Александра Ковалевская

Война Моря и Суши

Заключённый

«Воздух. Я сам несколько раз дарил его незнакомым сидельцам тюрем. Это такая игра в милосердие, чтобы в счастье и довольстве люди не забывали, что кому-то сейчас очень и очень дерьмово.

Двенадцать миллионов колонистов подарили мне воздух. Его хватит на долгие годы. На бесконечную вереницу пустых и никчемных лет: без солнечного света, без девушек, без игривого кити.

За полосатого кити я готов отдать половину завещанного мне воздушного запаса. А вторую половину — за возможность хотя бы иногда видеть человеческое лицо. Или луч солнечного света. Разве я прошу многого? Один луч сквозь прозрачную зеленоватую толщу океанской воды, — сияющий радостный круг на её поверхности…»

Он провёл ладонью по короткому ёжику на голове.

Перед тем, как навсегда упрятать человека в подводный гроб, плавающий на глубине нескольких сотен метров, живого мертвеца лишают растительности по всему телу. Потом его замачивают в специальном фармакологическом растворе: считается, что это снижает риск заболеваний в четыре раза. Тюрьма заботится о своих постояльцах. Хм. Сведения не слишком афишируются, но уж ему-то известно, что тюремные капсулы не просто так болтаются в океане. Для их оболочек применяют полимер последнего поколения, надёжный и долговечный. Теоретически. Только теоретически. Места для капсул выбирают не самые дружелюбные: рядом с глубинными высокотемпературными гейзерами, поблизости от выходов газов, или в местах сильных магнитных аномалий. Испытывать, так испытывать. Время от времени просачивалась информация, что изобретение очередного гениального химика вело себя непредсказуемо.

Хотя, подумать, мгновенная смерть это улыбка судьбы для парня в его положении. Море раздавит ноздреватую скорлупку капсулы и хрупкая человеческая плоть или всплывёт вместе с полимерным пузырём, сплющенным, смятым, но обладающим положительной плавучестью, или пойдёт на корм глубоководным кальмарам.

Он рассеянно слушал электронный вещатель, украшавший его последний путь благодатью кибер-инструкций, касавшихся вопросов гигиены, питания и обновления воздуха в подводной тюрьме. В монотонном электронном голосе померещились восторженные нотки, когда было зачитано сообщение, что пожертвования подводников щедры, и он, несомненно, обеспечен воздухом на долгую жизнь.

Долгая жизнь! Будь проклята такая жизнь!

Лихорадочно работал мозг, отчаянно ища и не находя выхода. В первые часы всё, что происходило с ним, казалось нереальным, — вернее, обратимым. Всё слишком контрастировало с прежней бурной жизнью и он принял случившееся как стоик: «Что ж, пожили хорошо, поживём и плохо. Кто мечтал выспаться как следует? Вот оно, сбылось: местечко что надо, в ближайшие сорок лет никто не потревожит».

Теперь понимает: просто не знал, что значит оказаться здесь…

«…В какое дерьмо мы влипли, дружище!»

Пленник в который раз принялся яростно бить кулаками по гуттаперчевым, поддающимся под ударами стенкам, о которые невозможно разбить голову, невозможно оторвать хоть кусок. Материал как нельзя лучше соответствовал своему назначению.

«Бездна! Знать бы, что всё не зря! И что там, под солнцем, по-прежнему кто-то делает детей, и кто-то в ответ их рожает: маленьких, страшненьких, с приплюснутым носом и широким жадным ртом.

Я было подумывал поработать над ребёнком с ней… её ты знаешь. Да, всё надо делать, не откладывая. Слышишь, приятель? Везунчик…

О чём это я?

Может, и ты сейчас болтаешься в таком же пузыре. И даже очень может быть. Я сделал всё, чтобы этого не случилось, но до конца нельзя быть уверенным, — в моём-то положении. Те, которые пришли за нами, не дураки. Если есть в человеческой сущности что-то вечное и неизменное, так это Его Величество Эгоизм и здравый смысл. И они подсказывают: если ты живёшь, то и я должен, не так ли? Уйти-то всегда успею.

Но долго я не протяну… Волосы на голове отрастают примерно на полдюйма в месяц. Через год будет из чего свить струну и пережать себе вену. Или, бездна, роботы снова замочат меня в какой-нибудь дряни, от которой я на месяц забуду, что такое нормальная мужская поросль?

Интересно, что предпримешь ты?»

Риф Союз

— Каким течением вас занесло сюда? — сотрудник Главного Управления изучал бейдж новичка, стараясь не ошибиться с произношением фамилии:

— Валевский? Новая Объединённая Европа?

Поднял опушенные густыми короткими ресницами веки, из-под которых, неуместно в деловитом напряжении рабочего дня, вызовом могущественному, статусному учреждению, сумасшедше сверкнули весёлыми искрами линзы, украшавшие радужку. Взгляд был приветлив, и собеседник это почувствовал:

— Новая Россия, — уточнил собеседник, предупредительно покинув рабочее кресло и приветствуя инженера службы омега-транспортов. Невольно прикинул, во что обошлось это радужное безумие очей?

— Понятно, — радушно ответил инженер, не сводя взор с лица Валевского. — Спасибо! Артемий Валевский — звучит. Фамилия на слуху… Мм… Был такой поэт польского происхождения?

— Название польского аромата, — ответил Валевский, — старая торговая марка, пережила взлёты и падения популярности, но одно время держалась в двадцатке лучших запахов на европейской суше. И раскрутил этот бренд действительно поэт: запустил в качестве рекламы стихотворные строфы, их после собрали, получился сборник отличных стихов.

— Вот оно что! Я неплохо разбираюсь в парфюме. Конечно, архаичный аромат, да ещё с Поверхности, это большая редкость, но теперь понимаю, почему ваша фамилия показалась знакомой. Спасибо за разъяснения. Я — Марк Эйджи, Новая Канада. В столице с семи лет. Пра-первые предки, кстати, русские: последняя волна эмигранов начала XXI века. Агеев, если латиницей и без последней буквы, будет Эйджи. Вот.

Техник быстро отстучал на клавиатуре «Ageev» и, кивнув головой на экран о-визора, пояснил:

— Отцу было важно, чтобы я запомнил, вот и помню. Мы гордимся Предками! — спохватился он.

Валевский кивнул в ответ. Заученным жестом припечатал правую руку к груди, процитировал классическое для всех подводников:

— «Предок — пуповина твоя».

— «Предок — пуповина твоя», — отозвался Эйджи, небрежно отнял свою кисть, тоже возложенную на левый лацкан кителя, — дал понять, что формальности соблюдены и можно говорить дальше:

— Я обеспечиваю работу омега-каналов для сотрудников. В Главном Управлении почти три года, попал переводом из СУББОТ, — пижон так и сыпал словами.

«Ого! — украдкой выдохнул Арт, иронизируя над собой, — надо срочно менять шаблоны!»

Служба управления и безопасности беспроводных омега-транспортов — одно из самых закрытых и ответственных подразделений. «Субботняя» стажировка дорогого стоит. Лучший и самый вышколенный инженерный персонал Подводных Колоний выходит именно оттуда. Вычурный галстук инсуба, инженера элитной СУББОТ, отодвинулся на второй план. Понятно, что галстук возлежал на груди действительно одарённого парня.

Инсуб Эйджи проверил узкую, по моде, бородку, обрамлявшую щёки снизу и совершенно по-домашнему с хрустом поскрёб шею, используя лаковый бок оптикона как зеркало. Он не спешил уходить. Впрочем, Валевский был последним, которому инсуб лично вручил коды, обеспечивавшие доступ на посадочные площадки о-тэ.

Валевский подумал, что теперь его очередь заявить о себе:

— Мои обязанности скромнее, — сказал он, — я прогнозист-аналитик. Пятьсот девяносто семь баллов из шестисот возможных по окончании Университета Союза, и вот я в вашей команде.

Инсуб удовлетворённо хмыкнул. Они скрепили знакомство рукопожатием.

— Как к вам обращаться? — поинтересовался Марк.

«По идее, новичок здесь я, и, значит, я должен был спросить об этом. Бездна, корпоративная этика — штука тонкая и обоюдоострая», — подумал Арт, слегка растерявшись от того, что его опередили. «Лучшая визитка мужчины — его ладонь», — говаривал отец. Ладонь Марка крепкая, тёплая и сухая…

— Можно Арт, и на «ты», если это допускает служебный устав. — Валевский улыбнулся. Получилось немного скованно. Рядом со щеголеватым инженером он чувствовал себя провинциалом, но решил меньше думать о таких пустяках.

В ближайшие выходные Арт вместе с Марком отправились обмыть серьёзную покупку: инсуб приобрёл котёнка.

Кабачок где-то в отдалённом секторе столичного рифа выбирал Эйджи. Валевский никогда ещё не посещал этот район. Движущаяся лента тротуара везла их по плавно изгибающейся спирали с яруса на ярус, всё выше, к вершине небоскрёба, занимавшего у основания квартал. Облицовка первых этажей представляла собой рельефы, выполненные в великолепном розовом мраморе, и изображала стихийные силы молодой планеты, творившей первые свои горы и океаны. Розово-опаловые разводы искусственного камня постепенно сменились великолепием коричневых с золотыми и чёрными прожилками стен на уровне пятого яруса. Теперь рельефы изображали эволюцию жизни на Земле: от примитивных форм к венцу творения — человеку. Затем мимо долго скользили, уходя вниз, зеленоватые с лилово-фиолетовой нитью плитки, окаймлённые сложной резьбой, скрывая под великолепным декором глухие, без окон и галерей, этажи. Люди, несомые лентой тротуара выше и выше, проплывали вдоль сменявших друг друга портретов представителей всех рас и эпох, заключённых в этих резных рамах, выплавленных в зеленоватой имитации камня, отполированного до ледяной гладкости.

Четверо незнакомцев, непримиримые эстеты, напыщенно обсуждали рельефы, объявив метод гладкой полировки недостатком современной скульптуры. Это не мешало им неутомимо фотографировать монументальные «Ступени эволюции», один из шедевров столичного рифа, как делали многие в толпе, предпочёв прогулочную ленту тротуара закрытому скоростному лифту.

Ещё через десяток уровней фасад здания сделался белоснежным. Теперь его украшали надписи на языках Надмирья в окружении фрагментов чертежей и формул; и примитивные схемы древних учёных начинали эту манифестацию Разума. Освещённый ярким галогеновым солнцем Союза, светлый фасад слепил глаза, одновременно заполняя всё существо светом до краёв, до кончиков пальцев. Белоснежность сияющих стен доставляла эйфорию, какую у подводников вызывает встреча с открытым пространством на поверхности моря в солнечный день.

Здание уходило ввысь, но приятели уже приехали и шагнули с зелёной ленты на пешеходную серую. И галерея с колоннадой и арками, закрывающими вычурным ажуром входы внутрь небоскрёба, приняла их в свою мягкую полутень.

В приподнятом настроении от яркого света, созерцая раскинувшийся под ними мегаполис, они смешались с гуляющими на высотной галерее. Меж сдовенных колонн молодые люди, оттолкнувшись подошвами от края площадки, картинно раскинув руки, бросались с галереи вниз, в слегка размытую расстоянием акварельную панораму огромного города. Их летящие фигуры уменьшались в размерах но, Валевскому показалось, слишком быстро исчезали из виду.

Валевский удивлённо наблюдал эти рискованные прыжки.

От одного вида падающих людей начинала кружиться голова и изнутри подкатывало к горлу. Отогнав неприятные ощущения, он предположил:

— Новый о-батт?

— Новейший! — гордо подтвердил Эйджи, с удовольствием щурясь на солнце.

Облокотившись о балюстраду, он спокойно провожал глазами экстремальных прыгунов:

— Свойства у этого о-батта — супер! Кто пробовал, довольны: входишь, как в облака, скорость гасится постепенно, чувствуешь себя ангелом парящим, и никакого приземления. Зависаешь, ничего не касаясь, и просто болтаешься, пока за тобой не пришлют о-вертушку. А она загребёт тебя таким, знаешь ли, ковшом: услужливо подсунет его под зад, как гарсон придвигает старой даме её кресло. Один приятель подсел на эту забаву и теперь большая часть его жалования уходит на прыжки в облаках.

— Понятно! — хмыкнул Арт, слегка подвигав плечами, обтянутыми спортивной майкой, от которой стал отвыкать с той поры, как заслужил честь носить форму Главного Управления. Сегодня ему пришлось пожертвовать вечерней тренировкой ради нового знакомого.

Развлечения, обходившиеся неоправданно дорого, его никогда не интересовали. Риф Союз мог предложить и не такие штуки. Хотя, если быть честным, Валевскому не доводилось видеть ничего подобного. Прыжки роупджамперов на о-баттах первого поколения стали доступны многим, но настоящей имитации парения они не доставляли. За этим удовольствием пожалте на Сушу. Вот где между землёй и небом места достаточно.

Он был слегка озадачен: до сих пор не знал о существовании грандиозного сооружения, которое показал ему Марк. Помнил, что в западном секторе рифа ввысь возносились фрагменты белых стен с изящным рисунком арок на фасаде, но странным было то, что он никогда не видел всего здания целиком и даже не подозревал о его истинных размерах.

Эйджи ответил на недоумение аналитика широкой белозубой улыбкой, удивительно лёгкой, даже беспечной, если помнить о том, что перед тобой — ИНСУБ.

— Сколько лет ты в столице? — поинтересовался он.

— Шесть. С тех пор как поступил в Академию.

— Ну, значит, ты ничего ещё не видел. Небось, заучка, обошёл лишь седьмой уровень, на котором находится твоя альма-матер, да пару-тройку вниз-вверх?

— Этого недостаточно?

— В любом другом рифе — достаточно. Но не в Союзе. Здесь свои секреты. Даже мы, местные, не знаем всех особенностей здешнего пространства. Дело в том, что солнце Союза должно светить всем — это основная идея рифа.

Арт кивнул.

— А создавать мегаполис с одним-единственным жилым уровнем слишком расточительно.

— И нереально, — кивнул Валевский, соединив фаланги сжатых кулаков: привычный жест, давно и всем заменявший упоминание о том, что снаружи многокилометровая толща воды давит на внешние стены этого мира с силой в 12 000 атмосфер на каждый квадратный дюйм!

— И-иха, нереально. Вот и ухитрились вместить двадцать миллионов населения и никого не стеснить.

— И я должен поверить, что ты не разобрался в архитектонике Союза? — подразнил инсуба Валевский. — Учебные фильмы показывают голографическое изображение любого рифа. Информация не для всех, но уж никак не закрытая для выпускника СУББОТ.

— Если фильмов достаточно, что тебя так удивляет? — парировал Марк. — Куда девается этот домище, когда ты спускаешься вниз?

— Задача, — примирительно буркнул Арт. — Ты и правда этого не знаешь?

— Не знаю. Знаю только, что верх небоскрёба, начиная с этажа, по которому мы гуляем, имеет своё название: «Тридесятое царство». Очень, кстати, ваше название, — русское.

— Есть такое.

Арт вспомнил неизменную спутницу детства, радионяню, нашёптывающую малышам на ночь волшебные истории, из патриотических соображений в каждом рифе — свои:

— «Тридесятое царство» — сказочное место. Непонятно где находится, но очень далеко. А ты откуда знаешь? — спросил он Эйджи. — В Новой Канаде должны быть в ходу другие байки для мелких.

— Они и есть другие. Но я говорил, у меня тоже капелька русской крови. Отец в особых случаях, — Марк Эйджи хмыкнул, — вспоминал кузькину мать: «Кусскинаматть!», и сказку о тридесятом царстве я знал с его слов. Это было давно…

Инсуб внезапно умолк. На неуловимое мгновение померкли дифракционные искры в подвижных глазах, сделавшихся печальными. Валевскому словно перелилась толика чужой печали. Арт непритворно вздохнул.

Эйджи вернулся к теме и глаза в уголках стали острее. Выразительные цепкие глаза, живущие отдельной жизнью на лице весёлого и свойского парня:

— Я давно убедился, что, когда зона имеет имя собственное кроме кода, координат и официального адреса, значит, кому-то это нужно. Ещё мальчишкой натыкался на такие места. По виду, обычный открытый во все концы квартал, а на самом деле, вход-выход один. Или два, но на одну и ту же сторону. Большинство здешних перспектив — миракль. Голограмма. И служат кулисой сильно уплотнившейся со времён Первого Погружения застройки. Благо, что строят у нас как следует, есть на что посмотреть. Оглянись.

«Да!» — мысленно согласился Арт.

Запрокинув головы, они любовались просторным холлом, в который вошли.

Вверху летали ласточки, начинённые чувствительной электроникой; вода, — настоящая, от неё тянуло влагой, — низвергалась маленькими водопадами в нишах стен; подсвеченные замысловатые витражи золотились и сияли, придавая невесомость и изящество купольному своду, и делая интерьер просторным.

Марк выбрал столик рядом с небольшим вольером для животных.

Сделав заказ, запустил драгоценное приобретение: полосатого нанокити в рощицу деревьев бонсай, вырастающих из жёлтого песка.

В вольере уже резвились другие котята.

Взгляды посетителей, сидящих за столиками кафе, были обращены на зелёную кучерявую рощу, вернее, на то, как её использовали для своих забав маленькие баловни. Таких вольеров в зале под купольным сводом Валевский насчитал шесть. Место облюбовали хозяева дорогих кити и страстные любители животных, наблюдавшие за игривыми зверушками.

— Я не успел дать ему имя! — запоздало всполошился Марк, увидев, как кити, принюхавшись, смело бросился навстречу белоснежному созданию, весело выпрыгнувшему из-за ближайшего дерева. И вдвоём, — боком, боком, не спуская друг с друга озорных круглых глаз, — котята умчались в заросли.

— Я не приручил моего малыша, а его сманила местная красотка! Как я позову его? — тревога инсуба была такая неподдельная, что Арт от души расхохотался:

— Почему ты решил, что белый ушан — девочка? Может, парень рванул завоёвывать новую территорию?

— Мой кот должен быть весь в меня! — картинно ответил этот пижон, не преминув использовать благоприятный момент: девушек за соседними столиками расположил смех аналитика, они уже притомились шутливо комментировать игры в вольере, и теперь их взоры были обращены на приятелей. Инсубовы линзы с дифракционным обводом рассыпали стрелы, метя в чувствительное женское сердце.

Между столиками ходили музыканты.

Подали вино.

Приятели наполнили поющие бокалы. Цветные полоски на хрустальных боках при соприкосновении с полоской такого же цвета на другом бокале наигрывали мелодию. Или не наигрывали: если собеседники натренькались так, что не в состоянии соединить метки.

Арт про себя решил, что будет возвращаться в этот зал ещё не раз.

Марк нахваливал вино, самоуверенно заявив, что напитку сто лет. Валевский не собирался снимать водоросли со своих ушей, и возразил:

— Сто лет назад вино доставляли с поверхости, мистер инженер. Если и сохранились с тех пор бутылочка-другая, вряд ли их будут подавать здесь. Хотя во всём остальном местечко супер! — и с удовольствием откинулся в кресле.

— Нравится? — осклабился Эйджи и подмигнул кому-то за спиной Арта.

Инсуб напрасно переживал за своего питомца.

Вскоре белого котёнка и двоих других забрали хозяева, и безымянный полосатик, сразу заскучав, зевнул, лапой потёр мордочку. Марк протянул к нему руки, рыжий охотно выскочил из вольера и пропутешествовал на ладони хозяина в свою корзинку.

Дорогое приобретение Эйджи утомилось, и теперь спало, свернувшись классическим клубочком и притягивая умильные взгляды посетителей кафе. Некоторые женщины просто не в силах были отвести взор от полосатого котёнка, во сне прикрывшего лапкой розовый нос. Марк, ревниво реагируя на эту вакханалию взглядов, не выдержал, прикрыл корзинку салфеткой со стола. Арт снисходительно улыбался, наблюдая за новым приятелем и его котёнком.

Нанокити, — миниатюрные коты, весёлые, дружелюбные и доверчивые, — появились совсем недавно. Прозвище было дано в шутку, но прикрепилось намертво, несмотря на то, что поначалу раздражало апологетов нанотехнологий, с одной стороны, и генетиков — с другой. Их попытки растолковать общественности, что нанотехнологии ни при чём, имеет место просто удачная селекция, канули в лету, а «нанокити» остались. Арт мечтал о своём котёнке и был уверен, что престижный кити станет его первой большой покупкой. Против предсказуемого и безобидного зверька не возражали ни владельцы арендуемого жилья, ни даже работодатели, разрешавшие приносить кити в офисы в специальных клетках на весь рабочий день. Ажиотаж вокруг дорогих зверюшек подогревался всеобщей страстной любовью населения рифов ко всему живому. Подводники только десять лет назад смогли позволить себе заводить мелких животных и птиц. Это диктовалось необходимостью контролировать состав воздуха внутри Морских Колоний, и большинство технических проблем было преодолено сравнительно недавно. Раньше родители вынуждены были возить своих отпрысков в риф Союз, где животных со всех уголков суши содержали в искусственных условиях, но злые языки поговаривали, что звери там ненастоящие. И лишь отдельные граждане Моря могли позволить семейный вояж в зоопарки на поверхности.

Валевский охотно согласился время от времени заботиться о кити, — Марку иногда приходилось отлучаться из дому. Сообщая это, Эйджи многозначительно закрыл глаза и тряхнул головой влево, считая, что этого объяснения вполне достаточно.

Котёнок получил своё имя раньше, чем была прикончена вторая бутылка в его честь:

— За Полосата Счастливого!

Бокалы сдвинулись, дымчатые метки на их боках встретились, и бравурный звон, похожий на бодрый марш, зазвучал над столом.

«Время от времени» наступило быстро: этой же ночью Арт забрал кити к себе.

Белолицая девушка с яркими губами, восхищавшаяся крошкой Полосатом, забрасывала взгляды на Марка до тех пор, пока не стало очевидно: любовь к животному у девчонки идёт рука об руку с нешуточным интересом к его хозяину.

Эйджи всучил приятелю корзинку, повинно приложился лбом к плечу Валевского и, шут балаганный, не сказав ни слова, развернулся, повёл новую знакомую через один из многочисленных выходов.

«То-то и оно, многочисленных, — а я как найду обратную дорогу?»

Арт проводил взглядом фигуру, зачёсанные назад патлы и нетвёрдую походку инсуба, интимно нашёптывающего новой подружке с длинной белой шеей. Одобрил выбор приятеля: девушка примерная. Затем попытался вспомнить весь путь в «Тридесятое царство» с учётом того, что назад лучше бы отправиться на о-лифте, это раз в пять быстрее. Подумав, решил, что лучше упростить себе задачу и вызвать такси.

* * *

Солнце Союза восходило и заходило, почти как настоящее; кроме того, в столичном рифе существовала смена сезонов. Второго сентября Арт, возвращаясь домой из Главного Управления, пожалел, что на нём длинная хакама, полагавшаяся чиновнику его ранга, а не лёгкие светлые брюки. Пришлось расстегнуть форменный пиджак; пижонский высоко накрученный шейный платок, купленный по наущению неугомонного инсуба, сейчас был лишний. «Три-эс», — «Служба Солнечного Света», — злоупотребляла своими полномочиями, придумывая для рифа погоду, непредсказуемую, как в Надмирье в легендарные времена пра-предков.

Солнце не на шутку припекало.

Девушки несли пальто на сгибе локтя. Дети просили фруктовый лёд. Вьющиеся по стенам цветочные лианы оживали на глазах и, обильно подпитанные заработавшей в полную силу гидропоникой, начали источать сильный запах готовых раскрыться почек. В вышине электронные птицы, запущенные в риф пятьдесят лет назад, чирикали и свистели над террасами Верхнего яруса.

Валевский представил, что примерно так приходит весна на поверхность планеты. Чувство сопричастности к чему-то большему, — гораздо большему, чем родной мир подводных мегаполисов, — заставило вздохнуть полной грудью.

Он полюбил этот риф: сразу, безотчётно и всем сердцем.

Игра теней от света солнца не раздражала; он прощал Союзу ночную темноту, так нелюбимую подводниками, привыкшими к постоянному освещению, приглушенному по ночам, но не меркнущему. Здесь же темнота, как и на поверхности, властно наступала после потускнения местного солнца, имитировавшего закат в щели меж башен мегаполиса, и город включал витрины и зажигал фонари вдоль транспортных лент, несущих людей и грузы. Искусственные звёзды, горящие, пожалуй, ярче, чем настоящие в небе над сушей, медленно двигались по орбитам, но раз в году сходили с мест и показывали для детей величественную праздничную мистерию.

Весна приходила только в столицу Морских Колоний. Другие рифы лишены счастья наблюдать смену сезонов.

Впрочем, сестра Арта всегда была противоположного мнения:

— И как вы там живёте? — ворчала она, встречая Валевского-младшего на пороге родительского дома и покровительственно чмокая взрослого учёного дылду в подставленный лоб:

— У вас опять наступила зима? И вы согласны два месяца носить свитера, а два месяца — ещё и пальто? И терпеть холод и сквозняки от вентиляторов? Нет, правительство обслуживает невероятные прихоти! Лучше бы тщательнее проверяли внешние стены, ведь это всеобщая безопасность.

Но Арт был другого мнения.

Улыбаясь, он бурчал Лене что-нибудь примирительное, пожимал её мягкие предплечья и, по привычке детства, шёл прямо на кухню: в святая святых родного гнезда. Там ждали пышки с начинкой, или слоёный обеденный пирог, или новый кулинарный эксперимент Лены, — сестра отлично готовила. Там будущему аналитику, студенту Академии Союза, выпадал случай отпускать на свободу смирно сидящего до поры до времени у него внутри и довольствующегося студенческими обедами Парня-Большое-Пузо, обожавшего домашнюю стряпню.

«Как поживает семья?» — тепло подумал Валевский и спохватился, что уже две недели не посылал весточку Лене. Он работал по десять часов с понедельника по пятницу и по шесть часов в выходные, работа доставляла удовольствие а, кроме того, общественные обязанности, тянувшиеся со студенческих лет, не успевшие отмереть и отвалиться, подобно рудиментарным хвостам, отнимали всё редкое свободное время. При таком ритме жизни быстро проносились недели и даже месяцы.

Из открывшихся настежь дверей кафе на улицу вырвалась песня.

Песня вторила мыслям: «Стайкой быстрых рыбок балу проносятся дни…»

Арт набрал номер сестры. Затем нужно отправить электронку племяннику, собиравшемуся провести студенческие каникулы на «Касатке» — плавучей базе.

Этой ночью, напоённой нежными запахами пробуждающихся цветочных лоз и романтическим светом лиловых фонарей, закончился долгий двухсотлетний мир Морских Колоний.

В море

Головная боль понемногу успокаивалась. Разжался железный обруч, сковавший виски, медленно возвращалось зрение. Теперь он мог видеть слепяще-яркую от солнечных бликов поверхность моря за бортом о-катера, в котором оказался не иначе, как чудом. Он помнил адский грохот взрыва на причале, кипение воды, помнил внезапную слепоту, вызвавшую у него панический ужас, и содрогнулся, и застонал.

Его вытошнило в волну.

Справившись со спазмами в желудке, Йон почувствовал, что не один. С трудом повернул тяжёлую, словно свинцом налитую голову, и увидел на дне лодки женщину с двумя детьми. Они спали, привалившись друг к другу. Или были без сознания. Нет, кажется, просто спали. Хотя их позы не похожи на объятия уснувших рядом близких людей.

Мужчина в форме наставника, сидящий на носу катера возле приборной доски, кивнул ему ободряюще, но не сказал ни слова. Йон окончательно пришёл в себя и тихо заскулил.

— Разбудишь пассажиров, — незнакомец показал глазами на спящих. — У них контузия покруче твоей, пусть спят, так легче справиться с болью. И ты сейчас уснёшь, а когда проснёшься, перестанет болеть голова.

Наставник держал перед собою приподнятую правую руку, ладонью вперёд, и медленно разгибал пальцы. Он закончил говорить, мизинец разогнулся последним. Йон увидел раскрытую пятерню. Писклявыми голосами пальцы по очереди пропели: «Пя-ять, четы-ыре, три-и-и…». И сгибались, склоняя головы-фаланги: укладывались спать. Йон зевнул, пошарил рукой; скамейка на корме показалась достаточно широкой и удобной, — в самый раз, чтобы опуститься на неё и вздремнуть…

«Ну вот, — подумал мужчина в камуфляжной форме со знаками наставника, — парень отключился. У меня есть время оценить обстановку. Некогда вытирать сопли и слёзы. Надо срочно решать, что делать дальше, и поскорее решать. Это не остров взорвался, это я подорвался. Всё в бездну, всё, всё летит в бездну…»

Он зафиксировал штурвал, двинулся к лежащему на корме мальчишке, по пути осторожно перешагивая через спящих пассажиров, приблизился к Йону и аккуратно обшарил его карманы. Удовлетворённо хмыкнул, когда нашёл то, что могло оказаться ценным: омега-флеш — информационный носитель подводников. Больше у спящего не оказалось ничего стоящего. На шее родовой талисман на шнурке, стандартная модель, — наставник видел такие безделицы и покруче, сделанные на заказ и из драгоценных материалов.

Какие-то мелко исписанные листочки. Цветные билетики с водяными знаками — детские кредитки в кино, кафе и на дискотеки. Всё вымоченное, спрессованное в несколько мокрых пластов.

Теперь от дискотеки, где отрывались недоросли, остались одни воспоминания.

Бывший остров Касатка распался на гигантские чёрные скорлупки со светлым ячеистым нутром: многочисленными жилыми отсеками, — и эти корки в окружении крошева и трупов плавают сейчас в сорока милях отсюда, истекая слезами стаивающего с боков льда.

На горизонте обозначилась чёрная точка.

Мужчина, быстро порывшись под приборной доской, извлёк небольшое оптическое устройство, навёл его на горизонт. Так и есть: военный бот. Отсюда судно кажется величественным. Но человек, управляющий катером, знает, что вблизи вид у корабля совсем не блестящий. Тихоокеанский военно-морской флот пополняется медленно; старые суда, слегка модернизированные и подлатанные, бороздят просторы океана, в пучинах которого, на недосягаемой глубине, процветает новая земная цивилизация — Подводные Колонии.

Подводные Колонии!

Новый мир, отпочковавшийся от матушки Суши и презревший остальное человечество.

И эти люди — его выкормыши.

Что толкнуло его подбирать этих несчастных? Хитроумная тактика привыкшего просчитывать все возможные, и даже невозможные, ходы вперёд? Или, всё-таки, ничто человеческое не чуждо и ему?

Они смотрели на него с надеждой и верой…

Или это были взгляды избалованных, изнеженных пасынков моря, привыкших всюду встречать немедленную помощь?

Женщина и младшие дети, судя по цвету кожи, немало времени провели между водой и ветром, на рукотворном острове, взорванном час назад. А парень, очухавшийся последним, — настоящий подводник. Причём свеженький: только со дна. Молочно-белый, с крашеными кудрями, налипшими на мокрый лоб, и глазами, болезненно чувствительными к настоящему солнцу. Этот — ценный экземпляр. Видимо, на поверхности, — так люди Моря называют всё, что под небом, — тинейджер оказался впервые и совсем недавно. Да, ведь вчера сюда причалил о-транспорт из их столицы — Союза. Паренёк столичный житель? Это может быть интересно.

Не мешает узнать, что у него на омега-флеше. Детская дурь типа игр, шпаргалок и электронных поздравлений, или… Однажды вот так случайно попался курс по инжинирингу: кто-то передавал учебную информацию, и её посчастливилось слить на поверхность. Именно тогда удалось прояснить кое-что о коммуникациях внутри рифов…

Мужчина вставил крохотный прямоугольник в отверстие о-планшета. Скромная добыча: в память загружены только тексты. Быстро пробежал глазами содержание, состоящее из фрагментов прозы. «Так: „1000 эксклюзивных сочинений для учащихся первого курса. Тема: „Мир Моря в цитатах лучших писателей и публицистов“. Мир Моря, значит? Глянуть, что ли…“

„Касатку“ можно сравнить с атоллом только образно. Этот плавучий город инженеры рифов спроектировали через тридцать лет после Третьей мировой. Тридцать лет — срок условно достаточный для того, чтобы распалось большинство радиоактивных элементов после обмена ядерными ударами, испепелившими территории к западу и югу от Памира, Гиндукуша и Гималаев. Третья мировая стала вехой, обозначившей медленный закат цивилизации Суши. И на фоне упадка Старого мира стал особенно заметным прогресс Морских Колоний, — подводного человечества.

„Касатка“ создавалась как место особого назначения.

В буквальном смысле „залёгшие на дно“ мегаполисы подводников, переждав ядерный шторм, со временем стали открываться и восстанавливать старые связи с Сушей. Вот тогда Колонии столкнулись с проблемой нового поколения. Молодёжь, выросшая в рифах, нуждалась в адаптации с поверхностью и открытыми пространствами.

Политика Колоний не предусматривала отрыв от остального мира. Наметившееся отчуждение между Сушей и Морем предстояло сглаживать ближайшим поколениям. Теперь Морю было что предложить истерзанной земле, но, как оказалось, юношество не готово включиться в этот процесс. Молодые подводники не интересовались исторической родиной»…

И дальше:

«Касатка», — плавающая платформа, — задумана как место привыкания молодёжи Колоний к условиям суши. Это искусственный почти круглый по форме остров. Полимерную омега-пену не угнетают в процессе расширения, — абсолютно напрасные и энергозатратные усилия. Затвердевая произвольно, полимер, из которого созданы коконы всех рифов — подводных городов, образует довольно причудливые формы: ноздреватые, неровные, но способные надёжно противостоять колоссальному давлению океанских глубин. И потому «Касатка» больше похожа на естественное образование, чем на инженерное сооружение. Середина острова занята бассейном размером с приличную гавань. Глубина воды в рукотворной чаше меняется в зависимости от степени погружения Тётушки Касатки, — уже не первое поколение так ласково и снисходительно называет это гнездо для выгула и адаптации молодняка. В лагуну заплывают морские животные, птицы во время дальних перелётов используют остров для ночёвок, и к этому времени Тётушка Касатка всплывает, обнажая пористые шершавые бока, напоминающие пляж, покрытый чёрной пемзой, и птицы стаями обсиживают новоявленный берег. После всплытия, сверху, с полимерных боков истаивает ледяная оболочка, — внешняя защита конструкции всех рифов и их балласт. Охлаждённые воды вокруг острова, в своей подводной части напоминающего гигантский айсберг, благоприятны для планктона, для кормящихся им рыб… В общем, тётушка Касатка нравится всем.

Сюда на два-три месяца в году собираются подростки, начиная с десятилетнего возраста. Здесь живут семьи военных офицеров, преподавателей, спортивных тренеров; здесь работают экологи и океанографы — остров попутно ведёт научные исследования, невозможные в остальных рифах, находящихся на больших глубинах. К причалам «Касатки» прибывают омега-транспорты Колоний Моря и океанические корабли внешних. Сюда едут работать и вдохнуть вольного ветра студенты. И становятся старшими скаутских отрядов, помощниками медиков, горничными и другой обслугой шумного молодёжного лагеря.

Отсюда разъезжаются по домам загоревшие, просоленные в водах лагуны и обветревшие на морских ветрах, возмужавшие школьники. Вдоволь налюбовавшись на настоящее небо над головой, на птиц, на морских животных, они увозят в памяти запах солёных брызг и дух собачьей шерсти: породистые псы — неотъемлемая примета островной жизни. Они сохранят воспоминания о первых поцелуях с длинноногими нескладными девчонками, обладательницами облупленных носов и архаичных веснушек; о свежем дыхании бриза и запахе собственного пота, обильно пролитого во время изматывающих тренировок…

Мужчина быстро листал текст, не забывая коситься в сторону увеличивающейся чёрной точки на горизонте. Последний фрагмент вызвал у него брезгливую гимасу:

«…Главными стали постулаты: „Предок — пуповина твоя“, „Солнце светит всем, Солнце греет и Сушу, и Море“, „Море и Суша — в вечности вместе“. Идею равенства всех жителей планеты, гуманизм и взаимоуважение — вот что несут посланцы мира, дети Великой Глуби…»

«Хрестоматийные истины для школьников», — подумал незнакомец. Уверено и сноровисто развернул катер навстречу кораблю Суши. Свободной рукой вынул о-флеш и, несколько поколебавшись, глянув в сторону надвигающейся плавучей махины, отправил электронный носитель в недра своей одежды.

* * *

— Разрешите доложить, капитан! На горизонте замечено малое судно, идёт из квадрата К-19-3. Тип — омега-катер, восьмёрка.

Квадрат КС-19-3 совсем недавно был координатами острова «Касатка». Омега-база. Их база, подводников. В отличие от альфа. Что бы то ни было: паром, корабль, личный транспорт или планшет, — всё, что создано на суше, идёт с пометкой «альфа» и никуда не годится. Разве что на металлолом. Оказалось проще создать завесу для этого корабля, чем бороздить океан на плавучем утюге, сделанном на судоверфи в Сан-Франциско пятьдесят лет назад…

— Сколько пассажиров?

— Пятеро. Мужчина в форме наставника, женщина и трое детей, один из них дошкольник.

«Какому-то прыткому или очень удачливому учителю повезло спасти семью. Только зачем гонит катер в открытое море? Разумнее было бы оставаться на месте. Впрочем, на месте гибели базы сейчас творится, бездна знает, что. Не для слабонервных. Катер мог не выдержать всех желающих вскарабкаться в него. Возможно, это единственно правильное решение: уберечь родных от шока и вернуться, когда к разорванному в клочья острову прибудут спасатели и сделают своё дело. Но правильное — ещё не значит верное. Тот, кто ведёт катер — порядочная сволочь».

— Приготовиться поднять людей на борт.

— Капитан, наша миссия не предполагает…

— Мне нужны эти люди именно для обеспечения полного успеха нашей миссии.

— Есть, капитан! Сбавить скорость, приготовиться к приёму пострадавших!

Снова вернулась головная боль, на этот раз не такая сильная, но ощутимая. Йон не хотел просыпаться. Чьи-то руки подхватили его под мышки, приподняли и грубо встряхнули.

— Эй, парень, соберись! Хватит спать! — сказал ему голос. Йон послушался и открыл глаза. На катер надвигался военный корабль. На таких кораблях плавают внешние: Йон прекрасно знает все типы надводных альфа-судов. Ха, у внешних и не бывает других: они плавают только по поверхности океана. Правда, Йон никогда не думал, что корабли внешних такие большие. Но если от борта тебя отделяет двести футов, и видна чуть ли не каждая заклёпка, то волей-неволей чувствуешь своё ничтожество. И ещё: их корабль словно плывёт над водой… над водой! Это стоит обдумать как следует. Или спросить у наставника. Впрочем, наставник необязательно всё знает. Может быть, он преподаёт девочкам гидропонику или замораживание; он может быть кинологом, этот наставник, или тренером штифтистов, или специалистом по выпавшим акульим зубам… да-да, ха, по акульим зубам, которые только что мерещились во сне. Лучше оставить вопрос на потом. А сейчас Йону велят хвататься за поручни лёгкой складной лесенки, спущенной в катер, для устойчивости расставить ноги, держаться крепче и не смотреть вниз, если он не хочет кувыркнуться в волну.

Только что подняли женщину и младших детей. Мальчик обхватил свою мать за шею и ни за что не хотел слезать. Женщине было тяжело подниматься с пятилетним упитанным ребёнком на шее, но она терпеливо взбиралась по ступеням, а эти Внешние даже не подумали ей помочь, ведь можно было помочь… наверняка можно было что-то придумать для неё и ребёнка.

Смутная тоска сжала сердце Йона.

Нехорошо как-то всё складывается.

Каждый школьник знает: по международному протоколу их, как потерпевших бедствие, должны принять, оказать помощь и вернуть в Подводные Колонии. Но что-то не так с этими людьми и их кораблём… Йон родился и рос в Союзе, но ему пока не довелось видеть внешних. Внешним ограничен доступ в риф Союз, а в другие так и вовсе запрещён, но родители возили его в Австралию, и Йон помнит: реальные внешние обязательно хоть чем-нибудь, да отличаются от подводников. Чуть-чуть. Но в этом-то всё дело! Взрослые объясняют это «чуть-чуть» последствиями радиации. Чаще всего, внешние просто заметно ниже ростом. Бываю совсем коротышки, бывают чуток ниже жителей Моря, но и кроме этого с ними что-то не так. Запах, что ли? И мужчины Суши не красят волосы, по крайней мере, в яркие цвета тропических рыб.

Йон, уже закинув ногу на борт, помедлил снимать другую с верхней ступени лестницы и пытливо, насколько позволяла резь в чувствительных глазах, всмотрелся в моряков, окруживших трап. Головы мужчин покрыты кепками с незнакомыми опознавательными знаками, коротко стриженые волосы не крашены, у многих пробивается ранняя седина. В остальном они совсем-совсем похожи на обыкновенных жителей Колоний. Это озадачило. Моряк, стоящий слева у трапа, грубо схватил его за ворот и поторопил:

— Живее, пацан, собери свой студень!

Следом поднялся на борт наставник.

Никто не стал расспрашивать их; похоже, здесь никто не радовался их чудесному спасению. Команда разошлась по своим местам, рядом остались три матроса, человек с нашивками помощника капитана и сам капитан. Прибывшим приказали назвать имена и ещё узнали некоторые сведения. Наставник сначала был спокоен и уверен в себе, словно выполнил большое и сложное дело, но после бесцеремонного обыска насторожился, и теперь пристально заглядывал в лица моряков Суши. Старпом ухмыльнулся, негромко процедил капитану: «Вырубить?» Капитан кивнул в ответ. Йон стоял ближе всех к этим людям и услышал, вернее, угадал слово по движению губ, только не понял: что выключить? В следующий момент наставника принялись безжалостно избивать. Дети заплакали и прижались к женщине. Женщина, Йон уже знал, что её зовут Эмилия, тоже испугалась. И Йон испугался. Он чувствовал, что всем несдобровать, и ему захотелось оказаться рядом с Эмилией. Он будет меньше бояться, если она догадается положить свою руку ему на голову или на плечо. Йон рванулся и перебежал поближе к женщине и её детям, чем вызывал недовольство моряков. Ему приказали не двигаться. Руки Эмилии заняты, она гладит по голове маленького мальчика и девочку, которой на вид лет одиннадцать. Йон глянул на девочку: она не похожа на дочь Эмилии и не называет женщину мамой. Он взял девочку за тонкое запястье и крепко сжал её ладонь в своей. Стало не так страшно. Им нужно держаться вместе. Просто держаться вместе.

На людей, поднятых с катера, всё время нацелена видеокамера. Но сначала капитан поднёс к объективу свои наручные часы: так, чтобы видны были цифры, и громко произнёс время на борту корабля. Капитан говорил в объектив. Что он говорил, Йон слышал как в тумане, кажется, капитан называл их заложниками, вонючими отбросами моря, грозился поквитаться с подводниками, которые в последнее время совсем зазнались и считают людей Суши недочеловеками. «Мы это исправим!» — крикнул капитан, а камера передвигалась, держа заложников в кадре. Распростёртого на палубе наставника с разбитым лицом снимали крупным планом. Наставник лежал ничком, левый его глаз упёрся в зрачки Йона. В голове мальчика пульсировала навязчивая и сложная, на грани неуловимого, мысль: «Выстрел — страт: прыгай в воду!»

— Хватит лжи, подводники, полипы цивилизации! Пришла пора платить по счетам! — воскликнул капитан. Схватив Эмилию за волосы, приставил к её голове а-пласт.

Дети пронзительно закричали.

Кажется, Йон тоже вопил: прохладный воздух ворвался в его глотку, язык трепетал меж зубами. Наставник, вдруг рывком вскочивший с палубы, выпрямился в полный рост, шагнул на камеру и выплюнул слова, с усилием шевеля окровавленным ртом:

— Этонелюдисуши, мынатр…

Старпом ногой выбил камеру из рук растерявшегося матроса, ведущего съёмку, капитан оттолкнул свою жертву и разрядил а-пласт в наставника.

«Выстрел — страт!»

Словно подчиняясь команде, пленники рванулись в разные стороны. Эмилия метнулась, подхватила маленького мальчика. Йон и девочка, не размыкая рук, бежали влево. Йону казалось, он делает нечеловеческие прыжки, приближаясь к спасительному (почему спасительному?) борту. Девчонка успевала шаг в шаг. Йон слышал разряды а-пласта за спиной: стреляли в другую сторону, в женщину, которая искала спасения за правым бортом. Разряды сухо свистели над самым ухом, но и он, и девчонка уже вспрыгнул на перила. Девчонка трепыхнулась и сильно дёрнула Йона. Падал он, развернувшись в момент толчка лицом к корабельному корпусу, из угольно-чёрного вдруг сделавшегося белым. Падал в холодно синеющую далеко внизу воду, и время словно остановилось. Последнее, что видел Йон: надпись на борту судна «Тиритон-215 О» и на воде вдоль ватерлинии вскипающие фонтанчики от одиночных выстрелов.

* * *

— Они снимали и транслировали в режиме онлайн, и это не подделка, ребята! У них случилась непредвиденная ситуация, такое не отрежиссируешь: парню в униформе не дали договорить, по камере ударили, намереваясь отключить звук. Оборвали на полуслове, кровь бедняги забрызгала объектив, но ещё три секунды упавшая камера снимала палубу. Кажется, женщину тоже подстрелили. Но дети… С детьми не так однозначно. Ну и ребятишки: кто их учил?! Да такой реакции позавидует любой спецназовец: бросились врассыпную одновременно. Бежали к бортам. Спасались, или рванули с перепугу — непонятно. Алекс, Фил, попробуйте прочесать весь квадрат. Знаю, знаю: незаконно и всё такое. Но если есть шанс найти детей, нужно это сделать. А уж я позабочусь обо всём остальном. Вы ближе всех к месту, где произошла вся эта жуткая история. Пока подоспеют спасатели, может быть поздно. Да и сенсации кой-чего стоят в наше время, да простится мне — в такую минуту скорби… Сами знаете, сколько отвалят за свежий репортаж по горячим следам. Нам ни в жизнь не заработать столько, даже снимая китов и касаток двадцать четыре часа в сутки. Так что за работу, ребята!

Голос не прекращал возбуждённо гудеть в трубку, что свидетельствовало о нешуточном волнении мистера Смолетта, руководителя проекта «Жизнь в океане».

Антенны «Гринпис-Гео» приняли нечто настолько жуткое, что старик теперь невменяемый. В этом состоянии поток слов, изливающийся из нутра шефа, иссякнет нескоро. Благо, отвечать необязательно. Алекс, оставив телефон включённым и не мешая шефу говорить до тех пор, пока у того не пересохнет в горле, принялся лихорадочно собираться. В направлении строго на север от их поплавка-маяка несколько часов назад случилась чудовищная трагедия: разнесён на мелкие куски искусственный остров Касатка, погибли тысячи юных подводников. Ребятишек искренне жаль. И даже если пару жизней можно спасти, нужно сделать это, и шеф с его потоком пафосной велеречивости тут ни при чём. Пиратов, забросивших кадры дикой расправы в сеть, бояться не стоит: после всего, что они сотворили с беззащитными детьми и женщиной, им лучше смываться подальше на всех оборотах. Что они наверняка поспешили сделать, если не круглые идиоты. Тем более, эфир лопается от переговоров военных и гражданских о-транспортов: люди Моря спешат к месту трагедии. Алекс давно бы рванул туда, но Фил пригнал лодку только полчаса назад, а в спасательном пузыре далеко не уплывёшь. И тут сразу: шеф…

— Фил! Ты готов? — окликнул Алекс.

— Готов, но без портов, — пробурчал флегматичный напарник, освобождая от своих нешуточных объёмов крохотную кабинку клозета и предпочитая справляться с ширинкой вне кабинки, «узкой в плечах» — по его собственному мнению.

— Сеть взял? — обратился он к Алексу.

Субтильный Алекс, никогда не сетовавший на размер гальюна, стал метаться в поисках сети:

— Нашёл! — доложил он. — А для чего нам сеть?

— А для чего ты её искал?

— Доверяю твоему опыту, брат.

— Угу. Это ты правильно. Подводники — ушлые ребята. Ты в курсе, что они неплохо оживляют мертвецов? В смысле, покойников по нашим меркам.

— Ты не заливаешь? Я думал, это анекдоты.

— Как сказать. Ничего не бывает на пустом месте. Старослужащие на «Гринпис-Гео» рассказывали, были свидетелями, как они обошлись с трупом своего, — гражданина Моря, так сказать. Парень был законченный мертвец, но они его подхватили бережно, живо освободили от полиэтиленового мешка, такого, знаешь, строгого стильного мешка с фирменной застёжкой а-ля Костлявая Дама, уложили в футляр, футляр ещё в футляр…

— И в футляр футляра того футляра, который внутри футляра…

— Да. Заводи мотор! — Фил легонько подтолкнул Алекса в лодку. — Ребята врать не станут. Профессор, наблюдавший всё это, только вздохнул завистливо: мол, технологии у них не чета нашим!

— Значит, выходит, спасать будем всех, кто подвернётся: живых, неживых, условно мёртвых и теоретически отдавших концы.

— Типа того. А теперь кончай трепаться и смотри в оба.

— Рано ещё, у нас минут десять ходу. Я успею загадать желание: хочу спасти прекрасную девушку…

— У подводников других не бывает, морские герлы все — как на подбор. Но их девчонки крупноваты для тебя, брат. Они там на диете из водорослей растут, как на дрожжах. Через тысчонку-другую лет будут ходить по морю, аки посуху, ну, и иногда переплывать самые глубокие места, например, если ножка сорвётся в Марианский желоб.

— Я хочу спасти самую прекрасную из самых низкорослых девушек народа Моря! Хотя бы одна симпатичная карлица у них найдётся?

— Пусть будет карлица, мне что, жалко? Только она вряд ли клюнет на парня Суши.

— Среди подводников она не может найти себе пару, она едва достаёт им до пупа и грустит, и льёт слёзы, и проклинает своё одиночество. И тут являюсь я — пропорциональный и чертовски соразмерный! Моя принцесса льнёт к мужественному плечу и приникает к горячей груди… Ты что молчишь?

Беспокойно посопев, Фил признался:

— Непорядок у меня с кишечником… попробую я по-нашему, по-морскому. На вольном ветре…

Ухватившись за поручни, могучий кинооператор, покряхтывая, свесился через борт.

Увесистый шлепок огромного хвоста по ягодицам был так силён, что кинооператор чуть не свалился в волны. Испуганный и злой, забрызганный с ног до головы водой, запутавшись в спустившихся штанинах, он чертыхался и проклинал морскую красотку, так оперативно клюнувшую, но не на ту задницу.

Алекс, с трудом сдерживая смех (вообще-то, напарник избежал серьёзной угрозы нырнуть в холодную воду от удара игривой афалины), притворился обиженным:

— Да, я всегда подозревал, что твой зад больше нравится девушкам!

— Пошёл ты! — отмахнулся Фил, возвращая на лицо привычную мрачную невозмутимость.

Нужно было спешить; до наступления темноты оставалось недолго.

Судя по радиопереговорам, уже через два часа на месте трагедии появился первый о-транспорт и теперь работы вокруг обломков острова шли полным ходом.

— Чётко всё у них налажено! — вздохнул Алекс. — Учитывая здешние глубины, расстояния и полную неожиданность, — двести лет никто не трогал Колонии, — подать технику так быстро, — это, скажу я, киборги, а не люди!

Фил, за внешней флегмой которого скрывался цепкий ум, не упускающий ничего, ответил:

— Не знаю, чем ты был занят, но я ясно слышал: подводники могли оказаться на месте через сорок пять минут, но ещё около часа выясняли обстановку; всплывающий о-транспорт вёз подростков из рифа «Новые Эмираты», всего где-то 600 человек. Они не могли рисковать, потому подошли не сразу и с соблюдением всех предосторожностей.

— Получается, случись взрыв на сорок пять минут позже, эти ребята тоже были бы мертвы?

— А если бы случился ещё на час позже, то накрылся бы и следующий транспорт, а в нём ещё полтысячи детей. На Касатке начиналась новая учебная смена. Детей свозят со всех рифов в течение нескольких дней.

— Братец Фил, так подводникам как бы чуток повезло?

— Вроде того… Но вся эта история мне жутко не нравится. Думаю, кто-то начал большую игру. И если пешками поставили детей, значит, игра будет не на жизнь, а на смерть.

Фил, по своему обыкновению, не замечая, что нагнетает обстановку, осмотрелся.

Лёгкая рябь.

Подводные Колонии

Позже всех в Главное Управление примчался Марк Эйджи: запыхавшийся, взбудораженный, с волосами, перехваченными банданой, сооружённой из чего-то, сильно напоминающего одноразовое полотенце цвета индиго. Модный хлыщ не позволил себе появиться на людях с нечёсаной шевелюрой, а расчесаться Эйджи не хватило времени. Валевский представил, как инсуб, вырванный из чьих-то объятий, не успев принять душ и непритворно страдая от незавершённости своего образа, на ходу застёгивается, по-спринтерски разгоняется на серых, медленно тянущихся тротуарах, пользуясь отсутствием на улицах стариков и детей в этот ранний час; обегает редких прохожих, испуганно шарахающихся, чтобы уступить дорогу торопливому пешеходу; перепрыгивает с одной скоростной ленты на другую на перекрёстках, и глаза его мечут злые цветные молнии, пока он нетерпеливо переминается в ожидании служебного лифта…

Через минуту инсуба было не узнать: собранный, сосредоточенный, он выслушивал своего руководителя и говорил. Судя по кивкам начальника отдела, дельное. И уже никто не обращал внимания на повязку на его голове. Похоже, сам Марк напрочь забыл о внешности.

Арт порадовался за друга: словно два разных человека уживались в этом чудаковатом парне.

Ожидали доклад правительственного чиновника. Видимо, не только сотрудники Главного Управления прервали свой уикенд; доклад назначили на послеобеденное время. Подводные Колонии готовились перейти на военное положение. Люди смотрели в будущее с тревогой и непониманием. Как такое могло произойти? Двухсотлетний мир, казавшийся незыблемым, разбился в одночасье.

Дрожали руки докладчика. Человек был на грани срыва и не сумел скрыть своё состояние. Это ещё больше напрягло всех. Разрушительный удар ракетной установки с корабля Моря по гражданскому самолёту, летевшему из Сантьяго в Сидней и, по роковому стечению обстоятельств, слегка изменившему траекторию движения так, что оказался в подозрительной близости от злополучного квадрата КС-19-3, был воспринят с холодным отчуждением. Информация анализировалась, но ещё не затронула чувства. Долгий период благополучия и процветания сыграл злую шутку: сострадание к тому, кто дальше собственной вытянутой руки — не главная добродетель в рифах.

История повторилась: в конце ядерной зимы, во время Первого Вдоха, новое поколение подводников решало для себя, зачем им принимать деятельное участие в проблемах страдающего Надмирья?

Называя количество жертв на Касатке, докладчик перешёл на фальцет. Он сделал над собой усилие, чтобы выговорить то, что должно прозвучать, а его брови взлетели высоко вверх, да так и остались там, помогая мужчине не моргать и сдерживать слёзы. За этим скрывалось что-то глубоко личное. В конференц-зале повисла тишина. Тихо заплакали женщины секретариата. На них никто не смотрел. Люди впали в прострацию. Гибель тысяч ни в чём не повинных детей, — цвета общества, его будущего, его надежды, — долгой болью отозвалась в сердцах, не привыкших к страданию.

* * *

С первых дней войны эксперт-аналитик Валевский столкнулся с непредвиденными трудностями. Его работа требовала абсолютной прозрачности всех сведений. Сейчас же приходилось проверять, сравнивать, снова и снова перепроверять поступающие данные. Дошло до того, что он, подключив инсуба с его обширными знакомствами и связями, стал искать дополнительные источники информации в обход правительственных каналов. Неутомимость и целеустремлённость Валевского принесли результат. Правда, настолько неожиданный, что эксперт пришёл в замешательство. Какая-то внешняя сила контролировала информацию, всё больше ту её часть, которая касалась начала военных действий.

Он долго не решался сказать другу о своих выводах.

Эйджи, как всегда, удивил. От беззаботного трепача никогда не знаешь, чего ожидать. Усталый и хмурый Валевский так и заявил ему.

— Чего ты злишься? — фыркнул Марк. — Я свёл тебя с нужными людьми, они свели тебя с ещё более нужными персонами. Да так ты скоро выйдешь на внешнюю агентуру рифов: «Добрый вечер, я из Главного Управления. А скажете-ка, любезные, чем это вы занимаетесь?» Дружище, тогда я отрекусь от нашего знакомства — те ребята не любят, когда суют нос в их дела. И ещё: когда ты сделаешь хоть одну татуировку? Или пробьёшь дырку хоть где-нибудь? Мне важно, чтобы на этом аналитическом постном лице было за что ухватиться взглядом. Кстати, о взгляде. Я не настаиваю украшать линзами радужку, хотя тебе, прижимистый жлоб, можно без вреда для собственного кошелька вставлять не линзы — дополнительную пару глаз: на затылок. Чтобы хоть задним числом замечать девушек. Когда уже я введу тебя, дремучий русский пейзанин, в нормальное общество с высоко поднятой головой?

И дальше инсуб понёс околесицу насчёт очередной грандиозной вербовки в Армию Моря, но аналитик не слушал и только ругнулся в ответ:

— Тьфу, бездна!

Больше всего Валевского волновали несоответствия в документах. И противоречия разрастались снежным комом: война Моря и Суши длилась второй год.

А ещё Арт хотел по-настоящему выспаться.

Переступив порог своей квартиры, он пробурчал:

— Общество, понимаешь ли, с высоко поднятой головой! В бездну татуировки, дырки, бородки, стриженые виски, девушки… Нет, девушки пусть останутся. Ещё понадобятся… потом… С девушками всегда приходит мир.

Он сразу провалился в сон.

* * *

«…Колонии с самого начала виделись как интернациональные команды добровольцев-интеллектуалов. По мере того, как грандиозный по своему размаху и дерзости проект продвигался, стало понятно, что какой-то период рифы будут существовать автономно друг от друга и остального мира. Ничего общего, кроме электрических кабелей, обеспечивающих связь. Под проект были созданы новые международные законы, регулирующие отношения Суши и Моря. Родина первопоселенца брала обязательство принять его потомков через любое количество лет. Человечество словно предчувствовало, что техно-цивилизация имеет и другой лик: смертоносный и разрушительный. Человечество спешило надёжно изолировать хотя бы малую свою часть, и обратило взор не к звёздам, которые по-прежнему были далеки и недоступны, но в океан, колыбель жизни на Земле.

Пробное погружение даже не планировалось. Жилые модули должны создаваться под водой, их ввод в строй и энергообеспечение от гидротурбин, вращающихся морскими течениями, становились возможными только на больших глубинах.

Самой трудноразрешимой задачей стала проблема связи подводных мегаполисов с поверхностью. Её так и не успели решить на том уровне, которого требовала безусловная безопасность. Разразившаяся ядерная война привела к тому, что пра-предки подводников спешно покинули Сушу. Им никто не завидовал. Большинство жителей Земли отнеслись к попытке погружения как к добровольному самоубийству во имя прогресса. Несколько недель в океане на плавучих платформах, последние лихорадочные приготовления — и девять миллионов человек ушли под воду в шести точках Южного полушария, чтобы не возвращаться на поверхность тридцать дет. И решать нерешённые технологические задачи, и обживать новое жизненное пространство. Через месяц после Погружения огненный напалм, вырвавшийся из-под контроля разума, испепелил Азию и вызвал необратимые изменения в биосфере всей планеты».

Электронный экскурсовод закончил первую часть лекции.

Экскурсанты из рифа «Новая Россия» с благоговением вычитывали имена и фамилии первых смельчаков, выискивая в списках своих предков. Перед каждым, подавшим запрос, миракль воссоздавал предшествовавшие поколения, начиная с изображения далёкой страны, родины пра-предка. Рассматривая изображение плоской поверхности с рваными очертаниями границ, с пятнами городов и ничем не заполненной пустотой между ними, молодые ребята не могли отыскать внутри себя ничего, что связывало бы их с родиной прародителя. Названия «Китай», «Америка», «Сибирь» звучали архаично. Находясь внутри миракля, они видели, как становились рядом с пра-предками их избранники или избранницы из разных рифов; в свой черёд дети первопоселенцев и их внуки образовывали супружеские пары, и с каждым поколением в огромном котле народов и рас всех рифов происходило всё большее смешение человеческих геномов. Но за каждой фамилией обязательно следовала национальность пра-предка: как девиз на древнем щите, как символ, как дань уважения Первому.

Зал Торжества Разума позволял любоваться панорамой столичного Союза. Вид открытой местности с уходившей вдаль перспективой бесконечных ярусов вызывал немое восхищение. Колоссальный размер мегаполиса, с невероятной, безумной, расточительной щедростью создававшего иллюзию ничем не заполненного внутреннего пространства, не на всех действовал одинаково. Были ребята, которые отходили от перил с чувством сильного головокружения и прятались в затенённые ниши в глубине зала, руками и лбом упираясь в спасительную твердь стен. Их мучила боязнь открытых пространств, и яркое светило Союза вызывало резь в глазах. Родители умудрились ни разу не отпустить их на учебные базы, настолько сильны были предубеждения насчёт жизни в Надмирье. Некоторые парни поднимались на поверхность лишь пару сезонов. Видеокамеры следили за этими ребятами, чтобы потом специалисты могли уделить их подготовке больше времени: война с Сушей требовала новых солдат, смело глядящих вдаль.

Лена Валевская прибыла в столицу вместе с сыном-новобранцем. Она запланировала повидаться с младшим братом, работавшим на правительство и, заодно, наконец-то хорошенько разглядеть этот хвалёный мир под солнцем.

Путешествие будущего солдата и с ним одного сопровождающего лица оплачивало правительство, свои сбережения Валевская вряд ли решилась бы растратить таким образом. Ей было неловко признаться себе, что любопытство провинциалки сыграло решающую роль в том, что она уступила сыну и дала согласие на вербовку своего младшего, Серого, в действующие войска. Утешала себя тем, что через год парню исполнится двадцать, и её согласие уже никто не спросит.

Прямо с ленты тротуара шагнули под козырёк балкона второго яруса, Арт толкнул прозрачную входную дверь и ввёл своих гостей в общий холл, в дальнем конце которого сияла витриной продуктовая лавочка, заодно освещая замкнутое пространство общего коридора. В другом конце располагались душевые. По словам Арта, там же находилась маленькая сауна, на посещение в которую нужно записываться заранее.

Местные старики коротали время не на газонах перед домом, как в Новой России, устроенной по террасному принципу, и не под лучами хвалёного здешнего солнца, а здесь же, в холле, на скамейках, отгороженных вьющейся вокруг вертикальной лампы густолиственной лианой. Из-за ширмы цветущих стеблей доносились их бодрые голоса.

Бокс брата не имел окон. Это было непривычно. Но «ракушка», он так называл своё жильё, оказалась очень даже комфортной.

В первой, полукруглой комнате, служившей гостиной, никакой мебели, кроме стола-трансформера в середине. Вокруг стола хозяин предусмотрительно расставил мягкие сиденья с высокими спинками. Лена не сомневалась, что стулья появились только по случаю приёма гостей.

На пустых стенах сверху донизу выступали штифты: толстые прозрачные стержни.

Серый не смог отказать себе в удовольствии, и с радостным: «Вот это да!!!», — полез по стене, ловко перескакивая с одного стержня на другой и цепляясь руками за верхние штифты. Стремительно, за несколько секунд, прошёл весь периметр комнаты и вернулся на порог, откуда стартовал.

— Свернишею! — Лена беззлобно обозвала младшего сына кличкой всех спортсменов-штифтистов.

— Ма, ведь здорово! Дядь Арт, классно придумано!

Арт кивнул племяннику и слегка порозовел под весёлым взглядом сестры, представившей, как её очень взрослый брат пауком лазает по стенам своей комнаты.

Он нажатием на кнопки пульта заставил все штифты утонуть в стенах. Затем открыл встроенный шкаф и принялся доставать с полок всё необходимое для приготовления ужина.

Лена между тем любовалась странным фризом, обегавшим гостиную под высоким потолком. Фриз был объёмный, изображал причудливо переплетённые ветви лианы, и среди молодых побегов и листьев с лёгким шелестом мелькала яркая шкура зверя, двигавшегося по ходу солнца. Там была территория пятнистого кота Суши — леопарда. Пока она рассматривала необычное украшение, леопард остановился за её спиною и негромко, но грозно рыкнул, а под его лапами расцвёл гибкий стебель орхидеи.

«Часы? — подумала Лена. — Зверь показывает время?»

И сказала вслух, кивая в сторону леопарда:

— Уже восемь часов?

— Угу! — отозвался Арт, мельком глянув на восемь распустившихся цветков. — Каково вам в кампании с хищным лео?

Зверь вполне натурально следил за гостями настороженными жёлтыми глазами.

Арт потянулся вверх, поднёс к нему руку, леопард до половины высунулся из ветвей, свесив лапу, и дал себя погладить.

— Вам его лучше не трогать, — предупредил Арт, — кусает мой лео почти как настоящий зверь.

Леопард, задержавшийся с хозяином, в один прыжок догнал упущенное время и продолжил обход комнаты, выполняя роль секундной стрелки.

