанни, шагавший вместе с Зароно в арьергарде, прошептал своему спутнику:

— Как ты думаешь, е заведет ли он нас в западню?

— Все возможно, — ответил корсар. — Но как бы то ни было, без него мы никогда не выберемся на дорогу, ведущую обратно к морскому побережью.

Сказав это, он бросил на Стромбанни многозначительный взгляд.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — пробормотал бараханский пират. — Это, по всей вероятности, заставит нас изменить свои первоначальные планы.

Чем дальше они продвигались в гущу леса, тем больше росло их недоверие, и они почти были готовы удариться в панику, когда, наконец, вышли из дремучего леса, и прямо перед собой увидели голую базальтовую скалу, поднимавшуюся из поросшей мхом почвы. Едва заметная тропинка вела из леса на Восток проходила через россыпь каменных обломков и поднималась к плоскому карнизу вблизи вершины одинокой скалы.

Конан, одетый в причудливы костюм, какие носили пираты сто лет тому назад, остановился.

— Это та тропа, по которой я поднялся на утес, когда меня преследовали разъяренные пикты из племени Орла, — сказал он, показывая вперед. — Она ведет к пещере, там, наверху, за карнизом. В ней, как я рассказывал, сидят мертвый Траникос и его люди, сидят вокруг бесценной драгоценности, которую они отобрали у Тотмекриса. Однако я должен сказать вам еще коечто, прежде чем вы подниметесь на утес, чтобы забрать сокровища, если вы убьете меня здесь, на просеке, вы, конечно, не сумеете найти обратного пути — я имею в виду, назад к побережью. Я знаю, что вы моряки и в глухом лесу совершенно беспомощны. Вам также не поможет то, если я скажу вам, что берег находится точно на запад отсюда, потому что, когда вы будете тяжело нагружены сокровищами — если они не обманут ваших ожиданий — вам на обратном пути потребуются не часы, а дни. И я не думаю, что лес — безопасное место для белых, неприспособленных для таких путешествий, особенно тогда, когда люди племени ПтицыНосорога узнают об убийстве своего охотника. Закончив длинную тираду предупреждений, он улыбнулся им безрадостной улыбкой, и они четко поняли, что он видит их насквозь. И он понял о чем они размышляли: варвар должен обеспечить безопасность нам и отвести нас к тропе, ведущей к песчаному пляже, а там мы все равно прикончим его.

— Кроме Стромбанни и Зароно все остаются здесь, — сказал Конан морякам. — Нас троих вполне достаточно, чтобы вынести сокровища из пещеры и спустить их вниз.

Стромбанни насмешливо улыбнулся.

— Я должен идти один с тобой или отказаться от услуг Зароно. Я и Зароно?! Ты считаешь меня дураком? Я возьму по крайней мере с собой одного человека!

Он, не дожидаясь ответа, указал на боцмана, мускулистого громилу с обнаженным торсом и широченной набедренной повязкой, в ушах которого болтались золотые кольца, а голова была повязана грязной красной косынкой.

— В таком случае я прихвачу с собой своего Первого! — пробурчал Зароно. Он сделал знак коренастому парню с лицом, туго обтянутым кожей, делающим его похожим на череп мертвеца. На его костистом угловатом плече лежал кривой меч. Парень подошел к корсару.

— Я не возражаю! — развеселившись, пробормотал Конан. — Следуйте за мной.

Поднимаясь по тропе к утесу, они почти наступали друг другу на пятки.

Они протиснулись вслед за Конаном в щель, пробитую в скальной породе позади карниза, глубоко втягивая в себя застоявшийся воздух, и увидели перед собой окованные железом тяжелые сундуки, разместившиеся по обе стороны прохода.

— Здесь спрятаны довольно ценные вещи, — сказал Конан довольно равнодушно. — Шелк, кружева, одежда, украшения, оружие — добыча, захваченная в южных морях. Но основные сокровища находятся там, за дверью.

Тяжелая дверь была полуоткрыта. Конан, напрягшись, наморщил лоб. Он хорошо помнил, что он закрыл ее, прежде чем покинул пещеру.

Но он не подал никакого знака своим спутникам, а только отошел в сторону, чтобы пропустить их.

Пираты заглянули вглубь пещеры. Она была освещена странным голубым светом, который пульсировал и постоянно менял свои оттенки, а под ее сводами коегде таинственно мерцал клубящийся голубоватый туман.

Огромный стол из эбенового дерева стоял в центре пещеры, а в деревянных резных креслах с высокими спинками и широкими подлокотниками — мебель, по всей видимости, раньше принадлежала какомунибудь знатному горожанину или находилась в замке зингаранского барона — сидели огромные в искажающем все голубом мерцании фигуры членов Братства Траникоса. Массивная голова самого Траникоса была опущена на широкую грудь, рука его попрежнему сжимала инкрустированный камнями бокал. На нем была лакированная кожаная шляпа, длинная куртка с золотой вышивкой, застежки из драгоценных камней которого блестели в голубом сиянии неведомой пульсации. Его вычурный костюм дополняли сапоги с широкими голенищами и шпорами, оружейный пояс, на котором ярко выделялась золотая пряжка и висели позолоченные ножны с мечом, рукоятка которого была также украшена драгоценными и полудрагоценными камнями.

Вокруг огромного черного стола угрюмо сидели одиннадцать его сподвижников: каждый уперся подбородком в собственную, украшенную пышными кружевами, грудь. Голубоватое сияние освещало застолье странно тревожащим светом. Оно исходило от огромного драгоценного камня на подставке из слоновой кости, стоящей в центре стола.

Сияние отражалось от необычно отполированных драгоценных камней, дополняя цветовую гамму, исходящую от голубоватой глыбы на подставке. Эти камни довольно приличной грудой лежали перед креслом Траникоса — это были драгоценности Тотмекриса, стоимость которых превосходила ценность всех других драгоценных камней вместе взятых.

Лицо Зароно и Стромбанни в этом голубом сиянии казались бледными. Их люди с широко раскрытыми глазами уставились через плечи своих капитанов на пульсирующее богатство.

— Идите туда и заберите все, что там лежит, — проворчал Конан.

Зароно и Стромбанни решительно протиснулись мимо него, в ярости отталкивая друг друга локтями. Оба их сопровождающих поспешно следовали вплотную за ними.

Зароно пинком сапога широко распахнул массивную дверь и, переступив через порог, остановился, глядя на фигуру, которую до сих пор скрывала дверь.

Перед ними на полу лежал скорчившийся человек, лицо которого было искажено смертельной агонией.

— Гальбро! — пораженно воскликнул Зароно. — Мертвый! Что… — он с внезапным недоверием просунул голову в пещеру и поспешно отпрянул назад.

— В пещере смерть! — воскликнул он.

Пока он испуганно кричал эти слова, туман в пещере зашевелился и, завихрившись на мгновение, сгустился. Одновременно Конан, навалившись всем весом своего мощного тела, мощно толкнул четырех мужчин, закрывающих дверное отверстие, вперед. Все четверо пошатнулись под резким и мощным натиском, но, к сожалению, не влетели, сломя голову, в затуманенную пещеру, как задумал киммериец.

В своем опасении попасть в ловушку, и при виде мертвеца пираты успели разглядеть обретающего форму демона. Поэтому мощный удар Конана заставил их потерять равновесие, однако толчок этот не привел к желаемому результату.

Зароно и Стромбанни рухнули на колени, наполовину переступив порог, боцман был сбит с ног, а Первый Офицер был отброшен к базальтовой стене.

Вместо того, как намеревался Конан, чтобы втолкнуть всех людей в пещеру одним махом и закрыть за ними дверь, а потом подождать, пока синий демон покончит с ними, Конан был вынужден повернуться и защищаться против яростного нападения Первого Офицера, который стремительно бросился на варвара.

Корсар, нанося удар киммерийцу, промахнулся, когда тот моментально пригнулся, и меч нападающего со звоном ударился о каменный монолит стены. Брызнули всплески искр, разметая каменные крошки во все стороны. В следующее мгновение голова Первого отделилась от шеи и покатилась по полу туннеля, срубленная саблей Конана.

В этот момент боцману удалось встать на ноги, и он с обнаженным мечом напал на Конана. Клинок ударился о клинок, и раздавшийся в ограниченном пространстве пещеры металлический лязг, казалось, был оглушающим.

Тем временем капитаны, до смерти напуганные том, что произошло в пещере, перевалились назад, через порог в туннель. Они проделали этот маневр настолько быстро, что колыхающийся демон не успел полностью сформироваться. Они покинули магическую границу, отделяющую пещеру от туннеля, и оказались вне пределов досягаемости демона. Пока они ошеломленно стояли за порогом, чудовище растворилось в синеющем тумане.

Конан, сражающийся с боцманом, удвоил свои усилия, фехтуя решительно и в нападающей манере, чтобы избавится от противника прежде, чем к нему придут на помощь.

Он отогнал пирата назад. Тот при каждом шаге отступления терял кровь и в отчаянии звал на помощь своих товарищей. Раньше, чем Конану удалось покончить с ним, оба капитана с обнаженными мечами в руках бросились на него, призывая своих людей, оставшихся внизу.

Киммериец отпрыгнул назад, на карниз. Хотя он, вероятно, мог бы убить всех троих, каждый из которых был великолепным бойцом, он предпочел бегство, чтобы не попасть в руки спешивших к вершине утеса на зов своих капитанов пиратов.

Однако они не появились настолько быстро, как он ожидал. Хотя они слышали сдавленные крики и металлический звон, доносящийся из пещеры, однако никто из них не осмеливался взобраться наверх по тропе, опасаясь, что получит удар в спину. Обе группы наблюдали друг за другом.

Когда они увидели Конана, решительно выпрыгнувшего на каменный карниз, они все еще колебались и проявляли нерешительность. Пока они в замешательстве стояли с натянутыми луками, Конан мгновенно вскарабкался по высеченной в скале лестнице и исчез из поля зрения морских грабителей за каменным гребнем.

Капитаны с грохотом вывалились на базальтовый карниз. Пираты, увидев своих вожаков, и установив, что они не убили друг друга, перестали угрожать друг другу и, пораженные непонятными событиями, творившимися у туннеля, недоуменно уставились вверх, на скалу.

— Собака! Киммерийский пес! — взревел Зароно. — Ты хотел заманить нас всех в ловушку и убить! Предатель!

Конан сверху ответил:

— Чего же вы ожидали? Вы двое планировали перерезать мне горло, как только я покажу вам добычу. Если бы не этот идиот Гальбро, я бы запер там вас всех четверых и объяснил бы вашим людям, что вы необдуманно подвергли себя смертельной опасности.

— А после нашей смерти ты забрал бы мой корабль и всю добычу! — бушевал Стромбанни.

— Да. И лучших людей из обоих ваших экипажей. Я уже давно тешился мыслью снова уйти в море, как только предоставиться такая возможность.

Он взглянул вниз и продолжал:

— Впрочем, следы, которые я обнаружил на тропе, были следами Гальбро. Я только не знаю, как он узнал об этой пещере, и спрашиваю себя, каким образом он в одиночку собирался забрать отсюда сокровища.

— Если бы мы не увидели его труп, мы бы попали в ловушку, — пробормотал Зароно со все еще пепельносерым лицом.

— Что это, собственно, было? — спросил Стромбанни. — Ядовитый газ?

— Нет, это двигалось, словно живое и принимало дьявольскую форму прежде, чем мы отступили назад. Это не газ. Это — демон, который заключен в пещере при помощи колдовства, — откликнулся Зароно.

— Ну что вы теперь будете делать? — насмешливо крикнул Конан сверху. Пираты не могли его видеть.

— Да, действительно, — Зароно повернулся к Стромбанни. — Что мы теперь будем делать? Мы не можем войти в пещеру, а если и можем, то не можем выбраться из нее живыми и с сокровищами.

— Конечно! — прокричал сверху Конан. — Сокровища вы не получите. Демон задушит вас. Он почти задушил меня, когда я вошел в пещеру. Слушайте, я расскажу вам одну историю, которую пикты рассказывают в своих хижинах, когда костер постепенно прогорает. Хотите?

Ответом ему была напряженная тишина.

— Однажды изза моря пришли двенадцать чужеземцев. Они напали на одну из деревень пиктов и всех там перебили, кроме немногих, которым удалось бежать. Потом они обнаружили пещеру и затащили внутрь ее золото и драгоценности, камни самоцветы и многое другое. Но шаман убитых пиктов — он был одним из тех, кому удалось бежать во время налета и скрыться — начал колдовать и вызвал демона из глубины ада. При помощи чар шаман вынудил демона войти в пещеру и задушить двенадцать чужеземцев, которые в это время сидели за столом и пили вино. А чтобы демон после этого не появился в стране пиктов и не причинял вреда самим пиктам, шаман при помощи магии запер его в пещере. Эта история рассказывается во всех племенах, и с тех пор все кланы избегают этого проклятого места. Когда я подошел к пещере, чтобы спрятаться от преследователей из племени Орла и найти временное убежище, мне стало ясно, что легенда является правдой и относится к происшествию с Траникосом и его людьми. Смерть охраняет сокровища Траникоса.

— Люди должны подняться наверх! — вскипел Стромбанни. — Мы заберемся на верх и уничтожим его.

— Не будь дураком! — пробурчал недовольный Зароно. — Неужели ты действительно думаешь, что ктото стащит его вниз, пока он со своей саблей охраняет лестницу? Но несмотря на это, мы пошлем людей наверх и они устроятся на каменном карнизе, чтобы получить возможность пронзить его стрелами, как только он осмелится высунуться изза укрытия. Мы еще не забрали драгоценности. У него, несомненно, есть план, как их забрать, хотя для их переноски потребуется не меньше тридцати человек. Если он может сделать это, то и мы сможем. Мы изогнем клинок одной из наших сабель так, что он сможет служить крюком, привяжем к нему веревку, забросим крюк за ножку стола и подтянем его к двери вместе с драгоценностями.

— Весьма неглупо, Зароно! — насмешливо подхватил Конан. — Именно это я и намеревался сделать. Но как вы вернетесь назад, на тропу. Стемнеет задолго до того, как вы достигнете берега, если даже вам удастся проложить путь сквозь лес. А я последую за вами и буду убивать вас в темноте, человек за человеком.

— Да, — пробурчал Стромбанни, — это не пустая угроза. Он может двигаться в темноте так же быстро и бесшумно, как и призрак в подземелье. Если он последует за нами через лес, немногие из нас доберутся до берега.

— Тогда мы прикончим его прямо здесь, — заскрежетал зубами Зароно. — Некоторые из нас будут обстреливать его, пока остальные будут карабкаться на скалу к его укрытию. Если он не будет убит стрелами, мы прирежем его мечами. Почему он смеется?

— Потому что смешно слышать, как мертвецы строят планы на будущее! — крикнул Конан заметно повеселевшим голосом.

— Не спускайте с него глаз! — мрачно сказал Зароно. Потом он крикнул людям, толпившимся внизу, приказывая подняться на уступ к нему и Стромбанни.

Моряки начали карабкаться вверх по каменной тропе, и один из них проревел свой вопрос, задрав кверху голову. Одновременно с этим раздалось жужжание, словно гудение шмеля, которое закончилось глухим ударом. Корсар, который пытался чтото произнести, замолк посреди слова. Он надсадно захрипел и кровь хлынула изо рта. Он упал на колени, и остальные грабители увидели древко стрелы, с дрожью выступавшее у него из спины.

Испуганный вопль вырвался из десятков глоток моряков.

— Что случилось? — проорал Стромбанни.

— Пикты! — закричал один из пиратов. Он поднял свой лук, натянул тетиву и выстрелил наугад. Снова рядом раздался глухой удар. Товарищ возле него застонал и упал с торчащей из горла стрелой.

В укрытие, вы, идиоты! — прогремел Зароно. Со своего высокого места он видел раскрашенные фигуры, скрывающиеся в кустарнике, перебегающие от дерева к дереву. Один из людей на тропе, умирая со стрелой в груди, скатился вниз. Остальные поспешно отбежали и, рассыпавшись, укрылись за обломками камней у подножья скалы.

Они оказались не оченьто искусными в поисках удобных укрытий и не привыкли к сражениям подобного рода. Стрелы со свистом рассекали воздух, вылетали изза кустарников, вспарывали стволы деревьев и разбивались о каменные обломки. Люди на карнизе поспешно бросались за камень, чтобы лежа переждать обстрел.

— Теперь мы на самом деле угодили в ловушку! — лицо Стромбанни побледнело. Он держался мужественно, когда под ногами была палуба, но это молчаливое нападение сильно подействовало ему на нервы.

— Конан сказал, что они боятся этой скалы, — припомнил Зароно. — Когда наступит темнота, наши люди смогут забраться сюда. Мы уже находимся на карнизе. Пикты не станут штурмовать его.

— Это так, — отозвался сверху Конан. — Они не полезут на скалу, чтобы добраться до вас. Они всего лишь окружат ее плотным кольцом и спокойно подождут, пока вы не умрете с голоду.

— Он прав, — беспомощно прошептал Зароно. — Что же нам делать?

— Заключить с ними военное перемирие, — предложил Стромбанни. — Если ктото сможет вывести нас отсюда и живыми, то только он. Позже мы все еще сможем перерезать ему горло, — затем он прокричал во весь голос:

— Слушайте, Конан, забудьте на время наши разногласия во мнениях. Ты попал в такое же неприятное положение, как и мы. Спускайся и помоги нам выбраться отсюда.

— Я сижу совсем не в той лодке, в которой сейчас оказались вы, — крикнул он им в ответ. — Мне нужно только подождать, пока стемнеет, потом я смогу спуститься по другой стороне скалы и исчезну в лесных дебрях. Проскользнуть сквозь оцепление пиктов мне не трудно. Потом я проберусь назад, к форту, и сообщу, что всех вас перебили дикари — и это будет чистая правда.

Стромбанни и Зароно с посеревшими лицами уставились друг на друга.

— Но я этого не сделаю! — проревел в утешение им Конан.

— Не потому, что я считаю вас, грязных собак, на чтото пригодных, а потому что не могу позволить, чтобы белые — даже если они мои заклятые враги — были убиты пиктами, как скотина.

Изза каменного гребня возникла голова киммерийца со спутанной гривой волос.

— Прислушайтесь повнимательнее. Там внизу, всего лишь маленький боевой отряд. Когда я смеялся некоторое время назад, я видел этих дьяволов, крадущихся сквозь кустарники.

Кроме того, если бы их было много, ни одного из ваших людей внизу уже не было бы в живых. Я думаю, что там всего лишь пара весьма подвижных и шустрых пеших бойцов, идущих впереди большого боевого отряда, который послал их, чтобы отрезать нам путь к побережью. Да, я уверен, что в нашу сторону движется многочисленный отряд.

Он посмотрел вдаль.

— Я думаю, что эти лесные дьяволы охраняют только западную часть скалы, а не восточную. Я спущусь там вниз и проберусь в лес, зайду им в тыл. А вы тем временем спускайтесь по тропе и вместе с вашими людьми укройтесь за обломками камней. Скажите им, что они должны держать луки и стрелы наготове и заранее вытащить мечи. Когда вы услышите мой крик, бегите к деревьям, растущим на западной стороне поляны.

— Как насчет сокровищ?

— К дьяволу сокровища! Мы можем считать себя счастливчиками, если нам удастся спасти свои шеи!

Черноволосая голова исчезла.

Оба капитана внимательно прислушивались к звукам, которые свидетельствовали о том, что Конан подполз к другой стороне базальтовой скалы, которая в этом месте была почти отвесной, и стал спускаться вниз, но потом они не услышали больше ни звука.

Внизу, в шелестящем листьями и ветвями лесу тоже было тихо. Ни одной стрелы больше не попадало в обломки камней. Но они знали, что черные глаза дикарей со смертельно опасным нетерпением наблюдают за ними.

Стромбанни и Зароно осторожно стали спускаться по вьющейся среди каменных завалов тропе. Боцман также присоединился к ним.

Они преодолели около половины тропы, когда смертоносные стрелы снова запели вокруг них. Боцман охнул и, дергаясь, сполз вниз по склону. Древко стрелы торчало у него из груди.

Все новые и новые стрелы, повизгивая, отскакивали от нагрудных панцирей капитанов, пока они спешно спускались по тропе. Оказавшись внизу, они торопливо бросились под защиту разбросанных тут и там каменных обломков.

— Не оставит ли Конан нас здесь одних, будь он проклят? — выругавшись, спросил Зароно.

— В этом отношении мы можем ему доверять, — заверил его Стромбанни. — У таких варваров, как он, существует свой собственный кодекс чести. Киммериец никогда не бросит на произвол судьбы человека своей расы, чтобы люди с другим цветом кожи убили его. Он наверняка поможет нам в схватке с пиктами, даже если он планирует собственноручно придушить нас с тобой. Эй!

— Эгегей! Ээй!

Леденящий кровь крик разорвал лесную тишину. Он доносился со стороны деревьев, растущих на западной оконечности лесной опушки, и одновременно чтото вылетело изза деревьев и покатилось, отскочив от земли и подскакивая на неровностях, по траве. Это была отрубленная голова с жутко разрисованным искаженным лицом.

— Сигнал Конана! — прогремел Стромбанни. Отчаявшиеся морские разбойники поднялись, как слитная волна прибоя, изза своих камней, служивших им укрытием, и устремились в лес.

Изза кустов полетели стрелы. Но их поспешных полет был не слишком точен.

Бездыханно упали только три человека.

Потом морские волки решительно проломились через подлесок и набросились на голые разрисованные фигуры, поднявшиеся перед ними из густой чащи кустарника.

Некоторое время вокруг все трещало, слышалось тяжелое дыхание схватившихся врукопашную, доносился лязг металла. Сабли и боевые топоры непрерывно сталкивались, мечи ударялись о боевые топоры. Сапоги безжалостно топтали голые тела, а потом босые воины, уцелевшие в быстротечной, но яростной резне, ударились в бегство в чащу леса. Они оставили на истоптанном мхе и окровавленной траве семь своих сородичей.

Глубоко в лесных зарослях были слышны характерные звуки схватки, но скоро они смолкли, и изза толстых стволов деревьев появился, Конан. Он потерял свою кожаную шляпу, его плащ был разорван, а с сабли капала кровь.

— Что теперь? — прокаркал, отхаркиваясь, Зароно. Он знал, что они одержали победу только потому, что неожиданное появление Конана в тылу пиктов, нагнало на дикарей столько страху, что это помешало им спокойно перебить пиратов и корсаров стрелами. Однако он тут же дико выругался, когда Конан нанес резкий удар милосердия одному из корсаров, корчившемуся на земле с раздробленной ногой.

— Мы не можем тащить его с собой, — пояснил Конан. — И ему будет хуже, если мы оставим его здесь, и пикты захватят его живы. Теперь в путь!

Он стал пробираться между деревьями, и они последовали за ним. Без него бы они бы часами блуждали по лесу, пытаясь выйти — без тропы они вообще не могли выбраться из дикого леса. Но киммериец безошибочно вел их, по хорошо освещенной дороге. Морские грабители взревели от облегчения, когда перед ними внезапно появилась тропа.

— Идиот! — Конан схватил пирата, который было бросился бежать, за плечо и отшвырнул его назад к толпе сотоварищей. — Ты не выдержишь долго этого бега, а мы находимся еще в нескольких милях от побережья и не должны переутомляться, потому, что последнюю часть пути нам придется бежать изо всех сил. Поэтому сохраняйте дыхание. А теперь идем!

Они направились по тропе равномерным шагом. Люди устремились вслед за ним, стараясь приспособиться к темпу его движения вперед.

Солнце коснулось волн Западного океана. Тина стояла у окна, из которого Белеза наблюдала накануне за бурей.

— Заход солнца превратил море в красную кровь, — пробормотала она. — Парус караки выглядит только как единственное белое пятно на красном водном фоне. На лес уже опускается ночь.

— А что происходит с моряками на берегу? — устало спросила Белеза. — Она с закрытыми глаза и опустилась на диван, положив руки на голову.

— Оба лагеря готовятся к ужину, — ответила Тина. — Они собирают плавник и разводят костры. Я слышу, как они перекликаются друг с другом. Что это?

Внезапное напряжение в голосе девочки заставило Белезу вскочить. Тина вцепилась в подлокотник, и личико ее побелело.

— Слушайте, моя леди! Вой вдали, словно воет одновременно несколько волков!

— Волков?! — Белеза вскочила. Ледяная рука сжала ее сердце. — Волки в это время года не охотятся стаями.

— О! Смотрите! — закричала девочка и поспешно указала на чтото. — Из леса бегут люди!

Белеза моментально оказалась у окна с широко раскрытыми глазами уставилась на крошечные суетливые фигурки, выскакивающие из леса.

— Морские разбойники! — воскликнула она. — С пустыми руками! Я вижу Зароно. Стромбанни.

— Где Конан? — прошептала Тина.

Белеза покачала головой.

— Послушайте! Послушайте! — закричала девочка и ухватилась за талию своей госпожи. — Пикты!

Теперь, все находящиеся в форте могли это слышать: поднимающийся, а затем затихающий вой нетерпеливого ожидания и дичайшей жажды крови доносился из глубины темного леса. Н подгонял задыхающихся людей, которые еще быстрее, шатаясь, запинаясь и подталкивая друг друга, торопливо бежали к форту.

— Быстрее! — хрипел Стромбанни, черты лица которого были искажены от усталости и изнурительного бега. — Они уже наступают нам на пятки. Мой корабль…

— Мы не успеем достичь его, он слишком далеко от берега! — прокряхтел Зароно. — Нам следует укрыться в форте! — задыхаясь, добавил он. — Люди на берегу уже видят нас.

Он начал беспорядочно размахивать руками, но пираты и корсары на берегу и так поняли значение странного воя, доносящегося из леса. Они бросились к оружию, побросали свои костры и котлы с пищей на произвол судьбы и побежали к воротам палисада.

Они уже проскочили в них, когда выбежавшие из леса обогнули южный угол форта и сразу же после этого вбежали в ворота.

Отчаявшиеся беглецы выглядели полумертвыми от усталости и напряжения. Ворота позади них поспешно закрылись. Отдохнувшие на берегу люди поднялись на бруствер, чтобы примкнуть к солдатам графа.

Белеза, незамедлительно выбежала из главного дома, остановила Зароно.

— Где Конан?

Корсар указал пальцем на темный лес. Его грудь тяжело вздымалась и опадала. Пот ручьями стекал по его изможденному лицу.

— Их шпионы наступали нам на пятки, прежде чем нам удалось достичь берега. Конан остановился, чтобы задержать их, убить парочку и дать нам возможность добраться до крепости. Отвернувшись от девушки, он поспешно рванулся к палисаду, чтобы занять место на бруствере, куда уже вскарабкался Стромбанни. Валенсо тоже находился там, за кутавшись в плащ, настороженный и молчаливый. Его лицо превратилось в застывшую угрюмую маску.

— Смотрите! — проревел возбужденно один из пиратов, перекрывая оглушающий рев пока еще невидимой орды дикарей.

Из темнеющего леса выбежал человек и помчался прямо к воротам затаившейся крепости.

— Конан! — поволчьи оскорбился Зароно. Его глаза сверкнули ненавистью. — Теперь мы в безопасности. мы знаем, где лежат сокровища. Теперь я не вижу особых сдерживающих моментов. Почему бы нам сейчас не пристрелить этого варвара?

— Нет! — решительно возразил Стромбанни и схватил его за руку. — Нам еще понадобится его сабля. Смотри!

Позади мчавшегося громадными прыжками киммерийца из леса с ревом высыпала дикая орда — сотни и сотни обнаженных пиктов, орущих и воинственно размахивающих оружием. Их стрелы непрерывно жужжали вокруг, бегущего. Парой огромных прыжков он достиг восточной стороны палисада, схватился за острие двух толстых кольев, пружинисто подпрыгнул и перемахнул через частокол, сжимая в зубах саблю, которую успел пристроить, прежде чем перепрыгнуть через деревянную стену. Звенящая стрела с дрожью вонзилась в дерево как раз в то место, где он только что находился.

Его плаща на нем уже не было, его белая рубашка была изорвана н запачкана кровью.

— Остановите их! — проревел он, спустившись с бруствера, где беспокойно топтались пираты, корсары и солдаты. — Если они, подобно мне, перепрыгнут палисад, считайте, что с нами покончено.

Опомнившиеся пираты, корсары и солдаты тотчас же повиновались, и град стрел ударил в приближающуюся ревущую толпу.

Конан увидел Белезу, в тонкую руку которой вцепилась Тина, и ругательство его было очень причудливым и живописным.

— Марш в дом! — нетерпящим возражений голосом рявкнул он. — Их стрелы дождем сыплются через палисад. Ну, что я сказал! — Черное древко вонзилось в землю прямо под ногами Белезы, подрагивая, как змея, готовая ринуться в атаку. Конан схватил арбалет вложил в него болт.

— Эй, вы, несите сюда факелы! И пошевеливайтесь! — проревел он, перекрывая шум развернувшегося сражения. — В темноте мы не сможем драться с ними!

Солнце уходило за горизонт в мрачной багряности песчаного берега и темнеющего леса. Снаружи, в бухте, люди на борту караки подняли якоря, и, «Красная рука» со все увеличивающейся скоростью поплыла к кровавокрасному горизонту.

7. Лесные дикари

Темная ночь окутала побережье. Но факелы слабым дрожащим светом освещали сумасшедшую, словно из потустороннего мира, сцену. Раскрашенные, обнаженные дикари устремились вперед, как волна прибоя, накатились на палисад. Их белые зубы и сверкающие жаждой смерти глаза блестели в свете факелов. Перья птицы Носорога были воткнуты в их взлохмаченные черные гривы; здесь были также перья кормарака, мелькали перья морского орла. Двое воинов, наиболее дикой наружности, вплели в свои спутанные волосы зубы акулы. Прибрежные племена прибыли сюда со всех сторон, чтобы очистить берег от вторгнувшихся в их владения белокожих людей.

Монолитными рядами, действуя плечо к плечу, бросались они на палисад, осыпая его градом стрел, и не обращая внимания на ответные стрелы и арбалетные болты, которые сразили уже многих из нападающих. Иногда дикари подбирались так близко, что могли бить боевыми топорами в тяжелые ворота, а их остроконечные копья могли проникать внутрь крепости через бойницы. Штурм был бешеным. Однако каждый раз взбесившийся людской поток, орущий и размахивающий оружием, откатывался назад, оставляя позади множество трупов и раненых, корчившихся от боли. В подобном виде борьбы у морских волков был приобретен огромный опыт, и они весьма искусно отбивали атаку за атакой, действуя слаженно и умело. Их стрелы и арбалетные болты пробивали самые настоящие бреши в сплоченной орде нападающих, а их сабли сбивали с палисада беснующихся пиктов, которым удавалось забраться на частокол. Однако дикари не унимались, и снова, и снова бросались на штурм форта.

— Они как бешеные собаки! — пропыхтел Зароно, отсекая хватающиеся за обагренные острия кольев палисада темные руки, не обращая совершенно никакого внимания на раскрашенные останки, которые с оскаленными зубами смотрели на него снизу вверх.

— Если нам удастся удержать крепость до утра, они потеряют мужество и желание к атакам, — пробурчал Конан и с точностью опытного бойца одним ударом сабли снес раскрашенную голову, возникшую над частоколом. — Ага, они уже отступают!

Волна дикарей беспорядочно откатилась назад. Люди на бруствере смахнули пот со своих лиц, подсчитали погибших и обтерли залитые кровью рукоятки своих сабель и мечей. Как опьяненные жаждой крови волки, которые вынуждены отказаться от намеченной жертвы, пикты отпрянули за пределы освещенного пространства. У палисада остались только трупы.

— Они ушли? — Стромбанни убрал с лица мокрые от пота волосы. Сабля в его крепко сжатой руке была иззубрена, а рука забрызгана кровью.

— Они все еще находятся поблизости, — Конан кивком головы указал в ночную тьму. Он мог разглядеть, как там чтото изредка передвигалось, кроме того, в том направлении время от времени в слабых отблесках пламени факелов блестели чьито глаза и вспыхивали матовые блики, отбрасываемые медным оружием.

— Все же они на некоторое время отступили и укрылись во мраке. Установите на бруствере охрану и позаботьтесь о том, чтобы другие люди тем временем поели и попили. Полночь уже минула. Ночь повернула к утру. Мы безостановочно сражались целых четыре часа. Эй, Валенсо, как дела там у вас?

Граф, в помятом, забрызганном кровью шлеме и нагрудных латах, побитых ударами боевых палиц, угрюмо подошел к Конану и обоим капитанам. Он чтото неразборчиво пробурчал в ответ. В это мгновение из сгустившейся вокруг форта темноты внезапно прозвучал голос, громкий и ясный, эхом отдавшийся во всем форте.

— Граф Валенсо! Из Корзетты! Вы слышите меня? — в звучащем из тьмы голосе присутствовал несомненный стигийский акцент.

Конан услышал, как граф протяжно застонал, словно от смертельного удара. Валенсо, словно потеряв равновесие, зашатался и схватился за грубо обтесанные колья палисада, чтобы удержаться на ослабевших ногах. Его лицо, освещенное огнями факелов, приобрело пепельносерый цвет. Голос незнакомца тем временем продолжал:

— Это я, ТотАмон из Ринга! Неужели вы думаете, граф, что сумеете ускользнуть от меня? Слишком поздно. Время пришло. Ваши хитроумные планы больше не понадобятся вам, потому что сегодня ночью, именно сегодня, я пошлю к вам курьера — демона, охраняющего сокровища Траникоса! Приготовьтесь! Я освобожу его из пещеры, где он был заключен, и возьму к себе на службу. Он позаботится о том, чтобы ваша неотвратимая судьба наконецто настигла вас, и чтобы вы многократно получили то, что заслужили: мучительную медленную и бесчестную смерть. Хотелось бы мне посмотреть, как вы ускользнете от неизбежного.

Его слова, несущиеся из мрака, завершил мелодичный смех. Валенсо издал громкий крик, соскочил с бруствера и бросился к главному дому, не обращая внимания на окружающих его людей.

Когда в бою наступила тишина, Тина проскользнула к окну, от которого во время атаки она отошла, боясь, что случайная стрела может попасть в нее. Она молча смотрела, как люди собрались вокруг костра.

Белеза читала письмо, которое служанка принесла к дверям ее комнаты.

«Граф Валенсо своей племяннице!

Приветствую тебя. Мой неизбежный конец близок. И с этой неотвратимостью я примирился; ты должна знать, что это далось мне нелегко, и мне было ясно, что я использовал тебя таким образом, какой несовместим с честью графа из Корзетты. Я сделал это только потому, что вынужденные обстоятельства не позволили мне сделать выбор. Хотя теперь, несомненно, слишком поздно обвинять себя за содеянное, я прошу тебя не судить меня жестоко и, если ты пронесешь это через сердце, и тебе удастся пережить эту жуткую ночь ужаса, случайно или нет, молись Митре за грешную душу брата твоего отца. А теперь я прошу тебя, советую тебе, оставаться подальше от банкетного зала, чтобы тебя не коснулось то, что для меня неотвратимо.

Будь здорова».

Нежная рука девушки, сжимавшая письмо, дрожала. Хотя она никогда не чувствовала симпатии к своему дяде, она увидела в содержании письма, в выраженных в нем чувствах и печали человеческий порыв — может быть, самый человеческий из всех его порывов.

Тина у окна сказала:

— На бруствере должно быть больше охраны. Предположим, что Черный человек вернется.

Белеза подошла к ней и тоже выглянув наружу, в ночь, вздрогнула.

— Я боюсь, — испуганно прошептала Тина. — Я надеюсь, что Зароно и Стромбанни будут убиты.

— А Конан тоже? — удивленно спросила ее Белеза.

— Конан не причинит нам никакого вреда, — убежденно отозвалась на реплику хозяйки девочка. — Он живет по своему варварскому кодексу чести, а оба других — бесчестны.

— Ты слишком умна для своих лет, Тина, — проговорила Белеза с беспокойством, которым всякий раз наполняла ее мысли эта таинственная и проницательная маленькая девочка.

— Смотри! — Тина замерла. — Охранник у южной стены палисада исчез. Я только что видела его на бруствере, а теперь его больше нет!

Из открытого окна были видны острые колья частокола, поднимающиеся над крытыми крышами хижин, которые простирались во все стороны и создавали причудливую картину в ночной тишине.

Нечто вроде открытого коридора около двенадцати футов шириной образовалось между стеной палисада и задними стенами деревянных домиков, которые протянулись сплошным рядом. В этих неказистых домиках жили семьи слуг.

— Куда же мог деваться охранник? — прошептала Тина.

Белеза посмотрела на ближайший конец домиков, находящихся недалеко от главного дома. Она могла поклясться, что позади убогих хижин проскользнула призрачная фигура и, подобно привидению, исчезла в двери.

Был ли это пропавший охранник? Почему этот человек, неизвестно где находившийся, покинул свой пост, и почему он пробрался в дом украдкой? Если только это был он? Нет, она не верила, что это мог быть охранник, которого она знала. Неописуемый страх холодом сковал ее сердце.

— Где граф, Тина? — спросила она.

— В банкетном зале, моя леди. Он сидит там один за столом, закутавшись в плащ, пьет вино, и лицо у него белое, как у мертвеца.

— Иди и расскажи ему о том, что мы видели. Я буду наблюдать из окна, чтобы пикты незаметно не перелезли через палисад.

Тина немедленно выбежала из комнаты. Внезапно Белеза вспомнила о предупреждении в письме графа держаться подальше от банкетного зала. Ее снова охватило тревожное беспокойство. Она подошла к полуоткрытой двери и услышала легкие шаги девочки, идущей по коридору, а потом раздался размеренный негромкий шелест шагов, означавший, что Тина стала спускаться по лестнице. Девушка потянулась к ручке двери, чтобы распахнуть ее.

Но прежде чем она достигла своей цели и шире приоткрыла дверь, чтобы позвать девочку назад, она услышала пронзительный крик ужаса, от которого ее измученное сердце чуть не выскочило из груди от страха.

Она тут же перескочила через порог, толчком отбросив дверь, которая, распахнувшись, глухо стукнула о деревянную стену коридора, и стремительно рванулась по проходу, почти не соображая, что делает и зачем это делает.

Посреди лестницы она в ужасе остановилась, словно окаменев. Все вокруг нее закружилось в сумасшедшем, непрекращающемся круговороте.

Она не закричала, как кричала Тина. Все вокруг колыхалось. Она не была способна ни пошевелиться, ни издать какойлибо членораздельный звук. Невероятный страх вцепился в ее растревоженные, обнаженные нервы. Она увидела девочку и подсознательно почувствовала, как ее онемевшие руки отчаянно вцепились в хрупкое тельце Тины. Но это была единственная реальность в окружающем ее мире, в этом непредставимом ужасе.

Обеспокоенный Стромбанни, нервно топчась на дворе, только покачал головой в ответ на вопрос Конана.

— Нет, ничего не слышал.

— А я слышал! — животные инстинкты киммерийца пробудились в нем. — Это донеслось с южной стороны изза хижин.

Он выдернул из ножен саблю и направился к палисаду. Со двора не было видно южной стены и находящихся там охранников. К тому же ночь затрудняла восприятие. Воодушевленный примером Конана, Стромбанни отправился вслед за ним.

В начале прохода между убогими хижинами и довольно плотной стеной палисада он увидел остановившегося Конана. Проход этот был скудно освещен двумя догорающими факелами, помещенными на противоположных концах этого коридора. И примерно в центре прохода на утоптанной земле лежала скорчившаяся фигура.

— Бракус — выругался Стромбанни. Он обеспокоенно подбежал к нему и опустился на колени. — О, Митра! Его горло раскромсано от уха до уха!

Конан внимательно осмотрелся. Кроме него, Стромбанни, склонившегося над трупом, и мертвеца в проходе больше никого не было.

Он шагнул к бойнице и посмотрел сквозь нее. В кругу пляшущего света, отбрасываемого факелами, ничего не двигалось.

— Кто мог сделать это? — спросил он скорее себя, чем Стромбанни.

— Зароно! — зашипел с ненавистью и тут же вскочил на ноги Стромбанни.

— Он послал своих собак, чтобы те убили моего человека. Он явно жаждет уничтожить меня! Дьявол! У меня остались враги внутри палисада!

— Подожди! — Конан решительно схватил Стромбанни, рванувшегося вперед, за руку, чтобы удержать его. — Я не думаю, что Зароно…

Однако возбужденный пират умудрился вырваться. Грязно выругавшись, он побежал по проходу.

Конан последовал за ним. Стромбанни помчался прямо к костру, в тепле которого нашел приют его соперник. Зароно сидел у пламени и пил из кружки пиво.

Его изумление было неподдельным, когда кружка, выбитая сильным ударом, расплескивая жидкость, полетела в сторону, а ее содержимое, пенясь, побежало по нагрудному панцирю, а его самого сграбастали безжалостные руки. Костер зашипел. Корсар с искаженным лицом уставился на капитана пиратов.

— Ты… Ты, проклятая собака! Убийца! — бешено заорал Стромбанни. — Ты убиваешь моих людей, нанося им удары в спину, хотя эти спины защищают и твою поганую шкуру, как и мою!

Конан подбежал к ним. По всему двору люди перестали есть и пить, стали медленно приподниматься со своих мест, многие уже пристально наблюдали за развернувшейся драмой.

— Что ты хочешь этим сказать? — отплевываясь, спросил Зароно.

— Что ты послал своих людей убивать моих товарищей, находящихся на посту, — проревел свихнувшийся бараханец.

— Ты лжешь! — ненависть корсара вдруг вспыхнула всепоглощающим неистребимым пламенем.

С криком необузданной ярости Стромбанни выхватил свою саблю и изо всей силы обрушил ее на голову корсара. Зароно успел отразить удар, и голубоватые искры каскадом хлынули изпод клинка.

Он устремился вперед, выхватывая из ножен кинжал в дополнение к мечу.

В следующее мгновение они, словно берсеркеры, бросились друг на друга и сцепились в ожесточенной схватке. Клинки звенели и яростно сверкали в свете костра. Их люди слепо и моментально отреагировали на вспыхнувшую дуэль.

Раздался громоподобный рев, когда пираты и корсары бешено ринулись друг на друга. Остальные охранники, которые еще мгновение назад топтались на брустверах, вглядываясь в ночную темноту, покинули свои посты и с обнаженными саблями спрыгнули вниз, во двор. Сейчас же на крепостном дворе возникла ужаснейшая неразбериха суматошного боя.

Некоторые из солдат и слуг графа также оказались втянутыми в рукопашную схватку разгоревшегося сражения, а солдаты у ворот возбужденно повернулись в сторону дерущихся. Они пораженно уставились на кровавую резню и совершенно забыли о затаившемся снаружи враге.

Все произошло так быстро и неожиданно — давно тлеющая ненависть вылилась во внезапное кровопролитие, — что люди безжалостно сражались друг с другом уже по всему двору, прежде чем Конан успел добраться до обезумевших капитанов. Казалось, ничто не остановит безумную бойню.

Не обращая внимания на мелькающие мечи двух соперников, киммериец с такой порывистостью оттолкнул их друг от друга, что они отступили назад, а Зароно даже вытянулся во весь рост на взбуровленной земле.

— Вы — проклятые идиоты! Вы хотите поставить на карту жизни всех нас?

Стромбанни закипел от ярости, а Зароно заорал во весь голос, призывая на помощь своих людей.

Один из корсаров подбежал к Конану и ударил его сзади. Меч не достиг цели. Киммериец полуобернулся, схватил руку нападающего и, вывернув, понял ее вверх вместо с мечом!

— Смотрите же, вы, идиоты! — проревел он и зло указал на чтото саблей.

Чтото в его яростно звучащем голосе привлекло внимание этого обезумевшего от крови сброда. Люди остановились посреди удара или укола, замерли и вытянули шеи, чтобы посмотреть. Конан указывал на одного из немногих солдат, оставшихся на бруствере. Его поведение было странным. Человек зашатался, нелепо взмахнул руками, попытался чтото крикнуть, а потом безвольно упал вниз головой.

И тут все увидели черное древко стрелы, выступающей у него из спины.

Все испуганно взревели. 3а этим паническим ревом последовали дикие крики, заставившие застыть кровь в жилах. Затем воздух сотрясли сильные удары в ворота. Пылающие стрелы взвились над палисадом и обрушились на крыши хижин, вонзаясь в деревянные перекрытия и разбрызгивая шипящие искры.

Тонкий дымок заструился вверх. А за домиками, вдоль задних стен замелькали пригнувшиеся темные фигуры.

— Пикты в форте! — заревел Конан.

Разразился ад. Дрожащие отблески костров и тусклый огонь факелов создавал тревожную атмосферу, усугубившуюся неожиданными событиями. Моряки перестали сражаться друг с другом. Некоторые повернулись к дикарям, другие поспешно вскакивали на покинутый совсем недавно бруствер. Пикты все это время быстро выбегали изза хижин во внутренний двор; их боевые топоры уже звенели о сабли моряков и мечи солдат.

Зароно пытался изо всех сил подняться на ноги, когда один из раскрашенных дикарей устремился к нему и раздробил ему голову топором.

Конан и столпившаяся за его широкой спиной группа моряков сражались с пиктами, пролезшими в форт.

Стромбанни с большей частью своих людей успел подняться на бруствер к частоколу и с хеканьем сбивал темные фигуры, непрерывно лезущие на палисад.

Пикты, перебравшиеся через деревянную стену незамеченными, нападали со всех сторон. Почти все без исключения солдаты Валенсо торопливо собрались у ворот и пытались обороняться от ревущей толпы дикарей, которые яростно и целеустремленно били в ворота огромным стволом дерева.

Все большее число пиктов перебиралось через незащищенную южную часть палисада и быстро пробегало по свободному проходу за хижинами. Стромбанни и его головорезы были оттеснены от северной и западной сторон палисада и тотчас же во двор хлынула через частокол вопящая толпа голых дикарей, которая мгновенно затопила все окружающее пространство.

Они, как оголодавшие волки, рвались вперед, валили защитников на землю, рубили, кололи, резали их. Бой шел в непрекращающемся водовороте раскрашенных тел, разметавших разрозненные силы обороняющихся в разные стороны. Пикты, солдаты, моряки лежали по всему двору, и ноги дерущихся и не обращающих ни на что внимание сражающихся, топтали их.

К шуму яростного боя, подобному гулу, примешались крики женщин и детей, умирающих под безжалостными ударами боевых топоров. Солдаты, услышавшие эти отчаянные крики, покинули свои посты у ворот, и в следующее мгновение новая волна пиктов бешено хлынула в форт через выбитые створы. Над некоторыми хижинами с треском взметнулись языки пламени.

— К главному дому! — проревел Конан, перекрикивая, или пытаясь сделать это, грохот сражения.

Дюжина людей сомкнулась вокруг него, когда он начал решительно пробивать себе дорогу сквозь толпу вопящих дикарей.

Стромбанни очутился возле него, и его сабля казалась вращающимся крылом ветряной мельницы.

— Мы не сможем удержать главный дом, — задыхаясь, выкрикнул он.

— Почему не сможем? — Конан был слишком занят сражением и бросил на него только быстрый взгляд.

— Потому что… ооо! — остро отточенный нож одного из дикарей глубоко вонзился в спину пирата. — Дьявол тебя заберет, лесная собака! — Стромбанни, дернувшись, повернулся и размозжил череп пикта, затем зашатался и рухнул на колени. Кровь хлынула изо рта.

— …потому что его сожгут! — прохрипел он и судорожно вытянулся на земле.

Конан быстро осмотрелся. Все люди, еще недавно окружавшие его, валялись на земле. Пикт, прощавшийся с жизнью, был последним, кто еще преграждал ему путь. Вокруг него кипел жаркий бой, но сам он в это мгновение стоял совершенно один. Ночной кошмар продолжался в сверкании мечей, сабель, топоров н в свисте стрел.

Он находился недалеко от южной стены. Парой прыжков он мог запросто достигнуть палисада, перелезть через него и незамеченным исчезнуть в ночи. Но тут он вспомнил о беспомощных девушке и ребенке, оставшихся в главном доме, из которого валил густой дым.

Один из вождей с пышно украшенной перьями головой пробился от ворот к нему, резко занес боевой топор для удара, а за ним устремились другие дикари. Однако не успел вождь остановиться, как взлетевшая в полумраке сабля парировала мощный удар топора и с хрустом размозжила череп предводителя. Мгновение спустя Конан уже проскочил через дверь, быстро захлопнул ее и тут же запер. Он больше не обращал внимания на сильные удары топоров, от которых дверь вздрагивала и отлетали куски выщербленного дерева, ни на дикие крики преследователей, коекто из которых разочарованно колотил в дверь чем попадется.

Коридор и прихожая были заполнены густыми клубами дыма. Дым вытекал из банкетного зала. Едкая пелена обжигала глаза, однако Конан, не задерживаясь, пробирался вперед. Гдето неподалеку истерически всхлипывала женщина.

Конан выскочил из плотного облака дыма и остановился.

Изза дымной пелены в зале было темно. По стенам и потолку метались призрачные тени. Серебряный светильник валялся на полу, свечи были потушены.

Единственное освещение рождалось раскаленными углями в камине. И в отблесках багряного пламени Конан увидел человека, свободно болтавшегося на конце веревки. Веревка с визгом качнулась, поворачивая висельника. Лицо мертвеца развернулось к киммерийцу. Оно было искажено до неузнаваемости, однако он знал, что это — граф, повесившийся на балке в собственном доме.

Но в зале был еще ктото. Конан разглядел ЭТО сквозь серое облако дыма: ужасная черная фигура, подрагивая, поднималась над пламенем. Различимые очертания шевелящегося силуэта были почти человеческими, однако тени не было.

— Кром! — выругался Конан, которому тотчас же стало совершенно ясно, что он видит перед собой создание, которое невозможно сразить ни одним мечом на свете. Он мгновенно спружинил назад и огляделся. Он увидел у подножия лестницы Белезу и крепко вцепившуюся в нее Тину.

Черное чудовище вспучилось, затем выпрямилось и растопырило огромные руки. Размытое лицо пристально вперилось в киммерийца, пронзая клубящийся дым.

Оно было демоническим и ужасно извращенным. Конан увидел близко растущие друг к другу рога, зияющую бездонностью пасть, стоящие торчком остроконечные уши. Чудовище неумолимо надвигалось. И вместе с обострившимся отчаянием в Конане проснулись старые воспоминания.

Возле ног пригнувшегося киммерийца лежал опрокинутый светильник, бывшая гордость дворца в Корзетте — пятьдесят фунтов массивного серебра, искусно украшенного изображениями богов и героев. Конан схватил его и занес над головой.

— Серебро и огонь! — крикнул он громовым голосом и резко швырнул светильник, единым порывом выплеснув всю силу своих мускулов. Светильник с грохотом ударился о чудовищную черную грудь.

Даже демон не мог выдержать мощный удар тяжелого снаряда, выброшенного сверхчеловеческой силой киммерийца. Светильник сбил демона с ног, и тот опрокинулся в горящий камин, который мгновенно превратился в бушующую огненную пасть. Ужасный рев потряс зал, рев адского существа, погибающего на земле. Разнесенные в клочья гобелены и другие украшения стен были сорваны. Кладкаоправа каменного камина разлетелась на куски, тяжелые камни полетели из дымохода и погребли под собой черное тело.

Новая волна рева и грохота сотрясла дом. Горящие балки полетели с потолка, и пламя жадно набросилось на кучу обломков.

Языки пламени теперь уже лизали лестницу, когда Конан достиг ее. Он одной рукой подхватил потерявшую сознание девочку, а другой поставил Белезу на ноги. Сквозь жуткий треск пламени угрожающе доносился стук боевых топоров и грохот сокрушаемой двери.

Конан осмотрелся. Он обнаружил еще одну дверь напротив лестницы и побежал к ней, крепко зажав Тину под мышкой и волоча за собой безвольную Белезу, которая, казалось, совершенно оцепенела и ничего не воспринимала. Достигнув комнаты, находящейся за дверью, он услышал оглушительный треск, показавший, что перекрытия в зале не выдержали и потолок обвалился. Облака клубящегося едкого дыма грозили задушить его, но Конан уже видел распахнутую дверь, ведущую наружу. Протащив через новый порог своих беспомощных подзащитных, он увидел, что петли очередной двери сорваны, а засовы и замки разбиты вдребезги.

— …этот дьявол проник в дом через эту дверь! — истерически всхлипывала Белеза. — Я… я… видела его… но… я не знаю…

Они торопливо преодолели дюжину футов от ряда хижин в направлении южной стены, пробежали по охваченному огнем двору. От толпы дерущихся отделился один из пиктов и бросился им навстречу с поднятым вверх топором. Его глаза убийственно сверкали в алых всполохах пламени.

Конан резко отодвинул Белезу в сторону и, полуразвернувшись, убрал Тину изпод удара топора, одновременно вонзив окровавленную саблю в грудь нападающего. Затем, схватив Белезу другой рукой, он стремительно побежал дальше к южной части палисада.

Завихряющиеся облака дыма скрывали многих сражающихся, но, несмотря на это, беглецы были замечены. Голые воины черные, суетящиеся фигуры на фоне пылающих домов, со всех сторон устремились к ним, подняв боевые топоры над орущими головами. Они были еще в дюжине футов от них, когда Конан нырнул в проход между хижинами. Все новые и новые беснующиеся дикари спешили к другому концу прохода, чтобы отрезать беглецам путь к отступлению.

Конан на мгновение остановился, изо всей силы забросил на бруствер сначала Белезу, а потом Тину, а затем вскочил туда сам. Не задерживаясь, он тотчас же поднял Белезу над палисадом и уронил ее на песок снаружи. Тина последовала за девушкой. Один из боевых топоров вонзился в обугленное бревно около его плеча, однако Конан уже перепрыгнул через частокол и успел подобрать своих подзащитных. Когда пикты наконец достигли

8. Боец из Аквилонии

Новое утро нежно тронуло воду дуновением легкого бриза. Далеко в сверкающем море из тумана поднималось белое пятно паруса, который, казалось, повис между небом и голубой гладью моря. На поросшем кустарником мысе Конан держал разорванный плащ над костром из сырого дерева, который тлел, а не горел. Когда он убирал плащ в сторону, вверх поднимались маленькие облака дыма.

Белеза, обняв Тину, сидела недалеко от киммерийца.

— Вы полагаете, что они могут заметить и понять значение этих дымовых сигналов? — спросила она.

— Это, конечно, они могут сделать, — неуклюже заверил ее Конан. — Они всю ночь крейсировали недалеко от берега в надежде обнаружить оставшихся в живых. На корабле их только около полдюжины, и никто из них в достаточной мере не разбирается в навигации, чтобы вернуться к Бараханским Островам. Они поймут мой сигнал — это известный морякам код. Они будут счастливы, если я приму на себя командование осиротевшим кораблем, потому что так получилось и я оказался единственным капитаном, которому удалось выжить.

— Но, предположим, что пикты тоже заметили дымовой сигнал? — возразила Белеза и содрогнулась. Она оглянулась назад, туда, где в нескольких милях на север все еще поднимался черный дым и копоть.

— Это невозможно. После того, как я укрыл вас в лесу, я прокрался обратно в форт и увидел, как они выкатывают из подвалов бочки с вином. Большинство из дикарей наверняка упилось до невменяемости. С сотней человек я мог бы уничтожить сейчас весь их род… Кром и Митра! — внезапно проревел он. — Это не «КРАСНАЯ РУКА», а военная галера. Какая цивилизованная страна направила в эту глушь корабль своего флота? Возможно, это ктото, кто хочет свести счеты с твоим дядей. В таком случае, мы, конечно же, должны заклинать его дух.

Он снова взглянул на море и постарался разглядеть сквозь пелену тумана более определенные детали очертаний плывущего корабля. Галера приближалась носом вперед, так что видна была только позолоченная фигура на носу, а также маленький парус, надуваемый прибрежным бризом, и с всплеском двигающиеся весла.

— Ну, — произнес Конан, — по крайней мере, они приплыли сюда, чтобы забрать нас к себе на борт. Нас ожидает слишком долгая прогулка до Зингары. Пока мы не узнаем совершенно точно, кто они такие, и какие у них намерения, я прошу вас не упоминать о том, кто я. Пока они пристают к нашему берегу, я придумаю подходящую достоверную версию.

Конан вновь вернулся к костру и передал Белезе почти негодный для носки плащ. Потом он гибко потянулся, словно дикая кошка.

Девушка и Тина были восхищены и сильно удивились. Его равнодушие и спокойствие были не наигранными. Ночь огня и хлещущей крови, а затем — непрерывное бегство через мрачный и пугающий лес, казалось, ни чем не повредили ему, не нарушили его обычной невозмутимости. Он был так беспечен, что складывалось впечатление, что он всю ночь веселился и праздновал какоето приятное событие.

Пара легких ран была тщательно перевязана полосками ткани от одежды Белезы, потому что он бежал из форта, не потрудившись чтонибудь с собой прихватить.

Белеза больше не боялась потягивающегося гиганта. Напротив, в его присутствии она чувствовала себя увереннее, чем когдалибо. Он не выглядел настолько цивилизованным, как капитаны морских грабителей, однако он руководствовался определенным кодексом благородства и чести и ни в коем случае не был таким бесчестным и коварным, как они. Конан жил по естественным, неписанным законам своего народа, который был варварским и кровавым, однако сам он никогда не нарушал кажущийся другим странным кодекс чести.

— Вы полагаете, что он мертв? — спросила Белеза.

Конан знал, что она имеет в виду.

— Я уже думал об этом, — ответил он. — Серебро и огонь смертельны для злых духов — а он получил более чем достаточную порцию и того, и другого.

— А как насчет его хозяина?

— ТотАмона? Он, вероятно, уже вернулся в какуюнибудь подземную обитель в Стигии или на пути к ней. Этот колдун — довольно своеобразное и своенравное отродье.

Больше из них никто не коснулся затронутой темы. Белеза содрогнулась еще раз, представив себе мысленно, как черная фигура проникла в банкетный зал, чтобы совершить ужасающую месть.

Корабль тем временем подплыл ближе, но прошло еще некоторое время прежде, чем судно смогло спустить и направить к берегу шлюпку. Белеза вопросительно взглянула на Конана.

— В главном доме крепости вы упоминали, что были в Аквилонии генералом, но потом вынуждены были бежать оттуда. Можно попросить вас побольше рассказать об этом?

Конан усмехнулся.

— Я не должен был доверять этому вероломному Нумедидесу. Он сделал меня генералом, потому что я сумел одержать пару небольших побед над пиктами. А потом, когда я уничтожил впятеро больше пиктов в бою при Велитриуме, чем потерял своих людей, и разбил союз, который отдельные племена заключили между собой, меня пригласили в Тарантию, чтобы принять при дворе и отпраздновать победу. Приглашение польстило моему тщеславию. Любой человек честолюбив. Я сидел рядом с самим королем, а прекрасные девушки в это время осыпали меня потрясающе очаровательными розами. Но потом этот сукин сын во время банкета подсыпал мне в вино снотворное. Когда я проснулся, то обнаружил, что прикован к каменной стене в железной башне, и мне угрожает казнь.

— Да?! Но почему?

Конан пожал плечами.

— Как я мог знать, что взбредет в паршивую башку тупоумного короля. Может быть, какойто другой генерал в Аквилонии, которому не понравилось, что некий чужеземный варвар получил священное звание генерала, натравил Нумедидеса против меня. Или, возможно, его внезапная неприязнь была вызвана моим невзначай высказанным замечанием о его странной, непоследовательной политике, и о том, что он приказал по всей Тарантии установить золотые статуи вместо того, чтобы использовать золото, которое пошло на статуи, для защиты границ своей страны. А он в ответ почувствовал себя оскорбленным.

Он на секунду задумался и продолжил:

— Философ Алкимедес незадолго до того, как я выпил подсунутое вино со снотворным, сообщил мне, что он намеревается написать книгу о необдуманности как об основе управления государством. Он хотел привести в качестве примера Нумедидеса. К сожалению, я был слишком пьян, чтобы понять, что он хочет сказать. К счастью у меня были друзья, которые позаботились о том, чтобы я смог убежать из железной башни и заранее в условленном месте приготовили для меня острый меч и свежую лошадь. Я отправился назад, в Боссонию, намереваясь вместе со своими отрядами поднять восстание. Однако, когда я добрался до места, я узнал, что все преданные мне боссонцы были отправлены в другую провинцию, а в их городе разместилась бригада идиотов из Турана. У этих придурков были коровьи глаза. Большинство из них никогда в жизни ничего не слышали обо мне. Они хотели арестовать меня, и мне, откровенно говоря, ничего не оставалось, как только пробивать себе путь к свободе силой. Стрелы свистели вокруг меня, когда я проплывал реку Грома — и вот я здесь.

Он наморщил лоб, рассматривая приближающийся корабль.

— О, великий Кром! Я готов поклясться, что, судя по штандарту, развевающемуся на фокмачте, это отряд из Поинтана. Но это же невозможно! Идем!

Он повел и девушку, и ребенка вниз, к прибрежной полосе, омываемой вспененными волнами. Оттуда были слышны команды рулевого. Галера не выслала шлюпки, как им показалось, а сама ткнулась в мягкий песок. Когда люди спустились с носа судна на твердую землю, Конан проревел:

— Просперо! Троцеро! Что, во имя всего святого, если оно еще существует на этой проклятой земле, вы здесь делаете…

— Конан!? — завопили они, бросились к нему с недоуменным дружелюбием и начали дружески хлопать его по широкой спине и весело пожимать ему руки. Они загомонили все одновременно, перемежая свою речь радостными проклятиями, но Белеза не поняла бы их, даже если бы они говорили по отдельности и не столь суматошно, потому что они использовали аквилонский язык.

Тот, которого Конан назвал Троцеро, должно быть, был графом Понтии. Перед взором девушки стоял широкоплечий, узкобедрый мужчина, который несмотря на серебряные нити в его волосах, двигался грациозно, словно леопард.

— Что вы здесь делаете? — спросил Конан.

— Мы прибыли, чтобы забрать тебя, — ответил торжественно Просперо, стройный молодой человек в замшевой куртке.

— Откуда вы узнали, где я?

Могучий мужчина с растрепанными волосами, которого, как выяснилось, звали Паблиус, указал на четверых, одетых в развевающиеся одежды священников Митры.

— Декситеус нашел вас при помощи своего магического искусства. Он поклялся, что вы живы, и пообещал привести нас к вам.

Одетый в черное человек поклонился.

— Ваша судьба связана с Аквилонией, Конан из Киммерии, — сказал он. — Я всего лишь крошечное звено в цепи вашей судьбы.

— Все происходящее я понимаю недостаточно хорошо, — пробурчал Конан. Кром знает, как я рад, что меня заберут из этой забытой богом песчаной дыры. Но что произошло?

Троцеро серьезно посмотрел на него.

— Мы порвали с Нумедидесом, мы больше не можем терпеть его сумасбродство, идиотизм и политику подавления. А теперь мы ищем генерала, который способен командовать вооруженными силами восставших. Мы нашли его. Этот человек — вы!

Конан совершенно искренне рассмеялся и большим пальцем указал на пояс с оружием.

— Хорошо, что существует ктото, кто может оценить мой успех и возможности. Я согласен, друзья! — он осмотрелся и взгляд его упал на Белезу, которая робко держалась в стороне. Он сделал ей знак подойти и представил ее с грубоватой варварской вежливостью. — Господа, это леди Белеза из Корзетты, — он снова обратился к ней на ее родном языке. — Мы можем отвезти вас назад в Зингару, но что вы там будете делать?

Она беспомощно покачала головой.

— Я не знаю. Я все потеряла. У меня нет ни денег, ни друзей. Я не воспитана таким образом, чтобы себе самой зарабатывать на жизнь. Может быть, было бы лучше, если бы одна из стрел пронзила мое сердце.

— Вы не должны так говорить, моя дорогая леди! — испуганно воскликнула Тина, сердце которой трепетно заколотилось. — Я буду работать для нас обеих!

Конан вынул из своего пояса кожаный мешочек.

— Хотя я не получил сокровищ Тотмекриса, — проворчал он неловко, — но тут у меня есть пара камешков, которые я нашел в сундуке, из которого взял одежду. — Он высыпал кучку пылающих рубинов. — Их стоимость составляет целое состояние, — он ссыпал их обратно в мешочек и вложил в руку Белезы.

— Но я не могу принять этого… — запротестовала она.

— Несомненно, вы возьмете это. Вы что, хотите голодать? Тогда я могу покинуть вас так же, как это сделали пикты, — он серьезно посмотрел на девушку. — Я знаю, как жить в гиборийской стране без средств к существованию. В моей стране коегде существует голод, но ни один из наших людей не будет голодать, пока у когонибудь в Киммерии существует чтонибудь съестное. В цивилизованных же странах, одни люди обжираются, в то время, как другие падают от голода. Я тоже иногда голодал, и я знаю, что это такое. Однако я тайно или силой брал то, что мне нужно. Но вы не сможете добывать себе средства существования таким способом. Поэтому. возьмите эти рубины. Продайте их. Они стоят прилично. На вырученные за них деньги вы купите дворец, наймете слуг и приобретете прекрасную одежду. А после этого вам нетрудно будет найти себе супруга, потому что все цивилизованные мужчины хотят иметь жену, обладающую состоянием.

— Ну, а что же будет с вами?

Конан удовлетворенно усмехнулся и указал на толпящихся вокруг них аквилонцев.

— Они — вот все, что мне требуется. Они настоящие друзья, решительные мужчины. С ними я добуду все богатства Аквилонии.

В разговор вмешался огромный Паблиус.

— Ваша щедрость делает вам честь, Конан. Вы — благородный человек. Но мне хотелось бы, чтобы вы сначала посоветовались со мной. Это важно. Потому что революция стоит больших затрат, в том числе денежных. Солдатам требуется не только восстановление. Нумедидес забрал все золото Аквилонии себе. И мы не знаем, где нам взять достаточное количество денег, чтобы привлечь наемников на свою сторону.

— Ха! — рассмеялся Конан, довольный недоуменными взглядами старых приятелей. — Я дам вам так много золота, что вы сможете купить всех и любого человека в Аквилонии, который способен держать меч! — В нескольких словах он рассказал своим слушателям, ошеломленным странным поведением киммерийца, о сокровищах Траникоса, о разрушении пиктами форта Валенсо. — Демон, таким образом, больше не охраняет пещеру, а пикты вернулись в разбросанные по всему глухому лесу деревни. С отрядом хорошо вооруженных людей мы можем отправиться к пещере и спокойно вернуться назад, прежде чем ктолибо узнает, что мы находимся во владениях пиктов. Что вы на это скажете?

Все торжествовали так громко, что Белеза испугалась, что разразившийся радостный шторм привлечет внимание пиктов. Конан лукаво улыбнулся ей и сказал позингарански, не слышно для других в шуме голосов:

— Как вам понравился Король Конан? Неплохо звучит, а?

Феникс на мече

Потеря Конаджохары лишь подтвердила тот факт, что не все ладно в Аквилонии, крупнейшем хайборийском королевстве. Жестокость и полная бездарность короля Нумедидеса вызывали всеобщее недовольство, приведшее к серии заговоров и наконец открытому бунту, во главе которого стал Конан. Он собственными руками задушил короля Нумедидеса прямо на троне и возложил себе на голову корону, пользуясь поддержкой ведущих аквилонских политиков.

Однако жизнь короля отнюдь не состоит из одних только праздников…

1

Предрассветные тишина и мрак плотным плащом укутывали великолепные башни Тарантии — столицы Аквилонии. В неприметном доме, стоявшем на одной из узеньких улочек, чьято осторожная рука приоткрыла дверь, из которой выскользнули четыре темные человеческие фигуры, мгновенно, словно призраки, растворившиеся во мраке. За дверью мелькнуло смуглое лицо, глаза на нем горели затаенной злобой.

— Убирайтесь, создания тьмы! — произнес насмешливый голос. — Глупцы, вы и не подозреваете, что ваша судьба, словно кровожадная собака, преследует вас по пятам.

Человек, сказавший эти слова, прикрыл дверь, тщательно запер ее, поднял свечу на уровень глаз и шагнул в узкий коридор. Это был высокий мрачный мужчина, почти гигант, темная кожа и острые черты лица которого свидетельствовали о значительной толике стигийской крови, текшей в его жилах. Пройдя по коридору, он вышел в комнату, в которой на устланном шелками ложе, развалясь, словно усталый кот, и потягивая вино из тяжелого золотого кубка, лежал худой мужчина, облаченный в потрепанные бархатные одежды.

— Ну, Аскаланте, — сказал стигиец, ставя свечу на стол, — твои оборванцы, как крысы, расползлись по всем Щелям. Странные, однако, орудия ты используешь в борьбе за власть.

— Орудия? — изумился Аскаланте. — Но это меня они считают орудием. Вот уже целый месяц я, выбиваясь из сил, готовлю все необходимое для свержения узурпатора.

И надо сказать, мне в одиночку, действуя в абсолютной тайне, удалось сотворить то, что оказалось не под силу всему аквилонскому рыцарству. О Митра, недаром же я был одним из виднейших государственных деятелей Аквилонии до того, как эти негодяи поставили меня вне закона.

— Стало быть, это дурачье ошибается, когда думает, что использует вас в своих целях?

— Пусть они и дальше думают, что я служу им верой и правдой. Подождем, пока каждый из них исполнит то, что от него требуется по моему плану.

Кто они такие, чтобы равняться с графом Аскаланте? Больмано — нищий граф Карабанский, Громель — бездарный солдафон, лишь волею судеб ставший командиром Черного Легиона, Дион — жирный трусливый богач, барон Атталусский, Ринальдо — слабоумный придворный поэт. Это я был тем, кто сбил их в одну стаю, и я же передавлю их поодиночке, когда придет тому время. А оно уже на пороге. Сегодня ночью король умрет.

— Пару дней назад я видел, как королевские войска покидали город, — сказал стигиец.

— Они направились к границе, чтобы утихомирить разбушевавшихся пиктов. Если бы ты знал, сколько крепкого вина я переправил пиктским вождям, чтобы подстегнуть их выступление. Горы золота пошли на это — Диону пришлось изрядно раскошелиться. А Больмано — позаботиться о том, чтобы убрать из города остатки верных королю отрядов. Используя свою высокородную родню, он легко уговорил Нуму, короля Немедии, пригласить к себе графа Троцеро, сенешаля Аквилонии. И конечно, как и подобает его высокому сану, Троцеро будет сопровождать королевский эскорт, поедет с ним и Просперо, правая рука короля Конана. Итак, в городе останется небольшая часть личной гвардии короля — Черных Драконов и, конечно. Черный Легион. Если повезет, я с помощью Громеля разберусь и с королевским караулом — около полуночи охрана у дверей в спальню Конана будет снята. В это время я с шестнадцатью верными мне людьми проскользну через тайный ход в замок. Даже если народ Аквилонии не пожелает принять нас с ликованием после того, как дело будет сделано, Черного Легиона будет вполне достаточно, чтобы привести их в чувство и удержать корону.

— Так Дион считает, что все это делается лишь для того, чтобы возвести его на трон?

— Да. Этот жирный дурак утверждает, что трон принадлежит ему, поскольку его кровь содержит некоторую примесь крови королевского дома. Конан совершил ошибку, за которую поплатится головой, когда не удалил со двора всех, кто хоть в какойто мере признавался в родстве с прежней династией. А Больмано рассчитывает на то, что в его карманы вновь посыпется щедрый дождь золотых монет, как это было при старом режиме. Громель ненавидит Паллантида, командира Черных Драконов, и жаждет командовать всеми вооруженными силами Аквилонии. Эту цель он преследует с упорством, типичным для боссонца. Ринальдо — единственный из них, кто начисто лишен личных амбиций. Он видит в Конане лишь узколобого дикаря, который явился в цивилизованный мир, чтобы грабить всех подряд, и идеализирует прежнего короля, убитого Конаном. Ринальдо помнит только то, что тот изредка поощрял искусства, и совершенно забывает обо всей несправедливости и бестолковости его правления, — и он делает все для того, чтобы народ забыл об этом тоже. Уже везде вокруг открыто поют написанные им хвалебные гимны Нумедидесу, в которых до небес превозносится старый мошенник и изливается хула на «дикаря с черным сердцем, восставшего из мрачных глубин Преисподней». Конан на это не обращает внимания, но народ ропщет.

— А почему Ринальдо так ненавидит Конана?

— Поэты всегда ненавидят тех, кто стоит у власти. Они бегут от действительности в свои мечты о прошлом или о будущем. Ринальдо — типичный фанатикидеалист. Он верит, что ему судьбой предназначено свергнуть тирана и освободить народ. А что касается меня — еще пару месяцев назад я и не помышлял о троне, собираясь провести остаток своей жизни в изгнании, но ведь аппетит приходит во время еды. Конан умрет, на трон взойдет Дион. Затем и он умрет. А следом за ним один за другим расстанутся с жизнью все те, кто стоит у меня на пути: от огня, или от стали, или испив отравленного вина, которое горазд готовить мой верный раб. Аскаланте, король Аквилонии! Звучит неплохо, не правда ли?

Стигиец пожал широкими плечами.

— Что мне до ваших планов и амбиций? — сказал он вдруг с нескрываемой горечью. — Мои друзья и соперники несказанно удивились бы, если бы увидели, как низко я пал. Они просто не поверили бы, что ТотАмон может рабски служить простому смертному.

— Ты всю жизнь занимаешься магией и колдовством, — невозмутимо произнес Аскаланте, — я же во всем полагаюсь на меч и свой собственный разум.

— Что значат меч и человеческий разум перед мудростью Тьмы? — пробурчал стигиец. Его черные глаза угрожающе сверкнули, под ними пролегли темные тени. — Не потеряй я кольцо, наши роли сейчас, быть может, поменялись бы…

— Пора, видимо, напомнить, — спокойно ответил Аскаланте, — что на спине у тебя еще не зарубцевались шрамы от моего кнута и, судя по всему, к ним вотвот добавятся свежие.

— Ты так в этом уверен? — Глаза стигийца вспыхнули на миг демонской ненавистью. — Однако мне, может, посчастливится найти кольцо вновь, и тогда, клянусь змеиной западней Сета, я рассчитаюсь с тобой за все…

Аквилонец, зарычав от гнева, вложил в удар все силы. ТотАмон пошатнулся, на его разбитых губах выступила кровь.

— Теперь ты придержишь язык за зубами, собака! — пробурчал Аскаланте. — Берегись! Не забывай, что я знаю твою мрачную тайну. Поднимись на крышу и крикни во всеуслышание, что Аскаланте в городе, что он собирается свергнуть короля Конана, — если, конечно, отважишься на это!

— Я не отважусь на это, — тихо сказал стигиец и вытер кровь с губ.

— Да, ты не отважишься, — усмехнулся Аскаланте высокомерно, — Потому что, стоит мне испустить дух, некий отшельник в южной пустыне узнает об этом и сломает печать на свитке. И как только он познакомится с содержанием этого свитка, вся Стигия поднимется на ноги. Куда ты тогда денешься, ТотАмон?

Раб вздрогнул, и его темное лицо стало пепельносерым.

— Достаточно! — Аскаланте сменил тон. — У меня есть для тебя работа. Я не доверяю Диону. Только что я приказал ему отправиться в свое поместье и сидеть там до тех пор, пока здесь все не закончится. Этот жирный дурак не сможет скрыть от короля своей нервозности и, того и гляди, всех нас погубит. Скачи следом. Если не догонишь его по дороге, отправляйся в поместье и оставайся с ним до тех пор, пока не получишь уведомление, что опасность миновала. Не спускай с него глаз, он ничего не соображает от страха и может сотворить что угодно — даже побежать к Конану и выложить ему все, что о нас знает, лишь бы спасти свою драгоценную шкуру. Ступай!

Раб поклонился, скрывая ненависть в глубоко запавших глазах, и вышел. Аскаланте с облегчением откинулся на подушки и потянулся за кубком. Над верхушками городских башен, усыпанными драгоценными камнями, поднималось солнце.

2

Вокруг все пели славу мне

В час возвращенья из похода,

И, проезжая на коне,

Топтал дары я все феодов.

Увы, не вечен лести пыл„

Теперь я царь — ив том причина,

Что мне грозят ударом в спину

И ядам в кубке для вина.

«Дорога Королей»

В огромном зале с полированными деревянными панелями на стенах, толстыми мягкими коврами на полу из слоновой кости и высоким потолком, покрытым изумительной красоты лепкой, за столом из той же слоновой кости, инкрустированной золотом, сидел молодой мужчина, чьи широкие плечи и загорелая кожа резко контрастировали с окружавшей его роскошью. Человек, подобный ему, смотрелся бы гораздо естественнее на фоне суровых горных вершин или в насквозь продуваемой ветром степи. В каждом его движении чувствовалась огромная физическая сила. Если он сидел неподвижно, то это была неподвижность бронзовой статуи, если начинал двигаться, то с фацией дикой кошки.

Его одежда была сшита из драгоценных тканей, но отличалась простотой покроя и полным отсутствием мишуры. Он, судя по всему, не признавал колец и прочих украшений, лишь в волосах поблескивал простой серебряный обруч, удерживавший надо лбом слегка подстриженную черную гриву.

Он положил золотое стило, которым чтото писал на специальной дощечке, лежавшей перед ним, оперся подбородком на огромный кулак и с завистью посмотрел на человека, возившегося со своими доспехами рядом с ним. Тот зашнуровывал позолоченные латы на боку, стягивая их как можно туже, и рассеянно насвистывал веселенькую мелодию — не совсем обычное поведение придворного перед лицом короля.

— Просперо, — сказал мужчина за столом, — эти проклятые дела меня замучили. Я устал так, как не уставал даже тогда, когда с утра до вечера махал мечом на поле боя.

— Привыкай, от этого теперь не уйдешь, — ответил черноглазый пуантенец. — Ты — король, и это часть твоих повседневных занятий.

— Если бы ты знал, как мне хочется поехать с тобою в Немедию, — зависть Конана на глазах возрастала. — Мне кажется, что я уже целую вечность безвылазно торчу в этом дворце и прошли целые десятки лет с тех пор, как я в последний раз садился на коня. Но Публиус твердит, что дела государственные требуют моего присутствия в городе. Ты знаешь, когда я возложил себе на голову корону Нумедидеса, то думал, что достиг предела желаний. Но оказалось, что захватить трон — одно, и совершенно другое — управлять королевством. Было время, когда я считал, что любые вопросы легко разрешаются мечом, сейчас мне начинает казаться, что меч — вообще не помощник в государственной политике. Когда я сверг Нумедидеса, все считали меня освободителем. А посмотри, что происходит сейчас? Они установили статую старого негодяя в храме Митры, бросаются перед нею ниц, молятся ему, как святому, принявшему мученическую смерть от рук варвара. Когда я из боя в бой вел войска королевства к победе, они великодушно забывали, что я чужак, но вот теперь никак не могут простить мне этого недостатка. Теперь они курят благовония и жгут свечи перед статуей Нумедидеса — все: и те, кто лишь чудом избежал лап его палачей, и те, кто потерял сыновей, замученных ими в подземельях, и даже те, чьих жен или дочерей этот дряхлый распутник забрал в свой гарем. Ах, глупцы!

— Во всем этом немалая доля вины Ринальдо, — сказал Просперо, затягивая пояс туже. — Он поет подстрекательские песенки на всех площадях столицы. Заточи его в одну из башен, пусть орет там свои дурацкие песни до посинения.

Конантряхнул львиной гривой.

— Нет, Просперо, это не имеет смысла. Великий поэт всегда сильнее короля. Его песни стоят большего, чем даже королевский скипетр. Я умру, и меня забудут, а песни Ринальдо будут жить вечно. Нет, Просперо, — продолжал король, и тень набежала на его лицо. — За всем этим скрывается нечто большее, чем талант безумного поэта. Я чувствую это точно так же, как в юности чувствовал, где в высокой траве лежит тигр, хотя никак не мог видеть его глазами. Во всей стране ощущается некое подспудное волнение. Я сейчас словно охотник у маленького костра посреди густого леса, который скорее представляет себе, чем действительно слышит шорох шагов подкрадывающихся хищников. Ах, если бы это было нечто осязаемое, против чего я мог бы обратить свой меч! И говорю тебе, это не случайность, что пикты в последнее время все чаще нападают на пограничные области. Думаю, что мне самому пора отправиться туда, чтобы во всем разобраться на месте.

— Публиус боится заговора. Он считает, что тебя хотят выманить на границу, чтобы загнать там в западню, — напомнил ему Просперо, накидывая шелковый плащ на доспехи и вертясь перед зеркалом. — Поэтому он и уговаривает тебя остаться в городе. Я не сомневаюсь, что ты прав и твоя интуиция варвара тебя не обманывает — в королевстве действительно чтото происходит, но наемники и армия на нашей стороне; что же касается Черных Драконов, все пуантениы принесли тебе клятву верности. Единственная реальная опасность — прямое покушение на твою жизнь, но этому помешают телохранители, стерегущие тебя днем и ночью. Над чем ты, кстати, там трудишься?

— Над картой, — с гордостью ответил Конан. — Наши карты недурны, если речь идет о землях на юге, востоке или западе, но в том, что касается севера, врут напропалую. Поэтому я сам взялся за карту севера. Посмотри сюда! Это вот Киммерия, где я родился. А вот…

— Асгард и Ванахейм! — Просперо изумленно смотрел на карту. — О Митра, я считал эти страны легендой!

Конан усмехнулся и невольно провел кончиками пальцев по шрамам на своем смуглом лице.

— Если бы ты вырос на северной границе Киммерии, то относился бы к ним совсем подругому. Асгард расположен на севере, а Ванахейм на северозападе от Киммерии, и на этих границах бушует никогда не прекращающаяся война.

— А что за люди живут на севере? — спросил Просперо.

— Они высоки ростом, светлокожи и голубоглазы. Их бог — ледяной гигант Имир, и у каждого племени свой собственный король. Они сражаются днями напролет, а по ночам пьют пиво и во весь голос орут дикие воинственные песни…

— Ну, тут ты мало от них отличаешься, — ухмыльнувшись, сказал Просперо. — Ты много и жадно пьешь, да и любимые свои песни ты скорее орешь, чем поешь.

— Похожи страны — похожи и люди, которые в них живут, — сказал, улыбнувшись, король. — И там и там под вечно серым небом возвышаются огромные горы — голые или покрытые дремучими лесами, с пустынными долинами, насквозь продуваемыми ледяными ветрами.

— Тогда нет ничего удивительного в том, что и люди там столь же дики и суровы. — Просперо пожал плечами и невольно вспомнил теплые равнины и ленивые голубые реки своей родины — Пуантена, южной провинции Аквилонии.

— Все они обречены, — пробормотал Конан. — И они, и те, кто придет им на смену. Их боги — Кром и его мрачные братья, царствующие в стране Вечных Туманов, Королевстве Мертвых. Митра видит — здешние боги мне гораздо милее.