С левой стороны проём в стене гостиной вёл во вторую комнату, — что для одинокого парня роскошь. Эта комната служила спальней и, неширокая, огибала гостиную, следуя плавному закруглению стены. Пол застлан мягким белым ковром, таким пышным, что ноги погружались в него по щиколотку. По ковру разбросаны чёрные с сединой меховые подушки. Одна стена увешана странными украшениями: авангардными, яркими, ручной работы. В дальней части спальной комнаты три ступени вели на подиум. Лена подумала, что возвышение было задумано как уютный альков, но брат поместил сюда электронный рояль. Лена помнила, как маленький Арти, сидя за инструментом, с прямой спиной, добросовестно выбивает гаммы, ставя на клавиши крепенькие растопыренные пальцы. Он всегда отдавался делу со всей серьёзностью. И не по-детски серьёзно переживал смерть обоих родителей…

Панель, делившая потолок спальной комнаты на две части, выдала расположение встроенной секции для одежды и белья. «Если братец-холостяк вообще пользуется постельным бельём, — подумала Лена. — Что ж, скоро проверим. По местному времени уже вечер».

Серый принёс пульт. Изучая назначение кнопок, он случайно вынудил опуститься с потолка гардероб Арта. Удивившись количеству фирменных рубашек, отправил гардероб назад. Затем новыми манипуляциями надул глубокое кресло, в котором поспешил развалиться.

Лена выгнала сына из уютной полусферы и уселась сама, с удовольствием вытянув ноги.

Серый надул второе кресло, поменьше, так же ласково принявшее в свои объятия долговязое тело новобранца.

Привычного потолка в комнатах не было; вверху голубела имитация неба.

«Это у них в крови: любовь к небу планеты», — подумала Лена. И ещё подумала, что оба похожи в своих привычках и пристрастиях, словно её младшенький идёт след в след за дядей…

Золотистые оттенки вечерней зари чуть тронули прозрачную лазурь и подкрасили подвижные облака, уплывавшие за пределы комнаты.

— А мне здесь нравится! Солнце светит всем! — произнёс Серый, развалившись в кресле и задрав голову. — Но Теплицы освещают наш риф ничуть не хуже.

Из гостиной отозвался Арт:

— Ты не всё сказал, парень. «Солнце светит всем — Суше, и Морю». Это значит, все люди планеты под солнцем имеют право на счастье.

Аналитик подумал, что сейчас говорит не то, что должен услышать солдат, идущий на войну.

Он хозяйничал, распаковывая продукты для семейного ужина. Включил взятый взаймы котёл, в котором намеревался готовить экзотический сырный соус.

Лена встала рядом:

— Вижу, кухни для вас — роскошь? — улыбнулась она.

— Это столица Морских Колоний. Здесь не принято отбирать хлеб у любителей стряпать.

Между ним и сестрой до сих пор сохранялась тёплая привязанность.

Преждевременную смерть родителей Арт пережил не так остро потому, что оставалась Лена: нянька, чуткая подруга и строгая воспитательница. Скоропалительное замужество сестры застало его врасплох: мальчишка ревновал. Дружок Лены не нравился Арту. Вскоре Лена рассталась с мужем, родив первенца Ясеня. Отцом Серого стал второй муж Лены, с которым у Валевского в годы студенчества были отличные отношения. Он относился к визитам шурина, как к приезду ещё одного ребёнка и вскоре был признан своим.

— Артемий, ты кого-то ждёшь? — спросила сестра, видя четыре столовых прибора и четыре шпажки для макания в соус. — Надеюсь, будет девушка?

— Нет, придёт мой коллега.

— Почему не девушка? — не смолчала сестра, сноровисто нарезая в невиданных количествах зелень для салата. Прикинула, что за стол сядут трое мужчин, и добавила сочных листьев кунья.

— Твой брат карьерист, — отговорился Валевский. — А всё остальное потом. Когда-нибудь.

«Ну-ну, погляжу я на твоего друга», — только и успела подумать Лена.

Дверь распахнулась и, театрально задержавшись на пороге, в проёме нарисовался увешанный глянцевыми упаковками Марк Эйджи: в шарфе, лосняшемся атласной чернотой, с пирсингом над широкой левой бровью, окружённый запахом дорогого лосьона для бритья и сатанинским блеском в больших, с пищуром, глазах.

Лена замерла, не в силах отвести глаз от эффектного гостя. Даже невозмутимый увалень Серый вскочил с кресла и забыл, для чего щёлкал кнопками пульта. Потолок с тихим звоном стал гаснуть, по стенам один за другим включались светильники.

Эйджи и тут извлёк из ситуации всё, что можно: каждый светильник зажёгся, сопровождаемый звонким щелчком пальцев инсуба.

Лена рассмеялась.

Серый бросился к коробке в руках гостя, — оттуда доносилось отчётливое мяуканье. Полосат Счастливый, не без причины считавший дом Валевского своей второй резиденцией, требовал немедленно выпустить его.

Арт решил, что необязательно стараться с угощением в доме, где гостям показывают кити: вряд ли теперь его родные заметят, что будут есть.

Лена потеряла интерес к приготовлению ужина и подставляла ладони стосковавшемуся по вниманию Полосату. Кити осчастливил всех, охотно заигрывая с гостями. Арту пришлось в одиночестве накрывать на стол и посматривать на весёлую компанию, развалившуюся у него на ковре. Вскоре он даже немного заволновался за сестру, очарованную Марком.

— Так у вас семьи предпочитают иметь свою кухню? — спрашивал Марк.

Валевский подумал, что Лене нелегко противостоять обаянию инсуба. «Игривый сатир никогда не замечает возраста женщины, с которой общается!»

— Да, — отвечала порозовевшая от удовольствия сестра, — мы предпочитаем домашнюю еду.

— Арт, ты никогда не говорил, что в доме твоих родителей есть настоящая кухня! Из этого аналитика слова нужно вытаскивать клещами, — поплакался Марк.

— Он всегда был таким… скрытным.

— Молчунам на роду написано взбивать соус, — понизив голос, съехидничал Марк, зыркнув в сторону хозяина дома, колдовавшего над котелком. — Что же умеет готовить наша прекрасная дама?

— О, легче назвать, что я не умею готовить, — ответила Валевская, польщённая обхождением.

— Её бренд — супы, руллы и пироги, — присоединился к беседе Арт, — моя сестра печёт изумительные пироги.

— У мамы пятьдесят восемь рецептов выпечки с разной начинкой, я считал! — Серый вставил слово, украдкой принюхиваясь к запахам из столовой.

Инсуб изобразил неподдельный интерес:

— Я знаю место, где подают неплохие расстегаи с рыбой: с о-рыбой и иногда с настоящей, морской. Мне жутко хочется твоих пирогов, Лена и, если заглянем туда, можно сравнить: хоть чуточку похожи?

— Вряд ли ресторанная стряпня лучше моей. И уж точно никто у вас в Союзе не делает шарлотку со сладкой начинкой из клюквы в твороге, залитую мармеладом. И обеденный пирог с мясными бобами.

— Я хочу в Новую Россию! — распластался на ковре инсуба. — Я всегда боготворил женщин, умеющих готовить еду! А тем более, если женщина — высокий специалист?.. — он сделал паузу, желая услышать специальность Валевской.

— Я инженер-гидропоник, класс-10.

— Высший инженерный? Богиня! Флора!

— Что он говорит? — спросила сестра, смеясь и вытягивая кисть из ладони Эйджи.

— Гаёр назвал тебя древней покровительницей растительного царства. Гордись.

— Кое-кто забыл про сына и племянника, — пробурчал вконец изголодавшийся младший Валевский, уставший ждать ужин. — А мой транспорт завтра вечером отправляется на поверхность.

— Как завтра?! — всполошилась Лена. — Ещё один молчун на мою голову! Что же ты мне сразу не сказал? — огорчённая женщина выпустила кити.

Полосат облизнулся и немедленно посеменил искать нового обожателя.

— Семья, рассаживаемся, поговорим за столом, — распорядился Валевский, закончив с приготовлениями.

Тонкие ломти синтезированной телятины накручивали на шпажки, макая в кипящий котёл, где через минуту мясо покрывалось запёкшейся сырной корочкой. На гарнир ушёл весь салат, без остатка, — Лена не ошиблась с количеством. Соус у Валевского удался на славу. После мяса Серый стал опускать в котёл овощи, затем хлеб: получилось вкусно, и все присоединили свои шпажки к шпажке новобранца, в последний раз ужинающего с родными.

— Почему так спешно отправляют ребят? — озабоченно буркнул Арт в сторону инсуба. — Серый должен не меньше месяца заниматься в учебке здесь, в Союзе.

— Сколько сезонов ты был на Каса… г-м-м… на базе КС? — спросил Марк новобранца. После трагедии с островом, приведшей к началу войны между Морем и Сушей, название «Касатка» старались не произносить.

За сына ответила Лена:

— Все восемь сезонов. Мой младшенький целый год бредил учебкой, приходилось каждое лето раскошеливаться. А потом встречать его с облупившейся спиной, костлявого, прожорливого, перестирывать вонючие шмотки, пахнущие собаками, рыбами и ещё бездна знает, чем.

— Ма, на поверхности всё пахнет по-другому.

— Вот. Пахнет! В твоём случае — смердит. И слушать его сплетни о порядках на базе, россказни о волнах, птицах, животных и ураганном ветре, который унёс было нашего Серого, но передумал, и вернул обратно, к мамочке родной.

Лена закончила свою тираду и потрепала сына по спине. Серый не тратил время на разговоры, дожёвывая салат.

Марк ответил:

— Я так понимаю, первыми отправляют тех, кто прошёл полный курс обучения и адаптации. Их подготовку закончат прямо на кораблях. Чему ещё можно их научить в рифе?

За столом повисла тишина. Впервые почувствовали по-настоящему: этот юнец отправляется на войну.

— Ещё не поздно отказаться, Сергунчик? — в тайной надежде произнесла Лена с потухшими глазами.

Арт не стал обнадёживать:

— Отказ будет рассматривать Высшая военная комиссия. Дело сделано, сестра. Надеюсь, парень, это было твоё решение?

Серый кивнул:

— Всё в порядке!

Грустная Лена молча ушла в спальню.

— Помоги матери устроиться с ночлегом, — велел Арт, подав племяннику пульт.

Серый скрылся в полутьме спальни. Тихо зажужжал спускающийся с потолка матрац, заполняясь лёгкой ортопедической пеной.

Арт глянул на Марка пытливо и тревожно. Выражение лица инсуба не сулило ничего хорошего.

Валевский сдержал глубокий вздох.

— Эй, солдат, служба началась! — позвал он Серого.

— Чего? — племянник вернулся к столу, опустив завесу, закрывшую вход в спальню. Артемий протянул ему пакет для мусора. Серый принялся сортировать посуду со стола, между делом макал оставшиеся ломти хлеба в холодный соус и один за другим отправлял куски в рот.

Валевский подумал, что на войну идёт совсем ещё мальчишка.

— Печенье здесь очень даже ничего, — сказал Серый, заправившись напоследок сдобными колобками с ореховой посыпкой, — не мамина выпечка, конечно, но тоже вкусное. Спасибо за ужин, дядь Арт!

— Служи достойно, младший Валевский! И ещё, пацан, сделай так, чтобы твоя мать не волновалась.

— Кое-кто в курсе, что мне до совершеннолетия остался год? Может, я обнаружу в своём багаже подложенные памперсы?

Марк, наблюдая со стороны семейную сцену, сурово произнёс:

— Мы в курсе, птенец. Завтра ты закажешь себе галет. Чтобы клюв не зарос. Галеты будут не детские. Требуй антарктические. Четыре фунта закажешь в четырёх разных местах, оплати доставку курьерами. Понял?

Серый едва не подпрыгнул:

— Четыре фунта галет? Это почти сорок фунтов жратвы!

— Антарктические потянут больше. Упакуй их, как пакуют личные ценности, по одному фунту, и сдай на хранение старшему офицеру. Сделай, как я сказал, если не хочешь, чтобы в твоём белье ещё перед отправкой транспорта порылись патрули.

Серый притих.

Арт сунул племяннику кредитки.

Через месяц электронка от обезумевшей от горя Лены сообщила: взвод Серого, едва сойдя на аргентинский берег, пропал в полном составе при таинственных обстоятельствах.

* * *

— Ты знал?! Что, что ты знал? — шипел в лицо Марку Валевский, долго искавший возможности поговорить с тем с глазу на глаз, но вынужденный дождаться конца рабочего дня: инсуб мотался безвылазно в сети подконтрольных транспортных омега-каналов.

— Я знал, что твой племяш любит точить всё подряд. Потому и посоветовал запастись галетами. А теперь клан Валевских объявляет мне вендетту?

— Поручи соседям досмотреть Полосата, сегодня мы идём по всем злачным местам! — пригрозил Арт.

Эйджи недоверчиво хмыкнул.

За предложением Валевского, не способного без Марка найти даже обычную пивную вечеринку, скрывалась решимость устроить ему допрос с пристрастием.

В последнее время не только под глазами Валевского легли синие тени от недосыпания, Арт заметил: у инсуба тоже черты лица стали суше и твёрже.

— У тебя уши отросли, что ли? — опередил его Марк, критически рассматривая осунувшуюся физиономию аналитика.

Арт не в первый раз подумал, что между ним и инсубом, как в сообщающихся сосудах, перетекают одни и те же мысли. Но глазастый чёрт всегда успевает высказать их первым.

Для серьёзной беседы решили угнездиться в кафе-мороженом. Такое нашлось в южном секторе. В поздний час детей, главных потребителей сладкого льда, не было, но кафе оставалось открыто, и непонятно, кого ждала хозяйка за стойкой. Скоро всё объяснилось: здесь торговали ещё и молочными продуктами. Редкие покупатели заходили сюда принять вечернюю дозу соевого йогурта и запастись творожной пастой.

Тишина, безлюдье, низкие столики и уютные полукруглые диваны, на которых удобно развалились оба приятеля, располагали к разговору.

После порции льда с сиропом к Валевскому вернулось его обычное благоразумие, и он отказался от попытки вывести инсуба на чистую воду. Судя по всему, Марк знал о положении в зоне боевых действий не больше его самого и про галеты сказал безо всякой задней мысли.

Завтра с утра предстояло заняться пропавшим взводом племянника.

Артемий раздумывал: кто в ГУ может навести на след несчастных, оставшихся на Суше?

Лена с ума сходит от горя.

Бездна!

Как могли потерять целый взвод новобранцев?

У него складывалось впечатление, что неизвестная третья сила столкнула Надмирье и Подводные Колонии. «Не надо множить сущности без необходимости», — ответил он себе изречением Оккама. Следом его посетила мысль, что до сих пор он собирал сведения, делая срез информации в настоящем времени. Что, если имеет смысл вернуться в нулевую точку, ко времени Великого Погружения? Что, если культурные отличия, накопившиеся за двести лет, привели к войне?

В выборе тем Эйджи оказался парадоксален, как всегда. Валевский ничуть не удивился, когда инсуб завёл разговор о том же:

— По-твоему, сколько жителей Моря помнят настоящую причину Великого погружения?

— «Для всего есть пять причин», — пословицей отозвался Арт. — Причин и было пять. А, может, шесть, или тридцать шесть… А насчёт того, кто помнит… Думаю, историей Погружения вплотную интересуются три процента населения, не больше.

— Не маловато ли, аналитик?

— Добавим сюда процентов двенадцать тех, кто представляет в общих чертах, какая идея двигала первыми колонистами, но не вникает в тонкости. А вот три процента, о которых я сказал, — действительно знают, почему предки решились уйти в море.

— Я думал над этим. У меня тоже выходит примерно так. А остальные?

— Принимают всё как есть, не задумываясь. Общество Морских Колоний — самая эффективная форма человеческой самоорганизации.

— Самоорганизации: ты сказал! — Эйджи осклабился и затряс пальцем в направлении Валевского.

— Марк, кончай дурачиться. Той самоорганизации, которая немыслима без направленного контроля. И мы с тобой — винтики системы контроля.

— Нам нужно больше доверять друг другу, приятель, времена сейчас непростые. — Теперь инсуб говорил загадками. — Мне интересен этот разговор, и я хочу начистоту и до конца.

— «Крепка ли вера твоя?» — как говорили древние?

Эйджи улыбался:

— Ну, типа того. Или мы смотрим в одну сторону и видим одно и то же, или есть отдельные расхождения, или у нас разные мнения о путях Суши и Моря. Всё просто. Итак, мы оба в теме. Задай мне вопрос, аналитик, — серьёзно закончил он.

— В чём причина войны Моря и Суши?

— Хорошо, что ты не спросил, кто в ней победит.

— Есть сомнения?

— У меня — нет.

— И у меня тоже. На кой она нам нужна, — вот что меня мучает… И куда отправили Серого — тоже. Очень.

Марк промолчал. Вопрос Валевского был, скорее, риторический.

Вместо ответа инсуб задумчиво произнёс:

— Что было бы, если бы человечество не разделилось?

Валевский внутренне поёжился.

Сменилось несколько поколений со времени Великого Погружения, но путь, которым пошли на Суше, как и предсказывал предтеча Погружения русский церебролог Савельев, действительно вёл в тупик. Это было очевидно для жителей Моря. Но, каким-то уму непостижимым образом, внешних не волнует, что их цивилизация близится к закату. Или они не желают признать очевидное.

— Я думаю, сколько столетий осталось внешним? В смысле, когда они начнут снимать скальпы друг с друга и есть печень врага?

— Без инъекций наших технологий — лет триста.

— Ты не слишком щерд?

— Я верю в них, — вздохнул Валевский. — Но триста лет — это максимум. Запасы угля и нефти исчерпаны, а внешние не спешат совершенствовать работу с даровыми источниками. Технологии добычи ветровой и солнечной энергии у них не продвинулись со времён третьей мировой. До поедания друг друга, надеюсь, они не докатятся, но раннее средневековье эти ребята себе устроят, это точно.

— И при таком раскладе война с Морем не нужна Надмирью. Уж кому-кому, но внешним остаться без помощи Колоний — значит, уверенно отступить назад на век.

— И это только самый поверхностный прогноз, — буркнул аналитик. — Если завтра мы уберём космодромы в Танзании, закроем научные базы в силиконовых долинах и перестанем поставлять высокие технологии, да ещё лекарства, то уже послезавтра последствия для Суши будут непредсказуемые. Университетскую профессуру и высококлассных медиков с первых дней войны отозвали, и внешние сразу ощутили эту потерю.

— Предвижу, первой накроется энергетика и связь планеты.

— Факт. Хотя, может, мы недооцениваем внешних? Учти, мы с тобой патриоты моря, и не свободны от предубеждений насчёт Надмирья.

— Хе, и это говорит правительственный эксперт? Если уж ты не свободен от предубеждений, то что говорить обо всём нашем обществе?

— Ничего хорошего, сэр. В аналитике принято делать поправку до десяти процентов на человеческий фактор: культурные, межэтнические, индивидуальные и прочие заморочки…

— Но это же напрочь сметает точность прогнозов! — удивился инсуб. — Ребята, да вы же врёте. Ткнуть пальцем в небо — это очень плохая наводка!

Валевский двинул бровью. Формально Марк прав. Но в аналитике свои секреты, и их достаточно, чтобы добиваться правильного результата с максимальной вероятностью. Главное — чистота исходных данных. А вот с этим сейчас действительно проблема.

— Ладно, дружище, я больше не лезу в твои профессиональные тайны, — Эйджи вернул разговор в прежнее русло и пристально вгляделся в плавные обводы потолка над головой.

«Клянусь, знаю, почему ты любуешься потолком, — подумал Арт. — Небось, за моей спиной сейчас нарисовалась смазливая молодая мамаша. Неутомимый сатир вертит зрачками, чтобы блеск глаз был ярче, но при этом ему обязательно нужно делать вид, будто бы невзначай…»

Арт, ища подтверждения своей догадке, оглянулся. В молочном баре по-прежнему не было никого, кроме скучающей мадам за стойкой в дальнем углу, пялившейся в настенный о-визор, транслирующий концерт.

Эйджи рассмеялся:

— Ты подумал, не завлекаю ли я кого? Да-да, ты так подумал! Заодно решил тоже взглянуть на ту, которая вошла… Нормально! Я тебя проверял. Знаешь, я на днях вернулся к постулатам профессора Савельева. Перечитал на досуге… Иногда интересно снова открывать для себя то, что вроде бы знал, но забыл. Тезис о доминировании сексуальных инстинктов на любом этапе эволюции, и всё такое…

Валевский сконфуженно потряс головой.

— Интеллектуальный манипулятор!

— Я? Или Савельев, идейный отец нашего мира?

— Ты, — буркнул Валевский. — И профессор тоже. Без манипуляции сознанием не обходится ни одна новая идея. А он в своё время сумел здорово встряхнуть учёных.

— И в результате мы — шестое поколение общества с узаконенным церебральным сортингом населения. На Суше отбор по медицинским показаниям отвергнут как антигуманный метод, нарушающий права человека. Мы — потомки беглецов, пожелавших в обход всех законов воплотить его в жизнь.

— И ушедших от правосудия.

— И потому у внешних к нам особое отношение.

— Они уверены, что Подводные Колонии — общество беглых преступников. Знаешь, Марк, а ведь внешние должны нас бояться! Почему раньше я об этом не задумываля?

— Ну, возможно, тебе не повезло с преподавателем сравнительной истории. Или кафедра психологии у вас была укомплектована старыми мшистыми пердунами с трясущимися ручками и жиденьким кисельком в черепушке…

А если честно, я и сам недавно пришёл к этой мысли. И она меня, хм, взволновала. Я как будто увидел Морские Колонии глазами внешних. То, что для нас естественно, для них — диктатура учёных, насилие над человеческим естеством. Преступление против природы. И, одновременно, мы для них — существа иного порядка, и отнюдь не низшего, так как наши возможности превышают возможности человека Суши.

— Мы — нечто вроде злых демонов, — улыбнулся Арт.

— Ага, как это ни смешно. Сидят два морских чёрта на глубине трёх миль, мило беседуют, потом вылазят, мутят воду… — Эйджи заразительно расхохотался. Затем, став серьёзным, добавил:

— Они считают нас преступниками, творящими беззаконие с мозгами собственных детей. Если прочувствовать это как следует, становится понятно, что они скоро будут есть не чью-нибудь, а нашу печень… извини. Я не должен был это говорить: Серый сейчас на Суше.

Аналитик грустно покачал головой. Сказал:

— Возможно, настала пора Морю и Суше воссоединиться, иначе проблем с каждым годом станет только больше. Вот только, как?

— Знаешь как, — вздохнул Марк, — но боишься признаться самому себе.

— Ну, боюсь, — согласился Арт. — Это кощунство: считать войну наилучшим способом сблизить две цивилизации.

Валевский, занятый одной внезапной догадкой, спросил:

— Ты специально затеял этот разговор?

С недавних пор Арта стало удивлять то, что мысли его и инсуба не просто идут в одном направлении, они возникают в унисон.

— Ммм… — ну, типа того, — вильнул Эйджи. — Иногда мне для хорошего самочувствия нужно высказаться, ты же меня знаешь. Полосат никудышный собеседник, Лили уехала на гастроли. Впрочем, с девушками никогда не говори на подобные темы. Если, конечно не хочешь, чтобы они от тебя сбежали, а потом, во время случайной встречи, гордыми ставридами проплывали мимо, не поворачивая головы.

— Ты поэт! — улыбнулся Арт.

— Нет, я инсуб. Но знаю жизнь. И девушек, — вздохнул Марк.

Спасение

Серхио Родригес, в марине Буэнос-Айреса больше известный как Серхио Краб, хозяин крупнотоннажной яхты «Краб», в открытом море получил неожиданное предложение от капитана сухогруза «Меркурий». Вместо того, чтобы сдувать пену с откупоренной только что бутылки пива, Серхио, чертыхаясь, сидел в радиорубке и вёл переговоры с «Меркурием», под завязку груженым тропическими фруктами и идущим параллельным курсом, но без захода в Бу-Айс, прямо на Марсель.

— Не знаете, что делать с бабой? Асьедас, ребятки, я тот, кто вам нужен: у папаши Серхио всегда с собой пара десятков учебных фильмов. Из них вы узнаете, на что может сгодиться ваша подружка. Познавательные, чёрт возьми, серии, очень нравятся моей любознательной команде. А потом я совершенно бескорыстно приму у вас экзамен. Окей? Да, забыл спросить: кто она? Небось, афро? Латинос? Беленькая? Молочно-белая женщина, которую вы не знаете, куда пристроить?

Капитан разразился смехом, свидетельствовавшим, что внутри этот человек гораздо моложе, чем снаружи.

— Так в чём проблема? Она без документов? Идентификационный номер? Тоже утерян? Откуда она свалилась? Что? Сняли с плавучего маяка? Провела на нём несколько суток? Ай да сеньора! Не хотите возиться с властями? Ещё бы! Хотите, чтобы я решил, что делать с девкой без документов? Я зачислю её в команду, приклею поролоновый хр. н, нарисую усы и, заодно, паспорт со всеми таможенными отметками! Как зовут? Юлия? Это, кажется, славянское имя? Нет, не может быть. Я вам говорю: выловить славянку в здешних широтах… А что вы вообще знаете, парни? Получается, вы хотите спокойно плыть дальше, а Краб должен разгребать за вами и рисковать перед патрулями, так? Конечно, у меня есть свои ходы в порту, но это не значит… Двадцать? Чего же мы ждём, вперёд: надевайте белые штаны… Вам говорю, сеньор, надевайте белые парадные брюки, на красотку тоже можете, но необязательно, на ваше, кэп, усмотрение, может, ей лучше без брюк. Возьмите девочку под ручку, — надеюсь, хоть одна рука у неё при себе? И спускайтесь по трапу. Я хочу посмотреть, в какое место таможенник засунет вам двадцать зелёных. Сорок? Ну, может, вы успеете прогуляться по Костанера Сур, прежде чем вас заметёт полиция. Семьдесят? Сойдёт.

Из голоса капитана исчезла глумливая игривость. Обсудили, каким образом спасённую доставят на «Краб».

Капитан «Меркурия», поднявшись на борт яхты вслед за молодой женщиной, с видимым облегчением пожал руку Серхио и заверил, что хочет выкинуть эту историю из головы. Груз бананов должен быть доставлен точно в срок, — это единственное, что занимает его сейчас. Он уверен, что капитан Родригес решит вопрос с сеньорой, потерявшей память и документы, включая браслет с кодом, и сделает он это самым наилучшим образом.

Серхио Краб не увидел в глазах фруктового барона ничего, что шло бы вразрез его заверениям. Мужчины попрощались, довольные друг другом.

Краб про себя улыбался: женщина оказалась здоровая и хорошенькая. А капитан «Меркурия» — редкостный болван, раз не решился воспользоваться ситуацией. Конечно, Краб позаботится о своём приобретении как следует и как можно скорее.

* * *

— Подойди и стань сюда, Фредерик, — шепнула спутнику молодящаяся леди с накладными волосами, высоко зачёсанными в причёску «конский хвост», — тебе хорошо слышно?

Благообразный и добродушный, как сытый провинциальный священник, коротышка кивнул. Лицо его всё больше вытягивалось по мере того, как смысл разговора, доносившегося из рубки радиста, становился понятным обоим подслушивавшим. Их капитану передали женщину, подобранную в море при невыясненных обстоятельствах.

В полном недоумении мужчина оглянулся на жену. Затем послышались звуки: за переборкой задвигались, открылась и закрылась дверь в рубку, и супруги, — пассажиры яхты «Краб», — поспешили скрыться в маленькой каюте, любезно предоставленной им на время плавания.

— Тсс! Ничего не говори! — предупредила Свенсена Лукреция, благоверная профессора, продвигавшая учёную карьеру мужа гораздо последовательнее и упорнее, чем он сам.

— Садись за планшет, — кивнула она.

Она принялась писать лаконичные фразы и, развернув планшет, показывала написанное: «Вдруг здесь везде отличная слышимость? Пиши мне самое важное. Я тебе говорила, что яхта подозрительная? А ты не верил!!!!!!!» — восклицательные знаки заняли полстроки: Лукреция нарочно долго не отпускала клавишу.

— Куда ты подевал билеты? Выкинул? Ты всегда всё выбрасываешь! — заявила она вслух.

— Нет, дорогая, я всего лишь куда-то их переложил. Я подумал, зачем они нам, если мы перепутали судно? — профессор решил, что эту часть разгоравшейся перепалки вполне позволительно произнести, а не писать.

— Не мы, а ты перепутал корабль! — огрызнулась Лукреция и решительно рванула планшет к себе. Всё, что она приготовилась сказать, лучше пусть пройдёт мимо случайных ушей. Ей сразу не понравились порядки на корабле. Теперь команда устроит ещё и оргию с женщиной, за которую капитану всучили семьдесят зелёных. Она застучала по клавишам:

«Каким образом кафедра оплатит нам проезд на частной яхте вместо судна академии? Может, здесь выдадут новые билеты, и на них будет написано: „Не корысти ради, но из милости согласились мы, капитан, доставить двух придур… нет одного учёного придурка и с ним приличную даму, в Буэнос-Айрес“? Ладно. Я, так и быть, прощаю твою вечную рассеянность. Но пообещай, что в этот раз будешь меня слушаться!!!»

Торжествующий взгляд Лукреции поверх планшета завершил поток её мыслей. Восклицательные знаки резво выстроились в длинную шеренгу.

Профессор Свенсен, известный в научных кругах авторитетный медик, с готовностью кивнул в ответ.

Привычная игра в «кто из нас главнее» длилась тридцать лет и, хоть и не вылилась в официальный брак, но и не наскучила этой паре, судя по тому, что мисс Лукреция играла в неё до сих пор.

Впрочем, Фредерик Свенсен ценил свою подругу за другие качества: годы не смогли погасить деловую хватку, энергию и кураж, который обожала эта дама. Скука профессору не грозила. Если быть точным, то и корабль они перепутали, потому что Лу решила прогуляться в марине среди роскошных яхт в новом костюме и с причёской. Они ушли далеко от нужного причала и, безнадёжно опаздывая, вскочили на дизельную яхту «Краб», похожую на судёнышко местной академии «Омар». Там и там — морской рак, уважительная причина перепутать названия. Капитан «Краба» брезгливо глянул на странную парочку, решительно взбежавшую по трапу в последнюю минуту. Из-за одышки оба были невменяемыми. Он спросил их гражданство и, ухмыльшувшись, приказал команде отдать концы, быстро смекнув, что путешественники из названной страны — не из бедных. Яхта отчалила. Выйдя в открытое море, он предъявил им счёт за проезд, и ошарашенному такой беспардонностью Свенсену пришлось смириться с мыслью, что профессорское жалованье за месяц придётся записать в расходную статью.

Теперь супруги наблюдали, как на борт поднялась молодая женщина.

Очень белая ровная кожа, чистые глаза цвета светлого чая и густые волосы до плеч того же оттенка.

Выражение лица незнакомки выдавало её растерянность и непонимание. Страх и ещё что-то неуловимое сквозило в жестах.

Жесты…

Профессор внезапно вспомнил одну даму, виденную им на конференции несколько лет назад…

— Это женщина Моря! — выдохнул он, поражённый, но абсолютно уверенный в своей правоте.

Лукреция широко раскрыла густо подведённые глаза.

— Клянусь! — прошептал профессор. — Она в беде! Лу, придумай что-нибудь! Может случиться, что Море придёт за ней, ты не представляешь их могущество! Да они потопят это корыто…

— Море придёт! — передразнила жена. — Сначала девочку нужно спасти от похотливых скотов, и только мы можем сделать это!

Свенсен понял, что старая тигрица снова готова к бою.

— Юлия!!! — закричала Лукреция, перегнувшись через металлические лееры ограждения рубки.

Все повернулись на звук низкого голоса с хрипотцой. Лукреция Фольк могла командовать полками, голосовые данные позволяли. Но сейчас она бежала к незнакомке и заключила ту в свои объятия.

Капитан скривился, видя, что объятия сеньоры на излёте молодости явно интимнее, чем того требовала встреча двух женщин. Когда сеньора принялись целовать незнакомку, усы у капитана злобно зашевелились, а у команды вырвался вздох разочарования: лесбийскую любовь здесь не приветствовали.

Лукреция просипела: «Подыграй мне!»

— Что они с тобой сделали?! — спросила она растерявшуюся и близкую к обмороку женщину, смело лапая её за ягодицы. — Что эти негодяи с тобой сделали?

— Я не знаю, я ничего не знаю… — пролепетала незнакомка и забилась в истерике.

— Мерзавцы! Мужичьё, похотливое быдло! — гудела на весь корабль мисс Лу, бросая испепеляющие взгляды на капитана и остальных матросов, кому не повезло оказаться в поле её зрения.

— Нет, это я не вам, капитан, — буркнула она побагровевшему Серхио Крабу. — Я живо разберусь, что было на ТОМ корабле! — она погрозила кулаком уходящему к горизонту сухогрузу.

— Это моя половинка, — пояснила Лукреция, подталкивая девушку в сторону пассажирской каюты. — Мы должны были обвенчаться в Буэнос-Айресе. У вас найдётся ещё одно место для мистера Свенсена? Любовь моя, она нашлась, теперь нам нужна отдельная каюта. И… я сама буду обслуживать её! — Лукреция зарычала на моряков так, что те брезгливо отшатнулись.

— Я чуть с ума не сошла, когда узнала, что тебя не забрали с базы!

— Я… с ума сходила… — прошептала незнакомка.

— У босса такие связи, он не дал бы тебе пропасть, не волнуйся, милая… Всё закончилось! — с этими словами Лу с шумом захлопнула расшатанную дверь каюты, оставив растерявшегося профессора терпеть насмешливые взгляды команды и гневные — капитана.

Серхио Краб подошёл к Свенсену и, дыша ему в лысое темя, пригрозил:

— Сеньора, как там её… Лукреция сейчас же выйдет для объяснений, иначе я спущу за борт вас троих. Или, может, вы тоже присмотрели себе кого-то из моих парней? А? тогда за бортом будут четверо.

Капитан брезгливо цыкнул слюной в океанскую волну.

— Н-ет… — пролепетал Свенсен. Моя коллега… своеобразная… но очень, очень крупный специалист!

— В чём специалист? — снова скривился Краб, разглядывая профессора, как мокрицу, которую надо бы выкинуть, но отвратительно брать в пальцы.

Свенсен глянул в лицо капитана и сообразил, что узкая медицинская специальность Лукреции среди этих людей авторитета ей не прибавит, и произнёс то, что растолковать будет легче:

— В антропологии, конечно!

— Не знаю, что за хрень.

— Это… это черепа и кости…

— Да? А я подумал как раз наоборот: её специальность сиськи и мягкие задницы! — рычал капитан, у которого из ума не выходили аппетитные формы Юлии, сильно потерявшие в цене из-за того, что их лапают не мужики, а хриплоголосая баба, яростная, напудренная и с жёстким конским хвостом.

На судне Краба, приписанном к порту Аргентины, страны, в которой больше двухсот лет узаконены однополые браки, отношение к подобным утехам было крайне нетерпимое, если не сказать больше.

— Так я жду объяснений!

Открылась дверца каюты, и из неё не вышла, — выпрыгнула и сразу накинулась на капитана Лукреция Фольк:

— Значит, вы приторговываете людьми, сеньор Родригес?! Как это понимать? — она ткнула пальцем на каюту, в которой осталась Юлия. — Да, да, я вас спрашиваю! Она пропала в секторе М-8, вы знаете, что на днях там была стычка наших с морскими жабами, и я лишилась невесты, а профессор Свенсен — аспирантки. Как только нам дали знать, что команда «Меркурия» спасла с маяка девушку, я почувствовала — это Юлия! Я ещё узнаю, что с ней делали морские жабы, будьте уверены, я доберусь и до них, эти подводники мне ответят!..

— Стойте, стойте, сеньора, — скрестил ладони капитан, — теперь я знаю, что для победы над Морем нужно немного: украсть у вас невесту, а потом любовницу, ведь у такой темпераментной дамы должна быть и любовница?

Лукреция набрала полные лёгкие воздуха, но Краб предусмотрительно не дал ей продолжать:

— Итак, я понял, вам стало известно, что сеньора на «Меркурии»?

— Конечно! — нагло выкатив глаза и не мигая, наступала Фольк.

В молодости, ревнуя профессора Свенсена ко всем женщинам, смевшим приблизиться на расстояние рукопожатия, она выдерживала и не такие битвы. Кроме того, карьера мужа требовала крепко держать бразды в своих руках, а это закаляет.

— Профессор перепутал корабль, на котором нас должны были доставить в Буэнос-Айрес, где мы должны были встретить Юлию. Мы очень волновались. Вы перекупили мою девочку, и вам это с рук не сойдёт!

— Ещё раз, и помедленнее: вы ехали опознать личность этой сеньоры?

— Ну да. И провести медовый месяц в самой радушной стране.

— Капитан Меркурия сообщил вам, что женщина спаслась. Так? И потом передал сеньору мне, сопроводив суммой, необходимой… гм, для решения формальностей с портовыми властями. И что вы вменяете мне в вину? А теперь прошу объяснить, да так, чтобы я, недогадливый, понял: какого чёрта меня ввязали в это дело? И что делают на моём корабле двое, навязавшиеся в пассажиры без приглашения? Вы решили меня подставить? Вы — доносчики? На меня шьётся дело, мне вменяют криминал? А?

Лукреция увидела: клиент дозрел. Её игра произвела впечатление. Теперь капитан сам играет роль обиженного и оскорблённого, и финал спектакля зависит от одной-единственной убедительной реплики, после которой актёры и зрители разойдутся, удовлетворённые.

— Мы перепутали яхты, говорю вам! Нас не было на судне, принявшем сообщение. И капитан «Меркурия» не стал выяснять, где мы, кто встретит девушку и решит все формальности с её опознанием. А если мы не прибудем вовремя в Бу-Айс, то хозяину жестянки с бананами придётся оставаться до выяснения всех обстоятельств, а этого ему, конечно, делать не хотелось. Вы же знаете: волокита с чиновниками могла затянуться надолго. И этот ублюдок с «Меркурия» решил избавиться от бедняжки, не заходя в порт. Счастье, что мы оказались именно на вашем корабле, сеньор Родригес! Я так рада, Ю-ю со мной, всё позади! — Лукреция развязно распахнула длинные руки, приглашая капитана в свои объятия.

Серхио отшатнулся.

— Учтите, я свяжусь с капитаном «Меркурия»! — пригрозил он, догадываясь, что это пустая трата времени. Сеньора «конский хвост» врёт, но непонятно, для чего и как глубоко зашла её ложь.

На «Меркурии» не отвечали.

Естественно, ведь банановый барон не собирался увязать в деле со спасённой женщиной и сделал всё, чтобы вереница разговоров не тянулась за ним в эфире. Семьдесят зелёных, уплаченных Серхио Крабу — сумма, дающая ему право выйти из воды, не замочив ног.

Пораскинув умом, Краб решил, что дельце неприятное, но лично к нему не может быть претензий, разве что сумму на улаживание формальностей сочтут завышенной. Он предъявил троице счёт за проезд ещё одной пассажирки, заставив сильно побледнеть профессора Свенсена. Лукреция выдвинула встречное требование: отдать деньги, полученные от капитана «Меркурия». Краб, любуясь хваткой учёной сеньоры, провёл немало весёлых минут, яростно торгуясь и аргументируя всё возрастающую таксу за удовольствие плыть именно на его судне. Перед прибытием в порт, изрядно охрипшие, Краб с Лукрецией так и не решили вопрос о сумме взаимных притязаний. Перед тем, как шагнуть в сторону трапа, непримиримая тётка больно ткнула острым сухим пальцем капитану в грудь и прошипела:

— Так и быть, я сама улажу формальности в порту. Но и гроша не дам за наш проезд. Мы в расчёте. Если, конечно, ты не хочешь плавать в сопровождении местной полиции. А ещё я выясню, что случилось в квадрате М-8, и у меня хватит влияния и связей намекнуть службам подводников, с какого подозрительного судна им не стоит спускать глаза.

Капитан пожалел, что не выкинул всех троих пассажиров к чертям за борт. Но воспоминания об этой сеньоре ещё долго забавляли его, обрастая разными подробностями, и со временем грозили превратиться в морские байки.

* * *

В Буэнос-Айресе все попытки профессора Свенсена выяснить происхождение незнакомки ни к чему не привели. Всё сводилось к тому, что та, которая назвалась Юлией, никогда не жила на Суше, по крайней мере, в южном полушарии. Северная Америка отпадала — там система идентификации была налажена, но запрос туда ничего не дал. Что касается Азии — связь с третьим миром была небезупречна, континент слишком долго страдал от постъядерной агонии. Славянская федерация в силу своего географического и политического положения не принимала участие ни в одном виде работ или исследований в этой части планеты и, значит, вероятность того, что их гражданка окажется посреди океана на сорок пятой параллели приближалась к нулю. Профессор всё больше укреплялся в догадках об истинном происхождении незнакомки. Он следил за движениями Юлии, стараясь не упустить ничего. И раньше, чем «Краб» пришвартовался в марине Бу-Айса, предположения Свенсена подтвердились.

Лукреции довольно быстро удалось привести в чувство Юлию, дальше последовал разговор по душам, если можно назвать разговором переписку на планшете.

Незнакомка смутно помнила одно: её в почти невменяемом состоянии оставили на одном из плавучих маяков, которые принадлежат подводникам и отмечают водные границы акватории Морских Колоний. Размерами не больше крупной лодки, эти маяки являются универсальными объектами: внутри них можно спрятаться от холода и бури и даже согреться. Собирающийся наверху корпуса конденсат отводится в водяную ёмкость объёмом около сорока литров, фильтруется и вполне пригоден для питья. Предусмотрены универсальная аптечка и запас галет, достаточный для полноценного семидневного питания. Если растянуть, галеты позволят продержаться недели три. Аптечки чаще разорены, чем нетронуты: моряки Надмирья знают цену лекарствам, созданным в лабораториях подводников, и при каждом удобном случае грабят запас на маяке, оставляя, разве что, антисептики попроще. Но негласный морской кодекс запрещает забирать всю еду, оставленную для терпящих бедствие. Галеты хранятся до трёх лет, после чего патрули Моря меняют их на свежие. Дела на поверхности в последние годы стали настолько плачевны, что кодекс чести нередко оказывается забыт, и галеты вместе с лекарствами перекочёвывают в руки неизвестных.

Но Юлии повезло: у неё была еда.

Первый день она помнила отрывочно. Она отсыпалась.

На вторые сутки болезненная сонливость стала проходить, женщина заставила себя съесть немного из запасов. Потом ей пришлось справиться с внезапно подступившей тошнотой. Потом она принялась изучать устройство маяка. Простодушное признание в том, что разобраться в электронике было несложно, заставило переглянуться профессора и его подругу. Юлия помнит, что изменила режим работы маяка в УКВ диапазоне настолько, насколько это допустила электроника, запрограммированная на саморегулирование. Маяк вскоре вернулся в прежний рабочий режим, и Юлия решила повторить свою попытку. Но снова почувствовала себя плохо; на море началось волнение, поплавок, давший ей приют, сильно болтало. Юлия уснула. На третий день она снова устроила сбой в работе маяка и сигнал, видимо, был замечен на судне «Меркурий». Корабль проходил достаточно близко, волнение улеглось, посланный к маяку катер вернулся, доставив спасённую на сухогруз…

Юлия закончила короткую исповедь и взглянула на Фредерика и Лукрецию. Когда она печатала, пальцы её рук летали над клавиатурой, набирая безупречно выстроенные предложения на добротном и даже излишне литературном английском. Устно вряд ли можно было говорить с большей скоростью.

Профессор многозначительно кивнул супруге, глазами указав на левую руку Юлии.

…На Суше мало людей, которые одинаково ловко владеют правой и левой рукой. Ещё меньшее количество человек способны совершать разные движения двумя руками одновременно.

Свенсену, учёному с международным именем, пару раз представлялся случай наблюдать на конференциях, участие в которых научные светила Колоний принимают крайне редко и неохотно, эту особенность людей Моря в действии. Помнится, в первый раз он был поражён, увидев, как интеллигентная дама правой рукой достала и пустила в ход помаду, в это самое время её левая рука спокойно и размеренно листала страницы регламента конференции, делая пометки. Дама, видимо, не сочла нужным скрыть обоюдорукость, или не заметила своей мелкой оплошности. Хотя в рассеянности людей Моря упрекнуть трудно. В дальнейшем Свенсену перестало везти на фокусы: у подводников явно имелись инструкции на этот счёт, и однажды авторитетный физиолог, попытавшийся автоматически завязать два декоративных шнурка на двух подарочных папках одновременно, вовремя остановился…

Колебания профессора, усиленно соображавшего, как указать незнакомке на её левую руку, словно бы живущую отдельной жизнью, быстро закончились. Он в очередной раз убедился в том, что Лукреция всегда находит самое правильное и, главное, простое решение.

Лукреция хлопнула ладонью по ладони Юлии и ворчливо произнесла:

— Милочка, вам что, мама не говорила: приличная девушка не пускает в ход левую руку. Ладно ещё, наедине, но на людях… Ни в коем случае! Да-да! Здешние мужчины вас неправильно поймут. Мы не будем этого делать ни при каких обстоятельствах, ладно?

Юлия мучительно покраснела и с недоумением уставилась на свою левую руку. Потом до боли сжала виски ладонями:

— Простите, я ничего не помню! — пожаловалась она. — И ещё меня мучает ощущение страшной, непоправимой утраты!

Юлия зажмурила глаза, скрывая набежавшие слёзы.

«Плаксивая, как беременная — подумала Лукреция. — Стоп. Беременная? Прибудем в Бу-Айс, надо будет обследовать бедняжку».

«Это женщина Моря, и нам может как повезти с ней, так и наоборот. Неизвестно, какие планы были у тех, кто позволил ей потеряться. Но если местные узнают, откуда она, с ней не станут церемониться. Например, обвинят в шпионаже и бросят в тюрьму. Устроят суд Линча, отдав на растерзание толпе. Аргентина воюет с Морскими Колониями особенно ревностно. Что будем делать?» — Фредерик Свенсен отпечатал вопрос жене.

«Да уж. Кого здесь волнует её жизнь? Есть ещё третий сценарий: беззащитную девушку отправят в бордель. Раз мы взялись её спасать, надо спасать по-настоящему. Ты не забыл, что дело о химическом пожаре у Хорхе не закрыто? Позвони доктору Хорхе, да осторожно намекни, что у нас есть девушка, которую не будут искать. В смысле, на Суше. С подводниками, если что, разберёмся. Сдаётся мне, это не самое страшное — иметь дело с подводниками. В конце концов, мы же ей помогаем, как можем».

«Краб» тем временем входил в марину, но звонить с яхты не стали: слишком деликатный и осторожный предстоял разговор. Профессор Свенсен занялся этим сразу, как только сошли на берег. Медлить было нельзя. Если частный практик доктор Хорхе не откликнется, придётся выкручиваться перед таможенной службой. Кое-что Лукреция сообразила и на этот случай, но…

Хорхе оказался на месте.

Подавленный случившимся в его лаборатории черезвычайным происшествием, он некоторое время не понимал сути намёков, которые осторожный Свенсен подпускал ему.

От погибшей лаборантки Хорхе осталась только записка, в которой она сообщала о несчастной безответной любви к шефу и желании покинуть этот мир, сгорев от страсти в буквальном смысле, что она и осуществила в лаборатории, нимало не заботясь о том, что будет после этого с доктором, его репутацией и многолетними кропотливыми исследованиями, осуществляемыми, по большей части, за свой счёт.

Следователи, похоже, выжидали немалый куш, чтобы списать всё на несчастный случай и закрыть дело. До Хорхе не сразу дошло, что вместо исчезнувшей лаборантки, если рискнуть, можно предъявить другую женщину, и этот кошмар наконец-то закончится. Идентификационный браслет погибшая маниакальная особа оставила в память о себе, о чём доктор сначала забыл сообщить, а потом не стал этого делать.

Лукреция снова сумела быть убедительной. Она сказала незнакомке:

— Ты вправе сама распоряжаться своей судьбой. Если тебе есть куда обратиться за помощью, мы поможем это устроить. Но мы не можем ждать. Аргентина на военном положении, и с законами насчёт неопознанных здесь не всё просто, уж поверь. Очень не хотелось бы в это впутываться, это может навредить карьере профессора Свенсена и нам всем.

— Я совершенно никого не знаю! — испугалась Юлия. — Мне не к кому идти! Не оставляйте меня, пожалуйста!

Испуганная и подавленная, она не могла побороть внутреннее напряжение и не могла разобраться в своём состоянии; она чувствовала себя, словно рыба, выброшенная на берег, всё было чуждо, отталкивало и пугало. Юлию слегка лихорадило.

— Тогда, — вздохнула Лукреция, — пойми нас правильно, придётся аккуратно обойти закон. Пока ты не вспомнишь хоть что-то из своего прошлого или не будешь в состоянии позаботиться о себе, мы можем предложить стать на время другой девушкой: вот её история, вот имя и фамилия. А вот твоя легенда. Будь очень осторожна, следи за местной манерой произносить слова и… — Лукреция подумала, нужно ли говорить об этом снова, — осторожнее с жестами. Здесь не работают левой рукой. По крайней мере, подавляющее большинство. Не трут фаланги пальцев после каждого касания предмета, руку на поручень кладут смело, это до известной меры безвредно и безопасно: трогать разные вещи. Лучше не привлекай к себе внимание такими, гм, штучками. Если бы ты согласилась, я бы посоветовала перевязать левую ладонь эластичным бинтом, так ты лучше будешь контролировать себя.

Юлия кивнула и украдкой снова взглянула на левую руку, как будто не узнавая своё тело.

Лукреция продолжала:

— Запоминай быстрее, и не ленись подыгрывать нам. Ты эксцентричная особа, ты инсценировала самосожжение в лаборатории доктора Хорхе, а сама пустилась в бега. Употребляла лёгкий наркотик. Часть путешествия помнишь смутно. Наши общие знакомые видели тебя в порту и сообщили об этом Хорхе. Мы разыскали тебя, заблудшую овечку, и возвращаем домой.

— Я заблудшая овечка? — переспросила Юлия, — заблудившаяся?

Свенсен улыбнулся понимающе:

— Нет, именно заблудшая. Это значит, сбившаяся с верного пути.

* * *

Хорхе замер от восхищения, увидев на пороге статную красавицу.

Ненароком промелькнула мысль, как бы его лаборатория не стала местом следующего, теперь уже мужского, суицида на почве неразделённых чувств.

Он подумал, что это почти кощунство: по совету Сверсена испортить девственно чистые предплечья незнакомки шрамами пяти обязательных для всех жителей Надмирья прививок…

— Прививки могут быть опасны для неё, — сказал Хорхе.

— Друг мой, не исключено, что они могут даже убить её, — отозвался Свенсен, почёсывая переносицу и мучаясь сомнениями насчёт правильности этого решения.

Оба учёных, не сговариваясь, избегали произносить очевидное: их новая знакомая родилась и жила не на Суше. И теперь предстояло преодолеть некоторые сложности её адаптации в мире с неконтролируемой атмосферой и волнами эпидемий.

— Ты думаешь, стоит ограничиться для начала четырьмя вакцинами? — уточнил Хорхе.

— Что ты, — ответил Свенсен, — в течение недели введи две, с перерывом в несколько дней. Прививку от холеры лучше оставить на потом. Надеюсь, в ближайшее время в этих краях эпидемии не будет, а условия для девушки у тебя наилучшие: вряд ли где-то ещё её ждала такая чистота и стерильность. Не зря мы с Лукрецией очень рассчитывали на твою помощь.

Хорхе слегка покраснел.

Свенсен размышлял:

— Если бы девушка вспомнила своё прошлое, можно было бы действовать смелее, в смысле её вакцинации. Кое-кто из подводников занят в наземных службах: те, которые обслуживают космодромы, станции слежения, телескопы, или работают на островах и в Тасмании. Все они имеют иммунитет к нашим вирусам. Если она — из их числа, то о её вакцианции позаботились без нас.

— Я сейчас подумал, Фредерик, как же мало мы знаем о людях, ушедших в океан!

— Согласен. Всё больше вымыслы, изредка отрывочная информация из жёлтой прессы… Мерзостно то, что с началом войны подводников стали откровенно демонизировать. И в Аргентине эти настроения особенно сильны. Здесь для девушки самое небезопасное место. Но, так уж случилось, что её занесло именно сюда. Придётся поучаствовать в её судьбе, дружище.

Хорхе кивнул и произнёс:

— Суша зря не интересуется Морем.

Свенсен с чувством отозвался:

— Будем честны: Суша хорошо постаралась забыть сам факт исхода интеллектуальной части человечества под воду. А потом мы слишком долго делали вид, что две цивилизации на одной планете — это ничего особенного, и думать в ту сторону нечего.

— И вот произошёл контакт двух цивилизаций, — романтичный и влюбчивый Хорхе снова покраснел, — а мы ничего не знаем о мире, в котором жила эта девушка.

— Да. Но вернёмся к нашим прививкам, вернее, к их необходимости. Я слышал, что к женщинам у подводников особое отношение: дамочки у них нечто вроде декоративного элемента и к некоторым видам работ не допускаются. Осмелюсь предположить, к «некоторым» — это к опасным работам на Суше. Потому что даже в репортажах военного времени видеть женщину Моря хоть мельком мне не доводилось.

— Ну, под экзоскелетом морпехов отличить женщину от мужчины — задача не из лёгких. Но почему ты говоришь, что их вообще невозможно увидеть? А шоу, которые регулярно проходят в Тасмании? До войны посмотреть восхитительные трюки циркачек Моря стекалась богема со всех континентов.

— Это циркачки: особая порода оторвавшихся от родного мира. Вряд ли они рождены в Морских Колониях. И даже артисты никогда не покидают пределов Тасмании, потому что считают остров и безопасным, и контролируемым, — в смысле инфекций.

Культура подводников за двести лет изоляции стала утончённой и рафинированной, они могли себе это позволить. Нам трудно понять, в чём отличие, слишком мало информации, но отрицать сам факт инаковости ты, надеюсь, не будешь.

— Ты к тому, что они не отправляют на войну своих женщин?

— Однозначно. И вряд ли позволят им находиться на Суше в военный период. А, значит, девушка не получала вакцины от наших вирусов. Непонятно, откуда она всплыла, но прививки ей жизненно необходимы. И чем скорей, тем лучше. Без них она не протянет и полгода.

Хорхе пришлось прервать разговор: внизу в гостиной ждали неожиданные визитёры.

Вернулся он, в волнении ероша густую чёрную шевелюру:

— Отправившись на тот свет, лаборантка, да упокоится её душа, решила утянуть за собой всё моё состояние. Дознаватели проглотили подмену девушки, но не спешат выпускать меня из когтей.

Вошедшая Лукреция быстро парировала:

— Шантажировать тебя им выгодно. Наша легенда слаба, и мы все это знаем. Хорхе, у тебя есть простой выход: стать полевым врачом. Подозреваю, он же и единственный.

Свенсен кивнул, соглашаясь, и горестно вздохнул, глядя на коллегу:

— Эти медики сейчас вне закона, слишком велик на них спрос. Послужи в военном госпитале, а там всё успокоится. С этой девушкой тебя ждут открытия, сбереги её. Я и Лукреция будем рядом, мы ещё в начале лета подписали контракт с госпиталем аргентинской армии «Лос Анхелес де ла Венгаса»[1]. Да, не удивляйся: у нас в северном полушарии тоже сейчас несладко, вот и решили вдвоём — сюда. Эта война дорого, очень дорого обойдётся Надмирью.

Точка Силью

К концу первого года военного противостояния между Морем и Сушей обе стороны выяснили слабые места противника.

На поверхности понимали, что истинный паритет сил не в их пользу: технологии подводников превосходили всё мыслимое, Армия Моря в разных уголках планеты демонстрировала сверхэффективные способы ведения дистанционной войны.

Электронная сеть Суши и электронная сеть Моря — два виртуальных пространства, не связанных между собой, сделали массовый обмен информацией невозможным, и потому двести лет изоляции Морских Колоний от остального мира не прошли бесследно. Теперь на Суше бытовало столько вымыслов о жителях Моря, что люмпены из вижей, — аргентинских трущоб, — охотно идущие на эту войну, не слишком нуждались в особой мотивации. Как и ребята из бразильских трущоб фавел, как и безработные из Южно-Африканской коалиции, как индонезийские головорезы. Военные столкновения происходили по всему Южному полушарию, война грозила стать перманентной, ярость разрасталась снежным комом.

В первые дни войны преклонение перед промышленной мощью морской цивилизации чуть не привело к немедленной капитуляции Суши.

Но Аргентина, в которой на тот момент пришла к власти очередная военная хунта, и побережье которой имело самую длинную границу с акваторией Морских Колоний, отчаянно (или безрассудно) нанесла ответный удар.

Мир замер в страхе: в силах Моря уничтожить всё живое на побережье Южной Америки. Но Море ограничилось очаговыми наступлениями. Такая стратегия послужила сигналом к действию: теперь многие правительства Надмирья поспешили воспользоваться ситуацией, участие в войне давало возможность скрыть проблемы агонизирующей экономики. Южная Америка, территория с традиционно высокой активностью люмпенов, первой объявила военное положение. И впервые за двести лет бунтующие низы получили вместо внутреннего врага, — работодателя, — врага внешнего. На которого и набросились, умело подстрекаемые вербовщиками и вождями.

Море демонстрировало гуманизм и не ставило своей целью испепелить порты воюющих стран. Эта тактика и была расценена как самое слабое место. Теперь штабы армий Надмирья могли позволить себе всё, и не брезговали любыми средствами, стараясь выманить морпехов на землю, превратить любое столкновение в ближний бой, который становился праздником для сброда, жаждавшего надругаться над любым подводником. Экзоскелеты морпехов стали самыми желанными трофеями, впрочем, как и таинственные демоны Моря, прячущие в них свои тела.

О том, как поступали с солдатами, попавшими в плен, Валевский был наслышан.

Экзоскелеты продавали в университеты планеты, где их пытались изучать. И отдельные учёные быстро успели сделать себе имя, самоуверенно заявляя, что секрет брони противника наконец-то раскрыт.

Для новобранцев Армии Моря война стала источником не одной, а множества опасностей, потому что несла тысячу косвенных угроз для жизни.

В солнечные дни глаза многих солдат страдали от слишком яркого света. Не все молодые люди, выросшие в искусственном климате, в состоянии были переносить перепады температуры и влажности.

Но самой страшной опасностью стали инфекции.

Медицина Суши с каждым поколением сдавала свои позиции, особенно плохо дело обстояло в воюющих странах; вместе с «Ангелами Мести» и «Бразильерос» — армиями Аргентины и Бразилии, — на побережье накатилась волна эпидемий. Сам воздух был ядовит для жителей Морских Колоний, любое ранение часто оборачивалось сепсисом и лечение не всегда было успешным, так как требовало немедленного вмешательства медиков Моря. Суша не щадила подводников.

И наоборот, внешние воевали на своей территории, они были привычны к бурям родного, открытого всем ветрам, мира. Они воевали против силы, восставшей из морских глубин и жаждущей, по словам вождей, изменить лик планеты, а их самих превратить в рабов, утянуть на дно океанов, лишив пусть загаженной, но свободнотекущей воды, задымленного, но вольного простора, синего неба над головой, света солнца и звёзд, птичьего щебета и шелеста листвы…

И главное: эти пришельцы были зомби, лишённые воли, с искусственным мозгом. И потому не заслуживали жалости.

* * *

— Есть дюжина способов попробовать спастись, но все слишком рискованные. Нет, я соврал: они просто нереальные. И есть среди них самый нереальный, но я в него верю и пойду, даже в одиночку.

— Если ты насчёт того, чтобы до Тихого океана скатиться голым задом со здешней горки, то я лучше сдохну на руднике, а с места не сдвинусь, нет-нет!

— Нам путь на побережье закрыт. Искать будут первым делом на дорогах, ведущих к цивилизации. В нашем положении имеет смысл добираться до точки Силью. Она почти рядом, но идти придётся ночью, днём в альтиплано не спрячешься.

Серый, блестя белками глаз в полутьме шахты, обвёл взглядом немногих выживших. Он прикидывал, кто из ребят в состоянии выдержать изнурительный марш-бросок по равнине на высоте четырёх тысяч метров над уровнем моря.

Заговорщики удивлённо молчали.

Точка Силью!

— Ты знаешь, где она? Откуда? — выдохнул Иштван.

— Откуда знаю? — криво усмехнулся Серый, — в прошлой жизни я мечтал стать авиарэддом: кто из вас понимает, о чём я?

— Я слышал, по типу, космические старты с самолёта или что-то в этом роде? Круто! Я думал, набор на этот факультет только в проекте…

Нужно было дать отвисеться тишине.

Серый дважды спас их взвод. Серый, завербованный в рифе Новая Россия: отощавший, длинный, с выпирающим кадыком на худой шее, но выносливый и неутомимый. Этот парень не переставал удивлять авантюрной нестандартностью и ловкостью, с которой обходил острые углы в отношениях с надзирателями.

— Почему ты молчал до сих пор?

— О чём молчал? О том, что я готовился в авиарэдды с двенадцати лет? О том, что мне каждую ночь снились самолёты, стартующие с танзанийского космодрома, и спутники, которые я запускаю со своего пульта движением пальца? Какое это имело значение, когда погибал Лео? Или когда мы пытались отбить у Ангелов Мщения Патрика? Или когда они снесли голову Алексу и Маркусу заодно? За что? Ради паршивых экзоскелетов? Убивать человека, чтобы завладеть его полимерной бронёй?!

Бездна!..

Серый беззвучно, как рыба, вздохнул раз, ещё раз, выравнивая давление: в разреженном горном воздухе у него время от времени закладывало уши.

Он взвалил на себя ответственность за выживание всех. События последних месяцев состарили двадцатилетнего юнца, а прежняя жизнь казалась нереально прекрасной, как добрая история, читанная перед сном. Теперь его серые глаза смотрели твёрдо и жёстко. Адреналин сочился из пор — так про Валевского сказал кто-то из ребят. Не зря надсмотрщики рудника следили за ним пристальнее, чем за другими. Но этот парень не промах, и изнурённые лица пленных новобранцев Армии Моря повернулись к нему. Люди смотрели с надеждой и недоверием.

— Так всё-таки, откуда ты знаешь, где мы находимся и где точка Силью? Ведь эта инфо категории икс, — не для всех, и разглашать её запрещено.

— Я и не открываю секрет. Я только говорю, куда имеет смысл двигать. А почему знаю? Учил географию Суши и навигацию. По звёздам.

— По звёздам? Да это сказки!

— Сказки — звёзды столичного рифа. Декорации. Как и звёздные хороводы по праздникам. А для внешних космическая навигация это реальность. Они тысячи лет ориентируются по звёздам; более стабильных объектов на поверхности не найти.

— Замолчали и слушаем, — шикнул Хью, — парень знает, что говорит. Серый, я с тобой! А кому хочется подыхать на руднике — оставайтесь! И всё-таки, чем хорош твой выбор?

— Я не скажу ничего, пока не прибудем на место. Простая безопасность: меньше знаешь, лучше спишь. Аномалии открыли подводники, и аномалии должны служить людям Моря, а больше никому. Потому что другого способа сохранить Подводные Колонии от дикарей Суши не существует. Это ясно? Или вы верите мне, или сейчас мы прощаемся.

— Как? Сейчас?

Они обречены на каторгу в ядовитых серебряных штольнях, — эта каторга может закончиться прямо сейчас? Так говорит Серый.

— Мы с Хью обрушили вход из боковой штольни. Открылась щель. Для лаза подходящая. Выводит на склон на противоположной стороне горы. От рудника не близко. Лаз узкий, кто боится застрять, — оставайтесь, или полезете самыми последними: выбор за вами.

— Это как будто в наш адрес? — обречённо прогудел крупный и широкий в кости парень, переглянувшись с дружком такой же комплекции.

— Пролез малыш Хью, пролезете и вы. Но без паники. Запаникуете — застрянете. Поэтому, Андреа и Михал, уж не обессудьте, вы будете замыкающими.

Да, самое важное. Мы можем замёрзнуть. Или нас догонят. Или схватят последних, пробирающихся по лазу. Чтобы не допустить погоню, советую замести следы: обвалить штольню. Но тогда обратного пути не будет ни для кого…

— В какую бездну нам тот обратный путь, Серый? Завалим, подорвём хоть весь рудник, и дело с концом. Веди скорей, показывай дорогу! — зашелестели голоса вокруг, и Серый, а за ним суровый Хью потянулись ко входу в штольню:

— Надзирателей оглушить и закрыть в вагонетеках. Сменщики придут через четыре часа, этого времени должно хватить, чтобы уйти подальше.

— Бездна, знал бы, прихватил с собой кой-чего… под нарами припрятал…

— Вот для того, чтобы каждый из вас не стал собираться, как тасманийская циркачка на гастроли, не поволок ворох нужных вещей и не засыпался на сборах, мы с Хью держали всё в тайне до последней минуты. Не хотите выбираться налегке — возвращайтесь за вторым свитером и не забудьте лыжную шапочку с ушками.

— Я о лекарстве…

— В синей упаковке, обмотанной фольгою? — Хью хитро сощурился.

— Кальмар тебя побери! Ты совал свои грязные щупальца в мой тайник?..

Крепыш только хмыкнул в ответ.