— Успокойся, Конан, ты ведь навсегда покинул свою Киммерию. Твое королевство — здесь, — улыбаясь, сказал Просперо. — Ну вот, мне пора отправляться. На пиру у Нумы я выпью за твое здоровье кубок самого лучшего белого вина.

— Ладно, — пробурчал король. — Но не целуй от моего имени танцовщиц Нумы — испортишь все межгосударственные отношения.

Весело рассмеявшись, Просперо вышел из зала.

3

В катакомбах пирамид

Сет Великий молча спит.

А в тени границ живет

Проклятый его народ.

Сету шлет свои моленья

Без надежд на утоленье,

Жажды просто жить, как все.

Тщетно!

Там во всей красе,

В катакомбах пирамид,

Сет Великий молча спит.

«Дорога Королей»

Солнце, прячась за горизонтом, на несколько минут залило сияющим золотом зеленый и туманноголубой лес. Его потухшие уже лучи все еще отражались в звеньях толстой золотой цепи, нервно подрагивавшей в потных пухлых руках Диона Атталусского. Барон, беспокойно ерзая плотным задом по мраморной скамье, то и дело поглядывал на пестрые цветы и густую листву деревьев в своем саду и временами украдкой оглядывался, словно пытался захватить врасплох спрятавшегося врага. Поблизости журчал родник, множество других источников, рассеянных по всему этому чудесному уголку наслаждений, нашептывали нежные мелодии.

Дион был один, если не считать темнокожего гиганта, удобно расположившегося на мраморной скамье неподалеку от барона. Дион не обращал на раба ни малейшего внимания, хотя знал, что Аскаланте полностью ему доверяет. Как и многие другие богатые люди, он не замечал людей, стоящих на более низких ступеньках социальной лестницы.

— Нет никаких оснований так нервничать, — сказал ТотАмон. — Все будет в порядке.

— Как и любой другой, Аскаланте может допустить ошибку, — фыркнул Дион, и на его лице выступил пот при одной мысли о возможных последствиях такой ошибки.

— Он не допускает ошибок, — заверил его стигиец с мрачной усмешкой, — Будь иначе, рабом был бы он, а не я.

— Это еще что за болтовня? — возмущенно воскликнул Дион, который слушал раба вполуха.

Глаза ТотАмона сузились. Несмотря на свое железное самообладание, ему начало казаться, что он вотвот лопнет от непрерывно кипевших в нем ярости, ненависти и позора, и он торопился использовать любой, даже самый ничтожный шанс вырваться из порочного круга. Забыв о том, что Дион смотрит на него как на раба, а не как на человека, обладающего душой и разумом, стигиец обратился к нему со страстной речью.

— Послушай меня, — сказал ТотАмон. — Ты непременно станешь королем. Однако ты не знаешь, что замышляет Аскаланте. Когда Конан умрет, у тебя не будет врага страшнее и коварнее, чем мой хозяин. Я могу тебе помочь и сделаю это, если ты возьмешь меня под свою защиту, когда окажешься на троне. Знай же, о господин, что я могущественнейший волшебник. О ТотАмоне говорят обычно с таким же глубоким уважением, как и о знаменитом Раммоне. Король Стигии Ктесофон возвысил меня и оказал мне величайшие почести. Он прогнал всех своих магов и назначил меня своим придворным волшебником. Изгнанные маги затаили злобу и обиду, но трогать меня боялись, потому что я имел власть над потусторонними силами и мог рассчитывать на их помощь в любое время. Сет видит, враги трепетали, потому что знали, что в любую минуту на них может обрушиться потусторонняя тварь и вонзить острые когти в их морщинистые шеи. Столь безграничное могущество давало мне змеиное кольцо Сета, найденное мною в одном из склепов Стигии, чуть ли не в миле под поверхностью земли. Думаю, что оно было утеряно там кемто еще до того, как далекий предок человека выбрался на берег из морского ила.

Но вор украл у меня это кольцо, и я потерял все свое могущество! Маги объединились, чтобы убить меня, но мне посчастливилось, и я сумел бежать. Нанявшись погонщиком верблюда, я отправился в Коф, но по дороге на нас напали бандиты Аскаланте. Все, кроме меня, были убиты, я спас свою жизнь только тем, что поклялся верно служить Аскаланте, когда тот узнал меня. Вот так я попал к нему в рабство.

Чтобы удержать меня, он записал мои признания, запечатал свиток и передал его некоему кофскому отшельнику. Я не могу отважиться вонзить ему во сне кинжал в сердце или выдать его врагам, потому что тогда отшельник откроет свиток, прочтет его и сделает то, о чем просил Аскаланте. А когда об этом узнают в Стигии… — ТотАмон вздрогнул, и его лицо побледнело, — В Аквилонии я пока в безопасности, — продолжал он. — Однако рано или поздно враги дознаются о моем убежище, и тогда мне уже ничто не поможет, от судьбы уйти не удастся. Только король с его могучими крепостями и верными войсками смог бы защитить меня. Вот поэтому я предлагаю тебе заключить со мной соглашение. Я помогу тебе советом сейчас, а ты защитишь меня потом. А уж когда я найду кольцо…

— Кольцо? Кольцо?

ТотАмон недооценил абсолютный эгоизм этого человека, который отмахнулся от слов раба, словно от гудения назойливой мухи, и полностью погрузился в свои невеселые мысли. Но слова о кольце ему чтото напомнили.

— Кольцо? — повторил он снова. — Как же, помню! Это, должно быть, то самое Кольцо Счастья. Я купил его у одного шемитского вора, который хвастал, что украл его у колдуна с далекого юга, и клялся, что оно приносит счастье. Мне захотелось его иметь, и, видит Митра, я заплатил за него весьма немало. И вот теперь, пожалуй, мне понадобится все мое счастье, чтобы выпутаться из этого проклятого заговора, в который втянули меня Больмано и Аскаланте. Надо найти это кольцо!

ТотАмон вскочил. Кровь бросилась в его и без того темное лицо, а в глазах вспыхнула ярость, хотя он был поражен эгоистичной глупостью своего собеседника. Дион вообще не обращал на него внимания. Он быстрым движением руки открыл секретный ящичек в своей мраморной скамье и начал рыться в куче талисманов, игральных костей, странного вида амулетов и тому подобных безделушек. Все это якобы приносило счастье, и он суеверно собирал их где только мог.

— Ага, вот оно! — Он радостно поднял кольцо великолепной ювелирной работы. Оно было выковано из металла, похожего на медь, и имело форму чешуйчатой змеи, трижды свернувшейся, положив одно кольцо на другое и засунув кончик хвоста себе в пасть. Глазами ее были желтые драгоценные камни, злобно блестевшие в сгущавшихся сумерках. ТотАмон вскрикнул, и барон повернулся к нему. Увидев лицо раба, он внезапно побледнел и широко разинул рот. Глаза стигийца сверкали, его темные пальцы, словно когти, тянулись к кольцу.

— Кольцо! О Сет! Мое кольцо! — громко воскликнул он. — Кольцо, которое у меня украли!

В руке ТотАмона блеснула сталь. Он молниеносно воткнул кинжал в жирное брюхо барона. Болезненный крик Лиона перешел в хрипение, и барон осел на землю, словно оплывшая гора сливочного масла. Скорее всего он так и не понял, что послужило причиной его смерти.

ТотАмон оттолкнул в сторону обмякшее тело, выхватил из рук мертвеца кольцо и забыл об убитом. Он обеими руками держал кольцо, и его черные глаза пылали мрачным огнем.

— Мое кольцо! — прошептал он в радостном возбуждении. — Я вновь обрел свое могущество!

Даже сам стигиец не смог бы сказать, как долго он стоял неподвижно, словно статуя, с таинственным кольцом в руках, чья ужасная аура исцеляла его опозоренную душу. Когда он закончил медитировать и вернул душу из мрачной бездны, в которую позволило заглянуть это кольцо, на небе уже появилась луна, бросившая длинные тени на спинку мраморной скамьи, перед которой лежало то, что недавно было хозяином Атталуса.

— А теперь я покончу с Аскаланте! — прошептал стигиец, глаза которого горели в темноте красным огнем, словно у вампира. Он осмотрелся, набрал пригоршню крови из лужи, в которой лежала его жертва, и погрузил в нее глаза медной змеи, выждав, пока сверкающая желтизна не насытилась соком жизни.

— Раскрой глаза, о волшебная змея, — запел он хриплым голосом, от которого у слушателя застыла бы кровь в жилах. — Позволь им насытиться лунным светом и заглянуть в черную бездну! Что ты там видишь, о змея Сета? Кого ты призываешь из глубины мрака? Чья тень идет на дрожащий свет? Приведи его ко мне, о змея Сета!

Круговыми движениями пальцев, вновь и вновь описываемыми вокруг исходной точки, он гладил ясно ощутимую чешую змеиного кольца, шепча при этом ужасные имена и монотонно читая заклинания, давно забытые в мире людей и сохранившиеся лишь в глубинах темных склепов таинственной Стигии.

Воздух над его головой заколебался, словно в нем забилась неизвестно откуда появившаяся огромная рыба. Пронесся ледяной ветерок, и ТотАмон почувствовал, что за его спиной стоит нечто, но не обернулся. Он направил свой взгляд на освещенную лунным светом мраморную скамью, на которой обозначилась едва заметная тень. Продолжая бормотать свои заклинания, он наблюдал за тем, как тень росла и становилась все четче. Теперь ее очертания напоминали контуры тела гигантского павиана, но таких обезьян нигде на Земле, даже в Стигии, никогда не было. Однако ТотАмон и теперь не обернулся. Он вытащил изза широкого пояса сандалию своего господина — он давно носил ее с собой в надежде на подобный случай — и бросил ее через плечо.

— Посмотри на нее внимательно, раб кольца! — крикнул он. — Найди того, кто ее носил, и уничтожь! Посмотри ему в глаза и истерзай его душу, прежде чем разорвешь ему горло! Убей его! — И после короткого раздумья с яростью добавил: — И убей всех, кто будет с ним!

На мраморную скамью за ТотАмоном воплощением ужаса опустился бесформенный череп и, как охотничья собака, обнюхал сандалию. ТотАмон почувствовал дуновение ветра за спиной, и тень исчезла. Колдун в адском триумфе простер руки вверх, и его глаза и зубы сверкнули в лунном свете.

Стражники на крепостной стене в ужасе вскрикнули, когда над ними пронеслась черная тень с пылающими глазами, растаяв во мраке. Это, однако, произошло так быстро, что испуганные воины, опомнившись, начали спрашивать друг друга, было ли это на самом деле, или все им только почудилось.

4

Когда мир был молод, а люди слабы,

Лишь демоны были орудьем судьбы.

Но взял я огонь, взял и яд, и сталь,

И Змей наказанием быть перестал!

Доныне, хотя над землей пролетели века

И в черной скале все дремлю я пока.

Кто первым посмеет забыть храбреца,

Что с Сетом сражался тогда до конца?!

«Дорога Королей»

Король Конан спал в королевской опочивальне с высоким позолоченным куполообразным потолком и видел сон. Сквозь колышущийся серый туман к нему пробивался слабый, словно из невообразимой дали доносящийся зов. Он не понимал слов, но воспринимал его суть всем своим существом. Конан с мечом в руке на ощупь продирался сквозь туман, как сквозь плотное облако. С каждым его шагом голос становился четче, постепенно он стал разбирать повторяющееся в зове слово — это было его собственное имя, проникавшее в мозг сквозь пространство и время.

Туман рассеялся, и он увидел, что идет по широкому темному коридору, высеченному в сплошной скале. Пол и потолок коридора были тщательно обработаны и отполированы, они тускло поблескивали, а со стен смотрели на него барельефы древних героев и неведомых богов. Король вздрогнул, когда увидел их призрачные очертания, и понял, что Уже много столетий в этом коридоре не появлялся никто из смертных.

Он подошел к широкой лестнице, также высеченной из камня и круто спускавшейся кудато вниз. Стены шахты были покрыты таинственными знаками, такими древними и ужасными, что Конан невольно содрогнулся. На каждой ступени лестницы была с огромным искусством вырезана змея, так что при каждом шаге нога короля опускалась на змеиный череп. Однако голос звал его, и он, наконец преодолев зону темноты, казавшуюся почти физически ощутимой, вышел к странному склепу, в котором на крышке массивного саркофага сидел белобородый старец, контуры его фигуры расплывались во мраке.

Волосы на голове Конана зашевелились, он поднял меч, но незнакомец заговорил с ним звучным монотонным голосом:

— О человек, ты узнаешь меня?

— Во имя Крома, нет! — ответил удивленный король.

— Знай же, — сказал старец, — я — Эпимитреус.

— Но мудрец Эпимитреус мертв вот уже пять тысяч лет! — выдохнул Конан.

— Выслушай меня, человек! — сказал тот властно. — Брось камень в тихую воду, и ты увидишь, как пойдут круги, которые рано или поздно достигнут берега. События в подлунном мире докатили свои волны до меня и пробудили от дремоты. Я увидел и выбрал тебя, Конан, варвар из Киммерии. Великими и славными делами отмечен твой путь. Однако стране, которой ты правишь, грозит беда, справиться с которой твой меч не сможет.

— Ты говоришь загадками, — сказал обеспокоенный словами старца Конан, — За любой бедой стоит ее виновник, покажи мне его, и я тут же размозжу ему череп.

— Побереги свои силы для противника из плоти и крови, — посоветовал старец. — Речь идет вовсе не о нем. Слушай внимательно! Существуют темные миры, неведомые для простых смертных, в которых повсюду рыщут бесформенные чудовища — злые демоны. Зная соответствующие заклинания, их можно призвать из глубины мрака и натравить на избранную заранее жертву. В твоем доме, о король, притаилась змея, да — в твое королевство заползла гадюка. Она явилась из Стигии, и душа ее черна как сажа. Как спящий видит сон о змеях, когда те ползают у его постели, так и я чувствую появление колдуна в твоей стране. Он обладает абсолютной властью над демонами и насылает их на своих врагов. Весьма вероятно, что он с их помощью положит коней твоему царствованию. Потому я и призвал тебя к себе, чтобы вложить в твои руки оружие, смертельно опасное для стигийского колдуна и его адской своры.

— А почему именно меня? — спросил Конан смущенно. Легенда говорит, что ты дремлешь в черном сердце Коламиры и лишь в случае крайней необходимости твой дух возносится на невидимых крыльях, чтобы помочь Аквилонии. Но я… варвар, а не аквилонец.

— Не задавай вопросов! — прогремел под темными сводами монотонный голос, — Твоя судьба накрепко связана с судьбой Аквилонии. Великие события вплетаются в ткань твоей судьбы. Кровожадный, обезумевший от злости на своих обидчиков колдун не должен изменить предначертанное богами. Давнымдавно Сет обвился кольцами вокруг подлунного мира, словно удав вокруг тела жертвы. Три поколения людей сменилось на земле за время моей жизни, и всю ее без остатка я отдал борьбе с ним. Я преследовал Сета по пятам и загнал в тупик на юге, однако в проклятой богами Стигии люди все еще чтут его и воздают божеские почести этому исконному врагу человеческого рода. Ты поможешь мне в борьбе с ним, его слугами и приверженцами. Подними свой меч!

Конан удивленно повиновался. Старец описал костлявыми пальцами странный полукруг возле рукояти меча, а на широком клинке начертал некую сложную фигуру, вспыхнувшую в полутьме белым пламенем. В следующее мгновение старец и склеп исчезли, а Конан вскочил в испуге со своего ложа, стоявшего все там же, в королевской опочивальне со сводом.

Размышляя над странным сном, приснившимся ему, он вдруг осознал, что в своей правой руке крепко сжимает меч. По коже у него пробежали мурашки, потому что на клинке было выгравировано изображение феникса. Он тут же вспомнил, что в загадочном своем сне видел в склепе скульптуру этого сказочного существа, и спросил себя, действительно ли она была высечена из камня. Непроизвольная дрожь сотрясла его тело.

Крадущиеся шаги перед дверью полностью вернули его в действительность, он не задумываясь скользнул в свои латы и вновь стал тем, кем был всегда, — варваром, бдительным и недоверчивым, словно серый волк.

5

Что мне дворцовые интриги? Вот вопрос.

Сейчас мне верный слух охотника донес,

Что зреет здесь коварная измена.

Ха, все это сгоряча!

Я сын суровых мест,

И вырос я под неба крышей.

Судьба моя — на острие меча!

Там жизнь моя и смерть всех тех,

Кто голос совести не слышит.

«Дорога Королей»

По коридору королевского замка крались двадцать закутанных с головы до ног в плащи мужчин. Лезвия их остро отточенных топоров, мечей и кинжалов зловеще поблескивали в тусклом свете смолистых факелов, горевших в стенных нишах.

— Тише! — прошипел Аскаланте. — Кто это там дышит так громко? Офицер охраны отозвал часть часовых со своих постов, а остальным подсунули бурдюки с вином, так что они сейчас спят там вповалку пьяные. Но несмотря на это, будем соблюдать предельную осторожность. Эй, назад! Стража идет!

Они поспешно спрятались за украшенными барельефами колоннами, и мимо них быстрым шагом прошли десять гигантов в черных доспехах. Впереди шел офицер. Спрятавшиеся заговорщики видели, что его лицо было белым, словно снег, и он время от времени вытирал дрожащей рукой пот со лба. Офицер был очень молод, и предательство давалось ему нелегко. Он проклинал про себя безудержную страсть к игре, которая превратила его в игрушку в руках политикановзаговорщиков.

Громко стуча подошвами сандалий, отряд стражников исчез за поворотом коридора.

— Отлично! — сказал Аскаланте. — Теперь Конан спит без охраны. Поспешим же! Если нас застанут у его постели, нам придется плохо. Однако никому и в голову не придет мстить нам за него тогда, когда дело будет уже сделано.

— Да, поспешим! — прошептал возбужденно Ринальдо, чьи голубые глаза блестели, как клинок меча, которым он размахивал над головой. — Мой меч жаждет крови тирана! Стервятники уже кружат над его головою!

Они бежали по коридору, пока не уткнулись в позолоченную дверь, украшенную королевскими драконами и гербом Аквилонии.

— Громель! — позвал вполголоса Аскаланте, — Открой дверь!

Гигант втянул в себя воздух и изо всей силы ударил плечом в дверь, которая затрещала и прогнулась под его ударом. Громель ударил снова.

Засов сломался, дерево лопнуло, и дверь распахнулась.

— Вперед! — воскликнул Аскаланте.

— Вперед! — проревел Ринальдо. — Смерть тирану! Однако они остановились, словно вросли в пол, увидев стоявшего перед ними Конана.

Не полуголого, еще не проснувшегося полностью человека, которого легко было бы зарезать, как барана, видели их изумленные глаза: перед ними стоял могучий рыцарь в доспехах с обнаженным мечом в руках. Мгновение заговорщики стояли неподвижно: четверо главарей застыли на пороге, за ними толпились бородатые наемники. Однако тут Аскаланте заметил лежавший на маленьком столике возле королевского ложа серебряный скипетр и узкий золотой обруч — корону Аквилонии, и алчность победила в нем все остальное.

— Вперед, негодяи! — заревел он. — Конан один, а нас два десятка, и на нем нет шлема!

Это было правдой. У Конана не было времени на то, чтобы надеть тяжелый, украшенный перьями шлем, а также на то, чтобы зашнуровать по бокам латы, и даже на то, чтобы сорвать со стены массивный щит. Несмотря на это, Конан был защищен лучше, чем его противники, за исключением Больмано и Громеля, на которых поблескивали под плащами полные доспехи.

Король смотрел на ворвавшихся в спальню людей, пытаясь узнать их лица. Однако забрало шлема Аскаланте было опущено, и он не узнал графа Тунского, как не узнал и Ринальдо, надвинувшего широкополую шляпу на самые глаза. Впрочем, не время было ломать голову над этим. Предатели взвыли — вой этот эхом отразился от куполообразного потолка — и ринулись на Конана. Впереди всех летел Громель. Он мчался, словно разъяренный бык, наклонив голову вниз и выставив меч вперед, чтобы воткнуть его тяжелое лезвие королю в живот. Однако король с тигриной ловкостью прыгнул ему навстречу и, вложив в замах всю свою силу, ударил нападавшего мечом. Широкое лезвие просвистело в воздухе и обрушилось на стальной шлем боссонца. Клинок и шлем раскололись на несколько кусков, Громель упал замертво, а Конан отскочил назад, сжимая в руке обломанную рукоять.

— Громель! — фыркнул он. В его голубых глазах мелькнуло удивление, когда свалившийся с головы убитого шлем открыл его лицо. Однако остальные заговорщики вновь набросились на короля. Острие кинжала, проникшее в щель между грудным и спинным панцирями, скользнуло по его ребрам, перед глазами сверкнуло лезвие меча. Отбросив левой рукой человека с кинжалом, он обломком меча ударил в висок другому противнику, размозжив ему череп.

— Пятеро к двери! — проревел Аскаланте, коршуном круживший вокруг сражавшихся. Он боялся, что Конан пробьется сквозь толпу и ускользнет через дверь. Негодяи неохотно отступили назад, когда вожак оттолкнул нескольких из них к единственной двери. Используя короткую передышку, Конан метнулся к стене и сорвал с нее древний боевой топор, висевший там уже добрых полторы сотни лет.

Заговорщики выстроились перед ним полукругом, преграждая путь к двери. Конан не стал ждать, пока круг замкнется. Любой другой на его месте был бы уже мертв, и Конан тоже не питал особых надежд на то, что ему удастся спастись. Но в его варварской душе гремел воинственный гимн, он жаждал крови врагов и уж во всяком случае не собирался сдаваться без боя.

Конан прыгнул вперед, его топор опустился на плечо одного из заговорщиков, а на обратном пути размозжил череп второго. Над его головой просвистел меч, но киммериец ловко увернулся и отскочил в сторону, описав тяжелым топором круг смерти над головою.

Заговорщики, злобно вопя, окружили короля плотным кольцом. На шее, руках и ногах Конана появились кровоточащие раны, но его ловкость и беспощадная решительность заставили нападавших отступить.

— Ах, подлецы! — заорал Ринальдо и сорвал с головы свою широкополую шляпу. Его глаза дико сверкнули. — Вы что, боитесь его? Смелее вперед! Убьем тирана!

Он, кипя от ярости, поднял меч и обрушился на Конана. Король, узнавший наконец поэта, подставил топор под удар меча и изо всей силы толкнул Ринальдо в грудь, тот отлетел назад и упал на спину.

В это время кончик меча Аскаланте оцарапал левую руку короля. Конан мгновенно послал в ответ топор, но негодяй успел увернуться и отскочить назад. Один из заговорщиков нагнулся и попытался повалить короля, ухватившись за его ноги, но с таким же успехом он мог бы пытаться свалить каменную башню. Взглянув вверх, он успел еще увидеть падавший на его голову топор, но уклониться уже не сумел. Его товарищ ударил короля мечом по плечу, латы Конана мгновенно наполнились кровью.

Больмано нетерпеливо оттолкнул мешавшего ему соседа, прицелился и с огромной силой опустил меч на ничем не защищенную голову Конана. Король пригнулся, и клинок срезал прядь его черных волос, скользнув по черепу. Конан крутнулся на пятках и взмахнул топором. Его лезвие пробило грудной панцирь с левого бока графа, и тот осел на пол.

— Больмано! — простонал Конан. — Я должен был бы сразу узнать этого карлика!

Он выпрямился, чтобы отбить нападение обезумевшего Ринальдо, который рванулся к нему, визжа во весь голос и размахивая кинжалом. Конан отступил назад и выставил топор перед собой.

— Назад! Я не хочу тебя убивать!

— Умри же, тиран! — тяжело дыша, крикнул менестрель и снова бросился на короля. Конан помедлил с ударом, но, почувствовав, что в его незащищенный бок вонзается кинжал, со слепым отчаянием махнул топором.

Ринальдо упал с разрубленным черепом, а Конан отшатнулся назад, к стене. Кровь брызнула изпод его пальцев, когда он зажал рану.

— Вепрь ранен! — воскликнул Аскаланте. — Добейте его! Конан оперся левой рукой о стену и поднял правой рукой топор, Он стоял, широко расставив ноги, немного наклонившись вперед и нагнув голову. Жгуты его мускулов грозили разорвать кожу, черты лица заострились, глаза грозно блестели. Заговорщики невольно отпрянули назад — тигр, даже умирающий, еще способен был нанести не один смертельный удар.

Конан почувствовал их неуверенность и злобно усмехнулся, оскалив зубы.

— Кто хочет умереть следующим? — прохрипел он сквозь прокушенные кровоточащие губы.

Аскаланте прыгнул к нему, но тут же с невероятной гибкостью извернулся, застыв на мгновение в воздухе, и упал на пол, избежав просвистевшей над ним смерти. Он мгновенно выпрямил ноги и откатился в сторону, когда Конан ударил снова. На этот раз топор вонзился в полированный пол почти в дюйме от ног Аскаланте. Один из нападавших решил воспользоваться удобным моментом, но недооценил силу короля. Мгновенно вырванный из пола окровавленный топор взметнулся вверх, и бездыханное тело заговорщика свалилось под ноги его товарищей.

В эту секунду пятеро наемников, стерегущих дверь, одновременно вскрикнули, потому что на стене появилась вдруг бесформенная тень. Все, кроме Аскаланте, испуганно вздрогнули, увидев это, оглянулись, завопили от ужаса, выскочили в дверь и понеслись по коридору куда глаза глядят.

Аскаланте не сводил глаз с раненого короля. В его голове мелькнула мысль, что, по всей видимости, шум сражения переполошилтаки весь дворец и на выручку Конану прибежали преданные ему гвардейцы. Однако почему в таком случае сбежали его люди, вместо того чтобы дать им отпор? Конан тоже не обращал внимания на дверь, пристально наблюдая за руками Аскаланте.

— Похоже, все потеряно, — пробормотал он, — и прежде всего честь… Однако, по крайней мере, король умрет стоя…

Эти слова не успели еще покинуть его губ, когда граф, воспользовавшись тем, что король опустил топор, чтобы смахнуть с глаз кровь, бросился в атаку.

Однако, едва сорвавшись с места, он услышал некий странный гул, и в ту же секунду чудовищная тяжесть обрушилась на его спину. Он упал на пол головой вперед, чувствуя, как чьито острые когти вонзаются ему под ребра, причиняя чудовищную боль. Он отчаянно извернулся под неведомым врагом и повернул голову. То, что он увидел, было сродни ночному кошмару или бредовому видению сумасшедшего. На нем сидела огромная черная тварь, которая не могла быть порождением подлунного мира. Ее слюнявые черные зубы тянулись к его горлу, а взгляд пылавших желтым огнем огромных глаз иссушал его мозг подобно самуму, обрушившемуся на пшеничное поле. Отвратительная морда неведомой твари не могла принадлежать животному, в ее демонических чертах было нечто от древней, заколдованной неведомыми силами мумии, пробудившейся вдруг к жизни, и Аскаланте с ужасом уловил вдруг в них неясное, словно тень, сходство со своим рабом ТотАмоном. Разинув рот в безумном крике, он отдал богам душу еще до того, как слюнявые клыки впились ему в горло.

Конан, едва успевший протереть глаза, недоуменно уставился на чудовище. Сначала он подумал, что на скрюченном теле Аскаланте сидит огромная собака. Но потом, когда взгляд его прояснился, он понял, что это вовсе не собака, а павиан.

С воплем, мало отличавшимся от предсмертного крика Аскаланте, он оттолкнулся от стены и со всей силой, на которую еще был способен, метнул топор. Тяжелое лезвие отскочило от голого черепа бестии, и та молча бросилась на короля. Удар ее могучего тела был настолько сильным, что Конан перелетел через всю комнату и грохнулся на пол.

Слюнявые челюсти сомкнулись на руке, поднятой Конаном вверх, чтобы защитить горло, но чудовище вовсе не спешило расправиться с ним. Не выпуская из пасти окровавленной руки короля, оно злобно смотрело в его глаза, наслаждаясь пробуждающимся в них ужасом, тем же, который только что убил заговорщика Аскаланте. Конан почувствовал, как сжимается его душа, как она медленно покидает тело, чтобы кануть в желтые глубины, в которых призрачно мерцал хаос, похищая его жизнь и разум. Глаза чудовища, и без того огромные, набухли и стали воистину гигантскими. Конан не видел в них ничего, кроме глубочайшего кощунственного ужаса, подстерегающего разум в абсолютной пустоте и черных безднах иных миров. Конан открыл окровавленный рот, чтобы криком выплеснуть свою ненависть и отвращение, однако лишь сухой хрип вырвался из его горла.

Надо сказать, что ужас, парализовавший и погубивший Аскаланте, подействовал на варвара совершенно иначе: он пробудил в нем неописуемую ярость, близкую к сумасшествию. Не обращая внимания на боль, Конан пополз назад, волоча за собой чудовище. Его вытянутая рука коснулась чегото, и он на ощупь узнал рукоятку сломанного меча. Действуя инстинктивно, Конан схватил обломок и ударил им, словно кинжалом, не целясь, наотмашь. Зазубренное лезвие глубоко вонзилось в тело твари, и рука Конана освободилась, когда отвратительная пасть раскрылась в пароксизме боли. Короля отшвырнуло в сторону. Когда он поднялся, опираясь на руку, все еще сжимавшую обломок меча, то увидел, что из чудовищной раны на теле демона хлещет мутный поток слизи. Тварь содрогнулась в предсмертных муках и, устремив в потолок взгляд остекленевших янтарных глаз, застыла на месте.

Конан моргнул несколько раз, стряхивая с ресниц густеющую кровь. То, что происходило, казалось невероятным: огромное чудовище расплывалось, превращаясь в студенистую массу.

А затем до его ушей донеслись знакомые звуки и голоса: это проснувшиеся наконец придворные — охрана, дворцовая челядь, советники, дамы — вбежали в опочивальню. Все они наперебой задавали бестолковые вопросы, толпясь и мешая друг другу. Были здесь и Черные Драконы. Дикая ярость сверкала в их глазах, и они ругались на языке, непонятном, к счастью, жеманным придворным дамам. Молодого офицера, снявшего охрану у двери в опочивальню, нигде не было видно, и его так и не нашли позже, когда обыскали все королевство.

— Громель! Больмано! Ринальдо! — выдохнул, увидев трупы, канцлер Публиус и заломил жирные руки, — Черная измена! За это коекто попляшет на виселице! Позвать охрану!

— Охрана уже здесь, старый ты дурак! — сердито фыркнул Паллантид, командир Черных Драконов, напрочь забывая о высоком ранге Публиуса. — Прекрати скулить и помоги лучше перевязать раны короля, пока он не истек кровью!

— Да, да! — вскричал Публиус, который был прекрасным теоретиком, но всегда терялся, когда дело доходило до практики. — Мы должны перевязать раны! Зовите сюда всех придворных лекарей! О мой король, какой это позор для города! Что с вами сделали! Чем мы можем вам помочь?

— Вина! — прохрипел Конан. Его положили в постель. Ктото поднес к окровавленным губам наполненный до краев кубок, и король большими глотками осушил его до дна.

— Хорошо! — пробурчал он и уронил голову на подушку. — После таких передряг пересыхает в горле.

Кровотечение прекратилось, и невероятные жизненные силы варвара начали исцелять его тело.

— Сначала позаботьтесь о ране на моем боку, — обратился он к главному придворному лекарю. — Ринальдо начал было писать там свою новую балладу, и перо его было куда как остро.

— Его давно надо было повесить! — произнес Публиус сердито. — От этого сумасшедшего поэта всего можно было ожидать… Эй, кто это?

Он брезгливо потрогал носком сандалии труп Аскаланте.

— О Митра! — воскликнул командир Черных Драконов, — Это же Аскаланте, бывший граф Тунский! Какой демон занес его сюда?

— Почему он застыл в такой позе? — прошептал Публиус, непроизвольно отступая назад.

— Если бы вы видели то, что довелось увидеть мне, — проворчал король и поднялся на локте, несмотря на протесты лекаря, — вы бы этому не удивлялись. Впрочем, убедитесь сами, там… — он обескураженно замолчал, потому что его палец указывал на голый пол. Странные останки ужасного чудовища бесследно исчезли.

— О Кром! — прошептал он. — Адская тварь превратилась в слизь!

— Король бредит, у него лихорадка, — прошептал один из придворных.

Конан услышал его и не смог сдержать негодования.

— Клянусь Кромом! — яростно воскликнул он. — Я знаю, о чем говорю! Это было нечто похожее и на стигийскую мумию, и на павиана одновременно.

Это чудовище проникло через дверь и обратило в паническое бегство негодяев Аскаланте. Оно убило Аскаланте в тот самый момент, когда предатель хотел вонзить меч мне в живот. Потом оно набросилось на меня, и я убил его. хотя понятия не имею, как это случилось, ибо мой боевой топор отскочил от его черепа словно от каменной стены. Но я думаю, что ко всему этому имеет какоето отношение Эпимитреус…

— Слышите? Он говорит о легендарном мудреце, который умер пять тысяч лет тому назад! — украдкой шептали друг другу придворные.

— О Имир! — загремел король. — Да, я сегодня ночью говорил с Эпимитреусом! Он во сне призвал меня к себе, и я долго шел по черному, высеченному в скале коридору с барельефами древних богов и героев на стенах, затем по лестнице, на ступенях которой были вырезаны змеи Сета, пока не дошел в конце концов до склепа. Там я нашел саркофаг, на крышке которого был изображен феникс…

— Во имя Митры, мой повелитель, остановись! — эти слова сорвались с губ верховного жреца Митры, лицо которого стало пепельносерым.

Конан откинул назад голову и прорычал:

— Что я, раб, чтобы мне затыкали рот?

— Нет, нет, о мой государь! — Верховный жрец дрожал всем телом, но вовсе не из страха перед гневом короля. — я и не думал оскорблять тебя! — Он нагнулся к Конану и прошептал ему на ухо: — Мой государь, то, о чем ты говоришь, просто невероятно. Только узкий круг жрецов Митры знает о черном каменном туннеле, выбитом неведомыми руками в самом сердце горы Коламиры, и об охраняемом фениксом склепе, в котором несколько тысяч лет назад был похоронен великий Эпимитреус. Но с тех пор ни один из смертных не входил в склеп, потому что жрецы, совершив обряд погребения, замуровали вход в гробницу, и сегодня даже я, верховный жрец, понятия не имею, где он находится. Только из передающихся из уст в уста рассказов нескольким доверенным жрецам известна тайна о гробнице Эпимитреуса — одна из основных в культе Митры…

— Я не знаю, с помощью какой магии Эпимитреус призвал меня к себе, — сказал Конан. — Но он говорил со мной и какимто совершенно непонятным мне способом нацарапал магический знак на моем мече. Почему этот символ оказался смертельным для демона, я не знаю, а также понятия не имею о колдуне, виновном, по его словам, во всей этой катавасии. Однако, хотя я и сломал клинок меча о шлем Громеля, обломка оказалось вполне достаточно, чтобы отправить демона туда, откуда он появился.

— Позволь мне осмотреть твой меч, — прошептал верховный жрец, горло которого вдруг пересохло.

Конан поднял обломок и отдал его жрецу. Тот вскрикнул и упал на колени.

— О Митра, защити нас от власти Тьмы! — простонал он. — Король действительно говорил сегодня ночью с Эпимитреусом! На его мече тайный символ — знак бессмертного феникса, охраняющего гробницу великого мудреца. Свечу! Быстрее! Осветите то место, на которое указал король!

Место это оказалось прикрытым сорванным со стены в общей суматохе гобеленом. Когда гобелен оттащили в сторону и поднесли свечи к полу, у всех перехватило дыхание от ужаса. Некоторые из придворных упали на колени и воззвали к Митре, другие с воплями умчались прочь.

На полу, там, где чудовище испустило дух, осталось большое темное пятно, которое невозможно было удалить никакими средствами. Кровь демона оставила четкий отпечаток его тела, и ни у кого из тех, кто его видел, не возникало ни малейших сомнений в том, что более ужасной твари никогда еще не появлялось в земном мире. Но знающие люди поговаривали, что зловещая тень обезьяноподобного бога не раз уже мелькала у алтарей заброшенных стигийских храмов.

Час дракона

Конан из Киммерии сторицей отомстил за друга, наголову разгромив пиктов под Велитриумом – варвар стоял тогда во главе аквилонской армии. В конечном счете эта победа возвела его на трон Аквилонии – правда, его пришлось освободить, слегка придушив жестокого и вероломного короля Нумедида. Так как человек Конан был простой, держава при нем процветала. Но завистливые соседи решили свергнуть его с престола. Им это удалось – впрочем, ненадолго. О том, как Конан спас свое королевство, рассказывается в романе Роберта Говарда «Час дракона».

Часть первая. Черный ветер

Могучий лев сорвался в мрак,

В объятьях злобных фурий.

Расправил крылья злой дракон

На гребне черной бури.

Лежат герои вечным сном,

Уснув в бою кровавом,

А в глубине зловещих гор

Проснулись силы мрака...

Звон стали, пламя, трупов хлад,

Рыдания и стоны...

Смертельным страхом полон взгляд -

Кто ж встанет пред Драконом?..

1. Спящий, проснись!

По собранным в складки бархатным портьерам и по стенам небольшой темной комнаты заметались рваные тени от пламени длинных свечей. Однако сюда не проникало даже слабое дуновение ветра. Рядом со столом из черного дерева, на котором, поблескивая резной яшмой, лежал зеленоватый саркофаг, стояли четверо. В поднятой правой руке каждого из них дивным зеленым пламенем горела черная свеча из особого воска. Все вокруг было окутано ночью, и лишь ветер завывал протяжно и злобно в мрачных сплетениях ветвей.

В комнате царили напряженная тишина и колеблющиеся тени, а четыре пары блестящих глаз, не отрываясь, вглядывались в длинную зеленую крышку саркофага, по которой, струясь, вились, как змеи, загадочные иероглифы, вызванные к жизни неверным светом свечей.

Человек, стоявший в ногах саркофага, слегка наклонился вперед и стал водить свечой, словно пытаясь написать ею в воздухе магический символ. Потом, поставив ее в чашу из багряного золота, он пробормотал какое-то непонятное своим спутникам заклинание и опустил руку под складки своей обшитой горностаем накидки. Когда он вынул ее обратно, в его сжатых пальцах пылал живой огонь.

Трое его пораженных спутников затаили дыхание, а потом смуглый, рослый мужчина, стоявший в головах саркофага, сдавленным голосом прошептал:

- Сердце Аримана...

Старший из четырех мужчин резким жестом велел ему замолчать... Где-то вдалеке раздавался жалобный собачий вой, а за надежно запертыми дверями комнаты были слышны чьи-то осторожные шаги, однако никто из находившихся здесь людей не отрывал взгляда от саркофага, над которым мужчина в горностаевой накидке водил в воздухе теперь уже огненным драгоценным камнем и бормотал заклятия, память о которых была утеряна еще в дни гибели Атлантиды. Свет и жар, исходившие от этого камня, слепили глаза... И вдруг резная крышка саркофага вздрогнула и с треском лопнула, словно в центр ее попал удар сокрушительной силы. Рассыпавшись на куски, она открыла взорам покоившуюся под ней мумию - сутулую, сморщенную фигуру, коричневая иссохшая кожа которой проглядывала сквозь прогнившие бинты, а руки и ноги были похожи на высохшие ветви старого дерева.

- Ты что, оживить его хочешь? - пробормотал с саркастической усмешкой небольшой смуглый мужчина, стоявший справа. - Да он же рассыплется от первого прикосновения. Глупости...

Высокий, в руках которого пылал камень, повелительно цыкнул на него. На его широком белом лбу блестели капельки пота, а глаза были напряженно расширены. Он еще сильнее наклонился вперед и, стараясь не коснуться мумии, возложил драгоценность ей на грудь, а потом отступил назад и с каким-то безумным напряжением стал смотреть на нее, продолжая беззвучно шептать заклятия.

Казалось, будто частица живого огня мерцает на сморщенной груди высохших останков. И вдруг сквозь сжатые зубы взирающих на это людей непроизвольно вырвался короткий вздох, ибо перед их глазами происходила поразительная перемена. Иссохшая фигура в саркофаге стала приподниматься, увеличиваться и приобретать объем. Ее прогнившие бандажи и бинты лопались и превращались в коричневый прах. Конечности мумии выпрямлялись, а кожа начала светлеть.

- О, господи!.. - прошептал высокий золотоволосый мужчина, стоявший справа. - Он не из Стигии! Ну, хоть это ладно...

И вновь дрожащий палец приказал ему замолчать. Собака уже перестала выть, взвизгнув, словно испугавшись чего-то, отголосок этот скоро затих, и в наступившей тишине стал слышен скрип тяжелых запертых дверей, будто кто-то с огромной силой давил на них снаружи. Золотоволосый шагнул было открыть, положив ладонь на рукоять меча, но человек в мантии из горностая предостерегающе зашипел:

- Остановись! Не разрывай магической цепи! И не подходи к двери, если тебе дорога жизнь!

Тот, пожав плечами, обернулся и застыл, как вкопанный: в яшмовом саркофаге лежал с закрытыми глазами живой человек - высокий, крепкий, с чистой белой кожей и совершенно обнаженный. Потом глаза его раскрылись, но взгляд их оставался бессмысленным, как у новорожденного. На матовой груди его, оттененной большой черной бородой, все еще мерцал огромный драгоценный камень.

Мужчина в накидке зашатался, словно охваченный сильной слабостью после продолжительного нечеловеческого напряжения.

- Боги! - прошептал он. - Это Ксалтотун!.. Он жив! Валерий! Тараск! Амальрик! Вы видите? Вы видите!? Я сомневался... Прошлой ночью мы все были в одном шагу от разверзнутых врат ада, за спинами у нас стояли кошмарные чудовища темноты, - они следовали за нами по пятам до дверей этой самой комнаты, - но мы все-таки возвратили жизнь великому магу и чародею!

- И не говори, - жариться нам теперь в этом самом аду веки вечные... - пробормотал коренастый, смуглый Тараск.

Светловолосый, которого звали Валерием, на это весело рассмеялся:

- Да какие муки могут быть хуже самой жизни? Мы же все обречены на страдания со дня своего рождения! Но покажи мне того, кто за королевский трон не продал бы свою жалкую душонку дьяволу?..

- ...Его взгляд бессмыслен, Ораст, - неожиданно отозвался рослый Амальрик.

- Он очень долго был мертвым, - ответил Ораст. - Он сейчас, как человек, которого неожиданно разбудили после глубокого сна, - душа его к нему еще не вернулась. Когда это случится, силы тьмы отхлынут, и память вновь вернется к нему. Это будет уже скоро.

Он вновь склонился над саркофагом и, заглянув в глаза лежащему человеку, там человеку, позвал:

- Ксалтотун, проснись! Губы воскрешенного механически задвигались:

- Ксалтотун... - произнес он глухим шепотом.

- Ты - Ксалтотун, - настаивал Ораст тоном гипнотизера, внушающего что-то усыпленному. - Ты Ксалтотун из города Пифона в Ахероне.

В глубоких темных глазах мелькнул слабый проблеск.

- Я был Ксалтотуном, - послышался ответ. - Он теперь мертв.

- Ты Ксалтотун! - крикнул Ораст вновь. - Ты снова жив!

- Я сплю вечным сном в темной пещере святилища Кеми, где давно умер...

- Жрецы, давшие тебе яд, сделали из твоего тела мумию. Но теперь ты вновь жив! Сердце Аримана вернуло жизнь твоему высохшему телу и скоро возвратит тебе душу.

- Сердце Аримана! - пламя мысли в глазах разгорелось сильнее. - Его украли у меня варвары.

- Он вспомнил! - приободрился Ораст. - Выньте его из саркофага.

Присутствующие послушались его после секундного замешательства, словно боясь прикоснуться к человеку, которого они только что воскресили. Напряжение с их лиц не исчезло даже после того, как они ощутили под своими пальцами плотное, мускулистое и наполненное жизнью тело. Теперь Ораст одел осторожно перенесенного на диван Ксалтотуна в темную бархатную накидку, украшенную блестками в виде золотистых звезд и полумесяцев, а на голову опустил чалму с золотым верхом, скрывшую его ниспадающие на плечи черные кудри.

Тот безмолвно позволял делать с собой все, что угодно, и не открывал рта до тех пор, пока его не усадили в похожее на трон кресло с высокой черной спинкой, широкими серебряными подлокотниками и ножками, выполненными в виде золотых когтистых лап. Он сидел неподвижно, но его темные глаза уже постепенно приобретали осмысленное выражение, наполняясь загадочным светом. Казалось, будто свет этот, давным-давно исчезнувший, не спеша всплывает на поверхность из темных глубин ночи.

Ораст осторожно глянул на своих товарищей, все еще недоверчиво вглядывающихся в своего безответного собеседника. Им было не привыкать - их стальные нервы могли выдержать даже то, что обычного человека довело бы до безумия. Это были не слабаки, а известные воины, отвага которых славилась повсюду, точно так же, как и властные амбиции и жестокость. Убедившись, что с ними все в порядке, он вновь обернулся к тому, кто сидел в кресле с богатым эбеновым покрытием. А тот наконец произнес:

- Теперь я вспомнил. Я Ксалтотун, верховный жрец бога Сета в ахеронском городе Пифоне.

Голос его был сильным и звенящим, а говорил он на немедийском диалекте с дивным древним акцентом.

- Сердце Аримана... Мне показалось, что оно нашлось, - где же оно?

Ораст вложил его ему в ладонь и облегченно вздохнул, наконец избавившись от страшного камня, пылающего теперь в пальцах Ксалтотуна.

- Его украли у меня очень давно, - продолжал тот. - Это кровавое сердце тьмы, несущее проклятие и зло. Оно пришло в этот мир из глубины времен, и никто не знает откуда. Пока оно было в моих руках, никакая сила не могла меня одолеть. Но его украли, и империя Ахерон пала, а я, словно изгнанник, укрылся в мрачных пещерах колдовской страны Стигии. Я многое вспомнил, но еще не все... А какой сейчас год?

- Конец года Льва, - ответил Ораст. - Три тысячи лет после падения Ахерона.

- Три тысячи лет... - как эхо пробормотал Ксалтотун. - Так много... А вы кто такие?

- Меня зовут Ораст, я бывший жрец бога Митры. Этот человек - Амальрик, барон Тор Немедийский; тот - Тараск, младший брат короля той же страны. А вот этот высокий - Валерий, законный наследник трона королевства Аквилония.

- Зачем же вы вернули меня к жизни? - поинтересовался Ксалтотун. - Чего вы от меня хотите?

Было видно, что он уже полностью пришел в себя и разум его работает в полную силу. Из поведения его исчезли неуверенность и настороженность. Он явно отдавал себе отчет в том, что на этом свете ничего не дается даром и за все нужно платить. А Ораст заплатил ему достаточно дорого.

- Прошлой ночью мы открыли врата адского пекла, чтобы вызволить оттуда твою душу и вернуть ее в тело. Мы хотим попросить твоей помощи в нашем деле. Мы хотим - посадить Тараска на трон Немедии, а для Валерия добыть корону Аквилонии. Твоя чернокнижная сила может нам в этом хорошо помочь.

- Но ты же сам неплохо посвящен в эти темные таинства, - быстро возразил ему Ксалтотун, - коли сумел вернуть мне жизнь. Но интересно, откуда верховный жрец бога Митры знает о Сердце Аримана и о черных заклятиях культа Скелос?

- Я уже не жрец Митры, - ответил ему Ораст. - Я не ношу этого звания с тех пор, как посвятил себя черной магии. Если бы не Амальрик, меня давно бы уже сожгли на костре, как колдуна. Но я остался жив и продолжал совершенствовать свое мастерство. Я странствовал по Заморе, Вендии, Стигии, по неизведанным джунглям Кхитая. Я читал оправленные в железо книги Скелоса, разговаривал с невиданными существами из бездонных пещер и чудовищами без обличья во мрачных, затянутых влажным туманом джунглях. В охраняемом черными демонами склепе под мрачным гигантским покровом святилища бога Сета в самом сердце страшной Стигии я отыскал твой саркофаг и овладел чарами, способными вернуть жизнь твоему иссохшему телу. Из полусгнивших старинных манускриптов я узнал о Сердце Аримана, а потом целый год искал место, где оно спрятано, прежде чем получить его.

- А к чему тебе были все эти заботы о моей душе? - с подозрением спросил жреца Ксалтотун. - Почему ты сам не воспользовался им, чтобы обрести власть?

- Никто из живущих ныне людей уже не знает тайн Сердца, - объяснил Ораст. - Заклятие, благодаря которому оно может раскрыть свои полные возможности, не дошло до нас даже в легендах. Мне неведомы его секреты, и я воспользовался им только затем, чтобы оживить тебя. Только ты знаешь темные тайны Сердца.

Ксалтотун молча покачал головой, задумчиво глядя в огненные глубины драгоценного камня.

- Мои познания в черной магии стали столь могущественны лишь от собранных воедино знаний других людей, - пояснил он. - Но даже я не знаю всех этих возможностей. Я не повелевал этой силой и в древности и только следил, чтобы она не обернулась против меня. Потом камень был у меня украден, и в руках одетого в перья шамана дикарей он одолел мою магическую мощь и был спрятан неизвестно где, а меня отравили завистливые жрецы Стигии.

- Он был спрятан под святилищем бога Митры в Тарантии, столице королевства Аквилония, в глубокой пещере, - произнес Ораст. - При помощи хитроумного плана я отыскал твои останки в стигийском подземном святилище бога Сета. Разбойники из Заморы, хранимые моими заклятьями, о происхождении которых лучше умолчать, выкрали твой саркофаг из когтей его ужасных стражников. А потом, караваном верблюдов, по морю и на воловьих упряжках он был доставлен сюда. Те же разбойники, а вернее, только те из них, кто пережили первое испытание, похитили Сердце Аримана из найденной мною пещеры под святилищем бога Митры. Но даже мои заклятия чуть не подвели: почти все они остались там навсегда. Лишь один из них уцелел там и успел передать камень мне из рук в руки, чтобы тотчас умереть в страшном бреду от увиденного в проклятом склепе. А ведь это были самые надежные люди, наиболее пригодные для такого рода работ. Никто кроме них - даже под охраной моих чар - не был бы в состоянии добыть Сердце из темноты, в которой под охраной черных демонов оно спало, скрытое от людских глаз три тысячелетия, минувших после упадка Ахерона.

Ксалтотун опустил свою голову и уставился в пол, как бы пытаясь углубиться взглядом в ушедшие столетия. Львиная грива его колыхнулась:

- Три тысячи лет! - пробормотал он. - Господи!.. Расскажите мне, что произошло на свете за это время.

- Варвары, разорившие Ахерон, основали новые королевства, - начал свой рассказ Ораст. - На том месте, где когда-то была империя, появились государства Аквилония, Немедия и Аргос, названные так от племен, которые дали им начало. Старые королевства - Офир, Коринтия и Кот, ранее подчинявшиеся Ахерону, после гибели империи получили независимость.

- А что сейчас с народом Ахерона? - поинтересовался Ксалтотун. - Когда я бежал в Стигию, Пифон лежал в развалинах, а все большие города Ахерона с их пурпурными башнями заливали потоки крови, и там властвовали варвары...

- Несколько сотен лет назад еще были некоторые горские народы, которые хвалились своим происхождением от жителей Ахерона, - ответил ему Ораст. - Но наши полудикие предки стерли их с лица Земли. Слишком многое им пришлось вытерпеть от властителей Ахерона.

Жестокая мрачная улыбка искривила губы воскрешенного.

- О, да! Немало этих варваров, - как мужчин, так и женщин, прошли через вот эти самые руки на жертвенных алтарях. Я сам видел, как на главной площади Пифона из их голов складывали целые пирамиды, когда короли возвращались из походов на запад, везя добычу и обнаженных пленников.

- Да... Но потом их мечи отпраздновали победу и день расплаты, после чего Ахерон перестал существовать, а Пифон с пурпурными башенками стал легендой давно минувших лет. На руинах некогда могучей империи выросли и окрепли молодые королевства. Мы воскресили тебя, чтобы ты помог нам овладеть ими. Пускай они и не такие большие, сильные и богатые, как древний Ахерон, но достаточно хорошо вооруженные, чтобы их просто так одолеть. Смотри! - и Ораст развернул перед гостем карту, искусно вычерченную на ткани.

Ксалтотун быстро окинул ее взглядом и ошеломленно покачал головой:

- Очертания стран изменились. Все кажется знакомым, но искаженным, как в фантастическом сне...

- Смотри! - повторил Ораст, водя по карте пальцем. - Это Бельверус, столица Немедии, где мы сейчас находимся. А вот границы немедийских земель - на юге и юго-востоке лежат Офир и Коринтия, на востоке - Бритуния, а на западе - Аквилония.

- Это карта мира, которого я не знаю, - тихо произнес Ксалтотун, но Ораст не заметил жесткого огня ненависти, запылавшего в его темных глазах.

- Это карта мира, который ты поможешь нам изменить! - твердо сказал бывший жрец. - Сначала нужно посадить Тараска на трон Немедии. Но сделать это необходимо бескровно, причем таким способом, чтобы не навлечь на него подозрений. Ни к чему, чтобы страну разрывала на части гражданская война, - эти силы понадобятся для войны против Аквилонии. Вот если бы король Нимед с сыновьями умерли естественной смертью, например, от какой-нибудь болезни, Тараск мирно и спокойно взошел бы на трон, как ближайший наследник.

Ксалтотун молча кивнул, и Ораст продолжил:

- Второе задание более трудное. Для того, чтобы трон Аквилонии занял Валерий, войны не избежать. А это значит, что наше королевство столкнется с сильным противником. Это упорный и воинственный народ, чья твердость закалялась в схватках и войнах с племенами пиктов, воинами Зингара и Киммерии. Уже пять сотен лет Аквилония и Немедия находятся в состоянии войны, но последнее слово всегда оставалось за армией Аквилонии.

Их правитель - лучший боец среди воинов западных земель. Он иноземный авантюрист, захвативший корону путем победы в гражданской войне. Он сверг власть короля Нумедида и сам воцарился на его троне. Зовут этого проходимца Конан, и нет пока человека, который справился бы с ним в открытом бою.

Настоящим же, законным наследником трона является Валерий. Он был изгнан из своей страны как родственник Нумедида и уже много лет провел за пределами отечества. Однако в жилах его течет кровь давней королевской династии, и многие бароны Аквилонии тайно желали бы падения Конана, у которого в крови не то что королевского, - благородного-то ничего нет. Но простонародье относится к нему лояльно, так же, как и дворянство отдаленных провинций. Если, однако же, его армия будет разбита в бою и, - все может случиться, - сам Конан в том же бою погибнет, взойти на трон Валерию будет несложно. Со смертью Конана перестанет существовать еще один центр враждебной нам власти.

- Хотел бы я посмотреть на этого короля, - задумался Ксалтотун, поглядывая на серебряную настольную лампу, стоявшую в одной из ниш стены. Абажур лампы не давал отражения, но по выражению лица чародея Ораст догадался, чего тот хочет.

Ораст почтительно склонил голову, словно хороший подмастерье, без слов уловивший пожелание настоящего мастера, и произнес:

- Я постараюсь тебе его показать!

Он сел перед абажуром на мягкий стул и уперся в матовую поверхность гипнотизирующим взглядом. И вдруг из бледной глубины металла начали подниматься вереницы размазанных теней. Выглядело это страшновато, но присутствующие поняли, что их глазам является видимое в образах отображение мыслей самого Ораста, - в этом проявлялась его магическая сила. Неожиданно туман рассеялся и изображение приобрело удивительную четкость - все увидели рослого, широкого в плечах мужчину с сильной грудью, грубой жилистой шеей и мускулистыми конечностями. Он был одет в шелк и бархат, его богатый кафтан украшали золотые львы Аквилонии, а на ровно расчесанных черных блестящих волосах его блестела корона. Обоюдоострый меч на боку явно заменял собой все регалии. Под его низким, широким лбом каким-то внутренним огнем горели вулканические глаза. Светлое, исполосованное шрамами лицо было лицом воина, и даже шелк не мог скрыть заметной твердости тела.

- Этот человек родился не на гиборийском нагорье, - удивился Ксалтотун.

- Нет, он из Киммерии, выходец одного из диких племен, что населяют серые горные склоны Севера.

- Мы воевали с его предками, - буркнул Ксалтотун, - но, к сожалению, не успели их уничтожить...

- Варвары Киммерии всегда были грозой для жителей юга, - произнес Ораст. - Он достойный сын этой дикой расы, и я слышал рассказы, что никто не в силах ему противостоять в бою.

Ксалтотун ничего не ответил, как завороженный глядя в горсть живого огня, что мерцал в его ладони...

В ночи длинно и пронзительно завыл пес...

2. Порыв черного ветра

Год Дракона начался с дыма войн, болезней и народных волнений. Черный мор свирепствовал на улицах Бельверуса, поражая и купца в его товарной лавке, и невольника в сарае, и рыцаря в застолье. Он орудовал, словно банда коновалов. Поговаривали, что это божья кара за грешные мысли и развращенность. Он был быстр и смертоносен, как укус змеи - кожа заболевшего краснела, потом чернела, пару минут несчастный бился на земле в агонии, и после этого смерть окончательно вырывала душу из гниющего тела, оставляя резко бьющий в ноздри запах разложения.

Горячий завывающий ветер беспрестанно веял с юга, отчего на полях гибли посевы, а на пастбищах падал скот.

Народ взывал к небесам и тихо роптал на короля, ибо неизвестно откуда по всему королевству разошелся слух, что под защитой стен своего дворца владыка тайно предается отвратительным занятиям и гнусным оргиям. А потом и во дворец со страшной оскаленной улыбкой голого черепа вползла смерть, и у ног ее заклубился ужасный и отвратительный туман заразы. В одну из ночей умер король и сразу все три его сына, и громкое отпевание их тел заглушила тихий, прерывистый и печальный звон колокольчиков, которыми были увешаны повозки, собирающие с улиц гниющие останки.

В ту же ночь, перед рассветом, веющий уже неделю горячий ветер с юга перестал зловеще шелестеть шелковыми шторами дворца. С севера налетел прохладный вихрь, раздался оглушительный гром, ослепительно засверкали молнии, и хлынул дождь. Рассвет встал чистым, зеленым и светлым, обожженная земля покрылась ковром свежих трав, павшие хлеба вновь потянулись к небу, и мор отступил, выметенный из страны сильным ветром вместе со своими гниющими испарениями.

Говорили, что боги смилостивились, как только умер грешный король со своими отпрысками, и когда в огромном тронном зале короновали его младшего брата Тараска, люд, приветствуя короля, которому покровительствуют боги, выражал свой восторг так, что дрожали стены и башни.

Такая волна народной радости и энтузиазма часто предвещает начало новой войны. Поэтому никто и не был удивлен, когда глашатаи объявили о решении короля Тараска признать подписанное умершим правителем перемирие с западными соседями недействительным и начать мобилизацию войск для войны с Аквилонией. Его намерения были чисты: он призывал к крестовому походу против завоевателей и поработителей, несущих его стране горький позор поражений. Поддерживая Валерия, "истинного наследника аквилонского трона", в своих речах он представал не врагом Аквилонии, а лишь бескорыстным другом, стремящимся освободить страдающий народ от тирании узурпатора и чужеземца.

А если где и появлялись циничные иронические усмешки, так они касались давнего королевского приятеля Амальрика, в обширное имение которого уплывали и без того уже достаточно оскудевшие богатства королевской казны, но на волне всеобщей популярности Тараска этому не придавалось большого значения. И если умные люди понимали и подозревали, что настоящим, невидимым правителем Немедии является Амальрик, они опасались высказывать вслух эти еретические мысли.

Король и его приближенные выступили в поход против западного соседа во главе пятидесяти тысяч воинов - тяжеловооруженных рыцарей с развевающимися над шлемами перьями, копейщиков в стальных касках и кольчужных полупанцирях, и наемников в кожаных куртках. Они перешли границу, с ходу взяв приграничный замок, сожгли три горных селения и тут, в долине реки Валки, пройдя всего десять миль в глубь чужой территории, лицом к лицу встретились с армией Конана, короля Аквилонии, - сорокапятитысячным войском, собранным из лучников, воинов с алебардами и цвета аквилонской военной силы - рыцарей. Не прибыли еще только воины из области Поинтан под командованием генерала Просперо, так как путь их лежал от самой дальней юго-западной границы королевства. Задержка была вызвана тем, что Тараск ударил без предупреждения.

Обе армии стояли друг напротив друга на широкой, окруженной крутыми скалами долине, по которой вился сквозь чащу густого кустарника и заросли плакучей ивы неглубокий поток. Маркитантки обеих армий поспешили набрать воды и теперь стояли на противоположных берегах, разделенные водной поверхностью, перебрасываясь камнями и оскорблениями. Последние лучи заходящего солнца ярко освещали золотистый флаг Немедии с алым драконом, что развевался по ветру над установленным на возвышенности, поблизости от восточного края долины шатром короля Тараска. А тени западных скал багряным покрывалом лежали на лагере короля Конана и его шатре, отмеченном штандартом с золотым львом.

Сгустившийся мрак осветили огни походных костров, а ветер стал носить сигналы рожков, позвякивание железа и резкие окрики конных караулов по обоим берегам заросшего ивами потока.

В предрассветных сумерках король Конан вдруг беспокойно зашевелился на своем ложе, которое было не чем иным, как кучей шкур и шелка на деревянной подставке, и с хриплым криком проснулся, подскочив и схватившись за свой меч. Обеспокоенный его вскриком, в шатер вбежал командующий Паллантид, заставший своего короля сидящим на ложе и напряженно сжимающим рукоять меча. По белому, как мел, лицу Конана струился липкий холодный пот.

- Что случилось, Ваше Величество? - обеспокоено произнес Паллантид.

- Как дела в лагере? - спросил Конан. - Стража не спит?

- Пять сотен всадников патрулируют ручей, Ваше Величество, - ответил генерал. - Немедийцы не решились напасть ночью. Как и мы, ждут рассвета.

- А, черт! - буркнул Конан. - Я проснулся от предчувствия, что из темноты ко мне подкрадывается смерть.

Он внимательно посмотрел на массивный золотой светильник, мягким светом горящий посредине шатра и освещающий шелковые портьеры и богатые ковры. Здесь никого не было - ни один раб, ни одна собака не спали у его ног. Но глаза Конана горели тем же самым огнем, каким привыкли пылать перед лицом наивысшей опасности, а меч подрагивал в руке. Паллантид с беспокойством наблюдал за ним, в то время как Конан продолжал прислушиваться.

- Тихо! - зашипел он. - Слышишь? Кто это крадется?

- Семь рыцарей стерегут шатер, Ваше Величество, - произнес Паллантид. - Никто не сможет пройти сюда незамеченным.

- Да нет, не снаружи, - хрипло возразил король. - Мне показалось, что я слышал шаги рядом с собой!

Паллантид быстро и удивленно огляделся.

Стены шатра сливались с тенями в одно целое, но если бы здесь находился еще кто-нибудь кроме него и короля, он бы это заметил... Он вновь покачал головой.

- Никого здесь нет, мой господин. Ты спишь в самом центре своей армии!

- Я уже встречался со смертью, поражающей короля среди тысяч его воинов, - упорствовал Конан. - Ту, что ступает на невидимых лапах и не является глазу...

- Может быть, вам это просто приснилось, Ваше Величество? - произнес немного сбитый с толку Паллантид.

- Похоже, что действительно приснилось, - согласился король. - Но сон тот был дьявольским. Я будто вновь прошел по тем же длинным и страшным дорогам, которые преодолел, прежде чем стал властелином.

Он замолчал, но Паллантид продолжал безмолвно смотреть на него. Для генерала, как и для большинства его подданных, король оставался загадкой. Паллантиду было известно, что за свою долгую, богатую испытаниями жизнь Конан преодолел множество необычных путей, прежде чем каприз судьбы усадил его на трон Аквилонии.

- Я снова видел поле, на котором родился, - продолжал тот, задумчиво оперев подбородок на свой мощный кулак. - Снова видел, как, одетый в звериные шкуры, кидаю копье в какое-то животное. Снова был наемным солдатом, атаманом разбойников, корсаром у берегов земли Куш, пиратом с острова Барах, проводником горных троп. Я вновь был каждым из них, и каждый из них мне приснился. Все, кем я был когда-то, прошли мимо меня долгой нескончаемой вереницей, и ноги их издавали в дорожной пыли тихий печальный шорох.

А потом в моем сне явился жуткий темный силуэт, голос которого стал издеваться надо мной. И под конец я увидел себя, лежащего на вот этом самом ложе в своем шатре, и склонившуюся над собой темную фигуру в широкой накидке, с лицом, скрытым капюшоном. Я лежал и не мог пошевелиться, а когда капюшон сполз вниз, под ним оказался улыбающийся мне своими гнилыми зубами страшный, оскаленный череп. Вот здесь я и проснулся.

- Да, это кошмарный сон, - согласился Паллантид. - Но, Ваше Величество, это просто сон и не более того!

Конан покачал головой, скорее с согласием, чем с отрицанием. Он был сыном дикого и суеверного народа, и инстинкты его предков заметно проступали из-под налета цивилизованности.

- Я много видел страшных снов, - произнес он. - Но большинство из них действительно ничего не значили. А этот, черт возьми, был совершенно иным! И кроме того, со дня гибели от черной заразы короля Нимеда меня мучают неприятные предчувствия. Почему мор отступил, как только король умер?

- Говорят, он был грешен...

- Глупости, как всегда! - буркнул Конан. - Если бы мор косил всех, кто в свое время грешил, в стране не осталось бы в живых никого, кроме ликов святых на иконах! Почему же боги, о справедливости которых мне так много твердят жрецы, сначала прибрали сотен пять холопов, купцов и дворянства, а уж потом занялись королем, если проще было напустить заразу прямо на него? Или боги это делали вслепую, как рыбак в тумане? Господи! Да если бы я наносил удары своим мечом с такой же меткостью и точностью, Аквилония давно имела бы нового правителя!

Нет! Черный мор не был обычной болезнью. Он дремлет в мрачных гробницах далекой Стигии и показывается на свет только после заклятий чернокнижников. Когда я воевал в армии князя Амальрика во время его похода против Стигии, из тридцати тысяч наших воинов пятнадцать погибло от стрел их лучников, а остальные - от черного мора, налетевшего на нас с юга, как пустынный ветер. Из всех нас выжил я один...

- А почему же тогда в Немедии погибло всего пять сотен? - осторожно подал голос Паллантид.

- Тот, кто вызвал эту болезнь, знал, как положить ей конец! - отрезал Конан. - Вот тогда-то я и понял, что есть в этом что-то зловещее и дьявольское. Кто за этим стоял, нетрудно было догадаться после того, как король Тараск, прославляемый как избавитель народа от гнева богов, уверенно занял трон. Здесь чувствуется недобрый, далеко идущий умысел. И что ты, к примеру, знаешь о чужеземце, который, как мне докладывали, служит Тараску?

- Лицо его скрыто маской, - ответил Паллантид. - Но говорят, что он прибыл из Стигии.

- Из Стигии! - с гримасой повторил король. - Из адского пекла он прибыл!.. А это что?

- Сигналы труб неприятеля! - забеспокоился командующий. - И им отвечают наши трубы! Уже рассвело, и сотни начинают строиться! Да храни их бог, - многие из них больше не увидят заката солнца.

- Пришли ко мне оруженосцев! - крикнул ему Конан, резко вскакивая и снимая шелковую ночную рубашку, в возбуждении от знакомого предчувствия близкого боя. - Иди к сотникам и узнай, все ли готово. Я выйду, как только надену латы!

Многие из привычек короля так и оставались загадкой для цивилизованных людей, которыми он правил, как, например, его нежелание, чтобы рядом с ним в его шатре или комнате спал кто-нибудь еще. Паллантид поспешно вышел, звеня кольчугой, надетой еще ночью, и быстрым взглядом окинул проснувшийся и уже начавший гудеть, как пчелиный рой, лагерь. Бряцало железо, а между длинными рядами палаток бегали плохо различимые в мутном утреннем свете силуэты людей. На западе в небе все еще слабо мерцали звезды, но на востоке уже стали видны розовые сполохи зари.

Паллантид направился было к стоявшей неподалеку небольшой палатке, где спали оруженосцы, чтобы поторопить их, как вдруг его заставил замолчать и застыть на месте донесшийся из королевского шатра громкий крик ужаса и отзвук глухого удара, сопровождавшегося стуком, обычно издаваемым падающим телом. И еще низкий смех, от которого стыла кровь в жилах.

Командующий громко вскрикнул и, резко повернувшись на пятках, со всех ног рванулся обратно. Второй крик сорвался с его губ в тот момент, когда он заметил лежавшую на полу грузную фигуру короля. Большой двуручный меч валялся неподалеку, а перерубленный центральный шест шатра указывал, куда был нанесен удар. С обнаженным кинжалом в руке Паллантид напряженно и внимательно огляделся, но ничего подозрительного не заметил. Как и прежде, они были с королем наедине.

- Ваше Величество! - бросился он на колени рядом с распростертым телом своего правителя.

Глаза Конана были широко раскрыты, и было похоже, что он находится в сознании и памяти. Но губы его дрожали, и он явно не мог произнести ни единого слова. Не оставалось сомнений и в том, что сам он встать не в состоянии.

У входа в шатер раздались взволнованные голоса. Паллантид быстро поднялся и подошел ко входу - там стояли четверо оруженосцев и один из рыцарей, охраняющих королевский шатер.

- Мы услышали крики, - объяснил караульный. - С королем ничего не случилось?

Паллантид испытующе поглядел на них.

- Этой ночью кто-нибудь заходил в шатер или выходил из него?

- Никто кроме вас, мой господин, - ответил рыцарь, и генерал не усомнился в его словах.

- Король споткнулся и обронил меч, - объяснил он коротко. - Возвращайся на пост.

Когда караульный отошел, командующий незаметно кивнул оруженосцам и, когда они вошли за ним в шатер, плотно запахнул полог. Увидев распростертого на земле короля, они побледнели, но резкий жест Паллантида сдержал их крики.

А тот снова склонился над Конаном, который наконец попытался заговорить. На шее его вздулись жилы, и ему удалось немного приподнять голову. Едва различимо он произнес:

- Он там... там, в углу!

Паллантид придержал рукой голову своему господину и в который раз с опаской огляделся. Он увидел лишь бледные лица оруженосцев, темные шелковые портьеры да тени по стенам. И больше ничего.

- Здесь никого нет, Ваше Величество, - произнес он в ответ.

- Он был там, в углу, - пробормотал Конан, поворачивая свою покрытую львиной гривой голову и делая тщетную попытку подняться. - Это был человек, вернее похожий на человека силуэт, закутанный в какое-то тряпье на манер бандажей мумии, истлевший плащ и рваный гнилой капюшон. Я едва различил его глаза, когда он стоял в тени портьеры. Сначала я подумал, что это тоже просто тень, но потом увидел глаза. Они светились, словно черные бриллианты.

Я попытался достать его мечом, но промахнулся, - черт его знает, как это случилось, и перерубил центральный шест. А он схватил меня за руку, и пальцы его жгли, как раскаленное железо. Вся моя сила куда-то исчезла, я зашатался, а потом земля обрушилась на меня, ударив, словно палицей. Он исчез, а я остался лежать, не способный даже пальцем пошевелить, как парализованный. Проклятье!

Паллантид осторожно поднес его руку к своим глазам. То, что они увидел, бросило его в дрожь - на королевском запястье были отчетливо различимы синеватые отпечатки длинных тонких пальцев. Какой же необходимо было обладать силой, чтобы оставить свой след на такой крепкой руке, как королевская? Он вспомнил смех, услышанный им, когда он подбегал к шатру, и на лбу его выступил холодный пот. Это смеялся не Конан.

- Это был сам дьявол! - прошептал дрожащий от страха оруженосец. - Значит, на стороне Тараска сражаются дети тьмы!

- Заткнись! - резко ответил ему Паллантид...

Рассвет уже погасил все звезды. С гор налетел прохладный ветер, донесший звуки далеких рожков. Отзвук этот заставил задрожать бледное лицо короля. Вены на висках его вздулись, и он предпринял еще одну упорную попытку разорвать невидимые цепи, приковывающие его тело к земле.

- Наденьте на меня латы и привяжите к седлу, - сдавленным шепотом произнес он. - Я должен пойти туда...

Паллантид отрицательно покачал головой, но один из оруженосцев обеспокоено тронул его за тунику:

- Мы все погибнем, если неприятель узнает, что наш король в таком состоянии! Ведь только он может принести нам веру в благополучный исход битвы!..

- Помогите мне перенести его на ложе, - ответил на это генерал. Его послушались, осторожно уложив бессильное тело Конана на груду шкур и укрыв сверху шерстяным плащом. Потом Паллантид обернулся к четверым оруженосцам и, прежде чем обратиться к ним, долго и внимательно вглядывался в их побледневшие лица.

- Все мы должны навсегда сохранить в тайне то, что произошло в королевском шатре. Теперь от нас зависит жизнь королевства... Один из вас пускай идет и приведет Валанна, сотника копейщиков.

Назначенный склонил голову и поспешно вышел, а Паллантид вновь склонился над поверженным правителем. А снаружи уже громко ревели трубы, гремели барабаны и с лучами солнца все больше нарастал шум тысяч людских голосов.

Через некоторое время в сопровождении вызванного офицера возвратился посланный оруженосец. Тот, кого он привел, был рослым, широким в кости мужчиной, с мощной мускулатурой и фигурой, внешне очень похожей на короля. Разве что волосы его были не черные, а серые, да лицо не столь выразительным.

- Король слег от необычной болезни, - спокойно объяснил ему Паллантид. - Тебе выпала высокая честь - ты наденешь его латы и сам поведешь нашу армию в бой. Никто не должен знать, что это не король сидит в седле его черного скакуна.

- Это дело, за которое любой с радостью отдал бы жизнь! - ответил слегка озадаченный офицер. - И клянусь, что не опозорю возложенной на меня миссии.

И под пылающим бессильной яростью взором Конана, сочетавшим в себе гнев и горечь унижения, оруженосцы сняли с Валанна его кольчугу, стальной шлем и наголенники и облачили в черный королевский панцирь и шлем с забралом, над высоким гребнем которого развевался длинный черный султан. Сверху на панцирь была надета шерстяная накидка с вышитым на груди золотым королевским львом и широкий ремень с золотой пряжкой, крепящей ножны со вставленным в них двуручным мечом, чья золотая рукоять была украшена драгоценными камнями. Пока они это делали, звуки труб слились в оглушающий протяжный рев, послышалось бряцание оружия, и из-за реки донесся глухой топот - там разворачивались в боевой порядок полки противника.

Одетый в полное боевое снаряжение Валанн преклонил колено перед распростертым на ложе телом короля.

- Господин мой! Я клянусь, что не покрою позором твое оружие!

- Принеси мне голову Тараска, и я сделаю тебя бароном! - Страдание стерло с Конана последний налет цивилизованности, глаза его запылали еще сильнее, а голос задрожал такой ненавистью и жаждой крови, на которую только были способны варвары с далеких взгорий Киммерии.

3. Обвал

Армия Аквилонии уже стояла в полной боевой готовности - длинные сомкнутые шеренги воинов, закованных в блестящую сталь. А когда из королевского шатра появилась огромная фигура в черной броне и уселась в седло черного жеребца, едва сдерживаемого четырьмя оруженосцами, тот заржал так, что задрожали горы. И, потрясая клинками, ему вторили рыцари в позолоченных латах, копейщики в кольчугах и стальных чепцах и лучники с огромными луками, приветствуя громогласным хором короля-воина.

Армия неприятеля, стоявшая на другой стороне долины, тоже пришла в движение и стала подступать по пологому спуску к кромке воды. Сталь ее оружия уже можно было различить сквозь утренний туман, клубящийся у конских ног.

Аквилонские воины не спеша пошли им навстречу. Легкая трусца панцирных всадников сотрясала землю. Стяги и штандарты развевались на ветру, а лава копий с шелестящими на них лентами то поднималась, то опускалась, как ковыль в степи.

Десять неразговорчивых боевых ветеранов в черных панцирях, умеющих держать язык за зубами, неотлучно стерегли королевский шатер, из-за полураспахнутого полога которого выглядывал несущий здесь дежурство оруженосец. Никто, кроме нескольких посвященных, не ведал, что это не Конан восседает на огромном черном жеребце во главе своих войск.

Аквилонские воины сформировали свой традиционный строй: центр занимали главные силы - полки тяжеловооруженных рыцарей, крылья представляли несколько меньшие отряды, состоящие из конного дворянства, поддерживаемого копейщиками и лучниками. Последние прибыли из Боссонии и Западного Пограничья. Это были крепкие, коренастые люди, одетые в кожаные безрукавные куртки и плоские стальные шлемы.

Армия Немедии была сгруппирована почти так же. Оба войска подошли к реке, причем крылья немного отстали от центра. И во главе аквилонской армии, перед ее ударным центром, над закованной в сталь фигурой на черном жеребце, развевался по ветру гордый стяг с золотым львом.

А в это время Конан, лежа в своем королевском шатре, стонал от душевных переживаний и бормотал незнакомые грязные проклятия.

- Войска сближаются, - сообщил оруженосец. - Слышно, как гремят трубы! Ого! Солнце искрится на остриях копий и шлемах так, что больно глазам! Море красок!.. С обеих сторон полетели тучи стрел, падающих, как смертоносный ливень, и заслоняющих небо. Ого! Лучше цельтесь, ребята! А боссонцы стреляют точнее, чем немедийцы! Слышите, как они кричат?!

До ушей короля, до этого различавших только рев труб и звон стали, действительно донесся дикий воинственный крик. То кричали лучники, отпускающие тетиву и пускающие свои стрелы в цель, в упоении от результатов.

- Их стрелки пытаются навязать нашим ближний бой, чтобы дать своим всадникам возможность подойти к воде, - с той стороны берег достаточно пологий. Их рыцари вошли в заросли кустарника! Ого! Наши стрелы находят каждую щель в их панцирях! Они, как подкошенные, валятся с коней и сползают в воду. Она не глубока, но и не такая уж мелкая, - они тонут, затянутые на дно тяжестью лат и затоптанные копытами ошалевших коней. А теперь наступает наша конница - рыцари въезжают в воду и вступают в бой с противником. Вода под лошадьми пенится, а звон мечей просто оглушает!

- Черт возьми! - вырвалось у Конана. Силы вновь постепенно начали возвращаться к нему, хотя он и сейчас еще не мог совладать со своим распростертым телом.

- Фланги сошлись! - продолжал тем временем наблюдающий. - Алебардщики уже дерутся прямо в воде, а из-за их спин продолжают стрелять лучники.

Слава богу! Арбалетчики немедийцев уже перебиты, и боссонцы стали целиться вверх, чтобы достать дальние ряды неприятеля. Центр вражеской армии не продвинулся ни на пядь, а ее крылья даже удалось отбросить от берега!

- Черт побери!.. О, Господи!.. - хрипел Конан. - Боги и сам Сатана! Помогите мне встать, я должен быть там, пускай даже погибну в первое же мгновение!

Этот бой, как буря, гремел целый день. Долина дрожала от атак и контратак, свиста стрел, треска ломающихся пик и копий. Но войска Аквилонии держались стойко. Один раз, отброшенные от реки, они отвоевали утраченное в мощной контратаке, ведомые королевским штандартом, развевающимся над всадником на черном жеребце. Они стояли на своем берегу, как стальная стена. И вдруг немедийцы стали отступать от реки.

- Их крылья отошли от наших! - закричал оруженосец. - И рыцари тоже отступают. Что это? Твой королевский штандарт двинулся вперед, и центр нашей армии входит за ним в реку! О, боже, Валанн повел их на другой берег!

- Глупец! - зло пробормотал Конан. - Может быть, это ловушка?! Его задача - только удерживать позиции, пока не подойдет из Поинтана Просперо со своим корпусом!

- Рыцари попали под сильный обстрел, но продолжают продвигаться дальше... Они переправились! Атакуют горный склон! Паллантид послал им на помощь за реку оба фланговых крыла. Это все, что он сейчас может сделать. Твой штандарт виден в самом центре схватки.

Немедийские рыцари пытаются сопротивляться. Ура! Их ряды смяты! Они отступают! Левое крыло бежит со всех ног, а наши копейщики наступают им на пятки. Сам Валанн рубится как ошалелый. Им овладела жажда крови. Люди уже не слушаются Паллантида и идут за Валанном, принимая его за тебя, ведь он дерется с опущенным забралом.

Гляди-ка! С пятью тысячами отборных рыцарей он начинает охват фронта противника, среди которого уже поднимается паника. Вот оно что - фланги неприятеля упираются в обрыв, в нем есть неохраняемая расселина, словно трещина от удара. Валанн увидел ее и теперь хочет использовать свой шанс. Он отбросил вражеский заслон и повел людей к этой расселине. Он хочет пробиться по ней в тыл армии Тараска!

- Это западня! - прорычал Конан, с трудом приподнимаясь над ложем.

- Нет! - закричал в ответ оруженосец. - Они уже начали появляться из этой щели позади рядов противника! А тот явно не ожидал, что дело зайдет так далеко! Ох, глупец, глупец Тараск, проливший столько крови! Но что это?..

Он неожиданно замолчал, а стены и пол шатра заходили ходуном, а вдали, заглушая шум битвы, раздался неописуемо зловещий, глубокий хриплый гром...

- Это дрожат скалы! - заорал оруженосец. - Господи! Река вспенилась и вышла из берегов, земля дрожит, всадники падают с коней! Скалы! Падают скалы!..

Его последние слова заглушили гром и мощный удар, вновь всколыхнувший землю. Над полем битвы раздались громкие крики смертельного ужаса.

- Это рухнула скала! - продолжал испуганный наблюдающий. - Ее обломки упали вниз, в расселину, похоронив всех, кто там был! Там же исчез наш флаг с золотым львом! Немедийцы празднуют победу! Да, им есть отчего радоваться... Скалы погребли пять тысяч наших лучших рыцарей...

До слуха Конана стали доноситься громкие испуганные голоса, все более и более различимые:

- Король погиб! Король погиб! Спасайтесь! Бежим! Король мертв!

- Клевета! - зашипел Конан. - Псы! Мерзавцы! Трусы! О, черт! Мне бы только встать... только доползти до реки с мечом в зубах! Ну как там, парень? Наши бегут?

- Еще как... - с отчаяньем в голосе подтвердил тот. - Бегут к реке, разбитые и гонимые, как морская пена штормом. Я вижу Паллантида, пытающегося остановить бегущих... он падает, затоптанный копытами коней! Рыцари, лучники, алебардщики - все бросаются в реку, превращаясь в один несчастный ошалевший поток. Немедийцы наседают им на спины, кося их, как хлеб в поле!

- Нужно закрепиться на том берегу! - закричал Конан. С усилием, от которого тело его покрылось каплями пота, он сумел приподняться на локтях.

- Нет! Они не могут! Они разбиты! Их гонят! О, господи, зачем я дожил до этого дня?

В этот момент оруженосец неожиданно вспомнил о своих обязанностях и крикнул охранникам, неподвижно и бесстрастно наблюдавшим за бегством товарищей:

- Приведите скорее коня! Нам нельзя больше здесь оставаться!

Однако они не успели выполнить его приказа - их накрыли первые порывы приближающейся смертоносной бури. Рыцари, копьеносцы и лучники бежали между шатров и палаток, спотыкаясь о колья и шнуры, а прорывающиеся между ними всадники противника рубили их на обе стороны. Веревки лопались, в нескольких местах уже заполыхало пламя, начавшее свою губительную работу. Один за другим охранявшие королевский шатер рыцари погибли, не сойдя со своих постов, и кони врага стали топтать их окровавленные останки.

Оруженосец быстро застегнул полог шатра, чтобы в пекле схватки никто не заметил, что здесь еще кто-то есть. Бегущие и их преследователи с грохотом и криками пронеслись мимо, исчезнув где-то в отдалении, и когда, наконец, воин вновь выглянул наружу, то заметил лишь небольшую группу людей, направляющуюся в эту сторону.

- Это король Немедии с четырьмя телохранителями и оруженосцем, - сообщил он. - Признай свою капитуляцию, мой господин...

- Пошли они все к дьяволу! - заскрежетал зубами Конан. Нечеловеческим усилием он заставил себя сесть, спустить ноги на пол, а потом встал, шатаясь, как пьяный. Оруженосец метнулся было помочь ему, но тот отпихнул его руки.

- Подай вот это! - резко произнес он, указывая на большой лук и колчан со стрелами, висевшие на одном из опорных шестов.

- Но, Ваше Величество... - запротестовал растерянный юноша. - Монарху полагается капитулировать с достоинством, присущим королевской крови!

- В моих жилах ее нет! - зарычал Конан. - Я варвар, и отец мой был простым кузнецом!

Схватив лук, он шагнул к выходу. Одетый только в короткие кожаные бриджи и безрукавку навыпуск, открывающую взорам его сильную волосатую грудь и бугры мышц на плечах, он пошел, однако, такой походкой, и таким огнем полыхали его блестящие глаза под черной разметанной гривой, что оруженосец попятился, испуганный видом своего короля больше, чем всей армией Немедии.

Нетвердо ступая на широко расставленных ногах, Конан наконец добрался до выхода из шатра, отстегнул полог и остановился в его проеме. Король Немедии со спутниками только что спустились с коней и теперь стояли, как вкопанные, уставившись на его крупную фигуру.

- Да, это я, шакалы! - взревел Конан. - Я, король! Чтоб вы сдохли, плешивые псы!

С этими словами он до отказа натянул тетиву лука и пустил полуметровую стрелу, которая, просвистев, по самое оперение утонула в груди заслонившего собой Тараска рыцаря. Раздосадованный Конан с проклятием швырнул бесполезное оружие на землю.

- Черт бы вас всех побрал! Ну, возьмите меня, если у вас хватит на это смелости!

Отступив на ватных ногах назад, он оперся спиной о деревянный шест и взял в руки огромный меч.

- О, господи, да это же король Аквилонии! - оторопело сглотнул Тараск. Он еще раз внимательно посмотрел, а потом рассмеялся: - Значит там, в поле, была лишь кукла в его латах! Вперед, мои верные псы, хватайте его!

Трое рыцарей, украшенных эмблемами королевской гвардии Немедии, с криком бросились на Конана. Один из них, зайдя с фланга, сначала ударом палицы повалил оруженосца. Но вот двум другим не повезло. Когда первый из них подбежал поближе с поднятым мечом, король Аквилонии встретил его резким ударом, рассекшим кольчугу вместе с рубахой и отделившим руку нападавшего от его тела. Несчастный, падая навзничь, попал под ноги второму воину. Тот пошатнулся и, не успев восстановить равновесия, умер, перерубленный пополам ударом тяжелого длинного меча.

Тяжело дыша, Конан высвободил свой клинок и вновь откинулся на шест. Руки и ноги его дрожали, грудь тяжело вздымалась, а пот рекой скатывался по лицу и шее. Но глаза все еще продолжали пылать жестокой жаждой крови, и он сумел выдавить:

- Ну что же ты не подойдешь ближе, грязная бельверусская собака? Ты слишком далеко, чтобы достать меня, подойди ближе! Доставь мне удовольствие убить тебя!

Тараск заколебался и нерешительно оглянулся на единственного оставшегося в живых гвардейца и своего оруженосца, - худого, жилистого человека в черных латах, но все-таки сделал шаг вперед. Он явно уступал огромному уроженцу Киммерии по росту и силе, но был, в отличие от того, закован в панцирь, и, кроме этого, по всей Немедии была широко известна его громкая слава искусного фехтовальщика. Но тут оруженосец схватил его за руку.

- Нет, Ваше Величество, не стоит рисковать жизнью. Проще позвать лучников, а уж они-то подстрелят эту птичку!

В легком замешательстве схватки никто, кроме Конана, и не заметил, что неподалеку от шатра остановилась только что подъехавшая повозка. При взгляде на нее в душе короля Аквилонии появились какие-то недобрые предчувствия. Немного сверхъестественно смотрелись уже впряженные в нее совершенно черные кони, но особенно притягивала взор фигура возницы.

Это был рослый, внушительной наружности мужчина, одетый в серую шерстяную накидку. Волосы его были уложены так, что прикрывали большую часть лица, на котором светились черные пронзительные глаза. Натянув зажатые в своих белых, но крепких руках вожжи, он осадил коней и пристально посмотрел на Конана, в душе которого мгновенно проснулись дикие примитивные инстинкты. Он почувствовал дыхание неведомой опасной силы, - сверхъестественная природа ее была очевидна.

- Поздравляю тебя, Ксалтотун! - только сейчас обратил на незнакомца внимание Тараск. - Это сам король Аквилонии! Он не погиб, как мы считали, под обвалом...

- Знаю, - коротко ответил тот, не уточняя, однако, откуда. - Ну и что ты намерен с ним сделать?

- Сейчас позову лучников, чтобы подстрелить его, - объяснил король Немедии. - Живой он слишком опасен!

- Но ведь даже от собаки может быть польза, - возразил Ксалтотун. - Возьмите его живым!

Конан хрипло рассмеялся.

- Иди, попробуй сам! - вызывающе крикнул он. - Если бы ноги мои не дрожали, ты бы живо слетел со своего рыдвана! Будь спокоен - живым я не дамся!

- Думаю, это правда, - согласился Тараск. - Это не человек, это варвар, похожий своей бессмысленной дикостью на раненого тигра. Я позову лучников...

- Смотри и учись! - оборвал его тот, кого звали Ксалтотуном.

Ладонь его исчезла в складках балахона и вновь появилась с зажатым в пальцах маленьким блестящим шариком. Молниеносное движение пальцев - и блестящий предмет крошечной искрой прошил воздух. Конан успел отразить его лезвием меча, но в момент удара раздался резкий грохот, полыхнуло ослепительное пламя, и он, словно подкошенный, рухнул на пыльную землю.

- Он мертв? - с надеждой в голосе спросил Тараск.

- Нет. Просто-напросто оглушен. Потерял сознание на несколько часов. Прикажи своим людям связать его покрепче да перетащить в мою повозку.

Тараск жестом приказал слугам повиноваться и стал наблюдать, как они потеют, перенося тяжелое бессознательное тело. Ксалтотун аккуратно прикрыл Конана шелковым плащом, спрятав от лишних посторонних глаз, и взял в руки вожжи.

- Я еду в Бельверус, - сообщил он. - Передай Амальрику, - моя помощь ему больше не понадобится. Теперь, когда король Аквилонии пленен, а его армия разбита, он может полагаться на свои собственные силы - мечи и копья. Этого хватит, чтобы довершить начатое. Просперо, не успевший привести на помощь нашему противнику свои десять тысяч воинов, услышав об исходе битвы, уже со всех ног отступает к Тарантии.

...Да! Запомни еще одно: Амальрику, Валерию, да и вообще никому другому о нашем пленнике ничего не рассказывай. Пускай все считают, что он действительно погиб под обвалом.

Глаза говорившего переместились на стоявшего неподалеку гвардейца. Наступила неловкая тишина, и тот начал беспокойно ерзать под тяжелым гипнотическим взглядом.

- Что это у тебя на брюхе? - неожиданно и резко спросил его Ксалтотун.

- Что?.. А! Это, с вашего позволения, мой пояс... - пробормотал совершенно сбитый с толку воин.

- Лжешь! - торжествующий смех был безжалостен, как лезвие ножа. - Это же ядовитая змея! Что ты за глупец, если подпоясываешься ядовитой гадиной!

Гвардеец ошалело опустил широко раскрытые глаза вниз, и вдруг ему показалось, что пряжка его ремня начинает подниматься к его лицу... Но это уже была не пряжка, а голова змеи! Немигающий злобный взор и истекающие ядом зубы! Раздалось тихое шипение, и он почувствовал холодное прикосновение чешуйчатой кожи...

Испуганно вскрикнув, воин ударил змею голой ладонью, с ужасом осознав, что ядовитые зубы погрузились в его руку, пошатнулся и упал, как колода.

Тараск обеспокоено взглянул на распростертое у его ног тело - он увидел лишь пояс с пряжкой, двойной зубец которой глубоко впился в ладонь трупа.

А Ксалтотун теперь смотрел на королевского оруженосца, к этому моменту уже успевшего задрожать и побледнеть, как мел. Но Тараск вовремя вступился:

- Не надо! Ему можно доверять!

- Ну ладно. Только смотри, чтобы все, что здесь произошло, осталось тайной! Когда я вам понадоблюсь, пусть ученик Ораста - Альтаро позовет меня, как я ему объяснил. Я буду в Бельверусе, в твоем дворце. - С этими словами он помахал рукой и дернул вожжи.

Тараск поднял руку в ответном прощальном жесте, и, когда повозка немного отъехала, лицо его неожиданно исказила гримаса неописуемого удивления, страха и неприязни.

- Почему ты пощадил этого варвара?.. - прошептал пораженный оруженосец, не в состоянии оторвать взгляда от удаляющейся фигуры чернокнижника.

- Я сам удивляюсь... - пробормотал в ответ не менее растерянный король Немедии. Глухое эхо заканчивающейся битвы затихало где-то вдали, как и стук окованных железом колес покидающей их повозки. Заходящее солнце багряным сиянием освещало неподвижные скалы, и уже почти неразличимая упряжка скоро окончательно скрылась в огромных пурпурных тенях, встающих на востоке...

4. Из какого же ты выполз пекла?

О своей долгой поездке в повозке Ксалтотуна Конан ничего не помнил. Он лежал, словно мертвый, в то время как колеса стучали то по булыжникам горных дорог, то мягко шелестели по высоким травам зеленых долин, и, когда они спустились с нагорий вниз, по широкой белой дороге, что вилась меж богатых полей до самых стен столицы Немедии.

Сознание начало возвращаться к нему лишь под рассвет. Он услышал человеческие голоса и скрип тяжелых петель, рассмотрев сквозь щель в укрывавшем его плаще бородатые лица стражников и смутно видневшиеся в неясном свете какие-то высокие сводчатые ворота. Мечущийся огонь факелов, дробясь, отражался в полированных шлемах и наконечниках копий окруживших повозку гвардейцев.

- Простите, уважаемый, вы нам не скажете, как закончилось сражение? - произнес по-немедийски чей-то любопытный голос.

- Достаточно успешно, - последовал лаконичный ответ. - Король Аквилонии убит, а его армия разбита.

Раздался хор обрадованных голосов, утонувший в грохоте повозки по каменным плитам. Ксалтотун щелкнул бичом, из-под колес брызнули искры, и упряжка покатилась прочь от ворот. Но Конан успел услышать, как один из стражников удивленно пробормотал:

- От самой границы до Бельверуса всего от захода до восхода солнца! И кони не загнаны! Господи, да он просто...

Потом вновь наступила тишина, прерываемая лишь стуком копыт и колес по брусчатке темной улицы.

Услышанное запало Конану в память, но в данный момент эти слова для него ничего не значили. Он все еще оставался бездушным автоматом, способным видеть и слышать, но не способным что-либо понять. В голове его медленно кружились неясные мысли и образы, и вскоре он снова впал в глубокий транс, так и не сумев зацепиться за крошечные обрывки непослушных мыслей. Он не слышал, как кони остановились в глубоком, словно колодец, дворике, и не почувствовал, что тело его несут чьи-то сильные руки. Гулкие, ведущие вверх каменные ступени, темные коридоры, шепот, тени, тихие шаги - все проплывало мимо его сознания, далекое и ничего не значащее.

Окончательное пробуждение было резким и быстрым. Он мгновенно вспомнил все события битвы, ее окончание и осознал, где находится. Конан лежал на застеленном шелковым покрывалом топчане, скованный по рукам и ногам прочными цепями, и порвать их не было никакой возможности. Комната, где он пришел в себя, была оформлена в страшноватом мрачном духе: со стен свисали черные шелковые портьеры, тяжелые пурпурные диваны вызывали кровавые ассоциации. Не было заметно никаких признаков окон и дверей, и лишь одна большая золотая лампа, подвешенная на софите в нише, освещала все вокруг таинственным искрящимся сиянием.

В ее свете фигура, сидящая перед Конаном в серебряном, похожем на трон, кресле, казалась нереальной и фантастичной. Но черты ее лица, даже в полусвете, были видны с необычайной четкостью. Казалось, будто голову незнакомца окружает удивительное сияющее облако, подсвечивающее рельеф его бородатого облика и придающее ему последний признак внешнего мира в этой темной жутковатой комнате.

Лицо человека, имеющего классические, скульптурно красивые черты, властно притягивало к себе взгляд. Было что-то неестественное в его покое, какой-то неуловимый признак силы, более могучей, чем человеческая, признак глубочайшего знания и мудрости, и потрясающая уверенность в себе.

Неприятная дрожь ускользающего близкого предчувствия вновь наполнила душу короля Аквилонии. Он точно знал, что никогда ранее с этим человеком не встречался, но эти черты ему почему-то уже были знакомы, они напоминали что-то или кого-то. Словно он встретился с действующим лицом одного из своих ночных кошмаров.

- Кто ты? - резко спросил Конан, пытаясь, несмотря на оковы, принять сидячее положение.

- Меня зовут Ксалтотуном, - прозвучал ответ сильного мелодичного голоса.

- Где мы сейчас?

- В Бельверусе, в одной из комнат королевского дворца.

Конан не удивился. Столичный Бельверус был самым крупным городом вблизи западных границ Немедии.

- А где Тараск?

- Со своей армией.

- Но, - буркнул Конан, - если ты хочешь покончить со мной, чего же ты медлишь?

- Я не для того тебя спас от королевских лучников, чтобы иметь удовольствие убить тебя здесь, в Бельверусе, - возразил Ксалтотун.

- А что ты сделал со мной там, у шатра, тысяча чертей!?

- Просто лишил тебя сознания. Тебе этого не понять. Можешь считать это черной магией.

До этой мысли Конан уже дошел самостоятельно. Многое начинало становиться на свои места.

- Думаю, я понял, зачем ты сохранил мне жизнь, - произнес он. - Я нужен Амальрику, как пес на Валерия, чтобы тот слишком не зарывался и не мнил себя полноправным королем. Это неплохая мысль. Выходит, что за попыткой усадить Валерия на мой трон стоит сам барон Тор. Но уж его-то я знаю, - он не захочет допустить, чтобы Валерий был кем-либо иным, кроме как марионеткой, которой сейчас служит Тараск.

- Амальрик даже не знает, что ты здесь! - спокойно ответил собеседник. - Точно так же, как и Валерий. Оба они считают, что ты погиб под Валкой.

Конан прищурил глаза.

- Я чувствовал далеко идущий замысел, но был уверен, что это Амальрик... Так, значит, все они - Амальрик, Тараск и Валерий - всего лишь куклы, танцующие под твою дудку? Но кто же тогда ты сам?

- Разве это так важно? Ты просто не поверишь, если я расскажу тебе правду. Но если ты захочешь, можно вновь вернуть тебе трон Аквилонии.

Глаза Конана стали похожи на волчьи.

- А за какую цену?

- Ты будешь меня слушаться.

- Иди ты к дьяволу! - сплюнул Конан. - Я не кукла! Я мечом добыл себе корону! И не в твоей воле жонглировать троном моей страны! Королевство еще не разбито, - одна битва еще ни о чем не говорит.

- Воевать можно не только железом, - терпеливо возразил Ксалтотун. - Разве меч повалил тебя в твоем шатре перед началом сражения? Нет, - то был сын тьмы, пилигрим межзвездных пустынь. Это его веющие ледяным холодом черных бездн пальцы заморозили кровь в твоих жилах и высосали все твои силы! Пальцы до того холодные, что сожгли твое тело, словно раскаленное добела железо!

А скажи, - какая случайность заставила человека, одетого в твой панцирь, повести рыцарей в расселину между скалами? И какая случайность обрушила на них глыбы гранита?

Конан молча глядел ему в лицо, но по спине его ползли мурашки. Жизнь любого варвара была до предела насыщена мифическими магами, чернокнижниками и колдунами, и только глупец теперь мог подумать, что Ксалтотун не принадлежит к ним. В сидящем перед ним человеке чувствовалось что-то непостижимое, непонятное свидетельство сверхчеловеческого влияния на силы Времени и Пространства, веющее дыханием огромного ужаса и зла. Но гордость не позволяла ему уступить.

- Все равно обвал - случайность, - упрямо сказал он. - А ту расселину стал бы атаковать любой.

- Вовсе нет. Ты бы не пошел туда, заподозрив ловушку. Да и перед этим: ты не перешел бы реки, пока не убедился в том, что бегство противника - не обычная военная хитрость. И даже в безумии схватки твоя душа не послушалась бы гипнотического внушения, чтобы забыв про осторожность, вслепую сунуть голову в западню, как это произошло с человеком, заменившем тебя на поле брани. У него была не такая сильная воля.

- Но если все это было запланировано уже заранее, - скривился Конан, - и участь моей армии была предрешена, что же помешало "сыну тьмы" убить меня еще в шатре?

- Ты был мне нужен живым. Даже без помощи магии можно было догадаться, что Паллантид вышлет кого-то другого в твоем одеянии. Я надеялся взять тебя живым и здоровым. Ты можешь пригодиться при выполнении моих планов. В тебе есть настоящая звериная сила, которой так не хватает моим союзникам. Жаль, что ты считаешь меня своим врагом, - из тебя вышел бы неплохой вассал.

Конан даже поперхнулся, услышав эти слова, однако Ксалтотун не обратил на его ярость никакого внимания. Вместо этого он взял со столика, стоявшего неподалеку, небольшой хрустальный шар, поднес к лицу и выпустил из рук. Тот неподвижно завис прямо в воздухе, и было ясно, что это не шарлатанство - он не был подвешен каким-то хитрым способом. Он просто висел, словно помещенный на незыблемое основание. Конан с неприязнью следил за проводимыми в его присутствии магическими фокусами, но был все-таки заинтригован.

- Хочешь узнать, что сейчас происходит в Аквилонии? - спросил чернокнижник. Ответа не последовало, но глаза его пленника выдали заинтересованность.

Хозяин комнаты всмотрелся куда-то в глубину шара и произнес:

- Сейчас там вечер следующего дня после сражения под Валкой. Главные силы Немедии еще минувшей ночью встали лагерем в долине, а отряды всадников до сих пор преследуют бегущих. С рассветом армия погрузилась в обоз и двинулась дальше на запад. Просперо из Поинтана, со своим десятитысячным корпусом был всего в нескольких милях от поля битвы, когда на рассвете наткнулся на бегущих оттуда воинов. Он упорно шел всю ночь, но так и не успел к сроку, и был вынужден сразу отступить к Тарантии, будучи не в состоянии объединить разрозненные остатки разбитой аквилонской армии. Объявив мобилизацию конного транспорта в попутных селениях, он уже почти довел своих измученных воинов до столицы.

Я вижу его утомленных рыцарей в серых от дорожной пыли доспехах, что гонят вперед своих не менее усталых коней. Вижу улицы Тарантии. В городе хаос. Сюда уже каким-то образом дошла весть о поражении и смерти короля Конана. Ошалевшая толпа дрожит от страха - король погиб, и нет никого, кто смог бы ее защитить от немедийского вторжения. Исполинская тень надвигается на Аквилонию с востока, где небо уже почернело от дыма пожарищ...

Это задело Конана за живое:

- Чем докажешь, что это - не пустые слова? Любой придурок с городской площади мог бы порассказать то же самое! И если ты утверждаешь, что все это увидел в этом паршивом шарике, то ты просто лжец и мерзавец, в чем нет никаких сомнений! Просперо удержит Тарантию, опираясь на поддержку сплотившихся вокруг него баронов. Объединившись с поинтанским правителем Троцеро, который вместо меня станет управлять королевством, они прогонят всех немедийских псов и заставят их с визгом вернуться в свою псарню! Что такое пятидесятитысячная армия? Аквилония ее раздавит! Эти люди никогда больше не увидят Бельверуса. Под Валкой покончено не с Аквилонией, а всего лишь с ее королем!

- Аквилония уже погибла! - твердо возразил ему Ксалтотун. - Ее уничтожат меч, огонь и копье, а если они не справятся, в бой ринутся силы вечного мрака. Точно так же, как скалы вод Валкой, рухнут целые горы и стены городов. Реки выйдут из берегов и затопят долины, да что там долины - области. Но будет все-таки лучше, если мои заклятия не понадобятся, ибо они могут вызвать к жизни такие силы, что в состоянии потрясти мир.

- Из какого же ты выполз пекла, черный пес? - процедил сквозь зубы Конан, в упор глядя на страшного чародея. И помимо своей воли снова задрожал - здесь чувствовалось что-то невероятно древнее и дьявольское сразу.

Ксалтотун продолжал сидеть, неподвижно склонив голову, словно прислушиваясь к шепоту космоса. Казалось, он не слышал нанесенного ему оскорбления. Потом он неторопливо потряс головой и равнодушно взглянул на пленника.

- Что?.. А... - ты не веришь тому, что я тебе сказал... Ладно, я уже устал от нашей бесполезной беседы. Действительно, проще до основания разрушить непокорный город, чем облечь свои мысли в словесную форму, доступную безмозглому дикарю.

- Если бы мои руки были свободны, - уверил его в ответ Конан. - Я быстро сделал бы тебя безмозглым... трупом!

- Не беспокойся - я не настолько глуп, чтобы дать тебе такую возможность, - произнес Ксалтотун и хлопнул в ладоши.

Поведение его неожиданно изменилось: в голосе появилось нетерпение, а в жестах - нервозность, хотя пленник не сомневался, что с ним это никак не связано.

- Запомни, варвар, что я тебе скажу, - вновь заговорил чернокнижник. - У тебя еще есть время подумать. Я просто окончательно не решил, что с тобой сделать. Это зависит от некоторых пока неопределенных обстоятельств. Но лучше вбей себе в голову: если надумаешь стать моим союзником, умерь свой пыл, чтобы не испытывать моего терпения.

Конан уже собрался бросить ему в лицо еще одно проклятие, но в этот момент раскрылись замаскированные двери, и в комнату вошли четверо высоких негров, одетых в серые шерстяные туники и перетянутые поясами, с которых свисали большие ключи.

Ксалтотун нетерпеливым жестом указал на своего пленника и отвернулся, утратив, похоже, к нему всякий интерес. Его пальцы как-то необычно дрожали. Из висевшей у него на груди резной яшмовой коробочки он достал горсть мерцающего черного порошка и высыпал ее в пальник, покоившийся на золотом треножнике у его локтя. Хрустальный шар, о котором он, по-видимому, забыл, упал на ковер, будто лишенный невидимого подвеса.

Чернокожие слуги подняли Конана - он был так обмотан цепями, что не мог двигаться сам, и вытащили из помещения. В то мгновение, когда за ним уже закрывали красиво обитые дубовые двери, он успел оглянуться назад, увидев хозяина комнаты, лежащего в своем похожем на трон кресле со скрещенными руками и вьющуюся перед ним из пальника тонкую струйку дыма. Его пробрала дрожь: в Стигии - древнем и зловещем королевстве далекого Юга - он когда-то уже видел такой черный порошок. Это была пыльца черного лотоса, порождающая подобный смерти сон и чудовищные видения. Он знал также, что лишь полумифические члены Черного Круга, являющиеся носителями высшего проявления зла, черпают силы из красных кошмаров черного лотоса, чтобы разбудить свою магическую мощь.

Для большинства жителей Запада Черный Круг был всего лишь байкой и вымыслом, но Конану в свое время удалось убедиться в его страшной правдивости и увидеть мрачные святилища, затерянные в лабиринтах темных стигийских могильников и склепов, окутанные темнотой башни, в которых посвященные в культ предавались отвратительным занятиям...

Было неясно - день сейчас или ночь. Дворец короля Тараска казался царством мрака и теней, повелителем которых был, как это чувствовал Конан, его пленитель - могучий Ксалтотун.

Негры шли длинным коридором с низким потолком, и в неясном полусвете казались четверкой вампиров, волокущих добычу в логово. Потом начался нескончаемый спуск по спиральным лестницам, и факел в руке одного из них превращал стены в процессию деформированных теней.

Добравшись, наконец, до подножия очередной спиральной лестницы, они попали в длинную затемненную галерею, по одной из стен которой шел длинный ряд зарешеченных дверей, располагавшихся через равные, в несколько шагов, промежутки.

Остановившись у одной из них, негр, шедший первым, поднял висевший у его пояса ключ и, повернув его в замке, толкнул решетку, после чего пленника заволокли внутрь. Это оказался небольшой каменный мешок, в противоположной стороне которого была еще одна решетчатая дверь. Конан не имел понятия, что за ними скрывается, но было похоже, что там есть еще один коридор. Мерцающий свет факела позволял видеть лишь темную стену, да гулкое эхо голосов и шагов чернокожих тюремщиков отдавалось в скрытых темнотой закоулках.

В одном из углов темницы, рядом с дверью, через которую они вошли, в стену было вмуровано крупное железное кольцо. С него свисал клубок ржавых цепей с лежащим в их смертельных объятиях скелетом. Конан спокойно оглядел его, машинально отметив тот факт, что большинство костей переломано или расколото. Кроме того, оторванный от позвоночника череп служил немым свидетельством чудовищной по силе расправы.

Второй негр, повернув свой ключ в массивном замке, удерживающем оковы с останками, освободил их и отбросил в сторону, закрепив на это место цепи, сковывавшие Конана. А третий чернокожий еще одним ключом запер противоположные двери и удовлетворенно ухмыльнулся, убедившись в надежности запоров.

Теперь все они окинули лежащую перед ними фигуру короля Аквилонии загадочным взглядом - темноглазые черные атлеты с блестящей в свете факела гладкой кожей.

Тот, что держал в руке ключ от входных дверей, не выдержал первым:

- Теперь это твой королевский дворец, белая собака! Кроме нашего господина и нас об этом не знает никто. Это потайная темница. Ты будешь здесь жить, и здесь же сдохнешь. Как он! - и он с отвращением и злобой пнул растрескавшийся череп, со стуком покатившийся по каменному полу.

Конан не нашелся, что ответить на это, а чернокожий, видимо, вдохновленный молчанием пленника, наклонился, бормоча проклятия, и плюнул ему в лицо. Но это дорого ему обошлось.

Конан сидел на полу, обмотанный в поясе цепью, руки и ноги его тоже были скованы, и, кроме того, еще одна цепь страховала эти оковы, притягивая их к поясу. Он не мог ни встать, ни отодвинуться от стены больше, чем на два локтя. Однако цепь, сковывающая сразу оба запястья, имела значительную слабину. Поэтому, когда голова негра приблизилась на достижимое расстояние, король собрал провис в одну руку и резко ударил обидчика по темени. Из носа и ушей у того брызнула кровь, и он упал на глазах у своих ошеломленных товарищей, словно оглушенный бык.

А те даже не пытались больше приблизиться к Конану, боясь попасть под удар окровавленной цепи. Под конец, бормоча что-то на своем диком наречии, они подняли своего неподвижного соотечественника с разбитым черепом и унесли его, как куль с землей. С помощью его ключа они закрыли входную дверь, сделав это таким способом, что он все равно оставался на поясе оглушенного, забрали факел и ушли, после чего в темницу, будто живое существо, из коридора стала вползать темнота. Негромкие шаги окончательно затихли, и вокруг воцарились безмолвие и мрак...

5. Ужас каземата

Конан лежал тихо, снося тяжесть оков и унижение своей безнадежной ситуации со стойкостью, присущей мужчинам дикого племени, породившего его. Он старался не двигаться, так как звон цепей при смене положения тела оглашал тишину беспомощным эхом. А инстинкт, доставшийся ему в наследство от тысяч его полудиких предков, подсказывал, что ни за что нельзя показывать бедственности своего положения, каким бы тяжелым оно ни было. С другой стороны, логики здесь не прослеживалось - Ксалтотун уверял, что сохранить своему пленнику жизнь - в его интересах, и, следовательно, в темноте не должна скрываться какая-то смертельная опасность. Но, несмотря не это, продолжали бить тревогу давние инстинкты, еще в раннем детстве заставлявшие будущего короля молча и неподвижно лежать в укрытии, даже если бок о бок с ним бесновались дикие звери.

Сначала в густой темноте ничего не было видно. Но через какое-то время, оценить которое Конан был не в силах, он смог различить решетку у своего локтя и отброшенный к противоположным дверям скелет, освещенные едва заметным серым сиянием, происхождение которого сразу он уловить не был в состоянии. Однако после непродолжительных раздумий и поисков ему удалось найти ответ. Он находился в подвале, под землей, куда свет пробивался через узкое отверстие в каменном потолке коридора - прямо над запертыми решетчатыми дверями. Значит, благодаря этому, можно будет отличить день от ночи. Но с другой стороны - какая утонченная пытка - позволять пленнику лишь вскользь радоваться свету солнца и месяца!

Взгляд Конана в очередной раз упал на растрескавшиеся кости, матово отсвечивающие напротив. Было бессмысленно фантазировать о том, кем был этот человек и за что был приговорен к подобной смерти. Дело было в другом - не оставалось никаких сомнений, что скелет дробили не железом. Создавалась уверенность, - кто-то пытался добраться до костного мозга! А кто, кроме человека, мог это делать? Может быть, эти останки - немое свидетельство каннибализма одного из пленников темницы, доведенного голодом до безумия? Конан неожиданно представил себе, что и его кости когда-нибудь обнаружат здесь при подобных обстоятельствах, и в душе его стала подниматься с трудом сдерживаемая паника пойманной в волчью пасть жертвы.

Сын Киммерии не кричал и не плакал. И не молился, как, возможно, делал бы сейчас на его месте цивилизованный человек, хотя боль и голодное кручение в желудке меньше от этого не становились. Огромное душевное мучение доставляли и клокотавшие в нем эмоции: где-то далеко на западе армия неприятеля огнем и мечом пробивала себе дорогу к сердцу его королевства. Небольшой поинтанский корпус не мог ей противостоять - это было очевидно. Конечно, Просперо может попытаться удержать Тарантию на несколько недель, а то и месяцев, но в конце концов, лишенный поддержки и помощи, он будет сломлен превосходящими силами противника. А многие бароны без зазрения совести оставят его один на один с завоевателями. И в это время он, Конан, без движения лежит в темной клетке, и другие люди командуют его воинами, сражаются за его королевство! В приступе бессильной ярости он громко заскрежетал зубами.

Вдруг он застыл, услышав за противоположными дверями крадущиеся шаги. Присмотревшись, ему удалось заметить смутные очертания над чем-то склонившейся фигуры. Лязгнул металл о металл, и вслед за этим послышался скрип открываемой решетки. Но вместо того, чтобы войти, фигура исчезла из поля зрения, и где-то вдали повторился ослабленный расстоянием лязг другого замка и скрип осторожно открываемых дверей. Потом раздались быстрые, но тихие удаляющиеся шаги мягко обутых ног, и вновь наступила тишина.

Минуту, показавшуюся ему вечностью, Конан настороженно прислушивался. Через отверстие в потолке коридора ярко светил месяц, и ничто не нарушало мрачного покоя подземелья. В конце концов ему все же пришлось сменить положение тела, отчего цепи вновь звякнули. И в этот момент он опять различил осторожные тихие шаги - на этот раз за входными дверями. Через некоторое время в сером сумраке затрепетало слабое пламя свечи.

- Король Конан! - раздался обеспокоенный тонкий и мягкий голос. - Господин мой, ты здесь?

- А где ж мне еще быть? - с вызовом ответил тот, поворачивая голову и пытаясь рассмотреть, кто пришел. Держась за прутья решетки тонкими точеными пальцами, за дверями стояла девушка. Слабое мерцание свечи выхватывало из темноты плотно обтягивающую бедра тонкую шерстяную юбку и украшенные драгоценными камнями перстни. Ее темные глаза горели, а белая кожа мраморно отсвечивала. Волосы, хотя и утратившие во тьме свой блеск, напоминали застывший каскад трепетных морских волн.

- Это ключи от твоих оков и от вон той двери, - прошептала она, просовывая маленькую ладонь сквозь решетку и бросая три каких-то предмета на каменный пол рядом с Конаном.

- Какую ты ведешь игру? - спросил он. - Ты говоришь по-немедийски, а в Немедии у меня друзей нет. Какие еще гадости придумал твой господин? Послал тебя, чтобы посмеяться надо мной?

- Это не насмешка! - девушка дрожала так сильно, что ее браслеты и перстни громко стучали о прутья решетки, за которую она держалась. - Клянусь богом! Я украла эти ключи у чернокожих стражников этих подвалов. Каждый из них носит ключ только от одного замка. Мне удалось подпоить их. Того, которому ты разбил голову, унесли к цирюльнику, и его ключ я достать не смогла. Но все остальные - украла. Ах, пожалуйста, не звени цепями! В темноте за теми дверями могут водиться такие челюсти, что и в пекле не встретишь!

Немного повозившись, Конан с недоверием попробовал большие ключи, напряженно ожидая взрыва злого смеха. Однако его искренне удивил тот факт, что один из них не только высвободил его цепи из кольца в стене, но и вернул свободу рукам и ногам. Он быстро вскочил и сделал резкий шаг к двери, сомкнув свои железные пальцы на нежных ладонях девушки и прижав их к прутьям решетки. Она подняла голову и встретилась с его пытливым взглядом.

- Кто ты? - спросил он сурово.

- Меня зовут Зенобией, - промолвила она, стараясь справиться с дрожью. - Я служанка королевского дворца.

- Если только это не какая-то злая шутка, - буркнул Конан, - я не понимаю, почему ты это сделала.

Она опустила лицо, а когда вновь его подняла, на длинных девичьих ресницах блестели крупные слезы.

- Я служу в королевской свите, - произнесла она горько. - Но сам король меня не замечал, и не заметит. И я устала от тех скотов, что пристают ко мне в беседках... Я ведь тоже живое существо и не хочу быть простой забавой. Я тоже умею радоваться, ненавидеть, бояться и любить... Я полюбила тебя, мой король, когда ты несколько лет назад приезжал во главе своих рыцарей с визитом к королю Немедии. Мое сердце вырвалось из груди, чтобы упасть в пыль на мостовую перед копытами твоего скакуна.

Пока она это говорила, на щеках ее выступил румянец смущения, но глаза продолжали смотреть смело. Конан ничего не ответил. Он был по-настоящему диким, раскованным и необузданным, но ведь лишь только очень грубый и невоспитанный мужчина не испытает смущения, встретившись лицом к лицу с обнаженной девичьей душой.

А она тем временем наклонилась и прижалась губами к его пальцам, сжимавшим ее ладони. И только после этого, словно проснувшись, она вспомнила, что здесь происходит. В голосе ее вновь проснулось отчаянье.

- Поспеши! - горячо зашептала она. - Полночь уже минула. У тебя есть шанс уйти!

- А не поплатишься ли ты жизнью за то, что украла эти ключи?

- Никто об этом не узнает. Если чернокожие и припомнят наутро, кто давал им вино, они не посмеют кому-либо признаться в пропаже. К сожалению, ключ, открывающий эти двери, я достать не смогла, и твоя дорога на волю теперь пройдет через темноту казематов. Я не хочу загадывать, какие ужасы и опасности скрываются во мраке за теми дверями, но будет еще хуже, если ты останешься здесь, в темнице. Дело в том, что вернулся король Тараск...

- Что? Тараск?

- Да! Он вернулся тайно и тотчас спустился в подвалы, а вернулся весь белый и трясущийся, словно взглянул на ужасы ада. Я сама слышала - он говорил своему оруженосцу Аридесу, что вопреки воле Ксалтотуна ты должен умереть.

- А что с Ксалтотуном? - спросил Конан и почувствовал, что девушка вновь задрожала.

- Не говори о нем! - попросила она. Один звук его имени, наверное, способен вызвать демонов! Слуги рассказывают, что все еще лежит в своей темной комнате и смотрит сны черного лотоса. Говорят - сам Тараск его боится, иначе он тебя уничтожил бы открыто. А так - он сегодня спускался в подвалы и одному богу известно, что там делал.

- Хм! А не Тараск ли собственной персоной возился у дверей моей темницы?.. - пробормотал про себя Конан.

- У тебя есть стилет! - произнесла она шепотом, указывая на что-то сквозь прутья решетки. Его пальцы освободили ее ладони и сомкнулись теперь на холодном предмете.

- Иди же скорее! За дверью свернешь налево и пойдешь вдоль клетей, пока не достигнешь каменных ступеней. Не сворачивай с дороги, если тебе дорога жизнь! Взойди по лестнице и открой дверь в ее конце - один из ключей должен подойти. Если господь будет милостив, я встречу тебя там. Иди!

Сказав это, она убежала, оставив после себя лишь легкое дуновение воздуха.

Конан встряхнулся и обернулся к указанному выходу. Было ясно, что там может скрываться какая-нибудь подстроенная Тараском дьявольская ловушка. Но прыжок навстречу опасности был ему более по душе, чем неподвижное ожидание грядущих событий. Наконец он осмотрел клинок, отданный ему девушкой, и удивленно усмехнулся: кем бы она ни была, она оказалась очень практичной и умной особой. Он держал в руке не маленький стилет, рукоять которого украшают золото и драгоценные камни, годящийся лишь для будуара знатной дамы да для устрашения. Это было настоящее боевое оружие с широким, длиною сантиметров пятнадцать лезвием, сужающимся к острому, как игла, концу.

Он удовлетворенно хмыкнул. Холод стали придал ему сил и уверенности в себе. Какие бы ни были расставлены вокруг него сети, какие бы ловушки ни стояли на его пути - у него теперь было настоящее оружие. Правая рука уже была готова наносить смертельные удары.

Толкнув решетку, он убедился, что она не заперта, - а ведь черный стражник делал это. И фигура, виденная им накануне, тоже не была охранником - иначе зачем ему делать что-то с замком? Здесь веяло чем-то зловещим. Но Конан не стал колебаться. Он отворил дверь и решительно шагнул в темноту.

Каменные плиты убегали вдаль, ограниченные справа и слева длинными рядами решеток, конца которым видно не было. Свет месяца тускло блестел на их прутьях, не в состоянии пробиться дальше, да и вообще, глаза, менее зоркие, чем у Конана, вряд ли различили бы и эти бледно-серые пятна света на полу возле каждой темницы. Свернув, как ему сказали, налево, он быстро пошел вдоль по коридору, не издавая ни единого звука, босыми ногами по каменному полу. Минуя каждую клеть, он окидывал ее быстрым взглядом. Все они были пусты, но, тем не менее, надежно заперты. На полу некоторых матово светились чьи-то обнаженные кости. Видно было, что эти подземелья, свидетельство глубокого прошлого, когда Бельверус еще не превратился из крепости в город, с успехом используются и теперь.

Наконец он увидел перед собой едва различимые контуры круто поднимавшихся вверх ступеней... и вдруг резко обернулся и отступил в тень у их подножия.

Позади кто-то шел - тяжело, но осторожно ступая на явно не человеческих ногах. Беглец стал напряженно вглядываться в длинную цепь решеток и лежащих перед ними серых пятен полусвета, лишь незначительно рассеивающих мрак вокруг себя. Но он смог заметить, что через эти пятна что-то движется - что-то неопределенного вида, большое, тяжелое, но одновременно более быстрое и ловкое, чем человек. Оно появлялось на свету и снова исчезало с глаз, вступая в тень между темницами, навевая безотчетный ужас своим безмолвным движением.

Конан услышал грохот решеток, которые пробовало открывать это существо, проходя мимо них. Потом оно добралось до той темницы, которую только что покинул ее пленник, и отворило незапертые двери. И, когда оно скользнуло внутрь, на фоне решетки мелькнул огромный смутный силуэт. Вытерев со лба холодный пот, беглец судорожно сглотнул. Он понял, для чего Тараск подкрадывался к его дверям и почему так поспешно скрылся, - он открыл замок, а затем где-то в этих дьявольских подземельях выпустил из ямы или клетки это ужасное чудовище.

Тварь вылезла из темницы и двинулась вдоль по дорожке, низко наклонив голову к земле. Теперь она уже не пробовала открывать двери - она взяла след. Сейчас Конан разглядел ее получше: серый полумрак обрисовал гигантское человекоподобное тело, более мощное и тяжелое, однако, чем у любого человека. Сильно наклонившись, это существо бежало на задних лапах - заросшее и волосатое, с густым, отливающим серебром мехом. Голова твари была отвратительной пародией на человеческую, а длинные руки при беге задевали землю.

И здесь стала понятной причина того, почему человеческие кости в темницах сломаны и расщеплены, стала ясной природа ужаса казематов. Это была большая серая обезьяна, страшный людоед темных прибрежных лесных массивов моря Вилайет. Полумифические, малоизвестные обезьяны-каннибалы служили прототипом троллей в старых легендах, страшными волколаками-оборотнями народного эпоса, убийцами и людоедами темных лесов.

Конан заметил, что животное почуяло его и стало приближаться быстрее, перемещая свое бочкообразное тело на кривых могучих лапах. Бросив быстрый оценивающий взгляд на уходящие вверх ступени, он убедился, что эта тварь успеет прыгнуть ему на спину раньше, чем он доберется до дверей. Нужно было принимать бой. Более не задумываясь, он ступил в ближайший круг мутного света, чтобы хоть что-нибудь видеть во время схватки, так как было совершенно очевидно, что животное ориентируется и видит в темноте гораздо лучше человека. И оно уже приближалось - во мраке тускло блестели огромные желтые зубы, и слышалось громкое дыхание. Серые обезьяны от рождения были немыми, поэтому оно не издало воинственного крика - лишь в искаженных и расплющенных чертах ее чудовищной морды появилось выражение дьявольского торжества.

Человек понял, что жизнь его теперь будет зависеть фактически от одного удара - на другие времени может и не хватить. И этим единственным, первым же ударом необходимо убить противника, убить прямо сейчас, если он хочет покинуть живым тот страшный зверинец, пленником которого он был в настоящее время...

Он оценивающе оглядел короткую крепкую шею, волосатое мускулистое тело и мощную, выдающуюся вперед грудь. "Лучше бить прямо в сердце, - подумал он, - погрузив сталь под выступающие ребра, чем туда, где одним ударом убить не удастся". Полностью осознавая положение, в котором он оказался, Конан попытался на глаз прикинуть и сравнить свои силу и ловкость с быстротой и яростью людоеда. Выбора не было - требовалось сойтись с противником грудь в грудь, нанести смертельный удар, а потом лишь уповать на то, что кости его выдержат схватку с умирающим зверем.

И в тот момент, когда обезьяна бросилась на него, широко расставив волосатые руки, он метнулся вперед, между ними, и изо всех сил ударил, чувствуя, как острие по самую рукоять тонет в заросшей мехом груди. Отпустив стилет, он откинул голову назад и напрягся, превратив свое тело в сплошной узел мускулов, одновременно пнув коленом в пах злобной твари, пытаясь хоть как-то ослабить ужасные тиски сжимающихся лап.

В этот показавшийся ему вечностью миг он чувствовал себя так, словно его разрывали на части, но потом неожиданно вернулась свобода. Он лежал на полу, рядом с дергающимся в последних конвульсиях огромным телом зверя, на вывернутых губах которого пузырилась кровавая пена, а в груди торчала рукоять стилета. Удар достиг цели.

Пытаясь унять дрожь, Конан дышал, как загнанная лошадь. Из ран, оставленных когтями зверя, текла кровь, и ощущения были такими, словно половина его костей вылетела из суставов, порвав мышцы и сухожилия. Если бы враг прожил еще хоть одну минуту, скорее всего, он просто разорвал бы его на куски. Но сейчас сын дикого народа выдержал выпавшее ему страшное испытание, обычного человека несомненно приведшее бы к гибели...

6. Кровь за кровь

Быстро придя в себя, король Аквилонии наклонился и вытащил лезвие из груди поверженного зверя, после чего поспешил к каменным ступеням и стал быстро по ним взбираться. Он уже не пытался себе представить, какие еще вселяющие ужас чудовища могут скрываться в окружающей его темноте, и лишь желал ни с одним из них не встретиться. Схватки, подобные только что закончившейся, были слишком утомительны даже для столь выносливого сына Киммерии. Бледное сияние месяца на каменных плитах, липкая темнота и что-то наподобие паники гнали его вверх по лестнице. Поэтому, когда он наконец увидел створки тяжелых дверей, с его губ слетел вздох облегчения. И вновь, вопреки опасениям, ключ легко повернулся в замке. Быстро выглянув наружу, чтобы первым заметить противника, если он там есть, и отразить его нападение, Конан увидел лишь еще один серый коридор и стоящую перед ним худенькую гибкую фигурку.

- Ваше Величество! - раздался тихий дрожащий вскрик, одновременно наполненный облегчением и восхищением. Первым порывом девушки было прижаться к нему, но потом она заколебалась, будто охваченная стыдом. - У тебя течет кровь, - сообщила она. - Ты ранен!

Он отмахнулся:

- Царапины, которые не почувствует и ребенок. Кстати, - мне очень пригодился твой нож. Если бы не он, мои останки доедала бы сейчас одна милая цепная обезьяна Тараска. Ну, а что теперь?

- Иди за мной, - прошептала она. - Я выведу тебя из города. Я уже приготовила тебе коня!

Она обернулась и сделала шаг вперед, но тут Конан положил свою тяжелую ладонь на ее обнаженное плечо.

- Иди рядом со мной, - приказал он, придерживая ее за тонкую талию. - Я склонен тебе верить, так как ты до сих пор вела себя со мной искренне, но я уверен, что дожил до настоящего времени только потому, что никогда до конца не доверял ни одному мужчине и ни одной женщине. Но если ты меня теперь вздумаешь подвести, то порадоваться этой шутке ты вряд ли успеешь.

Она даже не подала вида, что заметила окровавленный клинок в его руке и нотки угрозы в его голосе.

- Убей меня, если усомнишься во мне, произнесла она в ответ. - Я чувствую на себе твою руку, и даже то, что ты угрожаешь мне, - все это кажется сном.

Коридор со сводчатым потолком привел их к дверям, которые она осторожно отперла. За ними, прямо на полу, лежал с закрытыми глазами один из чернокожих стражников в тюрбане и шерстяной набедренной повязке. Сабля его, вставленная в ножны, небрежно оброненная, валялась неподалеку. Он был совершенно неподвижен.

- Я подсыпала ему в вино наркотик, - объяснила Зенобия, обходя тело. Он последний назначенный на сегодня охранник выхода из подземелья. Он следит, чтобы никто оттуда не смог бежать, и никто, кроме этих чернокожих, не имеют право нести здесь службу. Только они знают, что Ксалтотун привез плененного короля Конана в своей повозке прошлой ночью. Другие девушки спали, а я, бессонная, смотрела из верхних окон в ту сторону, где, как узнала, шла битва. Я боялась за тебя...

А потом я вдруг увидела, как тебя несли по ступеням, - я разглядела твое лицо в свете факелов. Той же ночью мне удалось пробраться в эту часть дворца, в тот самый момент, когда тебя уносили в подземелье. Пришлось целый день ждать возможности раздобыть наркотик в комнате Ксалтотуна.

Будь осторожен! Со вчерашней ночи по дворцу идут необычные разговоры. Слуги поговаривают, что, пока чернокнижник, по обыкновению, спал у себя, очарованный черным лотосом, во дворец тайно вернулся Тараск. Он пришел тайком, до глаз закутанный в длинный дорожный плащ, сопровождаемый одним лишь оруженосцем - молчаливым Аридесом. Я ничего не понимаю, но отчего-то чувствую страх...

Так, за разговором, беглецы добрались до подножия узкой спиральной лестницы. Поднявшись по ней, они миновали узкий проход, образованный сдвинутой в сторону панелью из мореного дуба, что обшивали стену очередного коридора. Оставив потайной ход позади, девушка вставила деревянную панель на место, и эта часть стены перестала даже чем-либо отличаться от остальных. Теперь они находились в нише, отделенной от самого коридора плотной портьерой. Было видно, что все здесь завешено гобеленами и занавесями, а вдоль стен стояли плюшевые диваны, над которыми, закрепленные на софитах, мягким золотистым светом сияли лампы.

Даже чуткое ухо Конана не различило во дворце ни единого звука. Он не знал, что это за часть дворца и где сейчас находится резиденция Ксалтотуна. Девушка дрожала от страха, но продолжала вести его вперед по коридору, пока не остановилась у другой ниши, прикрытой шелковой занавеской. Отстранившись, Зенобия жестом показала, чтобы он вошел в это сомнительное убежище, и прошептала:

- Подожди меня здесь! За этими дверями в конце коридора в любую минуту дня и ночи можно наткнуться на евнухов или невольников. Я посмотрю, свободна ли дорога, и тогда мы пойдем дальше!

В этот момент в нем вновь проснулась подозрительность.

- Ты все-таки завела меня в ловушку? Из ее темных глаз брызнули слезы. Она упала на колени и прижалась лицом к его мускулистой ладони.

- О, мой король! Почему ты опять мне не веришь? - голос ее дрожал от обиды. - Мы погибнем, если теперь ты остановишься или сделаешь какую-нибудь глупость! Ну зачем я стала бы выводить тебя из подземелья, чтобы предать сейчас?

- Хорошо, - буркнул он. - Я тебе верю, хотя, черт возьми, я еще никогда так быстро не сдавался! Впрочем, я на тебя не обижусь, даже если ты приведешь сюда всех головорезов Немедии. Если бы не ты, обезьяна из королевского зверинца напала бы на меня, когда я, безоружный и скованный, лежал на полу в темнице. Делай, что хочешь, милая.

Поцеловав ему ладонь, Зенобия вскочила и побежала прочь, чтобы исчезнуть за тяжелыми двухстворчатыми дверями.

Глядя ей вслед, он раздумывал, - не сделал ли он глупость, все-таки поверив ей. Но потом пожал широкими плечами и скрылся в своем новом замаскированном укрытии.

Не было ничего удивительного в том, что молодая девушка рискует своей жизнью, чтобы спасти его. Такие вещи происходили не так уж редко и на его собственном веку. Кроме того - немало женщин поглядывало на него ласково - как в дни его юности, так и теперь, когда он взошел на трон.

Ожидая возвращения своей спасительницы, он не стал бездействовать. Подчиняясь все тем же инстинктам, он стал искать другой выход и наконец нашел - замаскированный гобеленом проход в узкую галерею, ведущую к покрытой искусной резьбой деревянной дверце, едва видимой в просачивающемся из центрального коридора свете. Неожиданно он ясно услышал за ними стук еще одних открывшихся и вновь закрывшихся дверей и затем - низкое гудение голосов. Один из них звучал достаточно знакомо, и лицо Конана исказилось гримасой отвращения. Он без всяких колебаний быстро пересек галерею и с видом притаившейся на охоте пантеры приник к деревянным створкам. Они не были заперты, и ему удалось осторожно их приоткрыть. Он лишь хотел узнать, какие еще козни против себя он может предотвратить.

По другую сторону замаскированной дверцы тоже оказалась ниша, однако через легкую шелковую занавеску он разглядел освещенную свечой комнатку, посреди которой находился стол из черного дерева. За ним сидело двое мужчин, одним из них был весь какой-то израненный, разбойничьего вида негодяй в кожаных бриджах, а другим - Тараск, король Немедии.

Тараск выглядел встревоженным. Бледный, он как-то сразу потерял всю свою напыщенность и словно все время ожидал какого-то звука, эха шагов, одновременно боясь этого.

- Я был там, - тихо произнес он, - он... он сейчас спит в наркотическом сне, и не известно, когда проснется. - Необычно слышать из уст самого Тараска слова страха, - тотчас отозвался собеседник низким хриплым голосом.

Король нахмурился.

- Ты хорошо знаешь, что никого из обычных людей я не боюсь. Но, когда я увидел под Валкой рушащиеся скалы, я понял, что совсем не шарлатан тот демон, которого мы воскресили. Я боюсь его силы, поскольку не знаю, каких она достигает границ. Но догадываюсь, что она каким-то образом связана с той проклятой штукой, которую я у него выкрал. Она вернула ему жизнь, и, скорее всего, она же является источником его магической мощи.

Он хорошо ее спрятал, но невольник, следивший за ним по моему тайному приказу, заметил, как он положил ее в золотую шкатулку в тайнике. Но я не осмелился бы даже войти к нему, если бы он не спал этим лотосовым сном.

Я больше чем уверен, что в этом заключен источник его силы. С ее помощью Ораст вернул ему жизнь. И с ее же помощью этот дьявол сделает из нас своих рабов, если мы не будем его остерегаться. Увези ее с собой и брось в море, как я тебе уже говорил. И запомни - это нужно сделать подальше от земли, чтобы ее не выбросил на берег прилив или шторм. Тебе уже заплачено.

- Это правда, - усмехнулся собеседник. - Но, король, это же не все - ты обещал гораздо больше! Ведь мои люди тоже захотят быть вознагражденными.

- Всем, кого ты мне назовешь, будет сполна уплачено, - заверил его Тараск. - Но лишь после того, как ты выполнишь это задание.

- Хорошо. Я поеду в Зингар и сяду на корабль в Кордаве, - согласился тот. - В Аргос идти слишком опасно - в том краю сплошное убийство... - Меня это не интересует. Главное, чтобы ты сделал свое дело. На, держи! Конь ждет тебя во дворе. Иди, и быстрее!

И он передал ему из рук в руки какую-то вещь, как показалось Конану, блеснувшую вспышкой живого огня. Но видно ее было лишь одно мгновение. Потом человечек натянул на глаза шляпу с опущенными полями, завернулся в серый плащ и поспешно оставил Тараска одного. Как только дверь за ним закрылась, Конан перестал себя сдерживать - и бросился вперед, распаленный неудержимой жаждой крови. При виде врага в его логове кровь в жилах короля Аквилонии вскипела, уничтожив всякую осторожность.

Тараск стоял, отвернувшись к дверям, когда, сорвав занавеску, как опьяненная кровью дикая кошка джунглей, в комнату ворвался Конан. Король Немедии резко повернулся на пятках, но даже не успел распознать нападавшего, когда в него уже погрузился стилет. Но уже в сам момент удара стало ясно, что он не смертелен - нога мстителя запуталась в складках сорванной занавески, и он не сумел прыгнуть вперед достаточно далеко. Клинок скользнул вбок, ударившись о ребро. Тараск вскрикнул.

Сила удара и тяжесть тела Конана отбросили жертву назад, на стол, отчего тот перевернулся и свеча погасла. Дерущиеся рухнули на пол, барахтаясь в портьере. Кулак короля Аквилонии бил вслепую, а Тараск громко орал от безумного страха. Но этот страх неожиданно придал ему сил, и он вырвался из объятий Конана. Отскочив куда-то в темноту, он громко завопил:

- На помощь! Стража! Аридес! Ораст! Ораст!

Конан поднялся на ноги, освободившись от шелкового полотна и отбросив перевернутый стол, и выругался с досады. Он не был знаком с планом дворца и к тому же потерял в темноте ориентировку. Где-то вдалеке все еще раздавались крики Тараска, а ответом на них были вопли стражи. А куда теперь бежать - было совершенно непонятно. Но вновь старые инстинкты подсказали ему, что неплохо бы попытаться все-таки спасти свою шкуру, если таковая возможность еще представится.

Проклиная невезение, он пересек найденную галерею в обратном направлении, встал в нишу и выглянул в коридор в ту самую секунду, когда к нему с полными страха глазами подбежала Зенобия.

- Что случилось? - крикнула она. - Весь дворец поднят по тревоге! Я клянусь, что не выдавала тебя!..

- Не бойся, твоей вины в этом нет. Просто я сам немного расшевелил это осиное гнездо, - произнес он. - Попробовал вернуть один должок... Так какая отсюда ведет кратчайшая дорога?

Она без слов схватила его за руку и побежала по коридору. Однако, когда они добрались до массивных дверей в его конце, за ними послышались возбужденные крики, и затем стены задрожали от ударов снаружи. Зенобия заломила руки:

- Мы окружены! Я на всякий случай закрыла эти двери, когда возвращалась назад. Ее взломают через пару минут. Пути к городским воротам здесь больше нет.

Конан повернулся на пятках - из дальнего конца коридора, хотя пока и слабые, но тем не менее тоже слышались крики, свидетельствующие о том, что и спереди, и сзади пути к отступлению отрезаны.

- Быстрее! Вон туда! - закричала девушка с отчаяньем, пересекая коридор и отворяя двери какой-то комнаты.

Конан прыжком последовал за ней и закрыл позолоченную задвижку. Они находились в богато украшенном холле. Зенобия подвела его к окну с позолоченной решеткой, за которым виднелись вершины деревьев и заросли кустарника.

- Ты же сильный! - произнесла она, задыхаясь. - Если сможешь разогнуть эту решетку, может, еще успеешь убежать! Вокруг дворца всегда очень много стражников, но кусты здесь густые - ты постарайся их обойти. Стена с южной стороны - это уже внешняя стена города. Если переберешься через нее, у тебя появится реальная возможность уйти. Конь будет тебя ждать в перелеске у дороги на запад, в нескольких сотнях шагов к югу от большого фонтана. Знаешь, где это?

- Разберусь! Но что мне делать с тобой? Я хочу забрать тебя отсюда!

Грустная улыбка озарила ее лицо.

- Спасибо тебе - ты даришь мне минуты счастья! Но сейчас ты должен уйти один. Нет, обо мне не беспокойся. Никто и не подумает, что я помогала тебе по своей воле. Иди же! Те слова, что ты мне только что сказал, на долгие годы скрасят мне мою жизнь!

Услышав такой ответ, Конан быстро схватил ее в свои железные руки, прижал к себе и стал дико целовать ее глаза, щеки, шею и губы, а она, затаив дыхание, безвольно лежала в его объятиях. Его ласки были порывисты, резки и беспощадны, как порыв ураганного ветра.

- Я пойду, - горячо прошептал он. - Но, черт возьми, когда-нибудь я за тобой обязательно вернусь!

Он шагнул к окну и одним мощным рывком вырвал позолоченные прутья из оконной рамы, а потом перекинул ноги через подоконник и стал быстро спускаться вниз, поглядывая на ближайшие заросли. Едва коснувшись земли, он побежал, чтобы стать неприметной тенью среди густого кустарника и ветвей деревьев. Еще раз он оглянулся, чтобы увидеть Зенобию, протягивающую вслед ему из окна руки в жесте немого прощания.

То и дело по темному парку пробегали стражники - рослые гвардейцы в блестящих полупанцирях и отполированных шлемах с высокими гребнями. Все они устремились ко дворцу, где с каждой минутой нарастал шум. Звезды искрились на их блестящих доспехах, делая видимым каждый их шаг среди деревьев, но еще больше выдавало их передвижение громкое лязганье железа. Спрятавшемуся в кустах Конану их громогласный галоп через заросли напоминал слепой переполох испуганного коровьего стада. Некоторые проносились всего в нескольких шагах от него, но совершенно не подозревали об этом. Видя лишь дворец, они не обращали никакого внимания ни на что другое. Когда все они с криками пронеслись мимо, беглец поднялся и бесшумно, словно пантера, побежал по парку прочь.

Он достаточно быстро достиг южной стены и взбежал вверх по лестнице к ее парапету. Этот вал был задуман так, чтобы защищать город от нападения снаружи, а не изнутри. К тому же здесь не было ни одного стражника, патрулирующего окрестности. Поставив ногу на парапет, Конан вновь оглянулся на возвышающийся над кронами деревьев королевский дворец Немедии. Все окна были освещены, и в них были видны мечущиеся то тут, то там фигурки - словно марионетки, движимые невидимыми нитями. Скривившись, он с угрозой и презрением потряс в том направлении тяжелым кулаком, а затем спрыгнул в темноту.

Пролетев немного вниз, он схватился за ветку растущего прямо под городской стеной невысокого дерева и уже мгновением позже шел дальше своим широким упругим шагом, которым все горцы быстро оставляют позади долгие мили пути.

Стены и длинные валы Бельверуса со всех сторон окружали поместья и летние резиденции местной знати. Но сонные невольники, дремавшие, опершись на свои длинные пики, даже не замечали быстрой крадущейся фигуры, перескакивающей через стены оград, перебегающей обсаженные деревьями со сплетенными наверху кронами аллеи, беззвучно пробиравшейся по огородам и садикам. Лишь разбуженные цепные псы громким лаем сопровождали обнаруженный ими наполовину обонянием, наполовину инстинктом темный загадочный силуэт, быстро исчезавший в отдалении.

Лежа в своей комнате на испачканном кровью диване, Тараск, извивался от боли и сыпал проклятьями под сильными и быстрыми пальцами Ораста. Дворец кипел бегающими с широко открытыми от ужаса глазами придворных и слуг, но в помещении, где лежал король, кроме него и жреца-отступника никого не было.

- Ты уверен, что он сейчас спит? - уже в который раз спрашивал Тараск, стискивая от боли зубы, когда Ораст смазывал горячим отваром трав длинную рваную рану на руки и ребрах.

- О, боги, как он жжется! - Если бы тебе с детства не сопутствовала удача, - уверил его Ораст, - тебя сейчас уже примерял бы гробовщик. Тот, кто держал в руках клинок, по-настоящему собирался тебя убить. Да не вскакивай ты - говорю тебе, что Ксалтотун еще спит. А почему тебя это так сердит? Какое он-то имеет к этому отношение?

- Так ты ничего не знаешь о том, что произошло во дворце сегодняшней ночью? - поднял на него пылающий гневом взгляд Тараск.

- Ничего. Как ты знаешь, я уже несколько месяцев занят переписыванием для Ксалтотуна эзотерических манускриптов, написанных на новых языках, в письмена, которые он сможет прочитать. Он хорошо разбирается в языках своей эпохи, но до конца еще не овладел современными и для сокращения времени предложил мне эту работу, чтобы ознакомиться с тем, что произошло со времени его смерти до сегодняшних дней. Я даже не знал, что он уже вернулся - он не послал за мной, чтобы рассказать о битве. И о твоем возвращении мне тоже ничего не было известно, пока меня не вывел из моей каморки поднятый тобою шум.

- И ты не знаешь, что Ксалтотун привез сюда, во дворец, плененного короля Аквилонии?

Ораст отрицательно покачал головой, не показывая собеседнику нешуточного удивления.

- Ксалтотун уверял меня недавно, что Конан нам вскоре перестанет быть опасен. Я и думал, что он уже погиб...

- Ксалтотун сохранил ему жизнь, когда я хотел убить этого варвара. И я сразу понял его коварный замысел: ему нужен цепной пес, которого можно периодически натравлять на нас - на Амальрика, Валерия и меня. Пока жив Конан, для нашей власти в Аквилонии сохраняется реально существующая опасность, да и вообще избавиться от нас при необходимости с помощью дикаря будет нетрудно. Я этому колдуну больше не доверяю - я его стал бояться.

Я шел за ним несколько часов после его отъезда с поля битвы - хотел узнать, что он сделает с Конаном. Дознался, что того посадили в подземелье, и, вопреки воле чернокнижника, решил с пленником покончить...

В дверь осторожно постучали.

- Это Аридес, - объяснил Тараск. - Можешь его впустить. Глаза вошедшего оруженосца горели скрытым удовлетворением.

- Ну что, Аридес? - нетерпеливо вскрикнул Тараск. - Опознали того, кто напал на меня?

- Так вы сами не узнали его, господин? - поинтересовался оруженосец тоном человека, решившего еще раз убедиться в том, что знает. - Действительно не узнали?

- Нет. Как только он ворвался, свеча погасла... Я успел лишь подумать, что это какой-то демон, посланный Ксалтотуном убить меня...

- Он спит в своей темной комнате... А я был в подземельях, - худые плечи Аридеса дрожали от возбуждения.

- Ну же! Не тяни, рассказывай! - нетерпение исказило черты короля Немедии. - Что ты там нашел?

- Пустую темницу, - прошептал слуга. - И труп огромной серой обезьяны.

- Что?! - Тараск резко сел, и из его открытой раны вновь брызнула кровь.

- Да, именно так! Людоед лежит с проколотым сердцем, а Конан - бежал!

Побелевший как мел Тараск, словно манекен, позволил Орасту вновь уложить себя на диван и заняться раной.

- Конан!.. - повторил он. - Поганый труп... Ушел! Господи! Это не человек, а дьявол! Уверен, что за моей раной - замысел Ксалтотуна. Теперь-то я понял! Боги и демоны! Так это Конан напал на меня!.. Аридес!

- Я здесь, Ваше Величество!

- Обыскать каждый уголок дворца! Он до сих пор может прятаться в каком-нибудь темном коридоре, как голодный тигр. Пусть ни одна мышь не проскользнет наружу. И будь осторожен - вы ловите не цивилизованного человека, а ошалевшего от жажды крови варвара, сильного и быстрого, как дикий зверь. Прочесать парки и сады вокруг дворца и города. Расставить кордоны вокруг стен. Если убедишься, - он точно ушел из города, - бери всадников и устремляйся в погоню. Организуй на него охоту, как на волка. Спеши - может быть, еще успеешь его поймать.

- Это задание может потребовать чего-то более, чем простые человеческие силы, - возразил на это Ораст. - Не попросить ли об этом Ксалтотуна?

- Нет! - резко ответил Тараск. - Пусть солдаты справляются сами! Чернокнижник не сможет причинить нам больше зла, если мы покончим с Конаном!

- Ну что ж, - согласился Ораст. - Я не стану тягаться с магом Ахерона, но и мне известны кое-какие тайные заклятия, вызывающие темных духов, облаченных в телесную оболочку. Возможно, я смогу вам помочь...

Большой королевский фонтан был затерян среди густых зарослей дубовой рощи, растущей у дороги примерно в миле от городских стен. Его мелодичное журчание достигло ушей Конана в таинственной тишине звездной ночи. Беглец вдоволь напился из холодного ручья, берущего здесь начало, и вновь поспешил на юг, к уже различимому впереди небольшому перелеску. Обойдя его, он заметил огромного белого коня, стоявшего на привязи у самых зарослей. Облегченно вздохнув, он уже собрался шагнуть к нему, как вдруг его заставил резко обернуться презрительный смех позади.

Из тени листвы выступил матово поблескивающий панцирем мужской силуэт. Это не был стражник в украшенных перьями полированных доспехах - перед ним стоял коренастый воин в серой кольчуге - наемник, член низшей военной касты, головорез, не добившийся еще ни наград, ни богатства, ни привилегий рыцарского звания, но посвятивший свою жизнь боям и сражениям. Наемники творили, что хотели, ни от кого не зависели и слушались приказов одного только короля. С таким противником было опасно иметь дело.

К счастью, враг был один, и, убедившись в этом, король Аквилонии набрал полную грудь воздуха, твердо встал на ноги и приготовился к прыжку.

- Я ехал в Бельверус с поручением от Амальрика, - произнес ухмыляющийся противник, осторожно приближаясь. Звездный свет тихо струился по острию его длинного двуручного меча, который он держал наготове. - И вдруг услыхал из кустов фырканье коня. Дай, думаю, посмотрю, что там. Кто ж это привязал здесь коня? Надо подождать и посмотреть, что за птичка прилетит в седло!

Наемные головорезы жили с того, что приносил им меч.

- А ведь я знаю тебя, - сообщил немедиец. - Ты Конан, король Аквилонии. Мне казалось, что я видел тебя под обвалом на Валке, но...

Конан резко бросился вперед, как смертельно раненый тигр. Даже будучи опытным в такого рода делах, наемник, однако, не смог оценить таящихся в его противнике ловкости и быстроты. Поэтому он так и остался стоять с наполовину поднятым мечом, не успев ни отскочить, ни заслониться, когда холодное жало стилета пронзило ему шею и ушло вглубь, к сердцу. С булькающим кашлем несчастный зашатался и медленно стал опускаться на землю. Когда он упал, Конан спокойно вытащил клинок из его тела. Почувствовав запах крови, конь тревожно зафыркал и натянул поводья.

Прислушиваясь, король Аквилонии застыл с окровавленным стилетом в ладони. По спине его катился холодный пот. Но кроме сонного щебетания разбуженных птиц до него не долетело ни единого звука, если не считать нарастающий в городе рев труб.

Теперь он поспешно склонился над убитым. Но быстрые поиски не показали, какую весть вез гонец, скорее всего, это был устный приказ. Убедившись в этом, он больше не стал терять ни мгновенья - до рассвета оставалось всего несколько часов. И через несколько минут по белой, ведущей на запад дороге галопом скакал белый конь, в седле которого сидел одетый в серые доспехи немедийского наемника всадник.

7. Завеса тьмы

Конан отлично понимал, что его единственный шанс на спасение - это скорость. Он не допускал даже мысли, чтобы спрятаться где-нибудь поблизости от Бельверуса, опасаясь того, что многочисленные ищейки Тараска выследят его. Кроме того, он был не из тех, кто прячется и крадется: открытая схватка или погоня были ему больше по душе. Он понимал, что первая победа - на его стороне. Теперь ему предстоял резкий рывок к границе.

Зенобия поступила мудро, выбрав этого белого коня, - его быстрота и выносливость были очевидны. Девушка явно знала толк в скакунах, оружии, а также, - как отметил Конан с каким-то внутренним удовлетворением, - в мужчинах. Он галопом мчался на запад, отсчитывая мили.

Дорога его пролегала по спящему краю - мимо скрытых в тени густых деревьев сел, встречавшихся, однако, все реже по мере продвижения на запад. Селений становилось меньше, рельеф начал резко меняться, а небольшие замки, сурово поглядывающие с близлежащих окрестных холмов, свидетельствовали о многовековых приграничных войнах. Но никто не выезжал из них, чтобы окликнуть или задержать одинокого ночного странника. Их хозяева ушли за штандартами Амальрика, и флаги, место которым было на флагштоках над этими стенами, сейчас развевались на ветру Аквилонии.

Оставив позади последнее приграничное поселение, Конан съехал с дороги, сворачивающей на северо-запад к далеким взгорьям - двигаться по ней дальше означало столкнуться с пограничной стражей, отряды которой сейчас были пополнены свежими силами. Они никого не пропустили бы без разрешения. Но он понимал, что теперь граница не охраняется, как в мирное время, патрулями и секретами с обеих сторон, - остались лишь заставы на дорогах да колонны возвращающихся с добычей обозов, что с рассветом вновь пускаются в путь.

Эта дорога, ведущая от самого Бельверуса, была единственной, пересекающей границу с севера на юг на протяжении ближайших пятидесяти миль. Она проходила через гряды скалистых перевалов и крутых горных склонов. И беглец решил просто держать курс на запад, чтобы перейти границу где-нибудь глубоко в глуши гор. Этот путь был более тяжел, но зато более короток и безопасен, особенно в случае погони. Один всадник здесь мог пробиться через нагромождения скал, недоступные целым армиям.

Но до рассвета он так и не успел добраться до гор - они явились его глазам тянущимся вдоль горизонта длинным бледно-серым оборонным валом. Тут не было ни огородов, ни сел, ни хуторов под деревьями. Ранний утренний ветер шелестел высокими сухими травами, покрывающими желтый каменистый грунт, да на отдаленном холме возвышались зубцы крепостных стен. Но было ясно, что если бы не близкое дыхание опасности соседства с Аквилонией, эти места тоже могли быть густо заселены, как и далее на восток.

Свет солнца разбегался по колышущимся травам, как степной пожар, а с небес долетал прерывистый крик диких гусей, клином улетавших на юг. Наконец, в заросшей травой котловине Конан задержался и расседлал усталого и покрытого пеной скакуна. Он и так безжалостно гнал его все последние часы перед рассветом.

Когда освобожденный конь стал пощипывать траву, Конан прилег здесь же, на склоне, и окинул взглядом окрестности. Дорога, оставленная им далеко позади, белой нитью бежала на отдаленные возвышенности. На ней не было ни одной черной точки. Ничто не говорило и о том, что жители замка заметили одинокого всадника.

Единственным признаком жизни были блики солнца на стенах крепости и кружащийся в небе ворон, что снижался и вновь поднимался, по-видимому, в поисках добычи. Пора было опять седлать коня, но темп можно было бы и снизить.

Приближался уже противоположный конец котловины, как вдруг откуда-то сверху донесся громкий хриплый крик. Подняв голову, Конан увидел над собой черную птицу. Ворон размахивал крыльями и неустанно каркал, и явно следовал за человеком, будя тишину раннего утра резкими криками.

Так шли минуты. Конан начал скрежетать зубами, чувствуя, что отдал бы половину своего королевства тому, кто избавил бы его от этой черной твари.

- А, дьявол! - рычал он в бессильном гневе, грозя в небеса панцирным кулаком. - Чего ты от меня хочешь? Зачем преследуешь? Исчезни и лети клевать зерно на крестьянские поля!

Он уже спускался с первой горной гряды, когда ему показалось, что он слышит у себя за спиной эхо птичьих криков. Обернувшись в седле, он разглядел в далекой бледной дымке неба еще одну черную точку, а за ней - блеск полуденного солнца на стали. Это могло означать только одно: вооруженную погоню. И они шли не по широкой дороге, оставшейся далеко за линией горизонта. Они двигались по его следу.

Лицо его побледнело, когда он вновь увидел парящего над собой ворона.

- Так значит, это не прихоть безмозглой скотины, - процедил он. - Всадники не могут меня видеть, но я как на ладони у этого летучего шпиона, а он, в свою очередь, у других птиц. Он следит за мной, они следят за ним и показывают путь их хозяевам. Это лишь хорошо вышколенные слуги, или... А может, их послал за мной Ксалтотун?

В ответ ему раздался отрывистый крик, похожий на хриплый смех.

Не обращая больше внимания на черного ворона, Конан продолжил путь. Он не мог гнать своего коня слишком быстро - необходимо было беречь силы для дальнейшего. И хотя пока он значительно опережал преследователей, расстояние между ними скоро стало неумолимо сокращаться. Их кони не были такими уставшими.

Если бы не дьявольская птица, кружащаяся сверху, он бы легко мог сбить погоню со следа, но теперь надежд на это не оставалось. Скрытые от него неровностями склона, они продолжали идти точно за ним, ведомые своими пернатыми проводниками, - черными точками, несомненно порожденными адским пеклом. Камни, которые он швырял в них с проклятиями на устах, миновали цель, или попадали в птиц, но не причиняли им никакого вреда, хотя в юности он сбивал на лету сокола.

Конь сильно устал, и Конан стал задумываться о безнадежности своего положения, чувствуя за всем происходящим безжалостную руку судьбы. Ему не удастся уйти. Он сейчас в той же ситуации, как и тогда, когда сидел в подвалах Бельверуса. Но сдаваться было не в его правилах. И если развязка близка, он постарается взять себе в спутники в последнее путешествие нескольких человек преследователей. Теперь предстояло найти подходящее место, где можно было бы дать последний бой.

Неожиданно где-то впереди раздались громкие голоса - человеческие или похожие на них. Мгновением позже король Аквилонии раздвинул ветки кустарника и понял причину криков. Посреди небольшой поляны четверо солдат в немедийском вооружении затягивали веревочную петлю на шее худенькой старушки в простом одеянии. Лежавшая неподалеку вязанка хвороста указывала на то, чем занималась женщина, когда на нее напали мародеры.

Молча глядя на негодяев, волокущих свою жертву к дереву, низкие и разлапистые ветви которого теперь, вероятно, должны были послужить виселицей, Конан почувствовал, как к горлу его подкатывает комок ненависти. Он стоял на своей земле, - граница осталась позади уже час назад, - и наблюдал за убийством одной из его подданных. Отбиваясь и лягаясь с удивительной силой и энергией, старушка вновь подняла голову и пронзительно закричала. Словно вторя ей, сверху раздался крик проклятого ворона. Солдаты издевательски захохотали, и один из них ударил женщину по губам.

Соскочив с усталого коня, Конан быстро спустился со скалы по уступам и прыгнул в траву, громко лязгнув железом. Четверо обернулись на звук, необычайно проворно доставая мечи, и с удивлением уставились на панцирную фигуру, стоящую перед ними с мечом в руках.

Конан хрипло рассмеялся - глаза его стали холодны, как лед.

- Псы! - произнес он с отвращением. - С каких это пор немедийские шакалы взяли на себя роль палачей и вешают моих подданных по своему усмотрению? Возьмите уж тогда сначала голову их короля! Я к вашим услугам! Солдаты напряженно продолжали смотреть, как он приближается.

- Кто этот шутник? - произнес бородатый воин. - На нем немедийские доспехи, но говорит он с аквилонским акцентом!

- А разве это важно? - ответил ему другой. - Зарубим его, а потом уж и повесим старую ведьму.

И с этими словами все они бросились на Конана, поднимая мечи. Первый из них опустить его не успел - клинок Конана с быстротой молнии обрушился на него сверху, развалив шлем вместе с головой. Несчастный упал, но остальным это впрок не пошло. Высунув, словно волки, языки, они напали на одинокую фигуру в серых латах, и крик черного ворона утонул в звоне стали.

Король Конан не кричал - с презрительной усмешкой он размахивал двуручным мечом направо и налево. При всем своем огромном росте он был изворотлив, как кошка - в непрестанном движении он представлял собой цель такую трудноуязвимую, что удары клинков противника всякий раз приходились в пустоту. Но зато, когда он бил сам, меч его опускался со страшной силой. Трое врагов уже лежали на земле в лужах крови, а четвертый, из полдюжины ран которого стекала кровь, заливая лицо и грудь, хаотично отбивал удары. И в этот момент нога Конана запуталась в накидке одного из поверженных противников.

Он пошатнулся и попытался вернуть равновесие, но немедиец сделал такой мощный выпад, что Конан растянулся на траве. Его соперник победно вскрикнул, прыгнул вперед, и, крепко встав на ноги для большей вилы удара, поднял свой длинный меч. Но в ту же секунду что-то большое и лохматое метнулось, как молния, над распростертым телом короля и что есть силы ударило немедийца в грудь, его торжествующий крик превратив в предсмертный хрип.

Поднявшийся Конан увидел лежавший у его ног труп врага с разорванным горлом, над которым стоял огромный серый волк с низко опущенной головой, пытавшийся слизывать с травы растекавшуюся кровь.

Голос старушки заставил Конана обернуться. Она стояла перед ним в полный рост, высокая и худощавая, с выразительными суровыми чертами лица и пронзительным взглядом. Если не считать ее необычного для жителей долин одеяния, она выглядела, как обычная селянка. Повинуясь его зову, волк подбежал к ней и стал, как большой пес, тереться широкой грудью о ее колено, глядя на Конана огромными разъяренными глазами. Она успокоительно положила ладонь на его мускулистый загривок, и оба они встали неподвижно, упершись взглядом в короля Аквилонии. Но в этом взгляде не было враждебности.

- Говорят, что король Конан погиб под обвалом, когда во время сражения под Валкой рухнули скалы, - произнесла женщина низким грудным голосом.

- Говорят... - согласился он, - ему не хотелось спорить, к тому же пора было подумать о других с каждой минутой приближающихся всадниках. Предательский ворон над его головой вновь пронзительно крикнул, и Конан мимолетом взглянул вверх, скрипнул зубами в бессильной ярости.

Его белый конь все еще стоял наверху, на краю обрыва, опустив голову. Женщина посмотрела на скакуна, потом перевела взгляд на кружащуюся прямо над ними птицу и неожиданно издала тот же крик, что и раньше. Словно подчинясь неожиданному приказу, ворон сразу замолчал и, сменив направление полета, стал уходить в восточном направлении. Но прежде, чем он скрылся из виду, на него упала сверху тень огромных крыльев - это из зарослей деревьев поднялся большой орел, и, влет сбив черного шпиона, он камнем рухнул вслед за ним и надежно пригвоздил его к земле, навсегда оборвав резкий дразнящий крик.

- Черт возьми! - произнес Конан, внимательно вглядываясь в пожилую женщину. - Неужто и ты тоже - чародейка?

- Меня зовут Зелата, - спокойно ответила она. - Люди из нижних долин считают меня ведьмой. Так что - сын мрака вел кого-то по твоим следам?

- Да...

- она явно не считала такой ответ неправдоподобным.

- И я уверен, погоня уже близко!

- Бери своего коня и следуй за мной, король Конан, - учтиво произнесла его новая знакомая.

Он без лишних слов взобрался на скалу и обходной тропой провел скакуна вниз, на поляну. И тотчас увидел орла, неспешно спускающегося с небес, чтобы через мгновение сесть на плечо Зелаты. Легко взмахнув огромными крыльями, словно играя, птица едва не коснулась земли.

Она шла молча, рядом с ней легкой трусцой бежал серый волк, а над головами кружил вновь поднявшийся в небо орел. Дорога вела через чащу, по обрывистым склонам глубоких ущелий, и наконец по узкой тропке длинной террасы над самым краем бездонной пропасти. Преодолев долгий путь, они добрались до необычного каменного убежища: оно было выстроено на полу скрытой каменным навесом пещеры, среди обрывов и скал. Орел, как надежный страж, сел на верхушку этого навеса и превратился в каменное изваяние.

Все еще не произнося ни слова, Зелата провела коня в просторные каменные ясли, на полу которых возвышался ворох листьев и травы, а в темном закутке бил чистый холодный источник.

Войдя в жилище, она усадила гостя на сработанную топором лавку, застеленную невыделанной шкурой, сама же, сидя на низеньком стульчике перед небольшим камином, бросила в огонь тамарисковые поленья и стала заниматься приготовлением скромного завтрака. Огромный волк, лежа у ее ног и повернув голову к огню, слегка подрагивал во сне ушами.

- Не боишься сидеть в жилище ведьмы? - спросила хозяйка, наконец прервав молчание. Нетерпеливое пожатие укрытых кольчугой плеч было единственным ответом на ее вопрос. Она усмехнулась и подала ему деревянную тарелку, до краев наполненную сушеными овощами, сыром и ячменным хлебом, а также большую кружку отменного горского пива.

- Тишина гор мне нравится больше, чем шум городских улиц, - начала она разговор. - У детей глуши сердца добрее человеческих... - ладонь ее гладила мохнатый загривок спящего зверя. - Мои дети были очень далеко, и лишь поэтому понадобился твой меч. Но они все-таки пришли на зов.