* * *

Антарктические галеты, купленные по совету инсуба Марка Эйджи в день отправки на поверхность, самые последние крохи питательного концентрата, которые он сберёг и о которых приказал себе забыть во время тяжких испытаний голодом, усталостью, жаждой, — эти крохи помогли им продержаться на продуваемых всеми ветрами склонах. Мысль о том, что с пластинкой размером в дюйм организм получает полусуточную дозу калорий, витаминов и микроэлементов, поддерживала беглецов лучше всякого самовнушения.

В полном молчании парни, сжав зубы, медленно двигались к цели.

Небо над головой было настолько глубокое, что, казалось, космос рядом. После полутьмы штолен больно смотреть в эту синь, по живому взрезающую сетчатку. Облака стелились вдоль горизонта, иногда скрываясь за слегка присыпанными снегом вершинами Анд. Высота около четырёх тысяч метров над уровнем моря давала о себе знать болью, разлитой в уголках глаз, во лбу и под сводом черепа. Люди чувствовали, как будто голова сплющена со всех сторон, а мозг постепенно начинает вытекать из носа тонкими струйками крови. Мучил песок в глазах — сосуды страдали от сильного напряжения и уже перестали различать светотени.

Вялотекущей шеренгой беглецы упрямо двигались к загадочной цели. Путь в родной мир, скрытый в глубине океана, лежал через крохотную точку на высокогорном плато в стране со странным названием Перу.

Склоны покрыты высохшей травой. По левую руку попадались странные сооружения в форме невыской башни, расширяющейся кверху. Сколько лет этим камням? Зачем человеческая рука обтёсывала глыбы, придавая их граням форму почти правильную прямоугольную форму? Чьи хребты трещали, втаскивая и громоздя друг на друга тонны веса?

— Это кульпы, — скупо пояснил Серый, кивая на ближайшую башню. Им полторы тысячи лет. Может, больше. Служили, бездна знает, для чего, уже не помню. Вроде, связаны с местным погребальным обрядом. Нам важно другое: этой козьей тропой ходили сотни лет. А идти-то здесь не к чему. Значит, Силью близко. Я так и думал. Внешние здорово деградировали, раз стали забывать особенные места. Нам объясняли учителя, что на Суше напрочь забыли расположение энергетических узлов планеты или относятся к этому знанию как к псевдонаучному. Невероятно.

Хью подхватил:

— За нами нет гоньбы: видно, никому не пришло в голову, что мы сбежали, чтобы лезть на пустую безлюдную гору.

— Раньше здесь жили люди, но в последние десятилетия край опустел. Отсюда час езды до Пуно, раньше там был вполне приличный город, но теперь — захолустье.

Серый жестом приказал остановиться, пора сделать привал. Их сильно подкосили месяцы рабства в серебряных штольнях, и марш-бросок просто вымотал ребят.

А сколько ещё идти?

Серый откинулся на камне, привалившись к вертикальному срезу глыбы. Прикрыл веки, поморщился, чтобы унять болезненную резь в глазах, и сказал:

— Теперь могу признаться и, если хотите, побейте меня камнями: я не знаю, зачем нам Силью. Я не знаю, как это место работает с человеком. И не знаю, что будет, когда мы найдём точку силы. Но я точно уверен: что-нибудь да будет. И это лучше, чем превратиться в бледное бескровное и костлявое животное и через год-два сдохнуть на руднике.

— Серый, не мути воду, — тряхнул его за плечо верзила Хью, — мы пошли за тобой, потому что ты всегда оказываешься прав. Вокруг всякая ужасная хрень, а ты вдруг говоришь — и, оказывается, правда твоя. Проверено! Веди нас дальше, а там будет видно.

— Кажется, мозги стали жидкими… — признался один из парней.

— Точно! — ответил другой. — И у меня так же.

Звёзды, яркие и сияющие, не созданные гением инженеров рифа Союз, но настоящие, предвечные, невообразимо далёкие и загадочные, не подчиняющиеся электронике звёзды над головой.

Ледяной холод.

Разреженный воздух колокий и доставляет боль при каждом вдохе.

Пока ему чудом удавалось вести свой маленький отряд без потерь. Но если он ошибся, эта ночь станет для кого-то последней.

Бездна!

Валевский запрокинул голову и посмотрел в небо, словно ища ответа. Южный крест равнодушно сиял, выделяясь среди созвездий.

«Серый, ты авантюрист. Зачем ты тянул сюда парней?»

Ему не понадобилось входить в центр Силью: ощущения пришли сразу же после первого шага внутрь…

По окружности невзрачной площадки, обозначая границы места силы, лежали небольшие камни. Он первым натолкнулся на аномалию, каким-то шестым чувством угадав, где именно нужно сойти с тропы и забрать чуть левее. Камень, отмечавший границу места силы, вызывал одно-единственное желание: присесть на него и больше не вставать никогда. Истощение и смертельная усталость сделали своё дело, воля и упорство покинули Валевского. Ниже, под горой, кажущейся совсем невысокой, остался лежать Михал. Парень наотрез отказался делать последний рывок вверх, к кульпам, он просил оставить его в покое и убираться в бездну. Остальные пока кое-как держались на ногах.

Среди звёзд в самом зените сверкнула искра. Спутник Моря! Он правильно вёл ребят!

Серый, заворожено следя за искрой, мерцавшей со строгой периодичностью, и теперь спускавшейся в направлении восточных вершин, заставил себя сделать ещё пару шагов. И оказался точно внутри круга, обозначенного камнями.

Мощный вихрь энергии поднялся снизу, прошил насквозь, ощутимо, как штопор, ввинчиваясь по позвоночному столбу, оживил каждый участок мозга и, выйдя через темя, связал землю и небо в единое целое, и центральным стержнем мироздания в этот момент оказалось человеческое тело. Голова сразу стала легкой. Первозданная, в чём-то даже дикая и неконтролируемая энергия переполнила всё его существо и отзывалась лёгким бодрящим покалыванием во всех членах. Ликующая радость и эйфория — всё было в этом, плюс восторженное желание восхищаться миром. Он чувствовал себя океаном, встречающим рассвет, дельфином, резвящимся в волнах, ребёнком, впервые увидевшим радугу.

«Полная перезагрузка!» — возликовал Серый:

— Сюда! — заорал он, совершая невероятные прыжки вверх и размахивая руками.

Кто-то присвистнул:

— Наш авиаредд стартует в космос прямо сейчас! Эгей!

Дойдя, дотянувшись, доковыляв последние десятки шагов до Силью, ребята оживали.

За Михалом пришлось вернуться вниз и нести его на руках. Бедняга плакал, не в силах поверить в чудо, и растирал грудь; похоже, он перенёс серьёзный сердечный криз и без чудесного исцеления в круге Силью отдал бы концы на неприветливой равнине. А сейчас парень сидел и вытирал счастливые слёзы.

Серый спросил Хью:

— Что ты чувствушь?

— Жрать больше не хочется! — радостно заявил верзила. — Я снова здоров, как лосось-энтузиаст, идущий на нерест!

— Да погоди ты! Мы с тобой вошли в круг дважды.

— И даже трижды: когда притащили сюда Михала.

— Ты чувствовал поток все три раза?

— Ну, да. Только слабее. А в первый раз — это было мощно! Я даже подумал, у меня башку снесёт, полный улёт.

Спросили остальных: Силью чувствовали все при каждом возвращении в центр круга.

Серый задумчиво произнёс:

— Орбиты спутников Моря пролегают через точки Силы, и это неслучайно. Вам лучше сейчас же забыть, что я сказал, потому что если кто-то выдаст это знание внешним, я задушу его своими же руками. Итак, над нашей головой каждые два часа пролетает один из спутников. А в них есть о-киб. — Серый начертил на земле закорючки κυβερνήτης и разъяснил:

— Омега-кибернит — от «кибернетик». По-гречески значит «рулевой». А ещё…

— А-а, так называют искусственный композит последнего поколения, который способен, я не помню точно, вроде как ловко обращаться с потоками энергии. И благодаря о-кибу энергетический голод нам не грозит в ближайшие лет сто, даже если Колонии будут расти так же, как со времени Первого Вдоха.

— Верно, — кивнул Серый, — кибернит применяют на спутниках. Он улавливает то загадочное, что прошило нас в точке Силью. В каждом рифе есть серьёзные научные подразделения, которые изучают природу этой энергии, ну а киберит тем временем делает своё дело: качает потоки изучения планеты и перенаправляет на наши корабли, где энергия генерируется. И так происходит во всех восьми точках южного полушария, в которых наблюдается излучение. Есть предположение, что, если найти и объединить все точки планеты, человечество могло бы даже управлять её движением. Но нам с вами пока нужно немногое: каким-то образом нарушить стабильность потока в Силью, и побыстрее. Если не управимся до рассвета, нас догонят и вернут на рудник. И позаботятся о том, чтобы мы сдохли там побыстрее.

— Я уверен, что этой ночью за нами никто не пойдёт. На руднике пирушка: старая команда готовится к приезду нового крутого босса, и половина инженеров и большая часть охраны, кроме самых козырных, уже попрощались со своим рабочим местом. Ты же сам сказал: момент для побега — лучше не придумаешь, и другого такого не будет! — возразил Хью.

В отличие от Хью, на Суше Валевский очень быстро избавился от юношеского оптимизма. Нахмурился в ответ:

— Мы сбежали не для того, чтобы сидеть на камнях вокруг Силью. На руднике завтра найдут бригадиров, закрытых в вагонетках. И это нам тоже не простят. Плюс побег мы устроили перед самым приездом большого босса, им придётся делать красивую мину при плохой игре, — это два. Ребята-эмигранты не дураки, выдавать нас не поторопятся, хотя поручиться невозможно. Как ни крути, вскоре выяснится, что мы ушли не в сторону озера Ти, а в альтиплано. А здесь мы видны как на ладони. Единственное, что мы можем себе позволить, это залечь среди камней, не двигаться до наступления следующей ночи и надеяться на то, что вторая ночь тоже будет наша. Больше рассчитывать не на что. Уйти к океану без снаряжения и документов, оставшись незамеченными — это фантастика.

— Что же дальше?

— Силью, преврати нас в стадо мохнатых альпака! — сказал кто-то.

— Парни, как бы вам напомнить, что внешние вовсю жрут мясо? А местные даже предпочитают зверятину всему прочему. Жилистое же из нас будет жаркое! — ухмыльнулся Серый. И продолжал:

— У кого сохранился талисман?

Восемь из тринадцати бывших морпехов успели им воспользоваться. Один потерял хранителя, у двоих отняли — дело обычное. Эти штуки настроены не биоритмы владельца и работают только на него, но при каждом удобном случае талисман забирают внешние. Через четыре месяца капсула, начинённая тонкой электроникой и оторванная от тела, заботиться о котором она предназначена, саморазрушается, остаётся лишь декоративная оболочка. Но и в таком виде талисманы пользуются спросом у Ангелов Мести, — как почётный трофей.

Серый что-то обдумывал:

— Так, уже неплохо. Пусть внутри тела, но талисманы при вас. Тогда следующий вопрос: кто менял талисман в последние полтора года?

Отозвался один Анджей.

Он сохранил своего хранителя в целости и даже не проглотил. Сберёг, благодаря особому свойству: навороченная модель оказалась с функцией блуждающей присоски и удерживался на теле в любой точке. Анджей спрятал талисман, по его же признанию, там, куда не догадались запустить руки при обыске. Ребята с трудом подавили дружный хохот. Шуметь в их положении было опасно: звук далеко разносится по пустому и плоскому, как каменный стол, альтиплано.

— У меня совсем новый талисман, — продолжал Анджей. Подарок от родителей. Они не хотели, чтобы я шёл воевать. Пришлось пойти на компромисс: я отдал все свои сбережения, они добавили деньжат, и купили последнюю версию.

Выдавив из Анджея признание, сколько всё это стоило, ребята присвистнули:

— Ого! Круто! Целое состояние!

Анджей произнёс:

— Его нам прислали из Новой Японии, в стоимость вошла и срочная доставка…

— Есть надежда, что в твоём хранителе чистейший кристалл кибернита последнего поколения, — задумчиво протянул Серый.

— Я вспомнил, мой тоже куплен в это же время! — сказал Ван, родиной которого была Новая Япония. Он вербовался из университета Союза, потому не попал в подразделение с земляками.

Будущий авиаредд Валевский в волнении вскочил с места:

— Значит, если я прав, на спутник при вашем появлении в точке Силью уже могли уйти искажённые сигналы!

А теперь вникайте: Ван и Анджей, приметесь входить в круг сразу после того, как будет замечен спутник на подлёте. И не просто входить, но в нужном ритме. Боб, ты был барабанщиком: давай начнём прямо сейчас, только тихо: раз-раз-раз — это темп для Анджея, вошёл, пауза, вышел. Для Вана темп будет немного другой. На четверть такта они должны задержаться в Силью вместе, затем, Ван, тебе нужно не выйти, — выпрыгнуть из фокуса. И так несколько раз, не меняя темпа.

— Чику-чику-паба, чику-чику-па. Чику-чику-паба, чику-чику-па… — забубнил Боб, раскачиваясь в такт и ловко отбивая ритм по бёдрам и груди.

Все услышали знакомый хит, звучавший в наушниках чуть ли не у каждого, когда о-транспорты поднимали их, героев, самоуверенных и решительных, на поверхность.

Как давно это было!

С воодушевлением решили воспользоваться этим ритмом.

Заняв позицию на камнях вокруг Силью, беглецы следили за ночным небом. С запада, со стороны океана, показалась пульсирующая искра. Искра бодро карабкалась в зенит. В хрустальной тишине холодной ночи людям казалось, они слышат звон, с которым пробирается в тропосфере искусственная звезда — посланница родного мира.

«Чику-чику-паба…»

Родина!

…Океан со вздохом смыкается над о-транспортом, принимая его в свои тёмные тяжкие объятия. В глубине, в недоступности чудовищных давлений, в вечном мраке и тишине, при постоянных низких температурах висят над глубоководными течениями колоссальные ледяные глыбы: так выглядят для внешнего наблюдателя рукотворные крепости — их дом, подводные рифы. Ледяной панцирь толщиной до двадцати футов — внешняя защита рифа, его техно-кора, испещрённая трубками охлаждения и чуткими датчиками.

…Пра-предки выплавляли в массе ноздреватой омега-пены жилые объёмы, соединяя их шахтами лифтов и тоннелями-коридорами, — будущими улицами с лентами транспортёров. С тех пор искусственные рифы медленно, как и положено рифам, увеличиваются, наращивая наружные стены, и расширяя жизненное пространство для седьмого поколения подводников, рождённого в комфортном и безопасном мире. Великая глубь стала домом народа Моря, его новой Родиной.

* * *

…До зенита сияющей искре осталось несколько градусов. В центр круга, отмеченного камнями древних солнцепоклонников, быстро шагнул Анджей. Согнулся, устойчиво расставив ноги, опёршись ладонями о свои колени.

«Чику-чику-паба…» — Ван вскочил на спину Анджея и, оттолкнувшись, выпрыгнул на край пощадки.

«Чику-чику-паба…» — снова прыжок Вана…

Спутник прошёл апогей и стал удаляться за вершиной горы Ильимани.

Анджей после стремительных кульбитов Вана подвигал лопатками, растёр колени. Ван подошёл, похлопал его по плечу. Обнялись.

Постепенно у всех сходила на нет эйфория, пережитая в месте силы.

Для чистоты эксперимента Серый запретил входить в круг до появления следующего спутника. Ожидалось, что до утра пролетит ещё один. Давала знать о себе усталость, холод пробирался под жалкие синтетические тряпки, в которые приходилось рядиться на руднике. Ждали в напряжённом молчании, смотрели в небо; другого плана спасения у беглецов не было. Неумолимо приближался час рассвета.

Серый тихо совещался с Ваном и Анджеем. Если затея не удалась, отряд обречён. Думать об этом не хотелось.

Вернулись ребята, ходившие в сторону башен-кульп.

— Там это, — объяснил Хью, я думал, есть какой-то лаз… ну, спрятаться нам. Но ничего такого нет. Придётся спускаться вниз, в заброшенное селение.

— Да, пожалуй, так будет вернее. Оставаться на виду нам опасно.

Следующая, предрассветная звезда торила путь к точке Силью…

* * *

С начала войны крупнотоннажный бот «Новая Европа» был переоснащён новейшим оружием и доукомплектован взводом солдат Армии Моря. Но половину команды по-прежнему составляли штатские научные сотрудники. И главная задача у корабля тоже осталась прежней: принимать и генерировать энергию, оттянутую спутниками в местах аномалий. Море контролировало все восемь особенных точек, — Силью, Риф, Мод и другие, — обнаруженные в Южном полушарии. Кибернит, которым напичканы спутники, этот кибернит, подобно пряхе, дёргал нить планетарного излучения, сматывал в тугой клубок и прицельно швырял в энергоприёмники кораблей слежения, вызывая коронные разряды над судном и эффект гало вокруг корпуса. Внешние невольно испытывали почти мистический трепет, если им случалось наблюдать корабль Моря в такую минуту.

Это свойство кристаллов о-киба обнаружили случайно, когда на одном из спутников нового поколения стали замечать десятикратное увеличение заряда в аккумуляторах над точкой Силью: словно спутник подзаряжался на лету. С этого момента началась новая эра Морских Колоний, подводная цивилизация получила ещё один, хорошо засекреченный, источник энергии. Аномалии считали естественными дырами — каналами для космических потоков, соединяющих все масс-объекты в Галактике а, может, и во Вселенной. Кибернит пробивал червоточины в кривизне планетарного пространства, и направлял таинственные потоки туда, где их готовы были принять и аккумулировать. И поставить на службу кораблям, плавучим базам и о-транспортам, соединяющим Подводные Колонии с Надмирьем. От этого открытия до эры покорения космоса оставался один шаг, но война поменяла приоритеты в Морских Колониях. У кибернита множество уникальных свойств и со всем этим предстояло ещё разобраться.

…Дежурная на «Новой Европе» отслеживала на экране о-визора поступление потока из Силью. Она ритмично покачивала головой и мурлыкала навязчивый мотивчик. Время, казалось, зависло. Вечер постепенно грозил перерасти в глубокую ночь — и всё невероятно медленно, невероятно долго…

«Чики-чики-паба, чики-чики-па», — она тихо шлёпала губами, но вдруг замолчала и удивлённо уставилась в монитор. Чуткие датчики зафиксировали микровспышки в аномалии, расположенной на высокогорном пустынном альтиплано. Вспышки в ритме шлягера. Сам по себе сбой ничего не значил: время от времени такое наблюдалось в разных точках силы. Но противоестественное совпадение с мелодией…

Она не поленилась сделать запрос повтора записи.

«Чики-чики-паба, чики-чики-па» — весело ответили пляшущие огоньки на экране.

«Я своим пением влияю на поток Силью!»

Девушка была мастерица находить удивительное рядом.

«Таинственная энергия отозвалась на мои мысли! А всё потому, что я нарушила инструкцию и сижу без шлема. О, великая глубь, что же это было? Неужели опять случайное открытие: ещё одно свойство о-киба?»

И ещё она подумала, что теперь в её мозгах будут копаться учёные, исследуя странное явление. А её мысли с некоторых пор совсем не предназначены для общего пользования.

«Придётся сознаться в нарушении инструкции. Только бы не стали допытываться, почему я не напялила шлем. Мои волосы… так трудно выпрямлять тугие завитушки!»

Она потратила на эту работу целых два часа, а под шлемом волосы снова стали бы пушистым облаком, обрамляющим голову. Девушка вздохнула, спрятала причёску под глубокий шлем и решила подождать следующего сеанса из Силью: для чистоты данных.

«Чики-чики-паба» не повторились.

Из Силью пришёл новый сигнал: длинная вспышка — пауза — короткая. Затем сильный всплеск, словно кто-то поставил точку, и пустота, обозначавшая только одно: энергетический спутник уничтожен.

Эхо войны

«Была весна, и свои первые шаги я прошла вдоль рядов цветущей фасоли. Конечно, вы знаете прелестные цветы фасоли: алые, нежно-розовые, фиалковые, голубоватые, кремовые. Они почти не имеют запаха, но многокилометровый серпантин из этих растений наполняет изысканным и тонким ароматом Теплицу рифа.

Дорожка, на которой стояла я в возрасте десяти месяцев, звала и манила в дальние дали и, плавно закругляясь, обтекая форму Теплицы, терялась за поворотом. И я побежала, потому что поняла: прекрасный цветущий мир стоит того, чтобы увидеть его ближе! Такими были мои первые шаги. Как уверяла мама, их было шесть. Шесть стремительных шажков младенца, спешившего к своей взрослости. Недолог был этот ликующий бег. Взмахнув руками, я упала; обломанная часть стебля с алым цветком легла рядом на дорожку. Видимо, посчитав доставшееся мне сокровище самым лучшим вознаграждением за первую, самостоятельно пройденную дистанцию, я больше никуда не пошла, и любовалась цветком, пока не стали смыкаться сонные глазки.

В зелёном царстве Теплиц начинает ходить и говорить большинство малышей подводников, потому что мамочкам с детьми до трёх лет закон разрешает проводить там сколько угодно времени. И женщины с радостью пользуются этой чудесной привилегией, разрешённой только матерям и „одному сопровождающему лицу в дни выходных и праздников“, — гласит документ. Да, на всякий случай поясню: Теплицы, — гидропонные комплексы, в которых выращивается невероятное количество съедобных растений, — пишутся с большой буквы — так велико их значение для народа Моря.

„Дети и цветы должны расти вместе“, — улыбаются инженеры-гидропоники, чародеи, посвящённые в тайну жизни растений. Они показывают гостям, в каком секторе начинается цветение. И, наоборот, закрывают проходы туда, где созревание сладкого батата, кунья, лакомых тыкв, земляники или арахиса требует тишины и покоя, — чтобы потом, спустя какое-то время, снова открыть входы к грядам, огруженным спелыми плодам.

О мой родной мир! Будь я поэтом, я воспела бы твою красоту в стих. Но, увы, я не поэт. И потому просто рассказываю тебе, читатель, о величественных рукотворных рифах на дне океанов. Вернее, о двух рифах, в которых мне повезло жить. Впрочем, немногие подводники могут сказать, что повидали за свою жизнь все мегаполисы Моря. В настоящее время наша цивилизация населяет десятки рифов, а начинался исход с шести подводных модулей. Все они послужили надёжным домом для самых предприимчивых учёных. Катастрофа постигла лишь седьмой риф, построенный через тридцать лет, уже после Первого Вдоха — первого выхода на поверхность. Не потому ли к числу шесть у нас особое отношение? А вот число семь, напротив, считается недобрым.

Первые рифы давно стали малой частью гигантских глубинных модулей современности. Первые рифы — это всего лишь два-три района, отведённые под музеи, Залы Зрелищ или школы. Вокруг старого ядра находятся современные жилые секторы, их окружает надёжная омега-скорлупа, рассчитанная на давление в тысячи атмосфер, но не знакомая с мощью океана. Потому что за ней расположена промышленная зона, и только потом ещё одна скорлупа — внешняя. Вот она-то и противостоит неукротимой силе приютившей нас бездны. Любовь бездны так велика, что она ежесекундно готова принять каждого из нас. Но пока время не пришло, мы сдерживаем её порывы: ведь подводники рождены для контроля и управления всего, что является стихийным началом и предшествует разуму. Когда же придёт час смерти рифа, о чём никто не может знать заранее, но к чему всегда должен быть готов, мы станем частью бездны, слившись с ней в объятиях. Это случится мгновенно — так велика её страсть. Бездна обладает колоссальной силой и разбивает все преграды на пути своей великой любви к людям, ревнуя человека к родительнице-суше. Ведь бездне до сих пор так и не удалось породить разумное существо, повелевающее стихиями, и лишь гигантские тела морских животных, молчаливые, выносливые и ненасытные, олицетворяют её суть. До сих пор бездна проигрывала Суше. Народ Моря — как примирение, как знак равенства между ними. Мой великий народ: бездна долго ждала тебя, и приютила, и сберегла, и сделала счастливым! О, Подводные Колонии: царство разума, сияющая обитель, полная роскоши и блеска!

Мир подводников, я рассказываю о твоей красоте тем, кому недоступно любоваться простором террас Новой Европы, уступами-этажами поднимающихся всё выше и выше.

В этом рифе небом являются великие Теплицы. Свет Теплиц одинаково служит людям и растениям. С любой террасы можно видеть над головой изысканную, как рукодельное кружево предков, часть ажурной сферы. За её прозрачной оболочкой радует глаз буйство зелёных кущей. Там ходят и передвигаются на полупрозрачных подъёмниках гидропоники: все в роскошных серебряных одеяниях, с датчиками — мерцающими нимбами на головах. На земле сотни лет воображали райский сад и ангелов в нём; мне не надо представлять это, — я росла среди серебрянорясных повелителей растений.

Для тех, кому трудно представить мою родину, я постараюсь описать её ещё раз и другими словами.

Наивно было бы полагать, что герметичный внутренний объём рифов делится по привычной земной схеме: по горизонтали и вертикали. Каждый риф — пример нестандартного решения этой задачи, и каждое решение гениально. Так, в Новой Европе нет линейной перспективы: жилое пространство закручивается по спирали вокруг ядра — сияющей сферы Теплицы. Дома расположены уступами, и крыши нижних этажей служат зелёными лужайками для тех, кто селится выше. В Новой Европе семьи не живут во внутренних квартирах-боксах, как в столице Союз: здесь каждый дом семьи имеет выход на газон. Открытая терраса, огороженная фигурным парапетом, служит и столовой, и площадкой для детских игр. Лёгкие пешеходные лесенки, соединяющие этажи, делят жилые районы на кварталы. Такси и рабочая техника скользят по направляющим, спрятанным во внешней ажурной арматуре Теплицы, и буквально спускаются с неба там, где они нужны.

А как же выглядит пространство над сферой Теплицы, спросите вы? Его внутренние объёмы заполняют офисы, больницы, университеты и научные лаборатории, детские заведения, спортивные площадки и площади-агоры, сцены и Залы Зрелищ, — у подводников не принято смотреть фильмы в собственной квартире, это граничит с неприличием. Для этих целей вы вольны выбирать между многочисленными кафе, ресторанами, и специальными Залами — везде есть виде-о разных размеров и степени погружения в иллюзию. Есть виде-о и на площадях.

В верхней половине рифа жилое пространство тоже подчинено форме центральной сферы и обтекает её, а в зазоре вокруг прозрачного светоносного шара — царство подвижной и юркой техники, доставляющей людей и грузы. Наш мир всегда освещён Теплицей и погружается в полумрак только в ночные часы. Хвала глубоководным турбинам и антарктическим атомным комплексам: Колонии никогда не испытывали энергетический голод.

Таков мир Новой Европы, живущий по общим для всех подводников, и по своим, местным, законам. Кроме привилегии гулять в Теплице с малышом, кроме давно популярной во всех Колониях игры штифт, придуманной именно здешними аборигенами, в Новой Европе вы всегда можете наслаждаться домашней едой, заранее договорившись с хозяевами дома о своём визите. Семьи этого рифа любят готовить сами, и еда становится изысканным ритуалом, собирая родных и гостей вокруг большого стола на лужайке, под сенью плодовой лианы.

Те, кто молоды, не дорожа традицией, предпочитают какое-то время жить поближе к дискотекам и многолюдным агорам: перекрёсткам, объединяющим улицы-тоннели с движущимися транспортными лентами. Но потом и они возвращаются на террасы, и каждый раз задерживаются здесь всё дольше и дольше. По утрам, выходя на пробежку по каскадам широких лестниц, они кивают и машут рукой всем знакомым. А потом у них начинается лёгкая ностальгия и, значит, пришло время искать собственную зелёную лужайку. Искать того, с кем будешь сидеть за столом по вечерам, любуясь медленным угасанием Теплицы и разноцветными огоньками ламп в двориках соседей, — всё ярче, ярче и ярче становятся они в сумерках».

Планшет Зелмы коротко тренькнул, предупреждая о том, что не будет продолжать работу в ближайшие пятнадцать минут: хозяйке пора передохнуть, сменив сидение за клавиатурой на любое другое занятие.

Зелме оставалось только принять условия.

Исполнив ряд изящных и требующих силы и гибкости танцевальных па, дав работу всем мышцам, она с удовольствием растянулась на ложе и позволила себе поваляться немного: в её ежедневном графике были окна, она их спланировала, следуя собственным пристрастиям. Зелминь размышляла, кто бы мог быть таинственный заказчик журнальных статей? Естественно, речь шла только о художественном тексте, воспевающем красоту мира подводников, их быт и представления. Зелма была рада этому заказу. Нет, зачем обманывать себя: она пришла в восторг. Рассказать о своей жизни — что может быть приятнее и легче? Теперь она понимала, что лёгкое на первый взгляд задание оказалось сложным. У неё не было опыта простого и, главное, на чём настаивал заказчик, — лёгкого и изящного литературного описания. Дело двигалось медленно. Привычная действительность была такой обыденной, что найти достойный внимания объект оказалось непросто. Хранительнице Книг хотелось знать: кто он, заказчик? Человек из внешних? Где живёт на Суше, и как живёт? На что похож его дом? Какие эмоции испытывает, вычитывая её статьи? И кто они, читатели журнала?

Первый текст понравился заказчику.

Сейчас Зелма сидела над вторым, продолжая описывать подводные мегаполисы, и взяв за правило не углубляться в детали и не усложнять.

Подборка хороших фотографий рассказала бы больше, но передавать подобную информацию на Сушу запрещено. Ей пообещали, что статьи пойдут в сопровождении специально отобранных и разрешённых для внешнего пользования фотографий. Не совсем то, что надо, но лучше, чем ничего. Впрочем, при отсутствующей линейной перспективе, которой не было и быть не могло, в большинстве рифов, фотографии пейзажей подводных мегаполисов походили на вычурные, совершенно искусственные декорации; размеры терялись, пространство выглядело плоским или чересчур загромождённым странными конструкциями…

Она надеется, что люди в Надмирье всё-таки проникнутся изысканной красотой Морских Колоний. По крайней мере, ей очень этого хотелось.

Суша пугала Зелму.

Суша была последним местом, где, теоретически, можно существовать, но не жить полноценно. Каждое мгновение там — это борьба за выживание, и будущее слишком многовариантно, а потому не просматривается и не прогнозируется.

Отогнав эти мысли, Зелма опять повернулась перед зеркалом, изобразила ставший классикой танцевальный этюд «Ураган» и осталась довольна тем, как послушно и пластично её тело. Она чувствовала, что оживает, что снова радуется каждому дню и все несчастья остались позади. Или почти позади…

Ник неожиданно предложил ей прогулку в Эдем — просто подарок судьбы!

Она знала, что Ник мечтал пойти туда с Катрин, но вдруг изменил своё решение. Он вообще стал другим: резким, суровым. После возвращения с войны, с залеченными ранами, после хирургии и двух пластических операций, брат замкнулся в себе. Неудивительно, что его девушка была холодна при встрече и их отношения дали серьёзную трещину.

О, Эдем!

Она напишет об оранжерее, побывать в которой немного шансов: этот сад слишком дорогостоящее место для прогулок. Ник всё-таки молодец. Придётся окружить его вниманием, чтобы беднягу после всех передряг не подстерегло ещё одно разочарование, и чтобы ему не было одиноко на весёлой вечеринке.

Зелма слегка помедлила перед гардеробом и сделала выбор: уложила в сумку пышную юбочку разумной длины, перчатки с обрезанными пальцами в тон, бижутерию, которая окружит её сиянием мерцающей пыли, чёрные гладкие волосы обнимет обруч с невероятно витиеватой, как на вензелях, ажурной вязью «Даугава» — её второе имя. Выходить за стены бокса она будет в лосинах, мягких сапожках и невесомой, уютной меховой дохе лилового цвета: снаружи свежо, холодные потоки воздуха высвистывают лихие песни. Служба Три-эс напрягла воздуходувы, устроив шквал с завыванием ветра. По сообщениям, на центральном стадионе состоялась сильная метель со снегом. Младшие дети, особенно те, кто наблюдал бурю впервые, поражённые, с визгом и в невероятном возбуждении метались по льду в снежных вихрях. Они то смело бросались навстречу ветру, то отворачивались и растирали озябшие руки. Они теряли шапочки, хватались друг за друга, некоторые в непритворном волнении ползли по льду к трибунам, преодолевая потоки ветра, — кутерьма стояла невообразимая.

О, этот Союз, здесь ещё и не такое бывает!

Зелма подумала, что вот он — ещё один новый сюжет. Только будет ли это интересно тем, для кого бури, торнадо и ураганы — грозная реальность?

Ник заехал на такси с водителем.

Зелма сначала приняла это за расточительство, но, когда выходили в портале, ведущем в оранжерею, убедилась, что без мужской помощи брату пришлось бы нелегко: такси не предназначены для… Нельзя упоминать об этом при Нике, она не хочет омрачать его настроение.

Эдем встретил теплом, и ярким, как в Надмирье, светом слегка желтоватого спектра. После продуваемых холодных площадей столицы, развлекающейся по-зимнему, в пространстве, заполненном растениями, чувствовалась повышенная температура и влажность. Впрочем, вскоре ощущение влажности прошло, и гости радостно встрепенулись, видя изобилие цветов, невероятно густые заросли и настоящие деревья с толстыми стволами и шершавой корой.

Легконогой бабочкой, окружённая светящимся роем мерцающей пыли, Зелма выпорхнула из дамской комнаты и теперь ловила на себе взгляды мужчин и женщин.

Высокая дама, приветствовавшая гостей, горделиво держала крупную породистую голову с причёской «флёр». Она тоже одобрительно взглянула на Зелму, затем, со смыслом, — на стоявшего рядом молодого мужчину с блестящим взором. Дама оторвалась от его локтя и пригласила всех совершить увлекательное путешествие по Эдемскому саду. Нарядные гости, предвкушая весёлую вечеринку, вереницей потянулись следом за устроительницей прогулки. Их оживлённые разговоры и смех глушила растительность, тесно обступившая пешеходную тропинку.

Ник держался молодцом.

По молчаливому сговору они старательно играли каждый свою роль в печальной пьесе с условным названием «Всё прекрасно». Но Зелма видела, как лоб брата покрылся бисеринками пота, когда извилистая тропка стала резко подниматься вверх, серпантином огибая красоты Эдема.

* * *

…В тот воскресный вечер Марку удалось вытащить Валевского в «общество» — так иронично инсуб отзывался о бизнесе своей матери.

Мадам Анна, с замашками светской львицы, манерная и амбициозная, арендовала оранжерею и устраивала пикники для всех, кто способен был оплатить роскошное предложение провести несколько часов под сенью деревьев в окружении цветущих азалий и гортензий.

— Вот он какой, Эдем! — только и сказал Арт, впервые попав в райский уголок.

И оглядывался вокруг, любуясь альпийскими горками, хлопотливыми ручейками, струящимися из вычурных ваз, мощёными дорожками, плавно обтекающими причудливые садовые скамьи.

Прогулочные оранжереи не бывают огромными, но неведомый ландшафтный дизайнер, явно человек незаурядный, мастерски создал иллюзию глубины пространства, выжав из предоставленной ему территории всё, что можно. Оставалось только наслаждаться видами и ароматами великолепного сада.

Валевский не спеша брёл позади всей кампании, оставив далеко впереди Марка Эйджи, распустившего плавники перед двумя подружками. Сияющее радугой око инсуба прицельно выхватило блондинку и шатенку из числа красивых женщин, и девушки немедленно были втянуты в орбиту обаяния Эйджи.

Перед Артом, отстав от остальных, двигалась пара: какой-то хмырь вёл необыкновенно изящную девушку в юбке болеро, подчёркивавшей тонкую гибкую талию. Не все женщины решались носить такой фасон, хотя на этой вечеринке девушка в болеро отнюдь не единственная…

Валевский, увлёкшись разглядыванием жуков и насекомых, искусственных жителей естественных зеленых зарослей, вскоре забыл об этой паре.

«Светское общество», которое собрала Анна, — больше двадцати мужчин и девушек, — завершив прогулку, расположилось в просторной беседке-патио, ограниченной полукругом колонн с решётками, сплошь увитыми буйно цветущим клематисом.

Мебель заменяли четыре широкие, сияющие безупречной белизной ступени, амфитеатром спускавшиеся к пятачку газона с танцполом посредине. На ступенях действительно было удобно сидеть и возлежать, придвинув к себе поднос с напитками и, заодно, любоваться стройными ножками молодых женщин.

Пара прелестных ножек продефилировала близко от разомлевшего в праздности Арта; затем их хозяйка развернулась так, что сухим шелестом отозвалась юбка, и в поле зрения Валевского снова оказалось миловидное лицо девушки, шедшей по Эдемскому саду в последней паре.

— На вашем подносе только вода? — удивилась она:

— Я хотела взять у Вас «Шторм». Не для себя, конечно, я не клеюсь к мужчинам, да ещё так примитивно… — она говорила быстро, и казавшееся естественным смущение очень шло ей. — Мой брат попросил. Наверное, один вы трезвый на этой вечеринке?

— Ну, это потому, что я знаю главный секрет: все воскресные дни быстро кончаются.

Валевский с удовольствием снизу вверх разглядывал темноглазую незнакомку.

То, что спутник брат незнакомки, а не её избранник, подняло градус настроения аналитика. Вечер действительно обещал быть удачным.

Насчёт «Шторма» — пойла, употреблять которое можно всем и всегда, но с одним «но» — весёлый «Шторм» не пьют в одиночку. Возвращение в нормальное состояние возможно только группой, одного просто не обслужит электроника, и последствия будут самые ужасные, лучше не пробовать. Все увеселения быстро обрастают разными ритуалами, так случилось и со «Штормом»: одалживать друг у друга спиртное с недавних пор стало модным. Но даже мода не возникает из ничего. Просто группа из двенадцати собутыльников быстрее подвергалась электронной очистке. Главную роль играл факт, что пили вместе, а не поодиночке, — опять юмор производителей.

Вторая причина лежала в области трансцедентальной: считалось, что нализаться из двенадцати пузырей — особый кайф, и даже больше, — такого полюбит удача.

Получается, Арт невольно подвёл кого-то, кто очень хотел плеснуть в свой стакан из его бутылки.

Он виновато развёл руками.

— Я тоже пью только воду, — ответила девушка и улыбнулась. — Бедный, бедный Ник, как ему не повезло с нами! — она засмеялась и убежала к брату, сидевшему неподалёку.

«Заботливая сестричка!» — хмыкнул Арт.

Парень повернулся, слегка скосил глаза в его сторону, и Валевский заметил свежий след от ожога, прикрытый высоким стоячим воротником рубашки.

«Вот оно что: братец-то с поверхности, из горячей зоны!»

Стало понятным неподвижное выражение лица у этого типа: так выглядит совсем свежая пластическая хирургия. А, кроме того, несчастный ещё не привык управляться с протезом ампутированной до середины бедра ноги.

Из-за деревьев вырулил Марк. Он поддерживал двух уже весёлых девушек и говорил о войне, вернее, о её причинах:

— На заре образования Колоний, девочки, Декларация Прав колонистов узаконила личное право каждого вернуться на Сушу в любое время, — рокотал сочным баритоном Марк, словно рассказывал поучительную сказку, и при этом умудрялся лапать своих спутниц. Он претендовал на роль знатока Всемирной истории в глазах длинноволосой красотки, локоть которой прижимал к своему боку особенно ревностно:

— В случае провала дерзкой идеи, было важно, чтобы потомки могли вернуться на историческую родину, туда, где жил первый: наш пра-предок. Закон приняли навечно.

— Я всегда думала, это само собой разумеется… — протянула длинноволосая.

— И не только ты так считаешь, дорогая. Не помню случаев возврата на Сушу, но каждому важно знать, что он всегда может сделать этот шаг, — мурлыкал инсуб.

— И теперь внешние хотят отменить закон?! — девушка прищурилась. — Мерзавцы! За-то-пить их города!

— Они уже фактически отменили его, двадцать лет назад. А их города нам не нужны, дорогая. На Суше свирепствуют ветры, бури, холод и зной, остаточная радиация, микробы и вирусы.

— Да, да, вирусы! Пошли они все в бездну со своим вонючим загаженным воздухом и грязью на подошвах! Так зачем нам сдалось их Надмирье? — длинноволосая уже почти висела на руке Эйджи, но ответ ей нужен был позарез.

— Что ты, внешние пытаются ограничить нас в правах. Если не дать отпор, они начнут наступать на Колонии! А мы сильны, но уязвимы, — возразила блондинка, которая была немного трезвее. Но Марк всё равно благоволил не ей.

— Я хочу во-е-вать! — заявила длинноволосая, рыча и впиваясь коготками в инсуба.

Блондинка отлепилась от сладкой парочки, упав на скамейку, а двое скрылись за ближайшим поворотом дорожки, причём Марк успел подмигнуть Арту.

Музыка стихла.

Анна Эйджи, умело заправляющая тусовкой холёных кавалеров и девиц из когорты хорошо оплачиваемых служащих, выступила в центр лужайки. В одной руке она держала бокал, в другой — полную бутылку. Громко, чтобы быть услышанной дюжиной гостей, не спешивших уединиться за альпийскими горками, она произнесла:

— Вечерние новости сообщили: войска Морских Колоний одержали ещё одну победу. Скоро внешние поймут, с кем имеют дело! Девушки, наполним бокалы, и выпьем этот прозрачный, как чистые воды, «Шторм» за наших мужественных ребят!

Глядя на кучку оживлённых женщин, сгрудившихся с бокалами вокруг Анны, парень с протезом вдруг отчеканил:

— Если чьи-то родственники участвовали в сегодняшней операции в Индонезии, самое время поднять чарку за упокой!

— Ник, умоляю! — взмолилась темноглазая девушка.

Парень принялся неуклюже вставать со ступеней. Протез не слушался: искусственная ступня скользила по гладкому покрытию. Арт уже был рядом и подхватил беднягу, не дав тому упасть. Девушка благодарно кивнула и, шёпотом:

— Ник был на поверхности. Он знает, что говорит.

— Да уж! — голос Ника дрогнул, он смотрел Арту в лицо, и тот за неподвижной маской молодящей искусственной кожи разглядел боль, страдание и горечь невосполнимой утраты. Боль и страдание искалеченного парня, втянутого в мясорубку четвёртой мировой.

Зелма скрылась в дамской комнате.

Мужчины стояли друг напротив друга и молчали.

Небрежное слово из уст устроительницы вечера всколыхнуло парня изнутри, и Ник признался Валевскому, как порой, неожиданно для себя, признаются человеку, которого видят в первый и последний раз:

— Мне осталось недолго. Похоже, я подхватил одну из болячек внешних, пока валялся без сознания, сорвав защитную маску. Вот, с сестрой решил прогуляться в Эдем: денег за три месяца службы как раз хватило на одну приятнейшую вечеринку. А она ничего, — пусть порадуется, — он кивнул в ту сторону, где скрылась Зелма.

Арт пожал запястье ветерана.

Затем прошёлся с братом и сестрой до выхода из оранжереи.

Возвращаться в патио не хотелось: слишком контрастным было то, что полыхало недобрым светом в глазах солдата, и всё, о чём приветливо и сладко щебетала благородная Анна Эйджи с пафосным букетом в высоко уложенных волосах.

Он побродил по дорожкам сада, разглядывая живые цветы и искусственных бабочек так, как будто видит их в первый и в последний раз. Решил, что ни к чему дожидаться Марка Эйджи, и отправился домой.

* * *

— Спасибо, Ник! Ты у меня молодец! — Зелма прощалась, счастливая вечеринкой и тем, что всё прошло хорошо. Почти хорошо, не считая резкого выпада брата в сторону устроительницы вечера, немного смутившего публику. Теперь она может быть свободна. О том, каким будет новый день для Ника, думать не хотелось. Брат стоял перед ней бодрый и подтянутый. Какой-то даже слишком выпрямленный.

Она решила не вибрировать понапрасну тревогой.

Была бы мама, Зелме необязательно было бы думать о таких вещах. Но мама далеко. Так далеко, что порой Зелме не верится в её существование.

Родители в Антарктиде, обслуживают атомный энергетический модуль Колоний. Электронная система внешних никак не связана с интернет-сетью подводников. Так надо, так решили пра-предки: слишком разные и не пересекающиеся миры.

Уезжая по контракту, мама взяла слово со своей драгоценной маленькой Зелминь, что она будет душой семьи и по-матерински проследит за тремя взрослыми братьями. В первом же нападении внешних на порт Посейдон погибли старшие ребята Вилкат, а младший, Ник, которого она помнит резвым и жизнерадостным мальчонкой, вернулся покалеченный и совершенно сломленный. Он был неподалёку от Илмара и Руди, просто ему повезло чуть больше, его сняли с горящего причала…

Зелма-Даугава подумала: может, им поселиться рядом на время?

Может, Нику нужно её присутствие?

От большой семьи Вилкат остались они вдвоём… Эта война…

Пожалуй, она всё усложняет.

Брат сейчас обращается к ней и у него весёлый голос:

— Зелминь, заведи себе мужика, ты сегодня слишком старательно льнула ко мне. И тот парень, штифтист, вряд ли решился просить у тебя код связи.

— Почему он — штифтист? — лениво переспросила Зелма, невольно вспоминая широкий в плечах торс незнакомца с могучими предплечьями. Действительно, он может быть и спортсменом…

— Штифтист, точно: так ловко подхватил мой мешок с костями на скользких, бездна их побери, ступеньках. В общем, я всё тебе сказал.

Новое лицо Ника ещё слабо передаёт эмоции, но голос выдаёт приподнятое настроение. Она рада этому.

Зелма кивнула на короткую культю, только что освобождённую от протеза:

— Растереть?

— Я сам. Поезжай домой, — решительно отказался брат, бережно отставляя искусственную конечность, с которой теперь ему предстоит жить.

Сегодня он великодушен и совсем не раздражён. Наверное, Эдемский сад и на него подействовал умиротворяюще. Великая глубь! Пусть бы к нему вернулась Катрин, и всё было бы хорошо.

Зелма предложила:

— Через неделю мы танцуем на сцене «Наяда», могу взять билет. И даже два.

— Один. Для меня, — бесстрастным голосом ответил Ник. — Спасибо, Зелминь! Спокойной ночи!

Она поняла, что Катрин не вернётся.

* * *

В следующий выходной Валевский, — по определению инсуба, законченный карьерист, — как обычно, работал до обеда. Когда вышел из здания Главного Управления, улицы оказались запружены митингующими. Огромная толпа стекалась в центр рифа Союз. Такое доводилось видеть разве что в дни больших спортивных соревнований в местах, где транслировали огромные виде-о. Но сейчас всё было иначе, и атмосфера насыщена тревогой.

«Время перемен!» — смысл рекламного слогана в кадре огромного виде-о на перекрёстке показался зловещим не только Арту; отдельные из толпы поднимали глаза, читали надпись и начинали скандировать: «Время перемен!»

Униформа парней, обрывки общих разговоров свидетельствовали: со всех сторон гигантского мегаполиса сюда собрались демобилизованные солдаты, новобранцы, которым ещё только предстояло подняться на поверхность, с ними — подружки, родители и сочувствующие, море суровых, решительных лиц. Все громко выражали своё недоверие военным и правительству. На плакатах и голограммах, сделанных наспех, пылали надписи: «У меня на поверхности нет врагов!», «Это гнилая война!», «Хватит придумывать повод для бойни!», «Я не хочу убивать!».

Большой лозунг «Море и Суша в вечности вместе!» выразительно перечёркнут новой надписью: «В кровавых объятиях?!»

Валевский впервые наблюдал в одном месте все партии Морских Колоний: от политических, и до чудаковатых сторонников переселения животных в рифы.

Дело закручивалось серьёзное.

Как сотрудник правительственного корпуса, Арт одобрял политику Морских Колоний. Последние четверть века Надмирье упорно игнорировало интересы восьмидесяти миллионов, заселивших океан. Дипломатия исчерпала себя, настал черёд действовать. По всем каналам рифов диаспор транслировали то портовиков, отказавшихся подвести шлюз к всплывающему туристическому омега-тэ; то смаковали предвоенные мелкие стычки парней в военной форме Суши и Моря. Прокручивали таинственным путём попавшие к журналистам фрагменты записи закрытого заседания Совета Надмирья. Были и другие факты. Дело действительно складывалось не в пользу Колоний…

Но, как бы там ни было, он, госслужащий, оказался не готов к такому повороту событий и не знал, как к этому относиться.

Видимо, не только он один: толпу никто не контролировал, лишь низко, на бреющем полёте, над головами людей плыли, буквально касаясь друг друга бортами, стаи электронных такси, обеспечивая возможность быстро и безопасно покинуть толпу. В обществе тотального контроля над ситуацией давка должна быть исключена… Ага.

От скопления такси было сумрачно. Неподалёку от аналитика группа молодых людей хором крикнула в днище ближайшим гондолам: «Поехали!», и послушная электроника немедленно пришла в действие: сразу несколько такси испуганными рыбами взмыли вверх. Их место тотчас заняли другие гондолы, программа управления перестроилась и больше не реагировала на выкрики шутников. Впрочем, всеобщее тревожное настроение отбивало охоту шутить. Арт видел, как некоторые поднимали над головой планшеты с записями съёмок, сделанных на поверхности: на космодроме в Танзании, на антарктических базах и искусственных островах и в портах подводники высказывались о войне, навязанной Морским Колониям. Но поводом, накалившим страсти, как понял Валевский, послужил выбор неправильной тактики ведения войны. В зоне боевых действий, происходило что-то, отличное от официальных данных. Количество раненых и убитых, озвученное демонстрантами, поразило Арта. Эти цифры никак не вписывались в сводки, с которыми он имел дело по службе.

Взгляд его остановился на лице девушки с профессиональной камерой в руках, и Арт узнал сестру молодого ветерана — Ника.

Она кивнула ему.

Арт шагнул в толпу и пошёл рядом с девушкой.

— Вчера умер мой брат…

— Как?! — ужаснулся Валевский.

Опустил голову.

Тот парень гулял в Эдемском саду всего несколько дней назад…

Арт вдруг по-настоящему и сразу всей кожей почувствовал дыхание войны, почувствовал так, что похолодела кисть, недавно пожимавшая руку солдата.

— Меня зовут Зелма Даугава Вилкат. Я наследная Хранительница Литературы, и ещё — будущий инженер химического контроля воздуха. Война отняла у меня троих братьев.

Больше она ничего не произнесла.

Но глаза, выразительные, тёмные, тёплого оттенка сливы, сказали больше: эта девушка знала то, о чём Валевский не догадывался.

Форменный пиджак и длинная, почти до щиколоток, хакама выдали статус Валевского. Зелма окинула его взглядом с головы до ног и в голосе просквозила ирония:

— Вы, тот-кто-делает-большую-политику, идёте с нами? — она кивнула в сторону самой активной группы противников войны. — Как это понимать?

Арт подумал, она права в одном: нам кажется, что мы что-то значим до тех пор, пока это не начинает происходить. Тогда вдруг обнаруживается, что на самом деле, ты — винтик и не влияешь ни на что. Вот и аналитик Главного Управления оказался всего лишь шестерёнкой в сложном и многомерном управленческом механизме Колоний.

— Я с вами! — ответил Валевский, взял тонкие холодные пальцы девушки в свою ладонь.

Девушка увлекла его за собой в людской поток, кипевший страстями.

Теперь он видел совсем близко лица парней, вернувшихся с фронта. Почти все покалечены: следы ранений, ожоги, у многих протезы пальцев и кистей рук. Пластические шрамы выдавали повреждения ушей и кожи головы. Арт содрогался, зная, какое оружие было пущено в ход против вчерашних мальчишек.

Оракул

Валевский думал о том, что ещё совсем недавно действительность не представляла собой загадку. И в личном плане всё было предсказуемо.

…Да, теперь он кается: считал, или же просто допускал, что и любовь придёт по расписанию… Или не было времени задумываться о таких вещах: девушек, роем вьющихся вокруг Эйджи, было вполне достаточно для краткосрочных знакомств. Впрочем, он так и не стал коллекционером женских сердец.

Валевский украдкой вздохнул, попытавшись представить Зелму из Эдема отстранённо и без эмоций.

Не получилось.

Тогда он отогнал видение, чтобы разобраться в том, что тревожило, и что следовало обдумать не спеша.

Работа в ГУ давала возможность судить об обществе Морских Колоний в целом и делать глобальные прогнозы, но держала аналитика в состоянии некой отстранённости, надмирности, — и это заметила Зелма. Валевский пропустил её фразу мимо ушей, решил, это больше поэтическая метафора, чем правда. В тот момент он был уверен, что держит руку на пульсе, и в курсе всех событий, связанных с войной и миром в Морских Колониях. Но многое шло вразрез с его… нет, не только с прогнозами, — шло вразрез с жизненным опытом и здравым смыслом. Арт чувствовал, что не способен объяснить нечто новое и таинственное, изменившее реальность и не имевшее отношение к логике.

Это настораживало.

Всего за два года войны, — срок ничтожный, если рассуждать об изменениях в обществе, — новое поколение принялось активно творить новую историю. В стабильном и благополучном мире подводников вдруг появились эти люди. Или нашлись… Или их сделали?

Арт представил, что такое война на самом деле: благо, сведений хватало. Картина получилась неприглядная. Страшная, безумная, жестокая и несправедливая сторона человеческого бытия. Болезненная гримаса цивилизации.

Арт содрогнулся.

Что движет людьми, идущими воевать? И кто стоит за всем этим?

И ещё: аргентинский берег.

Мальчишка Серый.

Бездна!

Проклятое место, где с недавних пор стали пропадать целые взводы.

Надмирье отказывается давать пояснения. Военные дипломаты Моря в недоумении: высказываются предположения, что ситуация вышла из-под контроля, и там действительно не знают, куда деваются морпехи Подводных Колоний.

Взвод Валевского-младшего исчез первым. И вот вчера — третий случай: восемнадцать молодых солдат словно провалились под землю.

Воюющая Аргентина находится на пике противостояния Суши и Моря, эта страна — главная болевая точка. Не следовало бы вообще отправлять ребят в этот гадюшник со странным оскалом демократии, на протяжении двухсот с лишним лет удивляющим мир люмпенским разгулом. У Моря вполне хватает ресурсов на ведение эффективной дистанционной войны. Одна блокада портов чего стоит. Правителям стран, объединённых в блок Меркатор, не надо объяснять: несколько лет блокады, и весь континент окончательно захиреет. Суда, накрытые мираклями, не видны даже с воздуха, другие приборы слежения внешних легко вывести из строя. Внешние паникуют от одного вида корабля, внезапно возникающего из ниоткуда; для них миракль по-прежнему невероятное и загадочное явление — знак сатаны. Литинос обострённо чувствительны к таким вещам. Они, эти внешние, оказались падки на чудеса, как дети… Но Армия Моря позволяет провоцировать себя на ведение контактной войны, и в результате необъяснимые и неоправданные потери среди солдат стали чуть ли не обыденностью.

В других частях южного полушария боевые действия ведутся более вяло, как бывает, когда война становится явлением перманентным.

Хотя… о чём он?

Данные о последней операции в Индонезии выглядели устрашающе, как и предупреждал брат темноглазой Зелмы там, на вечеринке, в Саду Эдема. Акватория Морских Колоний, по международной конвенции отошедшая к подводникам, охватывала приантарктические области, поднимаясь до сорок пятой параллели, а в отдельных местах и выше, и граничила с берегами Чили, Аргентины, Южно-Африканской Коалиции, Австралии, а так же включала малые архипелаги на юге Тихого океана. Море вело военные действия только в пределах своей акватории. Исключение: инцидент в порту, принадлежащем Морю, и расположенном на искусственном острове в Индонезии. После того, как гигантский порт с названием Посейдон внешние стали бомбить с воздуха, Армия Моря провела ответную операцию на Суше. В результате — жертвы с обеих сторон, сотни покалеченных ребят подводников, и волна массовых протестов в самих Куполах.

И, несмотря на это, какая-то неведомая сила снова и снова поднимает наверх о-транспорты, битком забитые новобранцами, желающими участвовать в войне.

Дотошный Валевский через инсуба сделал попытку проконтролировать работу системы воздушного обеспечения куполов. Всё было безупречно, как и следовало ожидать.

Мда…

В своё время фантасты вдоволь порезвились, придумывая для цивилизации подводников всевозможные ужасы, в которых главными опасностями выступало чудовищное глубинное давление и неполадки в системе жизнеобеспечения, вплоть до массового контроля всего населения рифов благодаря изменению состава воздуха. Бестселлером во времена пра-предков стал скандальный роман «Время размножаться». У Зелмы, Хранительницы книг, Арт пролистывал этот старый бумажный том, увидевший свет задолго до Первого Вдоха…

Ну-ну…

Предки не затем создавали рифы, чтобы их потомки оказались заложниками чьей-то воли.

Лучшие умы планеты оставили Сушу, чтобы создать гармоничное, разумное и справедливое общество, и доверили свою безопасность безупречной электронике.

На сегодняшний день цивилизация Моря готова колонизировать любой мир: рифы можно создавать практически в любой среде, а тем более в вакууме, менее агрессивном, чем триллионы галлонов солёной воды, с колоссальной силой давящей на коконы из омега-пены. Но время Второго исхода ещё не пришло: подводники никуда не спешили. Внешнее их не слишком интересовало, хотя время от времени громко (или скандально) заявляли о себе энтузиасты, мечтающие об освоении космоса. Крупнейший космический центр для запуска спутников на острове Танзания, перешедшем к Морю в бессрочное владение в тяжёлые для Надмирья времена, инженеры рифов вполне в состоянии переоборудовать в место для больших космических стартов. Но это не рассматривалось даже в проекте: сторонники колонизации планет погоды не делали.

И на таком вот пасторальном фоне вдруг — массовая вербовка в действующую армию…

Нет, что-то главное ускользало от Валевского. И с этим предстояло разобраться обязательно.

Он давно уверился в том, что война между Морем и Сушей спровоцирована. Но какой стороной? Всё указывает на то, что развязали её Подводные Колонии. Мысль невероятная и крамольная. Если тайные пружины, запустившие этот маховик, не будут обнаружены, Морским Колониям грозит опасность повторить все ошибки Суши, и пойти по пути саморазрушения, как и случилось с Надмирьем, прошедшим через три мировые войны, и сейчас переживающим четвёртую.

Море развязало войну… Невероятно. Идёт вразрез всем принципам Морских Колоний. Это общество создавалось интеллектуальным моделированием, и развязывание войны не могло, и не было заложено в программу, это аналитик Главного Управления знал совершенно точно. Ему предстояло расти по службе, прежде чем откроется доступ к информации класса ХХ, на что уйдёт десятилетие, полтора десятка лет, и тогда его влияния будет достаточно, чтобы решать вопросы войны и мира. Но остановить войну нужно сейчас. Гибнут люди, тают ресурсы обеих цивилизаций, и конца этому не видно.

Он вернулся к тяжёлому разговору с сестрой, после которого не проходило чувство незавершённости и собственной вины.

Всплыли подробности их совместного прошлого, тогда они прошли мимо сознания подростка. Заплаканная Лена с припухшими глазами (в бездну всех этих психологов, — сестра с ума сходит от горя!), сообщила, что использовала дозволенный визит к Оракулу сразу после смерти родителей. Арт с горечью узнал, что сестра переживала этот удар судьбы ещё болезненнее, чем он, тогда двенадцатилетний пацан. В то время у неё был разрыв в отношениях с отцом Ясеня, и вот: предательство любимого, смерть родителей, свалившаяся на неё необходимость заботиться о младшем братишке, впавшем в серьёзную депрессию, в придачу выпускной курс в университете, — все передряги чуть не сломили сестру. Лена обратилась к Оракулу, что разрешается каждому подводнику лишь один раз в жизни.

«Ни Ясень, ни Серый тогда ещё не родились, не могла же я спросить об их судьбе?! — горевала Лена. — Знаю, знаю, вы, мужчины, не верите, но мне точно известно: Оракул видит будущее, важно только правильно задать вопрос. Но что теперь говорить, я использовала свой шанс, и не узнаю, что случилось с моим мальчиком!» — закончила она. И всхлипывала по ту сторону экрана.

Валевский понял намёк. Мрачный от тяжёлых мыслей, взглянул на часы и с досадой заметил, что безнадёжно опаздывает на тренировку.

Подумал: «О, кальмары мне братья, надо бы взять пару выходных и отдохнуть как следует!»

Он зашагал к дому.

Пожелтевшие листья опадали с лиан и ложились под ноги. Чей-то малыш сорвал с гибкой плети алые ягоды, и, наигравшись, бросил. Теперь они, раздавленные, живописным пятном краснели на кремовой полоске тротуара.

Из ближайшей двери прихрамывая вышел немолодой мужчина. Разложил на плитках крупные плоские штуковины в форме перевёрнутых блюдец. Пощёлкав пультом, отправил роботов наводить порядок: собирать листву и протирать дорожку.

Одно блюдце обиженно пискнуло, не трогаясь с места, оно хотело отвертеться от работы. Программисты рифов резвились вовсю, награждая бытовую технику индивидуальным характером. Новомодное мнение утверждало: любые отношения, даже между человеком и техникой, должны быть сотрудничеством, а не электронным диктатом.

Старик, кряхтя, наклонился к блюдцу, погладил его по выпуклому верху. Блюдце радостно подпрыгнуло и бросилось догонять свою команду.

Человек переглянулся с Валевским, тот кивнул понимающе. Человек пожал плечами, развёл руками: «Что ж!» — и, подволакивая ногу, скрылся в здании.

На экране уличного о-визора супружеская пара с пылесосом на коленях рекламировала маленького друга и помощника, их пылесос вполне натурально и к месту издавал вздохи удовольствия. Такие сюжеты стали привычными. Пресса сообщала о случаях отказа такси вести пассажиров, не расположенных рассказать машине хоть немного о том, как прошли выходные.

«Надеюсь, не дойдёт до того, что начнут капризничать омега-тэ, размечтавшиеся порезвиться в кампании кашалотов?» — подумал Валевский.

Ему не хватало общества инсуба, но Полосат Счастливый снова был на попечении Валевского и, значит, в ближайшие сутки ждать друга не приходилось.

Из головы не шёл пропавший племянник, заплаканная сестра, война на поверхности…

Не в силах оставаться в четырёх стенах, аналитик решительно подхватил беспечного Полосата, помешав тому вдохновенно вылизывать розовым языком рыжие лапы. Затолкал в корзинку, туда же положил запас корма для кити и, выбирая между гостиницей для животных и соседями, шагнул на порог квартиры старых супругов с просьбой позаботиться о маленьком толстяке до его возвращения.

* * *

Сеанс у Оракула может длиться от одного часа и до бесконечности. В рифах много шутят на эту тему.

Оракула почитают, в особую силу предсказаний Оракула верят посетившие его, и эта вера — одна из немногих, владеющих умами подводников. Отдельные люди утверждают, что помнят все слова Оракула. Но большинство не помнит и малой части: срабатывает эффект сновидения, когда с пробуждением всё пригрезившееся забывается. Несмотря на такие смутные вводные, все вопрошавшие возвращаются с уверенностью, что Оракул повлиял на их жизнь, а откровения Оракула просветлили…

Странно, как мало нужно людям для веры: всего-то электронная база данных за двести лет существования Колоний, умеющая слушать бред взъерошенного клиента. И отвечать, причём, весьма туманно, — уж в этой части слухи не врут.

Главное правило, которое передаётся из уст в уста: самый важный вопрос задавать сразу. Тогда есть шанс запомнить ответ или даже напутствие Оракула. Все следующие вопросы человек задаёт уже в полусонном состоянии, следуя странной инструкции рядом со входом в «Жемчужину мира». Считается, ответы остаются в подсознании, подспудно влияя на решения человека. Невозможно ни проверить, ни опровергнуть это — налицо новая религия, придуманная для своих нужд самым интеллектуальным обществом, когда-либо населявшим планету.

Валевский, поминая всех кальмаров и недовольный собой, проследовал через совершенно тёмный зал, подсвеченный лишь бегущими по твёрдому гладком полу цветными сполохами, указующими путь искателю истины.

«Небось, хвалёный Дом Оракула занимает всего-навсего один из внешних тоннелей в оболочке рифа, — думал он. — Таких тоннелей — сотни километров, самое дешёвое и невостребованное пространство, потому как внешнее, и годно разве что для баз утилизации…»

…И выпал из темноты в океан света, и завис, ничего не касаясь, в лучезарной пустоте.

Он не знает, сколько висел, нежась в ласковом тепле, не чувствуя ни верха, ни низа. Не хотелось выходить из состояния покоя и безмятежности. Но вот зазвучал женский голос, заботливый и спокойный, совсем не электронный, живой, — Валевский был уверен, что слышит дыхание, сопровождающее человеческую речь. Где-то рядом и вокруг ритмично билось что-то, словно сокращалось, пульсируя, большое сердце.

Как мать говорит младенцу, — заботливо и нежно, — голос сказал:

— А теперь мы вернёмся в колыбель…

После пробуждения Валевский долго помнил эту первую фразу. Он был уверен, что в подсознании всплыл слышанный в младенчестве голос матери. И берёг тепло, разливавшееся у него внутри при одном воспоминании о безусловной, всепоглощающей любви, ничего не ищущей взаймы…

…Он ощутил себя внутри жемчужной раковины. Сияющие перламутровые створки сомкнулись, его обволокло чувство полной безопасности. Валевский слегка поворочался, устраиваясь, и свернулся калачиком. Никогда не спал в такой позе, но сейчас это было самое удобное положение, и, сложив крест-накрест руки на груди и подтянув колени, Арт блаженно закрыл глаза. Сон ли это, или сложный аттракцион, который даруется каждому подводнику в критический для него момент жизни, — всё стало безразлично. Всё отступило.