- А что хотели от тебя эти немедийские псы? - спросил Конан.

- Мародеры вражеской армии расползлись по всей стране - от границ до самой Тарантии, - объяснила она. - Глупые селяне из долин, пытаясь отвратить грабеж и разбой от своих жилищ, сказали им, что у меня есть золото и драгоценности. Они пришли за золотом, и мой ответ привел их в ярость. Но можешь быть уверен - здесь тебя не найдут ни мародеры, ни те, кто гнался за тобой, ни даже птицы.

Он кивнул и доверительно сказал:

- Я собираюсь в Тарантию...

- Чтобы самому сунуть свою голову в петлю? Поищи лучше спасения за пределами страны. У твоего королевства больше нет сердца...

- Что ты имеешь в виду? Оно же выжило, несмотря на битвы, проигранные в прошлых войнах! Королевство не может погибнуть от одного поражения!

- И ты поедешь в Тарантию?

- Да! Чтобы помочь Просперо защитить город от Амальрика.

- А ты уверен в том, что это нужно?

- Черт возьми, женщина! - воскликнул он. - Как же иначе?

Она покачала головой.

- Дело в том, что все как раз совсем иначе... Посмотри. Я уже отвела от тебя одну опасность, а теперь сделаю так, чтобы ты увидел свою столицу.

Конан не разобрал, что она бросила в огонь, но в этот момент большой волк завыл сквозь сон, а комнату стали наполнять клубы густого зеленого дыма. И перед глазами короля Аквилонии каменные стены и потолок жилища вдруг затуманились, раздвинулись и исчезли, словно растворившись в мутной дымке - остался лишь заслонивший все зеленый дым. А в нем уже начали двигаться и исчезать какие-то тени, чтобы вскоре окрепнуть в резком и понятном образе. Он смотрел на знакомые дома и улицы Тарантии, по которым бурлила и переливалась человеческая толпа, на это изображение наслаивались штандарты Немедии, непреклонно движущиеся сквозь огонь и дым опустошенных земель. На главной площади столицы волновались люди, раздавались крики, что король погиб, что бароны передрались во время дележа королевских земель и что власть короля, даже такого как Валерий, все-таки лучше, чем анархия. Среди кричащей толпы был виден пытавшийся успокоить и образумить людей Просперо в блестящих латах. Он пытался призвать их к послушанию и под предводительством Троцеро из Поинтана выйти на городские стены, чтобы помочь рыцарям отстоять столицу. Но слепой страх и паника заставили народ кричать, что он приспешник Троцеро и сам нисколько не лучше, чем Амальрик. В рыцарей полетели камни и палки.

Образ слегка помутнел, что говорило о его окончании, и теперь Конан увидел Просперо, выезжающего со своими воинами из ворот Тарантии и направляющегося на юг. Вслед им летели ругательства и насмешки.

- Глупцы! - прошипел Конан сквозь зубы. - Глупцы! Почему не послушались Просперо?! Зелата, если это шутки...

- Все это уже в прошлом, - оборвала она его, не сдвигаясь с места. - Ты видел лишь вечер, когда Просперо покинул Тарантию, так как у него не было сил, чтобы сражаться с Амальриком. Со стен уже были видны пожары, полыхающие впереди вражеского наступления. Вот что ты видел. А на закате немедийская армия вступила в столицу, не встретив никакого сопротивления. А теперь ты увидишь свой королевский дворец.

И Конан узнал огромный коронационный зал, где на королевском постаменте стоял Валерий, а Амальрик, в покрытой кровью и пылью кольчуге, возлагал на его желтые кудри золотой венец, сияющий драгоценными камнями - корону Аквилонии! Присутствующие радостно кричали, дворянство, что при власти Конана было в немилости, гордо прикалывали на рукава герб Валерия, а длинные шеренги закованных в сталь воинов Немедии смотрелись при этом неудачной декорацией.

- Черт! - руки Конана сжались в кулаки, а на висках выступили вены. Лицо его исказила ярость. - Проклятый немедийский убийца жалует короной Аквилонии этого поганого ренегата! И это в коронационном зале, в Тарантии!

Словно испуганный ненавистью, дым начал рассеиваться, и в полумраке вновь стали видны поблескивающие глаза Зелаты.

- Ты сам видишь - люди в столице с легкостью разбазарили ту вольность, которую ты добыл им своим мечом и потом. Они сами отдались в рабство, в грязные лапы убийц. А теперь подумай - не отказаться ли тебе от твоего намерения. Или ты все еще считаешь, что сможешь рассчитывать на них, помышляя о возвращении королевства?

- Его посадили на трон, потому что считали меня мертвым, - буркнул он, постепенно успокаиваясь. - Ведь у меня нет сына. И вообще ничего, кроме воспоминаний... Но что с того, что они захватили Тарантию? Ведь остались другие области и провинции, остались бароны, народ. Пустую победу одержал Валерий.

- Ты упрям, как и положено настоящему воину. Мне неведомо будущее, и я не буду тебе указывать. Лишь провожу туда, откуда враги сняли свои заслоны. А теперь ты не хотел бы еще раз взглянуть на то, что произошло не так давно?

- Да! - и он уселся поудобнее. И вновь вознеслись клубы зеленого дыма, но появившиеся в них образы были уже совсем иными и совершенно не связанными с первыми. Он увидел тяжелые черные стены и утопающие во мраке пьедесталы, украшенные фигурками отвратительных богов. А во мраке двигались люди - смуглые жилистые мужчины в красных шерстяных блузах. Они шли по огромному черному коридору, передвигая тяжелый яшмовый саркофаг зеленоватого отлива. Не успел Конан осознать, что же он увидел, как образ сменился. Теперь была видна пещера - темная, наполненная тенями и неосознанным страхом. На черном каменном алтаре стояла выполненная в форме морской раковины большая золотая шкатулка. В пещеру вошли несколько человек из тех, кто перед этим тащил саркофаг из яшмы. Они подняли шкатулку, а потом вокруг них неожиданно заметались тени, и Конан не понял, что стало дальше. Он лишь разглядел в темноте что-похожее на частицу живого огня. Внезапно зеленый дым вновь стал просто дымом, уносящим бледный пар тамарисковых поленьев.

- Что это было? - спросил ошеломленный Конан. - То, что я видел в Тарантии, мне понятно. Но разбойники из Заморы, крадущиеся сквозь подземные святыни бога Сета в Стигии? А эта пещера... я ничего о ней не слышал даже во времена моих странствий. Если уж ты показала ничего для меня не значащие обрывки образов, то почему бы тебе не показать всего, что произошло?

Зелата без слов подбросила в огонь хворост.

- Ты хочешь, чтобы я объяснила тебе смысл увиденного, - отозвалась она через некоторое время. - Но это вряд ли получится, ибо я и сама до конца в этом не разобралась, несмотря на то, что в тишине гор занимаюсь подобными вещами уже много лет. Не в моих правилах давать советы и разъяснения. Приходит мгновение, когда человек сам может отыскать верный путь к своему спасению. А теперь, может быть, во сне ко мне придет мудрость, и на рассвете я смогу дать тебе ключ от тайны.

- Какой тайны? - удивился он.

- Той, которая сгубила твое королевство, - услышал он в ответ, увидев, как Зелата раскладывает на полу у камина звериную шкуру. - Спи, - коротко посоветовала она.

Король Аквилонии без слов лег и скоро погрузился в беспокойный сон, в котором метались беззвучные образы и подкрадывались ужасные бесформенные тени. Один раз он разглядел на фоне алого закатного горизонта мощные стены и башни какого-то большого города неизвестно какой земли. Гигантские пилоны и пурпурные башни со шпилями тянулись к звездам, и наподобие миража над ними возносилось лицо Ксалтотуна.

Конан проснулся в прохладе следующего рассвета. Первое, что он увидел, была Зелата, склонившаяся у маленького камина. Странно - ночью он ни разу не проснулся, хотя шаги выходившего волка должны были его потревожить. А зверь уже сидел у огня с всклокоченной шерстью, весь мокрый от росы... и чего-то еще. На густом меху его запеклась кровь, а на плече была видна рана.

Даже не оборачиваясь, хозяйка кивнула, будто читая мысли своего гостя.

- Он ходил на охоту, и охота оказалась кровавой. Думаю, что тот, кто искал короля, - кем бы он ни был, человеком или зверем - ни на кого сам охотиться больше не будет.

Протягивая руку за едой, которую подала ему Зелата, Конан с особым уважением поглядел на большого зверя.

- Да, - так что это за загадка, которую ты собиралась мне утром объяснить?

Наступила долгая тишина, прерываемая только треском горящих в камине поленьев.

- Найди сердце своего королевства, - произнесла она наконец. - В нем заключена твоя сила. Ты сражаешься не с обычным смертным врагом. Пока не отыщешь сердце своего королевства - трона тебе не видать.

- Ты имеешь в виду Тарантию?

Она покачала головой.

- Есть вещи, которые не велят говорить боги. Мои уста замкнуты, чтобы не наговорить лишнего. Ты должен найти сердце королевства. Больше я ничего тебе не скажу.

Рассвет еще только начинал золотить склоны гор, когда Конан отправился в дорогу. Он обернулся, чтобы еще раз посмотреть на непреклонную Зелату с огромным волком, что стояли у входа в их жилище.

Небо застилала серая пелена, а холодный ветер леденил руки, предвещая наступление зимы. Желтые листья падали с начавших облетать деревьев и ложились на стальные плечи одинокого всадника.

Путь через горы занял целый день - пробираться приходилось в обход дорог и селений. Лишь перед заходом солнца он стал спускаться с отрогов гор и увидел распростертые перед ним равнины Аквилонии. Селения и небольшие городки здесь начинались прямо от самого подножия горной цепи, потому что всю последнюю половину этого столетия направление вооруженных нападений шло из Аквилонии на восток. Но это было в прошлом - теперь только пепелища указывали места, где некогда стояли дома и дворы.

Сгущались сумерки, которые должны были сейчас помочь ему остаться неузнанным - как со стороны врагов, так и друзей. В своем победоносном походе на запад немедийцы припомнили все давнишние унижения, причиненные им былыми победами Аквилонии. Валерий даже не пытался сдерживать своих единомышленников и приверженцев - на мнение о нем простого народа он совершенно не обращал внимания. Широкая полоса выжженной земли брала начало на взгорьях и тянулась далее на запад, вглубь страны. Конан скрипел зубами, проезжая через почерневший пепел некогда цветущих полей, мимо поднимающихся в небо обугленных остовов сожженных домов. Как тень прошлого, стоял он перед разграбленным и пустым краем.

Быстрота, с которой неприятель захватывал аквилонские территории, свидетельствовала о незначительности встречаемого им отпора. Но если бы он сам командовал своими войсками, то врагу пришлось бы каждую пядь завоеванной земли обильно полить кровью.

Горькая мысль посетила его: он не был наследником династии. Он был всего лишь одиноким авантюристом. А вот та капля королевской крови, что текла в жилах Валерия, оказывала на человеческие мысли большее воздействие, чем память о короле Конане и вольности, силе и уважении, что он принес королевству.

Теперь, за грядой гор, можно было уже не опасаться погони. Иногда на горизонте показывались все еще наступающие или уже возвращающиеся назад отряды оккупантов, но, к счастью, ни на один из них Конан не наткнулся. Мародеры считали его одним из своих и объезжали стороной.

Западная сторона нагорий изобиловала мелкими речушками, но сейчас на них уже не было видно ранее многочисленных маленьких мельниц с водяными колесами. Путь лежал по опустошенному краю, и одинокий всадник останавливался лишь затем, чтобы насытиться той скромной пищей, что дала ему в дорогу Зелата. И, наконец, под рассвет, лежа на берегу очередной речки под защитой густых зарослей ивы, он заметил за отдаленной низиной и цепочкой нетронутых богатых садов и усадьб златоглавые башенки Тарантии.

Пустошь сменилась краем, полным жизни. Но именно с этого момента нужно было двигаться очень осторожно, прятаться в перелесках и как можно реже появляться открыто. Только в сумерках он добрался до плантации Сервия Галанна.

8. Пепел былого

Сады вокруг Тарантии избежали губительного опустошения, постигшего восточные области страны. Правда, и здесь хватало свидетельств прохождения иноземных захватчиков - сорванные с петель ворота, оголенные усадьбы и сломанные ограды.

Лишь одно печальное место встретил здесь Конан - большое пепелище и обломки почерневших камней там, где когда-то поднималась резиденция одного из его наиболее близких соратников.

Не задерживаясь, он направился к расположенной в паре миль от города небольшой усадьбе своего верного товарища - барона Галанна. Когда впереди замаячила высокая ограда с видневшейся среди деревьев сторожкой, уже наступила темнота. Соскочив с седла и привязав коня к дереву, Конан направился к домику сторожа. Он не торопился, допуская, что подразделения неприятеля могут быть расквартированы по всей околице, в том числе и на этой усадьбе. Нужно было выждать, или хотя бы встретиться с кем-либо из здешних слуг. Но неожиданно грубо сколоченные двери сторожки отворились, и из них вышел крепкий человек в шерстяной накидке и богато вышитой безрукавке, неторопливо двинувшийся по тропинке вдоль ограды.

- Сервий!

Вскрикнув от неожиданности и удивления, хозяин усадьбы резко обернулся и отскочил в сторону, разглядев стоявшую перед ним в полумраке рослую, закованную в сталь фигуру. Рука его непроизвольно потянулась к подвешенному у пояса короткому охотничьему ножу.

- Кто это? - спросил он с напряжением. - И что ты здесь... О, господи!

Его румяные щеки побледнели, а дыхание сперло.

- Господин мой! - вскрикнул он. - Зачем ты пугаешь меня, возвратившись из серых краев смерти? Пока ты был жив, я верно служил тебе и был твоим верным товарищем...

- Того же жду от тебя и сейчас, - произнес в ответ Конан. - Я все так же состою из костей и крови, - перестань трястись!

Пораженный и испуганный, Галанн приблизился и взглянул в лицо гостя, а когда убедился в правдивости его слов, опустился на одно колено и обнажил голову.

- Ваше Величество! Это воистину чудесное возвращение! Ведь большой крепостной колокол уже давно возвестил о твоей смерти. Говорили, что ты погиб под Валкой, погребенный страшным обвалом.

- В мою броню был одет другой, - объяснил Конан. - Но об этом после. Если на твоем столе есть чем утолить голод...

- Прости меня, господин мой! - прошептал Сервий, вскакивая на ноги. - Пыль путешествия еще лежит на твоих латах, а я заставляю тебя разговаривать, не предложив угощения! Господи! Теперь-то я вижу, что ты жив и здоров, но клянусь: когда заметил твою серую неясную в темноте фигуру, мозги мои поехали куда-то в сторону. Согласись - как-то непривычно встречать в ночном лесу человека, которого считаешь мертвым. - Прикажи слугам присмотреть за моим конем - я привязал его вон у того дуба.

Галанн кивнул, шагая впереди по тропинке. Он уже вполне оправился от испуга, но теперь заметно занервничал.

- Нужно уйти с открытого места, - объяснил он. - Сторож сидит в своем домике... но последнее время и он боится служить мне. Так что будет лучше, если о твоем появлении буду знать один я.

Приблизившись к стенам дома, матово просвечивавшим сквозь деревья, Сервий пошел вдоль них по чистой дорожке, бегущей среди дубов, сплетенные кроны которых гасили последние отблески умирающего дня. Его явно тяготило какое-то чувство, похожее на панику, но он продолжал твердо идти впереди, и наконец пропустил гостя через небольшие двери в слабоосвещенный коридор, а затем и в просторную комнату с обшитым дубовыми досками потолком и стенами. В большом камине пылали дрова, однако воздух здесь был прохладен. На широком столе из красного дерева стоял, по-видимому, только что разогретый на огне паштет, от которого шел пар. Сервий замкнул массивные двери и задул свечу в серебряном подсвечнике, единственным источником света оставив огонь камина.

- Садитесь, Ваше Величество, - учтиво пригласил он. - Опасное сейчас время, всего приходится бояться. Будет лучше, если никто ничего не увидит, даже если подсмотрит в окно... А этот паштет только что с огня - я просто вышел... Может быть, Ваше Величество, вам плохо видно?..

- Нет, здесь хватает света, - буркнул Конан, без лишних слов усаживаясь и доставая стилет. И он с наслаждением стал поглощать вкусную пищу, запивая куски мяса большими глотками вина, приготовленного на собственных винодельнях этой плантации. Казалось, что он забыл про все опасности, а вот хозяин, наоборот, беспокойно вертелся на своем месте у камина, нервно вертя в пальцах серебряную табакерку, висевшую у него на шее на тяжелой золотой цепи. Он то и дело бросал опасливый взгляд на матово отсвечивающее окно и прислушивался, не раздадутся ли за дверью в коридоре осторожные подкрадывающиеся шаги.

Закончив есть, Конан пересел на стоявшую рядом с камином невысокую скамеечку.

- Я не буду долго причинять тебе беспокойства своим присутствием, - сказал он резко. - На рассвете я буду уже далеко отсюда.

- О, мой король... - Галанн с мольбой поднял руки, но Конан быстрым жестом отклонил его протесты.

- Мне хорошо известны твои преданность и мужество. У меня нет к тебе никаких претензий. Но покуда Валерий занял мой трон, ты сильно рискуешь, предоставляя мне убежище.

- У меня просто нет таких сил, чтобы противостоять ему, - согласился Сервий. - Те пятьдесят воинов, что я могу выставить против него, включая себя, будут значить для него не больше, чем клочок травы. Ты же видел руины усадьбы Эмилия Скавона?

Нахмурившись, Конан кивнул.

- Он был, как ты сам знаешь, крупнейшим землевладельцем в этой области, но отклонил предложения Валерия. Его сожгли прямо в собственном доме, главной резиденции. В это время от нашей армии остались лишь жалкие остатки, а сами тарантийцы драться не желали. Нам пришлось сложить оружие, и Валерий даровал нам жизнь, хотя подати, что он на нас наложил, сами по себе могут довести до разорения. А что мы могли сделать? Мы же были уверены, что ты погиб! Многие из баронов - убиты, многих увезли неизвестно куда. Армия разбита и распущена. Наследника трона по твоей линии - нет. И не было никого, кто сплотил бы нас.

- А Троцеро из Поинтана? - зло спросил Конан. Галанн горестно развел руками.

- Действительно, его заместитель Просперо приходил сюда со своим корпусом. Но отступая перед Амальриком, он измотал людей, собравшихся под его штандартами. А коль все считали вас, Ваше Величество, мертвым, вспомнились давнишние войны, битвы и обиды и то, что Троцеро из Поинтана в свое время проходил по этим областям точно так же, как сейчас Амальрик - огнем и мечом. Бароны-то были за Троцеро, но вот простолюдины, а может, и агенты Валерия, вопили, что наместник Поинтана сам хочет завладеть короной Аквилонии. И вновь начались старые дрязги между разными группировками. А если бы был хоть один мужчина с королевской кровью в жилах, его быстро бы короновали и пошли за ним против Немедии. Но этого не случилось.

Бароны, верные твоей памяти, не помирились между собой и не объединились - каждый был обижен на соседа, каждый опасался амбиций остальных. Ты был нитью, что сдерживала эти бусы. Когда нить лопнула, бусы распались. Будь у тебя сын, бароны встали бы за него. А так - не нашлось огня зажечь их патриотизм.

Купцы и простой люд, опасаясь анархии и возвращения феодализма, когда каждый из баронов имел свои законы, - кричали, что нужен хотя бы какой-нибудь король, хоть Валерий, который принадлежит к крови древней королевской династии. И не нашлось тех, кто препятствовал тому, когда с развевающимся над головой пурпурным драконом Немедии, этот ублюдок приехал во главе своих рыцарей и ударил копьем в ворота Тарантии.

А люди открыли ворота и склонились перед ним в поклоне. Они отклонили помощь Просперо в удержании города, заявив, что пусть уж ими лучше правит Валерий, чем Троцеро. И еще я слышал - многие бароны пошли за Валерием, а не за Троцеро. Они хотели, посадив Валерия на трон, избежать гражданской войны и гнева немедийцев. Просперо уехал, а через несколько часов в город вошли силы Амальрика. Они не стали догонять отступающих, а решили дождаться коронации Валерия.

- Значит, дым старой чародейки рассказал мне правду, - сказал Конан, чувствуя, как по плечам его пробегает холодная дрожь. - Валерия короновал Амальрик?

- Да. В коронном зале, руками, на которых еще не успела обсохнуть кровь.

- И что - народ расцвел под его доброй властью? - в голосе Конана слышалась гневная ирония.

- Валерий живет, как иноземный захватчик в центре порабощенной им страны, - с горечью ответил Сервий. - Двор его кишит немедийцами, стража и гарнизон крепости - тоже немедийские. Вот так кончается год Дракона. Оккупанты чувствуют себя хозяевами на улицах, и не проходит дня, чтобы они не изнасиловали женщину или не избили купца. Валерий их сдерживать либо не хочет, либо не может. Он всего лишь кукла, немедийская марионетка. Умные люди знали, что этим все и кончится, но уже появляется мнение, что именно так и должно быть.

Амальрик пошел дальше, чтобы разгромить приграничные провинции, где некоторые бароны все еще не хотят признать власть Валерия. Но среди них нет единства, и зависть друг к другу у них сильней, чем страх перед Амальриком. Он давит их одного за другим. Видя это, многие замки и города объявили о капитуляции. А те, что давали отпор, горько пожалели об этом. Здесь немедийцы дают волю своей лютой ненависти. К тому же ряды их постоянно пополняются теми аквилонцами, которых страх, золото или голод заставляют вступать во вражескую армию. Это настоящее предательство...

Конан мрачно кивнул, вглядываясь в красные отблески пламени на богато расписанных деревянных стенах.

Хозяин дома продолжал:

- И теперь у нас есть новый король Аквилонии вместо анархии, которой все так боялись. Валерий не ограждает своих подданных от притязаний оккупантов. Целые сотни тех, кто не смог уплатить наложенных на них податей, проданы в рабство торговцам из других стран.

Конан резко поднял голову, и в глазах его зажглась исполненная жажды крови ненависть. Он длинно выругался, сжав свои кулаки в пару тяжелых молотов:

- Ах, даже так! Они вновь, как встарь, продают в рабство белых мужчин и женщин. Во дворцах Шема и Турмана всегда нужны невольники. Валерий стал королем, но единство, которого так ждали эти глупцы - разрушенное иноземным мечом, так и не наступило.

Но Гандерланд на севере и Поинтан на юге еще не сломлены, то же самое - на западе, где бароны Пограничья имеют под своими флагами немало боссонских лучников. Эти провинции не представляют для Валерия непосредственной угрозы, но если их объединить, то им будет сопутствовать боевая удача, и они смогут отстоять свою независимость. Пускай Валерий правит в этих местах, пока может. Дни его сочтены. Народ поднимется, когда узнает, что я еще жив. Я отвоюю Тарантию и отброшу от нее Амальрика. А потом прогоню этих поганых псов из всего королевства.

Сервий продолжал молчать, и тишину нарушало лишь потрескивание огня.

- Ты что? - удивленно крикнул Конан. - Что ты повесил голову и уставился в огонь? Ты веришь в мои слова?

Галанн старательно избегал взгляда короля.

- Конечно, Ваше Величество, вы сделаете все, что в человеческих силах, - наконец упавшим голосом произнес он. - Я ходил за вами в бой и знаю, что нет человека, кто мог бы одолеть тебя...

- Так что же тогда?

Сервий еще глубже запахнулся в свой кафтан на меху и задрожал, несмотря на близость огня.

- Люди говорят, что все, что произошло, - дело рук черной магии.

- Ну и что с того?

- А что может сделать простой человек против магии? Кто тот неизвестный, что, как рассказывают, пришел с Валерием с севера, появляется и исчезает столь таинственно? Люди шепчутся, что это великий чародей, умерший тысячи лет тому назад, но вернувшийся из серых краев смерти, чтобы свергнуть короля Аквилонии и возвратить к власти династию, наследником которой является Валерий.

- Да разве это имеет какое-нибудь значение? - гневно выкрикнул Конан. - Я сумел уйти от невиданных демонов подземелий Бельверуса и дьявольщины, что преследовала меня в горах. Если народ поднимется...

Галанн покачал головой.

- Самые преданные твои подданные в восточных и центральных областях либо уже погибли, либо бежали, а то и схвачены. Гандерланд лежит далеко на севере, Поинтан - далеко на юге. Боссонцы отошли на свое западное Пограничье. Призыв и сбор всех этих сил потребует недель, и если Амальрик узнает об этом, он нападет первым и уничтожит каждого по отдельности, чтобы не допустить их объединения.

- Но восстание в восточных и центральных областях страны перетянет чашу весов на нашу сторону! - громко возразил Конан. - Мы сможем освободить Тарантию и удержать ее до подхода войск из Гандерланда и Поинтана.

Еще секунду его собеседник колебался, а потом, понизив голос до шепота, произнес:

- А еще говорят, что тебя погубили заклятия. Рассказывают, что все тот же самый чужеземец владеет чарами, способными убить тебя и разбить твою армию, что и произошло под Валкой. Громкий звон крепостного колокола возвестил о твоей смерти. Люди уверены, что ты мертв. А центральные области теперь вообще не поднимутся, даже если узнают, что ты вернулся: они просто не осмелятся. Магия победила на поле валкийской битвы, и магия принесла весть о твоей гибели, ибо уже тем же вечером народ волновался на улицах Тарантии.

Немедийский жрец и колдун прибег к помощи черной магии, чтобы умертвить прямо на улицах столицы тех, кто оставался тебе верен. Непонятным и страшным образом наши воины падали тут же, на мостовую и умирали. Мерли, как мухи. А тот худой чернокнижник рассмеялся и сказал: "Я всего лишь Альтаро, ученик Ораста, единственного изъявителя воли того, кто скрыт от ваших глаз. Это - не моя сила, она лишь проходит через меня".

- А что? - резко отозвался Конан. - Разве не лучше гордо умереть, чем жить в рабстве? Разве смерть горше, чем притеснения, неволя и издевательства?

- Разум отступает, как только начинают бояться глаза, - раздался ответ Сервия. - А центральные области теперь боятся слишком сильно, чтобы пойти за тобой. Окраины может еще и будут сражаться... но та же сила, что поразила тебя под Валкой, одержит верх и теперь. Немедийцы сейчас удерживают самые обширные, богатые и густонаселенные районы Аквилонии и не позволят победить себя силами, которые ты в настоящее время можешь получить в свое распоряжение. Ты можешь полагаться лишь на самых своих верных подданных. Больно, что я тебе скажу, но это правда: ты, Конан, - король, но без королевства.

А тот молча смотрел на огонь. Прогоревшее полено, не разбрасывая искр, тихо распалось в пламени. Точно так же, как его королевство.

И вновь, где-то за чертой материальных чувств, Конан почувствовал страшную, отвратительную леденящую руку безжалостной судьбы. Паника и чувства человека, попавшего в безнадежную ловушку, сражались в его душе с дикой ненавистью варвара, требовавшей убийства и победы.

- Где сейчас мои королевские советники? - спросил он наконец.

- Паллантид, тяжело раненый в битве под Валкой, вернулся на родину и теперь находится в своем замке в Атталусе. Я могу написать ему, если найду человека, который решится отвезти весть. Канцлер Публий со свитой бежал из королевства неведомо куда. Королевский совет разогнали. Шестеро его членов схвачены, остальные - в изгнании. Большинство твоих верных людей убиты. И этой ночью, например, княжна Альбиона умрет под топором палача...

После этих слов Конан посмотрел на своего собеседника так, что тот весь сжался.

- За что?

- Она не захотела стать наложницей Валерия. Он отнял у нее землю и имение, слуг продал в рабство, и сегодня ночью в Железной Башне ей отрубят голову. Прими совет, мой король, - ибо для меня ты навсегда останешься королем, - уходи, пока тебя не схватили. Никто теперь не находится в безопасности. Шпионы и доносчики - вокруг и внутри нас, и любой косо брошенный взгляд или неосторожное слово рассматривается как неповиновение и бунт. Если ты откроешься своим подданным, тебя сразу же поймают и убьют! Все мои кони и люди, которым я могу доверять, - в твоей власти. До рассвета ты успеешь уйти далеко от Тарантии и будешь неподалеку от границы. Не в состоянии помочь тебе вернуть королевство, я могу, однако, последовать за тобой в изгнание.

Конан отрицательно покачал головой. Он сидел, уставившись на языки пламени и опершись подбородком на большой кулак. Огонь алыми бликами отражался в его броне и разъяренных глазах. Вновь, как и часто в прошлом, Сервий задал себе вопрос: до конца ли он знает непонятные и тайные возможности своего короля? Фигурой его господин превосходил обычных цивилизованных людей, а в глазах его пылал первобытный огонь варварства. И вновь это спрятанное в короле дикое начало давало о себе знать все сильнее, словно с него опадали последние обломки скорлупы цивилизованности. Конан начинал приобретать свой настоящий облик. Он поступал явно не так, как это делал бы на его месте любой цивилизованный человек, и мысли его сейчас мчались гигантскими скачками. Он был непредсказуем. Всего лишь малый шаг отделял короля Аквилонии от одетого в шкуры убийцу с нагорий Киммерии.

- Я поеду в Поинтан, если мне представится такая возможность, - произнес он наконец. - Но поеду один. Как король Аквилонии, я должен сделать еще одну вещь...

- Что вы задумали, Ваше Величество? - спросил Галанн, полный наихудших предчувствий.

- Сейчас я поеду в Тарантию и попытаюсь спасти Альбиону, - ответил Конан. - Я подвел всех остальных моих подданных... и теперь, если эти подонки возьмут ее голову, могут получить и мою!

- Это же безумие! - крикнул в отчаянье Сервий, вскочив и схватившись руками за горло, словно в приступе удушья.

- Башня имеет подземелья, о которых мало кто знает, - твердо продолжал король. - И я буду последним псом, если позволю Альбионе умереть лишь за то, что она сохранила мне верность. Может, я и король без королевства, но не сопляк без гордости!

- Это убьет всех нас! - прошептал Галанн.

- Нет, никого, кроме меня. Ты и так уже достаточно рисковал. Я пойду один. Дай мне только повязку на глаз, посох в руки, да такую одежду, что носят бродяги...

9. Дух короля

Немало людей проходило за время от захода солнца до полуночи через высокие арочные ворота Тарантии: путешественники, купцы из далеких краев, ведущие тяжело груженных мулов, вольные работники из окрестных имений и сел. Теперь, когда Валерий укрепил свою абсолютную власть в центральных районах страны, входящих уже не проверяли слишком строго и они ровным потоком вливались в широкие ворота. Ослабела и дисциплина - несущие здесь службу немедийские солдаты были в подпитии и занимались высматриванием сельских девчат или богатых купцов, с которых было чем поживиться. Они не обращали внимания на работников и закутанных в плащи путешественников, как не обратили внимания и на рослого бродягу, поношенный плащ которого был не в состоянии скрыть твердости контуров мощной фигуры.

Человек этот шел широкой упругой походкой, а тяжесть его рук свидетельствовала о том, что он вполне может за себя постоять. Широкая черная повязка прикрывала один его глаз, а кожаная шляпа, низко натянутая на глаза, отбрасывала на его лицо тень. С грубым и длинным посохом в мускулистой шершавой ладони он неспешно прошел под сводом ворот, освещенным светом факелов, и, проигнорированный стражей, вышел на широкие улицы Тарантии.

Они были хорошо освещены и заполнены людьми, а до сих пор открытые лавки и магазины предлагали прохожим свои товары. Но повсюду повторялась одна и та же картина: немедийские солдаты, в одиночку или группами, пересекали толпу, сохраняя на лицах выражение холодного пренебрежения. Женщины бежали от них со всех ног, а мужчины с темнеющими лицами и стискивающимися кулаками отходили в сторону. Аквилонцы были народом гордым, а захватчики к тому же были их давними врагами.

Костяшки стиснутых на посохе пальцев высокого путешественника сразу побелели, но, взяв пример с других, он нехотя уступил дорогу панцирным воинам. Среди пестрой толпы никто не обращал внимания на его одеяние, но один раз, когда он миновал оружейную лавку и свет из широко открытых дверей хорошо подсветил его, ему показалось, что он чувствует на себе чей-то внимательный и пристальный взгляд. Быстро обернувшись, он заметил, что на него уставился смуглый человек в кожаном фартуке вольного работника. Увидев, что его заметили, человек этот неестественно быстро повернулся и затерялся в толпе. А Конан, не мешкая, свернул в узкий переулок и прибавил шагу. Конечно, это могло быть и чьим-то простым любопытством, но лишний раз рисковать не стоило.

Мрачная Железная Башня располагалась на некотором удалении от городских стен, среди лабиринта узеньких улочек и старых домов, давно оставленных даже беднейшими жителями столицы и теперь ожидавших сноса. Башня тоже была своего рода небольшим замком - древним сплетением каменных плит и черного железа, построенным еще в древности, и играла когда-то роль крепости.

Неподалеку от нее, затерянная в хаосе полупустых домов и крошечных лавочек, поднималась еще одна башня - караульная, такая старая и забытая, что ее уже добрую сотню лет даже не наносили на план города. Первоначальное ее предназначение давно забылось, и никто из живших вокруг не обращал внимания на этот старинный замок, который, как считалось, по ночам превращался в прибежище убийц и воров, и не догадывался, что это - тайная обитель необычных сил, о чем говорил опоясывающий ее каменный барельеф. Всех секретов этой старой башни не знало даже и полдюжины людей во всем королевстве.

Массивный поржавевший замок не имел скважины для ключа, но пробежавшие по нему быстрые пальцы Конана нащупали в нескольких местах небольшие неровности, недоступные глазу обычного наблюдателя. Двери тихо отворились внутрь, и король вошел в темноту, прикрыв их за собой.

Двигаясь в темноте с явным знанием места, он быстро нащупал медное кольцо в одной из каменных плит пола, поднял ее и без колебаний опустился в зияющий под ней ход. Ощутив под ногами крутые каменные ступени, он стал спускаться вниз, чтобы войти в узкий коридор, который, как он знал, вел под тремя городскими улицами к подземельям Железной Башни.

Крепостной колокол, возвещавший только смерть короля и смену суток, пробил полночь. В слабо освещенном входном холле Железной Башни раскрылись двери, и через них проследовала человеческая фигура.

Изнутри башня выглядела точно так же, как и снаружи: ничем не украшенные серые массивные стены. Плиты пола были основательно издолблены ногами многих поколений заключенных и стражников, а сводчатый потолок освещался мутным мерцанием вставленных в кронштейны факелов.

Человек, вошедший в коридор, уже одним своим видом вызывал какой-то суеверный ужас. Это был рослый, крепко сложенный мужчина, одетый в черную облегающую накидку из шерсти и широкий плащ. Голову его прикрывал ниспадающий на плечи черный капюшон с прорезями для глаз, а на плече он нес тяжелый топор, с виду напоминающий алебарду.

В противоположном конце коридора его ожидал, склонившись под тяжестью пики и лат, сгорбленный старец с обличьем горца.

- А ты не так пунктуален, как твой предшественник, - буркнул он вошедшему. - Уже пробило полночь, и господа в масках поднялись в комнату прекрасной госпожи. Ждут тебя.

- Эхо колокола еще не успело затихнуть, - возразил палач, - А если я и не так скор на ноги, чтобы поспевать на каждую казнь, то, смею тебя уверить, рука моя гораздо быстрее. Возвращайся к своим обязанностям, старик, а мои - предоставь мне, а уж они-то, видит бог, роскошнее твоих. Ты топчешься здесь в холодном коридоре и стережешь ржавые двери темниц, а я пойду рубить самую прекрасную голову в Тарантии...

Бормочущий что-то себе под нос дозорный поковылял дальше, а палач продолжил свой неспешный путь. Через несколько шагов он прошел остаток коридора, заметив краем глаза, что одна из дверей слева от него открылась. Но он не придал этому значения, а когда почувствовал, что что-то не в порядке, было уже поздно.

Его встревожила тихая кошачья поступь и шелест плаща позади, но прежде, чем он успел обернуться, сильные руки сомкнулись на его шее и задушили еще не родившийся крик. И в тот краткий миг, который был ему еще отпущен, он осознал, в приступе страшной паники, что сила его собственных пальцев - ничто по сравнению с той, что неумолимо отнимала у него жизнь. А в довершение всего закатывающимися глазами он разглядел погружающийся в его грудь стилет.

- Тварь немедийская! - раздалось над его ухом. - Не отрубить тебе больше ни одной головы!

Это были последние слова, которые он услышал в жизни.

В обширной каменной комнате, освещенной лишь факелами, с которых капала смола, трое мужчин стояли вокруг лежавшей у их ног молодой женщины, откинувшейся на ворох соломы, служившей ей тюремной постелью. Одетая только в холщовую рубашку, со связанными позади руками, она со страхом смотрела вверх. Золотистые волосы волнами спадали на ее белые плечи, и даже мутный свет пламени и вызванная ужасом бледность не могли скрыть ее необыкновенной красоты. Широко открытыми глазами она вглядывалась в окружившие ее фигуры. Они были в масках и плащах, но она знала их всех, хотя это теперь не могло принести ей избавленья.

- Наш милосердный господин дает тебе еще один шанс, княжна, - произнес самый высокий из них, разговаривая по-аквилонски совсем без акцента. - Он повелел передать тебе, что если ты все-таки смиришь свою гордую бунтарскую душу, он примет тебя в свои объятия. А если нет... - и он жестом указал на покрытый черными потеками и пятнами растрескавшийся пень в центре комнаты.

Альбиона задрожала и побледнела, попытавшись еще сильнее вжаться спиной в холодную каменную стену. Каждая частица ее молодого тела кричала жаждой жить. "Валерий тоже молод и красив..." - повторяла она в душе, ведя сама с собой схватку за сохранение жизни. - И его любят женщины..." Но она не решалась произнести слов, защитивших бы ее прекрасное тело от окровавленного пня и топора палача. Она не могла принять эту долю, прекрасно зная, что одна лишь мысль об объятиях Валерия приводила ее в ужас больший, чем страх смерти. Она твердо покачала головой, прислушиваясь к тому, что было для нее сильнее инстинкта жизни.

- Тогда нечего больше думать! - нетерпеливо закричал другой присутствующий с резким немедийским произношением. - Где же мастер?

Словно в ответ на его слова двери каземата тихо открылись и в их проеме появился огромный, похожий на тень, вселяющий страх силуэт.

При виде этого замораживающего кровь в жилах зрелища у Альбионы помимо ее воли вырвался полузадушенный крик, а все остальные несколько мгновений стояли молча, словно пришелец в маске вызвал у них неосознанный страх: сквозь прорези в капюшоне были видны горевшие огнем глаза, которые по очереди останавливались на каждом из присутствующих, отчего по спинам у них пробегала холодная неприятная дрожь.

Потом высокий опомнился и, схватив несчастную девушку, швырнул ее на середину комнаты. Она закричала и попыталась вырваться, но он безжалостно повалил ее на колени и положил ее золотоволосую голову на окровавленный пень.

- Чего ты ждешь, палач? - гневно закричал он. - Делай свое дело!..

Ответом ему был громкий взрыв неописуемо зловещего хохота. Все присутствующие - даже стоявшая на коленях, с неестественно повернутой головой девушка - замерли, вглядываясь в скрытую плащом и капюшоном фигуру.

- Что значит этот неучтивый смех, мерзавец? - дрожащим от злости голосом спросил высокий.

Человек в одежде палача сорвал с головы капюшон и швырнул его на пол. Потом, опершись плечами в закрытые двери, он медленно поднял топор.

- Ну что - узнаете меня, грязные псы? - прогремел его голос. - Узнаете ли вы меня?

Тишину, не прерываемую даже звуком дыхания, разорвал резкий истерический крик Альбионы, сумевшей вырваться из ослабевших рук мучителя:

- Король! О, господи! Это же король!

Трое мужчин продолжали стоять, как вкопанные.

- Конан!.. - выдавил старший из них тоном человека, не уверенного в своем рассудке. - Это король или его дух? Что это за дьявольская выходка?

- Дьявольская выходка, чтобы покончить с такими тварями, как вы! - закипая, ответил Конан. Губы его растянулись в злобной улыбке, а в глазах заплясали языки адского пламени.

- Ну же, ближе к делу, господа! У вас есть мечи, а у меня - этот тесак. Ну! Я думаю, этот мясницкий топор как раз подойдет для разделки ваших туш, дорогие рыцари!

- Вперед! - зарычал аквилонец в маске, выхватывая свой меч.

- Это Конан... и либо он, либо мы сейчас должны умереть!

Двое немедийцев, теперь тоже оправившихся от оцепенения, достали мечи и бросились на Конана.

Топор палача не был самым удобным оружием для такого боя, но король Аквилонии владел им легко, как секирой, а быстрые движения его ног в постоянной смене позиций расстроили все планы противников об окружении с трех сторон.

Он ударил обухом топора по голове одного из нападавших, и пока тот пытался вновь найти равновесие и отступить, заслонившись мечом, разрубил ему панцирную грудь. Другой немедиец споткнулся, и топор раскроил ему череп. Мгновением позже высокий аквилонец был уже зажат в угол, где беспорядочно отражал удары топора, не догадываясь, однако, позвать на помощь.

Неожиданно левая рука Конана выстрелила вперед и сорвала с противника маску, обнажив лицо.

- Подлец! - заскрежетал зубами король. - Я был уверен, что это ты, Здрайк! Проклятый предатель! Даже эта грязная сталь слишком роскошна для твоей гнусной головы! Так сдохни, как издыхают злодеи!

Топор описал страшную дугу, и аквилонец с криком упал на колени, схватившись за хлещущий кровью обрубок правой руки, а лезвие прошло по инерции дальше и погрузилось в бок несчастного, открывая рану, из которой начали вываливаться внутренности.

- А теперь лежи здесь и истекай кровью, - процедил Конан, с отвращением опуская топор. - Пойдем, княжна!

Он наклонился, перерезал путы на ладонях Альбионы и, подняв ее на руки, словно ребенка, вышел прочь. Она истерически плакала, сжимая его шею в спазматическом объятии.

- Успокойся! - бормотал он. - Мы еще не ушли. Нужно добраться до подземного хода... А, дьявол! Они услышали голоса и шум даже сквозь стены!

В глубине коридора раздался лязг железа, а сводчатый потолок отозвался отзвуком шагов и криков. Навстречу им бежала сгорбленная фигура, в высоко поднятой руке которой пылала свеча. Бежавший приблизился, и свет упал прямо на беглецов. Конан с проклятием бросился вперед, но старый дозорный, побросав пику и щит, удрал, как перепуганный заяц, громко и хрипло вопя изо всех сил. Ответом ему были отдаленные крики стражи.

Конан быстро повернулся и поспешил в противоположную сторону. Теперь о подземном ходе думать не приходилось. Но он хорошо знал подземные лабиринты этой башни - он часто здесь был еще до того, как стал королем. Свернув вбок и сделав небольшой крюк по обходным коридорам, он вновь вынырнул в нужном ему проходе - на расстоянии каких-нибудь нескольких шагов виднелись тяжелые запертые ворота, охраняемые бородатым солдатом в полупанцире и шлеме. Он немного отклонился от поста и вглядывался в ту сторону, откуда приближался шум и мерцание факелов, обернувшись к Конану спиной.

Тот не стал колебаться. Опустив девушку на землю, он взял в руки захваченный у одного из поверженных перед этим противников меч и бесшумно бросился вперед. Но в последнее мгновение стражник обернулся, вскрикнул от неожиданности и страха и поднял пику. Но это не помогло - Конан успел нанести удар - шлем и череп мгновенно лопнули, и тело беззвучно рухнуло наземь.

В мгновение ока Конан отбросил тяжелый массивный засов, блокирующий двери, - на это не хватило бы сил и у двух обычных людей, и позвал Альбиону, тотчас подбежавшую. Схватив ее за руку, он выскочил наружу, и они исчезли в ночном мраке.

Перед ними была узкая и темная, как пещера, аллея, ограниченная с одной стороны стеной башни, из которой они только что выбрались, а с другой - сомкнутыми стенами домов. Нужно было спешить, и Конан рванулся вперед, оглядывая окрестности в поисках окон или дверей, но ничего не было видно.

Ворота башни у них за спиной с треском распахнулись, и из них выскочили солдаты, в блестящих панцирях которых дрожали отсветы огня факелов. Оглядев все вокруг, они разбежались в разные стороны, не в состоянии окинуть взглядом темноту, рассеиваемую светом факелов всего на несколько шагов. Постояв в нерешительности, они бросились в направлении, противоположном тому, куда скрылись беглецы.

- А, черт! - тихо сказал король, убыстряя шаги. - Найти бы хоть какую-нибудь щель в этой проклятой стене... Дьявол! Ночная стража!

В том месте, где аллея выходила на узкую улочку, были видны блеск факела и освещенные им стальные фигуры.

- Стой, кто идет? - раздался властный окрик, и Конан яростно зашипел, уловив ненавистный немедийский акцент.

- Держись за мной, - тихо приказал он девушке. - Нужно успеть пробиться через этот заслон, пока нас не окружили с другой стороны.

И с мечом в руках он бросился навстречу приближающимся стражникам. Его преимуществом была неожиданность. Кроме того, силуэты врагов были высвечены огнями улицы, он же на фоне темной аллеи был для них неразличим. Он появился рядом с ними внезапно и, покуда они не успели ничего понять, стал с молчаливым ожесточением рубить направо и налево.

Его единственным шансом было пробиться через порядок неприятеля, пока он не успел сомкнуть ряды. Их было человек шестеро - ветераны пограничных войн в полной боевой выкладке, и их инстинкт схватки мог быстро преодолеть первоначальное замешательство. Но трое уже упали, когда остальные сумели уяснить, что имеют дело всего лишь с одним противником, но они и без этого реагировали отлично. Звонкий лязг стали сменялся оглушительным звоном, когда удар Конана приходился в шлем или панцирь кого-либо из них. Он видел в темноте лучше их, а в мутном свете его мгновенно перемещающийся с места на место силуэт представлял собой очень трудноуязвимую цель. Свистящие мечи немедийцев рассекали только воздух, или, в крайнем случае, разметавшиеся волосы. Но его собственные атаки по натиску и силе походили на ураган.

За его спиной уже начали раздаваться крики приближающихся со стороны башни солдат, а впереди проход заслоняла все еще ощетинившаяся мечами стальная стена. Уяснив, что через несколько секунд ему ударят в спину, Конан удвоил скорость и силу ударов, - он молотил, словно кузнец по наковальне. И вдруг он заметил, что в рядах противника появилась брешь, а за их спинами вынырнули из темноты странные темные силуэты. Раздался громкий отголосок мощных ударов, блеснула в темноте сталь, и к небу вознесся крик смертельно раненных в спины людей - на каменных плитах аллеи, извиваясь в агонии, лежали поверженные враги. Неожиданно из мрака к Конану подскочила закутанная в плащ фигура. Он поднял меч, заметив в ее руке отблеск металла, однако другая протянутая к нему ладонь была пуста. Неизвестный громко прошептал:

- Сюда, Ваше Величество! Быстрее!

Удивленный Конан пробормотал проклятие, но, подхватив на руки Альбиону, последовал за незнакомцем, - не было нужды оставаться на виду у человек пятнадцати бегущих сюда от Железной Башни солдат.

В сопровождении таинственных фигур в черном он бежал по темной аллее, неся княжну, как ребенка. О своих проводниках он не смог узнать ничего, кроме того, что на них были длинные плащи с капюшонами. Недоверие и подозрительность, правда, ненадолго проснулись в его душе, но, понимая, что они оказали ему большую услугу, он молча двигался вместе с ними.

Словно прочитав его мысли, предводитель закутанных в черные одеяния людей слегка коснулся его руки:

- Не бойтесь, Ваше Величество, мы ваши верные подданные.

Голос был незнакомым, но выдавал происхождение из центральных областей Аквилонии.

Сзади раздались яростные крики стражников, обнаруживших трупы своих товарищей и бросившихся вслед беглецам, силуэты которых были теперь различимы в свете соседней улицы. Но таинственные спутники неожиданно свернули в сторону совершенно глухой на первый взгляд стены, и, подбежав ближе, Конан рассмотрел, что в ней зияет темный провал двери. Проклятье! - он столько раз проходил здесь при свете дня, но никакой двери не видел, и вообще на имел о ней понятия! Беглецы переступили через порог и поспешно задвинули тяжелый засов. Но облегчения это не принесло - они продолжали торопить Конана, подталкивая под оба локтя. Видно ничего не было, но чувствовалось, что они движутся по какому-то тоннелю. Стройное тело Альбионы дрожало в сильных руках короля. Но наконец показался выход - еле заметное светлое пятно на черном фоне. Миновав его, они в полном молчании погрузились в головоломный лабиринт мрачных дворов, укрытых тенями лазеек и крытых коридоров. И неожиданно, открыв очередные двери, Конан вошел в ярко освещенный зал, понять место расположения которого он был совершенно не в состоянии, так как столь запутанная дорога свела на нет даже его первобытное чувство направления.

10. Монета из Ахерона

Но не все вошли вместе с Конаном в этот зал. Когда двери закрылись, он разглядел рядом с собой лишь одного человека - небольшую, закутанную в плащ фигуру. Отбросив капюшон, незнакомец открыл спокойное, с тонкими чертами, красивое лицо.

Король опустил Альбиону на ноги, и она, продолжая боязливо прижиматься к нему, стала беспокойно оглядываться по сторонам. Комната, освещенная мягким светом бронзовых ламп, была огромна: шесть мраморных стен покрывали черные шелковые портьеры, а мозаичный пол устилали богато расшитые подушки диванов.

Ладонь Конана инстинктивно опустилась на рукоять меча, густо забрызганного кровью.

- Где мы находимся? - спросил он сурово. Незнакомец ответил низким почтительным поклоном, в котором даже охваченный подозрительностью король не обнаружил никакой иронии.

- Вы в святилище богини Асуры, Ваше Величество.

Альбиона ахнула и еще плотнее прижалась к Конану, со страхом оглядываясь на черные сводчатые двери, словно ожидая, что через них сейчас ворвется страшное чудовище.

- Не бойтесь, госпожа! - произнес незнакомец. - Вопреки вашим представлениям о нас, вам здесь ничего не грозит. Уж если присутствующий здесь монарх был полностью уверен в невинности нашей религии и оградил нас от бессмысленных преследований со стороны кучки невежд, то не стоит нас опасаться одной из его верных подданных.

- И кто же ты? - поинтересовался Конан.

- Меня зовут Хадрат, и я - жрец Асуры. Один из наших разведчиков узнал тебя, когда ты вошел в город, и сообщил мне.

Король Аквилонии выругался.

- Нет, не беспокойтесь, что кто-то другой догадался о том же, - успокоил его Хадрат. - Ваша маскировка могла провести всех, кроме служителей Асуры, поскольку наш культ учит уметь видеть правду под внешней оболочкой. Мы следили за вами до самой караульной башни, и несколько моих людей вошло туда за вами, чтобы помочь, когда вы будете возвращаться той же дорогой. А другие, в том числе и я, окружили Железную Башню... Задавайте вопросы - здесь, в святилище Асуры, вы всегда будете королем.

- Зачем же вы рисковали ради меня жизнью? - спросил Конан.

- Ты был нашим другом, пока сидел на троне, - ответил Хадрат. - Ты защитил нас, когда жрецы бога Митры пытались изгнать нас из страны.

Теперь Конан с удивлением огляделся. До этого он ни разу не был здесь, и даже не подозревал, что в Тарантии есть такое святилище. Жрецы и служители этой религии умели удивительно надежно скрывать личности своих прихожан. Культ Митры в большинстве близлежащих стран доминировал, а культ Асуры находился обычно под официальным запретом и подвергался всеобщим гонениям. Конан слышал мрачные истории о темных святилищах, где над черными алтарями непрерывно возносился густой дым и связанных людей приносили в жертву огромному, свернутому в кольца и раскачивающему во мраке своей чудовищной головой змею.

Многолетние преследования дали прихожанам Асуры богатейший опыт по части конспирации, благодаря чему они научились надежно скрываться, сохраняя веру и остатки литургии во тьме темниц. И таинственность эта порождала еще более чудовищные и страшные слухи и домыслы.

Но в короле Конане жил его изначальный дух варварства. Он отменил преследования культа Асуры, запретив это делать тем, кто опирался на подобные надуманные доводы, которые были не чем иным, как проявлением старой неприязни.

"Если они занимаются черной магией, - говорил он, - то почему же тогда позволяют себя изгонять? А если нет, то за что держать на них зло? И нет тогда зла и в них! Черт возьми! Пускай люди чтут тех богов, до которых у них есть охота!"

По пригласительному, полному учтивости жесту Хадрата Конан опустился в кресло из слоновой кости, предложив Альбионе сделать то же самое. Но девушка села на золоченый стульчик у его ног, будто чувствуя себя здесь в большей безопасности. Подобно большинству поклоняющихся Митре, с детства устрашаемых леденящими душу рассказами о изуверствах негодяев из мрачных святилищ с человекоподобными божками, она чувствовала инстинктивный страх перед служителями Асуры и их религией.

Хадрат стоял перед ними, почтительно склонив обнаженную голову.

- Какие будут повеления, Ваше Величество?

- Сначала поесть, - ответил король, и хозяин комнаты ударил серебряной палочкой в золотой гонг. Еще не успели затихнуть мелодичные звуки, как из занавешенных портьерами дверей появились четыре фигуры в капюшонах, несущие серебряный столик на четырех ножках, полный дымящихся яств и хрустальных кубков. С низким поклоном они поставили его перед Конаном, который вытер об одежду руки и с нескрываемым удовольствием щелкнул языком.

- Осторожнее, Ваше Величество! - боязливо шепнула Альбиона. - Говорят, они едят человеческое мясо!

- Ставлю пари на все мое королевство, что это не что иное, как телячья печень, - ответил ей Конан. - Ну же, за дело, девочка! Ты что, - хочешь умереть с голода?

Выслушав эту отповедь и к тому же видя яркий пример человека, чье слово для нее становилось высшим законом, княжна с аппетитом принялась за еду, как только увидела, что ее владыка стал поглощать куски мяса и пить вино с таким видом, словно во рту у него ничего не было по крайней мере дня два.

- Вам, жрецам, не занимать мудрости, - произнес Конан с набитым мясом ртом и зажатой в руке большой телячьей костью. - Мне нужна ваша помощь: я хочу вернуть себе трон Аквилонии.

Хадрат уныло покачал головой, отчего король вдруг ударил по столу кулаком в порыве гнева.

- Да что за черт!? Что это случилось с мужчинами Аквилонии? Сначала - Сервий... а теперь и ты! Вы что - способны только крутить и качать своими дурными головами, вместо того, чтобы думать, как прогнать этих псов?

Жрец вздохнул и неторопливо ответил:

- Господин мой! Мне больно об этом говорить, но ничего не поделаешь: вольность Аквилонии подошла к концу. Да что там, - теперь может кончиться вольность всего света! Как в давние времена, мир сейчас вступает в эпоху неволи и страха.

- Что ты имеешь в виду? - спросил сбитый с толку Конан. Хадрат упал в кресло, и, опершись локтями о колени, уставился в пол.

- Против тебя объединились не только предавшее тебя дворянство Аквилонии и немедийская военщина, - поведал он, - но и колдовство, холодная черная магия страшного потустороннего мира. Жуткая фигура поднялась вновь из темноты прошлого, и нет сейчас сил, способных ей противостоять...

- Да что ж ты имеешь в виду, черт возьми!? - повторил Конан.

- Я говорю о Ксалтотуне из Ахерона, умершего три тысячи лет назад и которого теперь вновь носит земля.

Король Аквилонии молчал, но перед глазами его мгновенно появился образ - спокойное, нечеловечески красивое лицо. И вновь его посетило непонятное предчувствие, что лицо это он уже где-то видел, точно так же, как и звук слова "Ахерон", затрагивающий струны неясных воспоминаний.

- Ахерон... - повторил он. - Ксалтотун из Ахерона... Но ты шутишь? Ахерон - это легенда, которой уже много сотен лет, и ничего более. Я вообще часто думал, что это простая фантазия...

- Нет. Он был черной правдой. Империей чародеев, практикующих такие вещи, о которых даже сгинула память. Он был сметен с лица земли дикими западными племенами, давшими после этого начало нашему и соседним государствам. Чернокнижники Ахерона подчинялись отвратительному некроманту, хранителю наиболее чудовищных и зловещих магических знаний, полученных прямо от самих демонов. И из всех чернокнижников того проклятого королевства ни один не мог сравниться по силам с Ксалтотуном из города Пифон.

- Но каким же способом его тогда удалось уничтожить? - скептически поинтересовался Конан.

- С помощью источника космической энергии, который у него украли и обратили против него самого. С той же помощью он теперь вернулся к жизни, и никто его сейчас не в силах победить.

Альбиона, закутанная в черный плащ палача, с беспокойством поглядывала то на короля, то на его собеседника, совершенно не понимая, о чем идет речь. Конан гневно потряс головой.

- Ты смеешься надо мной, - буркнул он. - Если Ксалтотун умер три тысячи лет назад, как он может быть тем помогающим Немедии человеком? Скорее, это какой-то шарлатан, присвоивший его имя.

Хадрат наклонился над небольшим столиком из слоновой кости и открыл стоявший на нем золотой ларец. Теперь в руке его что-то поблескивало в мягком свете свечей - это была большая золотая монета старинного вида.

- Ты видел Ксалтотуна без маски? Тогда посмотри на это. Это монета, отчеканенная в древнем Ахероне за пятьсот лет до его упадка. Проклятая империя так была насыщена магическими чарами, что даже эта монета имеет магическую силу.

Конан взял монету в руки и мрачно посмотрел на нее. Не было никаких сомнений в том, что она очень старая. За свою беспокойную жизнь Конан держал в ладонях много разных монет и неплохо разбирался в их происхождении. Буквы и изображение здесь, однако, не были истерты, а образ на одной из сторон монеты до сих пор сохранил четкость и выразительность. Король Аквилонии шумно выдохнул воздух сквозь сжатые зубы - в комнате только что было тепло, а сейчас по коже его побежали мурашки. Образ представлял собой точно переданный в металле портрет бородатого мужчины со спокойным, нечеловечески красивым лицом.

- Черт побери! Это он!

Теперь стало ясно, откуда было это чувство, что он уже видел это лицо, - много лет назад, в далеком краю, он уже держал в руках точно такую же монету. Но он пожал плечами и пробурчал:

- Удивительное сходство... но, может быть, чтобы воспользоваться именем великого чародея, кто-нибудь сделал свое лицо похожим на него?

Однако он произнес это без особой уверенности. Один лишь вид древней монеты потряс основы его миропонимания. Конан понял, что это правда, проступающая сквозь туман иллюзий - чернокнижник был жив, торжествуя победу сил дьявола над здравым смыслом.

- Я согласен, мы не можем точно утверждать, что это и есть именно Ксалтотун из Пифона, - сказал Хадрат. - Но доподлинно известно, что это он вызвал демонов, заставивших содрогнуться недра Земли и обрушиться скалы над Валкой... и он послал в твой шатер сына тьмы.

Конан взглянул на него исподлобья.

- А ты откуда знаешь?

- Служители Асуры знают тайные способы добывания вестей. Это наша тайна... Ну что, понимаешь ли ты теперь безнадежность попытки объединения своих подданных для возвращения трона и короны?

Конан оперся подбородком о кулаки и опустил глаза. Альбиона внимательно смотрела на него, ошеломленно пытаясь разобраться в лабиринте мучающих его проблем.

- Так что - на всем свете нет чернокнижника, способного одержать верх над магией Ксалтотуна?

Хадрат отрицательно покачал головой.

- Нет. В противном случае мы, служители Асуры, знали бы об этом. Люди считают, что вера наша происходит от древнего стигийского культа Змеи. Это ложь. Наши предки прибыли из Вендии, из-за моря Вилайет и далеких гор Химелии. Мы - сыновья Востока, а не юга, и только нам ведомо о мудрецах нашей прародины, знающих и умеющих больше любого мудреца запада. Но даже самый сильный из них - всего лишь паутина на ветру против черной силы Ксалтотуна.

- Но его уже один раз одолели, - уперся Конан.

- Да, но против него были обращены силы Вселенной. А сейчас их источник вновь вернулся в его руки, и он будет беречь его пуще прежнего, чтобы его вновь не украли.

- Так что ж это за проклятый источник силы? - произнес заинтригованный Конан.

- Зовется он Сердцем Аримана. Когда пал Ахерон, дикий шаман, укравший эту вещь у Ксалтотуна и обративший ее против могучего чернокнижника, спрятал Сердце в тайнике, в пещере, и впоследствии возвел над этим местом небольшое святилище. Проходило время, святилище перестраивалось, становилось все более высоким, просторным и красивым, но всегда оставалось на своем первоначальном месте, хотя все уже забыли, почему. Память о магическом символе, укрытом под святилищем, исчезла из памяти обычных людей и сохранилась лишь в записках жрецов и эзотерических книгах. Откуда появилось Сердце - не знает никто. Одни считают, что это и в самом деле сердце бога, другие - что звезда, давным-давно упавшая на Землю.

Когда магия жрецов бога Митры подвела против магии немедийского культа Альтаро, которому в свое время служил Ксалтотун, они припомнили древнюю легенду о Сердце, и верховный жрец Митры вместе со своим учеником спустился в мрачный и страшный склеп под святилищем, никем не посещаемый уже три тысячелетия. В старинных, оправленных в железо фолиантах, таинственными символами рассказывающих о Сердце, было написано о демоне мрака, оставленном здесь на страже давно умершим шаманом. И глубоко под землей, в маленькой квадратной комнате, откуда узкие сводчатые двери вели дальше, в темноту неизведанных бездн, жрецы нашли черный каменный алтарь, освещенный мутным, слабо различимым сиянием.

На этом алтаре стояла особая золотая шкатулка, сработанная в виде большой двустворчатой морской раковины, надежно прикрепленной к камню. Но она была открытой и пустой. Сердце Аримана исчезло. А когда они пошли назад, на них обрушился страж этого склепа и смертельно ранил верховного жреца. Лишь его ученик успел защититься от чудовища - неодушевленной и беспощадной бестией бездн, оставленной здесь с незапамятных времен для охраны Сердца, и убежать узкими длинными лестницами, унося тело умирающего наставника. И прежде, чем умереть, тот успел прошептать своим ученикам наказ до победного конца бороться с теми силами, которые ему самому так и не удалось одолеть, и заставил дать обет молчания. Но жрецы Митры все-таки говорили об этом между собой, и правда достигла наших ушей.

- И Ксалтотун-таки черпает свои силы из этого источника? - продолжал допытываться Конан, все еще настроенный скептически.

- Нет. Сила Ксалтотуна проистекает из мрачных глубин черных бездн. А Сердце Аримана пришло к нам из непознанной огненной вечности и в руках посвященного может стать сильнее, чем мощь сразу всей тьмы. Оно - как меч, который можно использовать для разных целей и в разных руках. Оно может возвратить жизнь, а может, наоборот, отнять ее. Ксалтотун берег его не для того, чтобы сражаться с его помощью с врагами, а только затем, чтобы оно не было обращено против него самого.

- ...Золотая шкатулка в форме морской раковины, в глубокой пещере на черном алтаре... - бормотал Конан, пытаясь ухватиться за уже чем-то знакомый образ и хмуря брови. - Это мне явно что-то напоминает, я об этом уже слышал или даже видел... А как, черт возьми, выглядит это самое Сердце?

- Как огромный драгоценный камень, похожий на рубин, но самостоятельно пульсирующий ослепительным блеском, несвойственным обычному рубину. Он горит, как частица живого огня...

И тут Конан резко вскочил и ударил кулаком по ладони.

- А, дьявол! Какой же я глупец! Сердце Аримана! Сердце моего королевства! "Найди сердце своего королевства", говорила чародейка в горной глуши. Господи! Да я же видел этот драгоценный камень в зеленом дыму, и его же Тараск украл у спящего лотосовым сном Ксалтотуна!

При этих словах Хадрат тоже молниеносно поднялся, и все его спокойствие слетело с него, словно отброшенный плащ.

- Что?! Сердце Аримана украдено у Ксалтотуна?

- Да! - прогремел Конан. - Опасаясь Ксалтотуна, Тараск захотел ослабить его мощь, которая, как он считал, скрыта в Сердце. А может быть, он даже надеялся, что чернокнижник умрет, если утратит камень.

Он разочарованно развел руками.

- Да, я вспомнил: Тараск отдал его какому-то проходимцу, приказав бросить в море. Сейчас этот ублюдок уже может находиться в Кордаве, и если не догнать его, он сядет на корабль и бросит Сердце в морские глубины.

- Море не удержит Сердце! - закричал Хадрат, задрожав от возбуждения. - Сам Ксалтотун уже давно бросил бы его в океанские пучины, если бы не знал, что первый же шторм выбросит его на берег. А ведь на какой неведомый пляж его может вынести?

- Ну что же, - Конан вновь начал обретать свою обычную уверенность в себе. - Еще не известно, успел ли выполнить наказ Тараска тот разбойник. Насколько я сам знаю разбойников, а уж мне пришлось познакомиться с ними достаточно хорошо, поскольку я сам во времена моей молодости занимался тем же в Заморе - он не выбросит Сердце, куда ему приказано. Скорее продаст его какому-нибудь купцу. Черт! - во все возрастающем возбуждении он начал мерить комнату шагами. - Нужно его найти. Мне было приказано найти сердце моего королевства... и все, что я увидел в жилище Зелаты, оказалось правдой. А может так случиться, что в этом пурпурном блеске заключена сила, способная покончить с Ксалтотуном?

- Да! Головой ручаюсь! - взволнованно вскрикнул Хадрат, лицо которого покрылось румянцем, а руки непроизвольно сжались в кулаки. - Имея его в руках, мы сможем потягаться с проклятым чернокнижником! Клянусь! Если только удастся добыть Сердце, у нас появится реальный шанс на возвращение трона Аквилонии и победы над врагами. Аквилонии страшны не мечи и копья Немедии, а черные заклятья ахеронского чародея.

Было видно, что уверенность жреца произвела на Конана большое впечатление.

- Это как пробуждение после долгого ночного кошмара, - наконец отозвался он. - И твои слова подтверждают то, что мне объясняла Зелата. Я отыщу этот камень!

- В нем - надежда на возрождение свободной Аквилонии! - уверенно произнес Хадрат. - Я пошлю с тобой своих людей...

- О, нет! - неторопливо ответил король, не имея особого желания идти куда-то в сопровождении жрецов, способных к тому же к разным эзотерическим штучкам. - Это дело для воина. Я пойду сам. Сначала - в Поинтан, оставлю Альбиону у Троцеро, а уже потом до Кордавы, и дальше в море, если в этом будет необходимость. Вполне вероятно, что человек, выполняющий наказ Тараска, будет иметь большие хлопоты со снаряжением в эту пору года идущего в рейс корабля.

- Если Сердце отыщется, - горячо отозвался Хадрат, - я подготовлю в этих местах почву для победы. В случае успешного завершения поисков вы должны сообщить мне по тайным каналам, что живы и возвращаетесь. Я организую людей, чтобы они поднялись в момент вашего возвращения. И они встанут, если узнают, что будут защищены от черных чар Ксалтотуна. Я помогу вам в вашем пути.

Он встал рядом и ударил в гонг.

- Тайный ход ведет из этого подземного святилища далеко за городские стены. Для путешествия в Поинтан там будет приготовлена лодка. Я сделаю так, что никто не осмелится чинить вам препятствия.

- Как знаешь... - поставив себе четко обозначенную цель, Конан уже пылал нетерпением. - Было бы только побыстрее!

События в городе в это время развивались стремительно. Во дворец, где Валерий забавлялся с танцовщицами, неожиданно и без стука вбежал гонец и, упав перед властелином на колени, сбивчиво и бессвязно передал весть о кровавой бойне у Железной Башни и о бегстве прекрасной пленницы. Вместе с этим он сообщил, что барон Здрайк Феспий, которому был поручен надзор за казнью княжны Альбионы, умирает от полученных ран и просит Валерия перед смертью выслушать его.

Поспешно закутавшись в плащ, Валерий последовал за посланцем по лабиринту коридоров и комнат, чтобы добраться туда, где лежал барон. Не было никаких сомнений, что тот действительно умирал: каждый конвульсивный выдох покрывал уста несчастного пузырьками кровавой пены. Обрубок его правой руки туго перетягивала повязка, препятствующая потере крови, но рана в боку была смертельной.

Оставшись в комнате наедине с умирающим, Валерий тихо и нервно выругался.

- О, господи! Не будь Конан мертв, я бы сказал, что этот удар мог нанести только он... - Валерий!.. - с трудом прошептал умирающий. - Он... он жив! Конан жив!

- Что ты сказал!? - ошеломленный Валерий не поверил своим ушам.

- Клянусь богом! - подтвердил Феспий, захлебываясь текущей изо рта кровью. - Это он похитил Альбиону! Он не убит... и это не привидение - он из крови и плоти! Аллея под Железной Башней полна трупов. Будь осторожней, Валерий... он вернулся... чтобы всех нас погубить...

Дрожь агонии пробежала по его окровавленному телу, и он скончался.

Валерий мрачно поглядел на тело, обвел быстрым взглядом комнату, и, быстро подбежав к двери, с подозрением распахнул ее. Приведший его сюда гонец стоял в окружении немедийских стражников в нескольких шагах в глубине коридора. Валерий пробормотал что-то себе под нос, по-видимому, удовлетворенный.

- Все ли ворота заперты? - сурово спросил он.

- Так точно, Ваше Величество!

- Утроить количество постовых у каждых городских ворот. Никто без специального разрешения не должен входить в город или выходить из него. Патрулям прочесать улицы и дома! Эта змея ускользнула явно не без помощи местных жителей. Может ли кто-нибудь опознать этого "палача"?

- Нет, Ваше Величество. Старик дозорный видел его лишь одно мгновенье и запомнил только, что тот был одет в черную одежду палача, тело которого было найдено в одной из пустых темниц.

- Это очень опасный человек, - объяснил Валерий. - С ним нельзя рисковать. Ищите княжну Альбиону. Ищите ее и немедленно убейте на месте со всеми ее спутниками. Не пытайтесь взять их живыми!

Возвратившись в свою комнату, Валерий нетерпеливо позвонил в серебряный колокольчик, на звук которого перед ним появились четверо чужеземцев необычной наружности. Они были высокого роста, худые, с желтоватой кожей и скрытыми тенью капюшонов бесстрастными лицами. Одеты они были в одинаковые черные накидки, из-под которых выглядывали лишь обутые в сандалии ноги. Они стояли перед Валерием, заложив руки за спины и ожидая приказаний. Он внимательно оглядел их и остался доволен. В своих дальних странствиях он часто встречал людей непривычной наружности.

- Когда я нашел вас умирающими от голода в лесах Кхитая, - резко произнес он, - и изгнанными с вашей родины, вы дали клятву служить мне. У меня нет к вам претензий. Но я потребую от вас еще одной услуги, после выполнения которой я освобожу вас от данной мне присяги.

Дело в том, что Конан из Киммерии, бывший король Аквилонии, остался жив вопреки чарам Ксалтотуна, а может и согласно им - не знаю. Таинственная душа этого воскресшего дьявола слишком глубока и таинственна, чтобы быть понятой обычным людям. Но суть не в этом. Пока жив Конан, я нигде и никогда не смогу чувствовать себя в безопасности. Народ этой страны выбрал меня, как наименьшее из разных зол, когда пришла весть, что старый король погиб. Но как только он вернется, все это стадо восстанет и вырвет из-под меня трон, не позволив мне и пальцем шевельнуть.

Вполне вероятно, что это сами мои сподвижники замыслили вновь усадить его на мой трон, решив, что я уже свое дело сделал. Не знаю. Но я знаю то, что этот свет будет слишком тесным для сразу двух королей Аквилонии. Найдите киммерийского варвара. Используйте все свои иноземные таланты, но отыщите его, где бы он ни скрывался и куда бы ни сбежал. У него в Тарантии много друзей. Ему, несомненно, помогли, когда он вызволял Альбиону: не мог один человек, даже такой, как Конан, в одиночку усеять аллею под Железной Башней таким количеством трупов. Я все сказал. Берите свои посохи и отправляйтесь в путь. Когда свидимся - не знаю. Но найдя Конана, убейте его!

Не проронив ни единого слова, четверо кхитайцев учтиво поклонились и беззвучно покинули комнату...

Часть вторая. Сердце королевства

11. Верный меч юга

Вставшее из-за далеких гор рассветное солнце ярко высветило темный силуэт низкой лодки, плывущей по самой середине водной глади реки, что огибала стены Тарантии примерно на расстоянии мили и вилась дальше, на юг, как громадная змея. По своему виду эта лодка резко отличалась от всех других, которые обычно встречались на Кхоротасе, рыбацких челнов и купеческих шлюпок, наполненных богатыми товарами. Длинная и узкая, с высоким изогнутым носом, она имела черный корпус и ряд белых кругов, нанесенных через равные промежутки по всей окружности бортов. На деревянном настиле ее возвышалась невысокая надстройка, окна которой были занавешены черной материей. Все встречные суденышки старались обходить эту зловеще раскрашенную барку далеко стороной, так как все знали, что это - одна из "странствующих лодок", везущая останки умершего члена общины Асуры в его последнее путешествие - на юг, где, далеко за горами Поинтана, река вливается в ослепительное зеркало океана. И поэтому никто не сомневался, что в надстройке и этой лодки находится труп. Всем аквилонцам была знакома подобная картина, и даже наиболее фанатичные из них не рисковали приблизиться к лодке, а уж тем более попросить подвезти.

Никто точно не знал, где находится конечный пункт этого мрачного путешествия. Одни утверждали, что в Стигии, вторые - что на далеком, затерянном за горизонтом острове, а третьи твердили, что местом последнего пристанища мертвых является далекая и загадочная Вендия. Но поручиться за это никто не мог. Доподлинно было известно только то, что в случае смерти кого-либо из посвященных в культ Асуры его останки уплывали на юг в черной лодке, гребцом и стражником которой был всегда один и тот же огромный невольник, хотя никто никогда не видел, чтобы он возвращался вверх по реке обратно.

Человек, сидевший у руля и весел на этот раз, ничем не отличался от привычной картины - того же огромного роста и так же темнокож, хотя при более близком рассмотрении можно было бы заметить, что его темная кожа - всего лишь результат умело нанесенной раскраски. На нем была узкая набедренная повязка и сандалии, и было видно, что он с достаточной сноровкой и умением управляется с длинным рулем и парой весел. Никто не пытался к нему приблизиться, ибо все знали, - на служителях Асуры лежит тяжкое проклятие, а их черные барки сопровождает черная магия. Бормоча проклятия, встречные гребцы изменяли курс, и никому и в голову не приходило, что они являются свидетелями бегства из страны своего бывшего короля и княжны Альбионы.

Непривычным для беглецов был этот двухсотмильный рейс по реке, туда, где Кхоротас делает большой крюк, чтобы обогнуть горы Поинтана. Как образы из сновидений, перед их глазами проплывали виды разных земель. Целый день Альбиона тихо и терпеливо лежала на деревянном настиле надстройки и изображала бездыханный труп, что, в общем, ей достаточно неплохо удавалось. Лишь поздно ночью, когда уже исчезли с водной поверхности реки прогулочные лодки с богатыми пассажирами, развалившимися на богато расшитых мягких шерстяных подушках, а рыбацкие челны, выходящие под рассвет, еще не появились, она встала. Тотчас взяв в руки руль, она дала Конану возможность некоторое время отдохнуть. Но спать он долго не стал: его гнало вперед все сильнее разгоравшееся нетерпение, подвергавшее теперь это сильное тело суровому испытанию. Не останавливаясь, они плыли все дальше и дальше, весь освещенный золотистым солнцем день и лунную ночь, когда миллионы ярких звезд отражались в спокойном и прозрачном зеркале реки. И по мере их дальнейшего продвижения на юг они оставили наступающую зиму позади...

И, наконец, словно жилище богов, над ними поднялись Поинтанские горы, и река, огибая их обветренные склоны, гневно забилась шапками пены на острых крутых порогах.

Конан внимательно оглядел линию берега и налег на руль, направив лодку к входящему в воду узкому мысу, вокруг которого удивительно ровным природным полукругом нависали нагромождения скал.

- Как эти лодки минуют такие водопады, что бурлят впереди, мне что-то не понятно, - буркнул он. - Хотя Хадрат и утверждал, что в этом нет ничего особенного... Но нам дальше и не надо: он обещал, что здесь нас будут встречать... а я никого не вижу. И вообще не понятно, как весть о нашем прибытии может нас самих опередить.

Нос лодки уткнулся в низкий берег, и Конан привязал его к выступающей из воды коряге, после чего спрыгнул в воду и стал смывать с себя искусственный загар - бронзовую краску. Умывшись, он облачился в предоставленную ему Хадратом кольчугу аквилонского образца и взял свой меч. Пока он одевался, Альбиона заметила на берегу какое-то движение и сделала предостерегающее восклицание. Уже снарядившийся Конан повернул голову в указанную сторону и положил ладонь на рукоять меча, заметив стоящую под деревьями неподалеку от них фигуру в черном плаще, рядом с которой стояли белый скакун и гнедой боевой жеребец, нетерпеливо поводящие ушами.

- Кто ты? - спросил король.

Незнакомец ответил низким поклоном.

- Служитель Асуры. Пришел приказ. Я выполнил.

- Как это - "пришел"? - попытался было разузнать Конан, но собеседник лишь вновь поклонился.

- Я прибыл, чтобы проводить вас до первой поинтанской заставы.

- Мне не нужен проводник, - ответил киммериец. - Я сам хорошо знаю эти горы. Мы благодарны тебе за лошадей, но дальше поедем с княжной вдвоем.

Склонившись еще в одном поклоне, человек в черном передал ему уздечки, а сам вошел в лодку и, отвязав ее, вместе с потоком унесся к бушующим, невидимым отсюда порогам. Задумчиво покачав головой, Конан усадил Альбиону в седло белого скакуна, а потом сам сел в седло и направился в сторону гор, поднимающихся в небо, как пики башен.

Эти земли теперь были пограничьем, где бароны вновь вернулись к феодальному укладу и куда беспрепятственно проходили толпы беженцев из центральных районов Аквилонии. Поинтан не был официально отделен от Аквилонии, однако все здесь свидетельствовало о достаточной автономности. Управлял им свой собственный наместник Троцеро, не признавший власти Валерия, который, кстати сказать, пока не пытался захватить эти места, над которыми гордо и вызывающе развевались поинтанские стяги с леопардом.

Стоял теплый вечер, и король со своей прекрасной спутницей поднимался все выше, обозревая раскинувшийся перед ними огромным разноцветным ковром край, с блестящими лентами рек и зеркалами озер, золотом бескрайних полей и белыми башенками замков. Далеко в вышине, у горного перевала, они разглядели первую поинтанскую крепость - мощное сооружение, стерегущее дорогу через перевал, и вьющийся над нею штандарт на фоне чистого неба.

Как только они приблизились к ней, из-за деревьев выехал навстречу им отряд рыцарей, командир которого суровым голосом окликнул путников. Поинтанцы были высокими воинами с темными глазами и черными волнистыми волосами, как и большинство жителей юга.

- Остановитесь, господа, и дайте ответ: откуда и зачем вы едете в Поинтан?

- Разве Поинтан поднял мятеж, - резко отозвался Конан, внимательно вглядываясь в говорившего, - что человека в аквилонской броне задерживают и допрашивают, как чужеземца?

- Слишком много недругов едет сюда из Аквилонии в последнее время, холодно ответил рыцарь. - А что касается мятежа, если иметь в виду свержение узурпатора, то Поинтан действительно взбунтовался. Лучше служить памяти мертвого героя, чем живого пса!

При этих словах Конан сорвал свой шлем, откинул назад пышные волосы и в упор взглянул в глаза говорившему. С минуту тот ошеломленно молчал, а потом залился румянцем.

- О, великие небеса! - выдохнул он. - Это же наш король!.. Живой король!

Замешательство остальных воинов сменилось дикими криками радости. Они стали прыгать вокруг короля, издавая воинственные крики и в наивысшем возбуждении размахивая мечами. Радость поинтанских рыцарей могла человека, слабого духом, попросту испугать.

- Троцеро расплачется от радости, когда увидит тебя, наш господин! - орал один.

- Да и Просперо вместе с ним! - вопил второй. - А то он, говорят, погрузился в меланхолию и все проклинает себя за то, что вовремя не поспел к Валке, чтобы умереть вместе со своим королем!

- Уж теперь-то мы вернем королевство! - драл горло третий. - Слава Конану, властителю Поинтана!

И его меч описывал над головой светящийся круг.

Звон стали и шум громких голосов переполошили птиц, разноцветной тучей разлетевшихся в разные стороны. Горячая южная кровь бурлила в жилах радостных поинтанцев, с восторгом ожидавших теперь того, что вернувшийся владыка тотчас поведет их в бой.

- Пускай один из нас, - кричали они, - поедет вперед и принесет в Поинтан весть о твоем возвращении! Над каждой башней будут развеваться флаги, дорога перед копытами твоего коня будет усыпана розами, и все, что есть здесь красивого и прекрасного, будет твоим...

Конан отрицательно покачал головой.

- Да кто же может сомневаться в вашей преданности!? Но только разные ветры веют с этих гор в сторону моих недругов, и будет лучше, если они не узнают, что я жив... по крайней мере, пока. Проводите меня к Троцеро и сохраните в тайне от остальных, кто я такой.

Добрая весть, из которой рыцари могли с радостью устроить праздничное шествие, теперь выглядела как тайное бегство. Они поспешно ехали вперед, ни с кем не разговаривая, перекидываясь только парой слов с начальниками придорожных сторожевых постов, а сам Конан ехал с опущенным забралом.

Горы на этих высотах не были заселены - по дороге им встречались лишь аквилонские беженцы да охраняющие перевал войска. Часто проводившие в военных походах время поинтанцы не имели ни желания, ни потребности в добывании скудного куска хлеба из этой каменистой земли - к югу от горной гряды лежал бескрайний простор богатых и прекрасных равнин, простирающихся до самой реки Алиман, по которой Поинтан граничил с Зингаром.

Даже сейчас, когда от дыхания приближающейся зимы на равнинах центральных областей Аквилонии на деревьях уже желтели и опадали листья, на лугах Поинтана все еще колыхались высокие буйные травы, паслись кони и стада скота, которыми так славился Поинтан. Пальмы и апельсиновые рощи тянулись к ласковым лучам солнца, а темно-пурпурные и золотистые башни замков искрились в его свете. Это был край тепла и достатка, добрых людей и бесстрашных воинов. Твердых духом мужчин рождает не только суровая земля - Поинтан окружали завистливые соседи, и воинское мастерство его солдат совершенствовалось и закалялось в непрестанных войнах. Правда, с севера эти земли ограждали своим щитом высокие горы, зато с юга - лишь река Алиман отделяла их от равнин Зингара, и не одну тысячу раз воды ее окрашивались кровью. На востоке лежал Аргос, еще далее - Офир, королевства гордые и жадные. И рыцари Поинтана удерживали всю эту орду твердой рукой и острым мечом и редко знали покой и отдых.