Тот же голос спросил:

— Что, мой мальчик?

— Мама… — пролепетал он.

Он не был уверен, что произнёс это вслух, скорее, подумал.

— Я с тобой, — ответил голос, — всегда с тобой, дитя моё.

— Что-то изменилось, а я не знаю, что… всё не так, — кажется, захныкал Арт.

— Знаешь. Слушай внутренний голос.

Словно растаял миракль, мешавший за внешней мишурой и декорациями разглядеть истинные Колонии. Тончайшие энергетические связи между людьми Моря слабыми паутинками тянулись на поверхность: к внешним базам. В столичном рифе Союз паутина уплотнялась, свиваясь и пересекаясь. Арт сознавал, что этот тугой клубок и есть Главное Управление. Но ещё более мощное скопление пси-энергии находилось рядом, не принадлежало ГУ и осталось неузнанным.

Таинственная хозяйка Жемчужины мира ждала. Арт понял, она ждёт ответа. И ответ нашёлся:

— Каждый второй мутировал, — произнёс, вернее, помыслил аналитик.

— Верно.

— Никто не может объяснить, почему.

— Я могу. Потом.

— Сейчас.

— Хорошо. На кортексе обнаруживаются неизученные участки. У каждого второго младенца. У кого больше, у кого — меньше. Это зоны Икс. Церебральный прогноз сделался бессмысленным. Вот вы и выросли.

— Так уже было.

— Да, так было от начала времён.

— Я?

— Да. И ты тоже.

— Он?

— Да. И он, — твой симбиот.

— Они? — Арт спрашивал обо всех, идущих воевать на поверхность. Голос, говоривший с ним, не нуждался в вербальных посторениях, достаточно подумать.

— Сильные уходят. От своих двойников. Не готовы к слиянию сознаний.

— Он? — снова спросил Арт. У этого «он» другой зрительный образ и родственный набор хромосом: Арт беспокоился о племяннике Сером.

— Сильный. Он ушёл.

— Я уйду?

— Это правильно.

— А я?

— Страдаешь. Твоё место в новом мире. Построишь его сам.

— Все уйдут?

— Уже ушли. Почти.

— Умереть?

— Их выбор.

— Почему? — теперь Арт спрашивал о причинах войны.

— Подобие приведёт к слиянию сознаний. Преждевременно. Подобные чувствуют необходимость удалиться. Ты. Береги всех. Ты — можешь. Ты есть милосердие. Решайся! Ступай же!

Арт просыпался.

«Решайся! Ре-шай-ся! Ре-шай-с-я…»

«А теперь мы вернёмся в колыбель… Решайся! Ты можешь. Решайся!»

Непривычно беспокоил большой палец на правой руке, аналитик вперился в него взглядом, затем, хмыкнув, засунул в рот и тут же знакомые ощущения подтвердили его догадку: во время разговора с Оракулом он, как плод в утробе матери, сосал палец.

Валевский расхохотался: долго, неудержимо, до слёз, до икоты. Он смеялся так, что некоторое время не мог двигаться к выходу, следуя за мелькающими сполохами на полу.

«Мама, роди меня обратно!» — повторял он и переживал очередной приступ смеха.

Откуда-то повеяло озонированным воздухом, аналитик задышал полной грудью, вентилируя лёгкие, и зашагал. Пройти путь по тёмному тоннелю предстояло в полном одиночестве. Бег бледных огоньков завораживал, их ритм гипнотизировал, располагая к размышлениям. Каждые пятьдесят шагов отмечало тихое бряцание невидимых тимпанов, напоминавшее, что путник не оставлен без внимания и находится в контролируемой жилой зоне.

…Собственно, ничего не осталось в памяти, кроме нескольких расплывчатых фраз. Но и разочарования не было. Наоборот, тело радостно трепетало от одного воспоминания о «Жемчужине мира» — таинственном обиталище Оракула, и свидание с неосознанным прошлым, предтечей рождения, теперь вызывало не смех, а умиротворение и примирение с собой.

Светящиеся огоньки вывели его через тёмный зал к выходу. Там Валевского встречал взволнованный Привратник Оракула:

— Это вам, — сказал чиновник, вручая настоящий бумажный лист, глянцевый, с водяными знаками: над гладью моря восходит солнце и летит альбатрос. На листе было отпечатано краткое «ДО ВСТРЕЧИ!»

— Что это?! — спросил ошарашенный Валевский, держа на весу драгоценную бумагу и не зная, как с ней поступить.

— Оракул разрешает посетить его ещё раз, — пояснил чиновник, удивлённый не меньше Валевского. — Очень редкий случай, сэр. Очень редкий. Мне рассказывали, что такое бывает, но на моей памяти вы — первый. Поздравляю.

Через день Арт подал рапорт о командировке на поверхность, в зону боевых действий. А ещё через месяц, понадобившийся на переподготовку, Валевский окунулся в ад самой несправедливой и бесперспективной войны. Войны, где у солдат Колоний было одно желание: выжить. И не было ни ясной цели, ни возвышенного патриотизма, придающего высший смысл кровавой бойне. При удачном раскладе можно было вернуться домой, отделавшись косметической хирургией, при неудачном исходе вместе с ранением рисковали подхватить одну из многочисленных зараз внешнего мира, к которым подводники за двести лет в стерильной атмосфере рифов потеряли иммунитет.

Он уходил на поверхность, практически сжигая за собой мосты.

Лена, узнав о его решении, зашлась в истерике и отключила канал связи.

Инсуб поиграл желваками, глаза его словно остекленели, и этими невидящими глазами друг смотрел мимо Валевского, куда-то в угол, словно перед ним не человек, а нежить.

— Я знал и боялся этого… — выдавил Марк. Уходишь в инферно, а это оправданно лишь в том случае, когда у тебя не остаётся выбора…

— Я ухожу туда, где сейчас решается судьба всей планеты, Марк. Называй мой выбор как хочешь. Признаюсь, меня всё время щекочет вопрос: почему ты даже не помышлял о том, чтобы быть полезным Армии Моря? Ты, высококлассный инженер? Может, ребята гибнут именно потому, что слишком мало челов с индексом, как у тебя, изволят участвовать в этой войне?

— По-твоему, я трус?! — отрезал взбешённый Марк, дав понять, что не позволит углубляться в эту тему и, схватив первый попавшийся предмет: флеш, принялся с бешеной скоростью вертеть прямоугольник в пальцах. Одновременно в руках Валевского оказался декоративный морской конёк со стола инсуба — символ неутомимости в любовных утехах и деятельной энергии. И теперь двое, не сговариваясь, с ловкостью фокусников крутили пальцами.

Потом, сопением носа выдав борьбу, происходившую у каждого внутри, Эйджи шлёпнул флеш о столешницу.

С укором произнёс:

— Аналитик, сволочь, ты зря полил меня чернилами[2]. Я из СУББОТ, а бывших в этой службе не бывает. И хватит об этом!

Арт чуть не выронил из пальцев сувенирного конька.

Обозвал себя идиотом.

Как мог забыть, что каждому инженеру СУББОТ присваивается офицерское звание, и все они — военнообязанные? Почему ему не приходило в голову поинтересоваться, в каком звании Эйджи закончил трёхлетнюю стажировку? А пижон и женолюб, треплющий языком обо всём на свете, даже о невероятных, ничтожнеших пустяках, никогда не касался этой темы. Не странно ли? И только ли служебными омега-каналами занимается он в ГУ?

Поздно. Бездна!!!

Валевский чувствовал, что инсуб не ответит. Чувствовал это так ощутимо, словно между ними опустили противоударный экран. И проклинал себя.

Эйджи отгородился, — ощущение острое и болезненное, сравнимое разве что с насильной разлукой с близким человеком. Впервые бывшие друзья понимали, что между ними разверзается пропасть…

— Мне будет очень тебя не хватать, Марк, дружище! — признался Арт, как никогда тяжело переживающий нахлынувшее чувство отторжения.

Неожиданно Марк оттаял.

Заговорил. Как всегда, о постороннем, о том, что уже, казалось, отошло на задний план. Но теперь Арт внимательно отнёсся к его словам.

— После волнений в Союзе ты собирал сведения о родителях детей, погибших во время взрыва базы Касатка. — сказал инсуб. — Тебя, помнится, интересовало, они участвовали в митинге? А ведь должны были, как самые неравнодушные. Так вот, я тоже занялся этим. И мои результаты полностью совпадают с твоими, аналитик. Одиннадцать семей, только одиннадцать приняли участие в том выступлении. А счёт погибших детей шёл на тысячи… Не надо, — Эйджи сделал предупреждающий знак, запрещая Арту говорить:

— Обдумаешь это на досуге. А сейчас запоминай — вот коды каналов связи, по которым ты, где бы ни находился, в два переключения выйдешь на меня или на того, кто связан непосредственно со мной.

По монитору побежали двенадцатизначные символы.

— Отложил? — спросил Эйджи, имея в виду долговременную память.

— Повтори, — попросил Валевский, чтобы убедиться, что запомнил правильно.

— Что бы ещё тебе вручить, кроме напутствия вернуться целым, а не урезанным, и не замороженным? — сказал Эйджи. — Я бы отдал Полосата, но бедняга помрёт от дерьмового воздуха дерьмовой Суши.

— Я бы взял Зелминь, — разоткровенничался Валевский, пытаясь отработать доверие друга, — но девушек отсюда не вытащить, для женщин сильные предубеждения опаснее реальной угрозы.

Ладно. Надеюсь скоро снова видеть всех вас. И ещё: дружище, понимаю, что прошу многого, но хоть издалека, присмотри за Леной: она так и не пришла в себя после исчезновения Серого. Пусть бы ты стал тем, кто принесёт ей добрую весть.

— Вижу, ты почти созрел, чтобы начать молиться богам Суши! — криво улыбнулся Эйджи.

«Кто знает, может, мне доведётся и это», — философски подумал Валевский, ещё не догадываясь, как близок к правде.

Катастрофа

Я просто Мо — и ничего больше. Ещё подростком я поняла, как сильно родители колебались, оставить ли мне жизнь? Ненавижу! Чем дольше живу, тем больше ненавижу! Это от них я получила в наследство мозг, на котором не прочитывается большая часть зон кортекса. Врождённая аномалия. От таких, как я, избавляются. Всех смутило лишь то, что это был первый случай, единственный в рифе… возможно, во всех рифах. Они растерялись. Ещё бы: прогнозирование личности невозможно, как… как на заре человечества. Судьба за закрытым пологом, тёмная карта, пустая страница. Из меня мог получиться гений или идиот с одинаковой долей вероятности, патологическая убийца, дегенератка, сексуальная машина, тупица, маниакальная домохозяйка, — да что угодно… А вышло ещё хуже: уродка, гермафродит, оставленный лишь потому, что чудовищный, неслыханный гормональный сбой обнаружил себя не на двенадцатый день зачатия, а на двенадцатом году жизни. Я — уникум, подопытный зверёк, мне позволено жить лишь для того, чтобы снабжать фактами медицинскую профессуру. Уверена, что и после смерти отвратительное тело, к которому даже я привыкала с трудом, это тело не найдёт покой в конвекторе. Нет. Оно и после смерти будет служить учёному любопытству.

Ненавижу!

И — живу. Живу, живу — потому что не-жить — страшнее.

Небытие безысходно и непоправимо. А здесь ещё есть надежда. Сколько у меня их было, этих надежд! В раннем детстве кнопки вызова невероятно высоки, дотянуться до них — сложная задача. Зато какие возможности они сулят! Надежда — те же кнопки. Я живу рывками, сверхусилием заставляя мозг тянуться навстречу очередной мечте. Но вот пульт становится доступен. И я понимаю, что, по сути, для меня ничего не изменилось. Процветает «Нуво», моя лаборатория, моё детище. Открытия «Нуво» служат обществу Морских Колоний. Так говорят. Что ж. То, к чему я дотянусь в очередной раз, уже не будет просто научным прорывом. Это обещает освобождение для меня.

Настоящее.

Истинное.

Иногда я бываю почти счастлива. Когда завершаю очередную работу, как было с кибернитом.

Я позволила назвать кристалл, ха, нужно же и моим коллегам что-то делать.

И ещё папа…

Невероятный сплав ненависти к этому человеку и… непередаваемое чувство родственности. Возможно, даже благодарность за то, что всё-таки живу, дышу, мыслю… Мыслю! Вот оно — ключевое слово: мыслю — значит живу!

Отец держит на плаву.

Он сильно волнуется всякий раз, когда видит меня. Я чувствую его страдание. Капитан до сих пор решает задачу: прав ли, что оставил меня? Он тщательно скрывает это, но есть вещи, которые не обязательно знать, достаточно чувствовать. Странным было однажды открыть для себя, что чувства для человека могут значить так много. Очень много. Раньше я не понимала людей: рациональность не в состоянии объяснить все эти ужимки, недосказанности, настроения, чудовищную алогичность решений. С начала учёбы вокруг меня были лишь зрелые люди. Я не люблю вспоминать многие моменты, сопровождавшие мой рост и взросление. Пожалуй, все, кто был рядом, просто терпеливо и смиренно подчинялись, — редкое явление в обществе подводников. Спасибо папе — это он всё устроил. Он дал мне шанс выжить и не покончить с собой, прозорливо окружив именно такими людьми, которые в силах общаться с разумом напрямую, без посредников-чувств. Только на четвёртом десятке лет до меня стало доходить, что эмоции — это универсальная смазка трущихся частиц механизма всего мироздания. Я поздно начала чувствовать: ещё один несомненный признак уродства. Внутреннее соответствует внешнему. И наоборот. У меня так.

Я плохо знаю людей.

Сотрудников «Нуво» вряд ли можно считать людьми. Старые обломки со слуховыми аппаратами, искусственными челюстями и вживлёнными в сердце электродами. Всё это ходит, поскрипывая суставами, движется, заправляется витаминными коктейлями до сих пор, потому что у них есть главная для меня ценность — уникальные мозги. Я привыкла к этим человеческим реликтам. Моя юность прошла среди них.

Я плохо знаю ОСТАЛЬНЫХ людей.

Что ж, тем лучше для них. Если бы не надежда на освобождение, если бы не жажда вырваться из клетки уродливого тела, я могла бы пойти путём, подсказанным генералом Оберманном. Отец хочет войны. Сверхоружие — вот его мечта. Могла бы я осуществить её? Могла. До сих пор мозг Мо справлялся со всеми задачами, которые ставили перед лабораторией. Но сейчас я слишком занята, отец. И взволнованна. Непривычное состояние. Вот оно как бывает. Предчувствую, мой уход будет похож на бегство. Счастье, что мне это дано! Бежать, бежать без оглядки! Надежда, которая в сегодняшнем дне нереальна, но осуществима в завтрашнем дне. Когда-нибудь я смогу продолжить жизнь в новом теле!

Осталось недолго. Я на верном пути.

Странно, как быстро вызревает в человеке всепоглощающее чувство! Даже в таком уродливом, как я.

ОН явился!

Он — как озонированное дыхание вентиляторов в начале весны, как освежающая струя воды, как яркий прожектор: ОН! Он вошёл в лабораторию в первый раз — все обернулись на звуки его голоса. Не помню, что он говорил. Казалось, он дразнит, смеётся, зовёт на волю — прочь из стен, увешанных панелями чутких приборов, из леса прозрачных голографических экранов, до отказа заполнивших лабораторию. И мне стало тесно, как в клетке. И привычные стены сделались пленом. ОН! Я боялась смотреть в его сторону. Слишком плотно его окружали ароматы а, может, гормоны или флюиды — аура здорового самца, нереальная, метафизическая, — она в тот момент стала реальностью, и я обоняла, я чувствовала, почти осязала то, что окружало его.

Он!

Мне казалось, его появление здесь — невозможное, невероятное чудо, как падение небесной звезды на рабочий стол. Я искала след похожих эмоций на лицах сотрудников «Нуво», но не находила ничего подобного. Лица старых соратников не выражали ничего, кроме вежливого и заинтересованного внимания к представителю СУББОТ. Мой персонал старался самым наилучшим образом представить работу лаборатории. У нас есть что показать. Все были озабочены этим и только этим. В сравнении с прекрасным пришельцем лица лучших профессоров Союза потеряли остатки эфемерной привлекательности, которую накладывает привычка. Как будто кто-то снял с меня очки, делавшие окружающее сносным. Без этого флёра смотреть в лица людей, которым я безраздельно доверяла, стало неприятно до боли. И… я так и не решилась обернуться к гостю. Ему не нужно видеть моё лицо… Достаточно горбатой широкой спины, красноречиво свидетельствующей о том, что анфас будет ещё страшнее… Случись мне прочесть даже лёгкую тень испуганного недоумения или брезгливости в межбровье, в складках его благородного высокого лба, в глазах — сияющих, лучезарных — и рану в сердце не залечить ничем. И все талисманы Колоний будут бессильны. Нет. Этому не бывать. Я украдкой рассматривала его в отражении экранов…

Он — яркий и изысканный, как цветок экзотической лианы. Он пахнет чем-то невероятным. Я не знала, что так может пахнуть мужчина: пряно, с тонкой холодной нотой… даже названия этому нет, потому что нет слов в моей лексике. И приходится идти в электронную сеть и искать там объяснения всему, что несёт он в себе: запахи, цвет, жесты, символизм причёски и сигналы, которые излучает его тело…

Лишь после его ухода до меня дошло, что, как его отражение служило мне, так и я была видима ему.

Я испытала сильнейшее потрясение.

Впервые я не в состоянии была работать. Работать? О! Я была не в состоянии есть, спать, думать о чём-то кроме него!.. Я была сломлена, смята, раздавлена!

Чтобы скрыть безнадёжное своё положение, на следующий день я ускорила работы над проектом «Лунные Питри». Я загнала своих людей, бросив их на алтарь науки. Уверена, они стали ненавидеть меня. Они понимали, что задание станет последним в их жизни: никакая любовь к науке не оправдывает эту бешеную гонку.

Но я добилась своего.

Последние исследования выполнены, измерения точны, расчеты проверены, мощности введены в действие. Точность эксперимента ожидается порядка девять в третьей, — а этого достаточно, чтобы быть уверенной в успехе.

Не знаю, кто последует за мной и двумя патриархами — самыми старыми учёными «Нуво». Не знаю, сколько лет понадобится, чтобы люди Моря ощутили потребность пойти по нашему пути. Но сегодня я торю дорогу в космос в надежде, что она понадобится не мне одной. И не старым развалинам, дни которых уже сочтены. Она понадобится всему подводному человечеству.

ОН являлся не раз.

СУББОТ в его лице ведёт наблюдение за работами «Нуво». Его визиты могли стать обыденностью, но не стали. Он продолжал волновать. Просто я уже могла справиться с собой.

Невероятно умён.

Выдержал все проверки, которые я задумала для того, чтобы ввести его в заблуждение и ощутить своё превосходство. Что ж. Тем хуже для меня. Или наоборот: тем твёрже желание уйти и не возвращаться. Возможно, я дарю себе шанс через много-много лун увидеть его потомков. Может, это будет не просто встреча, а нечто большее. Думать об этом приятно.

Прячась за зеркальным экраном я могла наблюдать за ним, оставаясь невидимой.

Он.

ОН!

Будь он проклят!

Сейчас я бегу из родного мира — и всё из-за него!

Стартовал присланный омега-тэ. Отец ждёт результаты работ по созданию сверхоружия. Главнокомандующий, твоего сверхоружия нет. И вряд ли оно понадобится. Есть кое-что получше, и мне и моим людям было чем заняться. СУББОТ свидетель: все субсидии шли на «Лунных Питри» — и это так же верно, что вместо матрицы мозга по кибернитовому следу с планеты уйдёт оригинал: разум профессора Мо и разум моих коллег.

На поверхности, вместо того, чтобы править о-тэ к флагманскому кораблю генерала Ли Оберманна, мы пересаживаемся на о-вертушку и держим путь в альтиплано, к точке Сильюстани — так называют это место люди Суши. Силью — так говорят подводники. По словам пилота, это не слишком далеко от побережья.

Красная ровная как стол местность: я видела альтиплано на экранах о-визора. На Суше глубокая ночь, высокогорная поверхность хорошо отражает звёздный свет.

Я впервые в жизни смотрю на настоящие звёзды. Их невероятно, нереально много. Здешняя атмосфера чиста, хрустально-прозрачна и тонка. Сильное головокружение пугает: я не привыкла созерцать безбрежные просторы Надмирья. Что-то с вестибулярным аппаратом, я теряю ориентацию в пространстве, мир переворачивается, кажется, мы падаем в звёздную бездну…

Я крепко зажмуриваюсь.

Постепенно неприятное ощущение отступает, и я уже в состоянии почти спокойно смотреть сквозь прозрачный пластик корпуса о-вэ.

Движение.

Его ощутимость и очевидность непривычны.

Внизу откатываются назад и исчезают из виду гигантские снежные пики. За ними открывается плато со сглаженным рельефом…

Мы на высоте пяти тысяч метров над уровнем моря, и на высоте восьми тысяч метров от глубоководного тихоокеанского разлома. Того самого, в котором Великая Глубь скрывает риф Союз и другие мегаполисы.

Местность под нами светлее, чем я могла представить. По словам пилота, о-вэ уже в заданном квадрате. Ещё четыре минуты, и геликоптер зависнет точно над Силью.

Где-то в океане плывёт корабль «Новая Европа». Его антенны нацелены на лунный кратер Тихо Браге. С помощью антенн «Новой Европы» кибернит направит наши матрицы в западный сектор кратера, на заброшенную станцию времён робкой и неудачной экспансии человечества в космос. И кратер Тихо станет колыбелью первых Лунных Питри. Станет моим убежищем…

— Непредвиденная ситуация! Профессор Мо, в точке Силью — люди!

— Этого не может быть, я ничего не вижу!

— Вам мешает завеса, скрывающая нас. Смотрите на экран камеры наблюдения. В центре круга прыгают местные и каким-то непонятным образом вносят ритмичные искажения в поток Силью. Видимо, выполняют варварский обряд… Они наверняка окажутся в потоке.

«Это ОН!

Смеётся надо мной! Уродливая горбунья, тебе ли бежать от самой себя? Луна, и та не готова принять такую, как ты!

Не-ет!!! Сейчас или никогда!»

Я закрываю глаза и говорю сухо:

— Сэр, действуйте по плану.

— Как быть с лю…

Обрываю на полуслове:

— Сэр, в 21:15:15 по времени Морских Колоний, то есть, через сорок пять секунд, откроется кибернит-канал рассчётной мощности! Мы должны быть готовы!

Я знаю, какая сила заключается в моём голосе, когда мне чего-то хочется.

Я смотрю в лица профессоров Харбстона и Сёгу, и мои коллеги понимают, что освобождение от дряхлого тела для них так и не наступит.

Я не могу допустить, чтобы канал, рассчитанный на три интеллект-единицы, иссяк, передавая пять. И распылил по вселенной доверенные ему матрицы человеческого сознания.

Решено: я отправляюсь в кампании двух чужих и, скорее всего, чуждых мне интеллектов. Но это вернее, чем риск перегрузки… Риск остаётся, пока внизу под нами обезьяны Суши скачут в потоке Силью. Кто знает, в чём заключается странный обряд местных аборигенов, не навещавших точку Силы как минимум, 150 лет? Как бы там ни было, случайности должны быть исключены и я, как руководитель проекта, отдаю приказ:

— Офицер, немедленно стреляйте парализатором в радиусе сорока футов вокруг Силью. Это на время остановит других идиотов, если они тоже задумали попрыгать в Силью. А большего и не нужно, всё случится в мгновение. Да, важно: люди в точке контакта должны быть живыми. Учтите это! Никаких мер к ним!

«Уверена, что пограничные состояния мозга, наступающие в момент смерти, — совсем не то, что следует законсервировать на Луне до лучших времён».

Время 21:15:15.

Неожиданный сильный удар по голове оборвал все ощущения. Нестерпимо сияющее жерло тоннеля, зовущего к свету, — и прежняя Мо отодвинулась, стала ненужной и растаяла позади. По спирали, в лучезарном вихре, в эпицентр свечения устремилась освобождённая чистая энергия разума.

* * *

О-вэ, зависший точно над Силью, рывком дёрнуло к земле, содрогнулся корпус, испытавший чудовищные напряжения непонятной природы.

Пассажиров в кабине подбросило.

Профессора Мо вышвырнуло из кресла с такой силой, что все провода, сетью опутавшие её голову, выскочили из разъёмов, выломав панель чувствительного, но хрупкого исследовательского оборудования.

Тревожно светилась и мигала электроника. Пилот понял, что снят миракль, скрывавший его вертушку от наблюдателей с поверхности. Но это не всё. От удара теменем о купол кабины переломились шейные позвонки профессора Мо, и тяжёлое тело Мо упало на дряхлых пассажиров, довершив трагедию в небе над Сильюстани. Профессор Харбстон скончался в тот же миг, второй профессор в плачевном состоянии вытерпел экстренное приземление, но жить ему осталось не больше часа, и лишь благодаря тому, что пилот по просьбе старика впрыснул ему непозволительное количество стимуляторов и болеутоляющих, израсходовав небольшой запас бортовых медикаментов.

До последнего вздоха профессор наговаривал в диктофон информацию для инженера СУББОТ, контролировавшего работы в лаборатории. По волнению в его голосе и спутанным объяснениям, это было невероятно важно.

Он заставил пилота вертушки поклясться, что информация будет немедленно закодирована и не попадёт в третьи руки.

— Только для инсуба, это очень… важно… — были последние слова профессора Сёгу.

Закончив кодировать речь старика Сёгу, пилот мрачно прошептал:

— Мир вам, Лунные Питри!

Затем ввёл эссенцию памяти себе в вену, скорчившись и стиснув зубы от болевого спазма. Претерпел, отдышался.

Всё, что лейтенант Фред знал о событиях на этом континенте, заставляло готовиться к худшему. Но хранение информации в физиологических жидкостях организма многое упрощало: под любыми пытками пилот не сможет выдать то, что не в состоянии извлечь из собственной крови и лимфы без помощи медиков. А читать «писаное кровью», — кажется, у внешних есть такое выражение, — на Суше не умели, это точно.

«Если хоть половина из того, что сказал профессор, не предсмертный бред, — то Подводные Колонии сегодня понесли невосполнимую утрату. Бездна, я не знал, что наши учёные научились сохранять интеллекты с высоким индексом!

Я вёз три уникальных разума, и они потеряны для всего подводного человечества. Профессор Мо самовольно отстегнулась перед самым экспериментом, я просто не успел велеть ей закрепить ремни, всё случилось мгновенно… Старик Сёгу прочёл показания приборов и утверждает, что четыре матрицы человеческого сознания ушли по назначению, а это значит, первый эксперимент блестяще удался. Блестяще? Не знаю, не знаю… По моей части всё хуже некуда: я сейчас вижу троих мёртвых пассажиров, а ещё трёх местных парней, лежащих в круге Силью. Эксперимент их угробил. Бедняги попали точно в зону действия потока. Я этого и боялся.

Все, как один, доходяги, с нездоровым ранним облысением. Все, как один, длинные. Не приходилось видеть таких скелетонов среди местных, — здесь традиционно едят много мяса. Вряд ли где-то на Суше потребляют так много животного белка, как в Южной Америке. Здешний народ покрепче в кости и шире, чем эти… Остальную стаю таких же худых и нескладных фанатов Сильюстани пришлось парализовать. Оклемаются через час, если сердце у всех в порядке».

Фред подвёл итоги:

«Значит, дело обстоит так: на лунную базу ушло сознание троих идолопоклонников, плюс разум профессора Мо. Мо — не старый ещё коренастый коротышка с неприятным выражением мясистого мятого лица и пронзительным взглядом чёрных глаз, как буравчики, сверливших мой затылок во время полёта. От этого взгляда не спасал даже шлем. Из переговоров в эфире над чилийским побережьем я запоздало понял, что безбородый Мо, похожий на разбойника-рабовладельца Суши, — на самом деле, женщина. Их босс. Очень авторитетная персона. Она выглядела гораздо крепче, чем оказалась на самом деле. Мир тебе, профессор Мо!»

Пилот сноровисто проверил содержимое кабины разбитого о-вэ, поставил программу самоуничтожения электроники, перезарядил пугливо мигающий красным поисковый маячок.

В ближайшие часы его жизнь зависела от того, кто успеет сюда раньше — местные, или патруль Моря. Следовало предусмотреть всё.

Приготовления заняли немного времени.

Осмотр местности тоже не понадобился: на подлёте Фред прекрасно рассмотрел каменистое плато с лентой дороги, петляющей вокруг невысоких горок.

Он постоял над телами погибших, поразмышлял и решил положить шесть трупов людей Моря и Суши рядом. Возможно, это расценят как свидетельство уважения к умершим людям и знак его доброй воли…

Когда перетаскивал трупы, из-под накрученного на шею одного покойного жалкого синтетического тряпья показался шнурок талисмана.

Фред подумал:

«Вот кальмар, стянул у парня Моря! А этот хранитель — последняя модель, видно по дизайну!»

Изящная вещица напоминала миниатюрный опаловый коготь, оправленный в ажурную серебряную сетку тонкой работы.

Фред срезал шнур, собираясь проверить и отправить штуковину в карман.

Талисман хранит информацию о теле, которое предназначен оберегать, до ста двадцати дней. Если незнакомого парня, с которого содрали хранитель, убили недавно, о нём можно узнать многое, даже какой смертью умер солдат.

Лейтенант приложил крохотный корпус хранителя к манжете на своём запястье.

— Бездна! — сорвалось с его губ:

— Да этот парень и есть хозяин талисмана!

Талисман зафиксировал повреждения головы, несовместимые с жизнью. И записи свидетельствуют: у человека как будто разом вынули мозги!

Пилот принялся внимательно осматривать следующие два трупа в центре Силью. На предплечье каждого парня его датчик прочитал невидимые идентификационные маркеры. Солдатам Армии Моря наносят эти метки, кодируя жизненно важную информацию.

На двоих убитых Фред обнаружил талисман. У третьего не оказалось при себе хранителя, но это ничего не значило. Человек мог проглотить талисман в минуту смертельной опасности.

Пилот в волнении бросился за периметр круга Силью и стал торопливо перебегать от одной жертвы к другой. И эти парни, все до одного, оказались подводниками. Самый крупный, могучий и плечистый бородач был мёртв. Видимо, слабое сердце не выдержало удар боевого парализатора. Если бы лейтенант вовремя оказал ему помощь…

Если бы!..

Фред потёр виски.

Он — единственный живой среди трупов и обездвиженных солдат Моря.

Коротко зумкнув, сигнальный маяк предупредил: по дороге двигалась гражданская техника. Уже. Со стороны разгоравшейся утренней зари люди Суши спешат к месту крушения вертолёта подводников.

Понадобится около часа, пока очнутся и смогут двигаться ребята, наверняка сбежавшие из плена.

Фред пожалел, что странного вида каменные башенки далековато от его вертушки. Их крепкие бока и круглая форма могли сгодиться для обороны. Вид изнурённых ребят-подводников не внушал надежды на благополучный исход встречи с местными, даже если парни Моря успеют полностью прийти в себя и стать на ноги. Оставалось только надеяться, что к Силью спешат не военные, а местные полицейские.

Фред глянул на свой о-вэ.

Разбитому геликоптеру уже не взлететь, но, если ещё функционирует магнитная подушка, то можно перевести вертушку на бреющем полёте на вершину горки, к кульпам.

Фред привычно, сноровисто впрыгнул в кабину. Проверил ручное управление. Несколькими манипуляциями рычагов очистил о-вэ от пассажирских кресел и приборов учёных. Всё равно, электроника из соображений безопасности спалена.

Порожний геликоптер приподнялся и завис в десяти дюймах над поверхностью.

Медленно, поднимая в холодном воздухе ленивые облачка пыли двумя малыми турбинами геликоптера, пилот принялся перегонять о-вэ от одного парализованного солдата к другому.

Минута на каждого.

Или чуть больше.

Нет, на последних у него уходило больше…

Фред, страдая от мучительного в разреженной атмосфере перенапряжения, втащил последнее обездвиженное тело на пол кабины, и вертушка, повинуясь рулям, стала медленно взбираться по подъёму вверх, к ближайшей круглой башне.

Вблизи таинственная кульпа оказалась не такой маленькой, какой виделась на расстоянии.

Тем лучше.

Пилот опустил о-вэ. Покидая кабину, погладил круглый бок изящной прозрачной капли геликоптера:

— Твоя последняя стоянка, дружок!

Он подумал было перенести ребят внутрь башни, но понял, что за короткое время не справится. И, по здравому размышлению, ничего не выиграет: далеко на горизонте между холмами уже показалось облачко пыли на дороге.

Парням Моря предстояло провести в неподвижном состоянии ещё полчаса, затем — в зависимости от состояния организма, каждому ещё минут десять-двадцать на полное восстановление двигательных функций.

Тем временем к основанию пологой горки, или, скорее, каменного холма, на котором угнездился Фред, подъехали четыре полицейских авто.

«Судя по нашивкам, усиленный патруль местных карабинеров, — подумал пилот. — Эти служаки, отяжелевшие на гражданке, не любят делать лишних движений. Ввязываются в бой крайне редко, так что можно попробовать договориться. Если на кораблях Моря благополучно приняли мой сигнал бедствия, то боевой о-вэ прибудет в Силью в первой половине дня. Потянуть время, дождаться своих, а там, скорее всего, карабинеры поспешат уехать, чтобы спокойно писать рапорты в тиши кабинетов».

Не доезжая до склона, на безопасном расстоянии остановились машины.

Предусмотрительно прячась за их бортами, вышли и совещались мужчины в форме, окрашенной, как пятнистая кожа мурены.

Фред порадовался, что успел занять позицию вверху. Его высотка доминировала над местностью и над дорогой. Крутые петляющие изгибы древнего пути через альтиплано были отмечены камнями, которые тысячелетиями откатывали к обочинам, отсюда каждый изгиб виден как на ладони. Карабинеры не стали подъезжать ближе, прекрасно зная, что на поворотах узкой дороги, ползущей в гору, легко могут быть обстреляны. Лезть на рожон им не хотелось.

За спиной пилота, среди тесно лежащих в о-вэ солдат, зашевелился парень.

Это широкиплечий здоровяк пришёл в себя раньше остальных. Тело ещё плохо подчинялось ему, но парень не забыл тренировку в учёбке, и принялся выполнять движения, которые были ему по силам, помогая телу скорее вернуться в нормальное состояние.

С трудом пошевелив онемевшим ртом, парень заговорил. И первый вопрос был:

— Что с Серым? Валевский жив?

«Это, видимо, тот длинный парень, у которого не оказалось талисмана», — подумал лейтенант.

Он помнил, как в злополучную минуту один из «идолопоклонников» стоял рядом с центром Силью и жестами командовал прыгунам. Затем бросил настороженный взгляд в зенит, где, скрытый от зрителей мираклем, завис геликоптер. И разглядев, или угадав присутствие летательного аппарата, парень бросился к своим. У него явно было намерение вытолкнуть друзей из круга. Но поздно. На свою беду, он впрыгнул в поток в момент икс. И ушёл лунной дорогой.

— Кто такой Серый Валевский? — огорчать здоровяка не хотелось.

— Серый вёл нас. Где он?

— Внизу, — выдавил сквозь зубы Фред, не оборачиваясь, делая вид, что занят наблюдением за карабинерами и их машинами.

Парень понял.

Задёргался так, что пилоту пришлось подсуетиться, опасаясь за его жизнь и за его товарищей, тесно лежащих на дне вертушки.

— Пошёл ты в бездну со своим уколом и капсулами! — плевался и извивался здоровяк. — Серый погиб! Погиб! Погиб! Мы сдохнем здесь без него, теперь-то уж точно сдохнем! Проклятая Суша! Гребаные внешние! Сначала чуть не угробили всех на руднике и только Серый сумел нас вывести! Серый!!!

— Ты, — он внезапно остановил безумный взгляд на пилоте, — откуда? Ты, муд. к, вырубил нас, но я успел увидеть, как твоя вертушка вдруг стала видимой среди звёзд, прямо у нас над головой, потом дёрнулась, а потом завалилась на правый бок. Прилетел острый обломок, со свистом, как нож, врезался в землю у меня между ног. Больше ничего не помню.

— Тебе повезло. Не знаю, что случилось с о-вэ. И выяснять было некогда, я торопился сжечь электронику.

Пилот промолчал про информацию, закодированную и перешедшую в жидкость его организма.

Здоровяк, успокаиваясь (ещё бы, Фред изловчился и всадил ему шприц с антимигнином):

— Ты летел на наш сигнал?

— Ничего не знаю о вашем сигнале. У моих пассажиров тут было другое дело. И оно готовилось года два, приятель. Это был эксперимент. Может, тебя немного утешит то, что твой друг Серый не совсем мёртв.

— Это как? — здоровяк приподнялся на локте.

— Поток Силью использовали в качестве канала для передачи сознания людей на космическую станцию. Серый, и двое ребят с ним, и ещё один профессор имеют шанс когда-нибудь снова жить и увидеть то время, которое для нас — отдалённое будущее.

— Ты не врёшь? — здоровяк, назвавший себя Хью, уже встал на четвереньки и пытался выбраться из кабины.

— Такое не придумаешь, — пожал плечами пилот, не спуская глаз с людей внизу.

Было очевидно, что карабинеры поджидают кого-то ещё.

— Можно сделать так, чтобы я ушёл за Серым? — доверчиво спросил Хью пилота. — Фредди, скажи, что для этого нужно?

— Не дури, Хью. Мне здесь без тебя никак. Шевелись быстрее, — это лучшее, что ты можешь сделать сейчас.

Ребята, берегите себя, — обратился он к солдатам, к которым постепенно возвращалось сознание и частичная подвижность. — Честное слово, мне одному за вами не уследить. Не высовывайтесь из-за камней, помогайте друг другу и не лезьте с дурацкими вопросами.

Последнее прозвучало в строну Хью.

Хью подполз к лейтенанту и теперь тоже следил за карабинёрами болезненно воспалёнными глазами.

— Вот это да! — присвистнул Фред и передал Хью свой шлем с бинокулярной оптикой, показав, в какую сторону смотреть.

Хью даже охнул, когда разглядел на расстоянии примерно двадцати миль новёхонькую самоходку в сопровождении команды юрких моторо: созданного по последнему слову техники гибрида мотоцикла и экзоскелета солдат Армии Моря.

Удачный компилят разработок подводников, моторо считался последним словом военной техники Надмирья, и действительно был хорошей заявкой чьих-то незаурядных мозгов.

— Не ожидал увидеть здесь эм-ро… — прошептал Хью, по привычке жителей Моря, сведя название моторолла к паре букв. — Едут со стороны рудников, откуда и мы пришли. Погоди, а ведь в той стороне только одна дорога? Никак, новый хозяин погнался за нами? А мы-то думали, наш побег предпочтут замять хотя бы на время…

— Если сюда катит местный рабовладелец, то мы здорово попали, — нахмурился пилот. — У этой мафии достаточно средств, чтобы контролировать целые армейские подразделения, не то, что местную полицию.

— Вы по-прежнему представляете для хозяина интерес как рабочая сила?

— Не слишком, — криво ухмыльнулся здоровяк, яростно почёсывая тело, по которому, казалось, бегают тысячи искр.

Оглянулся на своих ребят:

— Не так сильно, чтобы гоняться за нами по альтиплано с домашней армией.

— Понятно. Значит, началась охота. На нас.

— Вот хрень, — выругался обеспокоенный Хью. — Внешние это любят. Боюсь, нам долго не протянуть.

Фред постарался развеять его безнадёгу, но не вышло. Их положение было, действительно, дрянь.

— Что известно охотникам? Состав экипажа, цель полёта о-вэ и количество уцелевших не известны. Но карабинеры не дураки, кое-какие выводы вполне в состоянии сделать, наблюдая за нами. По крайней мере, я бы догадался, что возле геликоптера один, ну, максимум, два человека в экзоскелетах. Скорее всего, они уже поделились своими наблюдениями с охотниками.

— А те знают количество рабов, сбежавших с рудника, — добавил Хью. — И знают, что им, то есть, нам, тупо нечем обороняться. И потому смерть придумают долгую и мучительную, — не зря же потащились в пустыню. Иначе отдали бы нас карабинерам. А те, чтобы не валандаться, перестреляли бы всех, как… как… морских жаб, по их же словам. Был бы жив Валевский, он бы что-нибудь придумал. Я должен забрать его и ребят. Я пойду.

— Стой! — Фред пригнул голову здоровяка к земле:

— Не оставляй меня, Хью! Ребята ещё не оклемались, а ваш босс прибудет минут через десять.

— Нет, я должен. Я не могу допустить, чтобы Серого, и Вана, и Анджея сожгли из огнемёта.

— Мы всё равно не успеем их похоронить, слышишь, ты?!

— Серый не бросил бы меня лежать просто так на глазах у ублюдков-внешних. Я почти восстановился, пойду. Я быстро. Не бойся за меня, Фредди. Сдаётся мне, мы сделали правильные выводы: карабинеры не начнут стрельбу. У них патроны казённые.

— Ё, ё!.. — процедил лейтенант, понимая, что вряд ли будет услышан ребятами, час назад боготворившими своего командира Серого.

Появление Хью на склоне вызвало оживление среди карабинеров. Они живо перегруппировались, все стволы нацелились на длинного плечистого здоровяка, исхудавшего, но крепкого.

Хью лениво поднял руки. Возможно, к нему просто ещё не вернулась прежняя координация движений.

Он шагал к трупам, и люди внизу это поняли.

Несколько мгновений постояв над убитыми, Хью остался доволен тем, как Фред всё сделал: глаза покойных закрыты, руки, ноги зафиксированы: пилот повязал на всех погибших траурную ленту. Правда, ленты не хватило, чтобы запеленать как следует шестерых, — получился лишь один виток через левое плечо и на грудь. Ещё на диафрагме у каждого песком насыпан знак Моря. Тела готовы к погребению, пусть даже в огне вражеских огнемётов. Хью подумал, что у него не получилось бы лучше. Он передумал забирать тело Валевского. Лишь опустился на колени перед другом, приложился лбом к холодному восковому лбу.

И вдруг: короткий вжик, и пуля вбилась в ступню трупа. Вторая — в ступню погибшего учёного старца. Стрелял снайпер. Издевался, демонстрируя своё мастерство.

Хью взревел, взвалил на себя труп Серого, и потащился с этой ношей вверх, к о-вэ. Упал, снова поднялся; поступь его становилась всё тяжелее, по лицу катился пот, раскрытым ртом он тяжело хватал разреженный и холодный утренний воздух.

Фред, проклиная всё и вся, решил не выходить навстречу: Хью должен справится.

Покойнику уже ничем не помочь, а выставляться перед снайпером пилоту Моря в полной боевой экипировке — значило наверняка нарваться на огонь из всех стволов.

Мария

Она заставила себя привыкнуть к имени, доставшемуся от незнакомой девушки, рано ушедшей из жизни. Получение нового имени, идентификационного браслета и лживой легенды сопровождалось неприятным чувством. Молодая женщина первое время тоскливо замирала, когда к ней обращались: «Мария Хосе Агилар».

Но Лукреция просила не забивать себе голову подобной ерундой…

Странно, она чувствовала себя в безопасности, только когда поблизости была эта сухопарая потёртая дама с накладными ресницами, носившая казавшиеся пуленепробиваемыми бюстгалтеры, — два жёстких горба под пафосными блузами неизменно вычурного кроя, — и обожавшая причёски с накладкой «конский хвост».

В Лукреции было нечто гротескное, но, тем не менее, все её любили: от выглядевшего, как улитка, только что высунувшаяся из своей ракушки, профессора Свенсена, и до разносчика больших открытых пирогов. Любили Лукрецию, это значит, непрестанно сплетничали о ней и пересказывали друг другу всё, что происходило с участием доктора Лу Фольк.

…А пироги здесь пакуют в коробки из настоящей плотной бумаги…

Они на некоторое время стали единственной пищей Марии.

Её желудок с трудом принимал бесконечно разнообразные местные продукты, и Мария не спешила экспериментировать с новыми кушаньями, довольствуясь пиццей. Хорхес заказывал для неё свежую пиццу с разной начинкой, предназначенную для детей: без обжигающих специй, острого сыра или соуса. Мария осторожно пробовала верх, съедала или не съедала начинку, в зависимости от вкуса, доверяя первому впечатлению. Но выпечка её всегда устраивала, как и йогурты для детского питания.

Доктор Хорхе, в первое время загоравшийся каждый раз, как только видел её, вскоре нашёл себе более доступное утешение в лице красивой и смелой парагвайки, на свой страх и риск двигавшей собственное провизорское дело и лично занимавшейся доставкой медикаментов для военных госпиталей.

Для Марии это стало хорошей новостью.

Хорхе она в немалой мере обязана относительной безопасностью, но это стесняло её, вынуждая быть, как минимум, обходительной с мужчиной, с которым она никогда бы не стала искать общения при других обстоятельствах.

Когда незадачливый доктор понял, что женщина Моря холодна к нему, несмотря на пылкие и куртуазные ухаживания, он повёл себя совсем иначе. И однажды не защитил Марию от откровенных приставаний офицера армии Лос Анхелос. Марии пришлось спасаться самой. Лукреция, выслушав её недоуменные сетования, выяснила у коварного доктора подробности в беседе с глазу на глаз. Он сослался на то, что слишком независимая сеньорита, видимо, привыкла, по обычаю своей родины, сама проявлять инициативу в любви, так что пусть разбирается со своими ухажёрами без него. И вообще, «фермозе» («красавице», прим. автора) пора привыкать рассчитывать на себя. Надмирье — суровое место для жизни.

Лукреция побушевала маленько в гостиной Хорхе, призывая на голову ветреного сластолюбца громы и молнии, потом они с доктором выпили, смачно расцеловались, целясь друг другу возле уха, и Мария с радостью ответила на приглашение Лукреции Фольк переселиться к ним. Места у профессорской четы было меньше, но, постоянно занятые на работе, все редко пересекались в доме втроём. Кроме того, выручала просторная веранда, на которой проводили свободное время, не спеша расходиться по комнатам.

С общего молчаливого согласия у Марии не интересовались её прошлым, не говорили о Морских Колониях и солдатах Моря больше, чем этого требовали заботы дня. Все делали вид, что Мария пережила частичную потерю памяти и к подводникам не имеет никакого отношения. Это было разумно с точки зрения безопасности всех и каждого в маленькой кампании заговорщиков, приютивших у себя женщину Моря. К тому же дело Хорхе, вернее, его погибшей лаборантки, в течение года могло быть в любой момент извлечено снова, а этого тоже никто не хотел.

От внимательного взгляда Лукреции не ускользнуло, с каким интересом Мария пробует некоторые продукты. Через месяц Лукреция настояла на осмотре врача, и оказалась права: Мария ждала ребёнка, девочку.

Молодая женщина чуть с ума не сошла от этого неожиданного известия.

Ещё на маяке Мария, пробудившись после сна, тяжёлого, как смерть, совершенно отчётливо осознавала, что она — женщина Моря. Она не могла вспомнить, что случилось перед её чудесным спасением, видимо, что-то очень страшное. Кто оставил её на маяке, Мария тоже не знала.

Подбираясь к началу воспоминаний, раскручивая тонкую ниточку безнадёжно запутавшегося клубка памяти, она каждый раз начинала горько плакать. Сердце сжималось от плохих предчувствий, она страдала, но причина страданий оставалась погребена во тьме странного беспамятства. Покопавшись в своих ощущениях, она отменила всё, что вспомнить не удавалось, справедливо решив, что этим лишь вредит себе. И стала жить «здесь и сейчас».

На борту сухогруза она молниеносно сориентировалась в ситуации, и вывод сделала неутешительный: ей ни под каким предлогом нельзя выдавать своё происхождение.

Быстро препровождённая на яхту «Краб», она насторожилась ещё больше. И впервые по-настоящему испугалась. Внешние, похоже, обстряпывали свои дела, не слишком заботясь о её судьбе. Умная женщина, она не могла не понимать, что находится на враждующей с Морем территории, и зависит от воли этих непредсказуемых людей. Она решила, что будет отвоёвывать время с помощью древней, как мир, женской уловки. Она будет плакать, и не просто плакать: она будет рыдать.

Во время истерик на маяке она обнаружила у себя болезненную реакцию на слово «утонуть», — стоило лишь подумать об этом, и слёзы начинали бить фонтанами. Что ж, тем лучше, притворяться не придётся. Когда её сгребла в свои объятия незнакомая женщина, назвала Юлией и потребовала подыгрывать, девушка разрыдалась так естественно, что все поспешили оставить её в покое. Что и было самым нужным на тот момент.

Теперь Мария ждёт ребёнка. Гордость и тихое счастье наполнили всё её существо, придав жизни новый, высший, смысл. Мария расцвела.

На работе, — её пристроили сиделкой к раненым, — у неё с первых дней начались проблемы.

Мужчины настойчиво искали её внимания.

Раньше Мария бесстрастно сносила все ухаживания. Но, переполненная предвкушением будущего материнства, утром следующего дня она, позабыв держать лицо, вошла в палату такая сияющая неземным светом, что скандал между двумя офицерами из-за девушки чуть не закончился трагедией.

После этого доктор Хорхе, которого раздражала популярность Марии среди мужчин, решительно отказался от её услуг, пообещав подыскать другое место. Лукреция объяснила, что он совершенно прав, и боится, прежде всего, за Марию.

На аргентинском побережье, ставшем зоной военных действий с Армией Моря, женщин не хватало. Молодых и красивых женщин — не доставало и подавно. В стране участились случаи кражи девушек, расцвело сексуальное рабство и рабство вообще. Для некоторых дельцов к традиционной продаже наркотиков прибавилась ещё одна статья нелегальных доходов: торговля людьми работоспособного возраста.

Правительство бездействовало. Вернее, использовало эту ситуацию в своих целях.

Случаи пропажи людей считали делом рук подводников, умыкающих свои жертвы, чтобы обновить генофонд народа Моря. Эти слухи сеяли ужас среди местного населения, разжигали ярость и непримиримость, и призывные пункты успешно собирали желающих мстить «морским жабам» и «высоколобым монстрам» с оружием в руках. Из Бу-Айса и других портовых городов начался отток мирного населения, что тоже было на руку пришедшей к власти военной хунте: густонаселённая зона, подвергавшаяся наибольшей опасности, освобождалась от гражданских лиц их же собственными усилиями, в то время как внутренние области огромной страны, наоборот, пополнялись людьми.

Мария нашла себе работу сама, занявшись копирайтом. Большинство тем, предлагаемых заказчиками, ей претили настолько, что вызывали отторжение на физиологическом уровне. К тому же, сайты были под завязку забиты нечистоплотной рекламой, которую она воспринимала с болезненной гадливостью. Но скоро она нащупала то, что было действительно интересно, отказалась от копирайта и стала выдавать одну за другой рецензии на выступления эстрадных артистов и певцов.

Её ироничные а, порой, разгромные тексты вызывали неизменный интерес и интриговали. У её безупречного английского был лёгкий налёт консервативности, поэтому статьи ошибочно приписывали паре маститых авторов старшего поколения, удивляясь и гадая: как кто-то их них умудряется писать такие энергичные тексты?

Редактору одной крупной газеты раньше других пришла в голову удачная идея пригласить того, кто скрывался под ником Фол, на должность внештатного корреспондента. И он не прогадал. Еженедельная колонка «На грани Фола» обсуждалась в других редакциях, в эстрадных и телекругах. Мария, вернее, её аватар Фол, становился популярным. Все статьи действительно были на грани фола: не переходя на личности, не срываясь в чёрную критику, Фол резко проходился по больным местам эстрады американских континентов.

К статьям прислушивались. Интернет сотрясали споры о гендерной принадлежности, сексуальной ориентации автора и его настоящем имени. Устраивались провокации. Но Фол умело обходил все ловушки. Стали появляться компиляторы. Впрочем, соперничать с Фолом было нелегко. И все соглашались, что появление грамотного и неравнодушного автора вывело критику из застоя.

Работа отнимала у Марии всё время: приходилось следить за эстрадной вознёй на континенте. Но через полгода она уже могла сказать, что зарабатывает достаточно, чтобы жить самостоятельно. Агилар стала подумывать о переезде.

И опять всем распорядилась Лукреция Фольк.

Докторша так непритворно огорчилась, что не будет нянчить новорождённую крошку, что Мария, решив: «От добра добра не ищут», осталась у Свенсена и его жены.

Свенсен обрадовался такому решению ещё больше. Втайне он был счастлив, что умница Агилар делит с ним сумасшедшие расходы на содержание жилья в респектабельном пригороде Бу-Айса, плюс влетавшую в копеечку плату за собственную водяную скважину, которая в этой стране не роскошь, а необходимость.

Потом таинственный Фол исчез так же неожиданно, как и появился, и кое-кто из посредственных журналистов и эстрадников вздохнул с облегчением.

В жизни Марии произошли перемены.

Она родила прелестную маленькую Еву, заставив поволноваться и Лукрецию, и Свенсена, и Хорхе с его подружкой, и разносчика пиццы, и даже продавцов окрестных магазинчиков и забегаловок. В Аргентине принято делиться новостями там, где покупаешь сахар и зажигалку, не говоря уже о посиделках за чашкой кофе и традиционной тыковкой мате в маленьких закусрочных. За «прекрасную сеньору Агилар» болели все.

Однажды Лукреция, войдя в комнату Марии, убаюкивавшей ребёнка, услышала то, что заставило её мозги работать с удвоенной энергией. У «русалки» оказался исключительный голос. Оказывается, Мария свободно брала четыре октавы. Она заставляла свой голос то мягко изливаться, то легко грассировать и наполнять комнату звучанием необыкновенно приятного тембра.

Лукреция, возгордившись так, как будто дивный голос открылся у неё самой, и не в силах скрывать этот факт, развила бурную деятельность.

Она принялась устраивать прослушивание Агилар и неплохо справилась с этой задачей. Продюсер, по её мнению, должен быть успешный и влиятельный; не из тех ничтожеств, которые раскручивают обойму проплаченных бездарных исполнителей. Такой затопчет новое дарование, боясь чужого успеха. Или снабдит нелестной характеристикой, после которой невозможно будет подойти к другим…

Вскоре нашёлся человек, представлявший интересы некого агента Кассия Борджия. Услышав голос Марии, он немедленно перезвонил Борджия, и вечером следующего дня заключил контракт на первые десять домашних концертов в богатых усадьбах.

Марию и Лукрецию вполне устраивал предложенный формат: публика на таких вечерах состоит из родни и друзей хозяина дома и, помимо контрактных десяти вступлений, Мария могла рассчитывать на новые приглашения. Агент помог ей найти репетитора по вокалу. Подруга Хорхеса свела Марию с модисткой, и на первом же концерте дебютантка, в умопомрачительном платье в пол из кремового гипюра, покорила всех своим голосом и внешностью.

Сетка гипюра подчёркивала формы женского тела: по груди певицы, через талию и ниже, — на хорошо развитые бёдра, обтекая стройные ноги, до самых носков туфель, — скользили зигзаги, распускавшиеся ажуром завитков. Атласная подкладка телесного цвета под прозрачным гипюром скрывала прекрасное и сильное сложение, дразня воображение ценителей женской красоты.

Репертуар восходящей звезды был своеобразный и немного непривычный уху всеядных меломанов, под аперитив готовых слушать всё, что поют. Но отзывались о музыкальных вечерах с Марией Хосе Агилар в самых восторженных тонах.

Она была рада успеху: плата за концерты вполне покрывала её насущные потребности.

Тихая слава и известность в кругах не самых богатых хозяев вечеринок Бу-Айса вполне устраивали молодую мать. Мария не мешала эстрадникам-олимпийцам, и те позволили ей быть. Талант сеньоры Агилар был очевиден всем, кто хоть раз побывал на её концертах, но она спокойно довольствовалась скромной нишей «домашней певчей птички», и до поры до времени мэтры большой сцены благополучно не замечали певицу. А Мария делила себя между маленькой Евой и песнями, посвящая музыке очень много времени и проявляя талант незаурядного аранжировщика.

После года музыкальных вечеринок её впервые пригласили петь для офицеров Армии Моря.

Над интерьером концертного зала поработал нездешний дизайнер, ностальгически украсивший сцену в стиле Зала Зрелищ подводников.

Вид этой сцены глубоко взволновал Марию: так, что перехватило в горле, и потребовалось усилие, чтобы снять спазм и успокоиться перед выступлением.

Она вышла к зрителям и запела.

И с первых мгновений поняла, что лучшей публики у неё ещё не было.

Зал замер, а потом разразился громом аплодисментов.

И она снова пела.

На сцену сыпались пёстрые прямоугольники визиток. Мария не успевала их рассмотреть, видела лишь, как в прямоугольниках поворачивались лица владельцев или фантастические изображения.

Ей стало весело, она рассмеялась и грациозно помахала залу рукой.

Тексты песен Агилар своей лёгкостью неуловимо напоминали пинап-картинки; бесхитростные и милые наборы слов. Но в последней строфе содержание песенки неизменно менялось, становилось двусмысленным и глубоким. Так же менялась интонация певицы, и зрители ревели от восторга, понимая, что всё, о чём им пели, — на самом деле, лишь прелюдия, намёк к тому недосказанному, что так и осталось за текстом. Мелодии, которые предпочитала Агилар, мягкой мелодичностью и гармоничными ладами резко контрастировали с тем, что звучало вокруг. Она подбирала репертуар как будто в пику моде: на всех сценах господствовала более жёсткая, построенная на чётких пульсирующих ритмах, речитативах и бесконечных повторах одной и той же темы, музыка.

И аплодисменты не стихали.

Мария чувствовала инаковость этих людей: едва заметная, она скрывалась в мелочах, в нюансах. Но главная причина лежала в области иррационального: подводники не имели ничего общего с тем образом, который культивировался в Надмирье. Из разговоров доктора Свенсена и Лукреции Фольк Мария знала, почему.

Первое Погружение восприняли как катастрофу, — а иначе и быть не могло, ведь на Суше долгие тридцать лет считали погибшими всех, ушедших тогда под воду.

И новое порясение земное человечество пережило, когда состарившиеся первопоселенцы рифов и их дети обнаружили себя, явившись из недоступных морских глубин в блеске нового величия и могущества процветающей цивилации. Начать с того, что подводников стали подозревать в том, что первое их поколение намеренно изолировалось от остального человечества. Вспомнили и причину погружения: чуждая миру, не прижившаяся на Суше идея церебрального сортинга, жесткой селекции человеческого материала, — так это преподносили.

Подводники усугубили возникшее напряжение, не скрывая полную отстранённость. Суша их уже не интересовала.

Вид неба и моря, да, пожалуй, удивительный, поражавший воображение животный мир планеты — вот ради чего люди Моря поднимались на поверхность.

Тогда даже самые здравомыслящие умы планеты не потрудились задаться вопросом, каким испытанием стало для первопоселенцев выживание в океанической глубине, обернувшееся тремя десятилетиями каторги — всё ради нового поколения, первого поколения народа Моря, полностью прошедшего сортинг, окружённого заботой и пристальным вниманием, — ведь крах эксперимента одновременно стал бы крахом самой смелой идеи, когда-либо задуманной и, галвное, осуществлённой земным человечеством. Это особенное поколение заслуживало того, чтобы застать не убогий лабораторный быт, но настоящий мир: замкнутый в себе самом, но полный великолепных возможностей и, более того, полный красот и чудес. Во имя этой мечты первопоселенцы работали с упорством фанатиков, презрев и отринув всё, что оставили на поверхности. И победили, проиграв лишь в одном: их дети стали особым народом и уже не принадлежали Надмирью.

Стой поры прошло двести лет. Семя взаимного непонимания дало обильный урожай: на всех континентах представления о людях Моря обросли несусветными вымыслами. Даже тесный контакт во время военных стычек не разубедил внешних в том, что мир, населённый мутантами, выпускает на поверхность только избранных красавцев, рождённых от украденных в Надмирье женщин.

Мария подумала:

«Нелепость, но в Аргентине многие всерьёз верят, что на самом деле рифы населены согбенными уродцами, да ещё маньяками-зомби — жертвами раннего воздействия на мозг. А на самом деле, эти люди красивы, они по-настоящему, фантастически красивы. Это ревность суши к Морю… Но мне-то как быть?.. Какими глазами смотреть на них?..»

Её публика выражала свои эмоции ещё и синхронным движением обеих рук, похожим на часть затейливого танца. Мария решила забыть давний совет Лукреции насчёт левой руки, и ей сразу удалось повторить замысловатые движения людей Моря.

Зал был в восторге.

— Ма-ри-я!!! — скандировали офицеры, непосредственные, как мальчишки.

— Ма-ри-я-лю-бовь!!!

Саксофонист приближался к Агилар, галантно подавал карточку из падавшего сверху дождя пластиковых визиток и, как и положено истинному портьерос, успевал шепнуть на ушко ничего не значащую чепуху. Златокудрый, с золотым саксофоном, эффектный в белом костюме, он преследовал свои цели на её концерте, откровенно рисуясь перед публикой.

На одном протянутом ей прямоугольнике Мария краем глаз успела прочитать: «Вуди Кольвиц, офицер. Позвони, душа моя!» Попался портрет мужественного парня в боевом экзоскелете с откинутым забралом. Дальше шли просто игривые намёки на продолжение знакомства, вписанные внутри виньеточного пульсирующего сердца.

Саксофонист был навязчив в своей галантности.

Карточки сыпались дождём.

Мария улыбалась шикарному саксофонисту, зрителям, музыкантам, ведущему; снова златокудрому позёру с саксом, Лукреции с Евой на руках за кулисами…

Она была возбуждена, взволнованна, счастлива.

Когда она, уже уставшая, но наэлектризованная волнами восторга, исходившими от зрителей, предложила слушателям выбрать между своей песней и песней подводников, весь Зал Зрелищ, в котором к тому времени были заняты все проходы и люди стояли в дверях, заволновался:

— «Колыбель»! «Колыбель»!

— Хорошо, — кротко сказала Мария.

И улыбнулась одному: офицер Армии Моря сидел за ближним столиком и весь вечер не спускал с неё взор. И она ясно читала эмоции на благородном лице, в наметившейся глубокой межбровной складке, в крыльях носа, трепетавших, как только к ней подходил красавчик саксофонист, в выразительных глазах, опушенных густыми ресницами и оттого казавшихся темнее, чем были на самом деле…

Сердцем Мария чувствовала нечто большее, чем интерес к её песням.

Мужчина запоздало спохватывался, когда зал уже взрывался аплодисментами, он наблюдал, он был внимателен… Не считая нужным аплодировать вместе со всеми, он воздел к ней руки. Подался вперёд, просительно покачал головой, не сводя с неё пытливых очей, словно приглашая…

И Марии захотелось шагнуть со сцены.

Её сотрясла чувственная дрожь. Ей захотелось на колени к этому мужчине — к нему одному. Он был один в поле её зрения, рисуясь даже на полуопущенных веках: в тёмном кителе с отороченными серебром погонами и серебряными галунами, прошитыми на груди. В длинной хакама, образующей особенную, ценимую художниками, пластику мелких складок и заломов ткани на широко разведённых, как у всех сидящих мужчин, бёдрах.

Мария приказала себе отрезветь, вспомнить, что стоит на сцене и принадлежит каждому слушателю и никому отдельно.

И отвела взор от офицера Армии Моря.

— «Колыбель»! «Колыбель»! — просил зал.

…Она долго и тщательно готовила «Колыбель», — малый гимн всех подводников, который случайно нашла в одном журнале.

Статью о подводных жителях предваряла фотография изящной, как фарфоровая фигурка, журналистки. Девушка повествовала о жизни в Морских Колониях.

Необъяснимая тоска овладела Марией.

«Утонуть», — сказала она себе, ещё раз убедившись, что, после двух лет, проведённых в Бу-Айсе, это слово окончательно потеряло свою слезоточивую силу, но по-прежнему вызывало ностальгическую грусть.

Выплакаться не удалось. Слёзы принесли бы облегчение, но слёз не было.

Мария, раздумав читать, медленно закрыла журнал. Ей не хотелось знать, как живут люди в немыслимой океанической глубине: не ведая напряжённого, почти осязаемого воздуха, меняющегося в зависимости от времени года; полного, как волшебный сосуд, запахами и звуками, холодной моросью или влажными испарениями, остужающего или тягостно-вязкого в жаркую пору; незнакомые с бесконечностью здешних пространств, с великолепием земли, пусть даже в коросте ветшающих городов и заводов.

Она прочитает журнал потом.

Эмоциональная перегородка, искусственная, без сомнения, — она это понимала, — с неведомой целью поставлена кем-то между Марией сегодняшней и её недавним прошлым. Она верно предполагала, что так поступают с больными, пережившими катастрофу. Но какой была эта катастрофа, не знала. Сейчас казалось, что прошлое — плод её больного воображения, и на самом деле Мария рождена и всегда жила в Надмирье. Только не здесь. Не в Аргентине…

Но статья неизвестной фарфоровой девушки снова напомнила о себе. На обложке тёмно-синего цвета золотыми буквами выведен текст песни подводников и к нему ноты. Мария пробежалась глазами по строкам. Слова легко наложились на мелодию. Марии показалось, она даже не успела как следует разобрать ноты, — всё получилось гораздо быстрее. Не в силах отвязаться от мелодии, звучавшей в голове и мешавшей работать, она решила включить «Колыбель» в свой репертуар. Это всегда помогало избавиться от навязчивого мотива.

Сейчас впервые выпал случай исполнить эту таинственную песню.

Мария продекламировала начало:

— «В материнских ладонях Великой Глуби…»

Благодарные зрители повторили:

— «В материнских ладонях».

— «Крепко спи, дорогой, здесь печаль не догонит…»

— «И беда не догонит», — подхватил зал.

Мария сделала знак музыкантам. Саксофонист вывел первые ностальгические ноты.

Она запела.

Песня в её обработке звучала превосходно. Она поняла это по тому, как затаил дыхание зал.

Мария слышала, как сначала перестал играть саксофонист, затем стихли инструменты секстета музыкантов, и остался только её голос, звеневший и переливавшийся под сводами Зала. Никогда ещё ей не пелось так легко.

По боковому проходу к сцене проталкивался совсем молоденький парнишка с огромным букетом цветов. Такой букет стоил целое состояние. Парня останавливали, что-то говорили. Тот презрительно отказывался, дёргал плечом и двигался дальше. Парень готов был уже запрыгнуть на сцену, когда с другой стороны поднялся мужчина и отчётливо, самоуверенно, произнёс:

— От Кассия Борджия цветы для непревзойдённой Марии Хосе Агилар!

Мария, впервые увидевшая своего агента, удивлённо распахнула глаза.

У парня с букетом полыхнули уши, он засопел и, зверея, заорал:

— Что-о?! Кто?! Ты, ты!.. Жаба!!!..

Запахло ссорой. Борджия и юноша с букетом, — оба внешние, — тут же почувствовали, как на плечи им легли в предупреждающем жесте ладони рослых офицеров Армии Моря. Не обращая внимания на руку на своём плече, движимый внезапной догадкой, Борджия указал пальцем на паренька:

— Йон! Тебя зовут Йон!

Повернулся к Марии:

— Браво, брависсимо, Эмилия Мария Хосе Агилар!

Пижон саксофонист привлёк к себе внимание, сопроводив назревающую под сценой дуэль резкой нотой из задорно вздёрнутого саксофона.

Валевский, не спускавший взор с ошарашенной певицы, успел заметить, как в глубине сцены кларнетист воспользовался моментом, молниеносно провёл по декорациям небольшим инструментом, испустившим едва заметное бледное свечение. Омега-резак, созданный по технологиям Моря — серьёзная штуковина.

Музыкант поспешно скрылся в ближайшей кулисе.

Одновременно с противоположной стороны на сцену выбежала крохотная девочка в кокетливом розовом костюмчике, с красным помпоном на макушке. Собранные в пучок под помпон тонкие светлые волосики ребёнка вздрагивали при каждом шаге.

Вверху огромный лист из пексила подался, раскрывая шов, и сложная декорация, замерев на долю секунды, стала разрушаться.

Валевский прикинул расстояние до горизонтальной штанги, на которой крепилась осветительная аппаратура. Надеясь на то, что поперечина хорошо закреплена и выдержит его вес, помноженный на импульс, он взлетел на сцену, бурей пронёсся по коробам усилителей и, демонстрируя хватку штифтиста, в своё время одного из лучших игроков Университета, прыгнул вперёд и вверх. Схватился обеими руками за никелированную штангу, рискуя получить растяжение связок, сделал сальто под съезжающей вниз декорацией. Хакама поспевала за ним, настолько стремительным был поворот. Арт сильным толчком ног отправил массивный лист пексила падать вглубь сцены: откуда уже бежали в панике музыканты.

И пружинисто приземлился с упором на ладони и ступни, лицом вниз, рискуя спиной, подставленной под дождь падающих сверху кусков пластика, но вовремя успев закрыть собой девочку.

Через несколько бесконечно долгих секунд всё было кончено.

Испуганную певицу, словно зонтом, прикрыл букетом парень суши. Он успел подскочить к женщине сзади, крепко обхватил, прижал к себе, а левую руку с шикарным букетом выставил вверх. Он сделал, что мог, и сделал неплохо, судя по довольной роже и царапинам от кусков пексила, чиркнувшим его солдатскую форму на лопатках и правом плече. Всё могло быть гораздо хуже.

Мария не получила ни одной царапины.

Ей хватило одного взгляда на букет, чтобы понять, чем она обязана своему поклоннику. В роскошном ворохе растений три цветка оказались срезаны под острым углом, а тяжёлые осколки глубоко ушли в плетёное из прутьев плоское основание для букета.

Но, не думая о благодарности, Агилар вывернулась из объятий мальчишки и бросилась к офицеру, у которого непонятно откуда оказалась крошка Ева.

Безумная от страха за своего ребёнка и раздирающей душу горечи, успев представить несколько чудовищных причин, одна хуже другой, Агилар, как тигрица, налетела на офицера. С криком ярости выхватила девочку и бросилась прочь, за кулисы, не замечая, как в дорогие туфли впиваются крупные осколки, усыпавшие всю сцену, рискуя упасть на острия и покалечить себя и ребёнка.

Зрители замерли, вынужденные наблюдать мечущуюся по осколкам молодую женщину в лёгком платье.

Мария сделала последний шаг за кулисы, и тишине в зале пришёл конец.

Где-то на автостоянке догнали и теперь вели обратно пойманного кларнетиста.

У того при себе оказался миниатюрный лазерный резак. Наёмник здорово прогадал, не избавившись от дорогого трофейного инструмента, позволявшего одним движеним распиливать даже рельсовый профиль…

На следующий день все газеты внесли свою лепту в свежий скандал. Имя Марии Хосе Агилар не произносили, называя её «одной аргентинской певицей», ублажавшей господ офицеров Моря и чудом уцелевшей после концерта. Пока подводники бесстрастно наблюдали трагедию, спасли женщину и её ребёнка случайно оказавшиеся в зале мужчины Суши.

Телевидение вынуждено было довольствоваться пересказыванием сплетен; подступиться к офицерам Моря в поисках видеозаписей не представлялось возможным, — подводники с пренебрежением относились к деньгам, по крайней мере, к деньгам Надмирья, вызывая неприкрытым снобизмом ещё большее неприятие у внешних.

Кто-то из музыкантов успел из-за кулис снять усыпанную осколками сцену с рухнувшими декорациями, но снимки оказались невыразительные и их решили не использовать. Нашли и растиражировали фотографии другой площадки, разрушенной, как после бомбёжки.

* * *

— Ну, что это такое, Мария, опять глазки на мокром месте? — проворчала Лукреция, приподняв с одеяла худую руку. Малышка Ева тут же схватила длинный костлявый палец докторши и засмеялась, готовая играть.

Ева сидела на коленях у мамы Марии, примостившейся в изголовье госпитальной койки Лукреции.

Во время последнего злосчастного концерта сбилось с ритма сердце незаменимой, несгибаемой Лу. Вот тогда и выбежала на сцену непоседа Ева.

Сейчас Мария непритворно страдала оттого, что позволила себе кричать на офицера, спасшего её дочь. Он спас всех, кто был на сцене.

— Мне так стыдно… — прошептала она.

— Девочка, да ты влюбилась в офицера в юбке? — улыбнулась Лукреция Фольк. — Губа не дура, — он же из штаба их армии! Может, будущий генерал…

Признайся, ты по-прежнему не помнишь своё прошлое?

Мария отрицательно покачала головой, а внутри у неё всё замерло: вопрос Лукреции насторожил и испугал. Впервые та спрашивала о прошлом. Неужели Лу чувствует себя совсем плохо?

— Только не умирай, не оставляй меня одну, — взмолилась Мария, — мне страшно!

— Как же, умрёшь с вами!

— Умлёшь! — звонко поддакнула Ева, подпрыгнув на коленях Марии.

Лукреция улыбнулась, щипнула девочку за тугие щёчки:

— Вся в маму, умница! Сначала мы выдадим маму замуж, потом — тебя, моя принцесса, и только потом Лу превратится в старую клюшку и спокойно отойдёт в мир иной. Мария, нам нужно придумать, как подать запрос подводникам насчёт выяснения твоей личности. Теперь пора.

— Я не хочу.

Лукреция удивилась так, что привстала на постели:

— Почему?!

Ты откуда свалилась на плавучий маяк? Не с Луны же! Правильно, детка, мы ни разу не заговаривали с тобой о твоём прошлом, но все мы уверены, что ты — дочь Моря. Вспомни хотя бы вакцины, которые ты перенесла вначале…

— Я могла быть тасманийкой.

— Вряд ли.

— Лу, там не хотят меня… — прошептала Мария с горечью. — Если бы хоть один человек Моря волновался обо мне, меня бы уже нашли и вернули…

— Й-оо! Ах, вот что нас всё время гложет?! Вот уж не думала… — доктор Фольк прикусила язык.

«Девочка полна сюрпризов!

У неё внутренний надлом глубже, чем я предполагала.

И вообще ты, Лу, думала ерунду. Мол, психотип „бедняжка“ и среди подводников благополучно сохранился до наших дней… Но тут всё гораздо серьёзнее. И, чёрт, к психологам её не поведёшь, — опасно. Опасно. Даже не думай!..»

Лукреция, как истинная воительница, свято веря в универсальность метода наступления в любых ситуациях, оборвала свои размышления и наехала на Марию:

— А ты вспомнила, при каких обстоятельствах пропала? А ты, птичка певчая, не забыла, что, кроме мирных домашних вечеринок есть ещё и прибрежная полоса, выжженная напалмом, и десятки кораблей, которые идут на дно, обстреляв друг друга? А людей с этих кораблей потом собирают в море, да только находят не всех? А ты в курсе, что подводники отозвали свои представительства, и не вступают в переговоры с Сушей вот уже два года, после того, как Совет Надмирья заявил, что Подводные Колонии — единственная реальная угроза всемирной безопасности?

«Меня бы нашли…», — передразнила Лу, — нет, доктор Хорхе был прав: тебя вредно за ручку водить. А посадить бы за руль грузовика и, как Патрисия, — вперёд! В гущу людей, в кипение жизни!

Лукреция единственная, от которой Мария слушала даже выволочки.

— Ты думаешь, им просто не до меня?

— Ещё бы! Видимо, ты хорошо постаралась пропасть. Возможно, были свидетели твоей… гм, кончины. Тебя оплакали, и дело с концом. Но ты спаслась. И нужно помочь тем, кто тебя любит, найти птичку Марию… как тебя назвал наш таинственный агент?

— Эмилия.

Она внезапно встрепенулась:

— Лу, а ведь я утонула! Я и есть Эмилия!

Я падаю в холодную синюю воду. Больно ударяюсь, как об асфальт, так, что боль отзывается в каждой клетке тела, и — светлый круг на поверхности воды, прямо над головой. Круг удаляется. Ужас. Ужас страшнее, чем боль от падения. Смертный страх, больно давит грудь… лёгкие разрываются… И ещё я знаю, что его застрелили. Кого-то, кто мне очень, очень дорог и без кого не жить…

Мария безвольно осела на стуле, потеряв сознание.

«Нет, мне точно не дадут умереть,» — подумала Лукреция Фольк, цепко держа ручку Евы, топтавшейся у кровати, и нажала кнопку вызова дежурной медсестры.

Охота на людей

За полтора часа полёта он устал от кампании дивы Аниты так, что с трудом сдерживал рвущуюся наружу брань.

Дива вынимала мозг, требуя внимания к своим прожектам, которые только на первый и совсем неискушённый взгляд выглядели как нечто, заслуживающее внимания. Оказывается, у дивы есть знакомства во всех мыслимых и немыслимых службах: от аргентинского телевидения до всесильной электрической кампании «Эдесур» и генералитета армии Лос Анхелос. Она просто не знала, с кем путешествует, иначе не рискнула бы рисоваться перед этим человеком. За пять лет, занятый «вживанием», а затем выживанием в Надмирье, Кассий Борджия умудрился заматереть так, что завёл кое-какие полезные знакомства, не ограничивавшиеся южноамериканским континентом. А теперь вынужден был выслушивать сверкающее стразами ничтожество, которое переводило в статус закадычного друга каждый замеченный на фешенебельных попойках фейс.

Борджия давно задушил бы милашку своими руками и выкинул с самолёта. И ничуть не пожалел о потере крутой «бразильской» попки в комплекте с пустой головой, привинченной повыше выдающихся во всех отношениях буферов. Мирило с ситуацией лишь то, что ещё один попутчик, журналист Алехандро Кортес, большей частью принимал огонь на себя. Он изображал живую заинтересованность в бреде, порождённом истеричным и парадоксальным сознанием сеньоры Аниты.

Кассий некоторое время забавлялся вопросом: что за человек этот Кортес, и какие дивиденды ожидает? Придя к мнению, что сеньор Алехандро — такой же тупица, как и его собеседница, Борджия немного расслабился. И даже поучаствовал в диалоге на вторых ролях, не позволяя Аните раскрутить себя на опрометчивые обещания.

— Но вы же устроили выступление этой Агилар перед подводниками? — приставала к нему дива. — Говорят, там творилось чёрт знает, что. И оргия закончилась тем, что подводники расстреляли декорации и чуть не похоронили под ними несчастную и её ребёнка?

Кассий пропустил бы мимо ушей трёп Аниты, если бы не многозначительный взгляд, которым та обменялась с Алехандро.

«Ну-ка, ну-ка, попугаи-неразлучники, вы, кажется, имеете в виду больше, чем говорите?»

— Агилар получила серьёзную травму шеи и вряд ли скоро возобновит концерты, — глазом не моргнув, соврал Борджия, сменив глубоко запрятанное пренебрежение на обычную свою настороженность.

Анита и газетный гений превратились в слух. Это было так очевидно, что он чуть не рассмеялся.

— А жаль, — добавил Кассий, — она приносила неплохую прибыль. Я оплатил техническую экспертизу сцены и работу сыскного бюро. Заказчика покушения найдут, и очень скоро. За всем этим делом стоит женщина, занятая в концертном бизнесе.

Парочка снова непроизвольно переглянулась: на этот раз, озадаченно и с тревогой. В сузившихся глазах дивы мелькнул хищный блеск, когда она глянула на Борджия.

Кассий внутренне ликовал, но решил, что дожимать их опасно.

И вильнул в сторону:

— Скорее всего, это одна стареющая сеньора, слава которой уже близится к закату.

Анита расслабилась, на её лицо вернулась брезгливая и скучающая мина.

Борджия подытожил: «Дура». Повернулся к её дружку:

— Алехандро, вы успешный и преуспевающий журналист с хорошими связями. Вам по силам решить эту шараду с рухнувшими декорациями, может быть, даже раньше моих сыщиков. Если бы я в тот момент был знаком с вами, думаю, обращаться в бюро даже не пришлось. Журналистское расследование пролило бы свет на это дело. Советую, займитесь этим, и успех вам обеспечен!

Простая и внятная инструкция «Как стать известным» окрылила Алехандро Кортеса. Да, и этот парень умом не вышел, зато какой апломб! Ничтожество…

Кассий не в первый раз похвалил себя за интуицию, иногда работавшую не хуже ясновидения.

«Не ожидал, что прямо здесь обнаружу виновников светопреставления в Зале Зрелищ. И, какая удача, — двоих сразу! Теперь бы выяснить, какое отношение к двумстам футам заготовленного битого пексила имеет наш радушный хозяин, Гижермо Браво. Я уже почти не сомневаюсь, что именно его деньгами оплачено покушение на Марию Агилар. Анита неслучайно смачно обсасывает новую перспективу: ей до щекотного хочется устроить чёс по островам и базам Моря.

Поздно!

Я уже показал подводникам Марию.

По сравнению с этой сеньорой все вы, местные дивы — жалкие марионетки из школьного театра.

Надо бы по возвращении заняться проверкой прошлого Агилар и юнца, тащившего ей букет… У мальчишки поразительно знакомое лицо… Если я правильно догадался, то…»

И тут же Кассий подумал, что нужно держаться начеку. Слишком легко он раскусил эту пару.

Не играют ли с самим Борджия? Если играют, то кто? Уж не эти двое: кишка тонка. Возможно, таинственный Гижермо Браво, новый знакомый, проявивший интерес к персоне Борджия как раз после концерта Агилар?

…Сейчас Кассий занимался любимым делом: то есть, врал напропалую. За что и оказался в своё время там, где оказался.

Его попутчикам, да и, пожалуй, влиятельному Гижермо Браво, не под силу проверить его слова. Связь с подводниками есть только у Борджия, выходца из рифа Новая Европа, урождённого гражданина Моря, по решению Главного Управления переведённого в пожизненный статус невозвращенца. Невозвращенцы из соображений безопасности не допускаются в рифы, но могут выбирать, где им жить: среди внешних, или на надводных базах Моря. Борджия, один из немногих, выбрал Сушу. Невозвращенцы чаще остаются на искусственных островах, или в Антарктиде, или в Тасмании, и вполне мирятся со своим статусом. Тем более, немало подводников живут и работают с ними рядом: свободный выбор свободных людей, которые предпочли поверхность рифам.

Но для Борджия территории Морских Колоний оказались тесны.

Добытые документы на имя уроженца Италии, родины пра-предка, позволили ему скрыть прошлое и смешаться с внешними. Секрет своего происхождения Борджия не отдал бы за все сокровища Суши, на которой жил и которую всё равно презирал. Как презирал Аниту, Алехандро Кортеса и парагвайского миллионера Гижермо Браво, тоже потомка предприимчивого итальяшки, на заре Новейшей истории добежавшего до края света, — нищего и обезлюдевшего Парагвая.

Выслушав приглашение принять участие в «развлечении для мужественных», осторожный агент перестраховался и сообщил радушному серебряному барону, что во время инцидента на концерте повредил обе руки. Гижермо Браво посетовал на эту досадную неприятность. Уловив особые интонации в его голосе, Борджия убедился, что сто раз прав в своей предосторожности. Опыт подсказывал ему: намечалась охота на людей. И, приняв приглашение, он упрятал под бинты здоровый безымянный палец левой руки, а кость правого предплечья действительно была с трещиной: пексил по касательной задел и его.

…Впереди под крылом самолёта блеснуло гигантское зеркало озера Титикака. Самолёт заходил на посадку в Хульяко. Оттуда до Пуно обещана короткая прогулка в комфортабельном автобусе сеньора Браво, переоборудованном под кабак на колёсах, с баром, диванами и столиками.

В аэропорту тройку гостей из Бу-Айса встретили и сопроводили к автобусу. К кампании присоединились ещё с десяток могучих молодчиков из местных, все на пару с девицами.

Хозяин предупредил, что ждёт своих гостей на руднике.

Из разговоров Кассий сделал вывод, что люди собрались часа за два. Значит, веселиться так им не впервой.

По пути выяснилось, что буквально вчера, принимая дела на руднике, Браво узнал, что «не всё в порядке в датском королевстве»: накануне сбежала группа солдат Моря. Гоньбу отправили по густонаселённым местам: прочесали трассы в сторону озера Титикака, но в том направлении беглецов не обнаружили. Оставался непроверенным один путь: в альтиплано. Неясно, на что рассчитывали пленные, возможно, они просто перепутали дороги. По их следу не пошли, дожидаясь утра нового дня, — всё равно, оборванцам некуда спрятаться на пустынном плато. На руднике хотели было скрыть это происшествие, но новый хозяин оказался дотошнее, чем ожидали, и правда вылезла быстро.

К удивлению служащих, Гижермо Браво отреагировал спокойно. Около часа хозяин лично делал звонки по телефону, и вскоре на рудник прибыли гости в полной боевой экипировке. По пути эта кампания навестила хорошо законспирированный склад военной техники, принадлежавший Браво. Самоходка к руднику шла без пассажиров, моторо перегоняли криминального вида молодчики.

Гижермо с абсолютно невозмутимым видом встретил гостей и обрисовал ситуацию.

Тринадцать солдат Моря, год проработавшие на руднике, сбежали, и сейчас находятся в Сильюстани: так называлось заброшенное захолустное селение на берегу пересыхающей лужи, местного озерца. Перед рассветом ехавшие из Пуно карабинеры случайно засекли падение вертолёта подводников в этом месте, и сейчас охраняют беглецов, и с ними пилота в боевых доспехах. По мнению карабинеров, пилот один. Возможно, пилотов двое. Цель полёта неясна, скорее всего, разведка. Или люди Моря рванули на помощь к своим, но что-то не сложилось. Ситуация нетипичная для морских: эти всегда действуют чётко и наверняка. То, что вертолёт не заметили чилийские службы, говорит о том, что над территорией мог летать не один, а несколько о-вэ, замаскированных энергетической завесой. Но вероятность этого мала. Подводникам просто нечего делать в этих пустынных местах в глубине континента. Да и завесу они используют крайне редко, в исключительных случаях.

Серебряный барон обратился к спешившейся банде:

— И вот что получается, друзья мои: вместе с шахтой я получил в довесок полудохлых морских жаб. Сами понимаете, щекотливое положение. Мой предшественник, можно сказать, серьёзно подставил меня. Формально Подводные Колонии могут объявить мне войну.

Головорезы вокруг Гижермо с готовностью засмеялись.

— Вы поможете мне, друзья? Эти люди не должны вернуться на шахту. Но и в других местах им бы не показываться. Что же с ними делать? Как думаете, приятели?

Охотники высказались на жаргоне вижей.

— Итак, мы придумали, как поступим с беглецами. Но познакомиться с пилотом было бы полезно. Экзоскелет станет призом самому успешному из вас. Второй экзоскелет, если пилотов двое, уйдёт мне. По рукам?

Банда ответила радостными кличами.

— Нужно спешить, — напомнил Гижермо, — у нас на всё не больше часа, ну, максимум, двух, мы же не хотим нарваться на вертолёт подводников, который прилетит на помощь?

Его команда была готова ринуться в Сильюстани прямо сейчас, ноги мужчин, оседлавших моторо, жали на стартер.

— Погодите, я не всё сказал, — Браво лукаво прищурился на журналиста:

— Сеньор Кортес, предоставляю вам замечательную возможность стать героем войны: сегодня вы собственноручно замочите подводника. Поспешите экипироваться как следует. Сеньоры, все вместе поучаствуем в создании новой легенды: Алехандро Кортес, сотрудник аргентинской службы новостей «La Nacion», бежит из плена, по пути расправляясь со своими мучителями. Прошу вас: успевайте фотографировать подвиги сеньора Кортеса. За каждый удачный кадр плачу я.

— Я не прочь взяться за фотоаппарат! — вызвался Кассий Борджия, в душе сочувствуя Кортесу, на которого сейчас было жалко смотреть.

Пришлось проявить энтузиазм. Борджия не собирался ехать в броневике, скорее всего, предназначенном для подружки серебряного босса, Аниты и группы девиц.

— Как ваши руки? — хозяин рудника перевёл на него тяжёлый взгляд прожжёного воротилы с криминальным прошлым.

— Есть четыре здоровых пальца, — ответил Борджия. Фотокорреспонденту вполне достаточно. Извините, если бы не, — он поднял загипсованную руку, — я бы с удовольствием принял более активное участие в этом рейде.

— Сеньор Кассий, охота весьма опасное развлечение. Я пригласил вас, чтобы познакомиться и приятно провести время, и не хотелось бы сегодня потерять моего нового друга…

«Знаю, понял уже. Догадался. Сегодня — нет, а в любой другой день ты подставишь меня и не задумаешься. Впрочем, это будет зависеть от степени моей полезности…»

Да, Кортес серьёзно влип!

Интересно, за что его так?

Уж не за то ли, что послужил посредником в неудавшемся деле Марии Хосе Агилар?

Пока Борджия пытался вникнуть в непростые игры здешнего туза, Гижермо Браво снова оказался рядом. Он был в отличном расположении духа, и не стал утаивать причину своего веселья:

— Этот молодой журналист далеко пойдёт! В родной Аргентине Алехандро сейчас в списках без вести пропавших. Только представьте: плачет мать, переживает папаша, любимая, а, может, даже не одна, тоскуют по ночам. Но это всё пустяки по сравнению с рейтингом, который можно поднять на небывалую высоту — сегодня или никогда! Отсидеться в Парагвае, вернуться мучеником, вырвавшемся из плена демонов-подводников, и потом всю жизнь сочинять небылицы про то, каково оно, — там. Я люблю исполнять заветные желания, сеньор Борджия. Почему бы не помочь Алехандро? Пусть его мечта станет явью! — Гижермо Браво белозубо оскалился.

Кассий даже проникся уважением к хозяину рудника: двойная игра — это то, что надо. Алехандро заслужил свою участь.

Про себя он подытожил:

«Дерьмовому писаке представился случай стать исполнителем планов Аниты. Не за так, конечно. Браво отстегнул нужную сумму своей милашке, а журналюга ею распорядился. Несомненно, через Кортеса был нанят трубач для концерта Агилар. Неважно, кто нашёл работника сцены, конченого кактуса, который за пай марихуаны рассыпал битый пексил поверх перекрытия площадки, но и здесь действовали через посредство Кортеса.

После инцидента вряд ли подводники возобновят даже минимальные культурные контакты с Сушей. Но моя Агилар будет исключением, клянусь!

Теперь пришло время подумать о себе.

Чтобы не впасть в немилость у здешнего барона, придётся поучаствовать в лихой забаве и, желательно, выйти из неё живым».

Борджия была крайне неприятна мысль, что скоро он увидит людей Моря в непривычной для себя роли, в его планы это никогда не входило…

Стоп!

А, может, он приглашён именно для этого? Отсюда и разочарование хозяина, узнавшего, что у гостя повреждены две руки? Его прощупывают? И тогда игра, затеянная Браво, — тройная, а он, Кассий, в ней — пешка. Пока пешка.

* * *

Фред оценил обстановку в своём маленьком отряде. Все ребята оклемались, но не все ещё восстановили координацию движений.

Оружием, снятым с о-вэ можно пользоваться вручную, хоть и с меньшей эффективностью. Плюс экзоскелет Фреда, начинённый разными штуками, плюс ножи у ребят и… надо было подумать об этом раньше:

— Хью, можешь разобрать кабину? Нам позарез нужны щиты, — прикрыться.

Здоровяк впервые улыбнулся:

— А у тебя голова! Не хуже, чем у нашего Серого!

Лейтенанта осенило: «У их предводителя Серого высокий индекс нью-джи!»

Он спросил:

— Кем ты был в своём рифе, Хью?

— Турбинщиком! — гордо ответил тот, расправляясь по очереди с заклёпками, соединяющими листы геликоптера. Монтажный инструмент, который вручил ему пилот, вмешивался в молекулярную структуру соединений, лишая их прочности. Довершить дело можно было с помощью мышечной силы, правда, слегка попортив пластик в местах заклёпочных швов. Если Хью и Боб справятся с демонтажем вертушки, в распоряжении отряда к приезду гоньбы будет, по меньшей мере, восемь лёгких и удобных щитов из прозрачного пластика: прочного, пуленепробиваемого, способного надёжно защитить от струи из огнемёта.

— Мне доверили обслуживать большую турбину! — продолжал Хью с гордостью.

— А кем был Серый?

— Он учился на авиаредда!

«Ого!» — про себя даже присвистнул пилот.

Вслух добавил:

— Молодец был ваш Серый. Настоящий герой. Не печалься, Хью: он ушёл звёздной дорогой, для которой и готовил себя.

Фред вздохнул: «Скорее всего, все ребята с низким нью-джи. Если бы не Серый, век им воли не видать…

Теперь важно продержаться, пока не подоспеет подмога. Надо сказать об этом».

Лейтенант Фред набрал жидкого воздуха в лёгкие, раздышался и произнёс:

— Ребята! Солдаты Моря! Внешние едут сюда с единственной целью: убить всех нас. Они запомнят подводников такими, какими увидят в этом бою. И сделают выводы. Помните: рифы очень уязвимы. Рифы противостоят колоссальным давлениям глуби лишь потому, что люди Моря превыше всего ставят свой долг. И служат подводной цивилизации до последнего вздоха. Братцы, если Суша почувствует слабину, рифам придёт конец. Сейчас мы будем драться не за свою жизнь: мы будем драться за существование нашего мира!

Губы лейтенанта дрогнули. Он продолжил:

— Несколько поражений в этой войне, неважно, больших или малых, на море или здесь, в точке Силью, — и Суша, возомнив о своей силе, ринется в Великую Глубь. И народ Моря просто исчезнет. Знаете, для чего вам спина? За спиной каждого — наш великий народ!

В глаза ребят вернулся блеск. Те, кто ещё не мог владеть телом, плакали.

— Эх, Фредди, а хорошо ты сказал, понятно! Я сразу представил за спиной мою семью: сестрёнку, бабулю, и даже пра-предка, как он обживал риф. Я турбинщик в третьем поколении, мой дед погиб, устраняя неполадки на энергоблоке. И я умру, защищая всех подводников и моих рузей: и Серого, и Вана, и Анджея, и тебя, братишка!

Лейтенант подумал, что, вообще-то, о спине он добавил просто так…

— Боб, — подозвал приятеля Хью, — тебе говорю: береги нашего пилота. Его экзоскелет самый лакомый кусок для внешних, ему будет труднее всех. А теперь командуй нами, лейтенант Фред!

Пилот, мгновение поколебавшись, привлёк к себе здоровяка и сказал:

— Хью, если случится так, что я погибну раньше тебя, постарайся глотнуть хоть каплю моей крови. А лучше побольше. Ты понял?

Тот испуганно потряс головой:

— Слыхал я всякие байки, внешние мастера их выдумывать. Типа, мы едим мозги. Но чтоб ты…

— Хью, в моих жилах концентрат с информацией об эксперименте.

— Так что ты молчал? Давай прямо сейчас! — предложил Хью.

Фред, глядя на катившую по дороге гоньбу, решил, что здоровяк прав.

Пустил себе кровь.

Хью, не испытывая никакого восторга, но старательно, сглотнул.

— Маленького глотка точно хватит? — спросил он, страдальчески морщась и облизывая губы.

— Должно хватить, — ответил Фред, прикидывая, что кровоток за это время должен был успеть разнести информацию во все клетки организма.

— Боб, иди и ты, позавтракай нашим пилотом! — распорядился Хью, прозорливо решив, что двойная подстраховка в их положении не помешает. — Ещё кого кликнуть? — участливо глянул он на Фреда.

— Хорошо бы, да некогда. Уж вы, вампиры Силью, сами устройте пирушку на моём свежем трупе, сделайте одолжение!

Они наблюдали, как оживились переговоры по рации между карабинёрами и отрядом охотников, те не хотели терять время и выясняли рекогносцировку на ходу. Когда самоходка подняла пыль на последнем вираже дороги, карабинеры, как по команде, уселись в свои внедорожники и рванули прочь. Это не их игра, и пешки поспешили освободить доску для крупных фигур.

Криминального вида крепыши на эм-ро, бывалые охотники, съехали с дороги, принялись кружить по альтиплано, внимательно изучая высотку, которую облюбовал маленький отряд беглецов.

Описав пару кругов на безопасном расстоянии, оценив обстановку, головорезы решили выкурить свои жертвы, и стали обстреливать их, вынуждая солдат Моря перегруппировываться вокруг каменной кульпы. Те и головы не могли поднять. Благо, невысокие камни и остов искорёженного о-вэ служили хоть какой-то защитой.

* * *

Кассий Борджия поглядывал на небо.

Вскоре ему пришла мысль поднимать объектив камеры, делать снимки безмятежной утренней сини, начавшей затягиваться облаками, и как можно чаще их просматривать.

«Кто-то сдохнет сегодня под таким вот счастливым небом!» — подумал он.

Высотка впервые плюнула огнём.

Короткая очередь из автомата лейтенанта Фреда подловила сразу два эм-ро: нарезая круги, те съехались слишком близко. Стрелок метил в технику, чтобы наверняка, понапрасну не тратя боевой запас, не пополненный перед этим, последним, вылетом, предполагавшим короткий и безопасный перелёт с базы и на флагманский корабль.

Водители эм-ро кувыркнулись через руль на всём ходу. Но эти молодцы оказались в отличной форме: умело приземлились, перекатились на спине и лихо вскочили на ноги. Остальная банда обрушила шквал огня на высотку, прикрывая спешившихся приятелей. Те несколько секунд поколдовали под своими моторо и поволокли стальных коней прочь, на безопасное расстояние.

— Что дальше? — спросил Хью, проводив глазами два подбитых эм-ро.

Фред сосредоточенно прилаживал оружие, снятое с геликоптера. Поднять его мог только он, да верзила Хью. Никому из ослабленных ребят это было не под силу. Фред ответил, ощерив зубы:

— А ничего! Нарастят жидкую резину на пробитых колёсах, на это понадобится минут двадцать, и вернутся.

— Зачем стрелял низом?

— У меня зарядов — как пузырьков в стакане.

— Внешние сказали бы: «Кот наплакал».

— Кот?

— Наш нанокити, только крупнее раза в четыре. Их тут без счёта, этих котов. Живут даже без хозяев.

— И плачут помаленьку?

— То-то и дело, что не плачут. Никогда.

Фред вдруг расхохотался. Хью тоже засмеялся, обнажив гнилые дёсны.

«Год плена!» — ужаснулся пилот и закрыл рот, оборвав смех.

— Что делать будем? — поинтересовался Боб.

— Пока — лежать, не поднимая головы. При перемещениях прикрываться щитами. Скоро они поймут, что мы тянем время, вот тогда держитесь: начнут выкуривать.

Огнемёт внешних заработал быстрее, чем ожидал Фред.

Иштвану не сиделось; его и полили огнём, испытав на прочность прозрачный полимерный щит. Ишти присел от неожиданности, когда в нескольких дюймах от носа взметнулась и остановилась оранжевая стена пламени, жаром облизав кусок обшивки о-вэ. К счастью, он не выронил щит, но был близок к этому: сильно сдвинул пластик. Через отверстие от выдранных заклёпок в верхней части щита пламя прорвалось и опалило ему ресницы и брови.

— Делайте выводы! — крикнул Фред остальным, краем глаза увидев, что случилось с Ишти.

И понял, что пора выпустить все заряды, пока охотники не спалили его огнестрелы. Высотка плюнула огнём сразу по трём направлениям: это с оружием с разных сторон кульпы засели Фред, Боб и Хью. Невозмутимый Боб расстрелял одного охотника. Тот свалился с эм-ро, покатился по земле и стало очевидно, что выбыл из игры навсегда. Коротко вскрикнула сирена с самоходки, оплакав убитого бойца. Охотников словно подстегнули, они опять перегруппировались, каждый навесил на пузо тяжёлый огнемёт и кольцо вокруг высотки стало сжиматься. Сделалось жарко, меж камнями темнела спёкшаяся корками почва, горела синтетическая одежда на солдатах, оплавляясь и прилипая к коже несчастных. Боль облегчили бы талисманы, но талисманов у ребят не было. Фред обругал себя за то, что не успел пустить в ход парализатор: бить элекрическим импульсом против стены огня теперь не представлялось возможным.

— Хью, отправь кого на верхушку кульпы, пусть берёт сдохшую пушку и хоть пошевелит ею там. Надо отвлечь огнемётчиков. У меня ещё в парализаторе оставался один разряд…

— Понял. Я полезу. Возьму свой ствол, у меня тоже осталась обойма.

Взобраться незамеченным ему не удалось: внешние на юрких эм-ро шустро кружили. Автоматные очереди били по человеку, карабкающемуся в каменный цилиндр. Рухнул с простреленной грудью ещё один солдат, прикрывавший отход Хью своим щитом.

Охотники не суетились.

На безопасном расстоянии кружились два эм-ро с парным экипажем. Фред и Боб давно обратили на них внимание. У одного пассажира часто поблёскивал объектив камеры, которой он вертел во все стороны.

Фред подумал, что, пожалуй, пора пожертвовать о-пластом, настроив его на далёкую цель: вряд ли личное оружие понадобится в ближнем бою. Да и будет ли он, ближний бой? Один выстрел на расстояние до тысячи футов обесточит о-пласт, но зато пуля наверняка дотянется до того, кто наблюдает за смертельной игрой, чувствуя себя в безопасности…

Кассий увидел тонюсенькую иголку, на долю секунды вспыхнувшую ярче солнечного дня.

Микровспышка была внушительной даже через объектив, который он как раз нацелил на холм с кульпой.

Внутри всё похолодело — это выстрелил о-пласт последней модели. Раз вертолётчик пустил в дело личное оружие, прекрасно зная, что тем самым обесточит его, значит, у подводников выдохлись огнестрелы. А о-пласт бьёт без промаха. Даже по движущейся мишени. Этакая разовая самонаводящаяся карманная ракета. И сейчас заряд летит по его душу. Или к серебряному барону. Или к самоходке с подружками охотников…

Кассий на всякий случай простился с жизнью, и в следующий миг заметил моторо хозяина шахты, а на руле безвольно обвис водила. Гижермо Браво, перегнувшись через труп водителя, пытался остановить свой моторо.

Борджия изо всех сил вцепился здоровой левой рукою в дужку поручня и напряг мышцы ног, сжимая бока стального коня. Его водитель чудом успел вильнуть в сторону, предотвратив столкновение. К счастью для Борджия, поворот вправо позволил ему удержаться левой рукой и не свалиться.

Но Гижермо не избежал падения.

Кассий и его водитель подбежали к боссу и помогли тому подняться.

На челюсти хозяина кровоточила содранная, как наждаком, кожа. Гижермо морщился; неглубокая рана оказалась очень болезненной. Серебряному барону не хотелось отвлекаться от охоты, но пришлось немедленно обрабатывать подбородок и скулу: в рану забилась пыль.

Высотка молчала.

— Расстреляли весь запас! — констатировал Браво, с трудом шевеля ртом и поглядывая на часы:

— Пора, выпускаем нашего друга Кортеса, — скомандовал он по радио. — Вот сейчас начнётся самая потеха, сеньор Борджия! Кстати, можно подобраться поближе: зверь обломал зубы.

Борджия удивлённо смотрел на Браво: заряд из о-пласта должен был пробить навылет и водителя, и пассажира… У серебряного барона на теле что-то ещё, кроме обычного бронежилета…

— Стальной пояс — часть доспеха моего предка. Передаётся по мужской линии пять столетий. Талисман рода Браво, — подмигнул Гижермо, ткнув пальцем в пробитую на животе дырку в бронежилете.

Кассий не поверил.

Удар в стальную пластину на животе должен вырубить ездока и выбить его с сиденья эм-ро. «У тебя под бронежилетом фрагмент экзоскелета солдата Моря, тот действительно амортизирует за счёт коллагеновой прослойки. Хреново!» — подумал он, не совсем отдавая себе отчёт, в том, что именно плохо.

* * *

На высотке в мрачном ожидании пластались семь оставшихся в живых солдат во главе с пилотом. С вершины кульпы не отзывался восьмой — Хью. Попытки дозваться здоровяка были безрезультатны. Похоже, Хью замолчал навсегда…

Фред запретил лезть в кульпу. Рядом с ним и так остался лишь крепыш Боб, остальные бойцы слишком ослаблены. Солдату, страдавшему от ожогов, лейтенант успел ввести последнее лекарство, но оно не помогло: парнишка скончался на руках товарищей.

Щитов теперь хватало на всех. Восемь кусков пластика на восьмерых. Кроме того, тело лейтенанта Фреда бережёт экзоскелет, Хью в башне защищён камнями, или похоронен среди них…

— Кто из вас высунется из-за щита, будет побит камнями мною, собственноручно! — пригрозил Фред своей команде, чтобы поддержать боевой дух.

Самоходка, до этого сделавшая несколько абсолютно бездарных выстрелов с огромным перелётом, словно кто-то нарочно не хотел попасть в цель, ещё раз изрыгнула огонь. Этот выстрел снёс половину кариесного зуба кульпы. Стены расширяющейся кверху башенки обрушились вниз.

Фред упал плашмя, прикрывая собою двоих солдат. Его доспехи выдержат удары камней, а вот ребята просто не успевают переместить щиты…

Хью, решивший не выдавать своё местонахождение ни словом, ни звуком, деловито соображал, как с большей пользой потратить оставшийся заряд? Но после выстрела самоходки стал прекрасной мишенью. Он оглянулся и, не увидев стены, только что прикрывавшей его тыл, нажал спусковой крючок. Его расстреляли в спину, но палец Хью ещё несколько секунд продолжал держать спуск, пока не кончились патроны в по-снайперски, основательно нацеленном оружии.

И ещё один охотник, расстрелянный умирающим Хью, вышел из игры: упал с эм-ро, и алое пятно расползалось из-под его шеи и растекалось по земле.

Второй охотник схватился за простреленное плечо и потерял управление.

Загонщики несли нешуточные потери…

— Сохрани мою кровь, Боб! Не смей умирать! — попросил пилот.

— Береги себя, Фредди! — со стоном ответил тот: его ноги завалило упавшими камнями.

— Боб, я оставлю тебя под щитом, привалю камнями — выдержишь? Нужно спасти информацию. Нам не дождаться помощи.

— Проверь мою голень, — попросил Боб.

На ногах парня дрянная стоптанная обувь, вид которой красноречиво говорил об условиях, в которых держали несчастных пленных. Фред осторожно взялся за обнаженную костлявую щиколотку. Боб вскрикнул от боли:

— Бездна! Нога сломана. Я уже не боец. Хорони!

Фред вдвоём с оставшимся в живых солдатом торопливо, стараясь быть незамеченными снизу, примостили камни поверх пластика, прикрывавшего бойца. Ноги Боба и без того наполовину засыпаны пылью и обломками рухнувшей кульпы. Последнее, что видел Фред, когда нагребал пыль: Боб сильно зажмурил глаза, лицо его кривилось и дрожало от немого плача.

Пилот оглядел небо:

— Что ж, в одном я уверен: нас похоронят свои. Они уже где-то близко.

По склону приближались внешние.

Первый ступал уж как-то совсем неуверенно, спотыкаясь и по-особенному ставя негнущиеся ноги.

«Я не знаток внешних, но этот идёт так, словно наделал в штаны», — подумал лейтенант.

Солдат рядом с ним сказал:

— У меня хороший нож.

— Колоть в бронежилет бесполезно, — напомнил ему пилот, — но шея-бёдра твои. Можно попробовать финт с падением и снизу — в живот или в пах.

— Бррр… — перекосился солдат Моря.

— Ты хоть раз резал человека?

— Ключевое слово «резал». Нет. А ты?

— А то не знаешь. У нас не принято готовить к рукопашной. А с этими, с охотниками, — надо бы. Выживу — так и скажу. Значит, лежим и не выходим, братишка. Приблизятся — бьём снизу под бронежилет. Если нас не расстреляют на подходе.

— Думаю, издалека стрелять не станут, — шёпотом ответил парень; наступающие уже подошли близко. — Охотники любят кураж. Ещё они любят фотографировать свои подвиги…

«Я заметил!» — подумал лейтенант Фред.

Прикрыл глаза: так, чтобы видеть врага, и подобрался, готовый к последнему рывку. В недрах его экзоскелета сработала чуткая электроника, настроив все системы на троекратное увеличение мышечного усилия.

* * *

Кассий бегло просмотрел последние несколько снимков, причём его интересовало больше небо. Заорал в ухо водителю:

— Быстро, к боссу! Это важно! Не останавливайся!

Безумный вид Кассия подействовал на водилу, он рванул так, что пассажир едва не слетел с сиденья.

В самый напряжённый момент охоты к Гижермо Браво с противоположной стороны высотки, решительно наперерез, стал приближаться моторо, нёсший Борджия. Борджия загребал рукой в сторону самоходки. Жесты были красноречивы и означали: «Немедленно уходим отсюда!» Вскоре до Браво донеслись и слова.

«Что случилось?» — прокричал Браво против внезапно налетевшего ветра, яростного, холодного.

Кассий Борджия отчаянно жестикулировал здоровой рукой, рискуя свалиться на землю. Два моторо съехались и покатили рядом. Борджия показал пальцем себе за плечо, на запад, в пустое небо. Увидев недоверчивую мину серебряного барона, Борджия крикнул: «Скоро!..»

Последние слова Гижермо Браво не разобрал.

Борджия скомандовал своему водиле, тот заложил крутой вираж, и моторо с гостем помчался в сторону самоходки, в которой укрывались девушки.

Гижермо Браво не был бы так успешен, если бы презирал осторожность. С огорчением глянув на охоту, которая закончится без него, он поспешил за своим странным гостем, на ходу придумывая, что сделает Кассию Борджия, если тот поднял ложную тревогу.

Самоходка с экскортом из двух моторо успела развернуться и выскочить на дорогу.

Кассий настаивал, чтобы охотникам немедленно дали сигнал к отступлению.

Гижермо медлил — те уже сжали кольцо вокруг развороченной кульпы на вершине холма.

Наконец, сирена взвыла.

В небе что-то сдвинулось: словно на фотографии облаков вырезали овал и сместили так, что края уже не совпадали с окружающей панорамой. Гижермо Браво в смятении глядел, как овал теряет свою защитную маскировку, и платформа, показавшаяся размером со стадион, не меньше, и почти плоская с виду, стала надвигаться, закрывая собой зенит.

* * *

Неуклюжий, и с негнущимися ногами, охотник шёл туда, где лежал под щитом Боб.

Лейтенант Фред зло сцепил зубы: засранец своими ходулями сейчас наступит на покалеченного парня. Фред плюнул на тщательно продуманный алгоритм действий и вскочил: сначала нужно нейтрализовать этого… Внезапно выпрыгнувший из-за камней пилот вызвал ужас, таким сверхчеловеческим был прыжок. От неожиданности охотники дёрнулись, как ужаленные; пальцы, сжимавшие оружие, побелели, глаза выкатились, рты открылись. Они непроизвольно отшатнулись, повернув стволы кто куда.

Фред набросился на того, кто шёл прямо на Боба. В распоряжении лейтенанта было немного времени: экзоскелет не творит чудеса, лишь помогает телу, принимая на себя часть напряжений. И ещё Фред понимал, что он пилот, а не спец, что это первый его бой, что тело и экзоскелет впервые взаимодействуют в экстремальном режиме…

Подняв внешнего, как тряпичную куклу, лейтенант в ярости встряхнул человека, отметив периферийным зрением, что охотники не решаются ударить очередью, пока он держит их дружка… И увидел перед своим забралом обезумевшие от ужаса карие выпученные глаза с жёлтыми прожилками в уголках. Человек трепыхался, истерил и кричал без остановки по-испански: «Я журналист! Журналист! Журналист!»

Краткого курса испанского, пройденного в учебке, оказалось достаточно, чтобы понять свою жертву. Фред пожалел, что так бездарно потратил первый импульс. Волоча за собой журналиста с мокрыми штанами и соплями, которые можно было наматывать на кулак, рванулся ко второму охотнику и размозжил ему голову одним ударом прежде, чем почувствовал, что мышцам уже не помогает электроника. А состояние аффекта с мощным выбросом адреналина у рассудочных людей Моря наступает крайне редко, — главный их недостаток в рукопашной…

Охотники, меньше всего жалея журналюгу, открыли огонь по лейтенанту. Но засранец Кортес родился в рубашке и успел свалиться к ногам пилота, которого сейчас поливали огнём.

Стреляли со знанием дела: трассирующими пулями, стремясь попасть в одну линию и выстрелами разрезать экзоскелет.

Пилот рванулся к парализатору, хотя понимал, что вряд ли ему подарят несколько секунд, чтобы развернуть и нацелить снятый с о-вэ массивный генератор импульса. Он-то надеялся, — работёнку сделали его ребята… Но всё говорило за то, что возле последнего орудия в живых не осталось никого.

…Охотник внизу нацелил огнемёт на трупы у подножия холма.

«Не сейчас!» — подумал лейтенант и бросился наперерез огнемётчику.

…Экзоскелет разошёлся чуть выше коленей, не выдержав плотной стрельбы. Обнажилась плоть. Парень рухнул, как подкошенный, лицом кверху, разметав руки, не добежав нескольких шагов до своих мёртвых пассажиров.

Охотники издали победный клич.

Фред видел: к нему подошёл кареглазый, назвавшийся журналистом и, ухмыляясь, прицелился в лицо. А с высокого неба прозвучал грозный аккорд.

* * *

По петляющей дороге прочь от Сильюстани мчалась самоходка. Резко остановилась, а затем дала залп по плоскому овалу, обозначившемуся среди облаков в небе над Силью.

Ровно ничего не случилось, если не считать того, что летающая платформа подводников стала терять завесу.

— Они сошли с ума! — крикнул Кассий. Его водитель покрутил головой, выражая непонимание. — Теперь самоходке конец, этого им не простят!..

Водитель кивнул.

Моторо ушёл в сторону от самоходки. За спиной Кассия в небе раздался короткий торжественный аккорд, затем ещё один. Он знал: это вокруг разбитой кульпы добивают охотников. Семь аккордов, семь прицельных попаданий и — тишина. С охотниками покончено.

— Велите девушкам срочно покинуть самоходку! — кричал Борджия, надеясь быть услышанным. Двигатели моторо ревели, но, наконец, серебряный барон расслышал его.

— И?! — ответил недоумением Гижермо.

— Прикажите всем покинуть самоходку! Женщины пусть распустят волосы, снимут шлемы и куртки, и могут подождать на дороге приезда карабинеров, подводники женщин не тронут, — на ходу попытался объяснить Борджия, — но машине конец!

Гижермо, озабоченно сузив глаза, дёргая лицевыми мышцами из-за разбитого в кровь подбородка, отдал приказание по рации.

Они уже отъехали на пару километров; диск подводников завис в отдалении и начал спускаться ниже. Кассий Борджия не знал эту модель летательного аппарата. Подумалось: он многое упустил за последние пять лет, живя вдали от баз Моря.

Маленький караван остановился. Два моторо и самоходка, — всё, что осталось от гоньбы, всего полчаса назад крутой и безжалостной.

Анита высунулась из люка, вид у неё был разухабистый. Кассий мог поклясться, что сиськастая нализалась.

Она схватила в горсть свои кудри, растрёпанные ветром и закрывшие ей лицо:

— Гижермо! Это я стреляла! Водила был против, но я выстрелила! Уволь его! Этому парню с нами не по пути! Ты видел, я сделала это! Давай ещё пальнём!

— Не смей! — рявкнул Браво. — Выходи и пересаживайся ко мне…

— Разбежалась! Катись ты!.. — Анита подкрепила слова выразительным жестом и свалилась в чрево самоходки.

Из машины послушно вылезли только две девушки, и стояли на дороге, не зная, что делать дальше.

Кассий Борджия жестом показал одной садиться ему за спину. Её приятельнице кивнул на моторо Гижермо Браво:

— Сеньор Гижермо, возьмите девушку к себе. Скажите, чтобы распустила волосы. Так. Постарайтесь не потерять её, сеньор!

Кассий был зол и раздражён. Зловеще свёл брови над переносицей и снова распорядился:

— А теперь — сматываемся отсюда на полной скорости, и, чтобы ни случилось, не останавливайтесь!

Отставшую самоходку накрыло выстрелом.

Жаром опалило волосы девушек, прикрывавших спины пассажиров моторо.

Смерть прилетела со стороны трижды проклятого селения Сильюстани.

* * *

Экипаж электо убедился, что противник разбит. Оставили без возмездия лишь несущиеся прочь эм-ро, увозящие девушек. Летательный аппарат подводников стал спускаться. Внушительная карусель, лишь отдалённо напоминавшая гигантский плоский диск, какой казалась в небе, плавно приземлилась. Из электо выпрыгнули солдаты Моря, быстро перенесли в кабины трупы своих ребят. Внешних оставили лежать там, где их застала смерть.

Обнаружили ещё одного парня под завалом из камней и крошева. Солдат бредил: он провожал друзей звёздной дорогой.

«Фред во мне! Меня надо расшифровать!» — твердил он без остановки, пока его переносили внутрь электо.

Над ним склонился медбрат, наклеил на тело несчастного пузырчатые пластыри с инъекцией. Если кому-то из внешних довелось увидеть подводника, заклеенного этими пластырями, то понятно, откуда пошла презрительная кличка для людей Моря — «жабы»…

…Пластыри-дозаторы позаботятся о том, чтобы лекарства непрерывно поступали в кровоток.

«Спокойно, парень! — пообещал врач, — Спасём мы твоего Фреда. Пилот единственный из вашей команды, у кого с собой был талисман. Спасём обязательно!»

Уголки губ солдата дрогнули улыбкой. Он погрузился в сон.

Тем временем на пластырях на теле парня проступил штрих-код: сигнал того, что биохимия крови сложнее, чем должна быть в норме. Врач поспешно идентифицировал символы, подозревая, что обнаружит радиоактивный след. Результаты оказались сложнее. Сравнил с показателями крови тяжелораненого пилота. Пришлось сделать дополнительный запрос в центральную базу данных. Пришёл ответ: кровь обоих парней являлась хранилищем для мегабайта информации.

«Закачать столько информации в жидкость тела за один раз? Кто теперь поручится за психику этих ребят? И вообще, нововведение малоизученное, практически, на стадии эксперимента. Неужели на этом каменном столе могло произойти что-то настолько серьёзное, что понадобились крание меры предосторожности? На то, чтобы извлечь информацию, не навредив при этом, уйдёт несколько дней», — подумал врач и приготовился доложить на базу о таинственных кодах в крови двоих тяжелораненых.

Паутина

— Вы спасли мне жизнь, сеньор Кассий! — серебряный барон Браво постарался изобразить сердечность.

Он действительно был благодарен своему гостю до зубовного скрежета. Самоходка разбита, лучшие, самые преданные бойцы, не раз прикрывавшие зад своего хозяина, мертвы… Хорошенькое вышло развлечение! Чёртова шахта — такое начало!

— Я благодарю небо за то, что вы из-за травмы не принимали участия в охоте и всё время находились рядом. Дьявол меня побери, Кассий, дружище, вам удавалось всё время быть на полшага впереди событий!

Кассий Борджия за утро несколько раз прощался то с жизнью, то с репутацией. Лишь полная лояльность обеспечивала ему, пусть и с некоторыми формальностями, доступ на базы Моря. От мысли что невозвращенец Борджия будет замечен и идентифицирован среди охотников банды Браво, ему становилось плохо. Это означало, что все мосты будут разом сожжены, и собственное прошлое придётся похоронить. Пожалуй, легче потерять жизнь, пусть и перевалившую за половину, учитывая, что здесь доживают, в лучшем случае, до семидесяти…

Он никогда не обманывался насчёт своего отношения к внешним. Внешние годились лишь для того, чтобы служить основой для хитроумной паутины, которую Борджия плёл неторопливо, медленно, терпеливо заново соединяя рвущиеся время от времени нити и испытывая удовольствие от самого процесса.

После охоты на подводников Борджия впервые всерьёз задумался: а правильно ли проживает эту свою одну-единственную жизнь?

Лицо Марии Хосе Агилар и её ребёнка возникло перед глазами: приятное видение, одно из немногих, с недавних пор способное примирять с существованием, когда становилось нестерпимо паршиво…

Нужно быть начеку, закруглить разговор как можно скорее и смотаться из этого дьявольского места.

Кассий сказал:

— Вы были слишком увлечены охотой, сеньор Гижермо, иначе сами приняли бы нужные меры. Да, спасибо вашей видеокамере: отличная вещь! Именно в её объективе я разглядел в небе миракль морских. А про то, что подводники щадят женщин, когда им удаётся идентифицировать их, вы знаете из прессы. Я всего лишь позаботился о том, чтобы они разглядели девушек, прикрывавших наши спины во время отступления.

Тамошняя пресса не станет распространяться о женолюбии подводников. Но ни доказать это, ни опровергнуть, хозяин сейчас не в состоянии и, значит, утверждение вполне пригодно, чтобы на него сослаться.

— Как у вас легко всё получается! — нервно рассмеялся серебряный барон, нюхом чуя, что гость непрост. — Кажется, вы знали и то, что подводники взорвут мою самоходку?

— Представьте, вы прилетели за сотни миль на сигнал бедствия, спасать своих людей, и получили разрывной из ствола самоходки. К тому же, вражья техника намерилась удрать и остаться безнаказанной. Что бы вы сделали в ответ, сеньор Гижермо? По-моему, ваша самоходка была обречена просто по факту участия в охоте на людей Моря.

— Как бы то ни было, сеньор, я перед вами в долгу.

«Чем расплатишься?» — съехидничал про себя Кассий, умело спрятав презрительный блеск в глазах.

«Чем расплачусь?» — размышлял Гижермо.

Судьба тем временем задумала ещё увеличить его долг перед Борджия.

Кассий окинул взглядом не самое роскошное жилище, — явно временное пристанище владельцев шахт, — постоял у окна, выходящего на запад, в сторону далёкого океана.

Пальцы на левой руке беспокойно сжимались, впиваясь в ладонь, онемевшую от напряжения во время бешеной езды по альтиплано. Отчего-то чесался здоровый безымянный палец, который Борджия, перестраховавшись, упрятал под бинты. Он произнёс в задумчивости:

— Извините, что вынужден снова выступить с мрачным прогнозом. Я думаю, нам не следует задерживаться здесь. Если вы другого мнения, сеньор Браво, или вас держат дела, то позвольте мне попрощаться с вами. Было очень… назидательно.

Он достаточно осторожен, чтобы позволить себе неприкрытую иронию после того, как погибли четырнадцать мужчин и пять женщин, — последняя фраза прозвучала скорее смиренно-философски. Но Браво заметно покраснел:

— Ну, что ещё вы видите в окне, мой ангел-хранитель? — буркнул серебряный барон.

Кассий резко развернулся на каблуках:

— Уезжайте отсюда, и немедленно! Вернётесь домой, обсудите в деталях со своими юристами, как будете отпираться, если вдруг объявятся обвинители от прессы или общественных организаций в том, что вы замешаны в торговле людьми. Не удивлюсь, если такие объявятся, и будут хорошо проплачены, и против вас и вашего предшественника всплывут самые разные факты, но больше всего будет жареных.

— Вы предполагаете, таким образом подводники будут мстить? Подводные Колонии, насколько мне известно, принципиально не считают Сушу территорией своих интересов…

— Всё меняется в этом мире, сеньор Гижермо, — загадочно произнёс Кассий. — Я тоже до сих пор не слышал об охоте на солдат Моря с таким размахом и применением боевого оружия. А источники у меня, уж поверьте, разнообразные. Да: вот ваша камера, проследите, чтобы ни один кадр не попал в случайные руки и не сыграл против вас.

Гижермо живо подхватил протянутую камеру, снова досадуя на свою нерасторопность: этого он действительно не предусмотрел…

Отдал распоряжения насчёт отъезда.

Задуманные кадровые перестановки отменил, решив, что сейчас не время.

В пути, мчась по скоростной трассе, он принял звонок с шахты. Ему сообщили, что подводники легко вломились одновременно в телефонную и радиолинию, объявив, что прииск, на котором держали в плену солдат Моря, будет взорван через сорок минут. В связи с этими тревожными известиями на шахте царила паника, ждали инструкций от нового босса.

Гижермо вспомнил быстрый, и как будто испытующий, взгляд Кассия Борджия, брошенный при расставании. Тот даже не стал дожидаться, пока сеньор Браво разберётся с делами, вызвал такси и умчался в аэропорт, пообещав всегда быть «к услугам».

«А перец крут!» — озабоченно подумал серебряный барон.

— Прикажите людям выйти из штолен. Всем немедленно покинуть территорию шахты! — рявкнул Браво и бросил трубку в крайней досаде, побагровев так, что глаза налились кровью.

Вскоре территория, удалённая от береговой черты на двести миль, испытала на себе мощь межконтинентальных ракет подводников: несколько точных, как укол шприца в вену, взрывов аккуратно разнесли перспективный прииск, где работали пленные, превращённые в рабов.

В одночасье Браво был разорён, унижен и растоптан.

Он решил нализаться как следует, а назавтра вызвать Кассия Борджия. Пора отблагодарить гостя. Чутьё крупного воротилы подсказывало, что именно через посредничество Борджия есть шанс поправить сильно пошатнувшиеся финансовые дела. Настал наилучший момент слить небезопасную информацию, и Кассий, пожалуй, единственный, кто способен извлечь из этого выгоду. Выдав секретные материалы, Гижермо расплатится за спасение своей жизни, которую он оценивает в весьма немалую сумму. Но значение документов так велико, что можно ожидать ещё и доходов сверх того, — если у Кассия Борджия хватит сметки продать их тем, кому они ещё нужнее: подводникам.

Гижермо Браво с радостью распорядился бы секретными материалами без посредников, но сдерживал печальный опыт их предыдущего владельца. Тот расстался с жизнью при весьма загадочных обстоятельствах, как только намекнул, что пакет у него…

После охоты в альтиплано Кассий всем нутром ощущал, как начало сжиматься время и стремительно завертелись события, неумолимо втягивая его в свой водоворот.

Второе приглашение Гижермо Браво догнало его в Буэнос-Айресе. Кассий мысленно чертыхнулся и добавил русских ругательств, которым прозорливо научился, стремясь вытравить опасную на Суше привычку в минуты раздражения вспоминать бездну.

Браво осведомился, есть ли у сеньора Борджия свои проверенные люди? Если нет, он может предоставить на обратную дорогу в его распоряжение пару надёжных парней.

«Таких же тугодумов, как сам!» — ухмыльнулся Борджия.

Понятно: у основательно потрёпанного подводниками Гижермо Браво ещё есть резервы, и он желает видеть участником новой авантюры Кассия Борджия.

Очень некстати.

Кассий занят выяснением другого вопроса.

Нужно проверить личность юнца, притащившего букет для Агилар.

Кассий, как агент певицы, обратился в военную полицию «Лос Анхелас де ла Венгаса» — Ангелов Мщения. Предлогом стало частное расследование угрозы жизни подопечной и музыкантов группы. Его интересовало всё: кто продал букет цветов, укреплённых на плоской плетёной основе? Почему был выбран именно такой букет? Был ли мальчишка со спасительным букетом частью чьего-то плана? Кто этот паренёк, и как он оказался на концерте, устроенном на территории, подготовленной военными Моря — искусственном острове? Почему запрыгнул на сцену, точно подгадав время разрушения декораций? Все эти вопросы, не слишком важные сами по себе, прикрывали главный интерес: вытащить на свет биографию парня.

Вскоре пришлось признать, что он, Борджия, прошляпил не только изменения в инженерии воздушных судов Моря, но и в цветочных композициях Суши. На аргентинском побережье на пике моды оказались именно дорогие букеты, закреплённые в плетёном каркасе. Дороже их были только корзины, вмещавшие такое количество цветов, что в них, при желании, мог спрятаться целый взвод. А парня звали Такеда Такеда. Выяснили подразделение, в котором он служит, и чем занимается. «Его профессия „Посредник по связям командного и рядового состава“», — доложил Кассию полицейский. Увидев, как иронично дёрнулись уголки губ агента, добавил: «Проще говоря, информатор-пропагандист, сеньор. Пропагандист для рядовых, информатор для командиров. Должно быть, парнишка — пройдоха ещё тот: эта работёнка не каждому по плечу. Нет, не каждому!»

«Странное имя повторяет фамилию, — размышлял Броджия. — Такие имена дают разве что приёмным детям».

И спросил наугад:

— Парень попал к «Ангелам Мести» не с призывного пункта?

— Да, сеньор, именно так! — слегка удивился полицейский, решив, что заказчик проверяет его работу:

— Два года назад Такеду, хм, приобрели. Мальчишка был контужен, не помнил прошлое, не мог сказать, кто он и откуда. Попользоваться не удалось, мальчишка оказался не промах и сумел постоять за себя. Кстати, по слухам, его появление у «Ангелов» не случайность. Говорят, след тянется к капитану Крабу, местному криминальному авторитету; скорее всего, этот Краб выловил, а затем перепродал мальчишку. Капитан якобы сводил счёты с кем-то в роте, научил пацана паре-тройке приёмов, и подсказал, к чему готовиться, и как поступить в случае, если к нему кое-кто проявит особый интерес… В общем, дело дошло до командования, те нашли подростку лучшую кампанию и полезное применение.

— Как он оказался на концерте Агилар?

— Закинул командиру мысль, что это ему необходимо для работы: поднимет его престиж среди новобранцев. А сам заключил пари чуть ли не с половиной дивизии, что красотка Агилар бросится к нему в объятия. Букет купил, спустив всё жалованье и свои накопления; всё потратил на цветы, чёртов портьерос. Пропуск для него выхлопотал старший офицер. Не за бесплатно, естественно. Эта нынешняя молодёжь просто куёт деньги из воздуха — такие расходы не каждому по карману! Да, под букетом у него была фотокамера. Подводники фотокамеру не разрешили, оставили ему только фотоаппарат…

— Пари хоть выиграл? — спросил Борджия, неожиданно отметив у себя тень лёгкой неприязни к юнцу.

— Ещё бы! Он сейчас герой дня и пожинает лавры! — осклабился офицер.

Похоже, разгадка близка. Несколько косвенных, но красноречивых деталей биографии говорили о том, что юный Такеда и есть мальчик Йон, спасшийся с ТОГО судна…

В события, за которыми последовало начало войны между Сушей и Морем, Кассий был посвящён даже лучше, чем ему бы этого хотелось. И предпочёл бы забыть их. На Суше сделать это было проще: всё, что произошло на палубе корабля в тот свежий и ветреный день, для внешних не имело значения…

Оставалось лишь найти и сравнить фото Йона с фотографией Такеды, но, чтобы дать запрос на фото, надо попасть на базу Моря. А потом ещё немало покрутить мозгами, как обосновать свой интерес.