Наконец впереди показался замок Троцеро...

Сидя в богато обставленной комнате, куда проникало легкое дыхание ласкового ветерка, откинувшись на атласных подушках мягкого дивана, король Аквилонии внимательно наблюдал за Троцеро - жилистым подвижным человеком небольшого роста, с твердыми чертами лица, который сейчас метался по холлу, словно пантера в клетке.

- Позволь провозгласить тебя королем Поинтана, - произнес наместник решительным голосом. - Пускай эти свиньи на севере таскают ярмо, под которое добровольно подставили свои шеи. Юг принадлежит тебе. Живи здесь и правь нами, среди цветов и пальм.

- ...Нет на земле края богаче Поинтана. Но он не сможет защититься в одиночку, как бы ни были сильны и отважны его сыновья.

- Наше государство оборонялось самостоятельно многие века, - возразил Троцеро с обычной для своего народа уверенностью. - Мы ведь не всегда были частью Аквилонии.

- Знаю. Но сейчас уже не те времена, когда все королевства были разделены на враждующие между собой владения. Ушли в прошлое отдельные княжества и вольные города - настал час империй. Их властители мечтают о мировом господстве, и лишь в единстве - сила.

- Тогда можно присоединить к Поинтану Зингар, - предложил Троцеро. Сейчас там сшиблись лбами этак с полдюжины крупных князей, и страну разрывает на части гражданская война. Мы можем захватить область за областью и присоединить их к нашим землям. А уже тогда при помощи их воинов победим Аргос и Офир и создадим свою империю...

Конан отрицательно покачал головой:

- Пускай сны об империях снятся другим. Я хочу лишь вернуть свое королевство. Не хочу править государством, созданным на крови. Одно дело - взойти на трон при поддержке народа и потом править им безо всяких опасений, а другое - стянуть окружающие страны в одно целое при помощи оружия и властвовать с помощью страха. Я не намерен стать вторым Валерием. Нет, Троцеро, - либо я буду владеть всей Аквилонией, и ничем больше, либо вообще нигде править не буду!

- В таком случае веди нас через горы, воевать с немедийскими псами!

Глаза Конана загорелись огнем, но он сумел сдержать себя и спокойно произнес:

- Нет. Это все равно, что пасть напрасно. Но я могу тебе сказать, что нужно сделать, чтобы вернуть мое королевство. Надо найти Сердце Аримана...

- Но это вздор! - запротестовал Троцеро. - Бредни жрецов, враки безумной ведьмы...

- Ты не был в моем шатре перед валкийским сражением, - с тихой злостью продолжил Конан, невольно взглянув на свое правое запястье, где до сих пор были видны бледные отпечатки. - И не видел с грохотом падающих скал, погребающих под собой весь цвет моей армии. Нет, Троцеро, я действительно был там побежден. Ксалтотун - не обычный человек, и лишь с Сердцем Аримана в руках я смогу ему противостоять. Я собираюсь поехать в Кордаву, да и то один.

- Но это очень опасно! - воспротивился Троцеро.

- Жить и так "очень опасно", - буркнул в ответ король. - Я поеду туда не как король Аквилонии или поинтанский рыцарь. Я оденусь вольным наемником. В таком виде много лет назад я исходил весь Зингар вдоль и поперек. Ох, и много у меня врагов к югу от Алимана!.. - и на море, и на земле. Многие из них не признают во мне короля Аквилонии, но узнают Конана - пирата с островов Барах, или Амру - черного корсара. Но есть там и друзья, или люди, что помогут в трудных случаях.

Легкая усмешка воспоминаний пробежала по его губам.

Троцеро с грустью опустил голову и посмотрел на Альбиону, сидевшую на ближайшей софе.

- Я понимаю ваши сомнения, господин наместник, - сказала она в ответ на его взгляд. - Но я тоже видела монету из Ахерона в святилище Асуры. По словам Хадрата, - их верховного жреца, она была выбита за пятьсот лет до упадка Ахерона. И если Ксалтотун - действительно мужчина, изображенный на этой монете, как в этом уверен Его Величество, он не может быть обычным чернокнижником, ибо жизнь его уже тогда длилась сотни лет, а не десятки, как у нормальных людей.

Прежде чем Троцеро успел что-либо ответить, послышалось осторожное постукивание в дверь и раздался голос:

- Господин, мы поймали человека, бродившего под стенами замка. Он говорит, что хочет поговорить с твоим гостем. Мы ждем указаний.

- Шпион из Аквилонии! - прошипел Троцеро, хватаясь за стилет, но Конан опередил его и, повысив голос, крикнул:

- Откройте двери, пускай он войдет!

Удерживаемый с двух сторон под руки дюжими стражниками с суровыми лицами, в двери протиснулся щуплый человек в свободном черном плаще.

- Ты служитель Асуры? - спросил его Конан.

Вошедший кивнул, и рослые воины, на лицах которых отразилось крайнее удивление, с беспокойством посмотрели на Троцеро.

- С юга пришли вести, - сообщил посланник Хадрата. - Мы не можем помочь тебе за Алиманом, ибо там ряды нашей секты очень малочисленны. Но верные люди, расставленные вдоль реки Кхоротас, сообщили: тот, кто получил Сердце Аримана из рук Тараска, не добрался до Кордавы - он найден в горах Поинтана мертвым. Его убили бандиты. Камень попал в руки их атамана, который, не зная его секретов и опасаясь поинтанских рыцарей, разбивших его шайку, продал драгоценность купцу по имени Зорат из Котта.

- Ага! - словно наэлектризованный, Конан вскочил на ноги. - И что этот Зорат?

- Четыре дня назад он вышел с небольшой группой вооруженных слуг в направлении Аргоса и переправился через Алиман.

- Он глупец, если решился пойти через Зингар в такое время! - вставил Троцеро. - Да, неспокойные нынче там времена...

А незнакомец продолжал:

- Зорат, по-видимому, человек практичный и по-своему смелый. Он очень спешит, чтобы добраться до Мессантии.

- Где надеется получить с камня прибыль, - подытожил Конан. - Хм!

Может, он и знает что-то о настоящем характере своей покупки. Но, так или иначе, вместо того, чтобы следовать по длинной и извилистой дороге вдоль границ Поинтана, в конце концов все равно ведущей в Аргос, он решил пройти туда более коротким и опасным путем - пересечь восточную часть Зингара.

Конан ударил по столу сжатым кулаком.

- Но тогда, черт возьми, и мне пора выходить! Коня, Троцеро, и одежду Вольного Товарищества! Зорат, меня, конечно, опередил, но не настолько, чтобы я не смог его догнать, даже если для этого придется забраться на край света!

12. Жало дракона

На рассвете Конан вброд переправился через Алиман и двинулся широким купеческим трактом на юго-восток. На противоположном берегу остался провожавший его Троцеро с отрядом своих рыцарей и алым поинтанским леопардом, бегущим по развевающемуся полотнищу флага. В глубоком молчании провожали его воины в блестящих панцирях, глядя, как силуэт их короля растворяется в разгоравшемся алом зареве утренней зари.

Теперь Конан сидел в седле предоставленного ему Троцеро огромного черного жеребца. На нем уже не было аквилонской экипировки: новая одежда выдавала в нем члена повсеместно известного Вольного Товарищества. На голове его был простой шлем без забрала, побитый и исцарапанный, обгоревшая и изношенная куртка и кольчуга свидетельствовали о многочисленности пережитых походов, а на плечах развевался порванный в нескольких местах и покрытый пятнами алый плащ. Образ наемного воина, познавшего множественные капризы фортуны, достаток и богатство одного дня и пустой дорожный мешок да туго перетянутый пояс другого, был создан достаточно убедительно.

И более того: он не только хорошо смотрелся в этой роли, но и неплохо себя в ней чувствовал - разбуженные воспоминания воскресили в его душе образы диких, безумных и опасных дней, когда он еще не вступил на путь королевской власти, а, лишь как бездомный наемник, пил, искал деньги и ночлег, совсем не задумываясь о завтрашнем дне и не мечтая ни о чем, кроме пенистого пива, алых женских губ да острого меча, которым он махал на полях сражений по всему белому свету.

Совершенно неосознанно к нему стали возвращаться давнишние привычки и навыки: он уже по-другому стал держаться в седле, на ум ему пришли полузабытые проклятия и слова старых песенок, которые они орали хором вместе с беспечными товарищами в придорожных тавернах, в пути и на полях битв.

Он ехал по неспокойному краю. Нигде не было видно отрядов всадников, обычно патрулировавших берег реки на пару с поинтанским патрулем. Гражданская война поубавила ряды пограничной стражи. Лишь длинная белая дорога простиралась от горизонта к горизонту, не оживляемая ни караванами верблюдов, ни громыхающими повозками, ни стадами скота. Лишь редкие группы конных - одетых в кожу и металл остролицых воинов с твердым взглядом, старавшихся держаться вместе, осторожно пересекали опустевшую округу. Они издалека окидывали Конана подозрительным взглядом, но не отваживались приближаться, ибо один только вид этого одинокого всадника обещал не легкую добычу, а тяжелые удары.

Разграбленные села лежали в пепелищах, поля и луга были заброшены. Только самые смелые рисковали заехать в эту сторону, а сами местные жители искали убежища в близлежащих замках и за рекой. Раньше, в спокойное время, эта дорога была полна ехавших по ней из Поинтана в Мессантию, столицу Аргоса, или в обратном направлении купцов. Но теперь торговцы предпочитали ехать более длинной, но зато и более безопасной дорогой, ведущей от Поинтана сначала на восток, а уж потом сворачивающей на юг, к Аргосу. И лишь очень смелый человек мог в таких условиях рискнуть своей жизнью и товарами, выбрав путь через Зингар.

Ночью южный горизонт пламенел заревом пожаров, а днем в той стороне тянулись к небу столбы густого черного дыма - в городах и на равнинах юга погибали люди, рушились троны и обращались в пепелища замки. Конана стали одолевать старые искушения наемника - повернуть туда коня и мчаться вперед в захватывающем предчувствии схватки, поживы и грабежа... Зачем он гнул спину в поисках власти над людьми, которые о нем уже успели забыть? И зачем теперь пытаться хватать с неба звезды, гоняясь за утраченной навеки короной? Отчего не вспомнить прошлое и вновь не погрузиться в алую волну войны и разбоя, которая так часто захватывала его в былое время? Мир вступал в эпоху войн, железа и имперских амбиций, и по-настоящему сильный человек сейчас имел неплохой шанс встать над остатками враждующих народов, как последний властитель. Так почему бы этим властителем не стать именно ему? - так шептал ему на ухо его демон-хранитель, и образы разрушительного и кровавого прошлого вновь обжигали его своим жарким пламенем... Но он не повернул коня, а продолжал мчаться вперед, стремясь нагнать цель в дымке миль, все более туманной и туманной, и ему казалось, что время для него совсем остановилось.

Он изо всех сил гнал коня, но белая дорога все так же оставалась пустой - от горизонта до горизонта. Зорат значительно опередил его, но Конан не верил, что купец с багажом мог двигаться так же быстро, как он. И так, отмеряя милю за милей, он добрался до замка барона Вальбросо, что, как гнездо грифа, возвышался на нависшей над дорогой голой серой скале.

Барон Вальбросо - одетый в черный панцирь худой, седеющий человек с быстрыми глазами и крючковатым носом, спустился с горы на дорогу во главе своих солдат - трех десятков вооруженных пиками, закаленных пограничными войнами боевых ветеранов, таких же жадных и безжалостных, как и он сам. Последнее время поток купеческих караванов, идущих по дороге, совершенно иссяк, и барон проклинал гражданскую войну, очистившую этот тракт от путешественников, но в то же время благодарил ее за то, что она избавила его от надоевших соседей.

Он не тешил себя мыслью, что с одинокого всадника, увиденного им с башни, будет богатая пожива, но и конь тоже мог сгодиться. Но, оценив наметанным глазом побитую экипировку и покрытое шрамами лицо Конана, одетого в такие же обноски, как и его собственная свита, он понял - здесь не было ничего, кроме пустого дорожного мешка и тяжелого меча.

- Кто ты? - строго спросил он.

- Наемник. Я еду в Аргос, - ответил ему Конан.

- Для умного Вольного Товарища ты избрал не лучшую цель, - усмехнулся Вальбросо. - На юге и драк, и жратвы тебе было бы досыта. Лучше иди ко мне на службу - с голоду не умрешь. Пускай нет на дороге купцов, но скоро я намереваюсь двинуться на юг и испробовать свой меч. Посмотрим, чья возьмет.

Конан повременил с ответом, прекрасно понимая, что, не согласившись, тут же подвергнется нападению со стороны солдат Вальбросо. И прежде, чем он открыл рот, барон продолжил:

- Кстати: вы, забияки из Вольного Товарищества, всегда знали способы, как заставить упрямого человека развязать язык. Я тут схватил одного мерзавца - последнего виденного мною купца, по крайней мере за неделю, но эта падаль не хочет говорить. Мы не можем заставить его открыть свой железный сундучок, секрет которого он нам не называет. Я уж полагал, что мне и самому все по плечу, но, может, ты знаешь что-нибудь этакое, чтобы разговорить его? Так или иначе - поедем со мной, попробуешь что-либо сделать.

Слова барона разбудили у Конана неясные подозрения: не о Зорате ли шла речь? Конан, правда, не знал купца в лицо, но человек, бесстрашный до такой степени, чтобы в такое время пуститься в опасное путешествие по дорогам Зингара, и к тому же не сдающийся под пытками, хорошо подходил по описанию к тому, кого он искал.

Он подъехал поближе к Вальбросо и стал подниматься рядом с ним по крутой дороге, ведущей вверх, к воротам замка. Барон искоса поглядывал за новым спутником - обычный солдат должен был слушаться его, как наместника, но опыт показывал, что теперь в этом нельзя было быть полностью уверенным. Немало лет, проведенных на пограничье, научили наместника, что здесь правят несколько иные законы, чем при королевском дворе. И, кроме того, ему было ведомо, что многим теперешним королям дорогу на трон проложили мечи бесстрашных наемников.

Замок был окружен глубоким рвом, дно которого было завалено мусором. Проехав по подъемному мосту, они миновали высокие сводчатые ворота, после чего за их спинами с грохотом захлопнулись тяжелые створки. Конан огляделся. На пустом подворье густо разрослась трава. В центре двора виднелся колодец, а у стен ютились палатки солдат, из которых выглядывали неряшливо или вызывающе одетые женщины. Солдаты в ржавых латах и кольчугах играли в кости на каменных плитах. Все вместе это смотрелось скорее резиденцией какой-то банды, чем замком наместника.

Вальбросо сошел с коня и жестом приказал Конану следовать за ним. Они прошли в узкие двери и очутились в коридоре со сводчатым потолком, где встретили одетого в побитый панцирь человека со строгим взглядом, спускающегося по ступеням спиральной лестницы. Судя по виду, это был начальник стражи.

- Ну, как дела, Белосо? - окликнул его наместник. - Он начал говорить?

- Молчит... - отозвался тот, бросая на Конана подозрительный взгляд. Вальбросо пробормотал проклятие и быстро побежал по лестнице вверх. Конан и Белосо - за ним. Когда они поднялись выше, стали отчетливо слышны крики пытаемого. Камера пыток в этом замке находилась не в подземельях, как обычно, а на самом верху башни, но тем не менее содержала все те атрибуты, что придумал и изобрел человеческий разум для разрезания тела, крушения костей, натягивания и разрывания жил: молотки, железные иглы, цепи, крючья и многое другое.

В этой комнате сидел худой - кожа и кости - заросший до бровей человек в кожаных бриджах, жадно грызущий полуголую кость, а на столе пыток рядом с ним умирал, как Конан понял с первого взгляда, обнаженный мужчина. Неестественное положение конечностей свидетельствовало о вырванных из суставов костях и о десятках еще более трудновообразимых вещей. У несчастного было серое, сохранившее еще признаки интеллигентности лицо, и быстрые темные глаза, затуманенные и покрасневшие от боли. По телу его стекал пот агонии, а полуоткрытые губы обнажали почерневшие десны.

- Вот этот сундук! - в сердцах пнул Вальбросо стоявший поблизости небольшой, но тяжелый железный ларец. Тот по всей поверхности был покрыт орнаментом в виде маленьких черепов и сплетенных между собой драконов, но нигде не было заметно никакой задвижки или ручки, позволивших бы открыть его. Царапины, вмятины и пятна копоти указывали на то, что сделать это уже пытались с помощью топора, лома, зубила и огня.

- Это и есть тайна этого пса! - гневно произнес барон. - Весь юг знает Зората и его железный сундук. Но одному лишь богу известно, что там внутри.

Зорат! Значит, это правда: человек, которого искал Конан, лежал перед ним. Король Аквилонии ничем не выразил своего возбуждения, однако, когда он склонился над умирающим, сердце его готово было выскочить из груди.

- Эй! Ослабь веревки! - хрипло приказал он палачу. Вальбросо и его капитан стражи недоуменно переглянулись. Забывшись от возбуждения, Конан повысил голос, и дикарь в кожаных бриджах инстинктивно послушался. Веревки опали, но было уже поздно - длина вырванных из суставов конечностей так и осталась ужасающей, словно ничего и не произошло.

Схватив стоявший поблизости кувшин с вином, Конан поднес его к губам несчастного. Зорат начал судорожно глотать, и струя вина стала стекать на его тяжело поднимающуюся грудь.

В замутненных кровью глазах мелькнул проблеск сознания, покрытые кровавой пеной уста задрожали, и послышался сдавленный шепот на коттийском наречии:

- Значит, я уже умер? И кончилась долгая пытка? Ведь ты - король Конан, погибший в сражении под Валкой, и мы теперь в стране мертвых...

- Нет, ты еще не умер, - возразил Конан. - Но уже умираешь. Пыток больше не будет. Это я тебе обещаю, но другой помощи оказать не могу... Я прошу тебя: прежде, чем умереть, скажи, как открыть твой железный ларец!

- Мой железный ларец... - пробормотал Зорат, как в бреду. - Он выкован в дьявольском огне пламенных гор Короши из такого металла, который не возьмет никакое зубило. Много он возил по свету всяких богатств! Но им не добраться до того, что сейчас укрыто в нем...

- Скажи, как его открыть, - настаивал Конан. - Тебе это уже не понадобится, а мне еще может помочь.

- Да, ты - Конан, - прохрипел умирающий. - Я видел, как ты, в короне и со скипетром в руке восседал на троне в большом зале для аудиенций столичного дворца. Но тебя уже давно нет в живых - ты погиб под Валкой. А значит, и мой конец близок...

- Что там несет этот кусок мяса? - нетерпеливо дернулся Вальбросо, ни слова не понимая по-коттийски. - Пусть скажет, как открыть сундук!

И, словно эти слова разбудили искру жизни в изувеченном палачом теле несчастного, Зорат повел наполненными кровью глазами в сторону вопрошавшего.

- Я скажу это лишь наместнику Вальбросо, - произнес он по-зингарийски. - Смерть уже кружит надо мной. Пусть он наклонится ближе...

С побелевшим от жадности лицом барон выполнил просьбу. Стоявший позади него Белосо тоже придвинулся.

- Надави на семь черепов по окружности моего ларца, - прохрипел купец. - А потом - на голову дракона, изображенного на крышке. И наконец - жемчужину в зубах этого дракона. Так открывается тайный замок.

- Быстрее! Ларец! - с нетерпением крикнул Вальбросо, грязно ругаясь. Подхватив сундучок, Конан протянул его наместнику, жадно вцепившемуся в него.

- Давайте, я открою... - предложил Белосо, сунувшись вперед, но барон с проклятием оттолкнул его и с перекошенным лицом заорал:

- Это сделаю я и только я!

Конан, инстинктивно сжав рукой рукоять меча, быстро взглянул на Зората. Глаза умирающего, затуманенные и кровянистые, с огромным напряжением вглядывались в наместника... Улыбка, похожая на издевательскую усмешку, вдруг исказила запекшиеся губы несчастного. Купец не хотел раскрывать тайны, пока не осознал, что умирает... Переведя взгляд на Вальбросо, Конан тоже стал за ним внимательно наблюдать.

По граням ларца шел причудливый рисунок в виде семи небольших черепов и замысловатых сплетений древесных ветвей, а посреди крышки красовался инкрустированный золотом и камнями дракон в окружении богатых арабесок. Вальбросо поспешно нажал на чашки черепов и, дотронувшись до головы дракона, злобно расхохотался, потрясая в воздухе кулаком:

- Щель! - прорычал он. - Примерно в палец толщиной!

Потом он прижал пальцем золотой шарик в зубах дракона - и крышка поднялась. Глаза присутствующих ослепило яркое золотистое сияние. Им показалось, что резной ларец полон мерцающего огня, лившегося из него и растекавшегося по стенам. Белосо вскрикнул, а Вальбросо втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Конан ошеломленно молчал.

- Господи! Какой камень! - в пальцах барона появилась ало пульсирующая капля, наполнившая комнату мягким сиянием. Наместник в ее свете походил на мертвеца. И вдруг умирающий на столе пыток человек разразился диким смехом:

- Глупец! - прохрипел он. - Ты получил его, но в придачу со смертью! Ты посмотри на пасть дракона!

В тупом оцепенении все повернулись в указанном направлении. Из раскрытой пасти резного дракона торчала, поблескивая, небольшая игла.

- Жало дракона! - безумно хохотал Зорат. - Смазанное ядом черного стигийского скорпиона! Дурак! Дурак! По-настоящему дурак - ты голой рукой открыл мой ларец! Смерть! Ты уже мертв!

И с этими словами он умер, сжав запекшиеся кровавой пеной губы.

Зашатавшись, барон вскрикнул:

- О, боже! Как жарко! Огонь жжет мои жилы! Он рвет мне суставы! Это смерть! смерть! - и, согнувшись пополам, он рухнул на каменный пол. По телу его пробежала ужасная судорога, конечности его неестественно выгнулись, и он затих, уставившись широко открытыми глазами в низкий потолок.

- Умер! - оторопело произнес Конан, наклоняясь, чтобы поднять камень, выпавший из ослабевшей ладони Вальбросо и теперь пылавший на полу, как сгусток пламени закатного солнца.

- Умер... - отозвался Белосо, в глазах которого появились злобные и жадные огоньки.

Зачарованный блеском и близостью огромного драгоценного камня, Конан не обратил внимания на затаившего у него за спиной дыхание капитана стражи. А потом что-то с огромной силой ударило ему сзади по шлему, и он упал на колени, забрызгав пол кровью.

Послышался быстрый топот ног, удар и хрип еще одной агонии. Оглушенный, но не до конца лишенный сознания, король Аквилонии понял, что Белосо нанес ему удар по голове железной шкатулкой Зората, и череп уцелел чудом - только благодаря шлему. Пытаясь стряхнуть с глаз пелену, он с трудом поднялся на ноги и, шатаясь, пошел к выходу, выхватывая на ходу свой меч. Перед глазами все колыхалось. Двери были открыты, а где-то вдалеке стихали звуки быстрых шагов. Лохматый палач лежал на полу, и душа его, похоже, уже успела отлететь через огромную рану на груди. Сердце Аримана исчезло.

С мечом в руке и с залитым стекающей из-под шлема кровью лицом Конан выскочил из комнаты пыток. Перемахивая через ступени, он услышал доносившиеся со двора крики, звон стали и стук конских копыт. Выбежав из башни, он заметил суматошно мечущихся по двору солдат и визжащих от ужаса женщин. Тяжелые створки ворот были распахнуты, а их охранник лежал на земле с раскроенным черепом, навалившись телом на бесполезную теперь пику. Кони, среди которых был и черный жеребец Конана, сбились в плотную кучу.

- Он сошел с ума! - визжала какая-то женщина, мечась посреди всеобщего хаоса. - Он выскочил, как бешеный пес, и стал рубить направо и налево! Он же потерял рассудок! Где господин Вальбросо!?

- Куда он поехал? - прорычал Конан. Все, как один, обернулись к нему и недоверчиво оглядели нового незнакомца с окровавленным лицом и обнаженным мечом.

- Куда-то на восток, - продолжала рыдать женщина, а кто-то из солдат ошарашено спросил:

- А это еще кто?

- Белосо убил наместника! - крикнул в ответ Конан, одним прыжком оказываясь в седле своего скакуна и вцепляясь ему в гриву. Ответом ему был дикий крик, а реакция солдат была именно такой, как он и предполагал: желание закрыть ворота и поймать незнакомца боролись у них со стремлением мчаться в погоню за убийцей и мстить за смерть господина. Как волки, удерживаемые вместе лишь страхом перед бароном, они теперь не чувствовали себя здесь никому обязанными.

Вновь раздалось лязганье стали и женский визг. И во всеобщем хаосе никто и не заметил, что Конан выскочил за ворота и погнал коня вниз по склону. Перед ним простиралась широкая долина, разделенная белым трактом: одна его часть уходила на юг, другая - на восток. И по этой восточной части что есть сил гнал коня все более удаляющийся всадник. В глазах у Конана мутилось, блеск солнца казался густой алой пеленой, и он едва сидел в седле, крепко держась за конскую гриву, но упорно продолжал гнать скакуна вперед.

Над замком, где остались тела наместника и замученного им пленника, показались первые клубы черного дыма, а снижающееся солнце освещало два темных силуэта, во весь опор скачущих по дороге на фоне вечернего неба.

Конь Конана устал, но то же самое можно было сказать и о жеребце Белосо. Конан даже не задумывался, почему зингариец бежит лишь от одного преследователя, хотя это действительно было странно. Возможно, его гнала непреодолимая паника, посеянная в его душе таящимся в камне безумием. Солнце наконец село за горизонт и в наступившем полумраке белая дорога бледной лентой бежала вперед, теряясь в далеком пурпурном сиянии.

Конь, скакавший уже на последнем пределе своих возможностей, тяжело дышал и ронял клочья пены. В сгущавшемся сумраке стало заметно, что тип местности стал меняться: голая равнина сменилась ольховыми и дубовыми рощами, а в отдалении показались невысокие холмы. Начали мерцать звезды. Жеребец под Конаном хрипел и рыскал из стороны в сторону, но между собой и черной границей приближающегося леса он разглядел размытый силуэт беглеца, что побудило его вновь погнать бедное животное. Пядь за пядью они начали выигрывать гонку. Заглушая стук копыт, откуда-то сбоку, из темноты, донесся громкий испуганный крик, но на него не обратили внимания ни преследователь, ни беглец.

Теперь они скакали почти плечо в плечо и, наконец, въехали в чащу леса. Вскрикнув, Конан поднял меч, заметив повернувшийся к нему бледный овал лица Белосо и смутный блеск стали во мраке. Противник тоже закричал, и в эту секунду усталый конь короля Аквилонии споткнулся и с шумом упал на колени, выбросив из седла ошеломленного всадника. Голова Конана, и без того уже достаточно туманная, ударилась о камень дороги, и густой туман окутал все вокруг, погасив отблески звезд.

Он не мог сказать, сколько времени пролежал без сознания. Но, едва начав приходить в себя, он почувствовал, что его тащат за руку по неровному каменистому грунту и лесной траве. Потом его отпустили, и, видимо, эта встряска окончательно отрезвила его.

Шлем исчез, голова страшно болела, а волосы слиплись от крови. Но он вспомнил, где находится. Большой красноватый месяц ярко просвечивал сквозь ветви деревьев, и было ясно, что полночь уже минула. Значит, он довольно долго лежал в беспамятстве, приходя в себя после падения. Но зато сознание теперь было намного яснее, чем даже во время безумной гонки.

Начав воспринимать окружающее, он с удивлением отметил, что лежит не на обочине белой дороги - да и вообще никакой дороги рядом не было. Он находился на травянистой поляне, окруженной частоколом пней и платановыми зарослями. Он пошевелился, осмотрелся вокруг - и вздрогнул от неожиданности: в нескольких шагах от него кто-то сидел.

По-видимому, это был бред - ведь не могла быть явью эта напряженно застывшая серая бестия, вглядывающаяся в него неподвижными, ничего не выражающими глазами. Конан замер, ожидая, что она исчезнет, как образ из сна. И тут по спине его пробежала дрожь: он вспомнил слышанные им когда-то, передаваемые страшным шепотом истории о существах, населяющих леса у подножия гор пограничья Аргоса и Зингара. Их звали гулями - это были пожиратели человеческого мяса, дети ночного мрака, потомки дьявольского слияния исчезнувшей и давно забытой расы с демонами подземелий. Говорили, что где-то посреди этой первобытной чащи, в руинах проклятого черного города, во тьме заброшенных гробниц и обитают эти твари... Тело Конана покрылось холодным потом.

Вглядываясь в маячивший перед ним бесформенный силуэт, он начал осторожно протягивать руку к поясу, где находился стилет, но, заметив его движение, бестия с жутким криком бросилась к его горлу. Киммериец выбросил вперед правую руку, и клыки, похожие на собачьи, сомкнулись на ней, стараясь сокрушить кольчугу. Костлявые мерзкие руки метнулись в поисках шеи, но Конан рванулся в сторону, одновременно выхватывая стилет левой рукой.

Они покатились по траве, нанося друг другу удары. Мускулы под серой отвратительной шкурой твари были тверды, как сталь, и явно превосходили по силе человеческие. Но здесь помогала кольчуга, предохраняющая от укусов страшных клыков и длинных когтей, и благодаря которой Конан успел нанести своему ужасному противнику удар стилетом, а потом еще один, и еще... Необыкновенная живучесть человекоподобного существа, казалось, не имела границ, и по коже короля Аквилонии то и дело пробегала дрожь отвращения, когда ее касалось холодное тело. Он вкладывал в удары все свои силы, но, казалось, минула целая вечность, прежде чем тело противника конвульсивно дернулось и застыло, когда клинок пронзил его сердце.

Конан поднялся на ноги и огляделся. Он не потерял своего инстинктивного ощущения направлений и сторон света, но не знал, где его захватил гуль и где теперь искать дорогу. Оглянувшись на залитые светом луны тихие черные силуэты деревьев, он ощутил выступившие на лбу капли холодного пота. Избитый и усталый, он оказался среди чащи тех самых ужасных лесов, а лежавшая у его ног темной бесформенной кучей тварь была немым подтверждением происходящих в этих местах кошмаров. Отдыхать было некогда - в любую секунду можно было ожидать треск веток или шелест травы под ногами других тварей.

Но вдруг тишину ночи разорвало испуганное конское ржание. Его жеребец! Кстати - кроме гулей, питающихся не только человеческим мясом, здесь водились и черные пантеры.

Не раздумывая, он рванулся прямо через заросли туда, откуда послышалось ржание. Все страхи улетучились, сменившись боевой яростью, если погибнет конь, вместе с ним исчезнет и последняя надежда на настигнуть Белосо и захватить камень. И вновь, теперь уже гораздо ближе, послышался резкий и гневный призыв скакуна. Было слышно, что тот отбивается от кого-то копытами.

Еще одно усилие - и Конан выскочил из кустов на белую ленту дороги, увидев своего коня, который, прижав уши и злобно оскалив зубы, то отступал, то прыгал вперед, отбивался от кружившей вокруг него черной фигуры, иногда замирая от страха. А самого Конана уже тоже заметили - вокруг него сомкнулось кольцо темных силуэтов - серых, подкрадывающихся существ. В ночном воздухе разнесся отвратительный и тяжелый запах разложения.

Внимание короля привлек тусклый блеск стали среди устилавших землю прошлогодних листьев: это месяц отражался на лезвии меча, оброненного там, где король, выброшенный из седла, упал в придорожную траву. Он поднял меч и с проклятием бросился на стоящего с ним лицом к лицу огромного противника. В неясном свете мелькнули оскаленные клыки и тянущиеся к нему когтистые полулапы-полуруки. Прорубив себе дорогу через отвратительно пахнувшие тела, Конан стремительно вскочил в седло своего коня. Меч его молниеносно поднимался и опадал, отсекая веявшие могильным холодом лапы, и от каждого удара кто-то падал, обливаясь темной кровью. Скакун отступал, продолжая кусаться и лягаться, а потом неожиданным прыжком вырвался из окружения и застучал копытами по полотну дороги. Еще некоторое время с обеих сторон из темноты появлялись серые мечущиеся тени, но потом они остались позади...

Поднявшись на вершину заросшей лесом возвышенности, Конан разглядел впереди обнаженные горные склоны, поднимавшиеся к небу и растворявшиеся где-то в ночной мгле.

13. Дух прошлого

Вскоре после восхода солнца Конан пересек границу Аргоса, но не встретил никаких следов Белосо. Либо тот успел уйти за время, пока король Аквилонии лежал без сознания, достаточно далеко, либо сам пал жертвой страшных людоедов зингарийской пущи. Но свидетельств такого исхода тоже не было заметно. Тот факт, что эти твари так долго не нападали на бесчувственного человека, пока он лежал у дороги, позволял предположить, что они потратили время на бесполезную попытку догнать Белосо. А если беглец жив, то ехал он, как подсказывало Конану его предчувствие, по той же самой дороге и находился сейчас где-то впереди. Поэтому киммериец продолжал безостановочно двигаться на восток.

Пограничная стража не стала его задерживать. Одинокий странствующий наемник не нуждался ни в проверках, ни в охранном листе, да и потрепанный вид его говорил о том, что он не состоит ни у кого на службе. И Конан ехал через взгорья, по которым неслись бурные горные потоки, укрытые тенистыми дубовыми рощами и высокой травой. Он продолжал придерживаться длинной дороги, что в бледной дымке убегала вперед, возносясь на перевалы и спускаясь в долины. Это был старый, очень старый тракт, издавна связывавший Поинтан с морем.

В Аргосе царили покой и порядок: по дорогам спокойно ехали тяжело груженные товарами повозки, запряженные волами, а приветливые смуглые люди мирно трудились в садах и на полях, раскинувшихся прямо за придорожными деревьями. Старцы, сидевшие на лавках у ворот, в тени дубовых крон, приветствовали путешественника добрым словом.

И у работавших на полях крестьян, и у одетых в тонкие шелка купцов с твердым взглядом, и у разбитных завсегдатаев таверн, где было принято предварять всякие расспросы большими кружками пенистого пива, Конан спрашивал о Белосо.

В основном, ответы были отрицательными, но все же стало понятно, что невысокий, жилистый зингариец с беспокойными темными глазами и нависшими бровями действительно совсем недавно прошел этой же дорогой среди вереницы других путешественников с запада и, вроде бы, собирался в Мессантию. Выбор цели был достаточно логичен - как и все портовые города Аргоса, в противоположность городам, расположенным в глубине континента, Мессантия имела космополитический характер и к тому же была самым густонаселенным городом. В ее порты заходили суда из многих заморских государств, здесь же искали убежища беглецы и изгнанники чуть ли не со всего света. Законы в столице Аргоса соблюдались слабо, так как Мессантия в основном жила торговлей, а местные обыватели в интересах дела закрывали на это глаза. Кроме того, много товаров попадало сюда не только легальным путем: руку к этому прикладывали пираты и контрабандисты. Конану это все было известно еще с тех давних времен, когда он сам был членом пиратского братства с островов Барах и не раз под покровом ночи приводил в порт пару-тройку тяжело груженных трофеями шлюпок. Большинство пиратов с островов Барах - небольшого архипелага к юго-западу от берегов Зингара - были выходцами из аргосского отребья и, видимо, по национальным соображениям, проявляли свой интерес к купеческому флоту других народов, практически не трогая судов из портов Аргоса.

Но Барах не был единственным пиратским эпизодом на протяжении насыщенной неожиданностями жизни Конана, общавшегося, кроме этого, с пиратами Зингара и, наконец, что сделало список нарушенных им законов очень обширным, с черными корсарами далекого юга, беспощадными опустошителями северных побережий. Оказаться узнанным в каком-нибудь порту Аргоса для него означало немедленно потерять голову. Но это не страшило его, и он без колебаний продолжал ехать в Мессантию, делая короткие остановки лишь затем, чтобы дать отдохнуть коню да вздремнуть пару минут самому.

Никто даже не окликнул его, когда он въехал в город и смешался с толпой, подобно гигантской волне бушевавшей на торговых площадях. Вокруг Мессантии не было стен - ее стерегли море и простор.

Был уже вечер, когда Конан выбрался на улицы, ведущие к порту. Там, где они кончались, были видны песчаный берег, мачты и паруса кораблей. И вновь, впервые за несколько последних лет, он почувствовал знакомый запах соленой воды, услышал скрип снастей и мачт и волнующее прикосновение теплого бриза. Нахлынувшие воспоминания старых походов сжали его сердце.

Но он не выехал на берег, а повернул скакуна и, поднявшись по широким, истертым тысячами ног каменным ступеням, добрался до другой улицы, откуда с холма на порт глядели резиденции местной знати. Здесь жили люди, сколотившие свое состояние за счет моря - несколько старых капитанов, неизвестно у какого морского дьявола из зубов вырвавших свои богатства, и множество купцов, что сами никогда не ступали на качающуюся палубу корабля и не слышали рева шторма или грома морского сражения.

Конан свернул к богатой позолоченной ограде и въехал во двор, где шумел небольшой фонтан и прогуливались по мраморным плитам стен голуби. К нему сразу же подошел слуга в шелковой ливрее, обшитой бахромой, и в бордовом трико. На лице его застыло вопросительное выражение. Мессантийские купцы нередко встречались с удивительными и ужасающего вида людьми, от которых часто пахло морем, но наемный воин, так свободно ведущий себя на богатом подворье, не был здесь привычным явлением.

- Здесь живет купец Публио? - произнес Конан скорее утвердительным, чем вопросительным тоном, и с таким выражением, что паж снял украшенную пером шляпу и склонился в поклоне.

- Да, здесь, господин воин.

Киммериец соскочил с коня, и прибежавший на зов пажа другой слуга немедленно принял у него уздечку.

- Он дома? - стянув рукавицы, Конан снял плащ.

- Так точно. Как о вас доложить?

- Я сам представлюсь, - буркнул король. - Знаю, как к нему пройти. Оставайся здесь.

Паж послушался его приказного тона и остался стоять, с удивлением глядя ему вслед, а Конан тем временем быстро поднялся по короткой мраморной лестнице, оставив оторопелого слугу размышлять о том, какие дела могут быть у его господина с этим варварского вида наемником с севера.

Остальные слуги тоже оставили свои занятия и с раскрытыми ртами наблюдали за необычным гостем, что так уверенно прошел по широкому балкону и скрылся в просторном коридоре, освежаемом морским бризом. Преодолев около половины коридора, он услышал скрип пера и свернул в боковую комнату, большие окна которой выходили к морю.

Публио, сидевший перед резным бюро из тикового дерева, писал золотым пером на богатом пергаменте. Это был невысокий мужчина с большой головой и подвижными темными глазами, одетый в серую накидку из тончайшего шелка, обшитого золотой бахромой. На шее его висела массивная золотая цепь.

При виде незваного гостя он с досадой взмахнул было рукой, но потом поднял взгляд, и рука его застыла на полдороги. Рот его приоткрылся - он встретился глазами с привидением своего прошлого. Взор его широко открытых глаз постепенно стал наполняться недоверием и страхом.

- Ну, - первым подал голос гость, - ты что, - никак не подыщешь для меня подходящего приветствия?

Публио облизнул мгновенно высохшие губы.

- Конан... - недоверчиво прошептал он. - Господи! Конан! Амра!..

- А кто ж еще? - и плащ с рукавицами с грохотом опустился на бюро. Ну так что же? - выкрикнул он со злостью. - Ты даже не можешь предложить мне бокал вина? После дальней дороги у меня пересохло в горле.

- Ах да, вина!.. - механически повторил Публио. Он взглянул в сторону колокольчика, но вдруг задрожал и отдернул руку, словно обжегшись.

С искрой устрашающего веселья в глазах Конан наблюдал, как купец поднялся и поспешно закрыл двери, предварительно высунув в коридор голову и убедившись, что там никого нет, а потом вернулся и взял с дальнего столика золотой кувшин с вином. Он хотел было наполнить небольшой бокал, но киммериец вырвал кувшин из его рук и стал пить прямо из него. - Да... Это, без сомнения, Конан... - выдавил купец. - Э-э-э... Ты что - ошалел?..

- Черт возьми, Публио! - отозвался Конан, оторвавшись от кувшина, но не выпуская его из рук. - Ты стал жить лучше, чем раньше. Нужно действительно быть хорошим купцом, чтобы сорвать куш, начав торговлю с гнилой рыбы и прокисшего вина!

- Старого уже не воротишь, - ответил Публио, охваченный дрожью. Еще глубже запахнувшись в свою накидку, он продолжал:

- Я расстался с прошлым, как с изношенным плащом.

- Вполне возможно. Но вот только меня ты, как плащ, не сбросишь. Может, ты и считаешь меня глупцом, но зря думаешь, что я не догадываюсь, что весь этот твой дом построен на моем поту и крови. Или мало шлюпок с добром в свое время прошло через твои руки?

- Все купцы Мессантии рано или поздно имели дела с морскими разбойниками, - нервно произнес Публио.

- Но не с черными корсарами, - не обещающим ничего хорошего тоном возразил Конан.

- Ради бога, замолчи! - вскрикнул купец, вытирая со лба пот. Пальцы его тискали золотую оторочку тоги.

- Успокойся, я лишь хотел кое-что тебе напомнить, - успокоительно произнес Конан. - Да не трясись ты! Ты же часто на моей памяти рисковал в прошлом, мечтая о богатой жизни в том паршивом домике на побережье, здороваясь за руку с каждым контрабандистом или пиратом. Видать, достаток тебя расслабил.

- Я теперь знатен... - промямлил Публио.

- Что означает: богат, как дьявол, - хмыкнул Конан. - А почему? Как это ты сумел поймать удачу, оставив позади своих многочисленных конкурентов? А за счет того, что заработал большие деньги на продаже слоновой кости, страусовых перьев, меди, кожи, жемчуга, золота и других товаров с берегов Куша. А где ты все это доставал? Или вместе с другими купцами покупал за серебро в Стигии? А я тебе напомню: ты получал эти товары от меня, и то за цены бросовые по сравнению с настоящими. Я же добывал их у племен Черного побережья, или с стигийских судов - вместе со своими корсарами.

- Потише, ради бога, - взмолился несчастный купец. - Я этого не забыл! Но что ты здесь делаешь? Я в Аргосе - единственный человек, которому известно, что король Аквилонии в прошлом был Конаном-пиратом. Но до меня недавно дошли слухи о военном поражении Аквилонии и о гибели ее короля...

- Да, мои враги уже растрезвонили об этом по всему свету. Но я, как видишь, сижу с тобой и попиваю вино.

И он подтвердил последние слова делом. Опустив опустошенный кувшин, он продолжал:

- Я попрошу тебя всего лишь об одной услуге. Мне известно, что ты находишься в курсе всего, что происходит в Мессантии. Я хочу знать - находится ли в городе зингариец Белосо, или как там еще он мог назваться. Он высокого роста, худой, смуглый, как большинство его соотечественников, и, вероятно, хочет продать большой драгоценный камень.

Публио покачал головой.

- Я не слышал о таком человеке. В Мессантии тысячи приезжих. И тысячи ежедневно уезжают из нее. Но, если он здесь, мои люди отыщут его.

- Хорошо. Пошли их на поиски. А пока прикажи слугам заняться моим конем и принести мне поесть.

Публио согласно кивнул. Поставив пустой кувшин на стол, Конан отвернулся и подошел к ближайшему окну, втянув полную грудь соленого морского ветра... Посмотрев на кривые портовые улочки, он окинул внимательным взглядом стоявшие на рейде корабли и поднял глаза туда, где в бесконечной туманной дали море сливалось с небом. Память унесла его за этот горизонт, помчавшись на крыльях к золотистым морям юга, где под палящим солнцем ни во что не ставились любые законы и когда-то протекала его стремительная, бурная жизнь. Слабый аромат пряностей и оливы пробудил образы необычных берегов, поросших мангровыми зарослями, где бубны и барабаны спешили сообщить вести о боевых трофеях, дыме, пожарах и потоках крови... Задумавшись, он едва успел заметить, что Публио тихо выскользнул из комнаты.

Подхватывая полы накидки, купец поспешил вдоль по коридору и спустился в помещение, где сидел и что-то писал на пергаменте высокий худой человек с длинным белым шрамом на щеке. Было в нем что-то такое, что свидетельствовало о присущей ему решительности и целеустремленности. Публио нервно произнес:

- Конан вернулся!

- Конан? - худой мужчина вскочил, и перо выпало из его пальцев. - Тот самый корсар?

- Да!

Собеседник его побледнел.

- Вы что - с ума все посходили? Нас же всех повесят, если его кто-нибудь узнает! Человека, укрывающего корсара, или торгующего с ним, вздергивают так же быстро, как и самого корсара! А если губернатор узнает о наших с ним старых делах?

- Не узнает, - осторожно ответил Публио. - Пошли своих людей на торговые площади и в портовые таверны, пусть узнают, есть ли сейчас в Мессантии некий Белосо из Зингара. Конан говорит, что у того есть драгоценный камень, который киммерийцу очень нужен. Скорее всего, об этом должны знать ювелиры... Но будет еще одно задание: найди-ка примерно дюжину таких мерзавцев, чтобы они могли убрать кого нужно, а потом бы язык держали за зубами. Понял?

- Понял, - подтвердил высокий медленным движением головы.

- Я не для того злодействовал, писал доносы, клеветал и убивал, вырываясь из когтей нищеты, чтобы меня сгубила тень прошлого, - прошипел Публио, и зловещее выражение его лица в эту минуту могло бы испугать тех богатых господ и дам, что покупали в его магазине шелка и жемчуг. Но, когда он чуть позже возвратился к Конану, толкая перед собой столик на колесиках, весь заставленный мясными и овощными блюдами, облик его вновь был совершенно спокоен и приветлив.

Киммериец все еще стоял у окна и глядел в порт, на пурпурные, пунцовые, киноварные и алые паруса галеонов, барок, галер и клиперов.

- Вон там стоит стигийская галера, если мне не изменяют глаза и память, - указал он на низкий и узкий черный корабль, пришвартованный в отдалении от всех остальных к широкому пирсу, большой дугой уходящему вдаль. - А что: Аргос и Стигия вновь между собой торгуют?

- Наши отношения дружественны, как никогда, - отозвался Публио, со вздохом останавливаясь со своим столиком в некотором отдалении от гостя, зная некоторые не лучшие черты его характера. - Теперь порты Стигии открыты для наших судов, а наши порты - для них. Но хорошо бы, чтоб мой клипер не встретился с ними в открытом море. Эта проклятая посудина вошла в наш порт прошлой ночью, но что она здесь ищет я не знаю. Они ничего не продают и ничего не покупают. Я не доверяю этим темнокожим дьяволам. Их мрачная земля - родина страха.

- Передо мной они когда-то выли от ужаса, - отвернулся Конан от окна. На своем корабле под покровом ночи я вместе с черными корсарами подкрадывался прямо к самым бастионам омываемых морем замков Кеми и сжигал пришвартованные там галеры... Ну а теперь, дорогой мой господин, отведай-ка по кусочку каждого кушанья и отпей пару глотков вина, - покажи, что ты радушный хозяин и все это действительно можно есть.

Купец выполнил эту просьбу с такой готовностью, что подозрения Конана на время исчезли. Безо всяких колебаний гость сел за стол и стал уплетать за двоих.

И, пока он утолял голод, по торговым площадям и тавернам уже ходили люди, ищущие зингарийца, что хотел бы продать большой драгоценный камень или попасть на корабль, отправляющийся к каким-нибудь далеким берегам. А высокий худой человек со шрамом на щеке в это время сидел, опершись локтями о залитый вином стол в грязной пивной с почерневшим от копоти потолком, и разговаривал этак человеками с десятью даже с первого взгляда отъявленными негодяями, чей зловещий вид и рваная одежда выдавали в них готовых на все услужливых мерзавцев.

И первые звезды, засиявшие на небе, осветили необычную группу всадников, подъезжавших по белой дороге к Мессантии откуда-то с запада. Это были четверо высоких, худощавых мужчин, одетых в черные накидки с капюшонами, что безжалостно гнали таких же худых, как они сами, жеребцов, усталых и покрытых хлопьями пены, как после долгой и трудной дороги. И ехали они молча, не произнося не единого слова...

14. Черная ладонь смерти

Конан пробудился от глубокого сна мгновенно, словно кошка, и молниеносно вскочил на ноги, обнажая меч. Вошедший в комнату человек испуганно отпрянул в сторону.

- Ну что, какие новости, Публио? - спросил киммериец, узнав хозяина дома.

Золотая лампа на столе все еще горела, ровным мягким светом освещая грубую накидку и богатые подушки дивана, на котором спал Конан.

Купец, медленно приходя в себя от только что пережитого ужаса при виде пробуждения своего гостя, запинаясь, ответил:

- Мои люди нашли этого зингарийца. Он приехал вчера на рассвете. Всего несколько часов назад он пытался продать купцу из Шема необычно огромный драгоценный камень, но тот не захотел иметь с ним дела. Говорят, что, увидев камень, он побледнел, как полотно, и убежал, словно от заразы.

- Скорее всего, это Белосо, - произнес Конан, чувствуя охватившее его возбуждение и стук в висках. - Где он сейчас?

- Спит в гостинице Гермия.

- Да, я помню эту конуру, - буркнул Конан. - Мне нужно спешить, чтобы меня не опередил кто-нибудь из портовых головорезов, прикончив его за этот камень.

Он накинул на плечи плащ и надел поданный услужливым купцом шлем.

- Прикажи оседлать моего коня и держать его во дворе в полной готовности, - велел он. - Может быть, уходить мне придется очень быстро. Я никогда не забуду, Публио, что ты сейчас для меня сделал!

И парой минут позже, купец, стоя в проеме мощных наружных дверей, провожал взглядом исчезающий в темноте силуэт короля.

- Иди, корсар... - тихо пробормотал он. - Хм... Значит, печать греха лежит на том камне, коли его ищет человек, потерявший королевство. Жаль, я не сказал своим ублюдкам, чтобы они занялись этой безделушкой. Ну, да ладно - в этом случае все могло бы пойти не по плану. Пускай Аргос забудет Амру и утонут в пыли забытья наши с ним дела. Аллея за гостиницей Гермия... - вот где Конан перестанет быть для меня опасным.

Гостиница Гермия, грязная, сыскавшая себе дурную славу ночлежка, стояла почти на самом берегу, фасадом к морю. Это был мрачный домик из камня и больших тяжелых кирпичей.

Имея неприятное предчувствие, что за ним кто-то следит, Конан быстро шел по огибающей это здание темной аллее. Он внимательно оглядел густые заросли кустарника, но ничего не увидел, хотя отчетливо расслышал шуршание листвы. Но в этом не было ничего необычного - грабители и бандиты каждую ночь выходили на портовые улочки в поисках жертв, и казалось маловероятным, чтобы кто-нибудь из них решился напасть на человека в панцире и кольчуге.

Вдруг откуда-то впереди послышался скрип открываемых дверей, и Конан инстинктивно отступил в тень. Из темного дверного проема вынырнула какая-то фигура и двинулась по аллее ему навстречу - совершенно не скрываясь и, кроме того, беззвучно, как дикий зверь. Звезды давали достаточно света, чтобы разглядеть профиль незнакомца, когда он проходил мимо притаившегося в темноте киммерийца. Этот человек был из Стигии. Бритая голова, орлиные черты лица и просторный плащ не оставляли в этом никаких сомнений. Он спокойно направился в сторону пирса; и в тот момент, когда порыв ночного ветра резко откинул полу его накидки, Конану показалось, что у стигийца под одеждой укрыта свеча, но блеск этот тут же вновь исчез.

Но Конан не заинтересовался этой мрачной фигурой и пошел дальше, ко все еще открытой двери. Сперва он хотел было зайти к самому Гермию и спросить, в какой из комнат ночует Белосо, но потом решил, что будет лучше, если он не станет привлекать к себе лишних подозрений. Еще несколько шагов - и он стоял перед входными дверями. И тут, положив ладонь на ручку двери, он вздрогнул - пальцы его, в свое время многому научившиеся у разбойников из Заморы, подсказали ему, что дверной засов был выломан, причем с такой силой, что согнулись его тяжелые металлические пластины и вырвался кусок косяка. И что самое удивительное - как это можно было сделать, не разбудив всей округи, ибо не было никаких сомнений, что случилось это совсем недавно, этой же ночью. Ведь, увидев это, Гермий обязательно приказал бы своим людям немедленно исправить дверь.

Размышляя, как побыстрее отыскать комнату зингарийца, Конан зажал в ладони стилет и вошел в коридор. Но не пройдя в темноте и несколько шагов, он остановился, как вкопанный: мрак был пропитан смертью. Так чуяли смерть дикие звери, - не угрозу, а лишь только что лишенное жизни тело. И тут нога его наткнулась во тьме чего-то тяжелого и податливого. Охваченный внезапным волнением, он коснулся стены рукой и пошел вдоль нее, пытаясь отыскать обычно стоявшую в каждой комнате этой ночлежки настольную лампу с огнивом. И через несколько секунд король Аквилонии понял, где находится. В нише грубой каменной стены стояли пустой стол и лавка - убогая обстановка этой квадратной комнаты. Двери были распахнуты, а на утоптанном полу лежал Белосо. Он лежал навзничь, с разбитой головой, глядя широко открытыми невидящими глазами в низкий почерневший потолок. Растянутые агонией губы обнажали страшный оскал. Тут же лежал меч в ножнах, что свидетельствовало о внезапности нападения. Разорванная кольчуга открывала загорелую мускулистую грудь, перечеркнутую четким черным отпечатком ладони.

Молча глядя на эту картину, Конан почувствовал, как на затылке его зашевелились волосы.

- А, черт! - пробормотал он. - Черная ладонь Сета!

Ему уже приходилось встречать этот знак, смертельную мету зловещих жрецов бога Сета, ужасного божества мрачной Стигии... И тут он вспомнил необычное красное сияние, блеснувшее из-под плаща таинственного стигийца, только что вышедшего из гостиницы.

- Сердце, черт возьми! - скрипнул он зубами. - Оно было у него! Он открыл входные двери с помощью своих чар, убил Белосо и украл Сердце! Значит, это действительно жрец Сета.

Быстрый осмотр комнаты и карманов зингарийца подтвердил его догадки. Камня не было. У него сразу же возникло подозрение, что все это - не случайность, и черная стигийская галера вошла в порт Мессантии с определенной целью. Но как жрец мог узнать, что Сердце появилось здесь? Ответ на этот вопрос вряд ли был бы более неправдоподобен, чем чары некромантии, что позволили убить здорового одетого в кольчугу человека одним прикосновением открытой пустой ладони.

Неожиданно из-за дверей донеслись чьи-то осторожные шаги, и Конан по-кошачьи быстро обернулся на звук. В одно мгновение он загасил лампу и выхватил меч. Слух подсказал ему, что сюда приближается группа людей. А когда его глаза привыкли к темноте, он различил размытые мраком фигуры за проемом входных дверей. Он не имел понятия, кто это, но, как всегда, взял инициативу в свои руки - вместо того, чтобы ожидать нападения, он молниеносно выскочил наружу.

Этот неожиданный маневр на мгновение ошеломил притаившихся. Но они быстро опомнились и бросились на него, и при свете звезд он различил силуэты в масках... а потом его меч утонул в чьем-то теле, а сам он быстро побежал по улице, пытаясь скрыться от бегущих за ним по пятам незнакомцев.

На бегу он неожиданно услыхал скрип весел в уключинах и мгновенно забыл о погоне. От берега к середине затоки отплывала лодка! Он со всех ног бросился к пирсу, но успел услышать лишь скрип снастей и заметить темный силуэт отходящего корабля.

Клубящийся над водой туман скрыл звезды, и Конан тщетно пытался разглядеть что-либо на черной поверхности воды, стоя на сыром песке берега. На том что-то двигалось - длинное, низкое, набирающее скорость и исчезающее во тьме. Уши его уловили ритмичный плеск весел, и он заскрипел зубами в бессильной ярости: это стигийская галера отплывала в открытое море, увозя с собой камень, значащий для него то же самое, что и трон Аквилонии.

С громким проклятием он сделал шаг вперед, уже готовый расстегнуть ремни панциря и сбросить его, чтобы поплыть за уходящим прочь кораблем... Но вдруг обернулся, услышав шаги, - преследователи быстро приближались. Первый из них тут же упал, сраженный молниеносным ударом меча, но остальных это не остановило. Темноту озарил матовый блеск клинков. Он сделал еще один выпад, раздался крик, и по рукам его стала стекать кровь, брызнувшая из чьего-то распоротого живота. И в это мгновение до него долетел какой-то знакомый глухой голос, призывающий нападавших атаковать. Оценив обстановку, Конан пробился через град ударов, и, когда порыв ветра на долю секунды развеял пелену тумана, увидел перед собой высокого худощавого мужчину с большим темным шрамом на щеке. Яростно просвистевший меч киммерийца развалил череп худого, как гнилой орех.

Но неожиданно слепой удар чьего-то топора попал ему в шлем, и в глазах вспыхнули снопы ярких искр. Конан рванулся в эту сторону и ощутил, что меч его тонет в чьем-то теле, задергавшемся в агонии. Он отступил, но споткнулся о лежавшее на песке тело, а дубина одного из нападавших сбила с его головы и без того уже погнутый шлем, и второй удар пришелся уже по обнаженной голове.

Король Аквилонии беззвучно рухнул на песок. В темноте громко и хрипло дышали волчьи фигуры убийц.

- Давай отрубим ему голову, - произнес один. - Да оставь ты его в покое! - сквозь зубы отозвался другой.

- Лучше помоги мне перевязать рану, чтобы я не истек кровью. Прилив и так унесет его в море - он же лежит у самой воды. И к тому же - у него раскроен череп, и никто бы не смог выжить после такого удара.

- Помогите снять с него кольчугу, - предложил третий. - Получим за нее хотя бы несколько монет. И быстрее - вон идут какие-то пьяные мерзавцы. Уходим!

В темноте раздалось беспокойное кряхтение, а потом - стихающий в отдалении топот ног. Пьяное пение загулявших матросов продолжало приближаться.

Ожидая у себя в комнате вестей, Публио нервно ходил перед окном, выходящим к морю, и вдруг что-то заставило его резко обернуться. Он хорошо помнил, что надежно запер дверь в коридор, но, тем не менее, она беззвучно отворилась и в нее вошли четверо незнакомцев. Много удивительного встречал купец в своей жизни, но такого - никогда. Эти люди были высоки и худощавы, с золотистого цвета округлыми лицами, оттененными капюшонами длинных черных накидок. В руке у каждого из них был длинный посох.

- Кто вы? - спросил Публио глухим, сдавленным голосом. - И чего вы здесь хотите?

- Где Конан, что был королем Аквилонии? - спросил его самый высокий из четверых, а его бесстрастный голос привел купца в дрожь.

- Я не понимаю, о ком вы говорите, - сглотнул он, ошеломленный необычным видом своих посетителей. Я не знаю такого человека!

- Он был здесь, - продолжил тот же незнакомец, не меняя тона.

- Его конь стоит во дворе. Скажи нам, где он, но не лги.

- Гебал! - заорал Публио и, пятясь, уткнулся спиной в стену. - Гебал!

Кхитайцы неподвижно смотрели на него.

- Если ты еще раз позовешь своего раба, умрешь, - предупредил его один из непрошеных гостей, пытаясь сдержать новый крик купца.

- Гебал! - завыл Публио. - Где ты, скотина?! Здесь убивают твоего господина!

За дверью раздались быстрые шаги, и в комнату вбежал Гебал - коренастый мужчина с густой черной бородой. В руке его блестел короткий широкий меч.

Он тупым взглядом окинул четверых незнакомцев, не понимая, откуда они взялись, и только сейчас сообразил, что ненадолго задремал на охраняемой им лестнице, хотя до этого он ни разу на службе не спал. Господин его продолжал истерически верещать, и он, как атакующий бык, ринулся на незваных гостей, занося для удара меч. Но ударить он не успел.

Навстречу ему резко вылетела рука в черном рукаве, далеко вперед выбрасывая длинную палку. Конец ее, казалось, лишь слегка коснулся широкой груди нападавшего и тут же отскочил. Все это напоминало молниеносную атаку змеи.

Гебал остановился, как вкопанный, будто наткнувшись на невидимый барьер: голова его упала на грудь, меч выпал из ослабевших пальцев, а затем упал и он сам, причем так, словно тело его было совершенно без костей. Он был мертв.

Публио побелел, как мел.

- Не кричи больше, - произнес высокий. - Твои слуги крепко спят, но если ты их разбудишь, все они умрут, и ты вместе с ними. Так где Конан?

- Он ушел в гостиницу Гермия, в порт, искать зингарийца Белосо, - выдавил Публио, трясясь от страха. - Это недалеко отсюда... - Обычно купцу было не занимать уверенности в себе, но незваные гости превратили его мозги в жижу. Он конвульсивно вздрогнул, услышав в зловещей тишине приближающиеся по лестнице быстрые шаги.

- Твой слуга? - спросил кхитаец. Публио беззвучно покрутил головой - язык его от страха прилип к небу. Один из незнакомцев сорвал с ближайшего дивана шелковое покрывало и прикрыл им лежащий на полу труп. Потом все они встали за портьеру, но высокий предварительно предупредил:

- Спроси этого человека, чего он хочет, и быстро отправь прочь. Если выдашь нас - живым отсюда никто не выйдет, так и знай. Даже знаком не показывай, что здесь есть еще кто-то, кроме тебя.

И, подняв свой посох, он тоже скрылся за портьерой.

Публио все дрожал, с трудом сдерживая себя в руках. Это могло оказаться всего лишь игрой света и тени, но создавалось впечатление, что палки этих таинственных посетителей двигались сами, словно будучи какой-то непонятной формой жизни.

Огромным усилием воли он справился с собой и обернулся к человеку, что вошел в двери.

- Мы все сделали так, как ты велел, господин! - тихо произнес вошедший. - Этот варвар лежит мертвым на прибрежном песке.

Публио почувствовал за портьерой движение, и его снова объял ужас. Но ничего не заметивший посланец продолжал:

- Твой секретарь Тиберий погиб. Вместе с ним - пятеро моих товарищей. Мы унесли и спрятали их тела. Кроме пары серебряных монет, при нем ничего не было. Будут еще какие-нибудь приказания?

- Нет! - едва шевельнул губами купец. - Иди!

Посетитель поклонился и поспешно вышел, подозревая, что, кроме малословия, у Публио еще и слабый желудок.

Когда шаги стихли, четверо кхитайцев вновь появились из-за портьеры.

- О ком он говорил? - спросил высокий.

- Да об одном человеке, что не уплатил мне долга, - выдавил испуганный купец.

- Ложь, - спокойно возразил его собеседник. - Он говорил о короле Аквилонии. Это видно по твоему лицу. А ну-ка сядь на диван. Сиди спокойно. Я останусь с тобой, а мои товарищи пойдут поищут его тело.

Аргосец сел и с дрожью стал всматриваться в маячившую перед ним высокую непреклонную фигуру. Трое из четверых его незваных гостей исчезли, а потом вновь вернулись, чтобы сообщить, что на берегу киммерийца нет. Теперь Публио не знал: попытаться ли бежать, или оставаться на месте.

- Мы нашли место, где была схватка, - поведали трое. - И кровь на песке. Но сам король исчез.

Высокий принялся своей палкой чертить на шелковом покрывале дивана невидимые символы.

- Ну, что вы еще поняли? - вновь поинтересовался он.

- Он жив, и уплыл на каком-то корабле куда-то на юг.

При этом Публио был удостоен такого взгляда, что его снова прошиб холодный пот.

- Чего вы от меня хотите? - промычал он.

- Корабль, - услышал он в ответ. - Хорошо оснащенный для долгого плаванья.

- Для какого долгого плаванья? - мысли его путались.

- Может быть, на конец света, - мрачно произнес собеседник. - Или даже до самого адского пекла, что лежит еще дальше...

15. Возвращение корсара

Первым впечатлением, отмеченным возвращающимся к Конану сознанием, было ощущение движения - сам он лежал неподвижно, но деревянный настил под ним поднимался и опадал. Потом он услышал шум ветра в корабельной оснастке и, наконец, понял, что находится на борту какого-то судна. До него донесся шум голосов и ритмичный плеск весел. Издав проклятие, он с трудом поднялся и, стоя на широко расставленных ногах, огляделся вокруг. Ото всюду раздавалось хриплое тяжелое дыхание, а в ноздри бил запах давно не мытых человеческих тел.

Он стоял на центральном помосте длинной галеры, шедшей по ветру под наполненными хорошим северным бризом парусами. Солнце еще только начинало подниматься над горизонтом в золотистом ореоле. По левую руку, как размытая багровая тень, тянулся берег, по правую - бесконечный простор океана. Все это Конан успел заметить с первого же взгляда, не обойдя вниманием и сам корабль.

Длинный и узкий, он был обычным торговым судном с южных побережий. У него была высокая корма, увенчанная деревянной надстройкой. Конан вновь взглянул туда, откуда доносился тяжелый, напоминавший ему молодость запах. Это был запах людей, прикованных к веслам. Сидело их человек по сорок с каждой стороны, по большей части, чернокожих. Охватывавшая каждого из них в поясе тяжелая цепь прикреплялась к железному кольцу, прочно вделанному в тяжелую деревянную балку, тянувшуюся через все судно от кормы к носу. Жизнь раба на корабле Аргоса была бесконечной пыткой. Большинство прикованных к веслам были чернокожими невольниками из государства Куш, а примерно человек двадцать - тридцать походили, как отметил про себя Конан, заметив их острые черты лица, на местных жителей тех южных островов, где находилась вотчина черных корсаров. И тут он полностью вспомнил то, что произошло с ним за последнее время.

Он стоял, широко расставив ноги и зло стиснув тяжелые кулаки. Его неприязненный взгляд уперся в окружавшие его фигуры. Солдат, обливший его водой, все еще стоял с ведром в руках, и, встретив его ядовитый взгляд, киммериец потянулся было за мечом... но вдруг осознал, что стоит совершенно безоружный и обнаженный, если не считать коротких кожаных шорт.

- Что это за паршивые шутки? - прорычал он. - И как я здесь оказался?

Солдаты - все до одного крепкие бородатые аргосцы, весело рассмеялись, а один, в богатой накидке и с гордой осанкой, по-видимому, капитан, скрестил на груди руки и властным голосом произнес:

- Тебя нашли лежавшим на пляже. Кто-то треснул тебя по башке и раздел. Так как нам нужны люди, мы тебя подобрали.

- А как называется этот корабль? - вновь поинтересовался Конан.

- "Смелый" из Мессантии. Мы везем зеркала, шелковые плащи, щиты, золоченые шлемы и боевые мечи, чтобы обменять их в Шеме на медь и золотую руду. Меня зовут Деметрио, и я - капитан этого судна, и с этой минуты твой господин.

- ...Но это, в конце концов, направление, которое мне подходит, - пробормотал киммериец, не обратив внимания на последние слова капитана. Они плыли на юг вдоль длинного побережья Аргоса. Подобные корабли, как он знал, нигде не останавливались в пути. А где-то впереди, как можно было догадываться, сейчас шла в ту же сторону черная стигийская галера.

- Вы, наверное, видели черную галеру из Стигии... - начал он, но капитан гневно ощетинился, - его перестали волновать проблемы стоявшего перед ним оборванца.

- А ну, за дело! - зарычал он. - Я и так дал тебе достаточно времени. Мы оказали тебе помощь, отливая водой на мостике, и дали ответы на твои дурацкие вопросы. Убирайся! Иди вон к той лавке...

- Я куплю твой корабль... - произнес Конан, но тут же осознал, что он - бродяга без гроша за душой. Громкий взрыв хохота заглушил его слова, а капитан побагровел. - Ты, строптивая свинья! - заорал он, делая шаг вперед и хватаясь за нож. - За работу, или я прикажу выпороть тебя! Придержи язык, а то, клянусь богом, сразу окажешься у весел вместе с черномазыми!

Конан, вулканический темперамент которого и в обычных условиях недолго позволявший ему оставаться спокойным, сразу же взорвался:

- Не повышай на меня голос, грязное отродье! - заревел он, как порыв штормового ветра, отчего ошеломленные солдаты оборвали свой смех. - А не то я накормлю тобой рыб!

- Да за кого ты себя держишь!? - закричал капитан.

- Сейчас увидишь! - пообещал ему взбесившийся Конан и бросился к большому деревянному щиту, на котором висело оружие.

Капитан метнулся к нему, выхватывая нож, но прежде, чем он успел нанести удар, запястье его попало в железные тиски пальцев Конана, и рука была выдернута из сустава. Он заревел, как раненый бык, и, отброшенный мощным ударом, повалился на настил. Конан, не теряя времени, сорвал со щита боевой топор и обернулся к приближавшимся солдатам. Они бросились на него, словно волки, высунув языки, но движенья их были неловки и медлительны по сравнению с тигриной быстротой киммерийца. И, не успели они напасть на него со своими ножами и кинжалами, он ворвался в их гущу и стал наносить налево и направо молниеносные удары. Двое сразу же упали, заливая кровью и забрызгивая мозгом из разбитых голов грязный настил.

Стальные клинки рассекали пустое пространство, а Конан, пробившись через строй неприятеля, вскочил на парапет, отделявший капитанский мостик от сидящих внизу гребцов. Несколько солдат, пораженных смертью своих товарищей, остались неподвижно стоять на мостике, но еще человек тридцать погнались за киммерийцем с оружием в руках.

Черные лица обернулись к застывшей над ними с поднятым топором и разметавшейся львиной черной гривой фигуре.

- Откуда вы!? - прорычал он. - Смотрите, псы! Аранга, Ясунга, Ларанга, смотрите! Узнаете меня?

И снизу стал нарастать шум, неожиданно перешедший в мощный рев:

- Амра! Это же Амра! Лев вернулся!

Солдаты, услышав этот крик и разобрав его смысл, остановились и побледнели, с ужасом глядя на возвышающуюся над ними дикую фигуру. Неужели это был он, кровавый оборотень южных морей, что так таинственно исчез много лет назад, продолжая жить в кровавых легендах?

Пена безумия покрыла губы чернокожих гребцов, схватившихся за цепи и, как молитву, произносящих имя Амры. Даже люди из Куша, до этого никогда не видевшие Конана, поддержали этот грозный крик. Невольники в кормовой надстройке тоже начали биться в стены, словно охваченные общим безумием.

Ошалевший от боли Деметрио, приподнявшись и опершись на здоровую руку, заорал не своим голосом:

- Вперед! Убейте его, пока черномазые не успели освободиться!

Приведенные в себя его словами, - наибольшей опасностью для гребных галер, солдаты бросились на своего врага со всех сторон. Но он прыжком очутился внизу, среди лавок.

- Смерть им! - загремел он, и топор его взметнулся, чтобы опуститься на железную цепь и перерубить ее, как гнилую веревку. Через секунду невольник уже был свободен и лихорадочно ломал весло на увесистую дубину. Солдаты в панике бегали по мостику, а на палубе "Смелого" началась свалка и хаос. Топор Конана безостановочно поднимался и опускался, и каждый его удар освобождал покрытого пеной и вопящего атлета, опьяненного ненавистью, свободой и жаждой мести.

Солдаты, спрыгнувшие вниз, чтобы схватить или убить обнаженного белого гиганта, который, как ошалелый, рубил цепи, были сбиты с ног еще не освобожденными гребцами, чьи получившие волю товарищи, как слепой черный шквал, вырвались наверх и с дьявольским воодушевлением, под звон порванных цепей, дрались сломанными веслами и железными палками, рвали противника зубами и ногтями. И в замешательстве схватки солдаты даже не заметили, что за их спинами вдребезги разлетелась стена кормовой надстройки и оттуда вырвалась наружу еще одна группа невольников.

Освободив человек шестьдесят, Конан перестал рубить цепи и поспешил помочь ударами зазубренного топора дубинам своих новых товарищей.

И это была уже бойня. Даже крепкие и неустрашимые, как и весь их народ, закаленные морскими ветрами аргосцы не могли противостоять обезумевшей черной орде, ведомой в бой ужасным варваром. Удары плетей, унижения и издевательства теперь вылились в один кошмарный приступ ярости, что, как ураган, пронесся с кормы до носа. А когда он утих, в живых на палубе "Смелого" остался лишь один белый человек - забрызганный кровью гигант, вокруг которого в неописуемой безумной радости скакали и прыгали чернокожие. Со слезами на глазах они опускались на окровавленный настил и в экстазе бились головами о доски, восхищаясь своим освободителем.

- Амра! Амра! - орали они. - Лев вернулся! Теперь-то завоют от страха проклятые стигийцы и черные псы Куша! Вновь запылают прибрежные селения и пойдут на дно их поганые корабли! И вновь у нас будут женщины и вино!

- А ну-ка, замолчите, мерзавцы! - довольным тоном зарычал Конан. - Десяток - вниз, освобождать остальных! Другие - к парусам, рулю и веслам. Тысяча чертей! Вы что - не видите, что нас снесло к берегу, пока шла драка? Или вы снова хотите попасть в лапы своих господ, сев на мель у самого берега? Трупы выбросить за борт! За работу, если вам дороги ваши головы!

С криками, воплями и радостью чернокожие бросились исполнять его приказания. Тела убитых - и белых, и черных, были выброшены за борт, где сразу же собрались косяки рыб.

Конан стал на мостике, хмуро оглядывая своих новых подчиненных, что преданно и восхищенно смотрели в его сторону. Он скрестил на груди руки, а ветер разметал его длинные черные волосы. Никогда еще на этом мостике не стояла фигура более дикая и варварская, и немногие из придворных Аквилонии узнали бы сейчас своего короля в этом суровом корсаре.

- В грузовых трюмах есть еда! - загремел над палубой его голос. - И достаточно оружия, предназначавшегося для торговли. Нас хватит, чтобы управлять судном и сражаться! Что вы выбираете: быть цепными гребцами псов Аргоса или вольными людьми Амры?

- Эгей! - заорали они. - Мы дети твои! Веди нас, куда захочешь!

- Тогда - за работу! И очистите лавки! Вольные люди не работают в таком дерьме. Трое - ко мне, пойдете за пищей. Хоть зубами поработаете, пока наш рейс не кончился!

Ответом ему был страшный восторженный рев, и голодные чернокожие охотно побежали выполнять указание. Ветер налетел с новой силой, расправив парус, и корабль поплыл в открытое море, раздвигая носом пляшущие волны.

Конан твердо встал на широко расставленных ногах и расправил могучие плечи. Может, он и не имел больше короны Аквилонии, но был теперь королем безбрежных океанских просторов.

16. Тени черных стен

"Смелый", веслами которого теперь правили вольные руки, на полном ходу летел к югу. Из невинного купеческого судна он превратился в военную галеру, насколько это было возможно. Гребцы теперь сидели за веслами с мечами на поясах и с золочеными шлемами на кудрявых головах. Вдоль бортов стояли щиты, а связки стрел, луков и дротиков висели на мачте. Даже природа теперь, казалось, помогала Конану - день за днем сильный бриз наполнял парус, и не было необходимости в веслах.

Но несмотря на то, что впередсмотрящий и день и ночь оглядывал горизонт из своей бочки на верхушке мачты, длинной черной галеры нигде видно не было. И сутки за сутками нигде не было видно ничего, кроме пенных волн, разрезаемых носом корабля и теряющихся вдали, как стая потревоженных птиц. Торговый сезон подходил к концу, и теперь редко кто выходил в море, кроме рыбаков.

Неожиданно показался парус, но только не с той стороны, где его ожидали. У самой линии горизонта, но в сторону, противоположную выбранной Конаном, показалось идущее под всеми парусами судно. Команда умоляла Конана, чтобы он развернулся и захватил этот корабль, но он лишь упрямо покачал головой, - где-то на юге к портам Стигии уходила черная галера.

И упорство его было вознаграждено: тем же вечером, уже перед наступлением темноты, впередсмотрящий заметил ее, а потом увидел тот же силуэт и на утро. Было ясно, что быстро ее настичь не удастся, но не придавал этому особого значения. И каждый день, приближавший их к берегам Стигии, наполнял его душу жгучим нетерпением. Догадки его подтверждались. И в том, что Сердце Аримана украл жрец Сета, он уже нисколько не сомневался, точно так же, как и в том, что утром солнце обязательно должно взойти. А куда еще, кроме Стигии, мог направляться этот жрец? Чернокожим передавалось его нетерпение, и они старались грести еще быстрее, чем даже под плетьми надсмотрщиков. Они ждали кровавых грабежей и пока были вполне довольны. Люди далеких южных островов не знали другой работы, и даже выходцы из Куша были не прочь пограбить своих богатых соотечественников. Узы крови значили для них немного, гораздо больше - тугой кошелек и жажда поживы.

Вскоре характер линии берега стал меняться. Обрывистые скалы кончились, а с ними и неясные вершины далеких нагорий. Низкое побережье открывало взору обширные равнины, исчезающие в голубой дымке. Здесь было мало бухт, и еще меньше портов, но белели в лучах солнца раскиданные по всей равнине стены аккуратных городков Шема.

В степях пасся скот и ездили небольшие группы крепких, плечистых всадников. У них были широкие бледно-серые бороды и тяжелые луки. Таким было побережье Шема, где каждый город-государство устанавливал свои собственные законы. Дальше к востоку, как знал Конан, степи уступали место пустыням, населенным лишь дикими племенами кочевников.

По мере того, как плавание их продолжалось, монотонная панорама застроенной городками и замками равнины, наконец, начала меняться. Появились кроны тамариска и пальмовые рощи. За ними был виден зеленый ковер деревьев и кустарника, а еще дальше - горы и пески пустынь. Здесь в море впадала река, берега которой покрывала буйная растительность.

Миновав устье этой широкой реки, они разглядели на южном горизонте возвышавшиеся над побережьем черные стены и башни какого-то города.

Река эта называлась Стикс, и по ней проходила граница Стигии, а городом был Кеми - известнейший порт этой страны и в настоящее время крупнейший ее город. Король Стигии жил в столичном городе Луксуре, а Кеми был столицей жрецов, хотя и поговаривали, что настоящим центром их мрачной религии был расположенный на берегу Стикса, но в глубине континента старый заброшенный город. Стикс, берущий свое начало где-то в неизведанных краях далекого юга, сначала гнал свои воды тысячи миль на север, чтобы потом свернуть к западу и через несколько сотен миль влиться в океан.

С погашенными огнями "Смелый" под покровом ночи прошел мимо порта и, прежде, чем его застал рассвет, остановился на стоянку в небольшой бухте в нескольких милях от города. Бухту окружали густые мангровые заросли, оплетенные лианами, где кишмя кишели крокодилы и змеи. Обнаружить здесь их корабль было практически невозможно. Конану это было известно еще с тех пор, когда он искал здесь укрытия, будучи корсаром.

Проходя в ночной тишине мимо ни о чем не подозревавшего города, мощные бастионы которого поднимались прямо у входа в порт, экипаж "Смелого" мог различить огни факелов и низкое гудение бубнов. Здесь не стояло столько кораблей, сколько в портах Аргоса. Силу свою и славу стигийцы видели не во флоте. Они имели, как это хорошо было известно, некоторое количество купеческих и военных судов, но количество это было совершенно непропорционально сухопутной мощи этого государства. Большинство их кораблей плавало по рекам, а не вдоль морских побережий.

Жители Стигии были народом древним, темным, загадочным, но твердым и безжалостным. В древности владения Стигии простиралось далеко на север от Стикса - за степи Шемма, и почти до самых нагорий теперешних Котта и Офира, и тогда Стигия граничила с самим Ахероном. Но Ахерон пал, и дикие предки всех этих новых государств, одетые в волчьи шкуры и рогатые шлемы, победоносно двинулись на юг, вытесняя исконных хозяев этих земель. Стигийцы до сих пор не забыли этого.

Целый день стоял "Смелый" на якоре под прикрытием деревьев, по ветвям которых скакали пестро раскрашенные птицы с громкими пронзительными голосами и ползали быстрые безмолвные змеи. А перед заходом солнца наблюдатели сообщили, что заметили неподалеку плывущую вдоль побережья лодку. Это было именно то, что подошло бы Конану для его плана: стигийский рыбак в плоскодонном челне.

По приказу Конана этого человека быстро доставили на борт "Смелого". Это был высокий, седой, загорелый мужчина с побледневшим от страха лицом. Он уже понял, что схвачен промышлявшей у этого побережья бандой кровопийц, и ожидал наихудшего. Единственной его одеждой была шерстяная набедренная повязка, да в лодке лежал широкий плащ, в который обычно кутаются рыбаки, пережидая ночную прохладу.

Задрожав, мужчина упал перед Конаном на колени в ожидании пыток и смерти.

- Встань на ноги и перестань трястись! - нетерпеливо произнес киммериец, редко понимавший слепой страх. - Никто здесь не сделает тебе ничего плохого. Но скажи мне вот что: не возвратилась ли сюда из Аргоса вчера черная быстрая галера, и не заходила ли она в здешний порт?

- Да, господин! - ответил рыбак. - Не далее, чем вчера на рассвете вернулся из далекого плавания на север жрец Тутотмес. Говорят, что он был в Мессантии.

- И что же он оттуда привез?

- Я этого не знаю, господин.

- А зачем он плавал в Мессантию? - не отступал Конан.

- И этого я, господин мой, не знаю. Кто я такой? - простолюдин. Откуда мне знать замыслы жрецов Сета? Я могу рассказать лишь то, что сам видел или слышал в порту. Поговаривали, что ему пришла с севера весть чрезвычайной важности, но вот о чем - никто не знает... Хотя известно то, что Тутотмес после ее получения в огромной спешке снарядил свою галеру и вышел в море. А вот теперь он вернулся, но что привез и что делал в Аргосе, не знает никто, кроме его помощников. Люди рассказывают, что он бросил вызов самому Тот-Амону, верховному жрецу Сета, живущему в Луксуре, и теперь ищет силы, способные одолеть Великого. Но кто я такой, чтобы знать об этом точно? Когда жрецы воюют между собой, обычный смертный может лишь вжаться в землю и надеяться, что беда минует его.

Философские рассуждения рыбака заставили Конана поморщиться, а потом он обернулся к своим людям:

- Мне в одиночку нужно сходить в Кеми: я должен найти этого мерзавца Тутотмеса. А этого человека содержите как пленника, но зла ему не причиняйте. Тысяча чертей! Перестаньте выть! Вы что - думаете, что мы можем войти в порт открыто и захватить город штурмом? Я должен идти туда сам.