Кассию пришла в голову удачная мысль: а ведь можно поступить проще. Бывшая супруга, Зелма Даугава Вилкат, не подозревая, кто заказчик, пишет статьи о жизни в Морских Колониях для его журнала. Что, если действовать через неё и заказать текст о ребятишках Моря? И распорядиться вложить среди прочих фото погибших на Касатке детей? Вряд ли Зелма способна разразиться серьёзной обличающей или политической статьёй. Наверняка у неё, как обычно, получится лёгкая дамская проза, полная сантиментов. Это может прокатить, даже с вложением портретов погибших, и тогда уже послезавтра фото Йона будет у Кассия на столе… Параллельно надо порыться в прошлом Марии Хосе Агилар, а пока через помощника справиться о её здоровье и готовности к новым концертам. Пора делать деньги. Кассий Борджия несёт нешуточные расходы из-за своего любопытства…

Какой сюрприз ожидает его у Гижермо Браво?

Браво, с лицом, опухшим от ночной пьянки, и с пластырем телесного цвета, нелепо контрастировавшим с иссиня-чёрной щетиной подбородка, встретил гостя. Серебряный барон уже вернул себе привычную самоуверенность, и вручил гостю пакет, не скрывая, какого рода материалы доверяет Кассию, их значение для хода войны и, соответственно, стоимость в определённых кругах.

В пакет был вложен закодированный электронный носитель подводников, к нему обычный флеш с перечнем документов, скрытых от прочтения под кодами. Уже после знакомства с перечнем Кассия Борджия охватила лихорадка действия. Он торопливо опрокинул в рот бокал настоящего старого вина, плохое и даже условно хорошее бырло, оголтело рекламируемуе местными, Кассий не принимал, нюхом чуя подделку ещё до того, как сюрприз виноделов начинали разливать по бокалам. Немного расслабиться сейчас было необходимо, у него даже шерсть стояла дыбом.

Извлёк ксерокопии отдельных документов; за ними вытряхнул на стол несколько фотографий людей в форме, и несколько — бытовых, с непонятной целью вложенных в пакет. Последняя фотография, датированная двумя месяцами ранее, снята в каком-то рифе во время Дня Морской Волны: на плечах людей и вокруг лежала и порхала цветная мишура в виде рыбок и осьминожек…

Хе!

Хе-хе!

Пожалуй, он может точно назвать место: это риф Союз. Борджия даже заёрзал, когда увидел, кто так эффектно запечатлён в жарких объятиях незнакомца с причудливым окрасом локонов и косицей на затылке…

«Оп-ля, дорогуша! Рад за тебя, рад!..»

Он степенно вернул фото в конверт, а разъежавшиеся мысли — к разговору с серебряным бароном.

Тот у стойки собственного бара заливал крепкими коктейлями расставание с опасными секретами.

Но для Кассия риск был пустяком по сравнению с открывавшимися перспективами.

С трудом удалось скрыть лихорадочное волнение: ему не терпелось познакомиться с содержанием записей и обдумать таинственные пометки на обратной стороне фотографии влюблённой парочки.

Гижермо Браво прав: путешествовать без охраны теперь было бы опрометчиво. И Кассий прямо из резиденции нувориша стал улаживать формальности с отбытием на ближайшую базу Моря. Доверенную ему информацию нужно сохранить во что бы то ни стало и, чем скорее он передаст документы представителю Морских Колоний, тем лучше.

Его кипучая деятельность не ускользнула от Гижермо Браво. Серебряный барон понял, что не ошибся: долг Кассию Борджия оплачен достойно, оставалось ждать дивидендов.

Борджия недолго думал, какой повод указать как причину визита на военную базу. Диспетчеру подводников он представился агентом певицы Марии Хосе Агилар, и выразил горячее желание лично передать благодарность офицеру, предотвратившему трагедию на сцене.

Ему выписали пропуск.

Парень, толкнувший лист пексила вглубь сцены, оказался магистром. Ничего особенного, магистр Артемий Валевский, аналитик Главного Управления Морских Колоний, стратег, обер-лейтенант.

«Лучшего и ожидать не приходится! Прямо в яблочко! — порадовался Кассий, предвкушая встречу. — Любой офицер штаба по своему рангу подходящая кандидатура для того, чтобы начать переговоры насчёт секретных материалов. Но аналитик Главного Управления — не просто подходящая кандидатура: это ферзь. Хорошее начало!»

Он прибыл на базу и, томясь в ожидании визита, зашёл в электронную почту Морских Колоний. И обнаружил среди обычных рассылок несколько писем. Кто-то в рифе Союз ещё пишет Борджия? Оказалось, его давешний подельник, согласившийся носить корректирующий браслет и вполне довольный своим положением, сейчас работал с уведомлениями населению, вспомнил о нём, и время от времени слал письма. Бывшая Кассия, куколка Зелма, разом похоронила троих братьев. Недавно её видели в кампании чиновника в форме Главного Управления на грандиозном митинге. Есть даже фото: об этой масштабной акции говорили все газеты и немало трещали по виде-о. Кассий, собрав весь свой стоицизм, уже ничему не удивляясь, пялился на кадр из видеохроники, запечатлевший в толпе бывшую супругу за руку с представителем ГУ, именно тем офицером, пропуск к которому ему выдали… Ошарашенный агент на всякий случай увеличил масштаб и прочёл на нагрудном бейдже имя парня: «Артемий Валевский».

«Это крутой парень. Только очень высокий ньюджишник носит хакама. Он раз-другой заезжал к Зелме и увозил куда-то, я ведь по-прежнему живу по соседству…» — писал подельник, ничуть не смущаясь, что, возможно, будит в своём адресате угасшие воспоминания о бурной любви, потянувшей его приятеля даже на регистрацию отношений. По старым делам он знал, что Кассий не из тех, кого нужно щадить, фильтруя информацию. Наоборот, тот всегда был жаден до самых ничтожных подробностей и умудрялся любую новость поставить себе на службу…

Борджия явился на встречу с Валевским, чувствуя себя, как сказал бы серебряный барон, на шаг впереди.

В голове у него сложился изощрённый план. Давно он не испытывал такого щекочущего предвкушения красивого развода на бабки плюс добивание клиента точным попаданием в трепетное сердце.

Борджия даже покрутил головой, настолько приятны были эти мысли…

* * *

Валевский призвал на помощь всё своё самообладание.

Бывший Зелмы, Дэн Браун, исхлопотавший у внешних документы на имя Кассия Борджия, — скользкий тип. Его появление не сулило ничего хорошего, а если не врать себе, было неприятно до зубовного скрежета. Профессор Савельев прав: инстинкты продолжают править плотью. Кроме того, на фронте слухи распространяются быстро, и визит этого невозвращенца в штабную палатку к аналитику ГУ не останется незамеченным и вызовет всякие кривотолки, — если не сейчас, то потом.

За Дэном тянется откровенно мутный след, мутный ещё и потому, что никто толком не может сказать, в чём его грешки. Арт может узнать, но это не по его ведомству… А грешки есть, и нешуточные. Дэну приписывают шпионаж на Суше, незаконную торговлю под прикрытием бизнеса в сфере развлечений, издательскую деятельность параллельно с нечистоплотной рекламой, построенной на откатах, — всё, за что ни берётся этот парень, на поверку оказывается с душком. Впрочем, он всегда был таким, потому и вылетел из Колоний без права вернуться. Следующим шагом для невозвращенцев становится лишение гражданства, и тогда даже искусственные острова, а так же автономные территории Моря закрыты для них, и ребятам остаётся одна дорога — к внешним, и отнюдь не в университеты…

Невозвращенцы почти всегда, за редким исключением, продолжают ходить по краю. И не брезгуют никаким способом перехватить морских кредиток или «зелёных» — международной валюты Суши.

— Привет! — фамильярно осклабился визитёр, разворачивая кресло местной работы, стоящее напротив стола Валевского.

Чуть щербатые белые зубы придавали гостю несколько плотоядный вид. Агент Марии Хосе Агилар производил впечатление хищника: подобранного, настороженно осматривающего всё быстрым взором. Самоуверенного хищника.

«В рукаве припрятан козырь, — сделал вывод Валевский. — Но Браун хитёр, придержит его до последнего. А пока козырь греет ему душу и накачивает самоуверенностью так, что ещё немного, и пар пойдёт из ушей».

Артемию стали понятны тревога и брезгливость Зелмы, когда она вынуждена была вспоминать о бывшем.

Подобный тип мужчины должен вызывать беспокойство у чуткой женщины — это естественная реакция, на клеточном уровне сигнализирующая об особи, щедро наделённой лишь инстинктами выживания самого низкого, первого, порядка. Как случилось, что Зелма Даугава на два года стала добычей этого предприимчивого бабуина?

Следующая мысль чуть не вогнала Валевского в краску: отчётливо представилась другая Зелма, какой она была наедине с ним: длинная узкая спина, бёдра и ягодицы, округлее и сочнее, чем можно ожидать у танцовщицы с такой тонкой и гибкой фигурой.

У Валевского на миг замерло сердце, глаза полузакрылись. Усилием воли он взял себя в руки, проконтролировал дыхание и вперился взглядом в лицо гостя, приказав себе сосредоточиться на разговоре.

Кассий правильно уловил эмоцию в мимолётном движении век взводного:

«А ведь ты должен ревновать чёрненькую сучонку к её прошлому!»

Мысль его позабавила.

Ревность нынешнего хахаля Зелмы может сослужить ему хорошую службу. Зачем тянуть, если можно уколоть Валевского прямо сейчас.

«Хе, — подумал он не без сарказма, — хе! Здесь хватает девочек для тех, кто настойчиво ищет встречи с ними. Подслеповатый цифроед, небось, и не думал об этом. Сколько месяцев ты без бабы, недоспавший бычара? Ты трахаешь свои сводки и рыкаешь распоряжения подчинённым, пряча воздержание под деловитостью. Ну-ну…»

— Обер-лей Артемий Валевский, — официально начал Кассий, он же Дэн Фокс, собрав лоб в складки и саркастически подняв брови, — рад возможности встретиться с вами. Вспоминаю, — Борджия не удержался от пошловатой усмешки, — нашу общую знакомую Зелму Даугаву Вилкат. Может быть, вас не затруднит передать сеньоре мой привет и наилучшие пожелания? — Он сделал жест рукой вниз. Люди Суши используют этот жест, когда имеют в виду рифы подводников.

«Подводники в представлении внешних сейчас заняли место древних демонов Нижнего мира», — подумал Валевский, чтобы не думать о другом.

Вернее, о другой.

Он отделался официальным кивком. Самое лучшее в его случае — это расслабиться и слушать:

— Приветствую Вас. Чем обязан?

Ответ ему удался. Вежливый деловой разговор, и не больше.

Даже у Кассия мелькнуло сомнение: а не ошибся ли он, недооценив противника? Аналитик как будто достаточно толстокожий…

— У меня есть несколько новостей для вас, причём одна из них личного характера…

Валевский снова невозмутимо кивнул.

«Вот твой козырь!»

Игра начинала ему нравиться.

Сидящий перед ним пасует перед низкой эмоциональностью. «Страсти — стихия подлого мужа», — прозвучала в голове древняя китайская мудрость.

— Слушаю.

Он, начиная чувствовать превосходство борца, нащупавшего единственно правильную тактику, уселся поудобнее и расположил левую руку ладонью вверх на столе, заваленном бумажными документами внешних. В правой руке, развернув ладонь, держал тонкое стило, слегка покачивая им. Он знал, что руки выдают эмоции подводника: сказывалась привитая с детства привычка всех людей Моря снимать психологическое напряжение манипуляциями пальцев. Пришедшего не с миром, но с войной, неподвижные открытые ладони должны обезоружить.

Кассий-Дэн действительно слегка смешался.

Офицер перед ним имеет усталый вид, но слишком самоуверенный.

Подкралось и сжало сердце когтистой лапой сожаление о родине, потерянной навсегда, — о мире роскошном, сытом, здоровом, безопасном и полном развлечений. А следом накатила ненависть ко всем подводникам. Особенно к этому — успешному, влиятельному… К её нынешнему…

Кассий принял решение: не продешевить.

— У меня сенсационный материал о причинах гибели Касатки.

— Учебной Базы КС-19-3?

— Именно.

— Вы в курсе, что это дело проходит под грифом секретности индекс десять? То есть, окажись сведения правильными, мне нужно будет указать на вас как источник информации. Если вы добыли дезинформацию, вами будут интересоваться вплотную, и отнюдь не военные патрули.

— Обер-лей, я понимаю, что по инструкции вы должны сообщить мне эти жутко интересные сведения. Но, поверьте, здесь выживает тот, кто знает всю карточную колоду наизусть, и зря не крутит в воде пальцем. Повторяю: я хочу слить информацию, и как можно скорей. Одному владеть ею совсем небезопасно. Я же не могу, как вы, сесть в о-тэ и залечь на дно. Жизнь на Суше, поверьте, очень даже привлекательна, что бы в рифах ни думали на сей счёт. Но чтобы жить хорошо, не мешает иметь некую, знаете ли, круглую сумму.

Кассий произнёс свою тираду, не глядя в лицо аналитика, с брезгливым видом оценивая спартанскую обстановку палатки. Он знал цену своей инфо, и знал, что Валевский — один из немногих, кто заинтересован в ней и, главное, — в состоянии кошельком Главного Управления расплатиться за сведения. Можно предложить документы любому из высшего офицерского состава. Но подставить именно бойфренда бывшей жены — особое удовольствие…

— Сколько? — Валевский прервал приятные мысли Борджия.

— Тридцать тысяч кредиток или по курсу зелёными, — не моргнув, ответил визитёр.

— Вы не поднимете столько зелёных.

— Я заеду за ними на экскаваторе фирмы «Агуако». Это такая большущая машина, загребающая землю ковшом. — Верхняя губа Кассия вызывающе растянулась, обнажив хищный оскал.

— Кому принадлежали документы?

— Большая их часть внутренние приказы Военных Сил Моря с пометкой «Новый мир».

— «Новый мир»? Что это значит?

— То, что в Армии Моря благополучно действует хорошо организованная структура, сама себе отдающая приказы, и сама приводящая их в исполнение, ххе!

— Остальные документы?

— Переписка тайной агентуры Суши, в частности, последнее дело Гипноса. Как по мне, эта часть самая интересная.

— Почему вы решили предложить документы?

Кассий Борджия решил, что разыграть карту патриота никогда не мешает:

— Судьба Колоний мне небезразлична.

«Да за такую информацию ты мог просить разрешение вернуться, брахицефал. Но выбрал деньги. Ещё бы: прекрасно знаешь, что в Колониях не получишь за сведения ни полушки, а ты патологически корыстен. В рифах, в отличие от Суши, многое принадлежит к категории непродаваемого, да только мораль и нравственность нужны тебе, как осьминогу птичьи перья. Это первое. А второе: даже вернувшись, через год-два, порочная натура снова вынудит сделать выбор между смирительным браслетом и возвращением на поверхность», — подумал Валевский.

Размышлять нечего: Дэн-Кассий слишком крупная рыба, чтобы пытаться за тридцать тысяч кредиток вручить представителю Главного Управления стопку рекламных буклетов африканских зоопарков.

И дело даже не в том, что этому невозвращенцу, в случае подлога, придётся бегать не от ГУ, но от внешней разведки Моря. А у той руки ещё длиннее. В сделке он явно преследует двойной, и даже тройной интерес. Избавившись от документов, прежний Дэн не выиграл бы ничего, но Кассий!.. Кассий, пустивший корни на Суше, найдёт способ расшуршать о том, какие сведения прошли через его руки. И тем самым качнёт себе сумасшедший рейтинг в определённых кругах. А это больше, чем просто деньги. Для такого, как он, гораздо больше.

— Я должен увидеть документы, — сказал Валевский.

— Хо, офицер, я должен увидеть вознаграждение.

— Вы покажете мне документы или сделка не состоится.

— А вы гарантируете мне оплату вашего любопытства.

— Я не гарантирую вам ничего. Мы в одной связке, мистер Кассий Борджия. — Валевский впервые назвал визитёра «внешним» именем.

На лицо Борджия упала хмурая тень. Сказанное следовало понимать однозначно: или он дарит пакет, как поступил бы истинный патриот, или состоится их сделка, но после, — после имя Дэна Брауна будет вычеркнуто в Морских Колониях, останется только Кассий Борджия…

— Я — не в связке с вами, сеньор Валевский. — Борджия произнёс это по-испански.

Подчёркивая пренебрежение, принялся сыпать словами на дурном английском, которым изъясняется половина внешних, свидетельствуя о недоступности хорошего образования и образования вообще. Он прекрасно знал, что подводников раздражает этот новояз:

— Сильно рискуешь. Толкну чётче: я их тебе нёс, чек. Ок? Въезжай скорее: вас в рифах отвлекают от реального толка. Но ты же чек хай-статуса, ты просекаешь: ещё не поздно спасти себя, и радаков, и чиксу, ту же Зелму, всех, кого ты хочешь спасти. Со дня на день в Колониях может случиться ластный торч: переворот — для тебя втыкаю. Кульные пиплы, ясно, не готовы, всё сделают за них и быстро. Воткнись? Всё, чек, финишируем.

— Переворот? Вы серьёзно? Теперь я сильно сомневаюсь в ценности вашей инфо, — наигранно-самоуверенно съязвил Арт, вытерпев поток словесного мусора, мешающего расслышать смысл.

Кольнуло опасение, что перегнул палку, и сейчас рыба сорвётся…

— Не верите?!

«Мир благополучных непуганых идиотов!» — Кассий едва сдержался, чтобы не произнести вслух всё, что думает о Валевском и обо всех подводниках:

— Уберите освещение, сеньор офицер!

Портативный штабной проектор заработал, проецируя на стену трёхмерную серую рябь. Валевский, немного подумав, вломился в секретные электронные коды; изображение пошло. Стены палатки, изнутри обтянутые рулонными противоударными листами, служили отличным экраном. Борджия быстро, страница за страницей, листал фотокопии. Как и все нью-джишники с низким индексом, имея весьма приблизительное представление о возможностях интеллекта, он не учёл, какими способностями обладает человек, отобранный Главным Управлением среди тысяч студентов. Пять килобайт текста Валевский считывал и запоминал мгновенно и навсегда, с поправкой в десятые доли секунды в случае нечёткой проекции.

Но изображения на экране были качественные.

У аналитика, успевшего запомнить содержание страниц с первого до последнего слова, мороз пробежал по коже. Если всё — правда, то Подводные Колонии действительно ждёт серьёзное потрясение.

Сразу заполнились провалы в информации и недостающие звенья, так мешавшие работать Валевскому. Сложная мозаика сложилась в ужасающую в своей целостности картину нового мира, в котором к власти рвалась новая сила… И эта сила крепла в глубинах океана!..

«Хотел бы видеть эту щербатую рожу, когда её хозяин услышит, как я наизусть цитирую содержание всех документов!» — Артемий погасил искру в глазах, не позволяя себе забыть, что на демонстрацию преимуществ интеллекта для людей его ранга существует строгий запрет. Табу соблюдается тем ревностнее, чем выше индекс нью-джи у человека.

Информация действительно стоит любых денег. Теперь вопрос: каким способом расплатиться, и что последует за этим? Если правительство и военщина повязаны, то Валевский всерьёз должен задуматься о своей судьбе.

Борджия как бы невзначай выронил из пакета фотографию девушки.

…Счастливая смеющаяся Зелминь выгнулась в руках влюблённого Эйджи.

Арт, чувствуя холод и пустоту в груди, негнущейся рукой взял карточку за угол, повернул… Непонятные для Кассия Борджия символы с обратной стороны фотографии, как раз над головой улыбающегося инсуба, всё сказали Валевскому. На Суше Эйджи поджидает неминуемая смерть. Эти коды ставила могущественная внешняя разведка Моря.

Валевский, позволив себе паузу в три секунды, аккуратно отложил фото, — скрывать, что он не знает этих людей, было бы предательством. Придвинул к себе пропуск Борджия и демонстративно стал водить ручкой по строкам, в которых была указана цель визита: «Агент певицы Марии Хосе Агилар ищет возможность лично поблагодарить офицера Армии Моря, спасшего людей на сцене во время черезвычайного… и т. д.»

Он поднял глаза на визитёра.

— Вы устраиваете концерты певицы Марии Хосе Агилар?

— Да, — кивнул Кассий и внутренне скривился: «Кальмар, весь кайф обломал!..».

До этого момента он испытывал тайное удовлетворение, проехавшись по чувствам влиятельного представителя ГУ, вежливого и терпеливого, как офисный клерк во время испытательного срока. Меньше всего ему хотелось сейчас петь обещанные в пропуске дифирамбы.

Хозяин кабинета ожидал.

Пришлось, скрепя зубами, благодарить и восхищаться недюжинной ловкостью и силой обер-лейтенанта Артемия Валевского.

Борджия не ожидал такой тонкой игры; соперник слишком быстро оправился от неприятного известия. Обер-лейтенант словно не замечал состояние своего гостя и, кивая головой, изображал удовольствие от похвал, вынуждая фонтанировать комплиментами. Борджия даже пошёл багровыми пятнами.

— Я бы хотел, — если, конечно, в моей просьбе нет ничего трудновыполнимого, — получить билет на концерт Марии Агилар, — сказал Валевский. И улыбнулся одними глазами:

— Уверен, мне больше не придётся крутить сальто среди прожекторов?

Борджия вывалился из кабинета, совершенно озверевший:

«Мне всё равно, как ты развлекался с моей бывшей. Но если ты попробуешь подбивать клинья к Марии, как на том концерте, клянусь, я зарежу тебя на месте! Всё равно, терять уже нечего! Хр…н, хр…н, блин!!!»

Он прикидывал, не продешевил ли? Утешала мысль, что, скорее всего, Валевский расплатится своими кровными сбережениями. Он не рискнёт, находясь на поверхности, доверить электронному каналу связи содержимое пакета. К чему к чему, но к государственному перевороту Колонии не готовы, за это Кассий мог ручаться. Придётся аналитику вывернуть кошелёк и выворачиваться из щекотливой ситуации гонца, принёсшего недобрую весть.

Теперь пришло время узнать кое-что о прошлом Агилар.

Бот «Тритон»

Файл с фотографиями пришёл вместе с короткой статьёй. Кассий специально ограничил полёт пера своей корреспондентки, настаивая на срочном исполнении заказа.

На фото были дети в рифах разных диаспор: рисующие, лепящие скульптуры из пластичной пены, дети на спортивных площадках… фотография четырнадцатилетнего Йона. Он здорово изменился за эти два с половиной года. На причале Касатки в мягком вечернем свете запечатлён дубоватый подросток, попробовавший, наверное, в первый раз, как взрослый, красить волосы в модный цвет; серьезное лицо и неподвижный взгляд. Разрез глаз выдаёт монголоидное происхождение. Борджия показалось, у мальчишки аутизм в лёгкой форме. Впрочем… наверняка не скажешь. Судя по его нынешней изворотливости, он прекрасно обходится теми мозгами, которые имеет. Сейчас мальчик Йон превратился в невысокого, по меркам подводников, но достаточно высокого для компании вижей, подтянутого парня. Выражение лица, бесстрашное и вызывающее, делало его старше. Борджия не удивился, что к возрасту Йона прибавили два года: он действительно сходил за восемнадцатилетнего аргентинского парня. Щель плотно сомкнутых губ, съехавших на сторону в раскованной ухмылке. Глаза сощурены (к яркому солнцу Надмирья привыкают годами, Кассий знал это по собственному опыту). Голова коротко стрижена, сетка выбритых пересекающихся дорожек, украшающих череп, говорит о том, что юный вояка может себе позволить расходы больше обычных солдатских: на Суше баснословно дороги любые заботы о внешности.

В сборке фотографий нашёлся ещё один кадр, задержавший его взгляд: мальчик с матерью. Женщина возле витрины выбирает ребёнку тетру, светящуюся и сыплющую искрами вертушку на длинной палочке. Дошкольники любят эти игрушки; тетры, маленькие карусели, оживают вблизи вентиляторов и на скоростных лентах тротуаров, радуя феерией разноцветных искр. Женщина подняла голову и слегка отвернулась от фотографа, её движение красиво и естественно, она очень похожа на Марию Хосе, но из-за сложного ракурса поручиться за это нельзя. Пухлощёкий мальчик, которого она держит за руку, с любопытством смотрит прямо в фотообъектив.

«Эмилия и Пол Склодовски, первые жертвы войны. Пропали без вести», — гласила надпись под фотографией, увеличенной до размеров плаката. Видно, как эту фотографию несут митингующие.

Кассий порывисто отвернулся от экрана монитора и, заложив руки за голову, потянулся до хруста в суставах.

Задумался.

«Эмилия и Йон. Йон и Эмилия. Йон — наверняка, Эмилия с пятилетним сынишкой — вероятно, жертвы расправы на корабле подводников „Тритон“.

Стоит ли устраивать этим двоим встречу с прошлым?

С прошлым, отдельные моменты которого сам Борджия предпочёл бы забыть. Сейчас все, включая и его, живут на Суше, и не сказать, что живут паршиво. Случайность ли это? Что происходит сейчас в рифах? И прежние ли это рифы, — те, которые они покинули несколько лет назад? Что, если Йон и Эмилия не смогут вернуться к прежней жизни? Не лучше ли оставить всё, как есть, и самому остаться сторонним наблюдателем?.. Тогда почему ребёнок Эмилии-Марии Хосе Агилар… стоп. Ребёнок зачат на корабле „Тритон“? Возможно. Слишком много совпадений, Касс… Но не тешь себя пустыми надеждами, старина! Третий человек мог бы подтвердить или опровергнуть подозрения Борджия, но его нет в живых.

Что голову ломать? Хороший медик — всё, что нужно, чтобы удостовериться.

Тебе ведь, Касс, будет свербеть, пока не узнаешь: или-или. А на услуги медика нужны бабки. И, значит, надо вертеться. Три тысячи обещанных кредиток — хороший задел, но на всю жизнь их не хватит», — думал Кассий, ведя авто по улицам Большого Бу-Айса и проклиная дрянной местный климат, одуряюще жаркий и влажный летом, и промозглый и ветреный зимой от ветров, дующих из Антарктики. Кассия постоянно что-то беспокоило с тех пор, как он выбрал жизнь на Суше. Вакцины и профилактика не стали панацеей. Хотя, как сказать, — пока ведь не загнулся…

«Дело Гипноса» — первый прецедент. И не последний. Не понимать это может только конченый идиот. Кассий видел, как тяжело прикрыл веками глаза оберлейтенант, отсмотрев мелькавшие кадры… Там, в глубине, по-настоящему задумались, что будет с Морскими Колониями, если не развернуть масштабное контрнаступление. И развернули. А когда рубят большое дерево, никто не считает щепки, — говорят в Надмирье.

Он выругался: впереди встретилась баррикада, перекрывшая проезд, снова бастовали. Кто, и какие требования выдвигал, — ему всё равно. Здесь забастовки перманентное явление. Демократия от внешних сильно смахивает на анархию, такую мать! Сейчас придётся сделать крюк по кварталам южного сектора, чтобы попасть на встречу. Профессор Фредерик Свенсен и профессор Лукреция Фольк, американцы, просят уделить им внимание в приватной беседе. Видимо, снова просьба пожертвовать денег на какой-нибудь военный госпиталь, на исследование, на больных детей… А вот на лечение детей Кассий даст денег! Пока Суша — место жизни дочери Марии Хосе, он будет отстёгивать некоторые суммы в пользу детей. И, хе, как это он сразу не сообразил: врачи сами ищут встречи с ним! Очень вовремя!

Борджия запальчиво стукнул кулаком по рулую. Ему сделалось весело. Паутина плелась…

* * *

«Никогда не копай слишком глубоко!» — повторял Кассий, но довольная улыбка не сходила с его лица.

Еве Агилар пришла пора делать прививки, и Кассию, подкупившему всех, кого только можно, удалось получить кровь ребёнка в количестве, необходимом для генетического исследования.

«Ещё одна такая навязчивая идея — и я разорён», — бурчал Борджия.

На ходу, не останавливая автомобиль, вынимал из папки лист и косился на результаты медицинского заключения. Исследование выполнил некто доктор Хорхе. Местного спеца-эскулапа посоветовали эти, американцы, Свенсен и Фольк. Борджия сам вызвался преподнести дар детскому отделению госпиталя и оплатить прививки детишкам округи. Пора становиться солиднее, и реклама благотворительности — то, что надо. Он пропустит эту информацию через свой журнал и сделает так, чтобы о благотворительных взносах Борджия узнали на концертах Агилар…

Стоивший сумасшедших денег генетический анализ, в Морских Колониях заурядная процедура, выдал результат. Борджия — отец ребёнка Марии Агилар. Ева — его первенец.

Аве, Мария!

До сих пор Кассий никогда не испытывал приступов латентного отцовства. Но эта новость всё изменила: он сиял. Предстояло навести мосты к матери своего ребёнка. Дочурка вызывала гордость, мать нравилась ему ещё больше. Улыбка Борджия становилась шире и шире.

Он в одиночестве отпраздновал в ресторане своё отцовство. Заказал в кабинку минеральную воду, устрицы, салаты. После его ухода на столе осталась целая флотилия корабликов из тугих бумажных салфеток. Кассий в задумчивости складывал фигурки. Каждый новый кораблик получался всё быстрее. Пару хрупких поделок он смял в кулаке и оставил лежать посреди, — словно напоминание.

…Он застрелил тогда двоих детей: одиннадцатилетнюю девочку и пятилетнего сына Эмилии. Приказ капитана прозвучал в голове, заставив встрепенуться и выполнять команду, дальше Дэн помнит мерзкое чувство — чувство долга, любимую выдумку подводников, внушающих его уже не первому поколению…

Содрогнулся от ужаса, поняв, что, по меньшей мере, дважды не промахнулся. Дэн в своё время прошёл отличную стрелковую подготовку… Он с ненавистью взглянул на свою руку: рука дрожала, волоски на запястье стали дыбом, как от озноба. Дэн поднёс о-пласт к своему виску, чувствуя, что не сможет жить с этим… И понял, что не нажмёт на спусковой крючок. А это значило только одно: им управляют.

…До этой минуты слово «невозвращенец» не было клеймом, лишь подводило итог череде свободных выборов личности, так и не вписавшейся в жёсткие рамки общества подводников. Для Дэна Брауна слово не было постыдным, наоборот, дышало вольнолюбием и независимостью.

Проклятый романтизм!

Цветы его прекрасны, но когда тебя бросают мордой вниз, и ты начинаешь видеть, на каком дерьме они растут, и перепачкиваешься в нём по уши, и понимаешь, что цветы не стали хуже, но они уже — не для тебя, а для тех, кто пока ни разу не падал от пинка под зад, такого болезненного, что раскалывается хребет, голова трещит, ты перестаёшь осознавать: кто ты, откуда, и кто твой пра-предок, и есть ли он у тебя, или ты рождён почкованием и, жалкий червь, сейчас лежишь, распластанный, выжатый, как губка, и расплачиваешься за своё неведение, и внутри тебя всё, что ещё живое, корчится в муках, а ещё нашёптывает: «Это я, твоя совесть!»

Невозвращенца использовали для грязной работы. Какой пустяк!

Открылись глаза на его новый статус вне рифов. Он почувствовал себя подранком и понял, что уже никогда не будет прежним: иллюзия равенства и братства людей Моря развеялась вместе с мираклем, скрывавшим палубу военного бота «Тритон».

Три года, проведённых на базах моря и среди внешних, вселили в него уверенность в свои силы; три секунды с о-пластом в руках на «Тритоне» растоптали, сделав орудием в чужих руках.

Он не видел, как поднимали на борт тела несчастных жертв великой мистификации. Как судовой врач извлекал у ребят микрочипы-талисманы, которые предназначены хранить информацию о теле. И через другой микрочип, который вживили на затылок сразу после того, как завербованные поднялись на корабль, через этот перепрограммированный злой волей чип, такие невозвращенцы, как Дэн, получили приказ, построились на палубе корабля и участвовали в спектакле, задуманном капитаном, в роли пиратского экипажа.

Некто, — капитан, — властный, непреклонный, шёл ва-банк, один за другим нарушая незыблемые законы Морских Колоний.

Он использовал их, прикрывшись короткими контрактными обязательствами, и высадил в австралийском порту сразу же, закончив патрулирование вокруг уничтоженной базы КС-19-3.

Дэн не знал даже, был ли там настоящий экипаж? Возможно, корабль действительно захвачен внешними? Это хоть как-то объясняло происходящее и не давало сойти с ума.

По совету корабельного врача, Дэн тогда рванул не в Кейптаун, где думал обосноваться, но самолётом в обратную сторону, в Чили. Из Чили в Аргентину, где и остался, сменив имя. Внешняя разведка Моря моментально дала о себе знать, прозрачно намекув на то, что попытка заняться шпионажем в пользу Суши будет стоить ему жизни. Он понятливый. Второго предупреждения не понадобилось. Бывшему подводнику и без этого есть чем заняться на поверхности. Да и начавшаяся война между Сушей и Морем сделала неважным пребывание в Надмирье таких фигур, как Дэн Кассий.

Этот док…

Кассий не знает его имени, старик не носил бейдж…

У странной команды вообще было по минимуму опознавательных знаков.

Док сказал ему, бросая извлечённый из тела чип в крохотную ступу, где чуткую электронику на глазах у её хозяина в момент ока раздавил хлопнувший сверху поршень:

«Вы удручены, молодой человек. Я вижу. Мой опыт позволяет видеть людей насквозь.

Послушайте старого доктора: каждое событие даровано человеку для опыта. Добро приятно и желанно, но только зло обладает способностью расставлять всё на свои места. Зло вообще необыкновенно энергичное и деятельное состояние. Да уж, поверьте старому наблюдателю. Вы столкнулись со злом лицом к лицу. Согласитесь, то, что вы извлечёте из этой ситуации, будет едва ли не самым важным для вас. Эта планета опасна для жизни, как и миллионы лет назад. Она создана для сильных. Вы — из их числа. Действуйте: живите, ошибайтесь, выигрывайте и проигрывайте — живите! Благоволите и любите — живите! Предавайте и презирайте — живите! Грешите и кайтесь — живите!

Как только мне стала известна дата моей смерти я, представьте, сделался невероятным жизнелюбом. Я хочу успеть как можно больше. И вас призываю к этому».

«Я не в порядке?» — безразлично переспросил Дэн.

«Почему? — удивился тот. — Что за ипохондрия? Вы в полном порядке. У вас отменное здоровье. Я говорю о жизнелюбии — присоединяйтесь. Дышите воздухом — он благословенен. Пейте воду — она удивительна. Ешьте пищу — она свята. Столько даров каждый день! Плюс вдохновение творчества, радость дружбы, восторг любви, счастье продолжить себя в детях! Каждый из нас сказочно богат, и с каждым прожитым днём богатство это прибывает!»

Дэн исподлобья глянул на восторженного старика. Не похоже, что он находится под действием наркотиков. Впрочем, Суша славится многочисленными методиками вхождения в изменённые состояния сознания. В Колониях они под запретом, но среди внешних Дэну довелось видеть всякое.

Как бы то ни было, слова доктора сработали. Дэн почувствовал, что хочет пить. Выпив стакан воды, понял, что голоден.

Старик ему нравился: открытый, бесхитростный, как ребёнок, хлопотливый, предан своей работе и… Дэн искал подходящее слово и нашёл его: добрый.

Добрый человек.

Как странно называть кого-то добрым в этом мире. Странно после всего, что произошло, хотеть примерить к кому-то это слово: «добрый»…

Дэн задержался в медчасти. Просто отказался покинуть койку, и лежал, заложив руки за голову. Док был не против его присутствия. Потом Дэн ещё раз приходил к доктору с бутылкой «Шторма».

Они вместе распили вино, причём старик сумел всё устроить красиво.

Он заставил Дэна вымыть два медицинских стакана и вытереть их салфетками до блеска; потом вместе они заправили салфетки за ворот, разложив их по груди. Док благоговейно наливал густо-бордовую жидкость; бережно, как изысканный хрусталь, поднимал стеклянные медицинские стаканы, любуясь вином на просвет. Он учил Дэна находить пять, не меньше, оттенков цвета, утверждая, что искателю затем откроются пять оттенков вкуса.

«Делайте пять маленьких глотков. тогда каждый глоток вино обменяет на мысль. Спешить неразумно, друг мой!»

И, после:

«У вас есть ребёнок?»

«Нет», — отрубил Дэн, дав понять, что тема закрыта. Никогда ещё не думал о детях.

«Это дежурный вопрос. Я задаю его каждому здоровому молодому мужчине, перед тем, как предложить поместить его сперму в наш банк. Я оказываю эту услугу совершенно бесплатно, из любви и благоговения к жизни. Можно сказать, я коллекционер полноценного мужского семени. Донор может сам назначить условия: хранить священную субстанцию, или продать её тем, кто в ней нуждается. Во втором случае донор получает причитающуюся долю».

Предложение Дэну понравилась. Деньги никогда не помешают, решил он и подписал второй вариант, с продажей спермы. Вскоре, он только высадился в порту, на электронный счёт легла небольшая сумма со странной припиской: «Ваш невольный долг перед жизнью частично уплачен. Да будет счастье всем живущим под солнцем и в океанских глубинах! Аминь! К этой минуте благополучно почивший доктор И.С.»

Мир тебе, доктор!

* * *

«В медчасть на моё попечение поступили четыре жертвы трагедии на учебной базе „Касатка“. По слухам, их подобрали внешние.

Я немало послужил на патрульных кораблях, но таких порядков не было нигде. Кэп, с которым знаком давно, — с ним произошли перемены… Я подозреваю, что бот „Тритон“ стал территорией конфедерации. Генераторы корабля обесточены наполовину: создание завесы такой плотности, чтобы уже на расстоянии нескольких футов декорация не отличалась от реальности, — на это нужны немалые мощности.

Мой помощник вернулся с верхней палубы, и губы у него дрожали. Он наотрез отказывается говорить, что произошло. Но, когда на корабль подняли выловленных в море: девочку лет одиннадцати, мальчика чуть постарше, мужчину в форме наставника и молодую женщину, мой помощник с жаром принялся помогать спасать тех, кого ещё можно было вернуть к жизни. И я почувствовал: с его стороны это уже был даже не медицинский, но человеческий долг.

Трупы мужчины и девочки я приказал упаковать согласно обряду. Женщину и подростка мы поместили в искусственную биосреду.

Медициские капсулы пусты, „Тритон“ ведёт патрулирование, а не спасательные работы, и нам не придётся делить время в биосреде между пациентами. Переговоры в сети свидетельствуют: на месте трагедии нет недостатка в спасательных средствах. Великая Глубь, — выживших там мало. Нужно спасти хотя бы этих двоих: женщину и подростка.

Возраст лишил меня расторопности и многих других качеств, но, к счастью, оставил способность иронизировать над собой. И в приступе старческого маразма я, как чаша, наполнился благоговением и воздал хвалу Всемогущему, разным ликам которого поклоняются на Суше. Я благодарил его за то, что мне дана возможность спасать жизни.

Не так давно я добровольно вызвался участвовать в эксперименте по сохранению информации в эритроцитах, и у меня был выбор, что именно закачать в кровь. Я выбрал историю религий Надмирья, и не пожалел. Благодать снизошла на меня. Я понял это не сразу. После извлечения из крови информация напрочь стирается из памяти, иначе эксперимент был бы признан неудавшимся. Формально да, так оно и есть. Чувствительные приборы не врут. Но тогда, скажите на милость, почему проснулся этот интерес, жажда познать ЕГО, прикоснуться к ЕГО тайне? На закате жизни я стал искать себя в вероучениях разного толка.

У женщины и мальчика на редкость гармоничное сложение.

Прекрасны твои творения, Господь!

Я вздохнул и задумался.

Я просил медбрата выяснить хоть что-то о планах капитана насчёт женщины и подростка, и ответ был неутешительный. Их не вернут в риф. По крайней мере, в ближайшее время. Указание после лечения ввести спасённым сильную дозу снотворного, оптимизма не вызывало. Несчастных оставят на берегу, но будет ли этот берег территорией Морских Колоний? Всё, что произошло на „Тритоне“, подсказывает: скорее всего, нет.

Военные на этом корабле присвоили себе слишком много полномочий. И потому беспокойство не покидает меня. Я стал свидетелем вопиющего нарушения сразу дюжины законов Моря. Вряд ли капитана заботит женщина и ребёнок, побывавшие на „Тритоне“ сначала как жертвы, а затем как спасённые. И только сейчас я понял, почему именно мне кэп вдруг предложили эту краткосрочную работёнку, разыскав через столько лет: мы не виделись с тех пор, как родилась его дочь. Собственно, это я настоял сохранить младенцу Мо жизнь. Видно, уже тогда Всевышний чем-то выделил меня и предназначил спасать его создания…

Капитан искал не просто опытного врача.

Он остановил свой выбор на мне из-за последней, заключительной части биографии: через шесть дней искусственный аппарат, поддерживающий состав моей крови, закончит своё действие, и я благополучно отойду в мир иной… Я готов. Как хорошо, что осталось только шесть дней. Только шесть. Я не хочу задерживаться в этой юдоли.

Но мои пациенты молоды и полны сил, им нужно жить.

Что ждёт их в Надмирье?

Мальчишка в том возрасте, когда уже не нуждается в опеке, и до поры защищён статусом малолетнего. Даже несовершенные законы Суши охраняют детей и подростков. Но женщина… Слишком хороша, чтобы избежать сексуальных притязаний. Слишком здорова, чтобы ей помогли из сочувствия. Её судьба может быть незавидна. Что корабельный врач может сделать для неё? Шесть дней, которые я оставил себе — срок ничтожно малый для того, чтобы поучаствовать в чужой судьбе.

Мужчина-невозвращенец, с которым пришлось поработать, прежде чем я убедился, что тот не прыгнет в волны с корабельного борта, мог бы обеспечить безопасность этой женщине: он лишён предрассудков и умеет постоять за себя, не зря же предпочёл жизнь на поверхности. Но создавать любовные союзы — совсем не по врачебной части…

„А может, не надо мистики там, где нужна простая житейская мудрость?“ — думаю я. — Что грозит красавице? Болезни, которыми кишит планета. Что она потеряла? Своего ребёнка. Вернуть ей ребёнка и обезопасить от половины болезней — это в моих силах, и это уже немало. Отношение к беременным женщинам и младенцам на Суше самое предупредительное: низкая рождаемость и высокая смертность вынуждают внешних опекать каждую молодую мать. А главное, иммунная встряска ей обеспечена: организм мобилизует все свои резервы ради здоровья нового человечка… Почему бы отцом малыша не сделать этого парня, Дэна? В конце концов, он в неоплатном долгу перед матерью застреленного ребёнка. Увы, тело бедного мальчика так и не нашли… Действуй же, старина!»

Через три дня, когда жизнь спасённых была вне опасности, моих пациентов приказали готовить к высадке.

Им нужны, по меньшей мере, ещё сутки, чтобы пройти курс восстановления памяти после анабиоза. Но всё складывается настолько плохо, что я понимаю: перечить капитану бесполезно, моего влияния не хватит. Вижу, кэп вообще списал меня со счетов.

А ещё я думаю о том, что память пережитого для этих несчастных может стать ненужным багажом.

Вскоре я узнаю, что молодую женщину и мальчика оставили на маяках в открытом море. И почувствую, что разом постарел на десять лет. Я так и не решился спросить хоть кого из команды: хватило ли милосердия у подчинённых капитана послать с маяков сигнал бедствия? Моряки при встрече со мною отводят глаза в сторону и стараются прошмыгнуть мимо.

Мне осталось привести в порядок свои документы, затем я отправлю несколько писем, — до вечера немного времени, но я должен всё успеть. И возможность поторопить свою смерть стала благом: я был свидетелем долгого мира Морских Колоний, и ухожу, как только мир закончился.

* * *

Размышления Кассия прервала резкая, как зубная боль, мысль: стоит признаться Эмилии-Марии в том, что он отец Евы, и когда-нибудь всплывёт, что он же убийца её сына. У Борджия похолодели кончики пальцев.

Грузовик с пьяным водителем за рулём всё решил за него. Тяжелогуженая машина выскочила на перекрёсток, раздался визг тормозов, автомобиль Борджия занесло и, перевернувшись, его серебряная «Иннес» снесла ограду сквера, прошла юзом по траве и остановилась, вращая колёсами в воздухе.

* * *

— Ты делал для этого Борджия сложный анализ крови? Девочке два года? И он — отец ребёнка? Но у агента Марии нет детей!

— Как ты можешь быть такой уверенной, Лу, — улыбнулся доктор Хорхе. — только женщина знает точно, сколько у неё детей.

— Знаю! — упрямилась Лукреция Фольк и ещё раз заглянула в папку с бумагами, найденными в разбитой «Иннес» Кассия Борджия. Медперсонал и полиция, прибывшие на место происшествия, позвонили по первому попавшемуся номеру, а самыми свежими в списке исходящих звонков были переговоры между Борджия и профессором Свенсеном. И супружеская чета принялась хлопотать о судьбе агента, совсем недавно сделавшего щедрое пожертвование в пользу детей. Странно, но у этого влиятельного человека не нашлось других близких.

Лукреция подняла очки, выискивая среди мелкого шрифта имя протестированного ребёнка. На медицинском свидетельстве в графе «Имя» было проставлено лишь «Х.Х.» и дата рождения, совпадающая с датой рождения Евы.

— Очень странно… — буркнула она. На нашей первой встрече я спросила агента Кассия, есть ли у него дети? Он отвечал: «Нет. Пока нет». Знаешь, Хорхе, даже самый легкомысленный ловелас не станет бросаться подобными словами просто так. И вдруг — этот запрос на исследование крови ребёнка. Девочки… Ты можешь считать меня сумасшедшей, но прошу, для сравнения сделай ещё одно исследование, достаточно будет даже результатов общего. Ты догадываешься, кого? Правильно, нашей малышки. И сохрани всё в тайне, дорогой!

— Лу, ты, как всегда, была права, — вскоре отчитывался перед ней Хорхе. — Этот мужчина — биологический отец Евы Агилар.

— Умоляю, никому ни слова! — простонала Лукреция, хватаясь за сердце.

— Но хоть Фредерику ты скажешь? — спросил голос в трубке.

— Фредерику скажу, — пообещала Лу, — но больше — никому! И главное, ничего не сболтнуть при Марии!

— О, к этому нам не привыкать! — рассмеялся Хорхе. — Тебя поздравлять?

— С чем? — простонала Лукреция; её голова раскалывалась от свалившегося внезапно известия.

— У твоей эрзац-внучки есть отец и мать. Не слышу ликования в голосе бабушки Лу?

— Пошёл ты! — буркнула бабушка. — Нет!!! Не клади трубку! Хорхе, у тебя остались ещё сигаретки, те, с синими наклейками, которые привезли из Малайзии? Нет, с зелёными лёгкие. В моём состоянии нужны именно синие. Привези, кажется, я тогда плохо распробовала…

— Так и быть, передам. Но смотри, не втянись! — хохотнул голос в трубке.

Берег

Оставалось закончить отчёт о ходе войны и перспективах для Морских Колний, и подкрепить выкладки информацией, купленной у Кассия Борджия.

Валевский не собирался возвращать в пакет с документами фотографию Хранительницы Книг и инсуба Эйджи. Вряд ли у агентов внешней разведки не было других фото Марка. Скорее всего, красивая картинка остановила: пара на фотографии излучала счастье и кто-то решил поделиться настроением. Тем более, в кадре оказался объект их интереса.

Марку нельзя покидать риф.

Это значит, или Эйджи знает слишком много секретов, что не исключено, учитывая специфику его работы в Главном Управлении, или… или он сам их создал. Последнее слишком противоречило образу того инсуба, которого знал Валевский.

Размышления о разведке ненадолго отвлекли от необходимости думать о двойном предательстве, но бросали тень и на Зелму Даугаву. Хранительница Книг точно та, за которую себя выдаёт?

Валевский долго не мог уснуть, и ворочался на солдатской постели, поражавшей его своей бесчеловечностью: внешние ничего не знают о матрасах из ортопедической пены, дарующих покой каждой мышце усталого тела. Поняв, что завтра придётся расплачиваться за бессонницу тяжёлой головой, он попытался вспомнить что-нибудь хорошее. Но, бездна, всё хорошее было связано с Марком или Зелмой!

Зелма… Девушка перестала быть желанной. Арт всегда подозревал, что он махровый собственник. Воспоминания о Зелме стали болезненными. Его чувства были ещё очень свежи, а тело помнило то, что хотел бы забыть рациональный ум. Валевский страдал.

Он принялся думать о Марии Агилар.

Концерт доставил ему огромное удовольствие; здесь редко приходится слышать такую гармонию музыкальных ладов и хорошего вокала. Даже рафинированные эстеты, которыми были почти все в Морских Колониях, непритворно наслаждались пением Агилар. Столик аналитика был возле самой сцены, и он не просто слушал певицу, но ощущал присутствие красивой женщины рядом, и это приятно волновало.

Она умна. В ней нет ни капли вульгарности, — главного недостатка здешних актрис, использующих всё в открытой борьбе за зрителя. Она, должно быть, незаурядна. Ему хочется так думать. У неё небольшой чувственный рот, жемчужные зубы, и лёгкая косметика лишь подчёркивает красоту не самого идеального, но приятного лица с мягкими чертами и совершенным овалом щёк.

«Крепко спи, мой родной, здесь печаль не догонит…» зазвучал голос Марии. Колыбельная когда-то была написана отнюдь не для детей, она таинственным образом примиряла первопоселенцев с реальностью. Поэтическая метафора великой глуби и её материнской заботы прозвучала вовремя и была подхвачена всеми, не прошло и десятилетия, как слова Велика Глубь стали писать с большой буквы. «Колыбельная» к тому времени уже была культовой песней.

* * *

На берегу становилось многолюдно, к месту всплытия омега-транспортов заранее подтягивались зрители. До войны это было редкое зрелище, о-тэ всплывали только возле надводных баз Моря. Но в последние три года всё больше людей могли наблюдать это событие, по масштабам и грандиозности сравнимое с могучим природным явлением.

В небе парили воздушные шары с гондолами, до отказа забитыми людьми. Дельцы Аргентины и Чили, Южно-Африканской коалиции, Малайзии и Австралии сколачивают себе состояния, устраивая на пустынном берегу именно во время прихода транспортов Моря фестивали и праздники, и продают на них билеты, зная, что отбоя не будет от желающих наблюдать появление из пучины омега-тэ. Борджия один из таких дельцов; тем более, ему информация о дне и часе всплытия достаётся проще, чем другим.

В штабе Армии Моря шутят, что Подводные Колонии могли бы перекосить экономику всего Надмирья, собирая зрителей на всплытие о-тэ по всему миру. Но шутка высмеивает повадки внешних, готовых нажиться на всём. Суровые кодексы чести запрещают подводникам торговать Родиной, её престижем, безопасностью и символами могущества. Безопасный путь караванов о-тэ во время войны требует бдительности, и лишь однажды была попытка помешать их всплытию. Больше это не повторилось.

Для внешних так и остались тайной технологии, позволяющие подниматься из зоны чудовищных глубоководных давлений на поверхность и возвращаться обратно. Многие открытия, сделанные в рифах, невозможно повторить на Суше: они придуманы для гидросферы с её колоссальными давлениями и зависят от щедрого источника энергии.

Традиция украшать всплытие о-транспорта возникла сразу после Первого Вдоха. Офицеры СУББОТ, — привелигированные инженеры, — старались превзойти коллег из других рифов и как можно громче заявить о себе. Всплытие о-тэ очень быстро превратилось в праздничное событие для всех, с нетерпением ждавших долгожданный и редкий тогда транспорт на надводных базах Моря.

Проходили годы; всех поражал размах, сопровождавший приход караванов из рифов «Новые Эмираты» и «Новая Япония». Позже пальма первенства в разное время переходила к инженерам мегаполисов второго поколения: «Архимед», «Аквасити» и «Антарктик».

Постепенно всех превзошёл столичный «Союз».

Валевскому доводилось видеть всплытие о-тэ из «Антарктик»; он с затаённой гордостью любовался появлением подводных челноков из «Новой России»; но, пожалуй, на его памяти «Новые Эмираты» и «Союз» так и остались непревзойдёнными мастерами грандиозного шоу.

Перед транспортом Эмиратов море приобретает фосфоресцирующий зелёный цвет, затем в акватории начинают закручиваться по спирали золотые лучи, длиною с морскую милю. Постепенно сияние меняет оттенки, скапливается в центре, подсвечивая вырастающий риф омега-пены пены, не тёмно-серой, как обычно, но безупречного белоснежного цвета. Пена бурлит: кажется, неведомая грозная стихия вышла из-под контроля и рождает облако посреди океана. Растекаясь кругами и твердея, пена образует правильные кольца на морской поверхности. Наконец, в середине, в обрамлении колец, внешние из которых до восьмисот футов в диаметре, образуется белоснежная воронка. Из её жерла неожиданно стремительно вылетают о-тэ, гигантские по сравнению с транспортом Надмирья, похожие на рыб, футуристически-жуткие в своей прозрачности. С механическим грозным щелчком и треском раскрываются в полёте их огромные яркие плавники, напоминающие стилизованный парус древней фелюги. О-тэ приводняются, разлетевшись во все стороны, оставаясь в пределах затвердевших кругов, и некоторое время сияют и пульсируют, каждый своим цветом, словно успокаиваясь. Юркие глиссеры, тоже с прозрачными закрытыми кабинами, уже спешат к транспортам с базы, принимающей гостей. Они мчатся по водному пространству между кольцами, и теперь зрители наблюдают стремительные гонки на воде. Глиссеры забирают пассажиров, пристыковавшись к о-тэ прозрачными шлюзами. Грузы доставят чуть позже: после того, как секторы колец, лежащих на воде, разрежут и начнут буксировать на базы, где их используют для арок лёгких конструкций, пешеходных мостиков и просто тротуарного покрытия. Материал на свету недолговечный, но из-за лёгкости и удобства находит себе применение.

В толпе зрителей-внешних немолодой мужчина сказал своей спутнице:

— Боги и демоны-асуры возжелали добыть амриту — напиток бессмертия, и решили пахтать мировой океан. Мутовкой из космической горы Мандара, к которой был привязан гигантский змей Васуки, много веков сбивали боги и асуры океан, пока он не превратился в молоко и масло. Затем из него стали появляться одно за другим различные чудесные вещества и предметы. И наконец, была сотворена амрита. Тут между богами и асурами вспыхнула ожесточённая битва за обладание чудесным напитком, в которой верх одержали боги.

— Что-то из древнеиндийского эпоса, судя по стилю? — отозвалась просвещённая дама.

— Да, это из «Махабхараты». Я процитировал дословно. Тексту, как минимум, пять тысяч лет. Чтобы делать то, создают инженеры Моря, нужны практически неограниченные ресурсы и выдающийся интеллект. Если гигантский змей Васуки — образное название, придуманное древними для обозначения силы и величины энергетического потока, то сегодня мы наблюдаем, как на наших глазах сбывается древнее писание.

Дама оторвала взгляд от водной поверхности, наполненной чужой скоростной техникой, движением и звуками, взгляд её оставался мечтательным:

— Для настоящего провидцы прошлое, настоящее и будущее едины.

— Да, — ответил мужчина, — и если это правда, то, не исключено, древний автор эпоса видел всплытие транспортов Моря задолго до нас. Не удивлюсь, если в Подводных Колониях уже близки к решению проблемы бессмертия.

…Риф Союз иначе готовит встречу своих посланцев.

Вы видите, как взрывается миллиардами искр морская вода, искры собираются в скопления, закручиваются в уплотняющиеся сгустки света — творение Вселенной происходит на глазах изумлённых зрителей. Вот образовались первые галактики, и отодвинулись, и растаяли в морской глубине. В центре проявляется, становясь всё различимее и чётче, земная поверхность: гигантская, великолепная в своём правдоподобии. Словно под вами поворачивается земной шар, показывая свои материки и океаны, то освещённые солнцем, то ночные, в огнях, отмечающих скопления городов. Нижняя часть планеты скрывается в глубине. Никогда невозможно предугадать, в каком ракурсе покажется земной шар: с экватора, со стороны полюсов, или в сильном наклоне магнитной оси. Наконец, и планета погружается во мрак, переливающийся искрами, на её месте возникают, всплывая, шесть фигур, мужчины и женщины, символизирующие шесть первых подводных мегаполисов. Иллюзия настолько сильная, что многие зрители не могут побороть головокружение: океан словно расступился, и люди заглядывают в открывшуюся бездну, заполняющуюся всё новыми видениями. Над головами величественных фигур, стоящих с поднятыми руками, в бешеном вращении зависла модель атомного ядра. Десятки гейзеров бьют из центра, заполняя пространство туманом и влагой. Гейзеры пульсируют в такт торжественным аккордам, в окружении водяных струй всплывает гигантская ажурная сфера, раскалывается, из неё во все стороны брызжут о-транспорты в форме прозрачных снарядов, оставляя за собою радужный хвост инверсионного следа. О-тэ приводняются, разворачиваются, возвращаются в середину акватории, где к их подходу уже готов выросший из пены круглый плоский причал с нишами для каждого посланца Великой Глуби. Войдя в свою ячейку, все о-тэ образуют лепестки цветка, распустившегося прямо на воде по воле инженерного гения.

Музыка, цвет, скорость, техническая мощь не оставляют равнодушным ни одного наблюдателя. Море демонстрирует своё могущество изнурённой войной и лихолетьем Суше. И вызывает преклонение пред величием разума у одних, и зависть, смешанную со страхом и ненавистью, у других. Но равнодушных в толпе зрителей нет.

* * *

Валевский отвечал за безопасность всплытия каравана, контролируя берег от точки, помеченной на карте как Аридо, до местечка Уэрхос. В курортный Уэрхос с удобными причалами, как раз по вверенной ему территории, шло неплохое по меркам Аргентины шоссе. По нему-то и могла прилететь вполне реальная угроза.

Немало подлодок и кораблей внешних со всем экипажем заплатили своими жизнями, прежде чем на Суше отказались от попыток помешать всплытию о-траспортов; слишком дорогими и безрезультатными были эти вылазки. Море создавало ложные транспортные тоннели и охраняло их как настоящие. Сигнальные буи предупреждения надёжно контролировали акваторию, и все суда, попавшие в запретную зону, уничтожались после первого предупреждения.

Но внешним всегда было недостаточно одного предупреждения. У них игры с живыми фигурами заканчивались, как правило, лишь после того, как противник сметал все фигуры и впридачу разносил в щепки игровую доску.

Бои на побережье с завидной регулярностью сопровождались провокациями. Жестокость, с которой люди Суши это проделывали, наводила на мысль, что времена мракобесия уже наступили. Внешние выводили против подводников женские и даже подростковые взводы. В таких стычках в начале войны погибло немало солдат Моря, не справившихся с психологическими перегрузками. Психологи, сопровождавшие морпехов, сами не в состоянии были решить, до какой степени война оправдывает жестокость. Был момент, когда Подводные Колонии оказались близки ко Второму Погружению, и отдельные предлагали закрыться в рифах, отгородившись от озверевшего человечества. Но за двести лет ситуация кардинально изменилась: залечь на дно значило бросить на поверхности многочисленные базы и станции, обрекая их на растерзание людьми Суши, и подорвать мощь самих Колоний, развивавших космические исследования и антарктическую атомную энергетику.

Именно тогда и возник на политической арене капитан-полковник Ли Оберманн, прочувствовавший сложность момента. Он сумел найти нужные слова, которые в итоге и привели его на вершину военной карьеры.

В своём знаменитом выступлении Оберманн сказал:

«Внешние давно уничтожили бы друг друга и саму жизнь на планете, если бы не спасительное враждебное соседство с Морскими Колониями. Единственный пункт, по которому у них нет разногласий, — это признание Морских Колоний самым могучим и опасным противником.

На Суше всегда смотрели в сторону Моря как на источник потенциальной опасности.

Мои соотечественники, великий народ Моря, — я призываю тебя к войне! К войне во имя сохранения жизни на планете. Дадим внешним то, чего они так долго желали, и к чему готовились!

Во мне говорит не кровожадность, но боль и беспокойство за судьбу всего земного человечества. Только Подводные Колонии способны стать безопасным клапаном для накопившейся ненависти. Подводное общество создано для контроля над бездной, и ею проверено стократ. Лишь люди Моря способны надёжно контролировать любую ситуацию: будь то колоссальное давление глубин, война на поверхности, или мир, который станет наградой за нашу ответственность и верность своей миссии. Нам всё по плечу, братья! Лишь народ Моря достаточно силён и могуществен, чтобы спасти планету, приняв на себя огонь, копившийся в арсеналах Суши! Дадим выплеснуться вековой злобе и жестокости! Пусть первобытная ярость страстей, подобно бешеным волнам прилива, разобьётся об утёсы могучего интеллекта! Наша миссия — обновить человечество, переплавив его в тиглях войны! Наша миссия — разрядить напряжённость!»

Именно он оказался проводником новой идеологии и быстро занял место главнокомандующего Армии Моря.

* * *

— Морпехи погибнут раньше, чем подоспеют электо! — отвечал по телефону Валевский, — у нас нет часа на ожидание! Решать на месте? Вы даёте такие полномочия? Ок!

— Мозес, — жестами подозвал он второго взводного, опытного, но слишком прямолинейного в своих решениях. Этот положит под Уэрхосом половину личного состава ради выполнения приказа; три взвода — слишком мало, чтобы прикрыть берег. Валевский пожалел, что между людьми невозможно понимание с полуслова, как бывало у него с Эйджи, когда мысль, в краткий миг обретя законченную форму, одновременно, взахлёб, выливалась речью. Со взводным придётся объясняться:

— Мозес, в вашем взводе на балансе штифт-поле? Отлично. Соберите ребят штифтистов класса «суперстар» и «стар», не ниже. Из моего взвода таких наберётся четыре-пять человек. Плюс я пойду с ними ридером. Ребята должны быть не ниже «стар-класс», договорились? И не травмированные.

— У меня найдутся семеро, — не без гордости за своих солдат прогудел Мозес. — Только почему — штифтисты?..

— Увидите. Ваша задача перекрыть платформой узкий проход на местности: здесь.

— Точь-в-точь, новые Фермопилы! — озабоченно процедил взводный, переводя взгляд с голографической карты на своего командира, Валевского. — И у нас как раз триста спартанцев. Но если мы все поляжем у холмов, такие потери нам никто не простит, и в Зале Славы не высекут наши имена. А у меня два сына. Что они скажут про папку?

Валевский лихорадочно обдумывал невнятную пока ещё самому тактику.

Интуиция подсказывала, что ему не остаётся ничего лучшего, как рискнуть ради спасения всей операции отборными ребятами. Если кто и поможет изменить расклад сил между аргентинской колонной и тремя взводами, попавшими в ловушку, то это — дюжина штифтистов, цепких и ловких парней с развитым мышечным поясом и отличной координацией движений. У них же самый высокий шанс погибнуть. Риск очень велик.

Он вспотел от волнения.

Жизнь на Суше требовала слишком много сил. Организм так и не адаптировался к местному климату и тяжёлому воздуху, пусть и вентилируемому океанскими бризами.

Проинструктировал взводного:

— Накройте мираклем платформу. Получится создать перспективу продолжения автобана?

— У меня аккумуляторы на пределе. Надолго их не хватит.

Валевский на секунду задумался:

— Нет, не пойдёт. Время — это наш основной ресурс. Тогда имитируйте клубящийся туман.

— А, ну, это проще. Минут десять продержимся.

— Всего?

— Ну, десять минут стабильного полноценного миракля я гарантирую, но может хватить и на двадцать.

— Негусто. Тогда после оставьте платформу угольно-чёрной, в цвет наших комбинезонов.

— Есть, обер-лей Артемий Валевский! — отчеканил Мозес, стесняясь спросить, что, собственно говоря, это будет?

— Как обозначить ребятам их задачу?

— Проверить застёжки на обуви и перед началом проглотить талисманы, — честно ответил Арт.

Мозес онемел и задержал дыхание. «Всё так плохо? А что, Мозес, сам не видишь? Автобан, как стрела, выходит к побережью. А там всплывёт наш караван. Не тот, бутафорский, который сейчас смотрят все сухопутные, наивно полагающие, что уж на этот раз получится сделать удачные кадры. Как бы не так! Их фотоаппараты сохранят изображения, да на кадрах толком ничего не разглядеть. Наши химвойска не зря стараются, распыляя свои таинственные ионы на местности…

Если не сдержать мотоколонну Ангелов Мести, на подступах к Уэрхосу полягут все морпехи, а в море… в море вообще может случится катастрофа. Нет, караван всплывающих о-тэ нужно сохранить любой ценой. Так что Фермопилы нам обеспечены…»

* * *

Под прикрытием ночи «Лос Анхелос де ла Венгаса» перебрасывали свой батальон на побережье. Колонна шла с ближним светом, под камуфляжными сетками, так популярными у внешних.

В штабах армий Надмирья должны знать о том, что разведка Моря сканирует территории в инфракрасном спектре, и это делает бесполезными дешёвые трюки с камуфляжем. Ангелы Мщения с одинаковым успехом могли передвигаться с карнавальным фейерверком и танцовщицами топлес на бутафорских колесницах. Но, видимо, наличие маскировки действовало успокаивающе на вояк Суши.

Одновременно по морю приближалась эскадра военных кораблей, посланных Советом Надмирья. Внешние стягивали силы ближе к тому месту, где сейчас будут показывать Праздник Вдоха — специально для зрителей. Такие представления за три года войны проходили попеременно в разных местах: от тасманийских, африканских, чилийских берегов и до тихоокеанских архипелагов. Одного шёпота было достаточно, чтобы начиналась давка за билетами в этом направлении… Но сейчас выходило, корабли внешних окажутся в акватории, где намечен подъём настоящего каравана тяжёлых о-транспортов, — именно там, где им как раз и не надо быть. Кроме того, на берегу в Уэрхосе суда внешних должны принять на борт дивизию Лос Анхелос, чтобы перебросить солдат морем в Пуэрто. Валевский мог поклясться: активное стягивание сил выльется в развёрнутые военные действия в непосредственной близости от Буэнос-Айреса. Правительственные учреждения перевели подальше от побережья, в Росарио, и теперь аргентинские безумцы готовы пожертвовать бывшей столицей. Их безрассудство достигло прямо патологических размеров, если они надеются прикрыться десятимиллионным Бу-Айсом, как щитом, от разящих без промаха ракет Моря.

Не вовремя пришла тревожная мысль: Буэнос-Айрес — город певицы Марии Агилар.

Вдруг она окажется в толпе на побережье в Пипиносе, и будет ждать начала представления, которое грозит стать светопреставлением? Она будет держать на руках маленькую девочку в розовом костюмчике, повернув ребёнка лицом к морю, и обе будут светло улыбаться…

Арт даже закрежетал зубами от волнения.

Война, как же она меняет свои личины!

Из абстрактного монстра, нависшего над Южным полушарием, война уменьшилась до размеров тщедушной Костлявой, притаившейся за плечами одной-единственной женщины и её ребёнка. И от этого сделалась ещё реальнее, ещё страшнее.

Валевский глянул на часы.

Пять минут в запасе, он успеет кое-что предпринять.

Он связался с диспетчерской службой, попросив разыскать координаты своего недавнего визитёра, Кассия Борджия, и отправить агенту короткое сообщение, подписанное его именем.

* * *

Взвод Валевского, взвод Мозеса и Керима оказался зажатым на подступах к холмам, сквозь которые тянулась лента автобана. И здесь сейчас пройдут Лос Анхелос. Или не пройдут, и место это станет кладбищем сотен единиц боевой техники и нескольких тысяч молодых мужчин.

Валевский в последний раз окинул взглядом местность: автозаправка, за ней, на некотором отдалении, в непроглядной ночи белеют стены церквушки. Дальше, как показывает оптика, просторные пастбища для скота и крохотный посёлок пастухов: традиционных поставщиков телятины на рынки планеты. Посёлок утонул во мраке. Арт понадеялся, что жители предупреждены и покинули свои жилища.

Голова колонны Лос Анхелос стала втягиваться в узкую горловину между холмами. Плотный туман клубился над шоссе, людям отдали команду надеть лёгкие респираторы.

Юркие моторо, за ними зенитная установка, и за ней первые две машина въехали в туман. Экипаж третьей машины вдруг с ужасом увидел, как по крышам передних грузовиков навстречу колонне пробежали люди. Утопая ногами в тумане, они двигались в воздухе, лишь изредка касаясь тента, который никак не мог обеспечить достаточно жёсткую, необходимую для отталкивания, опору ноге. В следующее мгновение люди Моря взлетели вверх, исчезнув из виду.

Водитель, у которого волосы стали дыбом от такого зрелища, невольно притормозил, колонна стала сжиматься, сокращалась дистанция между авто. Оборвалась радиосвязь с техникой, скрывшейся в загадочном тумане меж холмов. Командир Ангелов, чертыхаясь, — морские неизменно ловко глушили все сигналы во время военных действий, — выстрелил сигнальной ракетой. В ответ со стороны первых транспортов взвилась такая же: порядок.

Как только колонна тронулась, над машинами опять побежали стремительные фигуры. Теперь их путь лежал больше по воздуху. Размахивая руками и перепрыгивая через голову друг друга, они в несколько шагов исчезли. Задержался лишь один. Его сильная, очень высокая и гибкая фигура чётко видна на фоне светлого тумана. На лёгком шлеме, словно глаза хозяина Преисподней, светились две красные щели. Дьявол выстрелил из протянутой горизонтально ладони в ближайшую машину.

Грузовик подбросило взрывом, на дороге запылал огненный костёр, из него катились в кювет солдаты, сбивая пламя со своей одежды.

В проход между холмами на всей скорости устремились две самоходки и несколько моторо. По-сатанински взревев двигателями, они врезались в туман.

Слева и справа от моторо в разные стороны отлетели проворные фигуры: показалось, таинственные прыгуны сбиты прямо в своём фантастическом полёте. Но нет. Взмахнув руками, тени поднялись выше и, лихо подпрыгнув и оттолкнувшись ногами от клубов тумана, словно провалились. Наверху задержалась две высокие мужские фигуры: выпрямились в полный рост, развернули плечи, — не иначе, сатанинское дефиле. Без суеты подняли перед собой ладони и сразу четыре молнии метнулись над трассой, найдя свои цели.

В рядах Лос Анхелос началась паника.

«Целиться в туман!» — пронеслось по колонне, в которой от испуганных и возбуждённых человеческих воплей было плохо слышно. Первый же выстрел подсветил туман снизу, но никто не смотрел на туман: стало видно, как меж холмов пылает хаотическое нагромождение ушедшей вперёд и теперь разбитой техники Ангелов. Их экипажи таинственно исчезли.

Эта куча железа перегородила трассу. А чёрные человеческие тени над пожарищем сделали круг в воздухе и рассыпались в разные стороны.

На шоссе солдаты, завербованные в глухих провинциях, побросав оружие, крестили лбы и грудь. Вдоль колонны семенил к горящей технике круглый в длинной сутане священник. Дрожащей рукою он держал перед собою крест. Что-то отчаянно кричал командир второй машины в голове армейской колонны. Но водитель этого грузовика, вопреки воле своего командира, развернулся и стал поперёк шоссе, перегородив дорогу другим, а сам вывалился из кабины и лежал рядом со своей машиной на гудроне, закрыв голову руками и шепча молитвы. Сзади, из хвоста колонны, параллельно первому ряду грузовиков на всей скорости промчалась техника с солдатами, ещё не испытавшими на себе мистический ужас. Стрелки этих экипажей, не спуская пальцев с курка, поливали огнём подошву холмов.

Туман исчез так же внезапно, как и появился.

Лихие вояки на всей скорости врезались в развороченную мешанину техники на шоссе. И теперь им оставалось лишь настороженно оглядываться: всё затихло в ночи.

Все, кто наблюдал за смельчаками из колонны, ахнули: красные щели-глаза блеснули во тьме на фоне неба, и с десяток Ангелов Смерти просто выдернуло из грузовика. Видно было, как трепыхаются тела аргентинских солдат, которых неведомая сила подтягивает вверх; через несколько мгновений они, как тряпичные куклы, мёртвыми свалились с высоты на своих товарищей. Кто-то отчаянный в грузовике выстрелил прямо в зенит, и вдруг ставшее различимым чёрное тело стало съезжать вниз, упал лёгкий шлем, и человеческая голова, слишком заметная своей белизной на угольно-чёрном фоне, неестественная, словно отделённая от туловища, эта голова дёрнулась, вися макушкой вниз. Телу не дали упасть. Дьявольский туман из ниоткуда мощными клубами закрыл свесившуюся белую голову, а затем, похоже, небо опрокинулось на машины у подножия холмов: раздался скрежет металла, и несколько боевых единиц Армии Аргентины просто расплющило, увеличив хаотичную мешанину техники. Шоссе перед холмами взорвалось светом на несколько километров: каждая армейская машина оказалась в потоке мощного светового конуса. Стало так ярко, что можно пересчитать иголки у кактуса.

Понимая, что видны противнику, как на ладони, солдаты Лос Анхелос запаниковали. Весь личный состав разделился на тех, кто стрелял, и тех, кто бросился бежать прочь, в спасительный мрак. Их расстреливали свои же, посылая вдогонку автоматные очереди. Расстрел бегущих Ангелов начался с машины ближе к хвосту колонны: там паренёк Такеда, слетев с катушек, повернул автомат в сторону бегущих и заорал:

— Бегите, собаки?! А присяга? А нам мозги съедят морские дъяволы, так, значит?

Такеда, ловкий, как обезьяна, и весь состоящий из мышц и сухожилий, выпрыгнул из кузова. Его подвижная фигура, отлично видимая в свете прожекторов, привлекла внимание всех, кто был поблизости. Такеда смело отскочил к обочине, подняв руки и показывая пальцами рогатки в предупреждающем жесте; сощурился против бьющего в лицо света, затем стянул кепи, поглядел сквозь ткань и уверился, что мощные лампы просто лежат на земле вдоль трассы, сориентированные точно на дорогу.

Такеда принялся расстреливать крошечный прожектор. Удалось попасть не сразу, точечный источник света взорвался, пламя от него пошло низом, образовав огненный диск, облизало колёса и днище ближайших машин, с с машин посыпались и покатились люди, грузовики занимались огнём и взрывались. На шоссе сделалось ещё светлее, теперь трудно было определить, где лежат микропрожекторы подводников.

Такеда быстро бежал по шоссе, к горящей куче металла у холмов. В ярком свете блестели стекающие по лицу парня мокрые дорожки, пот каплями падал с подбородка. На юном сержанте гимнастёрка пошла тёмными пятнами на груди и спине. Такеда звал за собой:

— Ребята, айда! Вы меня знаете, я заткну глотку этим морским, я посмотрю на них поближе!

За парнем бежал самый отчаянный молодняк, по пути стреляя налево и направо, в воздух и в спины бегущим в ночь.

Такеда резко прыгнул с шоссе во мрак, покатился в кювет, поднялся и начал взбираться на подошву холма. Его цель находилась где-то выше шоссе. За ним поспевали лишь двое прытких молодых ребят. Такеда зло оглянулся на них и, ничего не сказав, выбил точным ударом ноги автоматы из рук растерявшихся бойцов, а сам полез в ночное небо, ловко перебирая руками по чём-то невидимому. Растерявшиеся ребята остались внизу, запоздало поняв, что находятся в опасной близости от врага.

Две красные щели спустились сверху и глянули на Такеду, из последних сил карабкающегося по невидимым со стороны штифтам спортивной платформы.

— Пустите, — зло процедил парень, стараясь не заглядывать в красные прорези шлема. Ему с трудом давалось забытое искусство слежения за подвижными выдвигающимися стержнями. — Я сам. Наверх. Сам.

Выстрелом снизу парнишку сняли. Он стал падать, неловко пытаясь ухватиться за коварные подвижные стрежни, но те уходили из-под рук…

Мальчишка падал.

Этот паренёк — несомненно подводник. Свой в форме Ангела Мести. Вот так год назад был неопознан и убит племянник Серый, которого приняли за парня Суши. Размышлять было некогда. Валевский скользнул мимо штифтиста из взвода Мозеса, приказав тому: «Прикрой!», и свалился практически на головы аргентинских солдат. Двоих с автоматами его ребята успели нейтрализовать из самонаводящихся о-пластов, побоявшись стрелять очередями, чтобы не попасть в своего командира. Упавшего мальчишку Арт сгрёб в охапку, перекинул через плечо и, взмахом руки показав, чтобы ему подсобили поднять тело, начал следить за штифтами, отслеживая алгоритм их появления. Приноровившись, стал быстро подниматься, опираясь ногами и помогая себе руками, когда штифт уходил из-под ноги. Хотелось оглянуться и посмотреть с высоты на колонну транспорта Лос Анхелос, но некогда, слишком велик риск.

— Убираем штифт-поле! Ангелы оклемались, сейчас начнут артобстрел! — просипел он, отдуваясь, спускавшимся сверху парням.

Офицер появился на склоне и выстрелил, ориентируясь по фигуре Такеды, ясно видимого в своей камуфляжной форме и переломившимся телом выдававшего несущего его человека.

Пуля попала в Валевского.

Белый мамонт

Пожалуй, музыки было даже слишком много на свадьбе Алоиза Хорхе и Патрисии.

Ловкая парагвайка всё-таки умудрилась женить на себе подуставшего от амурной карусели доктора. Не слишком прикрывая начавший округляться животик, невеста веселилась от души и целовалась со всеми гостями. Особенно радушно была встречена Мария Агилар и подъехавший чуть позже Кассий Борджия, попавший в гостевой список стараниями Лукреции; певицу и её агента посадили за одним столом, ближе к летней эстраде.

На Марию Агилар невеста возлагала особые надежды, как на хороший дорогой десерт.

Свадьба, по словам Хорхе, очень скромная, стараниями многочисленной шумной родни невесты превратилась в грандиозную попойку. На лужайке, огороженной гирляндами искусственных цветов и фонариками, было людно, шумно, по-праздничному бестолково. По просьбе Патрисии маленькую Еву Агилар нарядили ангелочком и научили нести фату за невестой. Сообразительная девочка сразу вникла в свою роль. Из неё получился самый прелестный и беспроблемный ангелочек из всех ангелочков, когда-либо принимавших участие в свадьбах.

Лукреция, сияющая от гордости за «нашу» Еву, тенью следовала за малышкой. Но, будучи очень деятельной тенью, успевала давать советы девушкам и поправлять им причёски, язвительно пикироваться со зрелыми родственницами невесты, быть любезной с красивыми мужчинами и таскать за собой Фредерика.

Мария быстро утомилась вертеть головой и следить за перемещениями всей троицы, и решила просто наслаждаться общим весельем.

Она облокотилась о стол, покачивала длинной стройной ножкой, с которой стянула туфлю: модель оказалась неудобной, туфля слегка поджимала. Её агент, скромно сидевший за столом напротив, вскоре оказался единственным вменяемым среди краснолицых распотевших гостей в хорошем подпитии. Борджия пил совсем чуть-чуть, лишь пригубливал из бокала, но заботился о том, чтобы рядом была чистая вода, запас которой, оказывается, возил в автомобиле. Марии это понравилось. Она улыбалась своему агенту и тот делился с ней содержимым небольших бутылок с аква. Она не могла вливать в себя странные составы, которые так любят внешние, и в результате в их бокалах вино убавлялось чуть быстрее, чем это происходило бы от естественного испарения.

Мужчины так и норовили подойти к Агилар с вычурными комплиментами. Она уже перетанцевала все танцы с низкорослыми сеньорами, но кружиться лучше, чем с Борджия, не вышло ни с кем. Остальные кавалеры представляли опасность для дорогих туфлей, которые нужно было беречь: Марии ещё предстояло идти на сцену.

Лукреция придумала устроить музыкальный марафон, и Агилар согласилась. Она помнила, что дружеское участие Хорхе и Патриции, Лукреции и Фредерика, и снова доктора Хорхе, когда-то не побоявшегося выгородить её от властей и при этом немало рисковавшего, — их участие в её судьбе дорогого стоит. Мария рада была сделать для молодожёнов что-то хорошее.

А агент напротив? Ну, что ж, пусть сидит, смотрит на неё украдкой, делая вид, что его умиляет общее веселье. Он её агент, работодатель, и его взгляды можно понимать двояко: может быть, он оценивает, в хорошей ли форме певица?

А она в хорошей форме, и знает это. Платье сидит как влитое, нежно-сиреневый ей всегда был к лицу, и большие серьги задорно покачиваются в ушах, стоит только чуть повести головой.

Пару раз она бросила кокетливый взгляд на Борджия, говорила или задумчиво покусывала соломку от коктейля, и агент «поплыл».

Заметив, что красивая гостья Мария Хосе предпочла кампанию высокого мужчины, остальные кавалеры стали не так навязчивы, и Агилар успела спокойно попробовать кое-что из блюд парагвайского повара. Этот Борджия подсказывал ей, какие выбрать, и даже удалялся за ними на кухню, а, возвращаясь, находил её танцующей с очередным портьерос, поспешившим ловко воспользоваться моментом. Странно, этот агент очень точно определял, какое кушанье может ей понравиться, и тем заслужил её благосклонность. Мария даже стала отказываться от приглашений на танец, и его забавляло то, как она это делает.

На сцене постучали в микрофон. Все обернулись.

— Начинаем музыкальный марафон! — объявила с эстрады Лукреция.

Мария отметила про себя, что её покровительница отлично смотрится на сцене: поджарая, яркая, накрашенная смело, что неуместно в быту, но очень даже неплохо выглядит в свете ламп. «Я буду выглядеть гораздо бледнее на таком фоне, — подумала Мария. — Почему было не добавить на лицо больше цвета для местной публики? Надо иметь это в виду».

— Великолепная Мария Хосе Агилар поёт караоке со всеми желающими. Но право спеть дуэтом с самой Агилар чего-то стоит! Замечу: все средства, собранные в музыкальном марафоне, станут подарком нашим молодым, Алоизу и Патрисии Хорхе! — зазывала Лукреция.

Мария пела с родителями Патрисии, затем с её близкими родственниками, что было очень непросто: приходилось каждый раз подстраиваться под чужой голос, а некоторых просто перепевать, заглушая дикий козлетон. Но в целом, получалось неплохо. К эстраде выстроилась очередь из гостей, и конца ей не было. Мария уже притомилась. Она случайно заметила, что Борджия нет нигде, и ей это не понравилось. Но нужно было работать, и Мария продолжала встречать, подбадривать выходящих на сцену, и улыбаться, улыбаться, улыбаться: гости хотели оставить на память фото с начинающей эстрадной дивой…

Под помостом возникло лёгкое замешательство. На сцену, поправляя дорогой завязанный галстуком шейный платок, поднялся Кассий Борджия. Он положил солидную сумму на поднос в руках Лукреции, и та пропустила его вперёд, властным кивком приказав остальным желающим подвинуться.

— Внимание! Кассий Борджия, агент Марии Хосе Агилар, меценат, оказывающий крупные благотворительные пожертвования госпиталю в Хенераль Гортези, видимо, решил стать меценатом свадьбы супругов Хорхе!

— О, нет-нет, пока только спеть с сеньорой Агилар! — скромно возразил Кассий, сорвав аплодисменты всех сеньорит и даже Марии.

— Что мы будем петь? — спросила она.

— С вами я готов петь всё, даже прогнозы погоды! — раскланялся Кассий, не на шутку решивший превзойти в галантности здешних мужчин.

Мария слегка зарделась. Этот агент начинал волновать её воображение…

— Давайте попробуем «Улицы танцуют» — предложила она, решив, что эта простая песня по силам каждому. Какой голос у Борджия, она не знала.

Тот оказался с приятным баритоном и вполне прилично спел куплет и припев. Марии не хотелось отпускать такого напарника. Всё равно, песенный марафон нужно как-то сворачивать; всех желающих, а некоторых дважды и трижды, она не перепоёт. Так почему бы не завершить красиво, с Борджия, щедро заплатившим за право гудеть в соседний микрофон? И это ему удаётся гораздо лучше других.

— А теперь «Полнолуние», если вы не против, — сказала Агилар, расчетливо отправив один-единственный, зато долгий лучистый взор в сторону мужчины.

Тот снова стал теребить галстук. Кивнул, сосредоточился, как школьник, готовящийся сделать объявление на общем сборе. Агилар даже умилилась. Он не подвёл: спел лучше прежнего, но опять не знал слова дальше первого куплета. Странно. Здесь эти песни с детства знают все…

— У меня ещё есть деньги, — лукаво объявил в микрофон Кассий, запустив руку в карман, и вызвав новое веселье среди гостей. Кто-то крикнул:

— Эта девушка тебе дорого обойдётся, парень!

Кассий только кивнул в ответ, с улыбкой разведя руками.

— Я мечтаю спеть с вами, сеньора Мария, свою любимую песню. Вот музыка, — у меня с собою случайно диск, я слушал его в дороге. Должно быть, не самая подходящая запись, не совсем караоке. Просто мелодию играет хороший оркестр. Но если бы у нас получилось… Если попробовать… Это моё самое горячее желание!

Мария, стараясь не выдать удивления, бросила быстрый взгляд на агента: он предложил ей спеть то, что сочиняли не на Суше. Эта мелодия называлась «За поворотом ждёт меня судьба». Она её знала. С недавних пор, когда к ней стали возвращаться фрагменты прошлого, она не сомневалась, почему знает эту песню, и про что в ней поётся.

Для внешних поворот открывает новую перспективу вдаль, и можно разгоняться, и можно бездумно мчаться до нового поворота, а можно не сворачивать вообще никогда.

У подводников всё не так.

В рифе каждый совершает множество поворотов; а ещё бывает, улицы-тоннели тянутся винтообразно. Пространство мира Моря сжато, свёрнуто, компактно. И в этом пространстве так же приближены причины и следствия твоих поступков, — не в пример непредсказуемой, алогичной, безумной жизни в Надмирье, где зло и добро перемешаны, и никогда не знаешь, чего ждать, и что будет с тобою завтра…

— Давайте попробуем! — подбодрила она Борджия, взмахнув ресницами и жестом, сводившим с ума её поклонников, повела руками с мягкими округлыми предплечьями.

К этим предплечьям Борджия давно мечтает приложиться губами.

Зазвучало вступление.

Оркестр мастерски исполнял мелодию, не перегрузив её лишними свободными вариациями.

«А запись вполне может служить фонограммой для вокального исполнения, — подумала Агилар. — Мой загадочный агент знает, что делает. Ну же, ладно!»

По экрану побежали слова, и Мария сделала вид, что читает. Они с Борджия сдвинулись ближе, чтобы видеть экран, ещё ближе: теперь Агилар задевала его своим бедром, а он всё не догадывался положить руку ей на талию…

Голова к голове, возможно, даже слишком близко, ближе, чем необходимо, — и песня зазвучала так, как будто они репетировали. К Марии Агилар вернулось ощущение полёта, переживаемое во время пения. И это почувствовали зрители.

Борджия держался молодцом: он не был ни нелеп, ни смешон, не делал лишних движений, не суетился. Он нашёл ту единственно верную манеру, которая делает выступающего привлекательным, и тоже весь ушёл в пение, поглядывая на женщину рядом и испытывая удовольствие от близости её волос, щёк, шеи и открытых плеч…

Он приподнял руку и осторожно коснулся её спины. Взгляд Марии сказал, что она ждала. Кассия захлестнула горячая волна. Он с энтузиазмом и старательно допел слова до конца, хотя непривычная роль вокалиста показалась ему мучительно трудной. «Ну и работёнка!» — подумал он, вытирая лоб, за неимением платка, рукавом.

Похвалил себя: вроде, не облажался. И Агилар, умело подстраиваясь, вытянула их песню до вполне приличного уровня.

— Попробуем как они, — заговорщицки шепнул Борджия, кивая на картинку на обложке диска и надеясь на то, что Мария не станет возражать против финальной сцены.

Он поднял её на плечо, совершенно забыв про только-только заживший перелом руки. Какой, на… перелом? Он забыл даже про сломанное ребро и разбитую в автомобильной аварии голову. Он чувствовал себя молодым и способным… ну, скажем, на многое способным.

Агилар послушно раскинула руки, выгнувшись вперёд высокой грудью и изобразив усталую птицу.

Борджия вернул её на землю, не без опаски заглядывая в глаза «певчей птичке» и желая одного — чтобы все шумные гости с их аплодисментами и криками «Браво, бис!» провалились в бездну, в самую глубокую мрачную бездну, и оставили его наедине с этой женщиной.

Улыбающаяся Лукреция выскочила на сцену, завладела двумя микрофонами на стойках, лишив гостей последней надежды продлить сеанс пения с Агилар. Как заправский конферансье, она что-то жизнерадостно и безостановочно трубила. Борджия и Агилар поняли, что сейчас самое время уйти незамеченными. Они спустились в толпу под сценой, и звуковые колонки рядом завибрировали, а над лужайкой оглушительно загремели танцевальные ритмы, вспугнув где-то неподалёку стаю зелёных попугаев, гнездившихся в верхушках старых эвкалиптов. Их пронзительные и громкие крики долго не затихали в паре кварталов от свадебной лужайки.

Агилар смело схватила своего агента за брючный ремень, подсунув под него длинные пальцы, и увлекла в темноту, подальше от разноцветных фонариков. Кассий почувствовал, как бешено разогналась кровь в жилах и тесными стали джинсы. Агилар смеялась и вела его в сторону дома.

— А ангел Ева? — вырвалось у Кассия, неожиданно вспомнившего, что нигде не видел своего ребёнка. Мать здесь, с ним, Лукреция на сцене…

Мария остановилась от неожиданности и отпустила его ремень. На её щеках проступил невидимый в темноте румянец стыда.

Её несказанно удивило то, что не она, а этот мужчина подумал о её девочке.

— Ева? Вон там, под цветочным сердцем, девушки фотографируются с ней. Ты помнил о моей дочери? — встала она перед Кассием.

— Как я могу забыть единственного ангелочка на этой свадьбе? — выкрутился он. — У меня вообще нет других ангелочков, это — первый.

Сказал, и не покривил душой.

— За ней приглядывает Лу и Фредерик, я могу быть абсолютно спокойна, — процедила с намёком Мария, взяла его за руку и повела к заднему входу в дом. Кассий не слишком упирался, едва успевая отмечать, как они проходят сквозь большую, заваленную дамскими вещами комнату, через эту комнату ещё в комнату, там дверь за его спиной хлопнула и немедленно закрылась на ключ.

* * *

«Что я делаю? Я же влюблена в офицера Моря! А соблазнила мужчину Суши. Да ещё своего собственного агента. А он к тому же, старше. Нет, нестарый, но ведь не тот, не тот, о ком я мечтала! Что я делаю? Что я себе позволила? А он хорош: и ласковый, и осторожный… А я — падшая женщина, я всё-таки ступила на путь разврата, а ведь боялась этого больше всего! Оттличчного такого ррразврата… укусить его, что ли? Вот сюда, за мочку уха… Ах, так? Вот, именно так падшие женщины и предают свою любовь. Теперь я не посмею даже приблизиться к сероглазому офицеру в хакама, а он придёт! Он когда-нибудь вернётся. Мужчины, они такие — нюхом чуют… Больше этого не делай, Агилар, не позволяй себе такое… ну, разве что ещё разок, сегодня уж всё равно…» И она снова запрыгнула на Кассия.

— Больше так не делай? Это мне? — охнул тот.

Агилар поняла, что выболтала часть своего внутреннего монолога и тихо засмеялась.

— Хватило бы сил вернуться назад, к гостям… — прошептала она, щекоча Борджия спустившейся тугой прядью волос.

— Мы… будем… очень… расчетливо… тратить… — отозвался Касс, в улёте от полного слияния с женщиной, тело которой трепетало и пело в его ладонях. «Только не умри, старина, под ней, только не умри — от радости или…» — он выдохнул в унисон с Марией и, разметавшись, лежал с бешено бьющимся сердцем.

«Хочу троих детей. Нет, пятерых. С ней. Пятерых хорошеньких малышей. Она сможет. Эта — всё сможет!»

Проводив возбуждение, он решился спросить, стараясь при этом не думать, куда заведёт разговор:

— Далеко-далеко отсюда тебя звали Эмилия. Ты знаешь это?

— Да.

Она затаилась.

— Я не буду вспоминать об этом, раз ты не хочешь.

— Обо мне — не хочу. О тебе. Как ты узнал моё имя?

— Я следовал за тобой, — шепнул Кассий. А совесть спросила: «Ты опять за своё? Зачем соврал ей?»

«Потому что я люблю её и хочу её. И я хочу растить нашего ребёнка» — ответил совести Кассий.

«А без вранья никак?»

«Получается, никак. На моём плече лежит счастливая женщина. Я хочу сделать её ещё счастливее. Какая ей разница, как я это сделаю?»

— Ты? Следовал за мной? Что это значит?

— Я искал тебя, Мария.

«Что, опять вру? Если вру, то самую малость: сегодня я по-настоящему понял, почему оказался там, где оказался. Ради этой женщины».

Мария лежала, затаив дыхание. Она размышляла.

Он слишком резко ворвался в её жизнь и как будто не собирается выходить. Любит ли она его? Нет. Тогда как всё получилось? Она сама впустила его. А ведь уже примирилась со своим прошлым, и позволила себе быть Марией, решив: пусть уйдёт Эмилия, которая была очень несчастна. Возможно, счастье найдёт Марию Хосе?

Агилар оборвала свои размышления: «Ты можешь выбирать. Это право у тебя никто не отнимет. Это твоя жизнь, и делаешь её ты сама, а не какой-то агент Кассий Борджия, или кто-то другой. Смело смотри вперёд, сама решай, и всё будет, как хочешь ты!»

Она вскочила с дивана, принялась быстро и деловито застёгивать на теле все женские штучки, словно Кассия и не было рядом. Ему ничего не оставалось, как поспешить облачиться в джинсы и рубашку и выйти следом за ней. Мария уже мчалась в ночь, расцвеченную фонариками. Лёгкий цокот каблучков по полу перебился на входе и отозвался новым, сбивчивым, ритмом на плитках мощёной корявым камнем дорожки.

Кассий на ходу кое-как завязывал шейный платок.

У него не получалось.

Он смял тугой шёлковый треугольник с лейбом, за который заплатил, как за костюм, и сунул его в карман.

В душной ночи на излёте аргентинского лета в кустах звенели насекомые. Из-за непроглядно-чёрного полога ветвей донёсся женский шёпот и приглушенный кашляющий смех из прокуренного горла. На самодельной эстраде снова загрохотала музыка.

«Будет трудно Касс, — подумал он, провожая глазами силуэт в светлом платье. — Но ничего. Этакая штучка — для настоящих мужиков!»

Он вышел на лужайку, стараясь не смотреть ту в сторону, где мелькало в свете фонариков светло-лиловое платье Марии. Нашёл Лукрецию, — та буйной накладной гривой выделялась среди притомившейся, но ещё оживлённой толпы гостей, как матёрый лев посреди прайда. Кассий на правах агента пообщался с младшей Агилар: расспросил малышку, о чём она мечтает? Оказалось, крошке для счастья нужен какой-то белый мамонт со своей семьёй: мамой мамонтихой и детками мамонтятами, и чтобы обязательно цеплялись хвостиками и шли друг за другом. Других, не белых мамонтов без магнитных хвостиков, Еве не надо.

— Правильно! — кивнул расчувствовавшийся Кассий, которому очень хотелось обнять своё дитя, — даёшь крепкую семью! Все должны цепляться друг за друга хвостиками и прочим…

И прикусил язык, потому что чуть было не сказал: «Горжусь тобою, дочка! Вся в меня!»

Предстояло выяснить, что за зверь — мамонт? Борджия не мог припомнить, как выглядит это существо, и наличие хвоста ничего не проясняло. И где покупают белых с магнитными хвостами? Борджия попытался представить, каким образом несколько зверей цепляются хвостами так, чтобы потом двигаться вместе? Хвосты очень длинные? Или они их закусывают зубами?

«Бррр!.. Впрочем, всё может быть… Семейные отношения — дело замысловатое: или ты вопьёшься зубами, или вопьются в тебя».

Только он сел в автомобиль, включил зажигание, и кондиционер подал первую струю охлаждённого воздуха, как в телефоне всплыло сообщение: «Срочно. Благодарные поклонники в Кордобе ждут восходящую звезду Марию Агилар. Долговременный контракт. Поторопитесь организовать выезд певицы с семьёй утром одиннадцатого марта. А. Валевский».

Как это понимать?!

Борджия несколько раз перечитал сообщение.

Это совет? Просьба? Нет, практически, приказ. Какие основания у обер-лейтенанта Армии Моря приказывать ему? Никаких. Но он делает это, сопроводив точными указаниями. И ещё: «…выезд певицы с семьёй».

По большому счёту, когда и кому было важно, есть ли у певицы семья? Её проблемы. Если гастроли — это её гастроли, это бизнес, какая, к чёрту, семья? И одиннадцатое марта — уже завтра. Вечером ожидается всплытие о-тэ в Пипиносе, он неплохо поднялся на продаже билетов и в доле с прокатчиком воздушных шаров; надо быть на берегу. Кстати, он хотел сделать сюрприз для Марии, и заранее предвкушал, как появится в кампании такой женщины…

Гребаный аналитик, всё поперёк!

Чего ему надо?

Ты придурок, Кассий!

Обер-лей хочет, чтобы Мария и её родные оказались как можно дальше от того места, куда ты планировал её привезти. Почему он этого хочет, разберёмся позже. А сейчас действуй! Если до вечера завтрашнего дня они должны оказаться на расстоянии восьмисот миль от побережья, отправляться надо немедленно, пока свободны дороги. Тем более, на рассвете начнётся наплыв народу в Пипинос, и на выездах из южного Бу-Айса можно застрять в пробках на несколько часов.

Борджия побежал обратно, к столикам с горами грязных салфеток, пластиковых тарелок и опрокинутых бутылок, и принялся разыскивать среди сеньор с распустившимися причёсками и в мятых юбках ту, которую предстояло ещё уговорить покинуть город. Марии не было. Он принялся звонить ей. Телефон молчал. Тогда он стал названивать Свенсену: где Свенсен, там и Лу Фольк, а рядом с Лу — его малышка и Мария. Свенсен долго не отвечал. Наконец, трубку поднял другой человек и стал объяснять, что хозяин забыл свой мобильник на столе, но утром телефон передадут владельцу.

«Какое там утром! — как ужаленный, подпрыгнул Борджия, — нет у меня этого времени! К тому же, потная морда, ты проспишься только к полудню!»

И увидел, что доктор Хорхе отнял трубку от уха.

«Ага!»

Он подскочил к жениху:

— Телефон Свенсена?

— Да, его, — отвечал доктор с улыбкой. — Как растёт ваша маленькая дочь?

— Всё ок. Полный порядок. Мне нужно срочно переговорить с Агилар, или с кем-то, кто рядом с нею. Не могу дозвониться.

— Не волнуйтесь. Мария, скорее всего, баюкает Еву, а, может, и сама прикорнула в дороге, отключив телефон. Сегодня для неё был тяжёлый день. Вам отдельное спасибо, вы замечательно поёте. Отличный получился дуэт! — улыбался Хорхе.

Борджия был польщён, но, озабоченный и суетливый, меньше всего хотел продолжать светскую беседу. Он вспомнил, что док, его ровесник, ждёт первого ребёнка. Поколебавшись мгновение, сказал:

— Хорхе, где вы планировали провести медовый месяц?

— Мы его не планировали. Сейчас много работы. Отдохнём, когда родится малыш, я взял на это время месяц отпуска.

— Вы любите менять свои решения, Хорхе?

— Нет.

— Очень плохая привычка, док. Давайте вместе дружной кампанией махнём в горы, сегодня, прямо сейчас. Мне нужно увезти из города Марию и Еву, и я сделаю это, даже не смотря на то, что срываю все выступления Агилар. Её жизнь мне дороже концертов. Понимаете?

Шокированный доктор умолк. Его лицо тревожно вытянулось.

Кассий продолжал:

— Я очень рассчитываю на вас, помогите убедить певчую птичку, что это не блажь её агента; вы же давний её друг.

Доктор, соображая, решил проверить догадку окольным вопросом:

— Скажите, через вас можно достать билет на представление в Пипиносе?

Тугодумие внешних раздражает. Но доктор нужен, и Кассий решил быть искренним:

— На завтрашнее шоу подводников я ни за какие деньги не продам билет ни вам, ни вашей жене, никому из людей на этой свадьбе, — пророкотал он многозначительно.

— Понял, — кивнул Хорхе. Борджия удовлетворённо кивнул. — Спасибо, сеньор Кассий. Я поговорю с Лу и Марией. Что не получится у меня, доведёт до ума Патрисия. Обещаю, Мария с дочерью уедут с вами.

— Я не могу уехать сейчас, у меня здесь бизнес. Потому и рассчитываю на вас, Алоиз. Сматывайтесь, и как можно быстрее. Я догоню вас, самое позднее, через сутки, если к тому времени ещё сохранится автострада на Росарио. И прошу, держите всё в тайне, хотя бы до выезда из Бу-Айса.

Побледневший жених смотрел на него.

«И сколько ты будешь ангелом-хранителем для внешних, морской дух Кассий Борджия?.. Доктор сделает всё, он мужик сообразительный, и у него хороший стимул: округлившийся животик невесты.

А у меня остался один свой интерес: надо успеть распечатать фальшивые билеты на праздник, и спустить их под вечер с небольшой скидкой. Сдаётся мне, сверять количество мест в этот раз не станут. Белый мамонт, белый мамонт… белый мамонт — это к деньгам!»

* * *

На рассвете позвонил Хорхе, отчитался, что Свенсен с женщинами выехал два часа назад. За ними потянулась из Бу-Айса вся родня его жены, — Патрисия и тут постаралась. И теперь караван автомобилей родственников мчит против встречного потока машин, спешащих на праздник на побережье.

«Ага, а семейка и впрямь сцепилась хвостами и покатила!» — хмыкнул Кассий.

Потом позвонил Свенсен, сказал, что в направлении на Росарио растёт многокилометровый хвост из легковых авто. Кассий не ошибся: из Бу-Айса начался отток людей, в военное время слухи разносятся быстро…

После обеда он почувствовал, что не на шутку утомлён и голоден, но, молодец, дельце успел провернуть; доверенный человек заберёт левые билеты и сбудет их на побережье.

Белый мамонт тоже куплен.

Зверь — чисто слон, только лохматый и сутулый, с кучерявой шевелюрой на лбу. Семья выстроилась пирамидой у него на спине: мамаша и семеро мамонтят, мал-мала-меньше, и всё белоснежное стадо упаковано в прозрачную целлулоидную сумку с расписной ручкой. Неплохо. Дочке должно понравиться. Кассий даже зажмурился, представляя себя развалившимся на ковре, рядом беззаботно водит мамонтов и лопочет Ева, и Мария…. О, Мария тоже рядом, и соблазнительно мелькает её тело под распахивающимся халатиком…

Он с трудом выехал из города, прозорливо выбрав объездное шоссе на Коньюэлас. Вокруг Ла Плата, молодого и многолюдного района Большого Буэнос-Айреса, разросшегося в южном направлении, на выездах творилось что-то несусветное, а впереди длинный путь до Кордобы.

Медленно двигаясь по автомагистрали в потоке машин, Кассий широко зевнул в кулак, а когда взглянул на обочину, увидел девочку: ровесницу его малышки, с тёмными короткими бровками, ставшими домиком над ярко-голубыми распахнутыми от удивления глазами, — ни дать, ни взять, его Ева. Девочка держала за руку карапуза на год младше себя. Ещё одного братца, копию первого, видно, близнеца, мать держала на руках. Непонятно, что делала мамаша с малышами на пыльной загазованной обочине. При виде его машины у детей рты округлились: они глядели на Кассия за рулём, как на рождественское чудо. Их мать отчаянно взмахнула рукой, умоляя остановиться. Девочка молитвенно сложила ручки, и это окончательно добило Борджия. Он, рискуя получить под бампер, юзанул в сторону и стал.

— Пожалуйста, сеньор, помогите нам вернуться в Бу-Айс! — сказала женщина, совершенно измотанная жизнью, усталая и запыленная, но с внутренним благородством в голосе, аккуратным произношением и выразительными тёмными глазами на некрасивом лице.

— Вы перепутали направление, сеньора, — попытался отговориться Кассий.

— О, нет! Я не могу попасть на другую сторону автострады, здесь такое движение, а до ближайшего перехода километра полтора, боюсь, детям не дойти… Нас бросили… — её губы дрогнули.

У ребёнка, которого она держит на руках, мокрый лоб, мальчик болезненно прикрыл глаза: температура.

«Что за сволочь бросила детей и мамашу на трассе?! Бездна, опять ты, Касс, крайний!»

— Садитесь, — кивнул он, наблюдая, как радостно принялись вскарабкиваться на заднее сиденье малыши, причём девочка, похожая на Еву, пропустила вперёд крошечного братца, пытаясь ещё и помогать ему, подталкивая мелкого под зад. Мать, закрыв за ними дверцу авто, уселась на переднее сиденье и расплакалась:

— Спасибо, вам, сеньор! Воистину вы — наш ангел! Не знаю, что бы я делала с детьми на дороге? Роберто заболел, ему и утром нездоровилось…

— Как вы оказались на шоссе? — спросил Борджия, пытаясь ввернуться в автомобильный поток.

Женщина поудобнее устроила на руках хныкающего Роберто, кивнула на детей на заднем сиденье:

— Их отец сейчас в армии. Говорят, в городе скоро будет опасно. Нас взялся довезти до Маркоса родственник. По пути его жена устроила дикую сцену, что он нарочно придумал уезжать в Маркос, и везёт меня, чтобы иметь любовницу под рукой. Я не могла это перенести, сеньор, я учительница… Это было невыносимо, так унизительно. Я потребовала остановиться и вышла. Эти люди обещали отправить за нами другую машину, мы ждали два часа. Мои малыши, бедняжки, и Роберто, ему становится хуже…

Он покосился на детей и хмыкнул: э-хе-хе, теперь понятно, отчего они таращились на него с таким обожанием!

Не на него, а на внушительных размеров прозрачную упаковку с белыми мамонтами.

Девочка и младший мальчик приклеились к сумке, пожирая глазами мохнатую семейку.

— Ничего не трогайте, только смотрите! — приказала им мать. — Это очень, очень дорогая игрушка! Если будете слушаться, белый мамонт придёт к вам по телевизору.

Она глянула на Кассия извиняющимися глазами:

— Ради бога, простите нас за беспокойство… у меня есть деньги, я заплачу за проезд… Пресвятая дева, вы так добры!

«Ага, что можно взять с бабы, у которой даже нет мобильного, чтобы дозвониться до своих?»

Кассий снова ощущал, какая финансовая пропасть разделяет людей в Надмирье: всех этих иностранцев Свенсена и Фольк, заматеревшего местного высоколобика доктора Хорхе, не говоря уже о серебряном бароне Гижермо Браво, — и нищую, пусть и воспитанную, учительницу из квартала вижей. «Вот оно, Касс, то, что тебе толковали в школе: социальное неравенство, а с ним недоступность многих благ цивилизации. А детишки у всех одинаково хорошенькие, и все хотят белых мамонтов…»

— Едем в Бу-Айс? Или всё-таки в Маркос? — переспросил женщину Кассий.

— Я не хочу затруднять вас…

— Дело не в трудностях, сеньора, я всё-таки считаю, что в Маркосе вам будет безопаснее. Через полчаса будем на месте, вы сможете накормить детей и заняться больным сынишкой. А вот вернуться в столицу выйдет только к ночи.

В Маркосе Борджия пришлось свернуть с трассы, чтобы довезти учительницу с детьми до дома родственников; к тому времени Роберто на руках матери пылал жаром.

Второй близнец горько разревелся, не желая выходить из машины, в которой уедут мамонты. У старшей девочки бровки опять стали домиком, а губы сложились в жалостливый свисток, и она всё оглядывалась на сумку. Борджия раскрыл упаковку и вручил детям трёх верхних зверёнышей.

Нормально: осталось ещё шесть мамонтов, шесть — счастливое число.

Послеполуденная жара намерилась высушить в хрупкий пепел сизые от пыли сады. Улица, тянувшаяся среди облезлых строений ветшавшего городишки, вымерла. В послеполуденной тишине лишь один высокий женский голос резал уши, пока Кассий разворачивал машину на узкой улице: громко болтала по телефону хозяйка дома с тенистой верандой, обсаженной по углам чудовищными даже с виду кактусами. Сеньора верещала, теребила шнур телефона и повторялась, сетуя на то, что пропадает связь: «А Айседора, да, эта сучка Айседора, загребла старшую, Хуаниту, и грудничка Мигеля, и рванула на побережье. Сказали, там сегодня можно купить билет со скидкой!» — и снова: «Слышишь? В Пипинос уе-ха-ла! Теперь слышно?»

«Море начало контролировать местные коммуникации. Скоро вокруг столицы станет жарко…

Ты сволочь, Касс!»

Он зыркнул на себя в зеркале заднего вида, и в отражении напоролся на острый, как клинок, и такой же быстрый и разящий взгляд:

«Ты сволочь, уж будь уверен! Не сомневайся, ты гад. Морской гад!» — процедил сквозь зубы Борджия, хлопнул ладонью по рулю, и погнал машину в обратном направлении, по забитой машинами трассе на Ла-Плата, а оттуда в Пипинос. Если обойдётся без неожиданностей в дороге, ещё успеет перехватить билеты у своего доверенного и не пустить их в продажу.

Герой

К исходу года в действующих войсках, используя служебное положение, — право собирать всю информацию, которую только могли предоставить полевые командиры, — Валевский, заслуживший уважительное прозвище «шпег-боец», контуженый и с мятущейся душой, закончил свои наблюдения. Выводы были однозначны: намеренное искажение фактов причина того, что дорогостоящая и бесперспективная для Колоний война продолжается до сих пор. Как эксперт Главного Управления он рассчитывал на то, что будет выслушан правительством. Но ему повезло ещё больше: омега-транспорт увозил в подводную столицу главнокомандующего Армии Моря. И на время пути в тихоокеанский чилийский разлом, в риф Союз, Валевский стал попутчиком генерала Ли Оберманна, который сейчас удобно утвердился в соседнем кресле. Оберманн на деле оказался либералом, сам выбрал место рядом с незнакомцем в форме морского пехотинца, сел, с интересом проверил наощупь чехол, обтягивающий пассажирское кресло в первом ряду, и сказал, обращаясь к Валевскому:

— Вам не приходило в голову, что мы — непревзойдённые, виртуозные мастера подделок и имитаций? Вот и эти чехлы, — ведь они модные, не так ли? — имитируют грубое плетение из растительных волокон. А на самом деле, очередная разновидность вискозы.

Валевский не знал, что скоро будет проклинать налетевшее внезапно поэтическое вдохновение, застившее ему мозги: в стартующем о-тэ он услышал в словах Ли Оберманна лишь высокую философию вместо того, чтобы расслышать простой и прямой, как гвоздь, смысл…

А тогда… Тогда Арт посмаковал про себя мысль генерала насчёт имитаций, открыл планшет и набрал начало нового стихотворения, думая о девушке с чёрной чёлкой в окружении роя мерцающих косметических искр, — такой, какой увидел впервые Зелму-Даугаву в Саду Эдема. И не успел захлопнуть планшет, как приплыла и засияла на весь экран развесёлая и откровенная прощальная открытка от сослуживцев. Арт, как мальчишка, застигнутый врасплох, поспешно свернул изображение.

Генерал вежливо дождался возвращения Валевского в действительность. Заговорил первым:

— Будем знакомы. С кем имею честь говорить? — Видимо, главнокомандующего интриговал статус парня, ставшего пассажиром спецрейса, по виду — демобилизованного морпеха.

Ответ Валевского ещё больше разжёг его любопытство:

— Вот как? Что эксперт Главного Управления делал на поверхности?

Ли Оберманн весь, с корпусом, развёрнутым вполоборота к собеседнику, с лицом жёстким, но отмеченным верой в заврашний, несомненно, великий день, производил впечатление человека, истосковашегося по простому и задушевному общению.

И Валевский повёлся:

— Я воевал. Три ранения. К счастью, мой организм хорошо сопротивлялся инфекциям. Но главная задача — вот: подробнейший отчёт о ходе и перспективах войны Суши и Моря.

Генерал, задумчиво собрав складки над бровями, произнёс:

— Последняя боевая операция на шоссе в Уэрхосе — это ваших рук дело? Вы не пропустили батарею внешних на побережье, устроив засаду меж двух холмов?

Так, так. Отличная работа! А что с мальчишкой, которого вы там спасли, рискуя жизнью?

Валевский повернул к собеседнику экран планшета.

На фото Арт в обнимку с невысоким пареньком, у того грудь в медицинском корсете, но вид бравый:

— Мальчишку звали Йон. Он вернулся в ряды «Лос Анхелас де ла Венгаса».

— Парень знает, что он — подводник?

— Знает. Знал всё это время. Но помнил прошлое фрагментами, а это мучительно. Его не провели через восстановительную процедуру после медицинской биокамеры, а в таких случаях прошлое воспринимается смазанным, и долго, в течение нескольких лет. К тому же агент Гипнос обладал незаурядной способностью к гипнозу, и события на борту корабля мальчишка не мог распутать без посторонней помощи. Рассказал, что помнит, как был захвачен пиратским судном, затем его оставили на маяке, а оттуда сняли люди Суши.

— Как он оказался у пиратов?

— Он из числа тех четырёх жертв, которых Гипнос выловил из воды и как прикрытие вёз на своём катере. На базу родители, возвращавшиеся из Австралии, доставили Йона на сутки раньше. На свою беду.

— Да, родительская любовь… — эхом повторил задумчивый генерал.

— Отец Йона консультант в компьютерной сфере, мать серьёзный специалист в области создания искусственных сред. Йон единственный ребёнок в семье. Когда ему рассказали, что родители погибли во время взрыва «Касатки», парень отказался вернуться в Колонии. На поверхности мальчишка отлично адаптировался. Хочет быть морским офицером в ВМФ Суши, бороться с пиратами, и пожимать при встрече руку офицерам Моря, если они хотят мира в мире. К тому же, в Бу-Айсе его ждёт любимая девушка.

— В его возрасте вторая причина — это серьёзно и перевешивает все остальные. Зачем же лез по штифт-полю на верную смерть?

— Мотивов было несколько. Хотел дать знать о себе в Подводные Колонии. Он скучал. И, заодно, нужно было выстебнуться перед своими. Для ребят-внешних это очень важно, они вынуждены постоянно доказывать другим своё превосходство. Я сталкивался с этим не раз.

— Демонстрация силы лбов и крепости рогов! — констатировал Оберманн.

— Однако благодаря крепости лба мальчишка уже сержант. — улыбнулся Валевский. — И с такими амбициями на Суше быстро продвинется по службе. В родном рифе ему пришлось бы сидеть за школьной партой и навёрстывать упущенное за три прошедших года, а парень успел хлебнуть войны и хорошо поварился в котле непростых отношений среди внешних. Он сделал свой выбор — выбрал Надмирье.

— Вы не жалеете, что рисковали из-за него?

Артемий понял завуалированный вопрос:

— Нет, сэр. Человеческий долг спасти того, кого мы в силах спасти. Тем более, мой племянник погиб в схожих обстоятельствах.

— Ах, вот откуда я так хорошо знаю вашу фамилию! Серый Валевский, Мо Оберманн, Ван Чан, Анджей Холмич — наши герои, первые посланцы в космос.

— Да, сэр. Ваша дочь была там… мне очень жаль…

— Это одна из причин моего возвращения, сэр Валевский.

Оберманн примолк, полуприкрыв веки, и Арт увидел, как дёргается лицевая мышца генерала.

— Мне можно познакомиться с выкладками вашего рабочего отчёта? — главнокомандующий кивнул на планшет Валевского.

Впереди ещё три часа пути не просто с поверхности вниз, но в преисподнюю планеты: в холодное безмолвие, сжатое невероятными давлениями.

Караван движется за головным терморидером, настойчиво и педантично выплавляющим путь в свежесозданном путепроводе. Тот многокилометровой пуповиной протянулся от рифа к поверхности: цельногибкий хобот из омега-пены, внутри которого сейчас выжигается одноразовый тоннель для грузовых и пассажирских капсул, не сложнее салона автобуса из Надмирья, но надёжно изолированных от бездны стенками омега-канала. Через час после прибытия их каравана по готовому тоннелю уйдут на поверхность следующие транспорты. А затем путепровод наполнится бактериями и будет съеден ими. Размякнет, растворится без следа в морской воде, оставляя внешних и дальше размышлять над тайной глубоководных передвижений…

«Интерес непритворный», — решил Арт и, не имея оснований скрывать информацию от главнокомандующего, доверил тому свой о-планшет. Ли Оберман на всё время пути ушёл с головой в изучение объёмного документа. Несколько пояснений, которые пришлось давать по ходу чтения, укрепили Валевского в симпатии к этому военному. Главнокомандующий Ли Оберманн на поверку оказался харизматичной личностью, не зря так быстро состоялся его взлёт к вершинам военной власти.

— Господин Валевский, ваши старания достойны высочайших похвал! — сказал генерал, выключая последнюю страницу отчёта, и сердечно пожал руку эксперту. Вы на многое открыли мне глаза. Так значит, вы всерьёз считаете, что война, по вашему убеждению, развязанная Морем, должна быть закончена Морем немедленно и в одностороннем порядке?

— Убеждён. И буду отстаивать эту позицию.

— Позвольте узнать, как?

— Огласка секретных документов перед правительством. Затем выступление…

— Не продолжайте. Вы человек чести, обер-лейтенант Артемий Валевский. Как и все в Подводных Колониях. Это упрощает наше дело, не так ли?

Арт споткнулся на последней фразе генерала. Чувство ментальной заминки было почти физическим. Ответил, взвешивая слова:

— Это и была конечная цель, к которой шли первые, погрузившиеся в океан.

Оберманн откинулся в кресле и с пристальным интересом уставился в лицо аналитика:

— Какая именно цель? Не сочтите за любопытство, я не только венный, но и политик, мне важно слышать, как мысли облекаются в слова.

— Раннее прогнозирование развития личности позволяет создать общество, в котором каждый максимально ответственно делает своё дело, а честь не пустой звук.

— Как по мне, идея не нова. Вам, потомку русских, не знать ли этого? А вам неизвестны примеры, когда подводники поступали вопреки своему долгу? Может быть, просто их функции в обществе такие мизерные, а жизненные задачи так незначительны, что заметить это нелегко? И откуда взялась таинственная организация «Новый мир», на которую вы указали? Очень прозорливо, кстати, указали. И как появились сотни тысяч солдат Моря — ранним прогнозированием развития? Их работёнку точно гуманной не назовёшь.

— А вот для этого и нужно прекратить войну: разобраться, что же всё-таки произошло с нами?!

Подумал: «Папаша Оберманн первый в истории Колоний, в открытую призвавший к войне и взлетевший на волне общественных настроений. Нетипично. Вернусь, подключу Марка, нужно вникнуть в то, что и для каких нужд делалось в лаборатории „Нуво“? Лабораторией руководила ваша дочь, сэр…»

Омега-т прибыл в центральный шлюз Союза. Пока Валевский вертел головой в тайной надежде увидеть за санитарной зоной Марка Эйджи и обдумывая встречу с учётом нового фактора — Зелмы-Даугавы, вставшей между ними, генерал Оберманн, позируя перед многочисленными журналистами, осчастливил всех, произнеся спич:

— Я привёз хорошие новости! Я ещё раз убедился, что свобода и независимость Подводных Колоний незыблемы! Наши храбрые ребята, настоящие герои, боевой мощью демонстрируют Надмирью силу и волю народа Моря. Армия Моря несёт мир для всех жителей планеты! В ближайшее время мы переходим в развёрнутое наступление. Теперь не только южное полушарие, но и всё тихоокеанское побережье до Приморья и Аляски станут территорией свободных посещений, культурного, торгового и научного взаимодействия!

И генерал увлёк за собой поражённого, онемевшего от неожиданности аналитика, настоятельно приглашая воспользоваться личным омега-каналом.

Словно не замечая немого изумления Валевского, блестящий Оберманн дружески похлопал Артемия по плечу, а в словах, рокочущим камнепадом сыпавшихся из твёрдых губ папаши Ли, аналитик различил неприкрытый цинизм:

— Молодой человек, не вижу необходимости скрывать от чиновника Главного Управления, и потому обрадую вас: с недавних пор мы обладаем невиданным оружием. Не только Надмирье, но самые могущественные гости из дальнего космоса, явись они на Землю, будут укрощены в момент. Наше открытие в состоянии спасти планету от половины известных сейчас глобальных природных катаклизмов. Прошу заметить это! А от второй половины бедствий мы придумаем, как избавиться! — генерал засмеялся нездорово. Валевский, у которого голова шла кругом, мог поклясться, смех, во всех отношениях солдафонский, тем не менее, звучал с внутренним надломом.

Генерал был непрочь скоротать время с пользой и в компании достойного попутчика. Неудивительно, учитывая то, что о-тэ даже в личном транспортном канале медленно проходит путь от внешних шлюзов в риф, и не откроет герметичную дверь и не выпустит пассажиров, пока в пропускной санитарной зоне не будут готовы результаты медицинского освидетельствования пассажиров. И, если в транспорте ехал носитель нового штамма, возвращаться генералу и аналитику, как миленьким, на повторную санобработку…

— Согласитесь, — говорил Ли Оберманн, — гарантия спасения человечества от ужасов Армагеддона стоит того, чтобы масштабно испытать оружие, не дожидаясь Час Икс? Через несколько дней мы продемонстрируем миру нашу мощь. Это и есть главная и конечная цель развязанной три года назад конфронтации между Морем и Сушей. Теперь население Колоний достаточно подготовлено к тому, чтобы, не дрогнув, нанести главный удар, покончить с затянувшейся войной, и в веках утвердить своё могущество на планете.

— Но… — только и смог выдохнуть Валевский, выслушав цитаты из заготовленного на будущее генеральского выступления. Страшная догадка пронзила сознание:

— Вы будете испытывать новое оружие на русском Дальнем Востоке и в Китае — на территориях, не принимающих участие в войне?!

— Чувствую профессионального аналитика! — улыбался генерал с интонацией странной и противоречивой:

— Сибирь и Китай — идеальный плацдарм. С одной стороны, безбрежные заснеженные пространства послужат буферной зоной, с другой — государство, исторически страдающее от перенаселения. То, что эти страны не принимают участие в войне, тоже важно: у Совета Надмирья не останется никаких сомнений, что мы хотим не просто победы в южном полушарии и безопасности для своих рифов, — мы заявляем свои права на всю планету.

Валевский впервые переживал такое лобовое столкновение с иным сознанием. Противопоставить нечего: вся военная мощь Подводных Колоний сосредоточена в руках этого человека.

Арт сказал себе, что пойдёт до конца, но не даст генералу осуществить…

Что?

Что осуществить?

То, о чём говорит вояка, нельзя назвать иначе, чем шизофреническим бредом и манией величия сломившегося солдата.

Валевский отвёз отчёт в Главное Управление, отдал доклад руководству и, уже ничему не удивляясь, узнал, что попасть домой не судьба: сотрудники ГУ в ближайшие семь дней лишены возможности уходить из офисов. В такой режим перевели все правительственные учреждения, имевшие хоть какое-то отношение к государственным секретам.

Генерал Ли Оберманн действовал напролом.

Времена торжества не разума, но грубой силы, наступили. И не в Надмирье, а в Подводных Колониях.

* * *

К исходу первых суток нашего заточения в Главном Управлении Валевский подошёл ко мне, и квадратная его рожа была решительной и неподвижной, словно вырезанная из камня. Догадываюсь: ночью он, как и я, проигрывал все возможные варианты дальнейших событий, так что, когда Валевский открыл рот, я был готов услышать именно то, что услышал.

Знаю: мои щёки заросли тёмной щетиной и сейчас щетина нелепо контрастирует с новой расцветкой волос. Валевский, вежливый тип, потягивает носом, молчит, соображает; а ведь от меня на весь отдел должно разить освежающей и тонизирующей жвачкой. Хе, ты думаешь: я не на шутку увлёкся релаксирующими составами?

«Каким уму непостижимым образом он умудряется доставать всё, что пожелает, и когда вздумается?» — думал Арт.

Мне перестаёт нравиться испытывать его терпение: Арти тревожится. Он рассматривает меня со сложным чувством, в котором всё: и тревога, и недоумение, вопросы без ответа, и превосходство старшего… Когда это ты заделался старшим, а, молокосос, — вчерашний выскочка из Университета? Да, вспоминаю: ты признался, что после возвращения от внешних чувствуешь свою инаковость. Так чувствует себя взрослый, остановившийся понаблюдать за детьми, играющими в наивные забавы его детства, — верно я угадал? Что ты скажешь, когда узнаешь, что догонялки на самом деле — всего лишь прикрытие для тех, кто играет в прятки?

Валевский рассматривал Марка, пытаясь одновременно разобраться в своих чувствах:

«Я не простил тебе Зелму, инсуб. Твоя беззаботность напускная. Переросток, по странной прихоти судьбы способный прикидываться взрослым и нести нешуточную ответственность за транспортные перемещения управленцев. „Секс дружбе не помеха“, — так ты говорил? Ладно, проехали. Я закрыл на всё глаза, инсуб. В конце концов, и в этом ты верен себе. И ты по-прежнему единственный, в чьём участии я нуждаюсь больше всего. Нет, даже не так. Твоё участие мне жизненно необходимо. Нет, не мне, — ты нужен всему миру».

— Я должен остановить этот кошмар! — с чувством произнёс Валевский, не в состоянии и дальше нести в одиночку тяжкий груз сомнений.

Война с Надмирьем подняла столько человеческой мути в Колониях и на поврехности, и поднимет ещё больше, если они будут оставаться молчаливыми статистами. Пришла пора действовать. Правильно ли то, что он задумал, или нет, — он согласен держать ответ за всё. Если у него есть шанс повлиять на события, он обязан сделать это.

Я смотрю на тебя и отчётливо вспоминаю наше знакомство четыре года назад, и покупку крошечного Полосата, и твоё восхищение красотами Союза, и вызывающе красногубую Лили, нарисовавшуюся в кафе Тридесятого царства, чтобы увести меня на задание, и про которую ты подумал совсем другое… Арт, дружище!

— Мне так не хватало тебя!

«Мда… демоны моря тоже плачут. Ещё как плачут».

Валевский увидел, что Эйджи словно включился; по крайней мере, на мятой физиономии ожили и засияли глаза, и он подмигнул почти беззаботно. Большего в его нынешнем состоянии нельзя было и ожидать.

У аналитика потеплело на душе, он сказал:

— Мне кое-что нужно сделать, но понадобится твоя помощь, Марк.

Я молчу. В конце концов, имею полное право не знать, что у тебя в голове. Я молчу. А ты слегка нервничаешь. Не дрейфь, Арт!

Но молчание не может длиться вечно, и я спрашиваю:

— Чего ты хочешь? Ты хоть понимаешь, что ЭТО пахнет пожизненным заключением? Ты в своём уме? В одиночку остановить мировую войну? Герой! — ругаюсь непритворно, потому что реально боюсь. Развязка близится. Я слишком хорошо знаю Оберманна. Жаль, что не успел узнать, кто всё-таки стоит за спиною папаши гениальной и уродливой Мо?

Валевский настороженно подбирается:

— Откуда ты знаешь, что у меня на уме? Что я хочу остановить войну и как именно я хочу это сделать?

Я прокололся. Откуда знаю, что у тебя на уме? Вот молодчина, допёр, наконец. Это через три года знакомства!.. Но сейчас не до разъяснений междунашенских отношений, и давай-ка, друг, вернёмся в тему:

— Мы оба знаем Главное Управление, его секреты и свои возможности. Вариантов у нас немного.

Арт кивает:

— Завтра утром все сведения моего отчёта, пакет Брауна-Борджия и решения ГУ, касающиеся стратегии войны, должны попасть в прессу.

Крепко зажмуриваюсь и трясу головой: сказывается недосыпание последних пяти дней, глаза просто выворачивает наизнанку. Я думаю: «Это не человек, это смотрит рок. За что мне… за что нам такое? И почему — нам?» От тягостных предчувствий тяжело на сердце. Ещё бы, игра подходит к концу, а я и не жил вроде…

Мне страстно хочется туда, где одуряющее бьёт по ушам музыка: так, что вибрирует тело, светясь и бликуя в сполохах данс-фонарей. Воспоминания тысячами нитей тянутся к оранжереям и кварталам Союза, к суетливым в час пик такси, к девушкам со стройными ногами, нет, извини, дружище, тебе лучше этого не знать, — к одной девушке, с тёплыми маленькими коленями совершенной округлой формы, эти колени я прикрывал ладонями — вот так… К котёнку, к стаканчику коктейля… О-о-о!..

Валевский стоит рядом. Он всегда пресный, а сейчас ещё и придавлен сознанием ответственности за дело, которое предстоит совершить. Почти дыша мне в лицо, говорит:

— Марк, у тебя есть знакомый редактор. Впрочем, что я? Ты волен выбирать. Сам знаешь, сгорит одна шестая Суши, но рифам на это будет начхать. Правда, потом, через несколько лет, настанет и наш черёд… Аналитика — страшная штука… А-а, что говорить?! — он в задумчивости хватает лист с моего стола.

Отдай лист, парень!

Отдай лист!

Валевский перестаёт комкать псевдобумагу. Он любит метать бумажный комок в маску морского дива, висящую у меня на стене: прямо в раззявленную клыкастую пасть. И никогда не промахивается. Так он делает, когда одержим какой-то проблемой. Но сейчас, косясь на меня, медленно расправляет смятый лист. Разворачивает. Кладёт на стол, придерживая по краям большими ладонями с пальцами музыканта, с чечевицами аккуратных ногтей. На обратной стороне моих рабочих графиков — маркером выведена карта северного полушария планеты, вид со стороны тихоокеанского побережья. Канадские территории в огне, и Суша в чёрных крестах, — я опять вспоминал об отце. Арт знает, как погиб старший Эйджи, и знает, что я всегда рисую одно и то же, когда вспоминаю…

Дружище смущённо пятится к выходу, за дверь с указателем «Инженер Службы управления беспроводных омега-транспортов»…

— Попытаюсь сделать всё один. Я не имею право втягивать в это ещё и тебя.

Удручённо мотаю головой, это совсем нетрудно в моём нынешнем состоянии:

— Я с тобой, упрямый идиот. Великая Глубь не рожала таких придурков! Как будто ты не знаешь, что всё мало-мальски важное хранится на псевдобумажных носителях, и электронные копии после распечатки тщательно стираются нашей же электроникой? Ноу-хау подводников: шиш вынесешь секреты, если они весят тонны и занимают кубы пространства! И ты знаешь, что только я имею законный доступ в отдел, где лежат эти миллионы страниц.