Отклонив все протесты, Конан скинул свою одежду, чтобы облачиться в скромное одеяние рыбака: сандалии и узкий ремешок на волосы. Из оружия он выбрал лишь короткий нож. Простонародье Стигии не имело права носить оружие, а рыбацкий плащ не был столь широк, чтобы скрыть огромный двуручный меч киммерийца. Нож он привязал к поясу. Это был добротный охотничий клинок, вымененный, по-видимому, у одного из племен, населяющих пустыню к югу от Стигии, - с широким, тяжелым и плавно загибающимся лезвием из отличной стали, острым, как бритва, и достаточно длинным, чтобы убить человека.

И после этого, оставив пленника под охраной пиратов, он соскочил в лодку.

- Ждите меня до рассвета, - велел он. Если я к этому времени не вернусь, значит не вернусь совсем. Тогда поднимайте якорь и уходите на юг, к вашим родным краям.

Вслед ему раздались жалобные крики, и ему пришлось вновь высунуть из-за борта голову и с проклятиями приказать им замолчать. Он уселся на дно лодки и, взявшись за весла, погнал ее по волнам так быстро, как этого, наверное, никогда не смог бы сделать настоящий владелец этой утлой посудины.

17. Осквернитель веры

Порт Кеми лежал между двумя протяженными, далеко входящими в море мысами. Конан обогнул южный причал, над которым нависали огромные черные башни крепостей, мрачно вглядывающиеся вдаль черными пустыми глазницами амбразур и бойниц, и уже в сумерках, когда света было еще достаточно, чтобы береговые наблюдатели распознали рыбацкие лодку и плащ, но уже не настолько, чтобы заподозрить вражескую хитрость, стал грести к берегу. Никем не окликаемый, он миновал ряд черных военных галер, что стояли у причала затемненные и тихие, и подплыл к опускающимся к воде широким каменным ступеням и, подобно многим другим рыбакам, привязал свою лодку к вмурованному в камень железному кольцу у самой воды. Здесь никто не приковывал лодки цепями, и в этом не было ничего необычного - только у рыбаков могли быть такие убогие челны, а такие люди друг у друга ничего не крали.

Поднявшись по длинной каменной лестнице, аккуратно обходя тут и там горевшие костры, чтобы избежать при их свете любопытные взгляды, он осмотрелся. Он выглядел, как обычный рыбак, вернувшийся с неудачного лова у побережья с пустыми руками. Но, если бы кто-нибудь присмотрелся к нему повнимательнее, он, вероятно, удивился бы, заметив, что походка у этого "рыбака" все-таки нездешняя. Но он шел быстро, а простонародье Стигии, в большинстве своем, не было склонно к бессмысленным раздумьям, в отличие от жителей менее экзотических стран.

Завернувшийся в плащ киммериец почти не отличался от представителей военной касты стигийцев, тоже высоких и мускулистых людей. Опаленный морским солнцем, он был чуть менее смуглым, чем они. К тому же сходство с ними придавала ему его черная, перехваченная над самыми бровями узким ремешком, длинная грива. Но вот отличала его от местных жителей иноземная походка, черты лица и светлые глаза.

Но на плечах его висел длинный плащ, и, кроме того, там, где это было возможно, он старался придерживаться тени и отворачивался от проходивших мимо прохожих.

Это была рискованная игра, и он знал, что долго оставаться неузнанным ему не удастся. Кеми не был северным портом, где в любое время можно встретить представителей самых разных рас. Единственными иноземцами здесь были чернокожие невольники, а киммериец напоминал их еще меньше, чем самих стигийцев. Чужестранцы не были в городах Стигии желанными гостями: здесь принимались только торговцы и получившие лицензии купцы, да и тем не позволялось ступать на эту землю после наступления темноты. А сейчас, к тому же, ни один иностранный корабль не стоял в порту. Какая-то атмосфера опасности окружала этот город, полный древних амбиций, но причина этой опасности была неясной. Конан чувствовал вокруг себя какое-то напряжение, о котором ему говорили его обострившиеся инстинкты.

Если его опознают, участь его будет ужасна. Как чужеземца его бы просто убили, но опознанный, как Амра, корсар, опустошавший это побережье огнем и мечом... - по плечам его пробежала невольная дрожь. Обычных смертных он не страшился. Но это был край мрачной магии и безымянной угрозы. И, как он слышал, в темных святилищах этого города, где происходили страшные и непонятные ритуалы, скрывался старый и древний род огромных змей, вывезенных когда-то из северных земель.

Он уже достаточно отдалился от берега и углубился в длинные и мрачные улицы центральной части города. Здесь не было такого привычного для городов севера блеска уличных фонарей, под которым обычно со смехом прогуливались ярко одетые прохожие, поглядывая на выставленные в лавках и магазинчиках многочисленные товары.

Лавки в Кеми закрывались с наступлением сумерек, и единственным освещением улиц было коптящее пламя факелов, стоящих друг от друга на достаточно большом расстоянии. Прохожих было мало - и с течением времени становилось все меньше и меньше. Они поспешно проходили мимо с плотно сжатыми губами. Мрачным и неприветливым представлялся Конану этот город - молчаливые люди, их поспешная походка, мощные каменные стены по обеим сторонам улиц. Была в архитектуре Стигии какая-то устрашающая величественность - угнетающая и подавляющая.

Где-то на крышах домов мерцали огоньки свечей. Конан знал, что большинство местных жителей спят ночью прямо под открытым небом, среди пальм, растущих во внутренних садах. Откуда-то доносились негромкие звуки незатейливой музыки. Мимо по брусчатке прогрохотала повозка, в которой мелькнула фигура ее высокого седока с орлиными чертами лица, завернувшегося в шерстяной плащ, чьи волосы украшал золотой обруч, покрытый изображениями змей. Горячими и дикими лошадьми, запряженными в повозку, резкими движениями ног управлял полуобнаженный возница.

Пешком по улицам ходили лишь бедняки, торговцы, лодочники и работники, но таких в этом месте было мало. Конан приближался к святилищам Сета, где он надеялся найти нужного ему жреца. Он полагал, что сумеет узнать Тутотмеса, хотя и видел-то его всего одно мгновение в полумраке мессантийской аллеи. В том, что убийцей Белосо был этот самый жрец, он давно не сомневался. Только служители культа самой высшей касты Черного Круга владели тайной Черной Руки, приносившей смерть одним лишь прикосновением, и только они осмелились бы выступить против Тот-Амона, который для всего запада был ужасным мифом.

Улица стала шире, и Конан догадался, что приближается к священному месту города. Огромные здания - странные, необъяснимо грозные в мерцающем свете факелов, возносили к бледным звездам свои черные громады. И вдруг где-то впереди, по другой стороне улицы, раздался истерический женский крик. Обнаженная куртизанка, с вплетенным в ее волосы гребнем из птичьих перьев, обозначающим ее профессию, прижалась к темной стене здания и с ужасом глядела на что-то, что Конан пока не видел. Услышав ее крики, на голос ее обернулась еще какая-то пара запоздалых прохожих, тоже застывших в оцепенении: в сумерках можно было различить, что по мостовой что-то ползет. Из-за угла, волна за волной, выползало чешуйчатое, темное тело, увенчанное отвратительной треугольной головой.

Конан вздрогнул - на память ему пришел слышанный от кого-то рассказ: змеи в Стигии были священными животными, поскольку бог Сет, как утверждалось, и сам был похож на змею. Эти твари жили в темноте святилищ и, когда становились голодными, им позволялось выползать на городские улицы, где они могли сожрать любого понравившегося им прохожего. Их ужасное пиршество считалось кровавым жертвоприношением кровожадному богу. Мужчины и женщины, которые сейчас находились в поле зрения Конана, падали на колени и покорно ожидали свою судьбу. Тот, кого выбирала огромная змея, раздавливался в кровавую кашу и пожирался, как мышь. Остальные оставались жить. Такова была воля богов.

Но это не была воля Конана. А питон уже полз в его сторону, скорее всего, обратив на него внимание потому, что он теперь был единственным, кто на этой улице не встал на колени. Сжав под плащом рукоять ножа, киммериец надеялся, что скользкая тварь все же минует его, но тот продолжал неумолимо приближаться: раздвоенный язык высовывался и вновь прятался, а глаза светились извечной холодной жестокостью змеиного рода. Он уже поднял изогнутую шею и угрожающе раскрыл пасть... когда молниеносный удар ножа рассек его треугольную голову и утонул в шее.

Конан выдернул клинок и отскочил в сторону, чтобы не попасть под удары огромного агонизирующего тела. И, пока он, как завороженный, следил за этим, на улице наступила неестественная изумленная тишина, нарушаемая лишь шипением и звуками агонии.

А потом шокированные этой картиной прихожане Сета заорали:

- Богохульник! Он убил святого сына нашего бога! Смерть ему! Смерть! Смерть!

В воздухе засвистели камни, а охваченные истерическим возбуждением и ненавистью стигийцы бросились в сторону Конана. Из раскрывшихся дверей домов выскочили другие и тоже подняли крик. Выругавшись, киммериец развернулся и стремглав рванулся к черным воротам какой-то незнакомой аллеи. Не разбирая дороги, он мчался вперед, слыша за спиной топот босых ног и отдающиеся эхом призывы к святой мести. Подбежав к воротам, он быстро нащупал засов и отбросил его в сторону, после чего, не теряя времени, метнулся в темноту. По обеим сторонам узкой аллеи тянулись грубые каменные стены, а высоко над головой мерцали безучастные звезды. Эти гигантские стены были, как он догадывался, стенами святилищ. Он услышал, что преследователи, увлеченные погоней, миновали малозаметный вход в скрывшую его аллею, и их крики стихли в отдалении. Они прозевали его маневр и побежали в темноту. Поразмыслив, он решил идти вперед, хотя мысль о возможной встрече в темноте с другими "святыми сыновьями бога" приводила его в дрожь.

Неожиданно где-то впереди появился движущийся ему навстречу огонек. Конан прижался к стене и сжал рукоять ножа. Через несколько мгновений стало ясно, что это: навстречу ему шел человек с факелом. Вскоре уже можно было различить силуэт темной ладони, сжимавшей факел, и едва видимый овал лица. Еще несколько шагов - и незнакомец заметит прячущегося в темноте человека... Конан сжался, как готовый к прыжку тигр... и вдруг приближавшийся остановился. Свет факела вырвал из темноты контуры дверей, перед которыми и остановился стигиец. А тот уже отворил створки и ступил внутрь. Свет исчез, и темнота вновь окутала все вокруг. Эта фигура, как инстинктивно ощутил Конан, таила в себе неосознанную враждебность - может быть, это был жрец, возвращавшийся с очередного богослужения?

Король Аквилонии осторожно подобрался к дверям. Уж коли один человек прошел здесь, могли появиться и другие. Возвращаться же туда, откуда он только что пришел, значило рисковать вновь встретиться с разыскивающей его толпой. В любое мгновение она может вернуться и обнаружить эту аллейку. Он чувствовал себя беззащитным перед этими мрачными стенами и решил бежать, даже если это бегство будет означать проникновение в чужое здание.

Тяжелые двери не были заперты и открылись от толчка рукой. Быстрый осмотр показал, что за дверями находится большая квадратная прихожая, выложенная из блоков черного камня. В нише горел факел, и комната эта была пуста. Конан переступил через порог и быстро прикрыл за собой двери.

Сандалии на его ногах не издавали ни звука, и он без опасений прокрался по мраморному полу к видневшимся в противоположной стене дверям из тикового дерева. За ними был широкий мрачный зал, освещаемый откуда-то сверху тусклым светом софитов, в стенах которого угадывались ряды высоких сводчатых дверей. Бронзовые лампы давали очень мало света, но все-таки в противоположном конце зала можно было разглядеть широкие, похожие на балюстраду, ступени из черного мрамора, самые высокие из которых терялись где-то в темноте и по обеим сторонам которых на манер глазниц тянулись входы окутанных мраком галерей.

По спине беглеца пробежала дрожь: он находился в святилище неизвестного стигийского божества, - если не самого Сета, то все равно, не менее страшного. И слава богу, что пока не было видно никого из хозяев. Посреди огромного зала возвышался черный каменный алтарь, грубый и неэстетичный, а на нем, поблескивая в тусклом свете чешуей, лежала свернувшаяся в кольца змея. Она не двигалась, и Конан припомнил рассказ, что здешние жрецы часто усыпляют своих подопечных. Киммериец сделал было несколько осторожных шагов, но неожиданно отступил в сторону и скрылся в прикрытой шелковой портьерой нише, услышав где-то поблизости тихие шаги.

В одном из проходов со сводчатым потолком появилась фигура высокого, хорошо сложенного человека в шерстяной тунике, сандалиях и свисающем с плеч широком белом плаще. Голову и лицо его скрывала большая маска, сочетающая в себе черты человека и чудовища, а на верхушке колыхался пучок страусиных перьев. Было известно, что некоторые свои церемонии жрецы проводили в масках.

Конан надеялся, что его присутствие не будет обнаружено, но что-то предостерегло стигийца - он свернул с дороги и направился прямо к нише, где спрятался беглец. Но едва он откинул портьеру, горло его мгновенно сжала сильная рука и, не успев даже вскрикнуть, он был втянут в темноту, где уже наготове ждал его нож.

Теперь следующий шаг стал для Конана очевиден. Он снял с убитого страшную маску и натянул ее на свою голову. Спрятанное в нише тело он прикрыл рыбацким плащом, а белую накидку жреца набросил себе на плечи. Судьба вновь поворачивалась к нему лицом - быть может, весь Кеми уже мечется в поисках богохульника, осмелившегося поднять оружие на священное животное, но кому придет в голову искать его под маской жреца?

Он смело вышел из алькова и направился к первым выбранным из всего ряда высоким сводчатым дверям, однако не успел пройти еще и полдюжины шагов, как вновь остановился, каждой частицей своего тела ощущая приближающуюся грозную опасность.

Через несколько мгновений причина его тревоги стала ясна: на самых верхних ступенях лестницы показалась странная процессия. Ее составляли люди, одетые совершенно так же, как и он. Он заколебался, но остался неподвижно стоять, надеясь на свою новую маскировку, хотя на лбу и на ладонях у него выступил холодный пот. Никто не произносил ни единого слова, и фигуры в масках, словно привидения, спустились в зал. Миновав неподвижно стоявшего киммерийца, они проследовали к черным дверям в противоположном конце святилища. Предводитель их держал в руках посох из черного дерева, увенчанный оскаленным серебряным черепом, и Конану стало ясно, что он является свидетелем одной из ритуальных, непонятных для непосвященного чужеземца процессий, игравших очень важную, а зачастую и зловещую роль в религиозных обрядах Стигии. Неожиданно последний участник шествия слегка обернулся к киммерийцу и слегка качнул головой в маске, словно приглашая его следовать за ними. Тот подумал было, что чем-то навлек на себя подозрения, но, приспособив свой шаг к мерной поступи процессии, замкнул ее строй.

Теперь они шли длинным, мрачным коридором со сводчатым потолком, освещаемым лишь, как он с дрожью отметил про себя, фосфоресцирующим сиянием неожиданно засветившегося черепа на посохе предводителя процессии. Конан едва сдержал приступ животного страха и желание выхватить нож, чтобы начать разить справа и слева обступившие его страшные фигуры и бежать, спасая свою голову, прочь из ужасного святилища. Но ему удалось взять себя в руки, в предчувствии чего-то важного, и Конан продолжил идти за демоническими привидениями, которыми казались ему его спутники, и вышел вслед за ними через предусмотрительно распахнутые перед ними служками широкие двустворчатые двери.

Над ними было усыпанное звездами ночное небо. Конан вновь заколебался - не попытаться ли бежать, скрывшись в какой-нибудь очередной темной аллее, но, как и в прошлый раз, не он решился и остался в хвосте процессии, двигавшейся теперь по темной неосвещенной улице. При виде их белых балахонов встречные прохожие резко разворачивались и бежали прочь, и на него, несомненно, обратили бы внимание, если бы он свернул куда-нибудь. И пока он соображал, что же ему делать, колонна жрецов минула низкие городские ворота и покинула пределы мрачного Кеми. По обеим сторонам показались низкие мазанки с плоскими крышами и плохо различимые в тусклом свете звезд пальмовые рощи. Вот оно - лучшее время для бегства!

И вдруг, словно по мановению руки, вся компания жрецов прервала молчание и стала оживленно переговариваться. Оставив мерный ритуальный шаг, предводитель процессии подхватил свой посох с набалдашником под мышку, и повел смешавшуюся группу жрецов дальше. И Конан последовал за ними, ибо слух его уловил из тихого бормотанья спутников одно слово, круто изменившее все его решения.

И слово это было: "Тутотмес"!

18. И не узнаешь смерти...

С внезапно обострившимся вниманием Конан стал вглядываться в своих спутников, лица которых были скрыты масками. Либо один из них был Тутотмесом, либо цель всей этой церемонии заключалась во встрече с этим жрецом - это он уловил четко. И тут он понял, куда они направлялись, разглядев за пальмами черный силуэт высокой пирамиды, четко вырисовывавшийся на фоне ночного неба.

Мазанки и рощи остались позади, и, если жрецов кто и заметил, то не подал вида, чтобы случайно не навлечь на себя опасность. За спиной остались и башни Кеми, нависшие над отражающей звезды водой. Впереди расстилалась окутанная ночным мраком пустыня. Где-то неподалеку тявкал шакал, и это был единственный звук во всех спящих окрестностях, так как сандалии поспешно ступающих жрецов не издавали по песку ни единого шороха. Служители культа казались бесплотными духами, плывущими к вырастающей из темноты огромной пирамиде.

Один лишь вид ее заставлял сердце Конана биться быстрее, а нетерпение, охватившее его от осознания близкой встречи с Тутотмесом, совершенно заглушило страх перед неизвестным. Ни один человек не смог бы остаться равнодушным при взгляде на эти черные громады. Само их название служило народам севера символом отвращения и ужаса, а легенды рассказывали, что они были построены еще задолго до стигийцев и поднимались к небу уже в те времена, когда в древние, забытые годы этот смуглый народ пришел, чтобы заселить земли у большой реки.

Когда процессия вплотную приблизилась к пирамиде, у ее подножия стало различимо тусклое сияние, при ближайшем рассмотрении оказавшееся светом небольших костров, разложенных у подножия больших каменных львов с женскими головами, служивших символом страха. Жрец, возглавлявший шествие, без промедления направился прямо к центральному порталу, в дверном проеме которого маячил размытый смутный силуэт.

На короткое мгновение задержавшись рядом с этой фигурой, жрец скрылся в глубине коридора, и спутники его один за другим последовали его примеру. Каждый из пересекающих мрачный портал жрецов в масках задерживался перед таинственным стражем, чтобы обменяться с ним парой слов, либо, возможно, жестов, которые Конану никак не удавалось уловить. Поэтому киммериец немного задержался и, наклонившись, сделал вид, что занялся ремешком своих сандалий. Дождавшись, когда последний из жрецов скрылся за дверью, он двинулся вперед.

Пытаясь припомнить что-нибудь из только что слышанных им слов, он с облегчением отметил, что охранник у входа - обычный человек, после чего все его колебания сразу улетучились. Тусклый бронзовый светильник, висевший в портале, освещал начало длинного узкого коридора, теряющегося во мраке, и стоявшую у его входа высокую безмолвную фигуру в черном плаще. Больше никого не было - все жрецы уже вошли внутрь.

По-видимому, складки плаща, заслонившие большую часть лица Конана, вызвали подозрение охранника, потому что он сделал левой рукой какой-то непонятный жест. Конан уже решил было, что это пароль, но тут же понял, что ошибся - правая рука стражника вылетела из-под плаща, и тускло сверкнула сталь. Удар был силен и молниеносен и, несомненно, пронзил бы сердце любого обычного человека.

Но тот, в кого он был направлен, обладал стремительностью дикого зверя. Матово сверкнувший стилет еще не достиг цели, а Конан уже отбил руку противника левой ладонью и нанес правым кулаком мощный удар в голову нападавшему. Затылок несчастного ударился о стену, и глухой хруст сообщил о том, что череп его не выдержал.

Еще несколько мгновений киммериец стоял неподвижно, настороженно прислушиваясь. Но в темноте не было заметно никакого движения, и лишь только откуда-то снизу донеслось слабое, едва различимое звучание гонга.

На всякий случай он перетащил безжизненное тело в тень отворявшихся наружу дверей и поспешил вдоль по коридору, совершенно не представляя, куда тот может привести. Не успев сделать и нескольких десятков шагов, он очутился на распутье - проход разветвлялся надвое. Наудачу свернув налево, он пошел по плавно спускавшемуся куда-то вниз проходу со стертым за столетия каменным полом. Тут и там виднелись тусклые огоньки утлых светильников. Можно было только гадать, в каком веке какой забытой эпохи было возведено это колоссальное здание. Оно было старым, очень старым. Никто не знал, сколько тысячелетий черные пирамиды Стигии молча вглядываются в звездное небо.

По обеим сторонам коридора стали попадаться низкие двери с полукруглым верхом, но Конан продолжал придерживаться главного направления, хотя у него и появилось уже чувство, что он выбрал неверный путь. Но, даже если и предположить, что жрецы его опередили, он уже должен был бы их настичь. Он начал нервничать. Ничто не нарушало тишины, но ему постоянно казалось, что здесь есть кто-то еще: уже не раз, минуя очередной дверной проем, он чувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. И, наконец, не выдержав, он остановился, решив возвращаться обратно, как вдруг резко обернулся назад, схватившись за нож и пытаясь сохранить контроль над натянутыми, как струна, нервами.

За спиной у него стояла, внимательно вглядываясь в его рослую фигуру, стройная девушка. Ее мраморная кожа указывала на то, что она происходит из какого-то древнего аристократического рода Стигии: она была высокого роста, с хорошей фигуркой, а на лбу ее, среди разметавшихся черных волос, горел большой алый рубин в золотой оправе. Кроме пары обшитых шелком сандалий и широкой, украшенной драгоценными камнями набедренной повязки, на ней ничего не было.

- Что ты здесь делаешь? - спокойно спросила она.

Раскрыть рот и ответить ей означало бы обнаружить свое иноземное происхождение. Поэтому Конан стоял безмолвно - устрашающий суровый силуэт в омерзительной маске с колышущимися перьями. А глаза его ощупывали мрак за ее плечами, но там никого не было видно, хотя могло случиться, что по ее зову сюда может сбежаться целая толпа воинов.

Она бесстрашно подошла ближе.

- А ведь ты не жрец, - произнесла она. - Ты воин, и это видно даже под плащом и маской. Между жрецом и тобой разница такая же, как между мужчиной и женщиной. О, господи! - вскрикнула она, широко раскрыв от изумления глаза. - Да ты ведь даже не из Стигии!

Быстрым движением он протянул к ней руки и слегка сжал ее хрупкую шею.

- А ну-ка тихо! - шепнул он. Ее гладкое белое тело было холодно, как мрамор, а во внимательных темных глазах не было заметно и тени страха.

- Не беспокойся, - спокойно сказала она. - Я тебя не выдам. Но ты безумец, если пришел в запретное для всех непосвященных святилище Сета!

- Я ищу жреца Тутотмеса, - ответил он. - Этот человек здесь?

- А зачем он тебе?

- Он украл у меня принадлежавшую мне вещь.

- Хорошо, я провожу тебя к нему, - заверила она с такой готовностью, что у него сразу же появились подозрения.

- Ты лучше не играй со мной, девочка! - предупредил он.

- Я не шучу. Мне незачем выгораживать Тутотмеса.

Некоторое время поразмыслив, он, наконец, решился. В конце концов - теперь он был точно так же в ее воле, как и она в его.

- Ладно. Иди рядом, - согласился он, сжимая ее руку и отпуская горло. - Но смотри! Если сделаешь хоть один подозрительный шаг...

И она повела его вниз по коридору, все ниже и ниже. Вскоре светильники исчезли, и он скорее чувствовал, чем мог различить во мраке ее силуэт. А один раз, когда он обратился к ней, она повернула к нему лицо и он с изумлением заметил, что глаза ее светятся во тьме золотистым огнем. И вновь в душе его проснулась тревога, но отступать было поздно, и он продолжал следовать за ней по лабиринту темных ходов и коридоров, под конец утеряв свое природное чувство направления. Он уже клял себя за то, что влез в эти темницы, но ничего не мог поделать. В один из моментов он ясно ощутил в темноте перед собой присутствие живого существа и исходящее от него резкое ощущение голода, и, если его не обманул слух, до него донеслось какое-то слабое движение, быстро стихшее в отдалении после едва различимого ответа девушки.

И вот, когда он уже совсем впал в отчаянье, они внезапно вошли в освещенную алым пламенем свечи небольшую комнату. Каким-то шестым чувством он определил, что место это находится глубоко под землей. Он осмотрелся. Комната эта со стенами, выложенными полированным черным мрамором, была почти квадратной и обставленной согласно обычной стигийской моде. А посреди комнаты стояло прикрытое черной шелковой накидкой ложе, неподалеку от которого возвышался на каменном основании расписанный барельефами саркофаг.

По всем четырем стенам комнаты располагались двери из черного дерева. Конан выжидающе поглядел на них и с удивлением отметил, что девушка не собирается никуда дальше идти. Томно распростершись на ложе, она закинула руки за голову и взглянула на своего гостя из-под длинных тяжелых ресниц.

- Ну и что? - раздраженно спросил он. - Куда ты меня привела? Где Тутотмес?

- Не спеши, - ответила она лениво. - Всему свое время... Что теперь значит час... день, год или даже столетие? Сними маску. Я хочу увидеть твое лицо...

Усмехнувшись, Конан стянул тяжелую маску, и девушка с одобрением кивнула, окидывая горящим взглядом его скуластое, покрытое шрамами лицо.

- В тебе есть сила... огромная сила...

Все это совершенно перестало ему нравиться. Он положил ладонь на рукоять ножа и обошел комнату, с беспокойством заглядывая за портьеры, не переставая следить за хозяйкой этих апартаментов.

- Если ты заманила меня в ловушку, - угрожающе произнес он, - то долго не проживешь. А ну слезай с топчана и делай то, что обещала, а не то...

И вдруг он замолчал, поглядев на саркофаг, на инкрустированной слоновой костью крышке которого было вырезано изображение, поразительно жизненное и потому пугающее. И оно что-то до боли напоминало. И тут, словно в шоке, он понял, что это: перед ним был портрет лица девушки, что в небрежной позе лежала перед ним на ложе. Ее портрет! Но этого не могло быть - не было никаких сомнений, что этому саркофагу уже не менее, чем несколько сотен лет. На расписной крышке проступали архаичные иероглифы, и, покопавшись в своей богатой памяти, Конан перевел:

- Акиваша!

- Ты слышал о княжне Акиваше? - отозвалась девушка.

- А кто ж о ней не слышал? - иронично буркнул он. Имя этой дьявольской, но тем не менее прекрасной женщины ходило по всему свету в легендах и песнях, несмотря на то, что уже десять тысячелетий минуло с тех пор, когда жена правителя Стигии Тутхамона предавалась кровавым вампирским пиршествам в черных подземельях древнего Луксура.

- Единственным ее преступлением было то, что она очень любила жизнь и все, что та с собой несет, - произнесла задумчиво хозяйка комнаты. - И, чтобы сберечь себе жизнь, она сеяла смерть. Она не могла вынести мысли, что будет стариться, покрываться морщинами, слабеть и в конце концов умрет, как старая ведьма. Она служила Мраку любовницей, и он подарил ей за это жизнь, но не такую, что ведома обычным смертным: она с тех пор не могла ни постареть, ни умереть...

Еще несколько мгновений Конан молча буравил ее лицо своим пронзительным яростным взглядом, а потом резко обернулся и сорвал с саркофага крышку. Тот был пуст. Зато за спиной у него раздался взрыв смеха, от которого в жилах у него застыла кровь, а на голове зашевелились волосы.

- Значит, ты и есть Акиваша? - скрипнул он зубами. Она рассмеялась, тряхнув матово блестящими темными волосами и томно поведя плечами.

- Да, я и есть Акиваша! Я та, что никогда не познает старости и никогда не умрет! Та самая, что, как говорят глупцы, унесена богами на небо в расцвете молодости и красоты, чтобы стать королевой небесных садов! О, нет! Лишь Тьма может дать человеку бессмертие. И я умерла десять тысяч лет назад, чтобы обрести вечность. Поцелуй меня, мой милый!..

Она легко вскочила и подбежала к Конану, поднявшись на цыпочки, чтобы коснуться ладонями его головы. А он, словно завороженный, неподвижно смотрел на ее прекрасный стан, обнаженные плечи и руки, одновременно охваченный необычайным волнением и ледяным страхом.

- Стань моим! Полюби меня! - со стоном прошептала она, откидывая назад голову и полураскрыв губы. - Подари мне свою кровь, чтобы укрепить мою молодость и вернуть мне силы к вечной жизни. Я и тебя сделаю бессмертным! Я научу тебя мудрости всех минувших эпох, открою тебе секреты, что в темных безднах под этими святилищами пережили века. Ты станешь королем моего народа, живущего среди древних гробниц, окутанных вечной ночью. Я властвую уже над сотнями жрецов, чародеев и рабов, с криком прошедшими врата смерти. Но мне нужен настоящий мужчина. Стань моим, варвар!

Она опустила свою темную голову ему на грудь, и у самого основания шеи Конан неожиданно ощутил сильный укус. Отброшенная мощным толчком, Акиваша распростерлась на ложе.

- Чертова вампирша!

Из ранки на шее текла тонкая струйка крови. Разогнувшись, как пружина, она вновь поднялась с ложа и сделала в его сторону выпад, словно пытаясь удержать его. В ее огромных глазах пылали желтые огни. Полуоткрытые губы обнажали острые белые зубы.

- Глупец! - прошипела она. - Ты думаешь, что тебе удастся уйти от меня? Да нет же: ты останешься здесь и здесь же сдохнешь! Я завела тебя глубоко под святилище, и самому тебе никогда не найти дороги обратно. И не миновать тебе тех, кто стережет эти коридоры и тоннели. Если бы не я, "дети Сета" уже давно сожрали бы тебя! Глупец! Я еще напьюсь твоей крови!

- Держись подальше, а то костей не соберешь! - прохрипел Конан, еле сдерживая дрожь и отвращение. - Может, ты и действительно бессмертная, но сталь тебя одолеет.

И с этими словами он стал отступать к дверям, через которые они вошли сюда. Но не успел он сделать и двух шагов, как неожиданно наступила темнота. Пламя единственной свечи угасло, причем, как это случилось, он не понял - Акиваша до нее не дотрагивалась. А из темноты вновь донесся злой смех вампирши, отдающий вечным покоем адских гробниц. Обливаясь холодным потом, киммериец стал шарить по стене рукой в поисках двери и, нащупав какую-то, вырвался прочь, даже не задумавшись, та ли она. У него сейчас была лишь одна мысль: бежать подальше от этой страшной комнаты, что уже много столетий была домом прекрасной и отвратительной, живой и мертвой одновременно и, несомненно, дьявольской твари.

Бегство по черному извилистому тоннелю было настоящим кошмаром. Было слышно, что отовсюду - спереди, сзади и по бокам - кто-то ползет к нему, а временами еще доносилось эхо ужасного смеха, слышанного им в комнате Акиваши. Даже не вытирая струящийся по лицу пот, он наносил удары ножом на любой подозрительный звук, или туда, откуда, как ему казалось, кто-то движется. Изредка клинок попадал во что-то, что на ощупь казалось материей, но это могла быть и обычная паутина. И, наконец, беглеца охватило паническое предчувствие, что он попал в ловушку, откуда ему уже не выбраться и где с ним теперь расправятся клыки и когти невидимых демонов. И, кроме стальных тисков отчаянья, его преследовала еще мысль, обязанная своим происхождением открывшейся ему правде: легенда об Акиваше была очень старой, и, с ходом времени в зловещих рассказах о ней облик ее стал представляться очень идеалистично - как цветок вечной молодости. Для большей части мечтателей, поэтов и менестрелей она была не столько страшной княжной, сколько символом бессмертной красоты и юности, живущей вечно в заоблачной обители богов. Правда была куда страшнее. Источником вечной жизни оказался отвратительный грех. И это порождало жгучую боль разочарования и крушения идеалов юности: словно золото и цветы, так заманчиво зовущие издали, на деле оказались грязным болотом и свалкой. Теперь все его попытки стали казаться ему бессмысленными и бесполезными, и взамен появилось ощущение фальши всех человеческих взглядов на мир.

Теперь сомневаться не приходилось - его неуклонно настигали, и преследователи двигались в темноте гораздо быстрее его самого. За спиной раздавались шорохи, которые явно не могли быть изданы ни человеческими ногами, ни лапами обычных зверей. Осознав безвыходность своего положения, он решил обернуться и встретиться с невидимым им противником лицом к лицу. Но все отзвуки неожиданно стихли, а сам он, вновь повернувшись и продолжив свой путь, вдруг разглядел где-то в глубине длинного коридора, впереди, слабый отсвет.

19. В обители мертвых

Конан стал осторожно продвигаться в направлении источника света, одновременно прислушиваясь, не раздается ли за спиной шум погони. Но ничего не было слышно, хотя, как он чувствовал, тьма была полна жизни.

Источник света не стоял на месте - было видно, что он передвигается, нелепо и гротескно подпрыгивая. А потом, наконец, стала ясна причина этого. Тоннель, которым двигался Конан, в некотором отдалении пересекал более широкий коридор, по которому сейчас шла необычная процессия - четверо высоких худощавых мужчин в черных распахивающихся на ходу накидках с капюшонами. Все они опирались на длинные посохи, а предводитель их держал над головой факел, сиявший удивительно ровным светом. Как вереница привидений, они пересекли поле зрения киммерийца и вновь исчезли, оставив после себя лишь слабеющее по мере ух удаления свечение. Облик их был достаточно удивителен - они не напоминали ни стигийцев, ни вообще кого-либо из других ранее виденных Конаном рас. Можно было даже усомниться - люди ли это: они производили впечатление духов, неслышно крадущихся по страшным извилистым коридорам.

Так как в положении, котором он сейчас оказался, выбирать было не из чего и, кроме того, при наступлении темноты за спиной его вновь возобновились шорохи, Конан стремглав побежал вперед, за таинственными незнакомцами. Он свернул в коридор, по которому они только что прошли, и заметил огонь, освещавший этой процессии дорогу. Следуя за ней на безопасном расстоянии и внимательно следя за действиями незнакомцев, он успел заметить, что их удивительные фигуры неожиданно остановились и сбились в кучу. Он тоже остановился и прижался к стене. А они теперь развернулись и пошли в обратном направлении, словно решив возвращаться по той же дороге. Ничего не оставалось делать, кроме как быстро свернуть в первый попавшийся темный проем какого-то хода и спрятаться там. Осторожно осмотревшись в ставшем уже привычным полумраке, король Аквилонии убедился, что ответвление это идет не прямо, а почти сразу же сворачивает круто в сторону. Поэтому, укрывшись за первым поворотом, где его не могли заметить таинственные преследователи, он стал ждать.

И вдруг у себя за спиной он услышал низкое гудение, напоминавшее шум множества человеческих голосов. Резко обернувшись и пройдя немного по направлению к источнику звука, он убедился, что его предположения оказались верными. Конан моментально отказался от первоначального плана бегства отсюда по следам необычной компании и решил идти на голоса, чтобы разобраться, что там происходит.

Миновав еще несколько поворотов, он, наконец, увидел рассеивающие темноту отблески света и вышел в широкую галерею, в противоположном конце которой в свете факелов были заметны широкие двери. По левой стене галереи куда-то вверх поднималась узкая лестница, на которую, послушавшись какого-то внутреннего голоса, и ступил Конан. Голоса доносились из-за этих самых дверей, и звуки их постепенно ослабевали по мере его восхождения вверх по ступеням. Одолев последние из них, киммериец увидел перед собой низкие двери, толкнув створки которых, он попал в огромный зал, освещенный каким-то необычным сиянием. Он стоял на узком балконе, нависшем над помещением огромных, колоссальных размеров. И неожиданно понял, где находится - ему приходилось слышать об этом месте в леденящих душу рассказах. Это была Обитель Мертвых, которую, кроме молчаливых жрецов Стигии, видели очень немногие. Выдолбленные в черном камне ряды ниш заполняли фрески и расписные саркофаги. Ниши эти тянулись вдоль всех стен, и ряды их терялись где-то далеко во мраке, а самые верхние ярусы их исчезали высоко под потолком. Тысячи резных каменных масок спокойно и безучастно глядели вниз, где, незначительная и малочисленная по сравнению с присутствующей здесь армией мертвых, стояла жалкая кучка живых людей.

Десятеро из них были жрецами, в которых, несмотря на то, что они сняли маски, Конан узнал своих спутников похода к пирамиде. Они окружили высокого человека с орлиными чертами лица, что стоял у черного алтаря, на котором лежала мумия в истлевших бинтах. А сам алтарь, казалось, был залит живым огнем, что, пульсируя и мерцая, отбрасывал на камень рваные отблески. Это ослепительное сияние исходило от лежащего тут же, на алтаре, красного драгоценного камня и придавало лицам стоявших рядом жрецов трупную бледность. И, глядя вниз, Конан неожиданно ощутил на своих плечах груз пройденных им долгих миль пути, всех дней и ночей этого трудного похода, и стал раздумывать, в какой момент лучше напасть на мрачных жрецов, чтобы пробиться с помощью ударов ножа через их строй и завладеть камнем. Пальцы его нетерпеливо сжались в кулаки, но он сдержал себя и пока остался стоять в тени каменной балюстрады. Еще раз внимательно осмотревшись, он заметил, что вниз с балкона ведет еще одна лестница - она тесно прижималась к одной из стен зала и сейчас была скрыта тенью. Кроме того, он убедился, что здесь, в зале, нет больше никого из других служителей культа или верующих - только небольшая группа людей, окружившая алтарь.

В огромном пустом зале голос высокого жреца разносился громко и зловеще:

- ...и вот эта весть пришла к нам, на юг. О ней шептал ветер, о ней кричали с небес птицы, ее передавали друг другу ночные совы, змеи и нетопыри, населяющие древние развалины. Ее узнали оборотни и вампиры, и демоны мрака. Ночь черных бездн проснулась и тряхнула своей тяжелой гривой, а на дне глубочайших пропастей, где царит вечная тьма, загудели бубны, и эхо далеких незнакомых криков испугало людей, идущих в ночи. Ибо Сердце Аримана вновь увидело свет, чтобы, наконец, выполнить свое предначертание.

Не спрашивайте меня, как я, Тутотмес из Кеми, новый Князь Ночи, сумел услышать эту новость раньше Тот-Амона, мнящего себя владыкой всех чернокнижников. Эти секреты не предназначены даже для таких ушей, как ваши. Но Тот-Амон теперь перестал быть единственным Магистром Черного Круга!

Получив эту весть, я немедленно отправился на поиски Сердца, неуклонно движущегося на юг. Оно было, как магнит, что неумолимо притягивал меня. Оно плыло по реке человеческой крови и несло с собой смерть. Кровь дает ему силы, кровь притягивает его к себе. И наибольшей мощью оно обладает в тот момент, когда, вырванное из мертвых рук только что убитого предыдущего обладателя, лежит в окровавленных ладонях убийцы. Всюду, где оно пылает, - льется кровь, рушатся королевства и силы природы несут хаос и разрушение.

И вот теперь я, новый повелитель Сердца, тайно призвал вас, самых верных мне людей, чтобы разделить с вами власть нового черного королевства, королевства завтрашнего дня. Этой ночью рухнут оковы Тот-Амона, давно связывавшие нам руки, и мы возродим древнюю империю.

Но кто я такой, Тутотмес, чтобы знать, какие таинственные силы кроются в алых глубинах Сердца? Эти секреты утеряны три тысячелетия назад. Но мы узнаем их. Их поведают нам они!..

И он широким жестом указал на ряды безмолвных саркофагов.

- Видите? Они спят, глядя на нас мертвыми глазами своих мраморных масок. Короли и королевы, властители и жрецы, чернокнижники и аристократы древней Стигии - из пропасти десятков тысяч лет! Прикосновение Сердца разбудит их от вечного сна...

Долго, очень долго Сердце находилось здесь, в древней Стигии. Здесь был его дом на протяжении многих тысяч лет, прежде чем оно было увезено в Ахерон. И древние знали его таинственные возможности. А теперь они поведают о них нам, когда мы возвратим их к жизни, и станут нам служить!

Мы разбудим и поднимем их, чтобы услышать забытую мудрость, когда-то навеки укрытую в их сморщенных черепах. Из темницы смерти мы вызволим их живыми! И тогда короли и королевы, герои легенд и чернокнижники прошлого станут нашими помощниками и рабами. И кто тогда устоит против нас?!

Смотрите! Этот иссохший, сморщенный прах на алтаре был когда-то Тотмекром, верховным жрецом Сета, и умер три тысячи лет назад. Он был посвящен в Черный Круг и в тайны Сердца. И он сам поведает нам о его силе!

И, взяв большой драгоценный камень, Тутотмес возложил его на сморщенную грудь мумии, после чего поднял ладонь, простер ее над алтарем и начал заклинание. Но не успел его закончить, так и застыв с поднятой рукой и раскрытым ртом, глядя куда-то над головами своих помощников, отчего все тоже обернулись, чтобы взглянуть туда же.

Через темный дверной проем в огромный зал вошли четыре худощавые фигуры в черном. В тени больших капюшонов лица их казались невыразительными желтыми пятнами.

- Кто вы?! - выдавил Тутотмес голосом, похожим на шипение разъяренной кобры. - Вы что, сошли с ума, что врываетесь в запретное святилище Сета?

Голосом, таким же ровным и бесцветным, как звон кхитайских колокольчиков, самый высокий из вошедших ответил:

- Мы ищем Конана из Аквилонии.

- Здесь нет такого! - зарычал Тутотмес, и, как пантера, гневно обнажающая клыки, резким угрожающим жестом скинул плащ с правого плеча.

- Ты лжешь. Он в этом святилище. Мы выследили его от трупа в верхнем портале пирамиды и шли за ним по целому лабиринту коридоров, пока не наткнулись на этот зал. Сейчас мы уйдем, чтобы продолжить поиски. Но сначала отдай нам Сердце Аримана.

- Смерть безумцам! - прорычал Тутотмес и сделал решительный шаг к собеседнику. Остальные жрецы без колебаний сделали то же самое, но четверо незнакомцев остались неподвижными.

- Кто же может смотреть на него без зависти? - продолжал кхитаец. - Нам доводилось слышать о нем и у нас на родине. Оно позволит нам отомстить тем, кто изгнал нас из нашего отечества. Власть и сила дремлют в его пурпурных глубинах. Отдайте его нам, иначе все вы умрете...

Ответом на эти слова был всеобщий крик ярости, и один из жрецов прыгнул, словно дикая кошка, в направлении говорившего, сжав в руке стилет. Но прежде, чем он успел ударить, навстречу ему рванулся посох и коснулся его груди. Не издав ни звука, несчастный рухнул замертво. И секундой позже мумии стали свидетелями кровавой и отвратительной сцены. Сверкали забрызганные алой кровью стилеты, бамбуковые палки разили, как змеи, и тот, кого они касались, с криком падал на каменные плиты и умирал.

При первом же ударе Конан сорвался с места и ринулся по лестнице вниз, краем глаза продолжая следить за этой короткой, но дьявольской схваткой - мечущимися, спотыкающимися людьми, рвущими друг друга в смертельных объятиях и истекающими кровью. Один из кхитайцев уже был буквально разорван на куски, но другие еще были на ногах и продолжали наносить направо и налево смертельные удары. Внезапно к одному из них подскочил Тутотмес и ударил его в грудь раскрытой пустой ладонью, отчего тот пошатнулся и опрокинулся навзничь, хотя перед этим было недостаточно даже стали, чтобы совладать с его нечеловеческой живучестью.

И к тому времени, когда Конан спрыгнул с последних ступеней, схватка уже практически закончилась. Трое кхитайцев были буквально растерзаны на куски, но и из жрецов остался в живых один Тутотмес.

Собравшись с силами, стигиец бросился на своего последнего противника, но тот оказался проворнее - из рук кхитайца метнулась палка, и, словно удлинившись, коснулась живота нападавшего. Жрец пошатнулся, но посох ударил еще раз, и еще... Тутотмес рухнул и замертво распростерся на полу. По лицу его пошли черные пятна, которые, увеличиваясь и разрастаясь, словно черная волна, прошли по всему его телу, придав ему вид статуи из черного дерева, точно такого же цвета, как и его магическая ладонь.

Осмотревшись вокруг, оставшийся в живых кхитаец спокойно направился к алтарю, где на груди мумии все еще пылал огромный драгоценный камень. Но Конан его опередил, встав между ним и Сердцем.

Среди груды трупов, под равнодушным взглядом каменных глаз они стояли друг напротив друга в полном молчании.

- А!.. Король Аквилонии, - наконец спокойно произнес кхитаец. - Долго же мы тебя искали. По большой реке, в горах, в Поинтане и Зингаре, нагорьях Аргоса и вдоль морского побережья... Нелегко было обнаружить в Тарантии твой след, но было ясно, что тебя укрыли жрецы Асуры. Мы потеряли твой след в Зингаре, но потом нашли твой шлем в лесу у самой границы гор, где ты сражался с гулями, и едва не утратили его только что, в этом лабиринте подземных ходов под пирамидой.

При этих словах Конан подумал про себя, что ему явно повезло, что он ушел из комнаты вампирши по другому коридору. В противном случае он неминуемо столкнулся бы с этими желтокожими демонами, способными почуять его еще издали, и ступавшими за ним след в след, как охотничьи псы, и ведомыми черт знает каким дьявольским чутьем.

Кхитаец едва заметно покачал головой, словно читая его мысли.

- Это уже не имеет значения: ты на пороге смерти.

- Но зачем же вы искали меня? - спросил Конан, сжимаясь в кулак и готовясь уклониться от внезапного удара в любую сторону.

- Это была цена клятвы, - ответил его собеседник. - Человеку, который сейчас умрет, можно открыть правду. Мы были вассалами Валерия, нового короля Аквилонии, и долго служили ему. Но теперь мы стали свободны - братья мои мертвы, а я выполнил возложенную на меня миссию. Я вернусь в Аквилонию с двумя сердцами - Сердцем Аримана для себя и сердцем Конана для Валерия. Поцелуй этого посоха, вырезанного из ветви живого Дерева Смерти...

Посох его выстрелил, как атакующая змея, но удар ножа Конана оказался быстрее. Палка упала, разрубленная на две части, еще раз блеснула сталь, и голова противника с треском ударилась о каменные плиты пола.

Убедившись, что ему ничто не угрожает, Конан обернулся, протянул руку за камнем... и отшатнулся назад, будто пораженный громом.

Ибо на алтаре лежали уже не иссохшие и пожелтевшие останки в истлевших бинтах. Живой огонь мерцал на широкой мускулистой груди живого человека, вокруг которого с алтаря свисали обрывки гнилых бандажей. Живого!? Вот в этом Конан как раз и не был до конца уверен, - в темных глубинах блестящих глаз ожившей мумии горели нечеловеческие устрашающие огоньки.

Зажав камень в ладони, воскрешенный медленно поднялся: смуглый, обнаженный, с красивым скульптурным лицом. Он молча протянул к Конану руку, в которой пульсировало Сердце Аримана. Киммериец взял его, но не избавился от ощущения, что принял дар из пальцев трупа. Видимо, нужные заклинания так и не были закончены, ритуал не был доведен до конца... и жизнь этого человека так окончательно и не вернулась в его тело.

- Кто ты? - с трудом произнес Конан. Ответ был произнесен совершенно безразличным тоном, напоминавшим стук капель воды, падающей со сталактитов в подземной пещере.

- Я был Тотмекром. Теперь - мертв...

- Выведи меня из этой проклятой пирамиды! - приказал киммериец, не в силах сдержать дрожь.

Ровным механическим шагом "мертвец" пошел к дверям. Еще раз окинув прощальным взглядом длинные шеренги саркофагов, трупы у алтаря и лицо кхитайца, уставившегося мертвыми глазами в пляшущие тени, Конан последовал за своим новым проводником.

Блеск пылающего Сердца освещал темный тоннель, словно роняющая золотые капли волшебная лампа. И в этом необычном свете один раз на границе тьмы мелькнул силуэт мраморного тела - это княжна Акиваша отступала перед светом. Одновременно с ней в темноте растворились и другие, еще менее похожие на людей темные фигуры.

Воскрешенный молча шел вперед, никуда не сворачивая. Конана, обливавшегося холодным потом, вновь стали одолевать беспокойство и подозрения. Можно ли было быть полностью уверенным, что это странное привидение прошлого приведет его к выходу? И в то же время он понимал, что в одиночку он никогда не разгадает ошеломляющую путаницу коридоров и тоннелей, и продолжал двигаться за стигийцем в круге сияния Сердца. Тьма расступалась впереди и вновь смыкалась за его спиной.

И вдруг, совершенно неожиданно, длинный коридор кончился, показались наружные двери, и в воздухе повеял пустынный ветер. Над головой ярко светились низкие звезды, и далеко в пески убегала черная тень зловещей пирамиды. Тотмекр молчаливым жестом указал вперед, а потом развернулся и вновь исчез во мраке. Конан задумчиво посмотрел ему вслед: тот ступал так уверенно, что создавалось впечатление, словно он знал, что идет навстречу неотвратимой судьбе или возвращается к вечному сну.

Очнувшись от оцепенения, король Аквилонии пробормотал проклятие, выскочил из портала и изо всех сил побежал прочь, словно преследуемый сворой демонов. Не оборачиваясь и не обращая внимание на вырисовывающиеся вдали черные башни Кеми, он свернул к побережью и, задыхаясь, рванулся туда, гонимый каким-то чувством, похожим на панику. И это неимоверное усилие вырвало его разум из пасти тьмы, чистый горячий ветер пустыни выдул из его души кошмарные картины, а страх сменился безумным триумфом и радостью. Пустыня уступила место зарослям платанов, и через некоторое время впереди показалась черная поверхность воды, бухта и неподвижно стоявший на якоре "Смелый".

Пройдя по пояс в чавкающей грязной жиже берега, он добрался до чистой воды, убедился, что поблизости нет ни крокодилов, ни акул, нырнул и поплыл к судну. Возбужденный, со стекающей с него ручьями водой, он взобрался по якорной цепи на палубу, где его и заметил караульный.

- Просыпайтесь, мерзавцы! - радостно прорычал он, отбрасывая в сторону направленное ему прямо в грудь ошеломленным часовым копье. - Поднять якорь! Конец стоянке! Выдать пленнику полный шлем золота и отправить его на берег! Скоро рассветет, а нам еще до восхода солнца нужно вовсю гнать к ближайшему порту Зингара!

И он потряс над головой огромным драгоценным камнем, горевшим, словно горсть живого огня.

20. ...И восстанет из праха Ахерон...

Зима кончилась. На деревьях появились первые листья, а молодая трава уже весело пробивалась под ласковым дыханием теплых южных ветров. Но большинство полей Аквилонии лежали в запустении, и не одно пятно черного пепла указывало место, где некогда поднимались просторные дворянские усадьбы или цветущие города. Волки открыто бродили вдоль поросших травой дорог, а по лесам рыскали банды исхудавших, бездомных людей. Лишь в Тарантии можно было еще увидеть богатство и достаток.

Власть Валерия походила на власть безумца. И в последнее время против него стали поднимать голоса даже многие из тех баронов, что первоначально были рады его приходу. Его сборщики податей одинаково обирали и богатых и бедных, и весь этот доход стекался из разграбляемой страны в Тарантию, переставшую уже напоминать столицу, превратившись, скорее, в гарнизон грабителей, в сердце покоренной страны. Купцам, правда, жилось неплохо, но никто из них не мог быть уверен, что не сегодня-завтра его не схватят по ложному обвинению или доносу и не сгноят в темнице или в яме, а то и просто отрубят голову на плахе, и имущество его будет конфисковано.

Валерий даже не пытался расположить к себе подданных. Он опирался на военную силу Немедии и на отряды наемников. Ему было совершенно ясно, что он - марионетка в руках Амальрика и служит интересам барона, а поэтому нечего даже и мечтать об объединении Аквилонии под властной рукой и освобождении из-под ярма захватчиков: во-первых - приграничные провинции будут сражаться против него до последней капли крови, а во-вторых - сами немедийцы беспощадно сбросят его с трона, поняв, что он стремится к объединению королевства. Он попал в ловушку чужих властных амбиций и, терзаемый мрачными размышлениями, бросился в пропасть развратных и пьяных утех, как человек, живущий лишь сегодняшним днем и не помышляющий о дне завтрашнем.

Но тем не менее в его с первого взгляда безумном поведении был тайный смысл, настолько глубоко спрятанный, что его не понял даже Амальрик. Возможно, долгие годы, проведенные в изгнании, отучили его от сострадания и дружеских чувств, а быть может, и обретенная власть превратила его старые обиды в своего рода помешательство. В любом случае: его преследовало лишь одно желание - разорить всех своих старых союзников.

Ибо он прекрасно понимал, что его власть моментально кончится, как только Амальрик решит, что Валерий уже сыграл отведенную ему роль. Знал он и то, что, пока он разоряет свою отчизну, немедиец его терпит, поскольку раздавить независимость Аквилонии входило в его собственные планы. Барону было нужно утопить страну в рабской зависимости и в конце концов полностью подчинить себе, а тогда, если повезет, завладеть всеми ее богатствами и ресурсами и с помощью ее народа вырвать из рук Тараска корону Немедии. Императорский трон был давней мечтой Амальрика, и Валерий прекрасно отдавал себе в этом отчет. А вот Тараск, похоже, еще не осознал этого, но Валерий ориентировался на то, что король Немедии проводит против Аквилонии беспощадную политику, явно испытывая к ней ту ненависть, которую порождают застарелые войны. Не оставалось сомнений, что он преследовал цель полностью уничтожить своего западного соседа.

А Валерий хотел объединить страну в единое целое и сбросить с нее власть Амальрика. Он ненавидел барона Тора, впрочем, как и своих соотечественников, и тешил себя мыслью, что дождется дня, когда Аквилония ляжет в руинах, а Тараск и Амальрик сожрут друг друга в безнадежной гражданской войне, что точно так же уничтожит и Немедию.

Было понятно, что победа над главными очагами сопротивления - Поинтаном, Гандерландом и Боссонией означает конец правления Валерия. Если исполнятся замыслы Амальрика, он, Валерий, станет не нужен. И поэтому, все время откладывая решительные удары по этим областям, он ограничивался беспорядочными грабежами и наездами, а на понукания, на которые не скупился Амальрик, уклончиво отвечал всевозможными призывами к осторожности и различными подозрениями.

Жизнь его стала сплошной вереницей пиров и диких разнузданных оргий. Он наполнил свой дворец самыми красивыми девушками королевства, привезенными сюда по своей воле или даже против нее. Он хулил богов и в пьяном беспамятстве валялся на полу пиршественного зала, прямо в короне и заляпанных вином пурпурных королевских мантиях. В приступах кровавого бреда он заполнял виселицы на городских площадях сотнями тел, заставлял неустанно работать топоры палачей и рассылал во все стороны отряды немедийских всадников в опустошительные набеги. Доведенный до разрухи край был отдан на откуп нескольким гарнизонам, жизнь которых текла сыто и кроваво. Валерий грабил, насиловал и сжигал дотла свою землю так яростно, что, наконец, не выдержал и стал протестовать сам Амальрик, который, так и не понимая истинных замыслов своего союзника, все же стал опасаться, что Аквилония при таком положении дел может погибнуть и стать бесполезной для выполнения его собственных планов.

Как в Аквилонии, так и в Немедии народ обсуждал безумства Валерия. Но у немедийцев была еще одна тема для разговоров: Ксалтотун, человек в маске. Он редко появлялся на улицах Бельверуса. Рассказывали, что он подолгу беседует где-то высоко в горах с представителями древних народов - таинственными молчаливыми людьми в необычных одеждах, что хвалятся своим происхождением от жителей какого-то древнего и могучего королевства. Шептались о бубнах, гремящих на далеких горных склонах, о светящихся в темноте огнях, о приносимых ветром необычных песнях, о заклинаниях и ритуалах, забытых уже много столетий назад и передававшихся от поколения к поколению только как утратившие смысл формулы и бормотанья над кострами высокогорных селений, где жили люди, чуждые жителям долин.

Никто не знал тем этих бесед, за исключением, быть может, Ораста, который теперь с гораздо менее хладнокровным выражением лица довольно часто следовал за чернокнижником.

Но в самый разгар весны в погибающем королевстве неожиданно распространился слух, пробудивший весь край к активнейшей жизни. Словно теплый ветер прилетел с юге и разбудил людей, погруженных в зимний сон. Никто точно не мог сказать, откуда этот слух взялся. Одни рассказывали об удивительной седой старухе, что с распущенными волосами и ступающим у ее ног, словно огромный пес, большим серым волком спускались с гор. Другие шептали о жрецах Асуры, что, как неуловимые привидения, приходили из Гандерланда, Поинтана и лесных сел Боссонии.

Как только слух этот пронесся по разграбленной стране, все пограничье, словно пожар, охватило восстание. Немедийские отряды и гарнизоны были разбиты и отброшены, западные области подняли бунт, принявший теперь уже совершенно другой характер, в отличие от предыдущих случаев: безумная ярость уступила место явно целенаправленным действиям, наносили удары по наиболее уязвимым местам обороны оккупантов. Поднялся не только простой люд - даже бароны укрепляли свои замки и провозглашали себя независимыми губернаторами провинций. Разведчики доносили о замеченных передвижениях войск на границах с Боссонией - это шли крепкие, отважные воины в стальных чепцах и блестящих полупанцирях, сжимая в руках огромные луки. Из разрухи, руин и упадка начинал гордо подниматься край, полный жизни, яростный и грозный. Амальрик поспешно сообщил об этом Тараску, немедленно прибывшему в Аквилонию во главе своей армии.

В одной из комнат королевского дворца Тарантии сидели трое - Амальрик, Тараск и Валерий. Темой их разговора было это неожиданное восстание. Они решили не приглашать на свое совещание Ксалтотуна и оставить его в горах Немедии за его таинственными занятиями. С того самого кровавого дня в долине Валки они больше не были настроены иметь дело с магией, он же, оставив их наедине с собственными проблемами, с тех пор тоже редко выражал желание с ними встречаться.

Не пригласили они также и Ораста, который, однако, совершенно неожиданно пожаловал сам - бледный, как гонимая штормом морская пена, с бескровными губами. И вот теперь он стоял перед ними, а они задумчиво и с удивлением рассматривали его трясущиеся от страха руки и дрожащее лицо - раньше за ним подобного не замечалось.

- Ты же устал, Ораст, - произнес, прервав долгое молчание, Амальрик. - Лучше приляг, отдохни. Я прикажу принести тебе вина. Путь твой был долог...

Нетерпеливым движением руки Ораст отклонил предложенное.

- Три коня пали подо мной в пути от Бельверуса. И я не стану пить и отдыхать, пока не расскажу, с чем приехал.

Словно сжигаемый каким-то внутренним огнем, что не позволял ему стоять на месте, он стал нервно мерить комнату шагами, изредка задерживаясь перед собеседниками.

- Когда мы воспользовались Сердцем Аримана, - резко начал он, - мы не догадывались, как опасно тревожить черный прах прошлого. В этом моя вина и мой грех. Мы думали только о своих амбициях, совершенно позабыв, что воскрешенный нами человек тоже может их иметь. И, сами того не осознавая, мы выпустили на свет демона, дьявола в человеческом обличье. Конечно, мы и так глубоко погрязли в злодеяниях, но и там существуют свои границы, которые ни я, ни любой другой человек моего народа переступить не сможет. Предки мои были обыкновенными людьми, безо всяких дьявольских замашек, и только я ступил на путь, ведущий в пропасть греха, но я никогда не преступал границ, которые сам себе поставил. А за плечами Ксалтотуна - тысячелетия черной магии и некромантии, все то, что он впитал в себя от своих предшественников, целая древняя традиция. Мы не в состоянии понять его не только оттого, что он - чернокнижник, но еще и потому, что он сам - наследник и правитель рода чернокнижников.

То, что я увидел, сопровождая его, потрясло меня. Я видел, как высоко в горах он разговаривал с душами давно сгинувших, ужасных и страшных демонов забытого Ахерона. Видел, как ему оказывают почести остатки проклятых богом и людьми потомков гнусной империи, как они величают его своим верховным жрецом. И тогда я понял, к чему он клонит, и теперь скажу об этом вам: он задумал ни больше, ни меньше, как возрождение древней и ужасной империи Ахерон!

- О чем ты говоришь? - спросил удивленный Амальрик. - Ахерон уже давно превратился в пыль веков. И нет уже стольких ахеронцев, чтобы вновь создать империю. Или Ксалтотун хочет вернуть жизнь останкам, которым уже три тысячи лет?

- Вы очень мало знаете о его силе, - с содроганием ответил Ораст. - Я видел, как после его заклятий даже горы начинают приобретать вид нездешний и древний. И поэтому я уверен, что ему под силу изменить контуры долин и придать им те очертания, которые они имели в те далекие эпохи... и после всего этого я чувствую, что становятся реальностью мерцающие далеким светом в вечернем воздухе пурпурные башни древнего Пифона.

И вот во время последнего шабаша, в котором я участвовал вместе с ним, пришло ко мне, когда били бубны, а его отвратительные поклонники завывали, катаясь в экстазе и посыпая себе головы пеплом, последнее понимание всей этой магии и его замыслов. Я говорю вам: своими чарами, своими чудовищными заклятиями, подкрепленными таким количеством человеческой крови, которое никто из нас еще никогда не видел, он воскресит Ахерон. Он поработит весь мир и невиданными потоками крови смоет настоящее, чтобы возвратить прошлое.

- Ты сошел с ума! - закричал Тараск.

- Сошел с ума? - Ораст обернулся к нему. - А кто, увидев то, что довелось увидеть мне, смог бы остаться в здравом рассудке? Но я сказал правду. Он хочет возродить Ахерон - с его башнями, чернокнижниками, королями и всеми мерзостями, точно такой же, каким он был в то время. Остатки народов древнего Ахерона послужат при этом скелетом, каркасом, а тела людей сегодняшнего дня станут глиной и камнями для построения этого здания. Я не могу сказать вам, когда и как это произойдет, - в голове моей все начинает вертеться, как только я начинаю задумываться об этом. Но я видел! Ахерон вновь станет Ахероном, и горы, долины, леса и реки станут такими же, что и много тысячелетий назад. А почему нет? Ведь если даже я, со своим скромным запасом чернокнижных сил и знаний сумел воскресить человека, умершего три тысячи лет назад, то почему бы величайшему чернокнижнику всего света не удалось сделать то же самое с королевством, погибшем в то же время? По его зову Ахерон восстанет из праха!

- Но как же мы сможем помешать его планам? - поинтересовался обеспокоенный Тараск.

- Есть лишь один способ, - твердо ответил Ораст. - Мы должны выкрасть у него Сердце Аримана.

- Но я... - начал было Тараск, и тут же прикрыл рот. Никто даже не обратил на это внимания, и Ораст продолжил:

- Это та сила, которую можно обратить против него. Если оно будет в моих руках, я смогу ставить ему условия. Но как нам его найти? Он, несомненно, спрятал его в каком-то надежном месте, откуда его не смогут достать даже разбойники Заморы. Мне не известно, где это место. Ах, если бы он вновь уснул сном черного лотоса... Но я уверен - он спрятал его еще тогда, после сраженья на Валке, и...

Закончить он не успел. Двери, надежно запертые на засов, неожиданно беззвучно раскрылись, и в комнату спокойно вошел Ксалтотун. Он неторопливо поглаживал свою бороду ладонью, но можно было заметить, что в глазах его пылают дьявольские огоньки.

- Ты слишком многое увидел, - произнес он бесцветным голосом, в упор глядя на Ораста.

И прежде, чем кто-нибудь успел сдвинуться с места, он бросил под ноги окаменевшего от ужаса жреца горсть пыли. Коснувшись каменных плит пола, пыль загорелась дымным пламенем, и вверх потянулась тонкая струйка дыма, охватывая тело Ораста плотной спиралью. Достигнув плеч, она резко обвилась вокруг шеи несчастного и с быстротой атакующей змеи затянулась в удавку. Испуганный крик Ораста тут же перешел в предсмертный хрип. Руки умирающего рванулись к горлу, глаза выкатились из орбит, а язык вывалился изо рта. Дым душил его, словно стальная струна, еще какое-то мгновение, а потом побледнел и рассеялся. Мертвый Ораст со стуком рухнул на пол.

Ксалтотун хлопнул в ладоши, и в комнату вошли двое, которых часто видели в обществе чернокнижника. Это были низкорослые, поразительно темнокожие люди с красноватыми раскосыми глазами и острыми белыми зубами.

Они безмолвно подняли тело и вынесли его прочь.

Словно успокаивая присутствующих и призывая их не обращать на произошедшее внимание, Ксалтотун махнул ладонью и присел напротив побледневших королей за столик из слоновой кости.

- Так по какому же поводу вы здесь собрались? - спросил он.

- Западные области Аквилонии подняли восстание... - все начали постепенно оправляться от шока, произведенного на них внезапной и страшной смертью Ораста. - Какие-то мерзавцы распространили слух, что король Конан жив и теперь возвращается во главе армии Поинтана, чтобы отвоевать королевскую корону. Но вот в чем дело: даже если бы он и появился живым сразу же после битвы на Валке, центральные области Аквилонии не поднялись бы, опасаясь твоей силы. Но жестокость Валерия довела их до того, что они теперь готовы пойти за всяким, кто поведет их против нас, предпочитая быструю смерть пыткам, мучениям и нужде.

И слух этот, что Конан не погиб, распространялся по стране с таким упорством, что народ, наконец, поверил в него. Паллантид вернулся из Офира, где он был в изгнании, и клянется, что король в тот день лежал больной в шатре, а латы его были на другом рыцаре. Кроме того, говорят, что королевский оруженосец, наконец пришедший в себя после удара по голове дубиной во время валкийской битвы, полностью подтверждает все это - так это или нет.

Известно, что по стране ходит какая-то страшная старуха с прирученным ею волком и рассказывает, что Конан все еще жив и скоро вернется, чтобы возвратить себе корону. А в последнее время проклятые жрецы Асуры стали тоже подхватывать ту же песенку. Они утверждают, что им по тайным каналам сообщили весть о скором возвращении Конана. Но ни ведьмы, ни жрецов пока схватить не удалось. Я уверен, что это проделки Троцеро. Наши лазутчики доносят, что Поинтан собирает силы для вторжения в Аквилонию. Я подозреваю, что Троцеро пригрел какого-то самозванца, выдавая его за Конана.

Амальрик замолчал и перевел дух. А Тараск хмуро усмехнулся и украдкой пощупал под кафтаном шрам, вспомнил кружившихся над беглецом воронов и привезенное с пограничных гор тело его оруженосца Аридеса, разорванное на куски, как рассказывали, огромным волком. Припомнил и украденный у спящего наркотическим сном чернокнижника драгоценный камень, спрятанный в золотой шкатулке. Но не произнес ни слова.

Валерий же в этот миг подумал об ужаснувших его словах умирающего от чудовищных ран вассала и четверых кхитайцах, исчезнувших в лабиринте южных земель, чтобы уже никогда не вернуться обратно. Но и он решил держать язык за зубами, ибо ненависть и подозрительность его по отношению к своим союзникам грызли его, словно червь, и единственной его мечтой сейчас было увидеть тот день, когда немедийцы сдохнут от междоусобиц. Но Амальрик крикнул:

- То, что Конан жив, - вранье!..

Вместо ответа Ксалтотун молча бросил на стол перед собой свиток пергамента. Амальрик схватил его, развернул, и из горла его вырвался неопределенный крик. А потом он прочел вслух:

"Ксалтотуну, верховному шаману и шарлатану Немедии. Ахеронская собака, я возвращаюсь в свое королевство. А из твоей паршивой шкуры намерен сделать бубен. Конан."

- Фальшивка! - крикнул Амальрик. Ксалтотун покачал головой.

- Письмо настоящее. Я сравнил почерк с подписями на королевских документах, обнаруженных в канцелярии. Подпись не поддельная.

- Но если он жив, - выдавил Амальрик, - это восстание примет будет отличаться от предыдущих, ведь совершенно точно известно, что лишь Конан способен объединить силы Аквилонии. Но, - осторожно продолжил он, - это послание совершенно не характерно для Конана. Невозможно представить, чтобы Конан предупреждал противника. Я считал, что основным приемом варваров всегда была внезапность...

- Но мы и так уже были предупреждены, - возразил на это Ксалтотун. - Наши шпионы донесли о военных приготовлениях в Поинтане. Ему все равно не удалось бы переправиться через горы незамеченным, вот он и послал мне вызов.

- А почему тебе? - поинтересовался Валерий. - Почему не мне или Тараску?

Ксалтотун окинул собеседника своим загадочным взглядом.

- Потому что он более мудр, чем все вы, - ответил он, немного помолчав. - И понял то, до чего вы еще не дошли: настоящим правителем народов запада является не марионетка Тараск, не Валерий, и даже не барон Тор. Властелин этот - я, Ксалтотун.

Наступила тишина. Все смотрели на чернокнижника, словно в трансе, одеревенев от услышанной из его уст правды.

- У меня нет иного пути, кроме возрождения империи, - тем временем продолжал чернокнижник. - Но сначала я должен покончить с Конаном. Не знаю, как ему удалось бежать из Бельверуса, ибо мне неведомо то, что произошло во время моего сна, навеянного черным лотосом. Но мне известно то, что он сейчас находится на юге и собирает армию. И это стало возможно только благодаря лютой жестокости Валерия в обращении со своим народом. Но пускай они бунтуют - они все у меня в руках. Дождемся, пока он выступит против нас, и навеки покончим с ним.

А уже тогда мы раздавим Поинтан, Гандерланд и этих глупых боссонцев. Потом - Офир, Зингар, Аргос и Котт - все эти народы мы объединим в одну огромную империю. Вы там будете править, как мои наместники, в отличие от всех других королей, в гораздо меньшей степени подходящих на эти роли. Я теперь непобедим, ибо Сердце Аримана надежно спрятано и ни один человек не сможет обратить его против меня.

Тараск старательно избегал встретиться глазами с чародеем, боясь, что тот прочитает его мысли. Было ясно, что у Ксалтотуна не было никаких сомнений в том, что камень все еще находится в золотой шкатулке и с тех пор он туда даже не заглядывал. Только так можно было объяснить последние слова чернокнижника - он не имел понятия, что Сердце у него вновь украдено. И похоже, что оно теперь находилось за пределами его досягаемости, а также вполне вероятно, что даже всей магии этого надменного ахеронца будет недостаточно, чтобы вернуть ему украденную вещь, коли даже его необыкновенные способности не подсказали ему, что тайник пуст. Кстати, вопреки предположениям Ораста, Ксалтотун и не вспоминал о возрождении былого королевства Ахерон, а говорил только об основании нового. И последнее: Тараск неожиданно понял, что чернокнижник не до конца уверен в своих силах - также, как и они когда-то попросили у него помощи при выполнении своих планов, так и он теперь пришел просить помощи у них, хотя открыто он об этом не говорил. Магия, как бы сильна она ни была, явно нуждалась в поддержке ударов мечей, боевых топоров и копий. Король уловил брошенный на него украдкой взгляд Амальрика - пускай Ксалтотун тешится себе мечтами об империи, помог бы им только одолеть грозного врага, а уж потом-то будет достаточно времени, чтобы найти способ, как бороться против этого чародея. Вполне вероятно, что им и удастся задушить те силы, которые они так неосторожно призвали на свет...

21. Цена расплаты

Война стала фактом, когда десятитысячная армия Поинтана, поблескивающая сталью, под развевающимися знаменами перешла горы и вылилась в долины Аквилонии. А во главе ее, как доносили лазутчики, ехал человек огромного роста, одетый в черные доспехи и накидку с вышитым на ней золотым львом Аквилонии. Король был жив! Конан был жив! И никто уже в этом не сомневался - ни враги, ни друзья.

В одно и то же время с известием о вторжении из Поинтана курьеры принесли сообщение о выступлении на юг армии баронов северо-запада и Боссонии, а также войск из Гандерланда. Тараск во главе тридцати одной тысячи воинов двинулся на юг, вдоль реки Ширки, которую гандерцы обязательно должны были бы форсировать, чтобы напасть на находящиеся под защитой немедийских гарнизонов замки, и встал у города Гальпаран. Ширки была своенравной и бурной рекой, широкой дугой изгибающейся на юго-запад по скалистым каньонам с порогами, и была годной для переправы целой армии всего в нескольких местах, особенно во время весеннего половодья. Весь край к востоку от Ширки находился в руках немедийцев, и казалось вполне логичным, что гандерская армия нанесет удар по Гальпарану или лежащему чуть южнее Танасулу. Со дня на день Тараск ожидал прибытия гонцов из Немедии, но его ждало разочарование - ему сообщили, что король Офира осуществляет на южной границе военные провокации и нет никакой возможности перебросить в Аквилонию дополнительные силы - это может обречь страну на вторжение с южного направления.

Амальрик с Валерием вышли из Тарантии с двадцатью пятью тысячами воинов, оставив ее под защитой сочтенного ими достаточным для подавления возможного восстания гарнизона. Целью их было как можно скорее встретиться с Конаном и разбить его, пока он не взбудоражил все королевство.

А тот, перевалив вместе с армией Поинтана через горы, не торопился ввязываться в сражения, не нападал на города и не сжигал вражеских крепостей. Он появлялся и вновь исчезал. И, как стало известно, для большей безопасности свернул к западу, чтобы, двигаясь по диким, малонаселенным горным массивам, добраться до боссонского пограничья, по дороге пополняя свои ряды добровольцами. Амальрик и Валерий же, во главе своей состоящей из немедийцев, наемников и предателей Аквилонии армии, метались по всей стране в полном ошеломлении, разыскивая так и не встретившегося им противника.

Барон убедился, что перестал получать о Конане другие сведения, кроме как предельно туманные и расплывчатые. Обычным делом уже стало то, что передовые разъезды уходили на разведку и больше не возвращались, обычной стала и картина повешенных на деревьях немедийских лазутчиков. Простонародье восстало и сражалось, как только было способно: жестоко, смертельно и тайно. И теперь Амальрик уверенно знал лишь то, что значительные силы гандерцев находятся где-то к югу от него на другом берегу Ширки, а Конан со своей армией движется по юго-западу.

Он опасался, что, если они с Валерием углубятся в эти дикие западные области, Конан обойдет их и спокойно ударит по центральной части Аквилонии. И именно поэтому немедийской армии было приказано отойти от Ширки и встать лагерем в долине, на расстоянии примерно одного дневного перехода от Танасула. Теперь оставалось лишь ждать. Тараск находился у Гальпарана, подозревая, что все маневры Конана сводятся к тому, чтобы выманить его в глубину края и открыть армии Гандерланда путь к сердцу королевства.

И вот, во время тревожного ожидания, в обоз Амальрика на своей повозке, запряженной необыкновенными, не знающими усталости конями, прибыл Ксалтотун. Не теряя времени, он сразу направился в шатер, где барон с Валерием обсуждали планы боевых действий, склонившись над разложенной на походном столе картой.

Пренебрежительным жестом чародей смял эту карту и сбросил ее на землю.

- Того, чего не смогли разузнать ваши жалкие шпионы, - произнес он холодно, - сообщили мне мои разведчики, хотя и их вести тоже сомнительны и не проверены, словно против меня действуют какие-то тайные силы.

Конан идет вдоль Ширки во главе десяти тысяч поинтанцев, трех тысяч боссонцев и баронов юго-западных окраин со своими дружинами общей численностью пять тысяч человек. Тридцатитысячная армия гандерцев и северных боссонцев движется на соединение с ним. Они идут тайными тропами, ведомые проклятыми жрецами Асуры, которые, как я уверен, тоже на их стороне. Мерзавцев этих после окончания войны нужно всех скормить змеям!

Обе армии собираются соединиться у Танасула, но подозреваю, что гандерцы могут переправиться и в другом месте. И тогда первым здесь покажется Конан, чтобы обеспечить им переправу.

- А почему же он до сих пор не переправился на тот берег сам?

- Потому что время играет на него, а наше положение с каждым часом становится все хуже. Горы на той стороне реки полны верных ему людей - беглецов, изгнанников и остатков разбитой под Валкой армии. По одному и целыми отрядами к нему присоединяются люди со всего королевства. Наши передовые разъезды попадают в ловушки, восставшие селяне убивают их. В центральных областях страны нарастает беспокойство, которое того и гляди перейдет в открытый бунт. Численность гарнизонов, оставленных там, недостаточна, а мы даже не можем надеяться на подкрепление из Немедии. А в волнениях на границе с Офиром явно заметна рука Паллантида, у которого там много родственников.

Таким образом, если мы достаточно быстро не встретимся с Конаном и не уничтожим его, за спиной у нас тоже разгорится восстание. Кроме того, если мы сейчас станем отступать к Тарантии, чтобы хотя бы удержать в руках то, что нами было ранее завоевано, это будет бегство по охваченному бунтом краю с наступающей нам на пятки армией неприятеля, а потом еще и сражение за город с врагами не только снаружи его стен, но и внутри их. Нет, ждать мы больше не можем. Мы должны быстрее покончить с Конаном, иначе войско его станет по численности больше нашего, а центральные области королевства сбросят нашу власть. Вы еще увидите, как быстро утихомирятся все эти подонки, когда его голова повиснет над воротами Тарантии!

- Но почему же ты сам не обрушишь на его армию свои заклятия, чтобы уничтожить их? - не сдержавшись, произнес Валерий.

Ксалтотун уперся в него взглядом, словно пытаясь проникнуть в глубины его души.

- Успокойся! - ответил он резко. - В конце концов мои чары раздавят Конана, как змею. Но даже заклятия нуждаются в помощи ударов мечей и копий.

- Кстати, его будет очень трудно одолеть, если он сам переправится на тот берег и займет выгодную позицию в горах, - заметил Амальрик. - Но если мы настигнем его на этой стороне, более выгодным будет наше положение. Как далеко он от Танасула?

- Он движется в таком темпе, что доберется до него к завтрашнему вечеру. Он дал своим людям отдохнуть и теперь может идти достаточно быстро. Как мне кажется, он намерен добраться туда примерно на день раньше гандерцев.

- Хватит ждать! - Амальрик рубанул рукой воздух. - Я успею к Танасулу раньше его. Пошлю к Тараску гонца с приказом, чтобы ждал меня. И, как только прибуду, отброшу его от переправы и разобью, а потом мы вместе с Тараском переправимся через Ширки и расправимся с армией Гандерланда!

Ксалтотун отрицательно покрутил головой.

- Достаточно хороший план, но совершенно не подходит к Конану. Двадцать четыре тысячи твоих солдат может быть мало, чтобы успеть одолеть его восемнадцать тысяч до подхода гандерцев. Ведь они будут драться с яростью обреченных. И что с тобой будет, если в самый разгар битвы подоспеют гандерцы? Попав между двух огней, ты погибнешь, и Тараск не успеет прийти тебе на помощь. Он доберется до Танасула слишком поздно.

- Но что же тогда делать?

- Выступишь против Конана со всей своей армией, - ответил ахеронец. - Пошли Тараску гонца с приказом, чтобы спешно шел сюда. Мы будем его ждать. А уже потом вместе с ним двинемся на Танасул.

- А пока мы будем ждать, - запротестовал Амальрик, - Конан возьмет и переправится через реку и соединится с гандерцами!

- Он не переправится через реку, - твердо заверил его Ксалтотун. Амальрик поднял голову и взглянул ему в лицо.

- Что ты хочешь этим сказать?

- В горах, далеко на севере, у истоков Ширки, сегодня начнутся ливневые дожди. Поднявшаяся вода сделает невозможной переправу у Танасула, даже если Конан этого захочет. И почему бы нам тогда не рвать когти, а пойти туда с той скоростью, с какой сможем, напасть на него, разбить и, когда вода спадет, переправиться на тот берег и покончить с проклятыми его приспешниками? Так мы сможем разбить противника по частям, и части эти будут уступать нам по численности.

Валерий рассмеялся, как всегда радуясь возможности увидеть чью-либо смерть, а потом нервно провел ладонью по своим золотым регалиям, висящим на груди. Амальрик же смотрел на ахеронца со смешанным чувством страха и удивления.

- Да... там мы действительно разобьем его... - согласился он. - Но ты уверен... что дожди... пойдут?

- Уясни себе, - ответил Ксалтотун, поднимаясь, - что тебе не следует пытаться понять меня. Шли гонца к Тараску. И пускай никто не подходит к моему шатру.

Последние слова явно были лишними. Даже за большие деньги в армии вряд ли нашелся человек, что подошел бы к таинственной палатке со всегда задернутым пологом. В нее не входил никто, кроме самого Ксалтотуна, но, тем не менее, иногда изнутри доносились голоса. Стены этого павильона колыхались даже в безветренную погоду, и оттуда часто слышалась необычная музыка. Бывало, посреди ночи сквозь полотно начинали просвечивать алые отблески пламени и становились видны пляшущие по стенам бесформенные тени.

Отправившись спать, Амальрик услышал доносившееся из этого странного шатра ритмичное гудение бубна. Немедиец мог бы поклясться, что временами этому бубну вторил низкий хриплый голос. Его передернуло - голос этот не принадлежал Ксалтотуну. Бубен ворчал и грохотал, словно далекий гром, и утром, перед рассветом, выйдя из своего шатра, Амальрик заметил на далеком северном горизонте красные сполохи молний. Остальная часть неба была ясной и усыпанной звездами, но эти молнии сверкали неустанно, словно отблеск пламени на острие ножа.

На следующий вечер прибыл Тараск со своей армией. Солдаты его были измучены долгим маршем, причем пехота пришла через несколько часов после конницы. Остановившись неподалеку, они расположились на ночлег, чтобы с первыми лучами солнца вновь выступить на запад.

Вперед были посланы группы разведчиков, и Амальрик нетерпеливо ожидал их возвращения с известием о том, что половодье застало поинтанцев врасплох и они теперь находятся в ловушке. Но, когда они вернулись, удивлению его не было предела: Конан переправился через реку!

- Что?! - орал Амальрик. - Он переправился через половодье?

- Не было никакого половодья... - ответили испуганные разведчики. - Вчера поздно ночью он добрался до Танасула и перешел реку...

- Не было половодья!? - теперь кричать настала очередь Ксалтотуна, впервые на памяти Амальрика сбитого с толку. - Это невозможно! Ведь у истоков Ширки уже два дня идут сильные дожди!

- Может быть, Ваше Сиятельство, - ответил один из разведчиков. - Вода была мутной, и жители Танасула утверждают, что вчера уровень реки поднимался примерно на фут, но этого было недостаточно, чтобы помешать переправе.

Ксалтотун подвел! Эта мысль стала лихорадочно биться в мозгу Амальрика. Его страх перед удивительным пришельцем из прошлого постоянно нарастал с той самой ночи в Бельверусе, когда он увидел, как порыжевшая сморщенная мумия увеличивается в размерах, чтобы превратиться в живого человека. А потом смерть Ораста превратила этот страх в панический ужас. Он уже уверился было, что этот человек, а может быть, и дьявол, - непобедим. Однако сейчас налицо было его явное поражение.

"Значит, даже величайшие некроманты порой совершают ошибки!" - подумал барон. Но он не осмелился сказать что-либо против ахеронцу - по крайней мере, пока. Ораст был мертв и жарился в каком-то одному черту ведомом пекле, и Амальрик прекрасно понимал, что меч его значит довольно мало, там где не помогла черная магия жреца-отступника. Еще неизвестно, что в дальнейшем может взбрести в голову Ксалтотуну, а в настоящее время реальной опасностью оставался Конан со своей армией. И поэтому помощь чернокнижника сейчас могла оказаться совсем не лишней.

Вскоре они достигли Танасула, расположенного в месте, где естественный скальный мост делал возможной переправу даже через реку при большой воде. Передовые разъезды сообщили, что Конан встал лагерем в видневшихся в нескольких милях за рекой горах Рокимантана, и перед самым заходом солнца соединился с гандерцами.

Наступила ночь. Взгляд Амальрика был прикован к лицу Ксалтотуна, непреклонного и какого-то нечеловечески величественного в мерцающем свете свечей.

- Ну и что теперь? Твоя магия подвела... Теперь Конан занимает более выгодную позицию, чем мы, и армия его почти не уступает по численности нашей. И выбор сейчас у нас невелик: либо ждать его нападения, либо отступать к Тарантии, ожидая удара в спину.

- Ожидание для нас равносильно смерти, - ответил Ксалтотун. - Поэтому нам тоже необходимо переправиться и стать обозом на той стороне, в долине. А на рассвете мы начнем наступление.

- Но ведь его позиция гораздо лучше нашей! Мы будем обречены!..

- Дурак! - неожиданная вспышка гнева сорвала с чернокнижника маску его обычного спокойствия. - Может, ты забыл Валку? Или считаешь меня бездарем, раз какая-то паршивая шутка природы предотвратила половодье? Да, я хотел бы, чтобы врага уничтожили ваши мечи. Но раз все изменилось, не беспокойся: мои заклятия раздавят мятежников. Конан попал в ловушку. И завтрашнего захода солнца ему не увидеть. Начинай переправу!

Переправляться пришлось уже при свете факелов. Копыта их коней громко громыхали по камням, поднимая фонтан брызг на отмелях. Черная поверхность воды искрилась отблесками огня, точно так же, как и сталь лат. Каменный мост был широк, но, несмотря на это, армия сумела выйти в долину и разбить там лагерь лишь к полуночи. Где-то высоко в горах были заметны огни костров, - это Конан расположился на стоянку в горах Рокимантана, уже не раз становившихся последним местом расположения лагеря королей Аквилонии.

Так и не сумев уснуть, Амальрик вышел из своего шатра и решил обойти лагерь. В палатке Ксалтотуна вновь мерцал необычный свет, время от времени тишину прорезали истошные крики, а гудение зловещего бубна скорее походило на рев.

Барон, инстинкты и чувства которого обостряли ночь и опасность, интуитивно почувствовал, что силе Ксалтотуна противостоит какая-то иная сила, не принадлежащая обычным людям. Теперь все его подозрения окончательно рассеялись. Он взглянул на далекие огни и лицо его перекосила судорога ярости. Армия его сейчас стояла в самом сердце враждебного дикого края. Там, высоко в горах, притаились тысячи утративших человеческий облик существ с волчьими сердцами и душами, из которых ненависть к оккупантам и неутоленная жажда мести вытравили все иные чувства, мысли и надежды. Ожидать чего-либо или бежать от всей этой орды обезумевших врагов значило смириться со своим полным поражением и гибелью. А утро могло поставить его лицом к лицу со страшнейшим из всех воинов запада варваром и его полудикой толпой. И если магия Ксалтотуна подведет и на этот раз...

Из темноты вынырнули несколько караульных. Пламя факела ярко отсвечивало в их полированных шлемах и панцирях. Они наполовину вели, наполовину волокли какую-то худую фигуру в лохмотьях.

Отдав честь, солдаты доложили:

- Ваша Светлость, этот человек сдался в руки караула и заявил, что хочет говорит с королем Валерием. Это аквилонец.

Человеком это существо в лохмотьях назвать было трудно: он скорее напоминал волка, до костей ободранного зубьями капкана. На ногах и запястьях его были заметны старые шрамы, которые могли быть оставлены только кандалами. А лицо его было обезображено большим выжженным раскаленным железом клеймом. Когда его опустили на колени перед бароном, глаза его загорелись сквозь свалявшиеся кудри, словно угли.

- Так это ты, паршивый пес? - прогремел немедиец.

- Зовут меня Тиберием, - ответил тот, заскрежетав зубами. - Я пришел рассказать вам, как одолеть Конана.

- Ты что - шутишь?! - зло спросил Амальрик.

- Говорят, у вас есть золото... - еле слышно отозвался Тиберий, дрожа всем телом. - Дайте мне хоть немного! Дайте мне золота, и я расскажу, как убить короля!

Его широко раскрытые глаза безумно блестели, а растопыренные пальцы умоляюще протянутых рук казались когтями.

Амальрик молча пожал плечами. Пусть так - его никогда не смущали даже самые отвратительные способы и методы борьбы с противником.

- Если ты говоришь правду - получишь столько золота, сколько сможешь унести. Но если ты шпион, я прикажу подвесить тебя за ноги. Ведите его за мной!

Войдя в шатер Валерия, который тоже не спал, барон ухмыльнулся и сказал, указав на приведенного с собой человека:

- Говорит, что знает способ, как помочь нам в нашем деле. А это может нам понадобиться, если план Ксалтотуна снова провалится. А теперь говори ты, пес!

Тело предателя билось в каких-то болезненных конвульсиях, а слова сливались в быстрое бормотание.

- Конан со своей армией стоит в глубине Долины Львов, у которой очень труднопроходимый рельеф. Она окружена с обеих сторон горами. Не имея возможности обойти его с фланга, вы будете вынуждены ударить ему в лоб. Но, если бы король Валерий решился прибегнуть к моим услугам, я показал бы ему, как напасть на Конана с тыла. Если вы доверитесь мне, выходить нужно прямо сейчас. Это несколько часов езды - сначала на запад, потом - на север, и под конец - на восток, чтобы войти в Долину Львов с тыла, как это сделали гандерцы.

Амальрик колебался и нерешительно теребил подбородок. И все-таки, это не было ничем неправдоподобным - в часы всеобщего хаоса всегда находились люди, готовые продать душу за несколько золотых монет.

- Но если заведешь меня в западню, - умрешь, - с угрозой в голосе предупредил Валерий. - Ты это понял?

Оборванец задрожал, но глаз не опустил.

- Ты убьешь меня сразу же, как только в чем-либо заподозришь!

- Конан не станет разделять свои силы, - вступил в разговор Амальрик. - Ведь он специально объединил свои войска, чтобы отразить наше нападение, и вряд ли пошлет даже один отряд на сооружение в горах ловушки. Кроме того, этот мерзавец, - он посмотрел на трясущегося оборванца, - знает, что жизнь его зависит от того, приведет ли он нас туда, куда сейчас пообещал. И потом - чтобы такой подлец пожертвовал ради кого-то жизнью? Вздор! Нет, Валерий, мне кажется, что он говорит дело.

- В таком случае он величайший злодей из всех виденных мною, коль скоро он готов продать своего освободителя от былого рабства! - рассмеялся Валерий. - Но я уже решил. Я пойду за ним. Сколько ты дашь мне людей?

- Пять тысяч, - отозвался Амальрик. - Неожиданное нападение со спины приведет противника в замешательство, а к тому времени уже успею подойти и я. Я буду ожидать твоего удара до полудня.

- Ты сам увидишь, когда я ударю, - успокоил его Валерий.

Возвращаясь к себе, барон с презрением отметил, что Ксалтотун все еще находится в своем шатре, о чем свидетельствовали леденящие кровь крики, еще более усилившиеся в темноте. А когда, наконец, он услышал во тьме лязг стали и позвякивание конских уздечек, губы его растянулись в кривой усмешке. Валерий поехал делать свое дело. Барон хорошо понимал, что Конан, словно смертельно раненый лев, бьющийся в агонии, прежде, чем погибнуть, может сокрушительными ударами уничтожить ударившего ему в тыл Валерия. Тем лучше. Одним дураком и соперником меньше. Да и вообще - пора списывать Валерия в расход - он уже начинал мешать выполнению властолюбивых планов немедийца.

Пять тысяч отданных под командование Валерия всадников в основном были закоренелыми предателями Аквилонии. В тишине звездой ночи они молча оставили лагерь и ушли на запад, где на фоне ночного неба черными громадами выделялись горные цепи. Валерий ехал впереди, а рядом с его конем, привязанный веревкой за стянутые за спиной руки к седлу одного из королевских телохранителей, бежал Тиберий. Остальные ехали, сбившись в тесную кучу и озираясь по сторонам. В темноте тускло отсвечивали обнаженные мечи.

- Только попробуй выкинуть какой-либо фортель! Умрешь на месте! - жестко произнес Валерий. - Пускай я и не знаю в этих горах каждой тропки, но хорошо ориентируюсь, чтобы понять, в каком направлении ты нас ведешь и где находится Долина Львов. Смотри, не заведи нас в ловушку!

Тиберий, склонив голову и громко стуча зубами, горячо убеждал Валерия в своей преданности, а потом, придав своему лицу глупое выражение, стал пристально рассматривать развевающийся у него над головой штандарт древней династии с золотым змеем.

Обходя скалистые отроги, окружавшие Долину Львов, они по большой дуге прошли на запад, и еще часом позже - на север. Путь их проходил по едва заметным тропам, поросшим травой дорогам, тайным стежкам. Восход солнца застал их, по расчетам Валерия, в нескольких милях к северо-западу от лагеря Конана. И теперь проводник свернул на юг, непонятно как ориентируясь в сплошном лабиринте обрывов и скал. Валерий вертел головой, пытаясь оценить положение, в котором оказался его отряд, но видел только высокие горные склоны, хотя по рисунку отдаленных пиков он мог определить, что идут они в правильном направлении.

Но совершенно неожиданно откуда-то с юга на их войско накатилась клубящаяся серая пелена, окутавшая горы и долину у них за спиной. Туман скрыл солнце, превратив его свет в серое колышущееся сияние, в котором видно что-либо было едва ли на пару шагов в любом направлении. Марш стал похожим на метание вслепую. Валерий сыпал проклятиями. Он уже не видел ничего, что могло бы для него послужить ориентиром, и ему приходилось теперь надеяться только на своего проводника. Штандарт с золотым змеем беспомощно повис в неподвижном воздухе.

В конце концов стало заметно, что и сам Тиберий начал плутать. Он остановился и стал оглядываться вокруг.

- Ты что: погубить нас решил, подонок? - резко процедил Валерий.

- Слушайте! - неожиданно отозвался тот. Откуда-то спереди до них донесся слабый гремящий звук - ритмичный бой бубнов и барабанов.

- Барабаны Конана! - закричал Тиберий.

- Но если мы от него так близко, чтобы слышать барабаны, - с подозрением спросил Валерий, - то почему не слышим криков и звона оружия? Ведь бой уже должен был начаться?

- Ветер и эхо в горах играют порой невероятные шутки, - отозвался, стуча зубами, проводник. - Слушайте!

До слуха их долетел далекий глухой рев.

- Бой в долине уже начался! - закричал Тиберий. - А бубны и барабаны Конан, видимо, расположил на склонах гор. Быстрее!

И он уверенно двинулся прямо на звук, словно определив, где находится конечная цель. Проклиная туман, Валерий двинулся за ним, про себя решив, что нет худа без добра - пелена тумана скроет его передвижение и сыграет ему на руку. Конан не заметит его. Он нападет на ненавистного киммерийца со спины, как только солнце рассеет этот туман.

Он уже не мог определить, что сейчас находится вокруг: обрывы, лес или пропасти. Громыхание приближалось, и за этим гулом совершенно невозможно было услышать шум битвы. Неожиданно по обеим сторонам от всадников из тумана вынырнули высокие скальные колонны, и Валерий вздрогнул, поняв, что они минуют какую-то узкую расщелину. Но их проводник не показывал никакого замешательства, а скалы расступились и вновь исчезли в тумане. Узкое место осталось позади, и, если бы кто-нибудь замышлял устроить ловушку, лучше всего это было бы сделать именно там. Валерий перевел дух.

Но Тиберий вдруг остановился. Ритмичный гул оглушал, а Валерий никак не мог понять, откуда он раздается. То казалось, что справа, то слева, то спереди, и даже сзади. Он нетерпеливо оглядывался вокруг, но не мог разглядеть ничего, кроме клубящегося тумана да оседающей на стали доспехов влаги. Длинная колонна закованных в сталь рыцарей за его спиной казалась ему в туманном мареве процессией ведьм.

- Чего ты ждешь, мерзавец? - сурово взглянул он на проводника.

Тиберий не ответил, продолжая вслушиваться в устрашающий гул. А потом он резко обернулся и с презрительной усмешкой посмотрел в глаза Валерию.

- Туман расходится, мой король, - процедил он враз изменившимся злым голосом. - Смотри!

Грохот замолк. Мгла начала рассеиваться. И сражу же, высокие и величественные, вверху показались вершины гор. Туман опускался все ниже, редел и бледнел. Валерий поднялся в стременах... и с губ его слетел крик, многократно повторенный эхом и всеми его солдатами. Вокруг всюду громоздились скалы. Они стояли не посреди широкой долины, как предполагал еще несколько мгновений назад, а в слепом котле, окруженном вертикальными скалами высотой в несколько сотен футов, единственный вход в который они только что прошли.

- Подонок! - Валерий что было сил ударил Тиберия по лицу своим закованным в сталь кулаком. - Что это за дьявольская шутка!?

Оборванец сплюнул кровь и зашелся зловещим смехом.

- Шутка, что избавит свет от одной отвратительной твари!

- Смотри, грязная обезьяна!

И вновь Валерий вскрикнул, как громом пораженный. Вход в котловину преградила огромная людская толпа, молчаливая и неподвижная, как скульптурная группа - сотни заросших оборванцев с пиками и копьями в руках. А сверху, со скал, выглядывали другие лица - тысячи! - дикие, изможденные, страшные. Глаза их горели от ненависти.

- Хитрость Конана! - зарычал Валерий.

- Нет, Конан об этом ничего не знает! - рассмеялся Тиберий. - Это хитрость людей, доведенных тобою до нужды, тех, кого ты разорил и превратил в зверей. Амальрик был прав: Конан не стал делить свою армию. Мы же - свора, за кусок хлеба бегущая за ним, волки этих гор, люди без дома и без надежды. Это был наш план, и жрецы Асуры послали нам в помощь туман. Посмотри на них, мой король! Каждый из них носит на себе знак твоей власти - на теле или в душе! А теперь посмотри на меня! Ты не узнаешь меня, правда? Но это клеймо на моем лице выжег твой палач! Когда-то ты знал меня - мое имя было Амилий. Моих сыновей ты приказал повесить, а жену мою твои наемники изнасиловали и зарубили. Ты говорил, что я расстанусь с жизнью, если заманю тебя в ловушку? Боги всемогущие! Да мы отдали бы тысячи жизней, все отдали бы, лишь бы купить за это твою голову!

И теперь она наша! Посмотри на людей, доведенных тобою до нищеты, на тени людей, что когда-то жили и радовались жизни! Пришел их час! Эта каменная котловина станет твоей могилой. Попробуй-ка влезть на скалы: они высоки и обрывисты. Попробуй-ка вырваться: эти люди встанут на твоем пути и выцарапают тебе глаза! Собака! Встретимся в аду!

И, откинувшись назад, он громко рассмеялся, а эхо его зловещего смеха многократно отразилось от скал. Валерий выскочил из седла и с размаху ударил его своим длинным мечом, рассекая плечо и грудь. Тиберий упал навзничь, но не перестал смеяться, хотя хлынувшая из его рта кровь превратила смех в хрипение.

Вновь загрохотали бубны и барабаны, охватывая котловину кольцом низкого гула, а сверху, со скал, полетели первые камни и хлынул свистящий ливень стрел, заглушая крики и стоны умирающих...

22. Дорога в Ахерон

Небо на востоке уже заалело, когда Амальрик во главе своей армии подошел ко входу в Долину Львов. Долину эту окружали крутые горные склоны, а дно было иссечено нагромождениями скал различной высоты и вида. Армия Конана стояла на самом большом возвышении, ожидая нападения противника. Корпус из Гандерланда, присоединившийся к ней незадолго до этого, состоял примерно из семи тысяч боссонских лучников и четырех тысяч всадников - баронов с севера и запада со своими дружинами.

Воины, вооруженные пиками, общим числом около двенадцати тысяч - в основном, гандерцы и, кроме того, четыре тысячи аквилонцев из других областей, - стояли в дальнем, узком конце долины, выстроившись наподобие огромного клина. По обоим флангам располагались по пять тысяч боссонских лучников. А позади пехоты стояли с поднятыми пиками и копьями конные рыцари - десять тысяч поинтанцев, и девять - аквилонских баронов с всеми своими вассалами.

Это была удачная позиция: ее невозможно было обойти со стороны, - это означало бы необходимость карабкаться на кручи под ливнем стрел и ударами мечей. Обоз Конана стоял непосредственно за спиной выстроенного войска, в узкой, похожей на змею части долины. Киммериец не опасался нападения сзади - горы были полны бесконечно преданными ему людьми: беглецами из центральных областей Аквилонии и разоренными дворянами.

Занять такую позицию уже само по себе было достаточно трудно, но оставить ее было еще трудней. По существу, она одновременно являлась и бастионом, и ловушкой, и единственным выходом из нее была победа, хотя, при большом желании, можно было покинуть Долину Львов и через узкий проход в задней ее части.

Ксалтотун поднялся на высокий холм, возвышавшийся неподалеку от входа в Долину Львов. Это место было великолепным наблюдательным пунктом - оно находилось выше всех остальных точек долины и давным-давно было названо Королевским Алтарем. Причины этого были, видимо, известны только Ксалтотуну, на памяти которого прошли многие столетия.

Он был не один - с ним пришли двое безмолвных длинноволосых слуг, тащившие за собой связанную молодую девушку. Они быстро и умело уложили ее на широком венчавшем вершину камне, по виду действительно напоминавшем алтарь. Никто не помнил уже, сколько столетий этот камень простоял здесь во власти ветров и дождей, и казалось, что это не просто обычная скала, а какой-то удивительный и таинственный символ. Но чем он был в действительности и кто его сюда водрузил, забыл даже Ксалтотун. Когда слуги - сгорбленные карлики - отошли прочь, чернокнижник остался в одиночестве. Взгляд его был прикован к долине, ветер развевал его бороду.

Глаза его пробежали по поблескивающей неподалеку реке, окружающим со всех сторон долину горным склонам, блестящему стальному клину рядов противника, выстроившихся на господствующей высоте, железным чепцам лучников, сверкающим среди кустарника и обломков скал, молчаливым рыцарям, восседавшим на нетерпеливо бьющих копытами конях, их развевающимся султанам и поднятым, как лес игл, копьям. А прямо у подножия холма были видны сомкнутые стальные ряды немедийцев, неумолимо вливавшиеся в устье долины, и за ними - красные палатки и шатры баронов и рыцарей, и серые - обычных солдат.

Алый штандарт с драконом колыхался во главе стальной реки. Впереди, ровными шеренгами, шли стрелки с наполовину поднятыми арбалетами, держа пальцы на спусковых крючках. Дальше шли отряды копейщиков, а за ними - главная сила армии - конные рыцари. Перья над их головами гордо развевались по ветру, копья с вызовом смотрели в небо, а огромные жеребцы выступали, как на параде.

Рыцарей было тридцать одна тысяча, и, как и у большинства государств, именно они составляли ударный кулак армии. Пешие воины же, вооруженные копьями, пиками и арбалетами, должны были лишь расчищать дорогу коннице.

Армия Аквилонии безмолвно и неподвижно ожидала их приближения.

И вот, не меняя строя, немедийские арбалетчики стали стрелять прямо с ходу, но их стрелы летели вверх и либо не долетали, либо просто отскакивали на излете от стальных панцирей высоко над ними стоявших гандерцев. Зато, когда ряды арбалетчиков сами попали в зону поражения боссонских лучников, те внесли в немедийские ряды некоторое замешательство.

Через некоторое время, осознав всю бессмысленность попытки ответить противнику такой же смертоносной лавиной стрел, немедийцы стали откатываться назад. На них были легкие панцири, не защищавшие их от тяжелых стрел врага, которые прошивали их насквозь. Немедийская пехота, предназначенная для расчистки дороги коннице, тоже не справилась со своей задачей и была вынуждена отступить.

Арбалетчики уступили место в рядах наемникам, которых всегда без колебаний посылали на смерть. Единственной их целью теперь было заслонить собой ряды наступающих рыцарей, пока те не соприкоснутся с противником. Когда отряды стрелков окончательно вышли из-под обстрела, наемники рванулись прямо под ливень стрел, давая возможность почти беспрепятственно идти за ними рыцарям. Они медленно продвигались вперед, пядь за пядью сокращая расстояние до рядов гандерцев. Еще немного - последний рывок, и вот уже зазвучали трубы, оставшиеся в живых пехотинцы рассыпались в стороны, и конница выплеснулась вперед.

Но нет, - и это было бесполезно: их стальная река вновь утонула в тучах свистящей смерти. Стрелы, длинные, как дротики, находили каждую щель в их панцирях. Жеребцы, с трудом взбирающиеся по каменным торосам, опрокидывались на спины, увлекая за собой всадников. Стальные фигуры устлали землю. Атака захлебнулась и схлынула назад.

Амальрик был в ярости - все это нападение на занявшего столь удачную позицию противника было безумием. Но ему ничего не оставалось делать. Он перестроил ряды. Сам Тараск рвался встать во главе своих рыцарей, в ярости размахивая мечом, но руководство армией взял полностью барон Тор. Он проклинал все и вся, видя неподвижный лес копий за спинами гандерцев, и молил бога, чтобы его отход выманил аквилонскую конницу, которая, спустившись вниз, станет легкой добычей его арбалетчиков, а потом и самой немедийской конницы. Но противник даже не дрогнул. Немедийские рыцари выхватывали из рук снующих между рекой и полем битвы слуг бурдюки с водой и, снимая шлемы, обливали ею свои потные головы. Лежавшие тут и там раненые беспомощно просили пить. Зато оборонявшиеся, которых снабжал водой бьющий в горной части долины источник, казалось, совершенно не испытывают жажды, несмотря на горячий весенний ветер.

Ксалтотун, стоя на высоком каменном обрыве у Королевского Алтаря, бесстрастно следил за бушующими внизу стальными волнами. Вот с поднятыми копьями и развевающимися перьями в атаку вновь пошли рыцари. Они преодолели было ливень стрел... но разбились, как штормовая волна, о стену пик и копий неприятеля. Над шлемами поднимались мечи и топоры, но пики гандерцев безжалостно сбрасывали всадников на землю и калечили коней. Они стояли, как неприступная стена. Их былая военная слава вновь получала свое подтверждение. Это была самая стойкая пехота на свете, и по традиции дух их оставался несокрушимым. Ряды их были, все равно что скала, а за их спинами развевался штандарт с золотым аквилонским львом. И среди них, на самом острие стального клина, как ураган, дрался огромного роста атлет в черных доспехах, чей окровавленный топор крушил с одинаковой легкостью и кости, и железо.

Но и немедийцам было не занимать упорства и отваги, хотя им так и не удавалось сломить железный клин. Кроме того, стрелы, летящие со скал, целыми десятками косили их плотные ряды. От их собственных арбалетчиков не было никакого прока, а пехотинцы не могли взобраться на крутые склоны, чтобы навязать боссонским лучникам ближний бой. Снова и снова накатывались и отступали рыцари, и много коней уже металось в хаосе битвы с пустыми седлами. Гандерцы не отступали - они молча смыкали ряды, заполняя бреши на месте своих павших товарищей. Глаза им заливал соленый пот, но они крепко сжимали пики и копья, воодушевленные тем, что сам король сражается в их рядах. А за их спинами, все еще неподвижные и безмолвные, стояли аквилонские рыцари.

Пришпоривая покрытого пеной коня, на Королевский Алтарь въехал рыцарь и, взглянув на Ксалтотуна полными отчаянья глазами, прохрипел:

- Амальрик приказал мне передать вам, что пришло время вашей магии. Мы гибнем там, в долине, как мухи. Самим нам не опрокинуть противника!

Облик Ксалтотуна, казалось, стал еще загадочнее и значительнее.

- Возвращайся к Амальрику, - ответил он. - Скажи ему, чтобы построил войска для атаки и ждал моего сигнала. И вот тогда он увидит то, что запомнится ему до конца его дней!

Словно против своей воли, рыцарь отдал ему честь и, рискуя сломать себе шею, погнал коня вниз по склону.

Стоя рядом с жертвенным камнем, чернокнижник окинул взглядом долину, лежащих тут и там убитых и раненых, забрызганный кровью аквилонский корпус и напротив него - перестраивающиеся порядки немедийцев. Глаза его вознеслись к небу, а потом опустились на дрожавшую на холодном темном камне связанную побледневшую девушку. И, занеся над ее головой стилет, рукоять которого украшали древние письмена, он громким голосом начал заклятие:

- Услышьте меня, боги тьмы, скрытые мраком властители ночи! Кровью этой женщины и семикратным символом власти я вызываю ваших сынов из черных глубин земли! Дети черных и красных бездн - проснитесь и тряхните своими тяжелыми гривами! Пусть пошатнутся горы и рухнут скалы на моих врагов! Пусть потемнеют над ними небеса и задрожит земля под их ногами! Да повеет из сердца черной земли ветер, спутает им ноги, разорвет и иссушит их тела!..

И вдруг он замолчал, замерев с поднятым в руке стилетом. Принесенный ветром рев обеих армий разорвал наступившую было тишину.

У противоположного края алтаря стоял человек в черной мантии, капюшон которой оттенял бледное одухотворенное лицо и темные, спокойные глаза.

- Проклятый пес Асуры! - прошипел Ксалтотун, словно разъяренная змея. - Ты что - сошел с ума, или ищешь смерти? Эй! Ваал! Хирон! Ко мне!

- Покричи-покричи, мразь ахеронская! - разразился пришедший смехом. - Да погромче! Иначе они не услышат тебя из адского пекла!

Неожиданно из-за зарослей кустарника, растущих неподалеку, вышла суровая седая женщина в простой одежде, волосы которой ниспадали на плечи. За нею, след в след, ступал огромный серый волк.

- А-а-а!.. Жрец, ведьма и волк! - злобно процедил Ксалтотун, а потом рассмеялся. - Глупцы! Вы решили помериться силами своих знахарских бормотаний с моими чарами? Ну что же! Я смету вас с дороги одним взмахом руки!

- Теперь твои чары - что сухая трава на ветру, пифонская собака, - спокойно ответил жрец. - Кстати, ты не задумывался, почему река не разлилась, чтобы задержать Конана на том берегу? Я понял твой план, увидев ночью молнии, и разогнал тучи, прежде чем они сделали свое дело. А ведь ты даже не понял, что все твои призывы дождя оказались напрасными...

- Ложь! - закричал Ксалтотун, но в голосе его уже не было обычной уверенности. - Да, я чувствовал, что против меня действует какая-то сильная магия... Но нет на Земле человека, кто мог бы отменить произнесенные мною заклинания дождя, если в руках у него не будет главного источника магической силы!

- Но ведь запланированное тобой половодье не наступило, - возразил ему жрец. - Посмотри на своих союзников в долине, пифонец! Ты же отправил их на смерть! Они увязли в сражении, и никто не сможет им помочь! Смотри!

Он протянул вперед ладонь, - за спиной поинтанцев показался вылетевший из узкой горловины в противоположном конце Долины Львов всадник, размахивающий над головой чем-то блестящим в лучах солнца. Он, как очумелый, промчался между шеренгами гандерцев, при его виде издавших громовой рев и начавших потрясать в воздухе пиками. А всадник уже выскочил между обеими армиями, осадил покрытого пеной коня и что-то заорал, как безумный, размахивая зажатым в руке предметом. Это был обрывок алого штандарта, и солнце ослепительно сверкало на вышитом на нем золотом змее.

- Валерий поплатился за свои дела! - с удовлетворением крикнул Хадрат. - Туман и бубны привели его к смерти! Это я призвал этот туман, и я его разогнал! Я, с помощью моей магии, что превосходит твою, пифонская собака!

- Какое это имеет значение! - зарычал Ксалтотун, который с горящими глазами и перекошенным конвульсивной гримасой лицом сейчас представлял собой жуткую картину. - Валерий был идиотом! И мне он был уже не нужен! А теперь я сам покончу с Конаном, безо всякой человеческой помощи!..

- А чего ж ты тогда так долго ждал до этого? - усмехнулся жрец. - Зачем же ты позволил своим союзникам задарма лечь от наших стрел и копий?

- Да потому что большая магия требует большой крови! - заорал Ксалтотун так, что затряслись скалы. Лицо его, перекошенное яростью, окружил искрящийся нимб. - И потому, что ни один чернокнижник никогда не тратит своих сил впустую! Я не для того копил свою мощь целыми тысячелетиями, чтобы растратить ее в какой-то паршивой драке! Но теперь, клянусь богом, я покажу все, на что способен! Смотри, грязное отродье, фальшивый жрец гнилого божка! Смотри, и ты увидишь то, что разорвет тебя и твою мерзкую душонку на куски!

В ответ на это Хадрат вновь запрокинул голову и разразился зловещим смехом.

- А теперь посмотри и ты, черный дьявол!

И его ладонь вынула из складок накидки какой-то предмет, искрящийся на солнце золотым пульсирующим сиянием, придавшим лицу Ксалтотуна трупную бледность.

При виде этого предмета ахеронец закричал, словно его резали ножом:

- Сердце! Сердце Аримана!

- Да! Единственная сила, превосходящая твою!

Ксалтотун прямо на глазах стал горбиться и стариться. В бороде его неожиданно блеснула седина, а на голове показалась лысина.

- Сердце! - прохрипел он. - Они украли его! Мерзавцы! Подонки!

Хадрат покачал головой.

- Нет, это сделал не я! Оно вернулось из дальней дороги, с юга. Но теперь, когда оно в моих руках, мне не страшны твои черные чары. Как оно вернуло тебе жизнь, так оно вернет тебя и в бездны ада, во Тьму, откуда ты был призван. Ты отправишься в свой Ахерон по дороге молчания. Мрачная империя, так и не воскрешенная тобой, останется навсегда лишь страшной легендой. Конан вновь займет свой трон. А Сердце Аримана вернется в подземное святилище, чтобы гореть еще тысячи лет, как символ могущества Аквилонии!

Страшно завыв, Ксалтотун с занесенным стилетом бросился бежать вокруг алтаря, чтобы настичь своего противника, но неожиданно откуда-то: быть может, с неба, а может - с горящего в ладони жреца огромного драгоценного камня, - к нему метнулся сноп искрящегося ослепительного света. Он ударил Ксалтотуна прямо в грудь, и горы эхом повторили отзвук этого удара. Чернокнижник из Ахерона рухнул на землю, словно сраженный молнией, но прежде, чем он коснулся травы, с ним произошла поразительная перемена. У алтаря упал не только что убитый человек, а скорченная мумия: коричневый, иссохший, с трудом узнаваемый труп, распростертый среди гниющих бинтов.

Старая Зелата с отвращением взглянула на него.

- Он не был живым человеком, - произнесла она. Сердце Аримана лишь придало ему видимость жизни, которая сейчас вновь его оставила. Я всегда видела в нем лишь мумию...

Хадрат наклонился над алтарем, чтобы освободить бледную испуганную девушку, когда из-за кустов показалась повозка Ксалтотуна, запряженная все теми же необыкновенными лошадьми. Она беззвучно подъехала к Алтарю и остановилась рядом с лежащими в траве иссохшими останками чернокнижника.

Хадрат поднял прах Ксалтотуна и положил его в повозку. Кони тотчас же развернулись и самостоятельно поехали вниз по склону, направляясь куда-то на юг. А Хадрат, Зелата и волк стали молча смотреть им вслед, наблюдая, как они начали свою долгую дорогу в забытый Ахерон, расположенный где-то на зыбкой границе человеческого зрения...

Амальрик даже приподнялся в седле, рассмотрев скачущего во весь опор и размахивающего над головой окровавленным штандартом всадника. А потом какое-то предчувствие заставило его оглянуться на холм, названный Королевским Алтарем. Рот его от удивления раскрылся. Возглас удивления прокатился и по всей долине - от самой вершины этой возвышенности в небо поднялся луч ослепительного света, роняющего золотистые искры, чтобы где-то там, в бездонной вышине зажечь сияние, на мгновение затмившее солнце.

- Это не похоже на сигнал Ксалтотуна! - зарычал барон.

- Нет! - неожиданно вскрикнул Тараск. - Это сигнал для аквилонцев! Смотри!

Рука его потянулась по направлению к противнику, неподвижные шеренги которого дрогнули и пошли вперед, наполняя долину глухим ревом.

- Ксалтотун опять подвел нас! - заорал Амальрик. - И Валерий тоже! Мы в ловушке! Будь он проклят, поганый ахеронец! Это он нас сюда завел! Труби сигнал к отходу!

- Поздно! - взвыл Тараск. - Смотри!

Лес копий в горной части долины наклонился вперед. Шеренги гандерцев, словно скорлупа, расступились в стороны. А из-за них, гремя, как ураган, рванулись в бой рыцари Аквилонии.

И удару этой лавины уже ничего не могло противостоять. Стрелы немедийских арбалетчиков отскакивали от рыцарских щитов или застревали в них, высекая искры. Гремя копытами, под шелест султанов и воинственный рев аквилонская конница рассекла смешавшиеся ряды немедийской пехоты и, как лавина, хлынула в долину.

Амальрик немедленно дал сигнал к контратаке, и немедийцы начали упорное сопротивление, пытаясь поражать коней пиками и острогами. И какое-то мгновение казалось, что они смогут устоять на месте. Но кони немедийских рыцарей устали и с трудом поднимались вверх. Зато аквилонцы до этого не сделали ни одного удара. И теперь они, словно шквал, неслись вперед, в щепки разметывая шеренги неприятеля и обращая его в бегство.

А за первой волной бежала гандерская пехота, охваченная жаждой крови. Боссонцы тоже спускались с горных склонов, прямо на ходу поражая все, что еще двигалось на позициях противника. Волна битвы спускалась все ниже, неся на своем гребне ошеломленных немедийцев. Стрелы из их арбалетов летели вслепую, а тех, кто уцелел после атаки конницы, безжалостно добивали гандерцы.

И вот свалка и хаос боя выплеснулись через устье Долины Львов на широкое поле у ее входа и разлилось во все стороны. По всему простору рассыпались фигурки сражающихся - беглецы и их преследователи, и везде носились поодиночке и группами рыцари на ошалевших конях. Но немедийцы уже были не в состоянии вновь сформировать свои ряды и дать достойный отпор. Они целыми сотнями бежали к реке, переправлялись и пытались уйти дальше, на восток. Но там уже все было охвачено восстанием: их гнали, как волков, и лишь немногие из них добрались до Тарантии.

Последняя фаза битвы закончилась смертью Амальрика, предпринявшего последнюю попытку спасти положение. Барон, бесполезно пытаясь собрать вокруг себя людей, наткнулся на конный отряд противника, возглавляемый гигантом в черном панцире с вышитым на накидке золотым королевским львом, за спиной которого развевались штандарты со львом Аквилонии и поинтанским леопардом. Высокий рыцарь в блестящих доспехах опустил свое копье и рванулся навстречу барону. Противники сшиблись с оглушительным треском. Копье немедийца, ударившись в голову неприятеля, разорвало ремни и застежки шлема, обнажив лицо графа Паллантида. Зато копье аквилонца пронзило щит, панцирь и пробило сердце барона.

Вылетев из седла и сломав застрявшее в его безжизненном теле копье, Амальрик рухнул под копыта аквилонских коней, и, увидев это, немедийцы закричали от ужаса и отчаянья, ринувшись прочь от накатывающейся на них стальной волны. В слепом страхе они бежали к реке, сметая все на своем пути. Час Дракона кончился.

Тараску теперь было все равно. Он не побежал. Амальрик был мертв, все военачальники исчезли, а королевский штандарт Немедии лежал, втоптанный в кровь и грязь. Аквилонцы преследовали последних немедийских рыцарей. Он понял, что битва окончательно проиграна, но с группой самых верных ему воинов все еще метался по полю сражения, одержимый единственным желанием - встретиться с киммерийцем. И наконец он его увидел.

Обе армии были разбросаны по всему полю - одни убегали, другие - преследовали их. Султан Троцеро развевался на одном конце равнины, Паллантида и Просперо - на другом. Конана никто не сопровождал. Гвардейцы Тараска погибли. Короли встретились один на один.

Но, как только они начали съезжаться, скакун Тараска неожиданно захрипел, зашатался и упал. Конан соскочил с седла и бросился к королю Немедии, поспешно высвобождающему ноги из стремян. Ослепительно сверкнула на солнце сталь, раздался звон мечей, посыпались искры, и Тараск во весь рост растянулся на земле под молниеносным ударом тяжелого меча Конана.

Киммериец поставил закованную в сталь ногу на грудь поверженного противника и поднял меч. Шлема на его голове уже не было - грива его развевалась на ветру, а в глазах горел яростный огонь.

- Ну что, сдаешься?

- А ты сохранишь мне жизнь?

- Да. И даже дам гарантии, которых ты мне в свое время не дал! Жизнь тебе и всем людям, которые сложат оружие... Хотя, по правде говоря, тебе за все твои мерзости следовало бы снести голову...

Тараск повертел головой и осмотрел долину. Остатки его армии со всех ног перебегали каменный мост, а на пятки им наступали аквилонские воины, в дикой ярости размахивающие окровавленными мечами. Боссонцы и гандерцы рассыпались по захваченному немедийскому обозу, врываясь в шатры, хватая трофеи и пленников, переворачивая повозки.

Оглядев все это, Тараск, насколько позволяло ему его положение, пожал плечами:

- Я согласен. У меня нет выбора. Каковы твои условия?

- Ты возвратишь мне все, что вывез из Аквилонии. Прикажешь, чтобы все ваши гарнизоны сложили оружие и оставили занятые ими города и замки. А потом ты выведешь из моего королевства свои проклятые войска так быстро, как это только будет возможно. Вернешь всех аквилонцев, проданных в неволю, и, кроме того, выплатишь репарации, которые я назначу позже, когда точнее будет определен ущерб, нанесенный твоей оккупацией. Останешься у меня в плену, пока не будут выполнены все эти условия.

- Хорошо, - согласился Тараск. - Я прикажу без боя оставить все замки и города, занятые моими гарнизонами, и сделаю все остальное. А какой ты назначаешь за меня выкуп?

Конан рассмеялся, снял ногу с груди короля Немедии и, подав тому руки, помог ему встать на ноги. Он уже раскрыл рот, но заметил, что к ним приближается Хадрат. Жрец был, как всегда, спокоен и погружен в свои мысли, старательно обходя человеческие и конские трупы.

Окровавленной ладонью Конан смахнул с лица прилипшие потные волосы. Он дрался целый день - сначала в пеших порядках копейщиков, потом - на коне, ведя в атаку рыцарей, и его погнутая и исцарапанная ударами топоров и стрел броня была густо забрызгана кровью. И на кровавом фоне побоища он смотрелся, как богатырь из языческой легенды.

- Мы хорошо потрудились, Хадрат! - загремел он. - Черт возьми! Я был так рад увидеть твой сигнал! Еще немного, и мои рыцари сошли бы с ума от напряжения и нетерпения. Они прямо из кожи вон лезли, хватаясь за мечи. Дольше я бы просто не смог их удержать! Что с чернокнижником?

- Он уехал в Ахерон по дороге забвения, - загадочно произнес Хадрат. - А я... я поеду в Тарантию. Здесь мои дела закончены, и теперь я отправляюсь в святилище Митры... Здесь, на этом поле, мы отстояли Аквилонию! Твой марш к столице будет триумфальным походом через обезумевшую от радости страну. Вся Аквилония будет праздновать возвращение короля. Итак, до встречи в твоем тронном зале!

Конан молча смотрел вслед удаляющейся фигуре жреца, а со всех сторон сюда уже начинали съезжаться рыцари. Он узнал Паллантида, Троцеро, Просперо и Сервия - все они были забрызганы кровью. Шум битвы уступил место дикому победному реву и радости. Все глаза, распаленные сражением и наполненные восхищением, были обращены к огромной черной фигуре короля, закованные в сталь руки приветственно размахивали над головами окровавленными мечами. И над всем полем возносился крик - мощный и глубокий, как удар прибоя:

- Слава Конану, королю Аквилонии!

Подождав немного, Тараск вновь напомнил:

- Так ты еще не назвал выкупа...

Конан обернулся к нему и рассмеялся, вкладывая меч в ножны. Потом расправил свои мощные плечи и провел окровавленными пальцами по густым черным волосам, словно в поисках вновь обретенной короны.

- Есть в твоем дворце девушка по имени Зенобия...

- Да, есть. Ну и что?

- Так вот, - король усмехнулся, словно на ум ему пришло приятное воспоминание. - Она и будет твоим выкупом. Она и ничто другое. Пошли за ней в Бельверус, как обещал. У тебя в Немедии она была простой служанкой, а в Аквилонии... в Аквилонии она станет королевой!..

Гиперборейская колдунья

1. Белый олень...

День близился к концу. Тяжелые тучи нависали над поляной измятым грязным одеялом, покрывшим собой все небо. Облачка тумана бродили между темными от сырости стволами деревьев подобно бесплотным призракам. Капли, то и дело срывавшиеся с крон, тяжело падали на землю, укрытую цветастым ковром опавшей листвы.

Раздался глухой стук копыт и поскрипывание кожи, — на окутанную сумерками поляну выехал огромный вороной жеребец, В седле сидел широкоплечий великан. Человек этот был уже не молод. Время украсило сединами его темную шевелюру и пышные грозные усы. Годы наложили отпечаток и на его лицо, изрезанное глубокими морщинами. Смуглое скуластое лицо и мускулистые руки всадника были покрыты бесчисленными шрамами, свидетельствовавшими о том, что жизнь его была не легкой, однако можно было с уверенностью сказать, что годы его не сломили — он уверенно держался в седле, движения же его были точны и легки.

Всадник остановил своего взмыленного жеребца. Он стал оглядывать залитую туманом поляну, — его живые глаза поблескивали из-под широких полей видавшей виды фетровой шляпы. Едва слышно он выругался.

Этого смуглолицего великана легко можно было принять за лесного разбойника, однако на головке рукояти его огромного меча красовался такой бриллиант, который мог принадлежать разве что знатному вельможе, рогу же, висевшему у него за спиной, и вовсе не было цены — он был вырезан из слоновой кости и украшен затейливой золотой филигранью. Всадником этим был сам король Аквилонии, — державы, равной которой не было на всем Западе. Звали его — Конан.

Он пристально разглядывал следы конских копыт, что шли к центру поляны. Свет быстро мерк и читать их становилось все труднее.

Конан потянул за перевязь и, взяв в руки рог, хотел уже было затрубить в него, но тут вдруг услышал стук копыт. Из-за кустов, росших по опушке леса, выехала серая кобыла. Ее седоком был темноглазый человек средних лет с черными как смоль волосами. Судя по тому, как всадник поприветствовал короля, можно было понять, что они хорошо знакомы.

Что же касается Конана, то он, едва заслышав стук копыт, тут же схватился за меч, — хотя он и понимал, что в этом огромном мрачном лесу, лежавшем к северо-востоку от Танасула, ему бояться нечего, бдительности он не терял. Увидев перед собой одного из старейших своих товарищей, Конан позволил себе слегка расслабиться. Подъехавший к нему человек заговорил:

— Сэр, я осмотрел всю тропу — похоже, принц назад не возвращался. Но разве возможно, чтобы этот парень так и шел по следу белого оленя?

— Боюсь, что так оно и есть, — проворчал Конан. — Чего-чего, а упрямства этому мальчишке не занимать, — у него характер в отца. Ох и не сладко ему ночью придется, — того и гляди снова этот проклятый Дождь пойдет!

Просперо, пуантенский генерал армии Конана, изобразил на лице некое подобие улыбки. Этот огромный киммериец то ли случайно, то ли благодаря воле судьбы или прихоти своего северного бога смог взойти на престол Аквилонии, величайшего королевства Запада; однако оставался он все тем же варваром — примитивным и своенравным. Сын его, — пропавший принц Коня, — рос таким же, как и отец. Мальчик походил на него не только внешне, — как и у отца единственной его страстью были приключения.

— Может быть, созвать людей, сэр? — спросил Просперо. — Негоже оставлять наследника трона в лесу. Мы рассредоточимся и затрубим в рога.

Конан стая покусывать ус. Пред ними расстилались темные леса восточного Гандерланда. Мрачная эта чащоба мало кому была ведома. Король посмотрел на небо, — судя до всему, дождь вот-вот должен был войти «новь.

— Этого делать как раз не стоит. Будем считать, что это будет для него хорошим уроком. Подумаешь, — раз он не поспит! В его возрасте я не одну ночь провел под открытым небом на киммерийских пустошах. Возвращаемся в лагерь! Олень от нас ушел, но, думаю, нам хватит и медведя. Ну а жаркое мы запьем добрым старым пуантенским. Ух, — как я проголодался!

Насытившись и изрядно захмелев, Конан решил прилечь у костра. Рядом храпел верзила Гийом, барон Имира, закутавшийся в шкуры. Загонщики и придворные, утомившись за день, спали мертвецким сном. У костра сидело лишь несколько человек.

Облака стали расходиться, на небе показался холодный лунный диск. Тут же подул пронизывающий ветер, срывавший с деревьев последние листья.

Вино развязало королю язык, — весь вечер он сыпал невероятными историями и анекдотами из своей богатой приключеньями жизни. И все же Просперо заметил, что время от времени Конан замолкает, всматриваясь во мглистую даль и напряженно прислушиваясь. Несмотря на кажущуюся его веселость, король был чрезвычайно встревожен. Говорить киммериец мог что угодно, но не волноваться он конечно не мог, — еще бы, — ведь его сыну принцу Конну исполнилось всего двенадцать лет.

Просперо показалось, что короля мучают угрызения совести, — такое с этим диким, по-варварски примитивным киммерийцем случалось не часто. Идея путешествия в северный Гандерланд принадлежала Конану. Его супруга королева Зенобия тяжело болела, — рождение третьего ребенка далось ей с трудом. Вот уже несколько месяцев Конан ухаживал за вей, боясь покинуть больную хотя бы на минуту. Сын же его, чувствуя себя покинутым всеми, становился все угрюмее и замкнутее. Теперь, когда к Зенобии стали возвращаться прежние ее силы, а Смерть отступилась от дворца, Конан решил провести пару недель вместе с сыном, надеясь восстановить так прежние отношения.

Сейчас этот упрямый мальчишка, для которого эта охота была первой, скачет по мрачной дикой чащобе, преследуя неуловимого белоснежного оленя...

Небо совершенно очистилось. Ветер, завывая, раскачивал темные ветви деревьев и шелестел листвою. Конан вновь прервал свой рассказ о колдунах и пиратах и стал прислушиваться. Грозный Гандерланд даже в ту беспокойную эпоху считался местом далеко не безопасным. Бизоны и зубры, кабаны, медведи и волки бродили по его тропам. Были здесь и иные враги, — враги куда более коварные и опасные, — люди. В лесных чащах скрывались от закона разбойники, воры и изменники.

Выбранившись, король поднялся на ноги и швырнул черную мантию, наброшенную ему на плечи, на свое ложе.

— Можете считать меня кем угодно, — проревел Конан, — но больше так сидеть я не могу. Зовите меня стигийцем, если я собьюсь со следа! Фулк! Седлай гнедого Имира, — вороного я загнал. Теперь вы, — хлебните вина напоследок и седлайте своих коней. Сэр Валенс! В третьем фургоне лежат факела. Возьмите по факелу и отправляйтесь за мною вслед! Пока я не удостоверюсь в том, что мой сын в безопасности, спать я не лягу!

Покачиваясь в седле, Конан ворчал: «Этот глупый мальчишка погнался за таким оленем, за которым никакой скакун не угонится! Ну ничего, — я еще научу его уму-разуму!» На мгновенье лик луны затмился, — по небу беззвучно проплыла огромная белоснежная сова. Конан вздрогнул и зло выругался. Его душа терзалась мрачными предчувствиями. Люди, ехавшие вслед за ним, рассказывали друг другу странные истории о белоснежном олене-оборотне, что был стремителен словно ветер с севера. Конан молил Крома о том, чтобы это животное было обычным оленем, а не каким-то таинственным существом, явившимся сюда из других пространств и времен...

2. Люди без лиц...

Юный Конн промок насквозь и продрог. На внутренней стороне бедер, там, где они касались жесткого седла, появились кровавые волдыри. Принц чувствовал, как им овладевает голод и усталость. Самым же ужасным было то, что он совершенно сбился с пути.

Белый олень парил перед ним призрачной птицей. Уже не раз животное подпускало его к себе на расстояние полета стрелы. Порой Конном овладевала рассудительность, и тогда он был готов повернуть обратно, однако тут же ему начинало казаться, что олень уже выбился из сил, что еще немного, и он, Конн, нагонит его.

Мальчик потянул за поводья, и взмыленный пони послушно остановился посередь густых зарослей кустарника. Над головой его поскрипывали ветви и шепталась все еще густая листва, совершенно скрывавшая от него и луну, и звезды. Теперь он не понимал ни того, где он находится, ни того, в каком направлении ведет его белый олень. Мальчик поежился. Он хорошо знал характер своего отца и понимал, что его ждет порка. Смягчить гнев Конана можно было лишь бросив к его ногам шкуру оленя.

Забыв об усталости и голоде, Конн вновь исполнился решимостью. В эту минуту он удивительно походил на своего отца, — тот же пронзительный взгляд голубых глаз, та же копна черных волос, те же мощь и отвага. Конну было всего двенадцать, но он был уже выше многих взрослых аквилонцев.

— Вперед, Мардук! — воскликнул он, ударив пятками в бока своему черному пони. С трудом продравшись сквозь густые заросли, конь и всадник оказались на длинной поляне, поросшей высокими травами. Стоило им выехать на открытое место, как Конн вновь увидел вдали светлое пятно. Огромный белый олень грациозно, словно паря, пересекал прогалину. Сердце мальчика забилось чаще, им вновь овладел охотничий азарт. Кованые копыта забарабанили по земле, покрытой шуршащими травами. Олень, легко перемахивая через стволы поваленных деревьев, понесся к краю поляны.

Пригнувшись в седле, Конн сжал в руке легкое копье. Деревья стояли за поляной сплошной стеной, — олень должен был либо замедлить шаг, либо запутаться в густых зарослях.

В следующее мгновенье, когда мальчик уже был готов метнуть копье, это и произошло. Олень замер и обратился в туманное облако, тут же превратившееся в высокую человеческую фигуру, закутанную в белые одеяния. Это была женщина; серо-стальные волосы обрамляли ее худое, бесстрастное лицо.

Конна охватил ужас. Пони, храпя и бешено вращая глазами, попятился назад. Конн испуганно смотрел в холодные зеленые глаза стоявшей перед ним женщины.

Все звуки смолкли. Конн стал слышать удары собственного сердца; руки его задрожали, во рту пересохло. Почему он так испугался? Как этот призрак мог испугать его, сына Конана-Завоевателя?

Собрав волю в кулак, мальчик крепко сжал древко копья. Сын Конана не боится этой женщины, кем бы она ни была — ведьмой, призраком или оборотнем!

В зеленых глазах, пристально глядевших на него, засверкали холодные искорки, — женщина смотрела на него с явной иронией. Она медленно подняла свою худую руку. Тут же в кустах раздался треск.

Мальчик обернулся и увидел, что на поляну со всех сторон выходят люди.

Все они были необычайно высоки и страшно худы, — худы настолько, что походили скорее не на живых людей, а на ожившие мумии. Они были едва ли выше великана Конана, — рост некоторых превышал семь футов. С головы до пят эти люди были закутаны в черные одеянья, плотно, словно перчатки, облегавшие их тела. Черной тканью были прикрыты и их головы. Своими тонкими длинными пальцами они сжимали странные орудья, походившие на жезлы длиною фута в два, выточенные из черного дерева. На конце каждого жезла поблескивала небольшая — с куриное яйцо — сфера, изготовленная из какого-то непонятного серебристого металла.

Конн попытался рассмотреть их лица и ужаснулся. У этих людей лиц не было! Под черными накидками светились пустые белые овалы.

Убеги мальчик с поляны, его вряд ли стали бы упрекать в трусости. Однако он и не думал бежать. Ему было всего двенадцать, но он происходил из рода могучих воинов и отважных жен, — ни один из его предков не дрогнул пред лицом опасности, и потому не имел на это права и он. Предкам его доводилось встречаться лицом к лицу с гигантскими медведями, ужасными снежными драконами Фиглофийских гор и саблезубыми пещерными тиграми. Утопая по колено в снегу, они сражались с этими адскими созданьями под темными небесами Севера. В час опасности в мальчике проснулась память рода.

Женщина обратилась к нему по-аквилонски. Говорила она с сильным акцентом.

— Сдавайся, мальчик!

— Ни за что! — прокричал ей в ответ Конн. Издав боевой клич киммерийцев, он взял копье наперевес и, пришпорив своего коня, понесся на одну из безликих черных фигур.

Старое лицо женщины в белом оставалось бесстрастным. Не успел еще пони как следует набрать скорость, как острая боль пронзила руку Конна. Он охнул, согнувшись от боли. Копье выпало из его онемевших пальцев и исчезло средь высоких трав.

Один из черных великанов тут же приблизился к нему. Одной рукой он схватил пони за поводья, другой — завел над Конном жезл. Металлический шар легко коснулся локтя мальчика, попав точно в нервный узел. Конн едва не закричал от боли.

Черный человек занес жезл для нового удара, но тут же женщина прокричала ему что-то на неведомом языке. У нее был резкий металлический голос. Безликий человек в черном опустил руку.

Но Конн и не думал сдаваться. Громко закричав, он схватился левой рукой за рукоять висевшего у него на поясе меча. Неловким движением он вынул меч из ножен и перевернул его клинком вверх. Люди в черных плащах окружали его со всех сторон; к нему тянулись их тонкие руки.

Сделав обманное движение, Конн нанес удар человеку, стоявшему к нему ближе других. Клинок вонзился прямо ему в горло. Захлебываясь кровью, человек упал на колени и тут же повалился наземь.

Конн вонзил шпоры в бока пони. Тот, громко заржав, попятился было назад, испугавшись вида надвигавшихся на него безликих людей, но уже через миг, справившись со страхом, рванулся вперед. Люди в черном легко уходили от его подкованных сталью копыт. Один из них поднял свой жезл. Металлический шар с немыслимой точностью поразил кисть Конна. Меч выпал из его разжавшихся пальцев и исчез в траве. Другой металлический шар легко коснулся затылка мальчика. Тело его тут же онемело, и он свалился с седла прямо в тонкие иссохшие руки одного из безлицых людей. Прочие принялись усмирять его коня.

Зеленоглазая женщина склонилась над впавшим в забытье мальчиком.

— Конн, наследный принц Аквилонии, — скрипучим голосом пробормотала она и усмехалась. — Представляю, как будет радоваться Тот-Амон.

3. Кровавые руны

Ссутулившись в седле, Конан угрюмо утолял голод куском холодной медвежатины. К нему подъехал Эрик, но главный загонщик.

Король выпрямил спину, выплюнул кость и, отерев губы тыльной стороной руки, мрачно спросил: «Что-нибудь нашел?» Старый загонщик молча кивнул и протянул Конану странный предмет.

— Вот это, — сказал он.

Нахмурив брови, Конан стал рассматривать диковинную вещицу. Это была вырезанная из слоновой кости маска, принадлежавшая человеку с вытянутым узким лицом. Странным было то, что эта маска была совершенно гладкой, — ровный пустой овал с двумя вырезами для глаз. Вид ее Конану не понравился.

— Гиперборейские штучки, — сплюнул он. — Еще что-нибудь есть?

Старый охотник кивнул.

— Кровь на измятой траве, следы копыт молодого пони и — это.

Огоньки, блиставшие в глазах Конана, померкли; лицо посерьезнело и осунулось. Это был меч, подаренный им Конну в день его двенадцатилетия. На серебряной рукояти была выгравирована корона принца Аквилонии.

— Это все?

— Собаки ищут след, Ваше Величество, — ответил Эрик.

— Как только они нападут на него, труби в рог и собирай людей! — проревел Конан.

Солнце стояло уже высоко; от сырой земли поднимался пар. Король Аквилонии поежился, почувствовав вдруг хладное дыхание смерти.

Прошел целый час, прежде чем они смогли отыскать труп. Тело было захоронено на дне овражка, — она было присыпано сырой землей и опавшей листвой так искусно, что отыскать могилу могли разве что собаки.

Конан съехал на дно овражка и стал разглядывать труп. С тела были сняты все одеяния; кожа погибшего была бела, словно пергамент, волосы его тоже были поразительно светлыми. Рост этого тощего изможденного человека с перерезанным горлом был чуть меньше семи футов.

Эрик склонился над перепачканным грязью телом и стал принюхиваться. Сняв с раны кусочек запекшейся крови, он принялся растирать ее между пальцами.

Конан угрюмо ждал. Наконец старик тяжело поднялся на ноги и вытер кончики пальцев о полу плаща.

— Его убили прошлой ночью, мой господин, — сказал он.

Конан еще раз взглянул на лицо убитого — узкий подбородок, высокие скулы, тонкие черты. Вне всяких сомнений, перед ним лежал гипербореец — об этом говорили и его неестественная бледность, и хрупкое телосложение при чудовищном росте, и бесцветные шелковистые волосы. На Конана смотрели мертвые, зеленые, словно у кошки, глаза.

— Отпускай собак, Эрлик. Просперо! Предупреди людей о том, что враги могут появиться в любую минуту! Нас, похоже, ведут.

Пуантенский генерал и король поскакали бок о бок. Вежливо откашлявшись, генерал спросил:

— Вы считаете, что маска и меч были оставлены для нас, мой повелитель?

— Я в этом уверен, — буркнул Конан. — Я это нутром чую. Где-то там скрывается целая банда этих белых демонов, похитивших моего мальчика. Они ведут нас, словно скот, разрази их гром!

— Они хотят устроить нам засаду? — спросил Просперо. Конан на мгновенье задумался и отрицательно покачал головой.

— Не думаю, В течение последнего часа мы миновали три таких места, лучше которых для засады не придумать. Нет, — они явно хотят чего-то другого. Возможно, где-то впереди нас ждет их послание.

Просперо не стал спорить с этим.

— Возможно, они хотят получить выкуп?

— Может статься, они захотят использовать принца как приманку, — ответил Конан, блеснув глазами, словно лютый зверь. — Как-то раз я попал в плен к гиперборейцам. Там я такого натерпелся, что до сих пор к этим костлявым демонам особой любви не питаю. Когда же их гостеприимство меня вконец утомило, я ответил им тем же, — так что, думаю, и у них ко мне особой приязни нет!

— А что означает эта маска из слоновой кости? Конан сплюнул и приложился к фляге с вином.

— Гиперборея — место темное. Этой мертвой, голой, объятой туманами землей правит страх. Страною управляют служители тайного культа — черные колдуны-убийцы. Их единственное оружие — деревянные прутья, на конце которых закреплены шары, выточенные из необычного металла, называемого платиной. Старуха, которую колдуны считают воплощением богини смерти, правит всеми их землями, она же является и их главной жрицей. Ее слуги-убийцы заняты постоянным самоистязанием — они умерщвляют свое тело, разум и волю. Маски, подобные той, которую ты видел, — одно из проявлений их фанатизма. Нет в мире воинов страшнее этих, — слепая вера в демонов делает их бесстрашными и нечувствительными к боли.

Дальше они ехали молча. И тому, и другому представилась страшная картина — беззащитный мальчик, окруженный фанатичными служителями смерти, люто ненавидящими Конана.

Лес становился все реже — на смену мрачным чащам восточного Гандерланда пришли меловые пустоши, поросшие вереском и папоротником. Они приближались к границе владений Конана. Где-то здесь сходились земли Аквилонии, Киммерии, Пограничного Королевства и Немедии.

Похолодало. Небо стало затягиваться тучами. Багряный вереск волновался и шумел на ветру. Издалека слышался хриплый крик болотных птиц. Земля эта была пустынна и уныла.

Конан скакал впереди. Внезапно он остановил своего коня и знаком приказал остановиться другим. Не сходя с коня, он угрюмо смотрел на предмет, лежавший на тропе. Воины спешились и подошли к своему королю.

Перед ними лежало легкое, сделанное из ивняка копье, которое могло принадлежать разве что ребенку. На древко был одет белый пергаментный свиток.

Эрик снял пергамент с древка и подал его своему королю, что так и сидел в седле. Конан развернул тугой скрипучий свиток.

Послание было написано по-аквилонски; писавший его, судя по всему, торопился — руны были написаны небрежно и разобрать их было весьма непросто. Нахмурив брови, Конан молча прочел послание передал его Просперо, зачитавшему его вслух.

«КОРОЛЬ ДОЛЖЕН В ОДИНОЧКУ НАПРАВИТЬСЯ В ПОХИОЛУ. ЕСЛИ ОН ВЫПОЛНИТ ЭТО УСЛОВИЕ, С СЫНОМ ЕГО НИЧЕГО НЕ СЛУЧИТСЯ. ЕСЛИ ОН ПОСТУПИТ ИНАЧЕ. РЕБЕНОК ЕГО УМРЕТ СТРАШНОЙ СМЕРТЬЮ. КОРОЛЬ ДОЛЖЕН ИДТИ ПО ТРОПЕ, ПОМЕЧЕННОЙ БЕЛОЙ РУКОЙ.» Просперо поморщился — послание было написано кровью.

4. Белая рука

Конан в одиночку направился к пустынным землям, лежавшим за пределами Аквилонии. Если бы он вернулся в Танасул и, собрав войско, повел его на туманную Гиперборею, он потерял бы сына. Ему не оставалось ничего другого, как только выполнять поставленные ему условия.

Король передал Просперо огромный золотой перстень с печатью, который он носил на большом пальце правой руки. Тем самым на время своего отсутствия он передавал пуантенскому генералу всю полноту власти в Аквилонии. В случае смерти Конана королем аквилонцев должен был стать второй его сын, регентами которого были бы королева Зенобия и генерал Просперо.

Конан объяснил все это Просперо, глядя ему в глаза, — он не сомневался в том, что этот доблестный воин в точности выполнит все сказанное. Но сказал он ему не только это. Собрав в Танасуле армию из рекрутов, Просперо должен был повести ее на столицу Гипербореи Похиолу.

Конану просто-напросто хотелось как-то занять Просперо. Он прекрасно понимал, что никакая армия не сможет ни нагнать его, ни пройти там, где пройдет он, Конан. Он окажется в сверкающих стенах Похиолы много раньше Просперо.

Эти земли назывались Пограничным Королевством. Пустынные безжизненные пустоши тянулись до самого горизонта. То тут, то там росли чахлые кривые деревца. Время от времени из заросших болот вылетали напуганные внезапным шумом птицы. Холодный, пронизывающий до костей ветер пел свою заунывную песнь.

Кован спешь, однако оставался внимательным и осторожным. Своего чалого жеребца Имира он загнал прошедшей ночью; теперь под ним был крупный серый жеребец барона Гийома Имирского. Барон был так толст, что весом почти не уступал Конану. Скакун его был могуч и широк в кости. Киммериец не стал брать с собой громоздкую охотничью амуницию, он одел на себя простой кожаный камзол и промасленную кольчугу. Меч он повесил за спину, так чтобы он не сковывал его в движениях; на передней луке седла он закрепил тугой гирканский лук и колчан со стрелами с черным опереньем.

Вначале почва была мягкой, и потому следы коней гиперборейцев были видны на ней ясно. Конан пустил коня галопом, надеясь хоть как-то выиграть время. Кто знает, — быть может его суровый бог Кром смилостивится над ним и позволит ему догнать бледнолицых похитителей еще до того, как они вступят в Похиолу. Впрочем, Конан на это почти не надеялся...

Теперь под копытами коня были уже камни, но и здесь он вряд ли мог сбиться со следа — похитители оставили для него меты — отпечатки ладони, белевшие. среди темных деревьев. Порою знак ставился на вершинах покрытых сухими травами холмиков, и тогда он казался морозным узором невесть откуда налетевшей стужи.

Колдовство! Волосы на затылке киммерийца поднялись дыбом. На его родине, в Киммерии, что лежала к северо-западу отсюда, люди слышали о Белой Руке, страшном символе колдунов Гипербореи. От одной мысли о том, что его сын попал в руки гиперборейцев, Конану становилось страшно.

Он все скакал и скакал вперед по унылой пустоши, мимо темных холодных болот, чахлых папоротников и жалких деревьев, не давая ни минуты отдыха ни себе, ни коню. Пустошь стала погружаться во тьму. На небе появились звезды, — их было немного, и свет их был тускл, ибо все небо было затянуто дымкой. Луна на минуту вышла из-за облаков, но тут же скрылась вновь. Мир погрузился во тьму.

Теперь Конан должен был ждать рассвета. Кряхтя, киммериец спешился, — все члены его ныли. Накормив овсом скакуна, он развел небольшой костер из сухих папоротников и, положив под голову седло, забылся тяжелым сном.

Вот уже три дня он скакал по этим неприютным землям. Путь шел по самому краю Большой Соленой Топи. Это огромное болото вполне могло быть останками внутреннего моря, некогда — еще на заре цивилизации — заливавшего все окрестные земли. Почва под ногами становилась все более зыбкой, — чем глубже в земли Пограничного Королевства продвигался Конан, тем ненадежнее становился его путь. Тяжелый серый жеребец шел теперь шагом, боязливо переходя с кочки на кочку. Луж становилось все больше, деревья же совершенно исчезли.

Над болотом повисли сумерки. Жеребец нервно шарахался из стороны в сторону, то и дело увязая копытами в болотной жиже. Над головой слышался писк летучих мышей. Огромная змея, толщиной в человеческую руку, бесшумно переползла через гнилое, покрытое плесенью бревно и скрылась в темноте. Тьма становилась все гуще и гуще, но Конан и не думал останавливаться, — он вновь хотел провести всю ночь в пути, сделав краткий привал лишь в полдень.

Тропинка раздваивалась. Не сходя с коня, Конан стал искать мету. На темном, отполированном непрестанными дождями камне он вновь увидел странный светящийся отпечаток руки. Он потянул за поводья и направил коня нужной дорогой.

Внезапно невесть откуда появились люди. На их грязных изможденных телах не было никаких одежд, кроме набедренных повязок. Лица их были искажены злобой.

Конан грозно заревел и, пустив коня вскачь, вынул меч из ножен.

Дикари обступали его уже со всех сторон, они цеплялись за стремена и за ноги, хватали его за кольчугу, дергали коня за гриву, пытаясь свалить его с ног. Конь поднялся на дыбы и замахал своими огромными копытами. Одному из дикарей он проломил череп, другому размозжил плечо.

Клинок Конана со свистом опустился на головы нападавших. В одно мгновенье он обезглавил пятерых, в черепе же шестого его меч застрял. Тело дикаря, падая, увлекло за собой и клинок. Конан спрыгнул с коня и тут же оказался окруженный дикарями. Их безумные глаза горели ненавистью, их пальцы хищно впивались в его руки. Дикая толпа погребла его под собою, и в тот же миг на голову Конана опустилась тяжелая дубина. Конан рухнул как подкошенный.

5. Призрак прошлого

Теперь они шли по мощенной камнем дороге. Впереди замаячил объятый туманной дымкой холм. Утомленный долгой дорогой Конн видел его смутно.

Вершину холма венчал огромный замок, сложенный из гигантских каменных плит; в тусклом свете звезд он казался призрачным. По углам замка стояли массивные башни. К его мрачному порталу отряд и направлялся. Тяжелая решетка, закрывавшая вход в замок, стала медленно подниматься. Мальчик едва смог скрыть свой испуг, — заканчивавшаяся страшными зубьями ржавая решетка и тьма, разверзшаяся за ней, делали врата похожими на осклабленную пасть огромного чудища.

Они въехали в гигантскую залу, слабо освещенную развешанными по стенам факелами. Решетка, зловеще лязгнув, опустилась, — пасть захлопнулась.

Холодные белые руки сняли мальчика с коня и бросили его в угол. Чувствуя спиной сырую стену, Конн стал осматриваться. Вскоре глаза его привыкли к полумраку, и он смог рассмотреть этот огромный гулкий зал. Похоже, других покоев в замке не было. Своды залы терялись где-то высоко вверху. Возле стены стояли — длинный стол, пара грубых скамеек и несколько стульев. На столе было пять или шесть деревянных тарелок, наполненных объедками, и пара ломтей непропеченного черного хлеба. Только теперь мальчик почувствовал, как он голоден. Словно услышав его мысли, старуха что-то приказала своим людям. Один из них взял тарелку со стола и поставил ее перед Конном.

Руки его занемели, ибо все это время были привязаны к луке седла. Человек в черном снял ремни с запястий мальчика и тут же стянул его шею цепью, привязанной к ржавому кольцу, закрепленному на стене. Человек безмолвно наблюдал за тем, как Конн давится объедками.

Колдун снял свою белую маску, открыв мальчику свое лицо. Бледное изможденное лицо несло на себе печать нечеловеческой безмятежности. Конну не понравились ни его тонкие бесцветные губы, ни его холодные зеленые глаза. Впрочем, сейчас ему было не до похитителей — слишком уж велики были его усталость и голод. К нему подошел еще один человек, державший в руках грязную дерюгу. Он бросил дерюгу на пол, после чего оба колдуна удалились. Конн подгреб под себя грязную солому, которой были застелены полы залы, и, завернувшись в тряпье, тут же уснул.

Его разбудил звук колокола. Свет солнца не проникал в это чудовищное сооружение, и потому о времени суток можно было лишь гадать.

Конн протер глаза и стал смотреть по сторонам. В центре залы на невысоком каменном возвышении, скрестив ноги, сидела ведьма. Перед ней стояла огромная медная чаша, наполненная раскаленными угольями, отсвечивающими на ее лице кроваво-красными отблесками.

Конн принялся рассматривать ее. Ведьма была старей. Седые пряди падали на ее изрезанное густой сеткой морщин лицо, что казалось не только бесчувственным, но и безжизненным. Однако изумрудные глаза ее были исполнены удивительной силы, — огненный их взгляд был устремлен в никуда.

Сидевший рядом с возвышением человек в черном ударял обшитой войлоком колотушкой по небольшому колоколу, имевшему форму черепа. Глухому его звону вторило мрачное эхо.

Один за другим в залу стали входить Колдуны. Лица их были скрыты масками из слоновой кости, головы прикрыты черными капюшонами мантий. Один из Колдунов вел перед собой наглого лохматого человека. Конн вспомнил, что человек этот был пленен слугами смерти несколькими днями раньше, — его поймали на болоте. Ему на шею набросили петлю, и он то бежал, боясь отстать от коня, то падал, — и тогда конь тащил его за собой. Изуродованное тело пленника было покрыто грязью. Широко раскрыв рот, он испуганно озирался по сторонам.

Началось ужасное действо. Два Колдуна, став на колени, обвязали ноги пленника ремнем, спускавшимся с балки. Они потянули за свободный конец ремня, и вскоре человек уже висел вниз головой над чашей с угольями. Зала наполнилась истошным кряжом.

И тогда они перерезали своей жертве горло.

Пленник забился в агонии, но уже через несколько мгновений испустил дух. Глаза Конна округлились от ужаса. Кровь стекала прямо на уголья, от которых поднимался неимоверный зловонный чад.

Все это время ведьма оставалась совершенно недвижной. Присмотревшись получше, Конн увидел, что она слегка покачивается в такт какой-то слышной лишь ей одной мелодии. Люди в черном застыли вкруг возвышения. Угли шипели и потрескивали. Кровь текла в чашу нескончаемым потоком. Теперь ведьма пела уже вслух под монотонные удары колокола. Конн потрясено наблюдал за происходящим.

Облако дыма, повисшее над каменным крутом, стало странно подергиваться, — казалось, что его касается некая незримая рука. И тут лицо мальчика стало бледным как смерть.

— Кром! — прошептал он дрожащими губами.

Облако дыма приняло форму человека — статного широкоплечего человека, одетого по-восточному; капюшон его мантии был откинут на спину. Голова человека была обрита наголо, лицо было мрачным и хищным.

Видение это было страшно. Ведьма же продолжала свою монотонную песнь, походившую на завыванье холодного ветра.

Туманный образ стал уплотняться: мантия стала темно-зеленой, лицо — красновато-коричневым, как у стигийцев и жителей Шема. Застыв от ужаса, мальчик вгляделся в лицо призрака. Ему казалось, что он когда-то уже видел его или, по крайней мере, слышал о нем — эти хищные черты, этот безгубый рот, эти горящие изумрудным светом глаза...

Тонкие губы задвигались и раздался странный, словно слетавший откуда-то издалека голос.

— Приветствую тебя, о Лахи! — сказал призрак. В ответ ему ведьма сказала:

— Приветствую тебя, Тот-Амон!

Конн окаменел, — теперь он знал, что пленили его не обычные похитители. Он попал в лапы к самому страшному и коварному врагу своего рода, — в лапы предводителя черных магов мира, стигийского колдуна, некогда поклявшегося именем своих страшных богов погубить Коннана-Киммерийца и стереть с лица земли Аквилонии.

6. За вратами смерти

Конан пришел в себя перед рассветом. Голова его раскалывалась от боли, лицо было покрыто коркой запекшейся крови. И все же он был жив.

Болотных дикарей рядом с ним не было. Они исчезли в ночи, прихватив с собой и награбленное, и трупы своих людей. Постанывая, Конан сел и обхватил голову руками. Его обобрали донага, оставив на нем лишь башмаки да изорванные в клочья одежды. Теперь у него не было ни коня, ни оружия, ни провизии. Неужели болотные люди решили, что он мертв? Судя по всему, так оно и было, — такими ударами можно было свалить и быка, — если бы не толстая кость, Конан отправился бы к праотцам.

В народе ходили легенды о том, что эти дикари были выродившимися потомками беглых рабов и преступников, искавших прибежища на болоте. Кровосмесительные браки низвели их до уровня диких зверей. Удивительным было то, что дикари не сожрали его, — люди, дошедшие до животного состояния, как правило, питают особенную приязнь к человеческой плоти. Конан поднялся на ноги и только тогда понял, что же отпугнуло дикарей.

На измятой грязной траве отчетливо виднелся знак Белой Руки.

Ему не оставалось ничего другого, как только идти пешком. Обратив одну из ветвей росшего неподалеку дерева в увесистую дубину, Конан продолжил свой путь на северо-восток, следуя по тропе, отмеченной знаками.

Он вырос в суровом краю и потому к подобным походам ему было не привыкать. Много воды утекло с той поры; много лет ему, королю гордой Аквилонии, не приходилось ни ходить по следу, ни скитаться в диких землях, где каждый шаг сопряжен с опасностью. Теперь он был только рад тому, что старые привычки нисколько не забылись. Отодрав от прикрывавших его тело лохмотьев узкую полоску, он сделал из нее пращу и несколькими меткими бросками подбил пару уток. При всем желании он не мог развести на болоте огня и потому ему пришлось есть их сырыми. Ему пришлось отбиваться и от свирепой своры диких псов, и дубина его для этой цели пришлась весьма кстати. Порой ему приходилось довольствоваться лягушками и раками, которых он нанизывал на заостренную палочку. Тропа же шла все дальше и дальше на северо-восток.

Ему казалось, что прошла уже целая вечность, когда, наконец, он достиг пределов Пограничного Королевства. Граница Гипербореи была помечена странным изваянием, призванным вселять страх в сердца людей. Гряды мрачных холмов поднимались все выше и выше. Извилистая тропинка привела киммерийца к узкому перевалу, по обеим сторонам которого, словно угрюмые стражи, стояли округлые вершины. Склон одной из них был отмечен диковинным знаком грязно-белого цвета, что тут же бросался в глаза. Конан подошел к нему поближе и, скрестив на груди свои могущие руки, стал рассматривать его.

Это был череп, формою своей схожий с человеческим черепом, но только куда больших размеров. Конану стало не по себе, — ему вспомнились сказанья о великанах и троллях. Прищурив глаза, киммериец присмотрелся получше и тут же губы его искривились в улыбке. За долгие годы странствий ему многое довелось повидать, видел он и подобные черепа. Они принадлежали древним мамонтам, видом походившим на слонов. Если бы не бивни, то черепа эти действительно можно было бы принять за останки великанов. У этого же черепа бивни были просто-напросто отпилены. Конан сплюнул. Как ни странно, но увиденное приободрило его, — тот, кто прибегает к уловкам, не может быть всесильным.

На лбу мамонта была сделана надпись, — уродливые руны явно имели гиперборейское происхождение. Волею судеб Конану пришлось освоить множество языков, пусть при этом познания его и были поверхностными. Нахмурив чело и собравшись с мыслями, он прочел: «Врата ГипербореиВрата Смерти для незваного гостя».

Презрительно хмыкнув, Конан спустился с перевала. Теперь он шел по вражьим землям.

Стоило Конану миновать Ворота Смерти, как он оказался на пустынной, полого уходящей вниз равнине, по сторонам которой высилось несколько голых холмов. Теперь под ногами его было каменное крошево. Ничуть не сбавляя шага, Конан вступил в холодное царство тумана, стараясь постоянно быть настороже. Однако земля эта казалась совершенно необитаемой.

Немногие жили в этой студеной стране, где солнце не греет, а сердцами владеет страх. Правители Гипербореи селились в огромных замках, сложенных изгигантских каменных плит, слуги же — в жалких лачугах, тесно обступавших скудные поля.

Конан знал о том, что огромные серые волки Севера бродят по этим землям, что в пещерах здешних живут свирепые пещерные медведи, а по залитым туманом равнинам бродят редкие мамонты, северные олени и овцебыки. Земли эти были негостеприимны и суровы.

Вскоре Конан оказался у первой из каменных цитаделей, что называлась именем Сигтона. В Асгарде он не раз слышал рассказы о свирепой властительнице Сигтоны, что питалась по слухам только человеческой кровью. Стараясь не подходить к замку, он направился дальше, к цитадели, носившей имя Похиола.

Путь ему предстоял неблизкий. Много дней и ночей прошло, прежде чем Конан увидел в свете звезд холм, вершина которого была увенчана мрачным замком с массивными приземистыми башнями. Полуголый, голодный, грязный и безоружный, упрямый киммериец смотрел на Твердыню Колдунов с огнем во взоре. Где-то здесь находится его старший сын. Кто знает, быть может, именно здесь ему, Конану, суждено сложить свою голову. Но бороться со Смертью ему было не впервой и пока, хвала Крому, ему удавалось выходить победителем.

Гордо подняв голову, Конан подошел к мрачным вратам Похиолы.

7. Ведьма

Железные зубья решетки застыли высоко вверху. Сколоченные из черного дерева массивные ворота поблескивали шляпками железных гвоздей, что сливались в некую магическую руну, неведомую Конану. Ворота были распахнуты настежь.

Конан вошел внутрь, мрачно отметив про себя, что толщина здешних стен никак не меньше двадцати шагов. Он оказался в главной зале огромного замка. Кроме старухи с гладкими седыми волосами, здесь никого не было. Она сидела на круглом каменном возвышении, созерцая чашу с горящими угольями. Киммериец знал, что это Лахи, королева и главная жрица Колдунов, считавших ее живым воплощением их богини смерти. Громко ступая по каменным плитам пола, Конан достиг центра залы и, скрестив на груди руки, остановился рядом с возвышением.

Ведьма продолжала созерцать тлеющие уголья. Лишь через минуту она перевела взгляд своих зеленых кошачьих глаз на Конана. Киммериец тут же почувствовал силу этого взгляда. Лахи казалась дряхлой немощной старухой, но за этой жалкой маской чувствовалось присутствие чего-то необычайно сильного.

— Тот-Амон приказал мне убить тебя на месте или сковать тебя самыми тяжелыми цепями, заговорила ведьма. Голос ее был хриплым.

Конан и бровью не повел.

— Я хочу увидеть своего сына, — твердо сказал он.

— Тот-Амон сказал, что ты — самый опасный человек во всем мире, — невозмутимо продолжила Лахи. — Я же считала самым опасным человеком его самого. И потому его слова кажутся мне странными. Ты действительно так опасен?

Я хочу увидеть своего сына, — повторил Кован. —Может быть, я ошибаюсь, но я не чувствую опасности, — спокойно продолжала колдунья. — Ты силен, это верно, ты силен и вынослив. Я нисколько не сомневаюсь в том, что ты достаточно отважен. И все же ты — просто человек. Не понимаю, — почему Тот-Амон так боится тебя?

— Он знает, что во мне его погибель, ответил Конан. — То же будет и с тобой, если ты не отведешь меня к сыну.

Морщинистое лицо ведьмы застыло, глаза засверкали холодным изумрудным светом. Конан продолжал смотреть ей в глаза. Взгляд Лахи исполнился еще большего холода, но и тогда киммериец не отвел своих горящих глаз. Не выдержав его взгляда, ведьма отвернулась.

Немыслимо высокие и худые мужчины в черных, плотно облегавших тело одеяниях тут же появились за спиной Конана. Казалось, они явились по беззвучному зову своей владычицы. Не поднимая глаз, с голосом, лишенным былой силы, она приказала:

— Отведите его к сыну.

Принц Конн содержался в глубокой яме, напоминавшей пересохший колодец, стены которой были выложены темным камнем. Конана спустили вниз на веревке, после чего веревка тут же была извлечена из ямы.

Мальчик лежав у стены на куче сырого тряпья. Он тут же признал в полуголом великане своего отца и, вскочив на ноги, бросился в его объятия. Конан прижал мальчика к себе я стал сыпать проклятьями, желая хоть как-то скрыть обуревавшие им нежные чувства. Наконец, он похлопал мальчика по плечу и взял с него обещание, что тот ие станет впредь вести себя так глупо. Слова его были грубы и звучали грозно, но по лицу его ручьем катились слезы.

Взяв сына за руку, Конан принялся осматривать его. Одежда Конна превратилась в лохмотья, он побледнел и осунулся, было непонятно и то, что он цел и невредим. Пережитое им могло свести с ума кого угодно, тем более ребенка, но он, судя по всему, держался молодцом. Конан усмехнулся и потрепал его по плечу.

— Отец, здесь не обошлось без Тот-Амона, — возбужденно прошептал Конн.

— Я знаю, — буркнул Конан.

— Прошлой ночью старая карга вызывала его дух, — так же истово продолжал мальчик. — Они повесили дикаря за ноги и перерезали ему горло, так что кровь его стекала в чашу с горящими угольями! Поднялся страшный дым, и она превратила его в Тот-Амона!

— О чем же они говорили?

— Когда Тот-Амон услышал о том, что ты идешь по Пограничному Королевству в одиночку, он стал просить, чтобы она убила тебя своими чарами! Она спросила, зачем ей тебя убивать, и он ответил ей, что ты, мол, слишком опасен. Они стали спорить, и спор у них вышел долгий.

Конан задумчиво почесал бороду.

— Ну а ты-то сам понимаешь, почему колдунья не стала убивать меня?

— Я думаю, она хочет оставить нас в живых и тем самым как-то подчинить себе Тот-Амона, — ответил мальчик. — Все колдуны и маги мира связаны между собой. Тот-Амон куда сильнее и важнее этой старой ведьмы, но пока ты находишься в ее руках, он не сможет властвовать над нею.

— Как знать, может ты и прав, сынок, — поразился Конан. — А что это за связь между магами, о которой ты говорил? Ради чего они объединились?

— Они объединились с тем, чтобы уничтожить королевства Запада, — ответил Конн. — Тот-Амон — глава всех черных магов Юга, — Кема, Стигии, Куша, Зимбабве и тропических стран. У магов этих существует что-то вроде гильдии, которую сами они называют Черным Кольцом...

Конан неожиданно вздрогнул.

— Так-так, — и что же это за Черное Кольцо? Возбужденье мальчика достигло предела.

— Тот-Амон властвует над Черным Кольцом, но этого ему мало. Он хочет, чтобы Черное Кольцо слилось с Белой Рукой на севере и Алым Кругом где-то на Дальнем Востоке!

Конан застонал. Он знал о Черном Кольце, этом древнем братстве служителей зла. Он знал и о тех мерзостях, которые творили члены Кольца, схоронившиеся до времени где-то в Стигии. Когда-то Тот-Амон был главой этого ордена, затем место стигийца занял некто Тутотмес, которому удалось свергнуть его. Тутотмеса уже не было в живых, и Тот-Амон, похоже, вновь обрел прежнюю власть над магами. Молодым королевствам Запада это не сулило ничего хорошего.

Они говорили до тех пор, пока Конн не рассказал отцу всего ведомого ему. Едва закончив рассказ, мальчик заснул крепким сном, положив голову на грудь отцу. Конан нежно обнял сына и задумался. Он смотрел во тьму, думая о том, что же может принести им будущее.

8. Посвященные черного кольца

На круглом каменном возвышении, находившемся в самом центре залы, стояло четыре трона черного дерева. Троны эти стояли полукругом возле огромной медной чаши с раскаленными угольями. В них сидели трое мужчин и женщина.

За стенами замка ярилась буря. Небо то и дело озарялось вспышками молний, походивших на огненные клинки. Дождь неистово хлестал по громаде замка. Земля сотрясалась от оглушительных раскатов грома.

В зале же гром скорее походил на шорох. Своды ее были объяты непроницаемой тьмой, с которой, казалось, не могла совладать никакая стихия. Люди сидели совершенно безмолвно, однако чувствовалось, что тишина эта исполнена крайнего напряженья, что росло с каждой минутой. То и дело они искоса поглядывали друг на друга.

Из гулкой тьмы появились одетые в черное служители Белой Руки, что шли парами. Они вели с собой Конана. Смуглое его лицо казалось спокойным, отблески пламени играли на его обнаженной груди. Рядом с ним, высоко подняв голову, шел его сын. Колдуны подвели их к возвышению.

Конан поднял глаза и встретился взглядом с человеком могучего телосложения, одетым в темно-зеленую мантию. Голова этого человека была обрита наголо.

— Вот мы и свиделись, пес киммерийский, — процедил сквозь зубы Тот-Амон. Он говорил по-аквилонски с едва заметным акцентом.

Конан что-то проворчал и сплюнул. Отвечать стигийцу он не собирался, считая, что так он может разве что унизить себя, и потому он принялся рассматривать людей, сидевших на тронах. Гиперборейская колдунья была ему знакома, двух других он видел впервые. Первый был крошечным женоподобным человечком с кожей янтарного цвета и холодными бездушными глазами змеи. Его немыслимое одеянье поблескивало драгоценными каменьями, на коротких толстых пальчиках мерцали золотые перстни.

— Это божественный Пра-Юн, Владыка Алого Круга, бог и вершитель судеб Ангкора, восточной столицы мира, — торжественно возгласил Тот-Амон. Конан не сказал в ответ ни слова, маленький же пузатый камбуджиец вежливо заулыбался.

— Великий король Аквилонии и я — старые друзья, хотя он меня и не знает. Некогда он сослужил мне такую службу, что я благодарен ему и по сей день, — произнес коротышка писклявым голосом.

— Как-то мне не доводилось об этом слышать, — насторожился Тот-Амон. Пра-Юн широко улыбнулся.

— Ну как же! Некогда он смог уничтожить знаменитого Ян-Шаня, — вероятно, сам он помнит об этом? Так вот, — этот самый Ян-Шань был самым могущественным из всех магов Кхитая. Он был моим соперником и превосходил меня в силе, и потому был владыкой Алого Круга. Не убей его этот отважный аквилонский царь, и я не стал бы верховным магом нашего ордена!

Пра-Юн вновь широко улыбнулся, однако Конан заметил, что глаза его при этом остаются холодными, — недвижными и ледяными словно у гадюки.

Рядом с крошечным восточным божком сидела одетая в белую мантию Лахи, за Лахи — огромный черный дикарь. Его натертое маслом тело поблескивало, на кудрявой голове покачивались страусиные перья. Он был одет в шкуру леопарда, на запястьях и предплечьях поблескивали массивные золотые браслеты. Огромный мускулистый дикарь сидел совершенно недвижно. Живые его глаза горели адским пламенем.

— А это великий боккор или шаман Ненаунир, пророк и верховный жрец Дамбаллы, — так жители далекой Зимбабве величают Отца Сета, — представил дикаря Тот-Амон. — Одно слово Ненаунира и три миллиона черных воинов сметут все и вся.

Конан продолжал хранить молчание. Черный великан проревел:

— Стигиец, он не кажется мне опасным. Почему ты его так боишься?

Тень легла на лицо Тот-Амона. Не успел он вымолвить и слова, как Лахи рассмеялась хриплым смехом.

— Я присоединяюсь к Владыке Зимбабве! — проскрипела она. — А теперь мне хотелось бы немного развлечь моих гостей. Камоинен! — Ведьма хлопнула в ладоши.

Круг Колдунов расступился и к возвышению подошел один из них. На бледном его лице поблескивали водянистые голубоватые глаза. В руках Колдун держал тонкую черную палочку больше локтя длиной. На каждом ее конце было по небольшому размером с куриное яйцо — металлическому шару.

Он поклонился своей королеве.

— Приказывай же, Богиня, — бесстрастно произнес он. Бледная морщинистая маска озарилась изумрудным блеском кошачьих глаз. Ведьма смотрела на Конана.

Пусть киммериец опустится перед нами на колени, — сказала она. — Тогда мои братья поймут, что бояться его нечего!

Человек в черном низко поклонился Лахи и тут же метнулся к Конану, взмахнув своей палочкой. Бдительный киммериец отпрыгнул назад, ибо не понимал того, что же держит в руках Колдун. Магический жезл просвистел мимо его лица, коснувшись седых прядей.

Противники принялись кружить по зале. Конан то сжимал, то разжимал свои огромные кулачищи. Ему хотелось броситься на тощего гиперборейца и повергнуть его одним смертельным ударом, но он удерживал себя, понимая, что тонкая палочка, поблескивающая в руке противника, таит в себе какую-то неведомую ему опасность.

Юный Конн так и стоял в окружении Колдунов. Внезапно он поднял руку и прокричал что-то по-киммерийски. Язык этот, резкий и гортанный, ни на что не походил, — кроме отца здесь его никто не знал.

Конан сузил глаза. Мальчик сказал ему, что Колдуны бьют своими жезлами по болевым точкам. Словно тигр Конан ринулся на своего противника и занес правую руку для удара. Колдун взмахнул своей палочкой, метя киммерийцу в локоть.

Конан подставил под удар левую руку, которую тут же пронзила страшная боль, правою же рукой он изо всех сил ударил Колдуна в лицо.

Не успело тело Колдуна рухнуть наземь, как Конан подхватил его и швырнул в центр залы.

Тело угодило прямо в чашу, до краев наполненную раскаленными угольями. Четверку изумленных магов окатил огненный ливень.

Белые одеянья Лахи вспыхнули, и она пронзительно завизжала. Тот-Амон, прикрывая лицо руками, отшатнулся назад. Маленький камбуджиец споткнулся о ножку трона и рухнул прямо в огненное месиво.

Зала наполнилась шумом. Стражи в черных одеждах задвигались, но было уже поздно. Конан метался между ними, сшибая их словно кегли. Страшные удары его огромных кулаков крушили черепа и дробили кости врагов.

Юный Конн тоже не стоял на месте. Отец не зря учил его искусству рукопашного боя. Стоило отцу сойтись с первым противником, как Конн ударил стоявшего рядом с ним Колдуна под коленную чашечку. Колдун охнул и упал на пол. Конн ударил его по голове деревянным табуретом и тут же набросился на другого гиперборейца. Не прошло и десяти секунд, как он сразил этим странным оружием четверых врагов.

На каменном возвышении бился в агонии царь Ангкора. Грозно заревев, огромный черный шаман поднял над головой трон и швырнул его в Конана.

Конан прыгнул на пол, и тяжелый трон, просвистев у него над головой, сокрушил добрую дюжину его противников. Не мешкая ни минуты, киммериец взбежал на возвышение и схватил Тот-Амона за горло.

И тут ему помешала старая ведьма. Обезумев от боли, она металась по каменному кругу, полыхая словно факел. Конан отшатнулся от нее, и в тот же миг Тот-Амон прибег к последнему своему средству.

Зала озарилась ослепительной вспышкой изумрудного света. Конан схватил в руки трон Лахи, но было уже поздно, — Тот-Амон бесследно исчез.

Конан посмотрел в залу. Повсюду царили сумятица и хаос. Разбросанная по полу солома местами горела. Пол был усеян изуродованными трупами гиперборейцев. Он увидел своего сына, бешено вращавшего над головой тяжелый табурет. Полдюжины Колдунов уже лежали на полу, однако круг гиперборейцев, размахивавших своими страшными жезлами, становился все теснее. С десяток Колдунов взбежало по ступеням каменного круга; лица их были исполнены решимости.

9. Кровь и пламя

Конан оторвал от земли тяжелую медную чашу, обжигавшую ему пальцы, и метнул ее в Колдунов. Чаша смела их с круга. В тот же миг зала вновь наполнилась изумрудным огнем. Конан обернулся и увидел, что исчез и черный шаман. Похоже, это колдовство позволяло магам легко преодолевать любые расстояния. Сюда они прибыли тем же способом, — в этом можно было не сомневаться.

— Киммериец!

Голос этот заставил Конана вздрогнуть. Он обернулся.

Камбуджиец являл собою нечто жалкое. Его усыпанная каменьями мантия обратилась в перепачканную сажей тряпку. Инкрустированная самоцветами корона свалилась с его головы, открыв бритый череп. Лицо было покрыто ссадинами и волдырями. Однако глаза его смотрели на Конана пристальнее, чем прежде, взгляд Пра-Юна исполнился страшной силы.

Маг протянул к Конану свою дрожащую руку и из пальцев его внезапно выплеснулись снопы пламени.

Киммериец охнул. Тело больше не подчинялось ему, — казалось, что его погрузили в ледяную воду. Холод сковал его члены.

Скрипя зубами, он попытался силою перебороть внезапную напасть. Лицо его потемнело от напряжения, глаза едва не вышли из орбит. Но все его попытки были тщетными, — тело его обратилось в ледяную глыбу, неподвластную человеческим воле и силе.

Лежащий средь угольев камбуджиец заулыбался. Нечестивый огонь вспыхнул в его холодных змеиных глазах.

Не опуская руки, маг стал бормотать слова заклинания.

Сердце Конана пронзила боль. Над ним стала сходиться тьма».

И тут невесть откуда взявшаяся стрела угодила прямо в висок Пра-Юну. Холодные черные глаза погасли.

Тело мага забилось в конвульсиях и, наконец, замерло. Чары распались, — Конан вновь был свободен.

Его окатила волна тепла и силы, — тело его вновь вернулось к жизни.

Он поднял глаза и посмотрел в залу. Старый Эрик стоял у стены, в руках он держал тяжелый арбалет. Никогда еще он не стрелял так метко. В залу вбежала дюжина одетых в броню рыцарей и добрая сотня гвардейцев Танасула. Просперо поспел вовремя.

Близился восход. Конан набросил на плечи сына теплую шерстяную накидку. Руки, обожженные медным котлом, ныли, однако, переборов боль, он посадил сына на коня. Долгая страшная ночь, исполненная крови и пламени, подходила к концу, и конец этот был счастливым. Воины Просперо разгромили вражье воинство, убив всех Колдунов до единого. Культ смерти был развенчан, страшной Белой Руки, властвовавшей над Севером, больше не существовало.

Конан обернулся. Из узких оконец Похиолы вырывались язычки пламени. Крыша замка уже обрушилась. Под обломками каменных сводов лежали тела Пра-Юна и Лахи. Разве он не предупреждал Лахи о том, что он, Конан, может стать причиной ее гибели?

Вернувшись в Танасул, верный Просперо за пару часов поднял воинство и, не мешкая ни минуты, повел его по тропам Гандерланда и Пограничного Королевства. Они передвигались так быстро, что, казалось, за ними гонится сотня демонов.

Войско не останавливалось ни днем, ни ночью, все понимали, что малейшее промедление может обернуться для их короля гибелью. И они поспели вовремя. На стенах замка не было ни души, — все Колдуны были собраны в зале, где происходила встреча величайших магов мира.

Решетка была поднята, а обитые железом створки ворот распахнулись от легкого прикосновения. Слуги Белой Руки слишком презирали людей для того, чтобы запирать врата своего замка. Им была ведома лишь одна реальная сила, и принадлежала она их владычице, великой волшебнице Лахи.

Земля сотряслась от грома; пламя взмыло до небес. Рухнули последние своды страшного замка. Похиолы больше не существовало; зло, заключенное в ней, отошло в мир сказаний и легенд.

Донельзя усталый, но счастливый Просперо подошел к Конану, стоявшему рядом с жеребцом, на спине у которого спал его сын. В глазах Конана поблескивали озорные искорки.

— Ты не забыл и о Черном Вотане! — улыбаясь сказал киммериец и потрепал жеребца по холке. Конь шумно задышал.

— Я полагаю, господин, настало время возвращаться домой? — спросил Просперо.

— Разумеется! Скорее домой, в Гарантию! Охотою я сыт по горло! То ты кого-то ловишь, то тебя ловят! Черт бы побрал эти гиперборейские туманы! У меня от этой сырости в горле першит. — Конан внезапно замолчал и принялся копаться в подсумках.

— Что случилось, мой повелитель?

— Слушай, Просперо, а у тебя случаем не осталось того красного пуантенского вина? Если память мне не изменяет, тогда мы не все выпили...

Конан вновь замолчал и удивленно уставился на своего генерала. Тот хохотал так, что по щекам его текли слезы.

Черный Сфинкс Нептху

1. Поле черепов

Над истерзанной, залитой кровью землей Зингары эбеновым покровом нависла ночь. Бледный, скалящийся лик луны смотрел сквозь рваные облака, несущиеся по небу, на объятую смертью землю. Раввина, полого спускавшаяся к устью мелководной Алеманы, была усеяна трупами людей и коней. Здесь лежали сотни и сотни рыцарей и иоменов, — лица одних были погружены в лужи застывшей крови, другие — те, что лежали на спине, — бесстрастно взирали своими окостеневшими глазами на хищно щерящийся месяц. С радостным омерзительным повизгиванием гиены справляли свой пир, — отовсюду слышался хруст костей и чавканье. В этом неприютном северовосточном уделе Зингары людей всегда было мало; долгие века войн с пуантенцами, жившими по другую сторону реки, сделали эти места почти необитаемыми. Люди здесь встречались едва ли не реже, чем волки и леопарды. В народе поговаривали, что с недавних пор здесь поселились и упыри, обитавшие прежде на холмах в центральной части Зингары. Сегодня праздник справляли и они.

Зингарцы называли это мрачное место Полем Черепов. Никогда прежде край этот не оправдывал так своего названья, никогда прежде земли его не пили столько человеческой крови, никогда прежде подобное воинство не полегало на ратном поле.

Здесь захлебнулись в крови тщеславные мечтанья Панто, герцога Гварралидского, исполнившегося решимости занять пустующий королевский трон. На эту карту Панто поставил все. Вместе со своей бандой он завладел западными провинциями Аргоса и стал их владыкой. В битве с ним погибли и старый король Аргоса Мило, и его старший сын, который должен был взойти на королевский престол вслед за отцам.

Разгромив аргоссцев, герцог Панто неожиданно перешел Алиману и напал на солнечный Пуантен. Считалось, что так он хотел укрепить свой тыл перед атакой на зингарскую столицу Кордаву. Впрочем, об этом можно было лишь гадать, ибо аквилонский меч навсегда лишил герцога дара речи.

В тавернах поговаривали о том, что в герцога вселился демон, — некий колдун, завладев душою Панто, сделал его своим послушным орудием. Впрочем, предприятие это заранее было обречено на провал, — все понимали, что леопардам Пуантена никогда не удастся совладать с аквилонским львом. Король Конан, правивший самым могущественным королевством Запада, повел свои железные легионы на борьбу с вероломным Панто, угрожавшим его южным границам.

Первое сражение состоялось на зеленых лугах Пуантена. Неистовая атака зингарцев была остановлена хладнокровными воинами из Гандерланда, боссонские же лучники заставили рыцарей Панто повернуть назад. Не успел Панто начать вторую атаку, как Конан поднял свою кавалерию. Возглавили ее гвардейцы аквилонского короля — Черные Драконы. Во главе воинства скакал сам Конан, ратная слава которого защищала его лучше всякой кольчуги.

Зингарцы пустились в бегство, — они отходили в Зингару по Пуантенским Топям. Разгневанный Конан направил свое воинство по другой дороге. На Поле Черепов, что лежало к югу от Алиманы, армии снова сошлись. Конан наголову разгромил противника, — в живых осталось всего несколько зингарцев. Мечтанья Панто утонули в море крови.

На холме, возвышавшемся над усыпанным трупами полем, стоял огромный шатер. Над ним развевалось черное знамя с золотым львом — знамя короля Конана. У подножья холма стояли шатры рыцарей, в одном из которых расположился пуантенский дворянин. Старый граф Тросеро Пуантенский пытался умерить боль вином, в то время как врачи перебинтовывали его раны.

Солдатские палатки стояли на поле. Утомленные воины грелись у костров; многие уже спали. Кое-где солдаты разыгрывали в кости свои боевые трофеи — позолоченные щиты, островерхие шлемы и мечи с богато убранными рукоятями. На рассвете они должны были направиться в глубь Зингары с тем, чтобы положить конец раздиравшим ее распрям и возвести на пустующий престол своего наместника.

Перед королевским шатром с мечами наголо стояли Черные Драконы, охранявшие покой своего повелителя. Однако Конану в эту ночь спать не пришлось. В шатре были зажжены все фонари. Вкруг складного походного стола, инкрустированного слоновой костью из далекой Вендии, сидели походные командиры. На столе были разложены карты. Король готовил своих офицеров к походу.

Ратного опыта ему было не занимать, — вот уже пятьдесят лет минуло с той поры, как он впервые вышел на поле брани. Время посеребрило его некогда черные волосы; изуродованное шрамами лицо было изрезано глубокими морщинами. Годы скитаний в дальних странах не прошли для него бесследно, однако былой силы он еще не утратил, да и синие глаза его горели все так же ярко.

Не отрывая взгляда от карты, Конан приказал принести вина. На полученные в бою раны он не обращал никакого внимания, хотя другого они надолго вывели бы из строя. Пока Конан беседовал с офицерами, оруженосцы подносили ему блюдо за блюдом, а врач осторожно промывал и перебинтовывал его раны.

— Этот рубец придется зашивать, мой господин, — тихо сказал хирург.

— Валяй! Если буду ругаться, не обращай на меня внимания. Палантид, скажи-ка, каким путем лучше всего идти в Стигию?

— Этим, мой господин, — ответил генерал, ткнув пальцем в карту.

— Эге... Я здесь уже бывал. Этой самой дорогой я ушел от колдуна Ксалтотуна...

Конан надолго замолчал. Подперев кулаком голову, он предался воспоминаниям. С той поры, как он сразился со страшным колдуном из Ахерона, прошло уже пятнадцать лет. И тут Конана посетила странная мысль. Герцог Панто считался коварным и умелым воином, однако в последнее время он вел себя как безумец. Лишь последний глупец или человек, окончательно сошедший с ума, мог напасть на одну из самых верных и сильных провинций Конана. Конан, сошедшийся с Панто в бою и страшным ударом раскроивший ему череп, не назвал бы его ни глупцом, ни сумасшедшим.

Ему вдруг подумалось, что за Панто кто-то стоит, чья-то незримая рука управляет действиями зингарца. Киммериец чувствовал, что дела обстоят не так просто, как ему представлялось вначале. Похоже, и здесь не обошлось без колдовства.

2. Вестник судьбы

Капитаном Королевской гвардии в эту ночь был уроженец Кофа Амрик; в златостенную Тарантию его привели легенды о силе и отваге короля Конана. Черные Драконы величали Амрика «Быком», ибо он был силен, отважен и неистов в бою. Амрик был широк в плечах и говорил басом. Как и большинство обитателей Кофа он был смугл. Вьющаяся черная борода говорила о том, что в нем была частичка шемской крови.

К королевскому шатру поднимался маленький человечек в грязных белых одеждах. Его смог узнать только Амрик.

— Клянусь пламенем Молоха! — воскликнул капитан. — Если это не друид из страны пиктов, можете считать меня евнухом! — Переложив меч в левую руку, Амрик поднял правую руку в предупредительном жесте.

Человечек засмеялся, продолжая идти вперед как ни в чем не бывало. Его слегка пошатывало. Амрик решил, что друид пьян.

— Твой грех раскрыт, Амрик из Хоршемита! — внезапно услышал он.

Амрик грязно выругался, помянув имена всех восточных божков. Он заметно побледнел, на лбу выступили капельки пота. Гвардейцы изумленно посмотрели на него, ибо знали о его мужестве и честности, и перевели глаза на странного незнакомца.

Этот пожилой человечек выглядел совершенно безобидно. Он был почти лыс; с бледного дряблого лица на них взирали водянистые голубые глаза. Ноги его были тонкими, как у птицы. Откуда здесь мог появиться этот человечек, было совершенно непонятно, — на воина он явно не походил.

— Бык, да он знает тебя! — проревел светловолосый Ванр. — Дедуля, о каких это грехах ты говоришь, — у него что, — ребенок где-то на стороне, или, может быть, он задолжал в питейной лавке столько, что и герцогу за него не расплатиться?

Стражники захохотали, но Амрик тут же прикрикнул на них:

— Попридержите свои языки, выродки! Повернувшись к человечку, что с ангельской улыбкой стоял, опершись на посох, капитан поклонился ему и снял с головы свой шлем.

— Чем я могу быть вам полезен, Святой Отец? — неожиданно вежливо обратился он к старичку, хотя на языке у него были совсем другие слова.

Амрик не забыл урока, полученного им в те времена, когда он служил на Боссонских Топях. Там он не единожды убеждался в том, что тщедушные людишки в белых одеяниях, таких же как у этого старичка, обладают чудовищной силой. На головах эти люди косили золотые обручи, свидетельствовавшие об их сане, в руках же их всегда был дубовый посох. Эта были друиды, жрецы лигурийцев. Светлокожие лигурийцы жили небольшими кланами в стране пиктов вместе с ее коренными жителями, что были ниже их ростом и смуглее. Лигурийцы и сами были варварами, пикты же рядом с ними казались настоящими дикарями. Дикари эти не боялись ни бога, ни черта, одна ко к друидам относились крайне уважительно.

— Я должен переговорить с вашим королем, прежде чем он ляжет спать, — ответил друид и тут же добавил: — Я — Дивиатрикс, верховный друид страны пиктов. Передай своему королю, что я пришел к нему из Великой Рощи и принес с собой послание. Владыки Света повелели мне принять участие в судьбе их слуги Конана.

Бык Амрик поежился, помянул про себя имя Митры и покорно отправился в шатер.

Конан отправил офицеров по шатрам, приказал принести горячего вина и сел за стол. Раны его ныли, но это не мешало ему слушать маленького посланника страны пиктов.

Король Аквилонии не придавал особого значения монахам и жрецам, какому бы богу они ни служили Его собственный киммерийский бог Кром не обращал на людей никакого внимания; его не заботили ни горести их, ни их страдания. Кром был одним из Древних Богов; однажды он играючи слепил из комка глины Землю и заставил ее кружиться среди звезд. Дальнейшая судьба Земли его нисколько не волновала, возможно, он даже и забыл о ней. Но Конану, так же как и Амрику, приходилось сталкиваться с пиктами, и его не могла не потрясти их поразительная отвага Натиск пиктов не могли сдержать даже могучие воители Севера. Союзники пиктов лигурийцы в бою мало чем отличались от этих свирепых дикарей.

За свою богатую приключениями жизнь Конан успел навидаться всякого, — монахов и жрецов разного рода он тоже насмотрелся. Лигурийские волшебники друиды всегда казались ему чем-то особым, — казалось, никто не приближался так близко к слепящему свету истины, как эти спокойные улыбчивые люди в белых одеяниях, которым дубовый венец заменял корону.

Разговор вышел долгим, не одну чашу вина вы пили Конан и Дивиатрикс. Конан слышал это имя и раньше, ибо среди друидов Дивиатрикс был первейшим из первых. Не единожды боги говорили с людьми устами этого человека, известного своим пристрастием к хмельным напиткам. О, это был великий друид, — даже сам Деканаватха Кровавый Топор, предводитель воинства пиктов, что не склонялся ни пред кем и ни пред чем, целовал землю, обагренную кровью тысяч врагов, когда Дивиатрикс прошел мимо его жилища.

Верховный друид пришел из Великой Нуадвиддонской Рощи, повинуясь приказу Владыки Бездны Нуаденса Аргатлама Серебряной Руки. Дивиатрикс принес мрачному гиганту послание Повелителей Творения, некогда вынудивших Конана покинуть родную Киммерию и отправивших его на борьбу со злом в западной части мира. Помимо прочего, в послании этом говорилось и о некой пластинке, выточенной из неведомого камня, что был тяжел как жадеит, но цветом походил на пурпурные башни древней Валузии. Конан понял, что это за камень, хотя даже составители «Книги Скелоса» не посмели сказать о нем ни слова.

Захмелевший Белый Друид говорил с Конаном целый час. Начинало светать, У шатра появились наследница зингарского трона дочь покойного короля Фердруго Хабела вместе со своим супругом, что хотели просить Конана о помощи в изгнании самозванцев и восстановлении в Зингаре законной власти. Принцесса Хабела, ее супруг Оливеро и их пышная свита стояли у шатра до самого рассвета. Конан слушал рассказ хмельного человечка, одетого в лохмотья.

Солнце еще не взошло, когда запели трубы. Шатры тут же были свернуты, и уже через полчаса аквилонские рыцари были готовы к походу.

Разговор с принцессой занял у Конана десять минут. С той поры, как он видел Хабелу, прошло уже лет двадцать. Тогда она была совсем юной, Конан же в ту пору служил капитаном зингарского капера. Он смог спасти от посягательств коварного стигийского мага Тот-Амона трон Зингары, которой до самой своей смерти правил старый король Фердруго.

За эти годы Хабела заметно располнела. Она все еще была привлекательной, но уже начинала походить на матрону. Седовласый король Аквилонии поцеловал ее в щеку и справился о здоровье одиннадцати детей, но тут же прервал ее и подозвал к себе ее супруга. Приказав Оливеро встать на колени, Конан возложил на его плечи свой тяжелый меч и взял с него клятву в верности и послушании. После этого Конан во всеуслышание объявил Оливеро и Хабелу законными королем и королевой Зингары, сюзереном же их, естественно, становился правитель Аквилонии. Он тут же направил их в Кордаву, приказав небольшому отряду рыцарей следовать за ними в качестве охраны.

Конан потряс головой, пытаясь избавиться от сонливости, и взобрался на своего вороного жеребца. Над воинством, в котором было шесть тысяч воинов, считая всадников и пеших, взвился черный стяг с золотым львом. Войско направилось на юго-восток, к границе Аргоса. Конан шел войной на Стигию.

3. Поход к Стиксу

Каждый переход длился не менее десяти часов. Армия могучих аквилонских иоменов двигалась так стремительно, что достигла пределов Аргоса прежде, чем до него долетела весть о том, что армия герцога Панто разбита наголову. Конан отправил послание второму сыну короля Мило юному Ариостро, который находился где-то на юге страны, собирая новое воинство. Конан извещал юного принца о том, что Зингара более не угрожает его стране и восшествию Ариостро на престол теперь не помешает ничто. В то же самое время король Конан испрашивал милостивого разрешения Ариостро на переход подвластных ему земель аквилонской армией, направляющейся в Стигию.

Король направил гонцов к своим вассалам Людовику Офирскому и Балардусу Кофанскому. Он просил их передать в его распоряжение армии числом не меньше двух тысяч человек, считая конников и пеших. Армии должны были встретиться на берегу Стикса у Бубастейского Брода.

Войско аквилонцев продвигалось все дальше и дальше на юго-восток. Вместе со всеми в скрипучей повозке, запряженной мулами, ехал и маленький друид. Главного своего глашатая герольдмейстера Черного Виверна Конан отослал в свою столицу Тарантию. Ни Просперо, ни Тросеро не понимали того, что же замыслил король, спрашивать же его об этом они не осмеливались, ибо прекрасно знали характер Конана.

Конан пронесся по Шему словно ураган. Страну зеленых пажитей войско прошло за неполных пятнадцать дней. Время от времени на их пути попадались города, обитатели которых тут же запирали все ворота и выходили на крепостные стены с оружием в руках.

Конану приходилось посылать вперед Тросеро, командовавшего отрядом герольдов, — старый граф был велеречив и хитер и потому легко справлялся со своей непростой задачей. Каждому князю он сообщал о том, что войско аквилонцев не собирается воевать с жителями Шема, одновременно он испрашивал княжеского соизволения пройти по его землям и тут же предлагал им деньги. Серебра он не жалел, и потому князьки тут же великодушно соглашались с ним и даже благословляли Конана.

Разумеется, войску аквилонцев ничего не стоило смести эти города с лица земли, но Конан предпочитал не затевать лишних свар и старался решать все вопросы миром. Мародеров он жестоко наказывал, — стоило кому-то из солдат утащить в кусты темноглазую уроженку Шема или разжиться где-то свежим мясом, как его брали под арест, с тем, чтобы повесить на виду у всех. В молодости Конан и сам был повинен в подобных грехах, но сейчас иного выхода у него попросту не было, — закон есть закон. Кован вел свое воинство на Стигию и потому старался сохранять тылы безопасными. Обычно города-государства Шема соседей своих не тревожили, ибо были заняты внутренними распрями и теологическими спорами. Объединиться они могли лишь пред лицом иноземного вторжения. Конану приходилось воевать с жителями Шема, — как за них, так и против них. Крючконосые чернобородые ашуры не уступали воинам других стран ни в силе, ни в доблести.

В полдень побелевшее от дорожной пыли войско Конана вышло на берег Стикса. Лагерь был разбит в ивовой рощице неподалеку от Бубастейской Переправы. Здесь воины провели полтора дня. За это время они успели отдохнуть и привести в порядок себя и свое оружие. В середине второго дня на берегу появились легионы, прибывшие из Кофа и Офира.

Утром в лагере появился и принц Конн, старший сын короля. С собою он привел табун лошадей. Мальчику было всего тринадцать, но он уже ничем не отличался от своего отца, почти не уступая ему ни ростом, ни силой.

Принц проехал земли Шема за десять дней, но, казалось, что он вернулся с утренней прогулки. Синие глаза его радостно поблескивали, на щеках играл румянец. Стоило принцу появиться в лагере, как поляна огласилась радостными криками. Воины любили его не меньше, чем короля, и отправились бы за ним хоть в ад.

Конн остановил коня перед королевским шатром и, спешившись, направился к своему отцу. Лицо Конана оставалось суровым, хотя сердце его ликовало. Он сухо ответил на приветствие сына и пригласил его в шатер. Стоило им скрыться от посторонних глаз, как Конан обнял сына так, что у того затрещали ребра.

— Как поживает твоя матушка? — спросил он.

— Все в порядке, — ответил Конн, улыбаясь. — Когда она услышала о том, что я буду участвовать в сражении, она стала реветь как корова. Больше всего она боится того, что я промочу ноги.

— Что ты хочешь, — мать есть мать, — проворчал Конан. — Ты бы знал мою матушку... Но послушай меня, сын, — никогда не называй свою мать коровой!

Это нехорошо!

Мальчик согласно кивнул, и глаза его''засверкали вновь.

— Отец, мы что, — действительно переправимся через Стикс? И я действительно буду сражаться рядом с тобой?

— Клянусь Кромом, как же ты еще глуп! Разве иначе я смогу научить тебя воинскому искусству? Когда ты унаследуешь трон, тебе придется защищать его от врагов внешних и внутренних. Гимнастический зал сам по себе не плох, но будущему королю следует упражняться и на бранном поле. Но смотри, — ты должен делать только то, что я прикажу тебе, — ни в коем случае не бросайся на врага очертя голову, — слава богу, я тебя уже знаю! Ну да ладно, — скажи мне лучше, как поживают твои брат и сестра?

Конн стал рассказывать отцу о своем младшем брате семилетнем Таурусе и о маленькой сестричке Радогунде.

— Я рад это слышать! — сказал Конан, выслушав рассказ сына. — А жрецов ты с собой привел?

— Да. Они привезли маленький ларец, разрисованный странными знаками; что в нем — я не знаю... Конан кивнул.

— Можешь считать, что в нем спрятано наше тайное оружие. Ну а теперь отправляйся спать. Мы должны оказаться в Стигии еще до рассвета.

4. За рекой смерти

Темные воды Стикса разделяли земли Шема и Стигии. Кое-кто называл Стикс Рекой Смерти, ибо считалось, что от его вод поднимаются ядовитые испарения, а в глубинах его не может выжить ни одно живое существо. Последнее явно не соответствовало действительности, — всю ночь со стороны реки слышались рев крокодилов и тяжелое сопение бегемотов. На людей же река действительно оказывала губительное воздействие, — тот, кто хотя бы единожды окунался в воды реки Стикс, заболевал мучительной неизлечимой болезнью.

Никто не знал, откуда берет начало эта река. Она терялась где-то за стигийскими пустынями, в джунглях Кешана и Пунта. Поговаривали, что на землю она вытекает из самого Ада, дабы устрашать и губить людское племя.

Войско пришло в движение еще до рассвета. Первым на камни Бубастейской Переправы ступил вороной жеребец Конана. На противоположном берегу виднелись развалины древней крепости, некогда охранявшей брод. Восстанавливать ее стигийцы и не думали, — границы Стигии теперь охранялись конными дозорами.

Справа и слева от крепости тянулись поля пшеницы. Справа виднелась и крошечная деревушка, стоявшая на самом берегу. Сразу же за узкой полоской пальм и возделанных земель начиналась пустыня, поросшая зарослями верблюжьей колючки.

Бок о бок с Конаном ехали Тросеро, командовавший Черными Драконами, и Паллантид, помощник главнокомандующего. Отъехав подальше от берега, Конан развернул коня и стал наблюдать за тем, как проходит переправа. Аквилонцы шли по броду двумя колоннами. Стоило легионам выйти на берег, как командиры отдали воинам команду разуться. Приказ этот исходил от самого короля. Люди недовольно ворчали, не видя в этой странной процедуре ни малейшего смысла, однако Конан не обращал на это никакого внимания, — ему уже доводилось бывать в этих местах, и он знал, что означало промочить здесь ноги.

Король отправил в разведку взвод всадников. Покусывая ус, граф Тросеро подъехал к своему господину и обратился к нему с вопросом:

— Мой повелитель, может быть, вы поделитесь с нами своими мыслями? Конан угрюмо кивнул.

— Хорошо, друг мой, я и так слишком долго держал вас в безвестности.

— Зачем мы приехали в эту чертову Стигию? — спросил Паллантид.

— В Стигии живет наш главный враг — колдун Тот-Амон.

Конн, сидевший неподалеку, тут же навострил уши.

— Тот-Амон? — изумленно воскликнул он. — Тот самый Тот-Амон, по приказу которого в прошлом году меня похитила похиольская ведьма?

— Разумеется. Есть только один Тот-Амон, — мрачно ответил Конан. — Клянусь Кромом, — как хороша была бы земля, если бы на ней не было этого мерзавца! Белый Друид поведал мне о планах стигийца.

— Вы говорите об этом тщедушном пьянчужке Дивиатриксе?

— Этот тщедушный пьянчужка — величайший белый маг нашего времени!

Тросеро испуганно замолк, вспомнив о том, как груб он был со старым друидом.

Конан продолжил:

— Оракул Великой Рощи пиктов поведал мне о том, что действиями Панто руководил стигийский колдун. Тот-Амон либо подкупил Панто, либо смог завладеть его сознанием.

— Но зачем? — изумился Тросеро. Паллантид, съехав со склона, направился к воинству, — пора было двигаться дальше.

— Он хотел, чтобы я покинул Тарантию, — ответил старому графу Конан. — Стигиец знал, что я выступлю против зингарцев вместе с вами. Он надеялся на то, что на игры с Панто у нас уйдет никак не меньше пары недель, в течение которых о Тарантии мы и не вспомним...

— Тарантия! Неужели речь идет о королеве?

— Успокойся, дружище. Зенобии и ее детям ничто не угрожает. В Тарантии хранится то, чего Тот-Амон страждет сильнее всего на свете. Он надеялся завладеть этой вещицей в мое отсутствие. Для этой работы он нанял лучших воров мира — Гильдию Ариньона.

Но Тот-Амон сильно просчитался. Он не предполагал, что я разобью армию Панто так быстро, и не знал о том, что ко мне направлен Белый Друид, посланец самого Нуадвиддона. Он забыл и о том, что весенний разлив сделает перевалы Заморы недоступными, и ворам придется идти в Тарантию кружным путем.

Тот-Амон считает, что я все еще нахожусь на севере и охочусь за Панто в горах Пуантена. Он ни о чем не подозревает, ибо не знает того, что мне ведомы его планы. Белый Друид сделал все возможное, чтобы наш поход остался незамеченным стигийцем. Если нам повезет, мы окажемся у стен его дворца прежде, чем он узнает о том, что наше воинство пересекло границу Стигии.

— Что же это за вещица, которой он так страждет? — спросил Тросеро.

— Я знаю, граф! — воскликнул мальчик. — Это... Конна перебил внезапно подъехавший генерал Паллантид:

— Король, все снаряжение уже здесь! Люди готовы к походу!

Конан кивнул.

— Генерал, отдавай приказ к выступлению! Веди армию на восток, — милях в трех отсюда находится Бахр, там ты повернешь на юг и пройдешь вверх по течению еще полмили. Я догоню вас.

Повернувшись спиной к Стиксу, Конан обратил свой взор к мглистым далям пустынной Стигии.

— Вот уже второй раз он посягает на мой трон, — еле слышно пробормотал он. — Ну что ж, — теперь мы сразимся на его земле. Быть может, здесь он сможет поразить нас своими чарами, но теперь и они не страшны нам, — ведь Боги Света на нашей стороне. Смерти я не боюсь, а против клинка моего, думаю, будут бессильны и бесовские чары!

Затрубили рога. Спустившись к реке, всадники поскакали вслед за удалявшейся армией.

5. Город мертвых

Казалось, что над Стигией довлеет какое-то страшное проклятие. Чем дальше в глубь этой пустынной страны продвигались аквилонские воины, тем тревожнее становилось у них на душе. В завываньях ветра им чудился чей-то шепот; то и дело откуда-то из-под земли звучали тихие голоса, от которых стыла кровь в жилах. Людей не оставляло ощущение, что за ними следят. Солнце нещадно палило, словно желая изгнать непрошеных гостей. Никакой воды не хватило бы для того, чтобы утолить мучившую воинов жажду.

Они подошли к деревушке, состоявшей из крошечных домишек, что были сложены из необожженной глины. Смуглые ее обитатели при виде грозного воинства тут же пустились в бегство. Бахр оказался мутной илистой речушкой, на берегах которой лежало множество гигантских крокодилов, тяжело плюхавшихся в воду при виде людей.

Войско повернуло на юг и пошло в глубь стигийских земель, стараясь не терять речку из виду. То и дело людям приходилось продираться через густые заросли колючего кустарника. Воины сжимали в руках амулеты, ежеминутно поминая богов и читая мантры. Они направлялись к сердцу этой зловещей, объятой потусторонним мраком земли.

Принц Конн взглянул на солнце и, пришпорив коня, догнал своего отца.

— Отец, мы ведь идем прямо на юг! Конан пробурчал что-то невнятное.

— Но, — не унимался мальчик, — я всегда считал, что Тот-Амон живет в Оазисе Хаджар, который находится куда западнее!

Конан пожал плечами.

— Я рад тому, что тебя научили читать карты. Дело в том, что Тот-Амон покинул это страшное грязное место. Он избрал своей новой обителью Нептху.

— Нептху?

— Это древний полуразрушенный город на самом юге страны. Мы скоро подъедем к нему. Несколько лет тому назад Тот-Амон смог завладеть всей этой страной. Тогда же он стал верховным магом Черного Кольца, всемирного братства черных магов, тайный центр которого находится именно в этом городе. Он переехал сюда из Хаджара с тем, чтобы постоянно держать это нечестивое братство под своим контролем.

Однажды он уже терял свою власть. Его соперники, такие же колдуны, как и он сам, продали его в рабство. Именно тогда он и появился в Аквилонии-.

— Так это он насылал на тебя демона, который не растерзал тебя лишь потому, что на твоем плече был знак феникса?

— Кто же еще? Так уж случилось, что Тот-Амон вновь обрел свое кольцо власти и вернулся в Хаджар. В это время Братством Черного Кольца командовал его соперник — маг Тутотмес, избравший своей резиденцией Кеми. Сила Тутотмеса была заключена в талисмане, называемом Сердцем Ахримана.

На какое-то время Черное Кольцо распалось надвое — одни приняли сторону Тутотмеса, другие — Тот-Амона. Но не успели маги сразиться между собой, как на Тутотмеса напал отряд колдунов из Кхитая. Они убили его и, завладев его талисманом, стали охотиться за мной. Но смерть ждала и их. Сердце Ахримана попало ко мне и я вернул его в Тарантию.

Теперь, как я уже сказал, Тот-Амон единолично правит Черным Кольцом, пытаясь вовлечь в него всех черных магов мира. Оракул поведал мне о том, что сейчас он находится в Нептху.

Конан закончил свой рассказ и задумчиво покачал головой. Внимательно слушавший его граф Тросеро спросил:

— Как охраняется этот город? Конан пожал плечами.

— Об этом может знать только Митра. Я слышал о том, что этот давно покинутый жителями город превратился в руины. Быть может, маги отстроили его заново и залатали прорехи в его стенах. Но для нас, я думаю, это не имеет особого значения, — под моим началом десять тысяч воинов, — мы сможем взять город штурмом.

— Всяк может быть, — неожиданно раздался тонкий голосок друида, ехавшего вслед за ними на своей повозке.

Тросеро повернулся в седле и увидел, что друид снова пьян. Заставив себя улыбнуться, граф пробормотал:

— Ох и не нравится мне эта земля! В ответ Конан не сказал ни слова; дальше они ехали молча.

Солнце уже клонилось к западу, когда разведчики вернулись в лагерь. Город Нептху был мертв.

Армия двинулась дальше, и вскоре воины увидели пред собой развалины древнего города. От огромной стены, некогда окружавшей город, осталось лишь несколько надвратных арок, покрытых резными изображениями щерящихся чудовищ.

Город был совершенно мертв, лишь несколько пташек летало над развалинами. Крыши домов были провалены, стены превратились в груды камня. Нигде не было видно ни огней, ни дыма очагов.

Жеребец Конана задел копытом круглый белый камень, что лежал на дороге. Неожиданно легко камень откатился в сторону, обратившись к людям провалами пустых глазниц. Это был человеческий череп, лежавший здесь с незапамятных времен. Все здесь было мертво. Единственными жителями этого города были скорпионы и песчаные гадюки.

— Что будем делать? — пробормотал граф.

— Разбиваем здесь лагерь. Воду можно брать в Бах-ре, — распорядился Конан.

— О дальнейшем пока думать не стоит.

Скалящийся череп наблюдал за людьми. Казалось, что он усмехается.

6. Каменное чудовище

Они разбили лагерь за стенами разрушенного города. Конан прекрасно понимал, что на засыпанных песком и булыжником улицах древней стигийской столицы воины будут чувствовать себя не в своей тарелке. Древние руины — особое место, — они населены незримыми тварями и силами, что терпеливо ждут своего часа и околдовывают каждого, кто только посмеет приблизиться к пепелищу, некогда кипевшему жизнью. Стигия и так кишела всевозможной нечистью, это же место даже для нее было особым.

Пока солдаты ломали камыш на берегу Бахра, разведчики объехали окрестные земли. Вернувшись, они доложили своим командирам о том, что места эти совершенно пустынны и необитаемы, — здесь не было ни дорог, ни поселений, единственным примечательным предметом на много миль вокруг была гигантская фигура каменного идола. Солнце уже клонилось к западу, когда Конан повел свой отряд к истукану. Стоило всадникам подъехать к каменному чудищу, как огромный вороной жеребец короля громко заржал и испуганно завращал глазами.

— Кром, Митра и Варуна! — воскликнул Конан, изумленно разглядывая каменного колосса. Тросеро вслух выругался; Белый Друид же, помянув Нуаденса, Дану и Эпону, тут же приложился к фляге с вином.

Каменное чудище сидело, припав к земле, — казалось, что оно готовится напасть на неведомую жертву. Оно было вырезано из блестящего черного камня похожего на базальт или гагат. Оно походило на сфинкса, но голова его была не львиной и не человечьей, — скорее она была похожа на голову собаки или шакала.

— Признаться, я считал, что черные маги этой страны поклоняются только Древнему Змею Сету, — сказал Тросеро. — Никак не возьму в толк, — что же это за чудище?

Дивиатрикс зажмурился.

— Клянусь рогами Кернунноса, это дьявольская гиена Хаоса, — пропищал он. — Вот уж не думал, что люди когда-нибудь изваяют ее в камне!

Конан разглядывал фигуру гиеноподобного сфинкса, изумляясь все больше и больше, — скульптор, изваявший ее, был гениален, — она выглядела настолько правдоподобно, что казалась живой. Пасть чудища была слегка приоткрыта, так что видны были ее мощные острые клыки. Казалось, что гиена вот-вот зарычит и бросится на незваных гостей. От одной только мысли об этом у Конана по спине пошли мурашки.

— Я думаю, нам пора ехать назад, — сказал король, — иначе это чудище явится нам во сне.

Закатные огни погасли; стигийские пустыни погрузились во тьму. Узкий серп луны на миг показался из-за горизонта, но тут же зашел вновь. Все небо было усыпано яркими мерцающими звездами. Многие созвездья были совершенно неизвестны аквилонцам.

Палаточный городок расположился в полумиле от стен древнего Нептху. Костры ярко горели, озаряя своим пламенем окрестные земли. Завернувшись в одеяла поплотнее, люди пытались уснуть. Стражи — на этот раз их было вдвое больше, чем обычно, — вышли в ночной дозор. Стояла мертвая тишина, однако в воздухе чувствовалось странное напряжение.

Утомленный многодневным походом Конан так и не смог уснуть. Было уже за полночь, когда он поднялся со своего ложа и приказал оруженосцу зажечь лампу. Он плеснул в кружку вина и сел на легкий походный стульчик. Спать совершенно не хотелось, напротив, — он чувствовал необычное возбуждение, которое обычно посещало его в минуты опасности.

Ругнувшись, Конан стал одеваться.

— Доспехи! — распорядился он. — Нет, нет — к черту латы, — неси кольчугу! Мы пойдем пешком.

Король отказался надевать всю амуницию, ибо, с одной стороны, это заняло бы слишком много времени, с другой — он стал бы слишком неповоротливым. Сапоги, шлем и перевязь — вот и все, что он надел на себя. Конан открыл обитый железом сундук и достал из него маленькую шкатулку, привезенную жрецами Митры из Тарантии.

Киммериец зашел в соседние шатры и разбудил Конна и Тросеро. Затем он отправился в палатку Белого Друида. Тот не спал, — завернувшись в одеяло, друид сидел возле жаровни. Казалось, что Дивиатрикс был погружен в глубокий транс, — он едва заметно покачивался, глаза же его были слегка прикрыты. Друид напомнил Конану кхитайца, накурившегося мака.

— Вставай, друид! — громко сказал король. — Я чувствую опасность.

Лицо лигурийского жреца было бледным как смерть, глаза его смотрели куда-то в пустоту.

— Глаза, — прошептал друид, — зрячие тени... Где-то поблизости силы зла...

Конан потряс лигурийца за плечо.

— Вставай, жрец! Ты что, — снова пьян? Дивиатрикс едва заметно улыбнулся.

— Пьян? Клянусь грудью Матери Дану, король, — выпитого мною вина хватило бы на то, чтобы свалить с ног все войско, я же трезв как стеклышко!

Конан вздрогнул и, распахнув полог палатки, выглянул наружу. Там никого не было.

7. Зрячие тени

Не мешкая больше ни минуты, Конан вышел под открытое небо. Удивленный друид, прихватив свой дубовый посох, поспешил за ним. Рядом с палаткой Дивиатрикса стояли Тросеро, блиставший полной выкладкой, и позевывающий Конн. В следующее мгновенье к ним присоединился Паллантид.

— Что случилось, мой господин? — недоуменно спросил генерал.

— Не знаю что, но что-то точно случилось, — проворчал король. — Разрази их Кром этих колдунов!

— Может быть, стоит поднять войско?

— Пока не надо. Пусть люди поспят хоть немного. Лучше усильте дозор. Я предлагаю переговорить с караульными, — возможно, они что-нибудь заметили. Паллантид, пришли-ка мне парочку ребят покрепче, что не побоятся ни человека, ни бога, ни самого дьявола!

Через несколько минут из темноты появилось два гандерландских воина, позвякивавших оружием и непрестанно зевавших. Это были рослые кряжистые парни с безмятежными словно у детей лицами. Взглянув на них, Конан одобрительно кивнул головой.

— Идем!

Они прошли меж рядами солдатских палаток и подошли к караульным. Тем не удалось заметить ничего подозрительного, однако Амрик, командовавший дозором, сказал:

— Все спокойно, Ваше Величество. Тишина полнейшая, вот только шакалы где-то воют. Правда, некоторые наши люди жалуются на, — как бы это вам сказать, — да, — жалуются на тени!

— Какие-такие тени? — грозно спросил Конан. Кофанский воин почесал бороду.

— Да глупость это какая-то, Ваше Величество! Они говорят, что видят тени там, где их быть не должно, — в том смысле, что без предмета тени не бывает. Эти идиоты говорят, что тени наблюдают за ними!

— Зрячие тени! — воскликнул Дивиатрикс. — Выходит, я не ошибся!

Конан стал нервно покусывать ус.

— Значит, говоришь, тени? Похоже, они скоро и мышей станут бояться! Ну что ж, сейчас мы посмотрим — так ли это.

Ослабив ножны, Конан повел свой небольшой отряд вкруг лагеря. Вместе с ним в дозор вышли Тросеро, Конн, старый друид и два воина-гандерландца. Сухой песок тихо поскрипывал под их сапогами. Факелы в руках солдат шипели и потрескивали. В свете пламени хорошо просматривалась вся округа.

Юный Конн внезапно замер и, схватив отца за руку, указал на что-то пальцем. Посмотрев в этом направлении, Конан ахнул от неожиданности.

— Следы! Выходит, за нами действительно следят! А они говорят мне о каких-то тенях! Чего-чего, а следов тень не оставляет...

Тросеро взял в руку рукоять своего меча.

— Мой господин, не пора ли нам поднимать армию?

— Из-за одного шпиона поднимать целое войско? Да это же смешно! Нет, — мы пойдем по этому следу и придем в их логово! Прежде чем мы их не выследим, будить людей не стоит. — Конан подозвал к себе одного из гандерландцев. — Отправляйся в лагерь и расскажи Паллантиду о том, что мы здесь увидели. Мы пошли по следу. Пусть он пошлет вслед за нами отряд отборных воинов. Если нам понадобится помощь, мы подадим им знак. Я хочу застать врага врасплох, от них же шума будет столько, что впору оглохнуть.

Киммериец поспешил по таинственному следу. Долгий переход истомил его настолько, что он и думать забыл об осторожности. Спутники едва поспевали за ним. Вскоре лагерь совершенно исчез из виду.

— Смотрите, Ваше Величество! — прошептал Тросеро, указывая рукою вперед.

Присмотревшись получше, Конан увидел далеко впереди человека в черной мантии, на голову которого был наброшен капюшон. Человек этот направлялся к Черному Сфинксу. Образ тут же померк. Конан протер глаза и вновь стал всматриваться во тьму.

— Вперед! — прошептал он и прибавил шагу.

8. Ночной призрак

Звезды медленно кружили над головой. Конан и его спутники крались по следу таинственной тени. Как они не спешили, ни догнать, ни хорошенько рассмотреть эту темную фигуру они не могли, — словно призрак она маячила где-то впереди.

Через какое-то время они оказались у подножья гигантского монумента. Огромная каменная гиена смотрела на них своим немигающим взглядом. Фигура в плаще вошла в узкий проход меж лапами чудовища, поднялась к его груди и — исчезла.

— Кром! — прошептал пораженный Конан. Он был варваром и потому смертельно боялся всего сверхъестественного.

Однако вскоре загадка эта была разрешена. Стоило им подойти к каменной груди чудовища, как они заметили трещинку, что становилась все тоньше. Они стояли пред огромной, в два человеческих роста, дверью, что захлопывалась буквально у них перед носом.

Конан метнулся вперед и вставил в щель свой клинок. Гигантская дверь замерла. Напрягшись изо всех сил, так что пот выступил на его лбу; Конан попытался потянуть дверь на себя. Щель стала пошире, и он смог просунуть в нее пальцы.

Дверь со скрипом открылась. Конан поднял свой меч и, ни минуты не раздумывая, вошел внутрь. Остальным не оставалось ничего иного, как только следовать за ним. Последним в дверь вошел друид, видно было, что делает он это нехотя.

Воина-гандерландца Конан отослал назад, напутствовав его такими словами:

— Торус, слушай! Разопри дверь своей пикой и беги в лагерь. Пусть Паллантид ведет сюда все наше войско. Да смотри — нигде не задерживайся! Мы отправимся вперед — ждать вас мы не будем.

Они оказались в просторном коридоре с высокими сводами. Пламя факела тревожно затрепетало. Конан и его спутники осторожно двинулись вперед, боясь попасть в западню или засаду. По широкой каменной лестнице, которой заканчивался коридор, они спустились вниз и оказались под землей.

— Клянусь Митрой, — именно поэтому мы никого не встретили! — прошептал Тросеро. — Все колдуны спрятались здесь — в этом подземном лабиринте!

Это действительно был лабиринт. Подземные коридоры то и дело разветвлялись, образовывая запутанную сеть. Чтобы не заблудиться, Конан при каждом повороте делал смолистым факелом отметку на стене. Они шли все дальше и дальше вперед, но коридоры оставались все так же пусты. «Где же скрываются эти проклятые колдуны?» — подумал Конан и сказал вслух:

— Мы все идем и идем, а этим коридорам и конца не видно! Если правы те, кто утверждает, что земля круглая, мы скоро окажемся на другой ее стороне!

Они вновь подошли к лестнице. Стоило им спуститься по ней, как Тросеро испуганно прошептал:

— Мой господин, может быть, нам все-таки стоит дождаться других?

— Может быть и стоит, — угрюмо ответил ему Конан. — Но прежде я хочу хорошенько осмотреть это место. Воины скоро подойдут, нам же пока, как видишь, опасаться некого. Идем!

Они стояли в огромной круглой зале, схожей с амфитеатром. Повсюду виднелись каменные скамьи. Конан поднял факел высоко вверх, но так и не смог рассмотреть центра залы. Ему вдруг вспомнился огромный ипподром в его столице Тарантии.

— Интересно, — для чего им эта штука? — озадаченно пробормотал он.

Тросеро хотел было что-то ответить ему, но тут вдруг раздался совсем иной голос. Это был низкий, полный силы голос, в котором звучали торжествующие нотки.

— С помощью этой штуки, Конан Аквилонский, мы избавляемся от наших врагов!

Конан вздрогнул. Прежде чем он успел двинуться, вспыхнул холодный искусственный свет, который был едва ли не столь же ярок, как свет солнца, хотя и не имел видимого источника. Киммериец увидел, что на скамьях, стоявших по другую сторону залы, сидят сотни и сотни одетых в черное людей. Справа от них зияла огромная арка, что была ничуть не меньше той двери, через которую они проникли в подземелье.

Прямо перед ними на огромном троне, вырезанном из черного камня, восседал крупный человек, одетый в простую зеленую рясу. Видно было, что это чистокровный стигиец, — хищное лицо его казалось вырезанным из бронзы, темные глаза смотрели на людей едва ли не брезгливо.

— Добро пожаловать в мою империю, — усмехнувшись, сказал Тот-Амон.

Если бы Конан знал, что Торус, которого он послал за подкреплением, лежит, истекая кровью, в сотне метров от черного сфинкса, пронзенный стигийской стрелой...

9. Оружие стигийцев

Паллантид не успевал отдавать команды. Со всех сторон звучали трубы и гремели копыта.

Стоило Конану и его спутникам исчезнуть за каменной дверью, как дела приняли дурной оборот. Все началось с предательства кофанского и офирского легионов. Палатки их стояли на самом краю лагеря. Дозорные один за другим подбегали к генералу, докладывая ему о том, что все кофанцы и офирцы внезапно покинули лагерь, то ли поддавшись панике, то ли заранее решив покинуть аквилонское воинство.

Паллантид принялся ругаться на чем свет стоит. Он отдал приказ поднять взвод кавалерии и нагнать предателей, но тут вдруг оказалось, что аквилонцы остались без коней, — на них бежали пешие легионеры Кофа и Офира.

В это время в лагере появился один из гандерландцев, который передал генералу приказ Конана о снаряжении отряда, что должен был направиться вслед за своим королем. Не успел Паллантид отправить людей, как к нему подбежал еще один запыхавшийся дозорный.

— К оружию, мой господин! Мы окружены! Стигийцы идут на нас со всех сторон!

Из-за барханов, окружавших лагерь, на поле выехало множество вражеских лучников. Понять сколько их было невозможно. Они с диким воем носились вкруг лагеря, засыпая его стрелами. Стигийцы стреляли наудачу, однако стрелы их тут же унесли с десяток жизней. Лагерь наполнился криками и стонами.

На вершине одного из барханов появился взвод лучников, стрелявших огненными стрелами. Подобно кометам прорезали они ночную темень. Одна за другой стали вспыхивать палатки.

Аквилонские воины по большей части уже не спали, — их разбудила суета, возникшая при известии об измене. Задыхаясь от дыма, они выходили из своих палаток, на ходу надевая шлемы и перевязи.

— Тушите огонь! — закричал Паллантид. — Сворачивайте палатки! Сенвульф! Где ты, черт бы тебя побрал?!

— Я здесь, — ответил стоявший рядом с ним капитан боссонских лучников. — Где король?

— Бог его знает! Он отправился по следу шпиона! Расставь своих людей вкруг лагеря и заставь их поупражняться в стрельбе. Пусть обратят особое внимание на тех, что стреляют огненными стрелами. Амрик!

— Я здесь, мой генерал!

— Пусть твои люди, вооружившись пиками, окружат боссонцев. Надеюсь, брустверы они и без моей помощи выроют.

Тот-Амон зловеще улыбнулся.

— Слишком уж часто ты переходил мне дорогу, киммериец, — сказал самый страшный колдун Земли. — Впервые ты ступил на эти земли сорок лет назад. Я должен был раздавить тебя еще тогда, когда ты был немощен и мал. Знай я тогда, с кем я имею дело, и я уничтожил бы тебя одним движением мизинца. Я мог это сделать в доме Кальяна Публике или в столице Зингары Кордаве, когда ты помешал мне стать ее правителем. Я мог убить тебя в крепости графа Валенсо, что стояла на самом берегу Западного Моря, где я увидел тебя впервые. Мог я тебя уничтожить и в бытность свою рабом Аскаланта из Тарантии, — тогда ты только начинал править Аквилонией, — верно? Как видишь, просчетов я допустил немало, но ничего — это дело поправимое.

Конан отдал факел Тросеро и сложил на груди свои могучие руки. Лицо его оставалось бесстрастным, глаза же сверкали синим пламенем.

— Ты можешь говорить что угодно, стигиец. В конце концов каждый имеет право на свое мнение, — спокойно заговорил Конан. — И все же для того, чтобы заманить меня сюда, ты истратил едва ли не все свои силы, — верно?

Со скамей послышались шипение и полные возмущения крики. Тот-Амон сардонически рассмеялся.

— Ну ты и пес! Твое спокойствие восхищает меня так же, как моих собратьев возмущает твоя дерзость! Но поверь мне, — теперь тебе уже никто не поможет. Ты заслужил наказание — слишком уж часто ты мешал мне. Будем считать, что наша комедия подошла к концу. В ловушку попал не только ты, в ловушке оказалась и твоя армия. Пока мы любезничаем, мои воины сражаются с твоими людьми. Аквилонским рыцарям не устоять против наших сабель. Сегодня погибнет не только король, — вместе с ним исчезнет с лица земли и его воинство.

Конан пожал плечами.

— Как знать. Боюсь, мои рыцари изрубят твоих людей как капусту. В этом я нисколько не сомневаюсь.

— Ты забываешь о том, что мы вооружены не только саблями...

Тот-Амон улыбнулся и щелкнул пальцами. Из пальцев его вырвалась изумрудная молния, пронзившая меч Тросеро. Сталь мгновенно раскалилась докрасна. Тросеро, вскрикнув, выронил меч из рук и сунул обожженные пальцы в рот — На нашей стороне и магия, — закончил Тот-Амон.

Конан смотрел на Тот-Амона так же бесстрастно.

— С магией возможно бороться магией, — тихо сказал он.

Крошечный человечек, стоявший рядом с Конаном, сбросил со своих плеч темный плащ, прикрывавший его белую мантию и дубовый посох. На трибунах поднялся переполох.

— Это Белый Друид из страны Пиктов! — громко сказал кто-то.

— Верно, — мрачно кивнул Тот-Амон. — Если мне не изменяет память, то это никто иной, как Дивиатрикс.

— Дивиатрикс!испуганно вскричали с трибун. Верховный маг жестом руки успокоил своих собратьев. На Конана и его товарищей устремились взгляды сотен глаз. Установилось напряженное молчание.

Конан почувствовал, как по спине его поползли мурашки. Сердце его стало наполняться смертельным хладом. Члены его онемели, зрение стало слабнуть, сердце билось все реже и реже. Юный Конн охнул и зашатался.

— Колдовство... — почти беззвучно прошептал Конан. Все вокруг него поплыло, — еще минута, и он должен был грохнуться наземь...

10. Белый друид и черный маг

И тут друид рассеял колдовские чары. Он развел руки в стороны и взмахнул своим дубовым посохом. К изумлению Конана, посох вдруг покрылся нежной листвой. Дивиатрикс стоял в центре пульсирующей золотой сферы. В воздухе запахло молодой зеленью. Золотистый свет и благоуханье заполнили собою всю залу.

Маги Черного Кольца в страхе отвернулись. Иные из них вытирали с лица пот. Дивиатрикса стало пошатывать, — похоже, хмель все же ударил ему в голову. Однако не взирая ни на что этот маленький тщедушный человечек продолжал держать залу под своим контролем.

Тот-Амон уже не смеялся, — сведя брови, он пытался сконцентрироваться. Неожиданно он поднялся во весь свой рост и послал в сторону Белого Друида изумрудную молнию. Дивиатрикс отразил ее своим посохом, и она превратилась в сноп шипящих искр, которые тут же погасли.

Однако Тот-Амон не унимался — он метал в друида все новые и новые молнии. Воодушевленные примером своего предводителя, маги один за другим подымались на ноги, и вскоре на друида посыпался настоящий изумрудный ливень. Какое-то время золотой пульсирующий щит ауры защищал друзей, но чувствовалось, что Дивиатрикс уже начинает слабнуть. Все чаще и чаще изумрудные молнии впивались в песок у самых ног Конана и его товарищей.

— Белой магии недостает силы, киммериец! — радостно воскликнул Тот-Амон.

— Значит, настало время прибавить ей сил! Конан вынул из-за пояса маленькую шкатулку и достал из нее кроваво-красный кристалл, тут же наполнивший залу ослепительным сиянием. Конан передал камень Дивиатриксу, и тот схватил его так, как утопающий хватается за руку спасателя.

Стоило друиду взять камень, как золотая аура вспыхнула с невиданной силой, ослепив своим блеском колдунов. Крики ужаса раздались с трибун, — кто-то пытался бежать, кто-то, заслонив от света глаза, падал замертво. Белый Друид исполнился нечеловеческой силы, — теперь он казался огромным. Визг не затихал. Маги теснились в узких проходах, пытаясь поскорее покинуть залу.

Сердце! воскликнул Тот-Амон, смертельно побелев. В одно мгновенье он превратился в дряхлого старика. — Сердце Ахримана! вновь горестно возопил он.

Конан рассмеялся.

— Ты думал, что я приду в твое логово без этого талисмана? Наверное, ты считаешь меня все тем же глупым юнцом, который сорок лет назад покинул Север и отправился скитаться по свету!

Все эти годы Сердце хранилось под сводами Митраэума. Когда друид поведал мне о твоих коварных замыслах, я послал гонцов за ним и за старшим своим сыном. С этим амулетом старый Дивиатрикс сможет одолеть и тысячу твоих магов.

Я знаю, почему ты так жаждал заполучить его, — ты боялся, что кто-нибудь сможет использовать его против тебя. Именно для этого Боги Запада послали этого друида в пустынные стигийские земли. Никто, кроме него, не сможет устоять перед соблазном, исходящим от этого камня, — еще бы! Владеющий им подобен богу! Лишь Дивиатрикс, этот маленький пьянчужка, способен исполнить волю богов!

Лицо Тот-Амона искривилось гримасой боли, руки его безвольно повисли. Многие маги были уже мертвы, прочие носились по зале в поисках выхода, а золотое сияние становилось все сильнее и сильнее...

Однако Тот-Амон и не думал сдаваться. Конан, ужаснувшись, увидел, что мага стала заволакивать тьма, обнимавшая его огромными змеиными кольцами. Неужто сам Сет решил прийти на помощь своему верному слуге? Тяжело дыша, Тот-Амон пробормотал;

— Ты заставляешь меня прибегнуть к силе, киммериец...

Темные кольца вокруг него стали сгущаться; теперь были видны только его горящие глаза. Конана бросило в дрожь, когда он услышал страшное заклинание, слетевшее с уст мага. Странные и страшные эти словеса отразились эхом от каменных сводов.

Теперь все взгляды были устремлены на черный провал в дальнем конце залы. Тьма неожиданно пришла в движение. Тот-Амон радостно засмеялся.

11. Исчадие тьмы

Из провала медленно выходило что-то темное. Понять что это Конан не мог, ибо движущееся темное пятно казалось ему продолжением тьмы провала. Однако пятно это не было и тенью, ибо земля под ногами неведомого чудовища тяжело содрогалась.

— Кром! — прошептал потрясенный Конан. Товарищи его при виде этого чудовищного зрелища испуганно отступили назад.

— Да помогут нам боги! — простонал Дивиатрикс. — Это и есть то существо, которое люди изваяли в камне! Адские твари, подобные этой, слишком тяжелы для нашей земли. Подумать страшно, — сколько столетий оно ждало этой минуты! Теперь мы можем надеяться только на Владык Света, — даже Сердце Ахримана не позволит мне совладать с этим Исчадием Тьмы, порождением самого Хаоса!

Конан обвел взглядом усеянные трупами скамьи. Все маги, включая самого Тот-Амона, покинули залу, убоявшись зверя, пробудившегося от многовекового сна.

— Скорее наверх! — прокричал Конан. — Тросеро, дай мне факел! Бежим! Бежим!

Они понеслись вверх по лестнице и вскоре уже бежали по разветвленным запутанным коридорам. Конан то и дело посматривал по сторонам, надеясь обнаружить какой-нибудь узкий проход, в который не смогло бы протиснуться черное чудовище. Однако все коридоры были одинаково широки, похоже, лабиринт строился именно для чудища.

Надеяться им было почти не на что. Громыхая сапогами, Конан несся по бесконечным коридорам, призывая на помощь бесстрастных богов своей холодной родины.

Вскоре вокруг лагеря выросли укрепления из песка и всевозможного скарба, которые хоть как-то защищали вооруженных острыми пиками гандерландцев, рыцарей Аквилонии и Пуантена и метких боссонских лучников. Стоило стигийской армаде приблизиться к лагерю, как лучники, поднимаясь во весь рост, осыпали их таким морем стрел, что стигийцы немедленно отходили назад. Тяжелые аквилонские стрелы легко пронзали тонкие кольчуги врага, и вскоре возле укреплений лежали уже целые горы вражеских трупов.

Паллантид был настроен крайне мрачно. На востоке уже занимались сумерки, но грядущий день не сулил его армии ничего хорошего. Оставшиеся без конницы аквилонцы не могли нанести превосходящему их числом противнику ответного удара, — стигийская кавалерия тут же разгромила бы пехотинцев.

Свои позиции им пока удавалось отстоять, но с рассветом у стигийцев должен был появиться могущественный союзник — раскаленное солнце пустыни. Запасы воды подходили к концу, о том же, чтобы прорваться к берегам Бахра, не могло идти и речи.

Запаса стрел должно было хватить еще на час-другой. Даже при самом удачном стечении обстоятельств аквилонцы могли продержаться разве что до вечера.

И тут генерал увидел нечто странное. Стигийская армада, неистово кружившая вокруг лагеря, неожиданно стала отходить, — всадники поскакали в направлении Черного Сфинкса. Не прошло и получаса, как стигийское воинство скрылось за барханами.

Паллантид тут же послал вслед за ними известного своей проворностью воина. Тот взобрался на высокий бархан, стоявший поодаль, и вскоре уже был в лагере.

— Нет, генерал, — возвращаться они пока не думают. Все их воинство собралось у этой отвратительной статуи. Они слушают своих полководцев. Но, похоже, долго отдыхать нам не придется, — если я не ошибся, среди них появились всадники, одетые в черную броню.

Паллантид обернулся на свое воинство. Люди завтракали как ни в чем не бывало.

— Возможно, мы и отобьем первую их атаку, — тихо сказал Паллантид Сенвульфу и Амрику. — Но я нисколько не сомневаюсь в том, что за первой атакой последует и вторая. На передний край обороны мы должны выставить рыцарей, одетых в латы...

Генерал вдруг почувствовал всю безнадежность их теперешнего положения. Спасти их могло разве что чудо...

И куда же запропастился Конан?

12. Пиршество черного зверя

Каменная дверь со скрипом отворилась. На пороге показался огромный Конан, державший в руках факел. За ним стояли принц Конн, граф Тросеро и друид Дивиатрикс, сжимавший в кулаке Сердце Ахримана.

Свет звезд начинал меркнуть. Люди стояли в узком проходе меж лапами каменного чудища, каждая из которых была высотой в два человеческих роста. Перед ними расстилалась пустыня, кое-где поросшая чахлыми кустиками верблюжьей колючки.

Впереди не было видно никого и ничего, однако с другой стороны — откуда-то из-за каменной лапы — слышались поскрипывание седел, бряцание оружия, пофыркивание верблюдов и человеческие голоса. Громче всех звучал голос стигийского генерала, призывавшего своих воинов не щадить врага, осквернившего своим появленьем святые земли Стигии. Голос его отражался эхом от каменной громады.

Приложив ладонь к уху, Конан прислушался, — из подземелья послышались тяжелые шаги гиеноголового чудовища.

— Оно идет за нами, — прошептал он. — Вперед нам тоже идти нельзя, — похоже, Тот-Амон собрал здесь всю свою армию. Если мы попытаемся бежать, они тут же заметят нас...

Земля стала подрагивать. Где-то за Черным Сфинксом запели трубы и забили барабаны. Стигийское воинство пришло в движение.

Конан затушил факел и жестом пригласил спутников следовать за ним. Едва люди вышли из каменного коридора, как в темном проеме появилась чудовищная гиена. Остановившись на пороге, зверь стал принюхиваться.

— Смотрите, — там овражек! — прошептал Конан, указывая вперед. — Бежим!

Они метнулись в сторону и, скатившись на дно неглубокого овражка, залегли, боясь пошевелиться. Чудовище медленно пошло вслед за ними. И в тот же миг из-за левой лапы каменного истукана выехали передовые колонны стигийцев. Чудище стояло в нескольких метрах от них.

Ночь наполнилась криками, полными ужаса. Град стрел и копий полетел в черного зверя.

Чудовище заревело и бросилось на стигийцев. Оно давило людей своими страшными лапами и рвало в клочья их коней и верблюдов, справляя свой ужасный пир. Кони, обезумев, сбрасывали с себя седоков, которые тут же оказывались в пасти черного зверя. Генерал попытался было остановить своих объятых паникой людей, но те уже не слышали его, — армия стигийцев пустилась в бегство-Черный зверь носился по полю, давя людей сотнями. Он все убивал, и убивал, и убивал...

Едва над горизонтом показалось солнце, чудище поспешило в свое подземное логово. Каменная дверь с глухим стуком закрылась.

Конан и его спутники, все это время лежавшие на дне овражка, направились к лагерю. Аквилонцы, приготовившиеся к последнему бою, встретили их радостными криками.

Часть имущества сгорела во время ночного пожара. От стрел стигийцев погибло несколько десятков воинов. Раненых же было куда больше.

Конан и Паллантид приказали своим воинам изловить коней и верблюдов, бродивших вокруг лагеря, и собрать брошенный стигийцами скарб. Армия готовилась к новому походу.

Белый Друид, так и не выпускавший из рук Сердце Ахримана, занялся исследованием духовного плана. Очнувшись от транса, он сообщил Конану, что Тот-Амон покинул Нептху и направился на юго-восток, в таинственное царство Зимбабве.

Армия была готова к выступлению. Рыцарские латы были заменены на легкие кольчуги, не обременявшие низкорослых стигийских лошадок своим весом. Части воинов пришлось пересесть на верблюдов.

Конан тоже сел на верблюда, обхватив его передний горб ногами.

— Еще бы я не знал, как это делается! — довольно посмеивался он. — Кто как не я командовал кочевниками Зуагира! Если с верблюдом обходиться по-доброму, он и коня переплюнет.

Прищурившись, он посмотрел на затянутый белесой дымкой горизонт. Сидевший в своей повозке Дивиатрикс блаженно улыбался. Он вновь был пьян.

— И все же Владыки Света нас не оставили, король! — громко воскликнул друид и, повернувшись к Конну, ехавшему на стигийском пони, попросил у него меч.

Конн передал Дивиатриксу свой клинок, и тот указательным пальцем правой руки начертал на нем несколько рун, чудесным образом запечатлевшихся на его булатной стали.

— Что это? — изумился Конн, взяв меч в свои руки.

Дивиатрикс хитро заулыбался.

— Ничего не спрашивай, мальчик. С тебя достаточно будет и того, что прошлой ночью мне посоветовали это сделать. Мне было сказано, что руны эти тебе помогут. Ну а теперь, позвольте мне откланяться!

К Конану подъехал его боевой генерал Паллантид.

— Армия готова к маршу, Ваше Величество! — доложил он.

— Чего же ты ждешь? Давай команду к выступлению!

— Позвольте узнать, — куда же мы теперь направляемся? — ехидно осведомился Тросеро.

Конан широко улыбнулся, блеснув белоснежными зубами.

— В Зимбабве, — куда же еще?! Если понадобится, то мы отправимся и на край света! Над пустыней запели трубы.

Киммерия

Я помню шкуру мокрую лесов

На ребрах гор, угрюмых и безмолвных.

Я помню вечный полог серых туч,

Дождей безмолвный плач с утра до ночи

И ветра стон неслышный средь теснин.

Сюда не пробивался солнца луч,

В те сумерки с рассвета до заката.

Был мрак ночной, но не было луны,

И звезды не мерцали сквозь туманы.

Там голос глох, и застывал там звук.

Ручьи журчали еле в хмурых чащах,

И листья перешептывались тихо

Средь мрачного молчания лесов.

Все монотонно, все однообразно.

За лесом – лес, за склоном – новый склон,

А за хребтом – другой. И дальше – то же.

Унылый мир. Коль смог бы взобраться

На голую вершину, пред тобой

Открылись бы опять за склоном – склон,

За лесом – лес, как братья-близнецы.

Суровый край. Казалось, будто всем

Ветрам, и снам, и тучам, что бежали

От гнева солнца, - всем он дал приют

В своих глухих и непролазных дебрях.

Мир древних гор… И называлась эта

Земля, что не видала света дня,

Киммерией, Страной Извечной Тени.

Слизало время с лика мира все.

Забыл я даже, как тогда я звался.

Топор кремневый, верное копье,

Охоты, войны – только сны. Я помню

Одни лишь бесконечные леса

Да туши туч на сумрачных вершинах.

Как тяжела ты, призрачная память

Киммерии, Страны Извечной Тени!

Content

Роберт Ирвин Говард

Гиборейская эпоха

Башня Слона

Полный дом негодяев (Багряный жрец)

1

2

3

В зале мертвецов

Бог из чаши

Рука Нергала

1. Черные тени

2. Кровавое поле

3. Хилдико

4. Дом Аталиса

5. Рука Нергала

6. Сердце Таммуза

7. Сердце и рука

Город черепов

1. Красный снег

2. Чаша богов

3. Город черепов

4. Кровавый корабль

5. Плутовская луна

6. Тоннели судьбы

7. Пробуждение зеленого бога

* * *

Проклятие монолита

1

2

3

4

5

Барабаны Томбалку

1

2

3

4

5

Бассейн черных дьяволов

1

2

3

Люди черного круга

1. Смерть короля

2. Варвар с гор

3. Хемса прибегает к магии

4. Встреча на перевале

5. Черный скакун

6. Гора черных прорицателей

7. Путь к Йимше

8. Жасмина познает ужас

9. Замок колдунов

10. Жасмина и Конан

Ползущая тень

1

2

3

4

Дорога орлов

Тени в лунном свете

1

2

3

4

Черный колосс

1

2

3

4

Королева Черного Побережья

1. Конан становится пиратом

2. Черный лотос

3. Кошмар в джунглях

4. Битва

5. Погребальный костер

Долина пропавших женщин

1

2

3

Сокровища Гвалура

1. Дворцовые интриги

2. Богиня пробуждается

3. Ответ прорицательницы

4. "Зубы Гвалура"

Морда в темноте

1. Чудовище в темноте

2. Невидимый ужас

3. Едет Тананда

4. Золотая рабыня

5. Избиение Тананды

6. Темное совещание

7. Судьба королевства

Ястребы над Шемом

Тени в Замбуле

1. Барабанный бой начинается

2. Укрывающиеся в ночи

3. Сжимающие черные руки

4. Танцуй, девочка, танцуй!

Огненный нож (Кинжалы Джезма)

1. Ножи в темноте

2. Черная страна

3. Прячущиеся

4. Шепчущие мечи

5. Маска сорвана

6. Обитатель ущелий

7. Смерть во дворце

8. Волки в западне

9. Судьба Янаидара

Дьявол из железа

1

2

3

4

5

6

Дочь Ледяного Гиганта

«Раз в столетье рождается ведьма»

1

2

3

4

5

6

Чёрные слёзы

1. Челюсти западни

2. Земля призраков

3. Невидимая смерть

4. Бессмертная королева

5. Рука Зиллах

6. Существо из потустороннего мира

7. Зал живых мертвецов

8. Лицо Горгоны

9. Третий глаз

Бассейн черных дьяволов (Колодец с чёрными демонами)

1

2

3

Гвозди с красными шляпками (Алые когти)

1. Череп на скале

2. При свете огненных кристаллов

3. Народ, питаемый враждой

4. Запах черного лотоса

5. Двадцать красных гвоздей

6. Глаза Таскелы

7. Тот, кто приходит из тьмы

По ту сторону черной реки

1. Конан теряет топор

2. Колдун из Гвавели

3. Ползущие во тьме

4. Звери Зогара Зага

5. Дети Иргала Зага

6. Кровавые топоры пограничья

7. Демон в огне

8. Конец Конайохары

Волки по ту сторону границы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

* * *

Багряная цитадель

1

2

3

4

Сокровища Траникоса

1. Раскрашенные

2. Пираты

3. Тёмный чужеземец

4. Черный барабан гремит

5. Человек из глуши

6. Ограбление пещеры

7. Лесные дикари

8. Боец из Аквилонии

Феникс на мече

1

2

3

4

5

Час дракона

Часть первая. Черный ветер

1. Спящий, проснись!

2. Порыв черного ветра

3. Обвал

4. Из какого же ты выполз пекла?

5. Ужас каземата

6. Кровь за кровь

7. Завеса тьмы

8. Пепел былого

9. Дух короля

10. Монета из Ахерона

Часть вторая. Сердце королевства

11. Верный меч юга

12. Жало дракона

13. Дух прошлого

14. Черная ладонь смерти

15. Возвращение корсара

16. Тени черных стен

17. Осквернитель веры

18. И не узнаешь смерти...

19. В обители мертвых

20. ...И восстанет из праха Ахерон...

21. Цена расплаты

22. Дорога в Ахерон

Гиперборейская колдунья

1. Белый олень...

2. Люди без лиц...

3. Кровавые руны

4. Белая рука

5. Призрак прошлого

6. За вратами смерти

7. Ведьма

8. Посвященные черного кольца

9. Кровь и пламя

Черный Сфинкс Нептху

1. Поле черепов

2. Вестник судьбы

3. Поход к Стиксу

4. За рекой смерти

5. Город мертвых

6. Каменное чудовище

7. Зрячие тени

8. Ночной призрак

9. Оружие стигийцев

10. Белый друид и черный маг

11. Исчадие тьмы

12. Пиршество черного зверя

Киммерия