Но аналитик плюнул на аналитику и ещё пытается что-то возражать:

— Можно инсценировать пропажу твоего о-сканера, более совершенного прибора в ГУ не найти. Я отсниму архивы и возьму всю вину на себя. Ты пострадаешь лишь за разгильдяйство. И, знаешь, дружище, твой начальник вряд ли удивится.

Ну, это уж слишком! Странно, но твои слова больно задели. А ведь совсем недавно я был не прочь без конца иронизировать над собой…

Я приглушаю молнии, мечущиеся в зрачках:

— Даже если сканировать стопками, насквозь, не раскрывая папки, тебе предстоит перелопатить центнеры бумаги, и на всё максимум — одна ночь. Утром станет известно, что в архив проникли. Не-ет, проклятый говнюк, мы сделаем это вместе.

Прошло несколько часов, заполненных непрерывной лихорадочной деятельностью: сканирование оказалось гораздо более трудоёмким, чем мы могли предположить. Но вот планшет просигналил нам, взмыленным и смертельно уставшим: передача информации закончена. Из военного отдела архива Главного Управления в службу новостей ушло всё, до последней страницы.

Теперь нет смысла скрывать от друга правду. Ту её часть, которую успею рассказать.

Отрываю глаза от монитора.

Медленно, очень медленно, поворачиваюсь на стуле.

Выдаю:

— Арт, у генерала Оберманна нет сверхоружия.

В глазах Валевского вопрос.

— Поверь, если бы оно существовало, я сделал бы так, чтобы лаборатория «Нуво» была уничтожена вместе со всеми злыми гениями, пожелавшими испепелить половину мира. Как полковник СУББОТ я контролировал именно этот объект. Главную задачу СУББОТ, — безопасность, безопасность и ещё раз безопасность, — ты, надеюсь, не забыл.

— Полковник СУББОТ Марк Эйджи!.. Вот оно что! Твоя война была здесь…

— Э-э… Чего стоило отвертеться от настоятельных предложений (читай — приказов) высших офицеров, жаждавших заполучить меня в штаб Армии Моря! — невесело смеюсь.

Валевский разглядывает меня так, как будто видит впервые.

Выпрямляюсь: грудь выпуклая, развёрнутые плечи. Фиксирую спину, — в СУББОТ немало внимания уделяли нашей выправке. Тело свидетельствует. Но лицо… лицо оставляю открытым. В конце концов, не в почётном карауле у омега-т стою. Смотри, читай, да, вот такой у тебя друг: бесконечно усталый, с припухшими веками, с запавшими глазами, со щеками, прикрытыми запущенной, словно наклеенной, бородкой завсегдатая столичных клубов. С агрессивно-пятнистой раскраской волос, — нелепым обрамлением лица тридцатилетнего полковника.

— «Серый кардинал» из службы СУББОТ… — итожит Арт.

Молодец, соображает.

— Оберманн блефует?

— Оберманн доводит начатое дело до логического конца: он идёт к власти. Осталось узнать, почему ему позволили делать это противозаконным путём?

— Чем на самом деле занимались в «Нуво»?

— Кибернитом.

— Договаривай! — торопит Арт.

Видимо, у нас и ощущение времени одинаковое…

— Их интересовал кибернит, — сначала как энергопреобразователь, затем, благодаря прозрению Мо, как создатель пространственных тоннелей.

«Нуво» оправдала своё название. В этой лаборатории начинается новая эра, Арт. И я тому свидетель. Космос и так слишком долго ждал человека. Профессор Мо работала с фанатичным упорством, ей нужен был выход в космос. Не для себя, для всех нас, для подводного человечества. А её отцу нужна была война. Опять же, не для себя: ради спасения народа Моря. Умница Мо понимала, что с такими мотивами папашу Оберманна не сдержать. Она отодвинула сроки заказа главнокомандующего, а сама тратила ресурсы военного ведомства на выращивание кристаллов кибернита с нужными свойствами, и на его испытания. Шла в обход, проявляла инициативу, презрев указания, — для всего этого есть забытое слово: ловчила. У нас, ты знаешь, за такие дела можно заиметь коррекционный браслет. Ведь от «непохожих» можно ждать чего угодно. А Мо — стопроцентная «непохожая». Первая такая за двести лет. И потому её оставили.

— Марк, вслед за дочерью Оберманна всё чаще стали рождаться дети с непроницаемыми зонами кортекса, — задумчиво произносит Валевский, мучимый сомнениями: откуда ему известно то, что не может быть известно наверняка?

Я догадываюсь о его сомнениях по движению губ, в растерянности выдохнувших одно слово: «Оракул»

Ага, значит, ты ходил к Оракулу? Ну-ну! Однако, крепко тебя прижало, друг, что побежал за советом Мудрых. Каюсь, слишком часто оставлял тебя без своего участия.

Я говорю:

— То-то и оно, Арти. Я ведь тоже из «непохожих». И моя жизнь должна была быть очень короткой: из утробы матери да в конвектор. Часто я думаю: не потому ли она, эта жизнь, так опупенно, сказочно, божественно привлекательна?!

А вот ты, — я приступаюсь к другу, — ты кем себя чувствуешь после кражи документов?

Валевский согласно кивает. Что он может ответить? Что могут добавить слова, если ясно и понятно, и не требует доказательств: нормальному аналитику и в голову не пришло бы сомневаться в деятельности Главного Управления, а тем более, стать на пути системы…

И снова Арт обдумывает то, что у меня дар озвучивать мысли, которые этот молчун просто не находит нужным произнести. Что бы ты делал без меня? Мой язык, горло и связки делают твою работу, приятель!

Несколько секунд мы просто смотрим друг другу в глаза.

Это необходимо. И чем дольше мы знакомы, тем более необходимо: после таких гляделок приходит полное взаимопонимание. Многое из того, что нужно обозначить словом, становится лишним, и рваного обрывочного разговора вполне хвата…

— Только война способна вывести подводное человечество из состояния счастливого сна, в котором мы всё больше замыкались на самих себе. Профессор Мо чувствовала, что в действиях генерала Ли Оберманна есть особая правда. Любой Золотой век когда-нибудь заканчивается, Арт…

— Мы застали конец Золотого века. Пожалуй.

— То, чем блефовал генерал, — универсальное оружие, — существует, но изобретено учёными Надмирья. И оно будет пущено в дело рано или поздно.

— Против Колоний, — кивает аналитик.

— Против Колоний, — эхом отвечаю я. — Внешние надолго замуровали бы нас, и время Первого Вдоха настало бы лет через триста.

— На Суше способны даже на самоуничтожение, я в этом убедился. Энергетический голод скоро даст о себе знать, и тогда у внешних найдётся повод для любых безумств.

Не знаю, почему мне так важно оправдаться за то, что я сделал:

— Арти, мы не могли контролировать всё, что происходит на поверхности. А контроль за оружием такой мощности необходим. Оставался один выход: самим вскрыть нарыв. А для этого выйти, и взять в руки скальпель, и перепачкаться в чужой и своей крови.

Валевский потрясён. Его давит не сама постановка дела, а нравственная сторона вопроса, его пунктик.

Болван, я совсем забыл — у парня сильная контузия, зачем было так прямо? Да его может убить моя правда…

— И тогда Подводные Колонии развязали войну между Сушей и Морем? Начали с грандиозной провокации: отдали на заклание двести человек, из них девятнадцать детей, и базу КС… — Арт уверенно, словно ставит точку, припечатывает:

— Признайся, это сделал ты.

— Да. Это сделал я, — отвечает за меня полковник Эйджи. Полковнику Эйджи во что бы то ни стало нужно успеть исповедоваться, а времени в обрез.

Арт несколько мгновений стоит неподвижно. Ранения напомнили о себе: я вижу, как бьётся синяя жилка под неестественно белой полосой шрама на его виске.

— Я с тобой, Марк, дружище! — выдыхает он.

Мне становится легче.

«Как камень с души», — говорили предки.

Я хлопаю Арта по спине, он колотит кулаком в мои рёбра. Мы не успеваем сказать друг другу всё, что нужно сказать. Остаётся лишь попрощаться.

Главное Управление оживает; открываются входы. Вот и те, кто пришёл за нами…

* * *

Валевский видел охрану, профессионально оттеснявшую его от инсуба.

«Ребята побывали на поверхности», — отметил Арт.

Он без колебаний шагнул вперёд, чтобы заявить о разглашении секретных материалов, ушедших с его планшета по служебному каналу инсуба, и увидел поверх плеча ближайшего охранника: рука Эйджи вскинулась в натренированном молниеносном движении, дуло нацеленного на аналитика о-пласта осветилось пепельно-розовым.

Марк снова опередил.

* * *

Через несколько часов прима-газета Союза разместила первые страницы материалов из архива ГУ, потеснив остальные рубрики. И была закрыта правительством, не определившимся, как относиться к тому, что огласке преданы секретные документы Главного Управления. Другой электронный вестник продолжил печатать сенсационные статьи. И эту лазейку быстро перекрыли. Тут же «Америка. Свобода» и еженедельник «Сибирь легендарная» подхватили эстафету. За ними — «Новая Канада», «Наука и современность» — правда изливалась лавиной. Каждое агентство старалось урвать хоть толику информации, вырвавшейся на свободу. Население Подводных Колоний бушевало и требовало немедленной отставки правительства, подмятого военщиной. Открылось, что сверхоружие генерала Оберманна так и не было создано, — лаборатория «Нуво» отчиталась за проведение исследовательских работ в другом направлении. Ли Оберманн оказался инициатором и исполнителем расправы над агентом Гипносом и невинными жертвами начала войны. Предвидя, что будет осуждён сразу по нескольким статьям, бывший капитан бота «Тритон», главнокомандующий Армии Моря самоустранился, пустив разряд из о-пласта себе в висок.

Главы федераций Надмирья поспешили использовать благоприятный момент и сообща нанести сокрушительные удары по объектам Моря. Сбылось пророчество Оберманна: люди Суши на редкость единодушны в одном: в стремлении уничтожить цивилизацию подводников.

Подводные Колонии достойно предупредили нападение. А после… После мир, затаив дыхание, наблюдал, как соперник ставит мат в три хода и опрокидывает шахматную доску, наскучив игрой со слабым противником. Море объявило о введении моратория на любые военные действия в любой точке земного шара и, верное заветам своего почившего главнокомандующего, которого теперь называли не иначе, как предтечей новой политики, обозначило вполне определённо что, как обычно, ВТОРОГО ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ НЕ БУДЕТ.

Впервые Подводные Колонии открыто заявили о том, что в состоянии контролировать всю планету.

Кроме того, в ультимативной форме потребовали выдать секретные лаборатории, создавшие оружие XXIII века, от которого нет спасения. Мир замер в тревоге. Но боялись теперь не Моря, а того, что у кого-то в Надмирье не выдержат нервы, и страшное оружие всё-таки будет пущено в ход.

Пресса и телевидение Суши ухватились за цитату времён Первого Погружения:

«Физики, создавая самое страшное в истории человечества оружие — атомные и водородные бомбы, — парализовали возможность решения политических вопросов военными средствами глобальных масштабов. Оставили только лазейку локальных конфликтов. Причем советский физик Андрей Сахаров делал это совершенно осознанно и целенаправленно. Сделать такое оружие, чтобы у политиков отшибло само желание воевать».

О недопустимости применения сверхоружия и заговорили люди на всех континентах.

Валевский выступал перед общественностью Колоний, доказывая, что война — тупиковый путь, и не решает ни одной проблемы.

«Человек, в одиночку предотвративший гибель цивилизации!» — кричали заголовки газет, пестревшие портретами бывшего правительственного чиновника Артемия Валевского.

Риф Новая Россия гордился своим героем.

Щепетильное в вопросах генеалогии население и раньше носилось с национальным происхождением любой знаменитости, будь то учёный, или спортсмен, или кинодива. Теперь же в почвенническом раже Новая Россия просто захлёбывалась хвалебными лозунгами в адрес Валевского. Но Арт понимал, что и в родном рифе жизнь не вернётся на круги своя. Человека, выдавшего корпоративные секреты, пусть даже для спасения мира, никто не ждёт на службе. Приходилось строить жизнь с нуля, а для этого лучше подходил столичный Союз.

Зелма Даугава держалась рядом, разделяя его суматошную жизнь, овеянную славой и неустроенностью. Им необходимо было узнать, что случилось с Марком Эйджи, — отныне всё, что ни предпринималось, было подчинено этой единственной задаче, по какой-то таинственной, невероятной причине сделавшейся неразрешимой.

Марк Эйджи исчез сразу после того, как информация прорвалась наружу, и личность его ушла в тень, несмотря на все старания Валевского реанимировать память друга.

Валевский сходил с ума от безысходности.

В службах, куда он обратился как обыкновенный гражданин, разыскивающий пропавшего друга, его переадресовывали до тех пор, пока не осталась последняя инстанция. Ему назначили время и место: предстояло явиться на военно-медицинскую кафедру родного Университета «Союз».

Не зная, к чему готовиться, Арт вовремя прибыл в нужный сектор.

Его встречали двое: представитель СУББОТ и профессор пси-контроля. Присутствие второго настораживало.

Офицер Службы Безопасности твёрдо отчеканил:

— Вы не можете ходатайствовать о поиске без вести пропавшего полковника СУББОТ, резидента Марка Эйджи. Более того, вы не можете запрашивать информацию об этом лице.

— Почему? — Арт весь превратился в слух.

Офицер СУББОТ и профессор тихо обменялись парой фраз.

Оснований для подобного отказа немного а, учитывая сохранившийся за ним пожизненно статус бывшего сотрудника ГУ и высокий коэффициент-пси, позволявший пользоваться доступами к информации разных уровней и степени тайны, у них вообще один повод отклонить запрос: внезапно наступившая умственная неполноценность истца.

Ответ оглушил и поверг в смятение:

— Господин Артемий Валевский, сэр, — произнёс профессор, чувствуя некоторую неловкость оттого, что ему выпало озвучить это:

— Ваш нью-джи настолько высок, что запрос информации об Марке Эйджи должен был быть удовлетворён немедленно.

— Но не был удовлетворён даже частично, — наступал аналитик, тщательно скрывая внутреннее беспокойство:

— Если дело только в высокой степени секретности, то я готов хранить без разглашения, — он поспешно отозвался стандартной фразой, означавшей, что нечто неординарное останется при нём до тех пор, пока этого требуют интересы общества.

И смутился собственных слов так, что побагровели уши, бисер холодного пота выступил на висках и спазм помешал вздохнуть.

«Ты уже выдал то, что не подлежало разглашению!»

В нём взыграло мужское самолюбие.

Если за рухнувшей карьерой ставят крест на его статусе, он примет удар судьбы с достоинством, как боевой офицер.

Чиновник миролюбиво кивнул.

Во взгляде этого человека Арт не прочёл неодобрения. Наоборот, профессор с уважением окинул взглядом осанистую фигуру перед собой: длинная хакама и короткий, в талию, пиджак придавали силуэту аналитика, широкого в плечах и узкого в бёдрах, совершенную форму песочных часов.

Профессор мягко, но раздельно и отчётливо, нажимая на каждое слово, произнёс:

— Вы и Марк Эйджи являетесь симбиотами. Слабые симбиотические связи в последнем поколении подводников стали наблюдаться всё чаще. Но у вас и вашего друга эти связи очень плотные. Правополушарные маркеры слишком подобные, левые содержат несколько абсолютно идентичных микрозон. Нам ещё предстоит разобраться в этом феномене. Поэтому, и только поэтому, сэр Валевский, вам нельзя доверить информацию о симбиоте: возможны непредсказуемые последствия, вплоть до маниакальных идей и пограничных состояний. Так будет лучше для вас и для вашего эмоционального двойника.

Поверьте, Марк Эйджи остаётся гражданином Моря, и все законы для граждан Моря распространяются и на Марка Эйджи. Ситуация безупречно контролируется. Нарушений нет и быть не может.

Такого Арт не ожидал.

Это был конец.

Потрясение стало настолько сильным, что Валевский дал поместить себя на больничную койку. Лично для него поиски Марка сделались невозможными.

Оставалось надеяться на то, что информация сама найдёт себе дорогу.

Отношения с Зелмой-Даугавой не стали продолжением их короткого романа. Встречи двух старых знакомых, одиноких и объединённых общими воспоминаниями — не более.

Они мало говорили, но визиты друг к другу приносили хоть какое-то облегчение.

Оба: и он, и она, стали частыми гостями у Анны Эйджи, но являлись только поодиночке. Единственный совместный визит Валевского и Зелмы Вилкат вызвал ярость матери инсуба, обвинившей Арта в том, что он украл у сына всё: свободу, девушку а, может, даже жизнь.

Анна Эйджи красилась ещё более ярко и с ещё большим рвением пыталась победить возраст, оставивший и на неувядающей леди свои отметины…

У Зелмы Валевскому было удобно скрываться от публики и журналистов, не лезших в личное, — к счастью, у подводников закон к этому строг. И Арт пользовался возможностью просто развалиться в кресле, пока работает за планшетом хозяйка маленькой квартиры со стенами, изображающими коралловый риф под водой. Объёмные барельефные рыбы скользили по жемчужно-серой поверхности стены, шевелились, затаившись в жгутах фантастических водорослей. Стены меняли цвет в зависимости от времени суток.

Тёмные глаза Зелмы прикрывали подвижные веки, глаза казались узкими и неестественно длинными. Валевский находил их выражение диким. Странно, как он раньше не замечал?.. Эта женщина лишь однажды позволила себе быть необузданной, и он повёлся, и уступил. Но нельзя дважды войти в одну реку: прежнего чувства не было. Наоборот, закончилось всё каким-то отупением; обоих терзала смутная, но ощутимая вина перед канувшим в безвестность Эйджи. Инсуб оставался им дорог, каждому по-своему. Вот, пожалуй, главная причина встреч этой пары — вместе легче было пережить утрату.

…Валевский постоянно вспоминал лицо аргентинской певицы, её открытый в пении рот со слегка трепещущими от сдерживаемого чувства свежими и полнокровными губами. Ему хотелось видеть эту женщину снова, снова вдохнуть аромат её духов, и мягкий запах головки ребёнка, которого держал на руках… Он буквально разрывался от противоречивых желаний, мешавших планировать будущее.

…Ближе к ночи в его квартире на виде-о возникло бледное лицо Зелмы-Даугавы:

— «Волной, гонимой бурями, явись!» — таинственно произнесла она, и цитата из модной поэмы прозвучала зловеще.

Она хотела сообщить что-то важное. Нужно было встретиться.

Арт вошёл в скоростной лифт, и через бесчисленное количество этажей и улиц-тоннелей, через миракль просторной панорамы Союза, пробивая энергетические мембраны ложных изображений перспектив улиц, прибыл в новострой: в восточный сектор расширявшегося столичного рифа, отвоёвывавшего всё новые площади у бездны.

Привычно отыскал дверь Зелмы.

Оставалось ещё немного времени до возвращения хозяйки.

Валевский почувствовал, что тревожится и голоден, или наоборот, голоден и потому взвинчен, и спустился в ближайшее кафе. Там заказал суп минестроне, но без фенхеля, — для Зелмы, и руллы, всё в термопосуде. Опустил в пакет бульонные чашки. Он любил руллы за изысканность упаковки, за прилагавшиеся к ним салфетки, ножи и фигурные ложки: всю ту церемонность, с которой полагалось поедать кушанье, напоминающее большие пельмени с пряной начинкой, и отлично дополнявшие вкус пюреобразного густого супа с плавающими цветными звёздочками овощей.

Задержался, чтобы подождать заказ: минестроне без фенхеля должен был придти из северо-западного сектора «Атлантик», а это занимало чуть больше времени. Арт посмотрел на витрину, соблазнился пышными свежими пирогами с начинкой, прихватил каждого по куску, рассчитался своей карточкой и поднялся в квартиру.

Зелма ещё не вернулась.

На его запрос пришёл ответ: «Ужинай без меня».

Понятно: видеофон подал изображение Валевского на входе с упаковкой от «Гурмана».

К тому времени, когда явилась Зелма, Арт был сыт и предложил ей содержимое пакета. Зелма отказалась. Ей было не до еды.

— Тебя показывают по всем уличным виде-о в вечерних новостях, сказала она и добавила:

— Да, теперь понимаю, почему герой должен быть один.

Тёмными мудрыми глазами глянула на Валевского.

— Герой должен быть один… — откуда фраза? — отозвался тот.

— Так назвали свою книгу два соавтора из двадцатого века, Олди, — создатели нео-легенд. У Геракла, заявили они, был брат-близнец, на пару с которым он совершал свои подвиги.

— …герой должен быть один… — с горечью повторил Валевский.

Внутри натянулась тонкая струна, лицо полыхнуло жаром, он взорвался:

— Да я проклинаю свою славу миротворца! Это я, я виноват во всём, что случилось с Марком, я подставил его! Нужно было пометить своим именем информацию из архива, принять всю вину на себя, а не выжидать в глупой и трусливой надежде!..

— Невозможно. Знаешь это сам. И Марк не допустил бы ничего подобного. Он позаботился даже о том, чтобы ты не стал свидетелем его ареста.

Марк!

Он всё предвидел, всё просчитал…

— Больно же ты бьёшь! — прошептал Валевский, — для этого меня позвала?

— Прости, Арти, я больше не могу притворяться. Всё так плохо! Марк слишком глубоко завяз в этой войне. Но к тебе его арест не имел никакого отношения. Накануне тебя видели выходящим из о-тэ чуть ли не в обнимку с генералом Оберманном, потому и не решились схватить сразу. А потом было поздно. У них просто не дошли руки… Не вини себя. И прости мне эту выходку, если можешь…

Арти понял и простил её выпад: эта женщина любила Эйджи.

— Выпей воды. Ты в порядке? — сказал он, со стаканом в руке подступаясь к ней, несчастной и подавленной.

Зелма призналась:

— Мне нездоровится. Арт, я узнала, где Марк.

— Что же ты молчишь?! Что ты узнала?!

— У меня месяц ушёл на поиски рыжего…

— Счастливого Полосата? — переспросил Арт, торопя её, и впервые вспомнив про кота Марка, о котором совершенно забыл в болях, суете и волнениях последних недель, под грузом обрушившейся на него славы и известности.

— Да, — ответила Зелма. — Я искала Полосата, чтобы найти его хозяина.

Валевский весь превратился в слух: а ведь Зелма на правильном пути!

Почему это не пришло ему в голову?

Учёт дорогих нанокити ведётся строжайшим образом. Для Полосата подыскали других хозяев, вряд ли Марк завещал его кому-нибудь. Анна Эйджи к рыжему толстяку была благосклонна, но не более. К тому же, Анна не стала бы тратить сумасшедшие, по её мнению, средства коту под хвост — это были её слова. Значит, кити ушёл к незнакомым людям.

— Где Марк?!

Несчастный вид и бледность Зелмы не обещали ничего хорошего. Зелма ответила сухим потрескавшимся голосом:

— В первые часы скандала Марка не просто взяли под стражу, они умудрились моментально подвести его под юрисдикцию кибер-суда. Железка осудила его на пожизненное заключение за «вопиющее нарушение служебных обязанностей, повлекшее серьёзные нарушения работы государственного аппарата и угрозу безопасности рифа».

Арту показалось, мир перевернулся; он упёрся ладонями и лбом в стену, это принесло хоть какое-то облегчение, прохлада выпуклого зигзага морской травы на стене холодила разгорячённый лоб.

Процедил сквозь зубы:

— Лучший инженер СУББОТ, сотрудник Главного Управления угодил под суд роботов?! Как подонок, приговор которому никто не хочет взять на свою совесть? И с позорной формулировкой, придуманной для последнего раздолбая?! А ведь это я во всём виноват!

Накатил приступ слепой ярости. Валевский метался по комнате. Рыбы, скользившие в экранах стен, испуганно бросались прочь и исчезли, жемчужницы закрыли створки.

Одна из драгоценных книг Зелмы упала под ноги Валевскому, раскрылась. Крупно набранная надпись вдруг заставила его остановиться.

Арт справился с дыханием.

Он долго не сводил взор с неизвестной древней фразы: «И дым отечества нам сладок и приятен».

— И дым отечества нам сладок и приятен, — прочитал он вслух.

Поднял скорбно склонённую голову:

— Кажется, я знаю, что можно сделать!

Впервые в его голосе звучала уверенность.

— Боюсь, мы бессильны, — ответила Зелма, стараясь не глядеть в лицо Арту, — я не хочу убаюкивать себя напрасной надеждой. Будет больно, когда истает даже надежда. Вырвать Марка из полностью роботизированной тюрьмы не легче, чем взломать разом всю электронику планеты. Нам нужно смириться.

Она опустилась среди рассыпанных книг, обняла колени; спина её предательски вздрагивала.

Из полузакрытых глаз катились слезы, принёсшие не облегчение, но горечь непоправимой утраты и сильную боль в висках.

В будущее

Валевский лихорадочно искал возможность подобраться к системе охраны тюрем.

Вспомнил старые связи, наводил мосты в СУББОТ, надеясь, что любая деятельность когда-нибудь завершается переходом количества усилий в качество. Лишь бы это «когда-нибудь» состоялось при его жизни и при жизни Марка…

Арта стали беспокоить тревожные сны, в которых он заперт в тесном пространстве, и пространство сжималось, не оставляя возможности вздохнуть. Арт не мог заняться собой, привести в порядок мысли, хотя бы потому, что время было дорого, — он это чувствовал.

Кое-что удалось нащупать, и лазейка могла вывести непосредственно к системам управления подводными тюремными боксами. Но, чтобы извлечь Марка, нужно быть на поверхности. А у Арта закончились средства. Вернее, их катастрофически не хватало. Подъём на поверхность и возвращение в риф Союз, — большего он не мог себе позволить. В конце концов, он смирился с мыслью, что возвращаться необязательно. То есть, вообще. По крайней мере, в ближайшее время. Ему нужно быть рядом с инсубом.

Следом пришло понимание, что вернуться и не получится: Марку Эйджи придётся скрываться среди внешних до тех пор, пока не будет пересмотрено его дело. А на новый судебный вердикт можно надеяться лишь, если в закон внесут некоторые поправки, и над этим тоже работали друзья, но его план спасения Марка оставался в силе.

Арт провёл несколько самых чёрных дней своей жизни, мучаясь сомнениями и взвешивая всё. Он не мог отказаться от попытки вытащить Эйджи, но вираж, который предстояло пройти, слишком рискованный.

Перебирая скудный запас вещей в холостяцкой квартире, собираясь покинуть её навсегда, Валевский нашёл лист с глянцевыми знаками. Оракул ждал.

Арт понял, что другой возможности у него не будет, и решился на второй визит в «Жемчужину мира».

Сколько драгоценного времени уйдёт на это? Как знать? В прошлый раз он провёл там около шестнадцати часов. Правда, вернулся отдохнувшим и деятельным.

Отмеченный цветными сполохами путь снова вёл по бесконечному коридору.

Арт терпеливо шагал, уже не иронизируя над собой, как в первый раз. Ему показалось, что сполохи под ногами пульсируют в определённом ритме: «Чики-чики-па-ба, чики-чики-па…»

Эту песню любил крутить Серый перед тем, как отправился на войну. Серый напевал мотивчик, помогая себе щелчками пальцев, и увлечённо мотал головой, подражая эпатажным кумирам-музыкантам. Птенец, сказал о нём Марк Эйджи. Долговязый, и с такими же серыми глазами, как у Артемия и Лены. И этот птенец год спасал ребят своего взвода и стал первым Лунным Питри… Вот оно как. Где ты, мальчишка? Не одиноко ли тебе там, на Луне? Проект «Лунные Питри»… знать бы, почему учёные выбрали такое название?

Арт не успел, честнее сказать, не хотел задавать вопрос о Лунных Питри интернет-поисковику, отложив это на потом. Переживания о юном племяннике, от которого осталась только памятная строка на стене Зала Славы, отзывались саднящей раной.

— Лунные Питри, — сказал голос рядом, отразившись лёгким эхом, словно кем-то включён реверс.

Валевский обернулся.

Никого.

Постепенно усилилось освещение, цветные сполохи на полу померкли, уступив место белому рассеянному свету, лучившемуся изо всей поверхности сферы. Арт находился в круглом просторном зале, в центре шара, разделённого на две половины совершенно прозрачным материалом пола, на котором покоились его подошвы.

— Лунные Питри — предки человека разумного, так говорит древнеиндийский эпос, — продолжил голос.

— Сколько столетий этому мифу?

— Несколько миллионов, утверждала искательница мудрости, передавшая древнее знание нам. Она доказывала, что это не миф, а истинная история человеческих рас, переходящая от лемурийцев к атлантам, и от атлантов к людям. Питри населяли Луну ещё в те времена, когда формировались материки на Земле.

— Какими были эти создания?

— Разумные бестелесные существа. Наблюдая за эволюцией на нашей планете, эти духи поняли, что Земля создала подходящие вместилища разума, но не в состоянии породить сам разум. Питри пожертвовали собою и вошли в физические тела. Эмоции и чувства, тяга к прекрасному, моральные законы, интеллект, — всё, что отличает нас от животного мира, это от них, Лунных Питри. Они отказались от своего высокодуховного существования, чтобы зверо-человек начал свою эволюцию.

— Кто вы?

— Новые Питри.

— Это аттракцион? Психологический релакс?

— И релакс тоже, когда мы видим, что он необходим. Тем, кто приходит за готовым ответом, нужно всего-то выплакаться в жилетку и выспаться как следует. Недавно мы пришли к выводу, что упустили кое-что очень важное: люди слишком рано теряют навык возвращать себе безмятежное состояние, а в результате — излишнее напряжение накапливается в течение всей жизни.

— Кто говорит со мною?

— Пра-предок.

— Объясните.

— Третье поколение подводников нашло способ сохранения пси-энергии. Но только в четвёртом поколении сохранение сознания стало массовым явлением. Не все разбуженные после смерти согласны жить без тела. Это действительно непростое решение. Твоя мать согласилась, а отец отказался.

— Моя мама среди вас? — задохнулся от волнения Арт, внезапно вспомнив голос, говоривший с ним на первой встрече.

— Да, милый! — ответил голос.

Арт расчувствовался.

— Мама…

— Ты рад?

— Если я не сошёл с ума…

— Совершенно здоров, — ответил голос с лёгким смешком.

Именно эти слова Арт когда-то слышал каждый вечер. Его долго не оставляла привычка раннего детства засыпать с маминой ладонью на голове, и он настаивал, чтобы она трогала его лоб перед сном.

— Мой лобастенький, — добавил голос.

Так назвать его могла только мать.

Арт сел на пол. Он смеялся сквозь слёзы.

— Что на самом деле случилось тогда… — он не мог произнести, к горлу подкатил ком, — в лаборатории, где вы с папой работали?

— Очередной эксперимент с матрицами человеческого сознания. Неудачный.

— И ты и отец?..

— Да, добровольцы. Ты же знаешь, сынок, в сложных экспериментах гибнет каждый пятый учёный, но это — смерть ради человечества.

«Ради человечества, значит?

Гм, конечно.

Понятно.

Да только я и Лена, — мы в момент вашего выбора были пылинкой, куда нам было перетянуть чашу весов, на которой навалом лежали проблемы всего че-ло-ве-чест-ва!»

— Я очень страдал… — не удержался Арт, вспомнив тот страшный день, когда не дождался родителей домой.

— Прости, сынок. Мы принесли тебе непреходящую боль.

— Вы чувствуете пришедших? — спросил он.

— Да, но не все. Чувствующие и есть Оракулы.

— Сколько вас?

— Мы не пришли к согласию, как числить.

— Поясните?

— Отдельные из нас занимаются отвлечёнными размышлениями и не принимают никакого участия в жизни людей или питри-разумов, — ответил другой голос.

— Чем занимаетесь вы?

— В основном, обобщаем жизненный опыт. Много работы, и работа эта важна. Готовится коллективная пси-матрица человечества, и она должна вместить всё. Что бы ни произошло с цивилизацией, разум землян переживёт даже геологические эпохи и когда-нибудь сможет возродиться.

— Что надо, чтобы остаться питри?

— Определённые обстоятельства смерти. И коэффициент нью-джи выше среднего. Теперь известно, чем выше интеллект, тем устойчивее его поле сознания, оно не угасает сразу же со смертью тела. Земное человечество подошло к конечной цели эволюции. Так вышло, что подводники опередили на этом пути людей, оставшихся на Суше. Всё произойдёт постепенно, и нельзя сказать, сколько поколений понадобится для того, чтобы питри перестали мечтать о продолжении жизни в новом теле, и предпочли навсегда остаться сгустком пси-энергии.

— На поверхности была война, вы знали?

— Мы позволили ей произойти.

— Вы? Контролируете наш мир?

«Как я сразу не догадался!»

— Мы и есть истинное Главное Управление, которое когда-то выбрало тебя, и Марка Эйджи, и других, в свой штат.

— И сделали Марка Эйджи и меня своими марионетками?

Голос матери возразил:

— Не рассуждай штампами, Артемий. Ты же знаешь: любая самоорганизующаяся система имеет некоторый предел сложности. По мере усложнения система накапливает в себе внутренние противоречия.

Арт задумался:

— Наступает момент, и рост этих противоречий усиливается в геометрической прогрессии…

— Вот именно, — подхватил родной голос. — И тогда любое усовершенствование приводит к обратным результатам — накоплению ненужного мусора, грозящего всей постройке быстрым разрушением.

— Критический момент невозможно определить, являясь частью системы, поэтому питри задуманы как независимые внешние наблюдатели? — подвёл итог Арт.

— Да.

— Независимые наблюдатели… Война отняла у Надмирья почти все ресурсы, у Моря — значительную их часть. Миллионы жертв, и всё — ради хрупкого баланса в Морских Колониях?

— Ради сохранения жизни на планете. Надо внимательно слушать речи политиков, особенно, если в их руках сосредоточена вся военная мощь Моря.

— И другого способа сохранения жизни нет?

— Есть. Но решать-то вам, живущим. Мы лишь позволяем случиться событиям, которые перераспределяют опасные напряжения, когда вы упускаете ситуацию.

— Позволяете случиться войнам? Вы неоригинальны в выборе средств. В сущности, вы, как говорили древние, вставляете палки в колёса…

— И так будет, пока люди предпочитают колесо, — ответил ироничный мужской голос.

— То есть, мы должны изобрести новые правила?

— Хотите, чтобы мы их продиктовали? — снова ирония.

— Нет. Мы как-нибудь сами.

— Но ты явился сюда второй раз. Зачем, если не за советом?

— Да так, зашёл поболтать…

— Читал бы лучше Книгу Книг.

— Успеется, — ответил Арт, начиная подозревать подвох. — Весело живёте?

— Именно живём, в отличие от вас, проводящие треть жизни во сне, а ещё треть её вы тратите на пищеварение, любовные игры, противостояние болезням и друг другу.

— Да люди ли вы?

— Оракулы — да.

— А не оракулы, те, которые — мыслители?

— Сложно определить. Возможно, это решается не нами.

— Вы остаётесь мужчинами и женщинами?

— Подумай сам.

— Подозреваю, не больше, чем виртуальные собеседники, которые вольны выбирать себе аватаров, — буркнул Арт. — Так зачем я здесь?

— Ты — единственный канал, через который мы можем войти в сознание твоего симбиота. Это вопрос жизни и смерти Марка Эйджи. Мы не хотели бы его потерять.

— Что же мы теряем время?! Я готов! Начинайте же, немедленно!

Сфера стала меняться: она расширялась, приобретая космические размеры. Арт потерял ориентацию в пространстве и просто растянулся на полу. Лёжа навзничь, он чувствовал себя центром… чего? Возможно, сгустком эмоций, не только своих, но ещё пришедших извне.

За гранью его восприятия остались слова Оракула:

— Очень чистая аура. Искренняя привязанность, честность, человечность, сострадание, тревога. Симбиотическим подобием всё это не объяснить. Идеальный проводник эмоций, что при таком нью-джи редкость. Сколько времени понадобится удалённому симбиоту для вхождения в транс?

— Восемь часов сна.

— Можно в девятнадцать раз быстрее, если уплотним эмоциональный поток.

— Нет необходимости. Им обоим нужен полноценный отдых. Прошу помнить: они ещё в физическом теле. С этим надо считаться. Пусть спят, — ответил женский голос.

— Великая мать, — с иронией произнёс голос.

— Да, я Великая мать, и моё предназначение всегда заботиться о теле и лелеять его. Как ты — Великий отец, всегда занят жизнью духа.

— Тело — покровы на миг.

— Но если этот миг не прожит полноценно и счастливо, вечности трудно прибавить что-либо хорошее. Сколько ему осталось до воссоединения с нами?

— Скоро. Первые, принявшие на себя великую миссию, погибнут от руки убеждённых противников. Этот аналитик больше пользы принесёт здесь. Такой уж склад ума: слишком взвешенный подход. Воплощенная серьёзность и ответственность.

— Да, ему нелегко. То ли дело, Марк Эйджи, Мо Оберманн, и тот, сбежавший на сушу, Дэниел Фокс, — они эмоционально подвижнее. Им важен кураж, сложная и рискованная игра в обход правил.

— Я думал, тебе не нравятся играющие не по правилам.

— Ну почему же? Они оставляют после себя большие и малые свершения и чудесных детей. Жизнь продолжается. Меня, Великую мать это не может не радовать. Игроки чаще становятся Оракулами, и не помню, чтобы кто-то из них стал Мыслителем.

Сияющую сферу заполнило жизнерадостное искристое нечто, сравнимое разве со смехом, — если у бестелесных возможен смех.

* * *

С ближайшим караваном омега-транспортов Валевский поднимался на поверхность. Возможно, навсегда. Время не было потрачено даром, и озарение, — то, возникшее в голове при виде цитаты из старинной книги, — на проверку оказалось единственно верным путём к возможному спасению инсуба. Визит в химическую лабораторию на поверхности должен завершить дело: Арт или убьёт Марка Эйджи, или вырвет из стен электронной тюрьмы. Окончательное решение он получит от самого Марка. Получит, — в этом Арт не сомневался.

Единственное, что смущало: что означали слова Оракула, оставшиеся в памяти после второго визита? Неясно, о чём шла речь, хотя Валевский прекрасно помнил начало: Голос поведал ему о Лунных Питри. Если бы ещё вспомнить, что именно поведал? Пришлось искать информацию в поисковике. Теперь Арт знал легенду о Питри и их великой жертве. Но за этим не стоило ходить к Оракулу.

«Ты повёлся! Признайся, ты просто повёлся: взыграло непомерное эго, мол, тебя ждут, исключительный и неповторимый Артемий Валевский!»

Тогда откуда он знает совершенно точно, как выглядит камера-капсула Эйджи? И, страшнее пустых светлых стен, — непроницаемый экран вокруг сознания; ясное, почти физическое, ощущение отрезанности от остального человечества. Как будто разум, словно о-флеш, выдернули из разъёма?

Он уверен, что в своих снах переживает всё, что чувствует Марк.

Ещё оракул сказал: «Будущее за теми, кто сегодня между Морем и Сушей». Немного же вынес он после второго визита! Но, возможно, это о них с Эйджи: им предстоит начать новую жизнь в Надмирье.

Неожиданно Зелма Даугава решила последовать за Валевским.

«Я нужна Марку», — как всегда, скупо сказала она.

И Арт принял объяснение.

Мать Эйджи доверила Зелме все свои сбережения ради спасения сына. «Ты только будь с ним, девочка! Не оставляй его, — попросила Анна, и глаза её сделались влажные. — Я уже слишком взрослая, чтобы решиться на это…» — она показала пальцем вверх. Признание в своей слабости нелегко далось Анне Эйджи.

Лена…

Самым нелёгким было узнать решение сестры.

Лена с мужем и старшим сыном скоро тоже поднимутся на поверхность. Чтобы навсегда расстаться с Артемием, с рифами, с планетой. В Колониях заговорили о проекте «Лунные Питри», как о неизбежном будущем подводного человечества, и общество разделилось. Число сторонников исхода в космос росло день ото дня, они считали, что только переселение подводников избавит от противостояния с внешним человечеством. Тасманийские космодромы скоро будут готовы отправить первых колонизаторов Луны.

«Я хочу быть рядом с моим мальчиком, с моим Сергунчиком. Я уверена, что там буду общаться с ним, — утверждала Лена, и эта идея не казалась ей фантастической. Артемий не стал переубеждать: он видел, как изменила сестру вера в невероятное.

— Кроме того, кто-то должен заботиться об урожае для первопоселенцев. Гидропоник — едва ли не самая востребованная специальность у селенитов!» — добавляла сестра.

Она, окрылённая, спешила к новой высокой цели. А Арт… Арт снова оставался на месте, провожая из своей жизни ту, которую любил, как мать.

«Вера и надежда — вот что работает по-прежнему. Все вокруг верят, и живут своей верой. Зелма верит, что только ей по силам дождаться Марка. Лена верит в новую встречу с Серым. Дружище Марк должно быть, верит и надеется на спасение. Во что верю я? В пятьдесят процентов успеха своего предприятия. И точно так верю в пятьдесят процентов провала: Марк не выживет, Марк откажется… Но верить в математическую вероятность это совсем не то. А другой веры не дано. Есть ещё любовь. Говорят, она рядом с верой и надеждой. Но не рядом со мною.

Будущее за теми, кто сегодня между Морем и Сушей.

Может быть, мне пора поверить Оракулу?»

Новый мир

«Воздух. Он меняется два раза в сутки, потом только слабо подкачивается, поддерживая состав углекислого газа и кислорода.

Мне приходится выходить в клозет и пережидать полминуты, пока продувают камеру, затем с коротким хлопком её заполняют снова.

Сегодня что-то случилось: воздух принёс запах моего кити. Я не мог перепутать запах кошачьего хвостика, тем более, после нескольких месяцев абсолютно стерильной, без единой молекулы ароматов, атмосферы, созданной для персонального тюремного пузыря. Я всегда был чувствителен к запахам, и даже духи в подарок девушкам выбирал сам. Это были дорогие и изысканные благовония из лавки египтянина. По крайней мере, торгаш уверял, что его предки занимались парфюмом ещё со времён фараонов…

Что и говорить: с каким нетерпением я ждал нового продува!

И был вознаграждён.

На этот раз мне прислали аромат, витавший в Эдеме: месте вечного праздника, красивых девушек, музыки, выпивки, всех этих цветов и насекомых, позирующих в зелени листвы… В прекрасных воспоминаниях, вдыхая запах огромных розовых кустов, название которых так и не удосужился узнать, я провёл упоительную ночь.

Дружище, узнаю тебя: только ты мог подарить мне на следующий день неподражаемый запах коктейля „Атомная Антарктида“!»

Теперь бренность наполнилась смыслом.

Я словно медленно разговаривал с Артом. И начали мы, как водится, с воспоминаний.

Через неделю, волшебную неделю, воздух принёс нечто другое: запах бумаг, громоздящихся вдоль стен на бесконечных стеллажах от пола до потолка.

Я насторожился.

Сердце билось учащённо, когда пришло время вдохнуть следующее послание. Это был запах морской поверхности, беспечной юности и свободы.

И я понял, что на планету вернулся мир.

Этот счастливый аромат, с разными вариациями, Арт слал мне дважды. Потом пришёл стерильный воздух: он просил приготовиться.

Следующий, ночной, продув принёс горький запах дыма и пепла. Пахла роба моего отца. Её переслали маме вместе с последним письмом от него. Он сообщал, что пожар на западе Канады укрощён, и нежно прощался с нами. Отец — уникальный специалист по химической защите от пожаров: и на суше, и на море, и рифах.

Был.

Он погиб как герой.

И этот запах — дым неведомой и легендарной родины пра-предков…

Валевский — ты башковитый, отчаянный мужик!

У меня есть выбор: умереть с сознанием того, что послужил человечеству, или пересидеть в узкой щели клозета двенадцать часов, пока автоматика не подаст новую порцию воздуха.

Не сомневайся, я охотно приму смерть в твоём дыхании, дружище. И что-то подсказывает мне, что есть шанс, — один из десяти,

один из ста,

один из тысячи, — пусть!

— открыть глаза и увидеть твою улыбку!..

* * *

Связь между ним и Эйджи в момент перехода к мнимой смерти станет особенно тонкой. Откуда это ему известно? Какая разница! Вера движет горы. Арт обдумывал, что ему делать в момент «перехода»? Это могло стать жизненно важным для друга.

Усесться в позу спокойствия, подобно Будде?

Арт не сможет не волноваться.

Сон?

Нет ничего хуже, чем отключиться и плыть в потоке неконтролируемых мыслей и таких же эмоций. Только не спать!

Тогда что?

Музыка — вот что может оказаться наилучшим. Арт любил музыку: инструментал и хороший вокал. Марк предпочитал акапельное пение. Он сам пел акапеллой в ансамбле, и в юности, он признавался, подавал серьёзные надежды. Анна Эйджи здорово доставала его, расписывая будущему инсубу Главного Управления блестящее сценическое будущее. Спасало только вмешательство отца, отвоёвывавшего сына у нежно любящей матушки. Марк рассказывал об этом со смехом; в то, довоенное, время их жизни, когда оба могли хохотать вечер напролёт…

Арт совсем не удивился, когда сразу за решением слушать музыку на глаза ему попалась афиша с концертом Марии Агилар.

Дива, занозой сидевшая в сердце Валевского, даёт парадиз-концерт на побережье Чили. И агент Борджия, должно быть, здорово поднялся, судя по стоимости билетов.

Валевский вспомнил, что агент должен ему один входной. Отбросив в сторону гордость, позвонил: время концерта как раз совпадало с вечерней сменой воздуха в подводной тюрьме Эйджи.

Вместе с ним на концерт Агилар пришла Зелма. Её университетского образования на кафедре химического контроля воздушной среды вполне хватило, чтобы профессионально провести переговоры с одной лабораторией. Дальше Валевский умудрился всё сделать сам, и сегодня должен наступить час Х.

Эти двое волновались.

Концерт был последней возможностью отвлечься и успокоить мятущиеся мысли.

Арт и Зелма сели рядом, держась за руки.

Такими и увидела их Мария Агилар: сероглазый офицер и с ним изящная девушка с обложки журнала. Девушка была бледна, что довершало сходство с фарфоровой статуэткой. Её лицо слегка портила прозрачная маска респиратора, в которую подавалась обеззараживающая смесь, закачанная в баллон-ингалятор. Так делали многие подводники, поднявшиеся на сушу совсем недавно: какое-то время люди не могли расстаться со своей фобией.

У Агилар безнадёжно испортилось настроение.

«Мария! Мария, очнись! Ты всё навоображала, не было и не могло быть ничего между вами! Тогда почему так больно в груди? Потому что ты придумала его. Ты ничего о нём не знаешь, даже женат ли он? Есть ли у него дети? А, может быть, у него чудовищный характер? И ты не знаешь, как пахнет его кожа, вдруг — отвратительно? Или он скучный, желчный и ревнивый…

Но этот мягкий взор не может принадлежать злому человеку. Сердце не врёт. Сердце… Доктор Лу высмеяла бы тебя.

Пора на сцену, Мария. Соберись и перестань думать о невозможном!»

Она поискала глазами Борджия, больше некого: дочка и Лукреция остались в гостинице. И вдруг отметила, что у её агента тоже серые глаза.

«У него не такие глаза, не такие! Он смотрит прицельно, взгляд быстрый, оценивающий, сверкает сталью. И все считают его строгим и подтягиваются при одном его появлении. Я не хочу, чтобы рядом был деспот. Ну, не деспот, но всё равно, властный мужлан. Достаточно того, что он мой агент, вполне достаточно…»

— Мне стало грустно… — неожиданно сказала она стоящему за кулисой Борджия, уткнулась взглядом в верхнюю пуговицу его рубашки и не поднимала ресницы. — Что если я начну концерт с печального «Одиночество вдвоём»?

Проницательный Борджия заметил, как порозовел кончик носа его дивы. Чего доброго, начнёт шмыгать…

— Одиночества вдвоём не бывает, моя крошка. Просто кто-то в паре не видит дальше пуговицы. А под пуговицей маленький пустячок — живой мужчина.

«И даже очень живой, если умудрился до сих пор не засохнуть рядом с тобою!»

Мария подняла удивлённые повлажневшие глаза.

Он назвал её «моя крошка».

Откуда узнал, что именно этого ей всегда хочется: чтобы кто-то приголубил?

А ещё он знает, какие закуски Мария заказывает в ресторане. И дочка не ей, матери, а ему рассказывает свои маленькие дневные истории, когда агент порой заезжает за ними…

— Я хочу домой! — капризно сказала она первое, что взбрело в голову, но взгляд уже сделался лукавым, призывным, и Борджия понял, что сегодня — их ночь.

«Если ты будешь вынуждать меня поститься по два месяца, я долго не протяну, дорогуша, — подумал Кассий. — Но ведь терплю. Вот стервочка! Небось, надула губы, увидев героического офицера рядом с другою. Знала бы, кто та сеньора, что бы ты запела?»

— Я готов, — подыграл он своей диве, — поехали! Прямо сейчас. Чур, уезжаем вместе, значит, вместе выплатим неустойку.

— Что ещё за ерунда? — возмутилась Агилар, поправляя причёску, и он мог поклясться: специально же подняла две руки и выгнулась, чтобы глаза мужчины упали в глубокую ложбинку меж грудей в вырезе её платья…

— У меня работа, сеньор Борджия, не дождётесь! Это, между прочим, мой сольный концерт, и я могу подарить всем незабываемый вечер. И подарю! Всё, пора на сцену.

Заученно вздёрнула подбородок, шевельнула плечами, извлекла самую приветливую улыбку, приготовилась…

И тут же, повелительно:

— Но вы, сеньор, ждите меня здесь!

Повернулась, пошла.

Оглянулась:

— Я буду приносить и отдавать вам букеты. Не уроните!

«Капризная, манерная, хитрая! Актриска, ё! Но как заводит… Ну и попец!»

* * *

Нарядные музыканты оркестра, бэк-вокалистки, хороший свет, отличный звук и великолепная женщина на сцене: всё работало на красивую картинку и дарило праздник.

Валевский отдыхал: концерт удался. Ближе к концу выступления почувствовал, что его выбивает из реальности. На сцене Мария Агилар пела блюз, слова вдруг сделались неразборчивыми, затем стали удаляться и затихать звуки.

Арт потерял сознание.

Зелма, кажется, была готова к этому; она поддержала его плечом и распорядилась унести своего спутника, объяснив всё его фронтовыми ранениями.

— Есть ли здесь доктор? — постепенно уверенность Зелмы таяла: Артемий всё не приходил в себя.

И увидела своего бывшего: Дэна Брауна.

— Не ожидала встретиться, — устало сказала она, подумав, как, всё-таки, тесен мир.

Дэн кивнул, спокойно и невозмутимо.

Она не почувствовала в нём ни следа прошлых эмоций. И поняла: всё перегорело, успокоилось, и они вполне могут жить дальше, не рефлексируя. Это хорошо.

— Хорошо, что ты здесь, и не откажешься помочь моему… — она чуть запнулась, — другу.

«Ага, так этот хрен высоко парящий до сих пор одинок? „Друг Зелмы Вилкат“, — ай да роль! Что ж тебе, герой-миротворец, так не катит с бабами?

…А на себя взгляни, Кассий: где только ни повернёшься, приходится кого-то спасать. Реально, не Борджия, а служба спасения в одном лице!

И вот что ещё занятно: на твоих тоненьких ручках, куколка Зелма, умер брат, до него ты оплакала ещё двоих, а теперь лежит и едва дышит „хороший друг“. И ты сейчас хлопочешь предо мною ещё за одного друга, которого, оказывается, надо срочно перехватить в трупарне какой-то тюряги. Прямо не Зелма Даугава, а сама Великая Глубь Всепожирающая!

Ладно, да не волнуйся ты так. Что-нибудь придумаем. Не в первый раз!»

* * *

К Валевскому медленно возвращалось сознание.

Только теперь он понял, что до своего забытья чувствовал Марка Эйджи, хоть и не отдавал себе в этом отчёт. А сейчас — лишь пустота и тревога.

«Как ты, Марк, дружище? Держись, верь мне, я тебя вытащу!»

Затем вернулась способность видеть.

Первое, что разглядел Арт, было сияние диковинного потолочного украшения, трубкой крепившегося к потолку и разметавшего в разные стороны вычурные прутья со стеклянными цветами, внутри которых светят стеклянные колбы…

Слабость отпустила, Арт, резко выдохнув, стремительно вскочил с узкого ложа:

— Время? Сколько сейчас времени?

У Зелмы испуганные бездонные глаза.

— Ты в порядке?

Нет, теперь она рада: несколько взмахов мокрых ресниц, и глаза уже смотрят с надеждой:

— Я волновалась. Ты был в забытьи около часа.

— А-а, всего лишь час? — с облегчением упал на кушетку Арт. — Всё идёт по плану. Газ действует на организм около часа. Электроника среагирует на мнимую смерть Марка не сразу, на это уйдёт ещё несколько часов. Но нам пора!

Борджия, задержавшийся у входа, выглянул за дверь и, убедившись, что поблизости нет никого, произнёс:

— Вы знаете, мистер Валевский, к секретам у меня спокойное отношение, спрашиваю только из любознательности: какую степень комфортности любит ваш покойный? Где собирается остановиться? Не открыть ли мне гостиницу для таких постояльцев?

И пояснил:

— Зелма мне всё рассказала. Спасибо за доверие. Я так понимаю, всё продумано, справитесь сами, но если что, мой телефон у вас, мистер Валевский. И разрешите совет: не поручайте вашего друга-двойника заботам врачей Моря.

— Это и невозможно, — прошептал Арт, — идентификационные маркеры на теле выдадут его.

— Правильно. Так куда же вы его поместите?

— Я договорился с одним медицинским институтом на суше, они позаботятся о теле до полного восстановления сознания.

— Уже лучше. Но, дело в том, что война закончилась, и профессора из Подводных Колоний, думаю я, начнут возвращаться на свои кафедры. А резидент Моря, пусть даже и в коматозном состоянии, — информация класса икс. Сами понимаете, утаивать ничего не станут. Лучше отправьте спасённого в частную клинику доктора Хорхе. Это аргентинский врач, у него работают американские коллеги, все профессионалы. Я помогу всё устроить и, так и быть, сам придумаю легенду для пациента. Чтобы ни у кого на суше не возникло ненужных вопросов.

— Арт, он может всё, — утвердительно кивнула Зелма. — Это страшный человек.

Но глаза её смотрели на Борджия с надеждой:

— Кассий поможет нам спасти Марка.

* * *

В лаборатории Алоиза Хорхе над телом инсуба остались Свенсен и измученный перипетиями последних дней Валевский.

Маленький профессор торжественно произнёс:

— Вот мы и встретились, полковник Марк Эйджи!

Арт насторожился:

— Вам известен человек, которого мы выкрали из подводной тюрьмы?

— Мне известен. И Хорхе тоже. Подозреваю, что кое о чём догадывается и хитроумный Борджия, у него нюх на такие вещи.

— Что именно вы знаете о моём друге, и почему?

— Много вопросов сразу. Давайте по очереди. Ваш друг полковник Эйджи отвёл от Колоний серьёзные неприятности и спас, по меньшей мере, восемь тысяч детских жизней, опередив Гипноса, — ответил серьёзный коротышка Свенсен.

И продолжал:

— Марк Эйджи герой нашей эпохи. Не умаляю вашу славу миротворца, но, поймите меня правильно, вы поработали над тем, чтобы уже разгоревшаяся война закончилась, он же взял на себя ответственность спровоцировать её. Если бы Гипнос в тот день ушёл невредимым, он бы нашёл способ попасть в один из рифов и расчленить его на куски: для агента такого уровня это было просто делом времени. Гипнос — явление уникальное даже для тайной агентуры суши, а эта организация собирает своих людей по всему миру. Но Эйджи и Оберманн сработали чётко. Один свёл на нет усилия резидента, взорвал базу «Касатка» на четыре часа раньше, лишив Гипноса возможности выполнить намеченную задачу и заставив болтаться на воде. А Оберманн поспешил на поиски резидента и не стал передоверять дело суду или дипломатам, от которых Гипнос наверняка бы нашёл способ улизнуть. Он на свой страх и риск, нарушив все ваши законы, сделал со своими людьми чёрную работу: мало того, что резидента расстреляли на месте, но ещё и показали казнь всем, чтобы исключить разные версии и стравить людей Моря и Суши. А ведь ни Эйджи, ни Оберманн не имели общего плана. Но вы, подводники, это всё более очевидно, — умеете, когда дело касается глобальной стратегии, общаться невербально, как пчёлы. Мы имеем сведения от работорговцев: люди Моря, даже разобщённые, действуют как хорошо слаженная команда, не сговариваясь, или с минимумом сигналов, причём сами они этого не осознают.

Валевский с некоторых пор предпочитал молчать и слушать.

Свенсен говорил с убеждённостью.

Арт осторожно задал вопрос:

— Ваше отношение к войне между Морем и Сушей? Кому она была нужна, неужели только Морским Колониям?

— Боюсь вас оскорбить, но Морским Колониям больше, чем Надмирью. Внешние боялись этой войны. Вам же пришла пора расширять границы своего влияния. И теперь мы собираемся вам в этом помочь.

— Каким образом?

— На Поверхности, как вы называете мир под солнцем, тоже существует своя организация «Новый мир». Но это не военная структура. Это движение передовой интеллигенции, желающей видеть Подводные Колонии во главе Совета Надмирья. А через пару десятилетий подводники должны стать единственными правителями и повести народы планеты по пути прогресса.

— Вы хотите возродить, как в древности, правящую касту?!

— Что вас так удивляет? Более того, мы хотим упрочить ваше положение однажды и навсегда, объявив вас богочеловеками, а ваше появление — предсказанным в древних священных текстах всех религий планеты.

— Мистер Свенсен, мы правильно понимаем друг друга, я не ослышался?

— Валевский, кончайте валять дурака, — сказал вошедший Хорхе, — с вами говорят врачи, и далеко не самые последние на суше специалисты своего дела. У нас было время убедиться, что двести лет изоляции на больших глубинах, экранирующих природную радиацию и ещё, бог знает, как влияющих на человека, привели к появлению высокопробной породы гомо сапиенс. Вы уступаете нам в иммунной приспособляемости к вирусам, но в остальном на порядок превосходите обычных людей. Скажите, пожалуйста, сколько будет ваше любимое число шесть, помноженное, ну, допустим, на триста шестьдесят пять?

— Две тысячи сто девяносто, — мгновенно ответил Валевский, догадываясь, куда клонит собеседник. Но не счёл нужным скрывать, что подобные вычисления не представляют никакой сложности.

— Вы хотя бы понимаете, что подсчёты в уме до сих пор не по силам практически всем живущим на суше? Ну не умеем мы так считать! А большинство вообще не в состоянии выполнить простые арифметические действия с простыми числами без калькулятора. Для вас же сложные умопостроения естественны, как дыхание. Нам, врачам, сеньор Валевский, приходилось убеждаться в исключительных качествах подводников. Взять хотя бы женщину, без усилия вмешивающуюся в электронное управление незнакомой автоматической системы. Причём она отнюдь не считает себя уникумом. Затем она играючи пишет бойкие и хлёсткие статьи, умудряясь впитать, как губка, сотни мегабайт интернет-информации; вникает в суть всей закулисной возни, и в результате её тексты на порядок выше и добротнее писулек маститых авторитетов пера. А потом эта дамочка выходит на сцену и божественно поёт, снова не считая свой талант чем-то незаурядным. Мужчина Моря, никогда не выступавший на сцене, поёт с ней, как будто вокалисты долго трудились над постановкой их номера… Пустяки? Да, пустяки. Но о других примерах я расскажу позже. Поверьте, мы тщательно собираем свидетельства в вашу пользу.

— Если вы о талантах, так они — обязательная часть образования. Триединство физического, творческого и интеллектуального развития. В день три часа интеллектуальной нагрузки, три часа отводятся на мышечные усилия, и три — на творчество. Никаких чудес. В рифах все поют, музицируют, танцуют, мастерят и лицедействуют, — только так реально обеспечить нестандартность решений: нагрузить работой оба полушария головного мозга, сохранив здоровым тело. У вас не?

— Хм. Хм-хм… — закашлялся Свенсен.

— У нас — нет, — резко ответил Хорхес. — Среди выпускников школ на суше полно не умеющих читать бегло. Остальное большинство не в состоянии анализировать письменную информацию и нуждается в толковании прочитанного текста. Не знаю, была ли у вас возможность заметить, что вся информация сопровождается картинками-пиктограммами. И вся реклама работает на то, чтобы потребитель отыскал нужное по примелькавшемуся внешнему виду. Хозяйки берут товар, потому что узнают упаковку. Поверьте, если просто подписать кетчуп и средство для мытья унитазов, они не отличат их.

Я перешёл в ряды «Нового мира» на заре своей карьеры. К тому времени я сменил несколько рабочих мест в медицинских лабораториях страны, и везде меня сокращали по причине «оптимизации». И вот я, Алоиз Хорхе, попал в отдел, работу которого вели специалисты Моря. Я сидел за компьютером и делал своё дело. Я был перспективный молодой сотрудник, дело, вроде бы, спорилось. Но тут ко мне подошёл руководитель отдела, глянул на экран, склонился надо мною, и через моё плечо, в несколько быстрых пробежек пальцев по клавиатуре, показал, как выйти на результат. Причём это был действительно оптимальный результат! Вы не представляете, как это перевернуло меня! И самолюбие здесь ни при чём, нет. Я привык, что мною руководят тупицы-функционеры, подсаженные в тёпленькое место такими же далёкими от науки приспособленцами из «золотой обоймы». Они никогда не интересовались ни наукой, ни эффективностью работы, их задачей было лишь держать в напряжении сотрудников. Считалось, что это лучший стимул. А их целью было одно: карьерный рост и пополнение «золотой обоймы», и ради этого они готовы на всё. Так вот, тогда я испугался, что меня выставят за дверь из-за некомпетентности. Ничего подобного. Мне доброжелательно и толково объяснили, в каком направлении у меня пробелы в знаниях, и какую действенную помощь они могут предложить сейчас, а какую — после. Эти парни ушли, смычки Моря с Сушей не получилось, институт закрыли. Мои коллеги, кому посчастливилось работать с людьми Моря, в итоге, рано или поздно, оказались членами всемирной организации «Новый мир». Норвежцы Фредерик Свенсен и Лукреция Фольк по программе «Нового мира» переехали в Штаты, а затем — в аргентинскую ячейку, так мы и познакомились. Нас миллионы. Пока это только интеллектуальная часть общества. К сожалению, мы долго не решались работать с рядовыми обывателями, не пришли к согласию, как… Но теперь убеждены: клин клином выбивают. Толпа, верящая, что подводники — посланцы демонов Моря, получат вместо демонов нового бога. Марк Эйджи — идеальная кандидатура. Как, впрочем, и вы, Артемий Валевский. Я не убеждаю. Я констатирую факт. Нам известно, какой отбор проходят сотрудники Главного Управления, и мы сочтём за честь видеть вас во главе Нового Мира.

Рядом стояли Зелма и Лукреция. Они вошли с Хорхе и слышали весь разговор.

Лукреция произнесла, обращаясь к Арту:

— Решайся, ты можешь!

Он уже где-то слышал эти слова…

В голове просчитывались десятки сложных комбинаций. Между Артом и телом Марка неожиданно встала могущественная организация Надмирья, которая не собирается просто так отдавать инсуба. Но, с другой стороны, эти люди сделают всё возможное, чтобы сохранить Эйджи… Вариантов развития событий он насчитал с десяток, и все разные.

Арт спросил:

— Кассий Борджия с вами? Он порекомендовал мне вас, доктор Хорхе.

Ответил Свенсен, до этого деловито прохаживавшийся по лаборатории и рассеянно разглядывавший все углы:

— Кассий… С ним всё не так просто. Нет, пока Борджия не с нами. Он просто гонит ветер в наши паруса, подозреваю, с обоюдовыгодной целью: он любопытен, деятелен, и ему выгодно создавать крепкие связи вокруг себя. Так паук плетёт свою паутину, благодаря которой не только питается, но и в курсе событий в лесу. Мы очень рассчитываем на Кассия: новая религия должна появиться в блеске славы и громе труб, — мощно, убедительно, красиво! И завоевать своих приверженцев на всех континентах. Этот шоумен как никто другой способен всё устроить, он по-своему гениален. В нём крепкий сплав делячества, предприимчивости и человечности, которая… (профессор прервался, щёлкнул пальцами по поверхности кондиционера, почесал в ухе и опустил руку в карман) …которая в итоге приводила древних сатрапов и стяжателей к истинной святости.

Валевский смотрел на Зелму Даугаву. Ситуация принимала новый оборот. В памяти всплыл обрывок диалога у Оракула:

«И другого способа сохранения жизни нет?

— Есть. Но решать-то вам, живущим».

Неожиданно Зелма произнесла:

— Эти люди правы. Я это чувствую. Иначе противостояние Моря и Суши не закончится никогда. Я буду ждать с ними пробуждение Марка. И если понадобится, готова стать первой жрицей у его алтаря.

Она отошла к полупрозрачному цилиндру, где в биосреде покоился её любимый, прильнула к холодному стеклу, распластавшись и обнимая его руками, и замерла. Лукреция расчувствовалась, видя скорбь молодой женщины. Затем обратилась к Валевскому:

— Не спешите с решением, мистер Валевский, сказала она, — у нас есть некоторые материалы, заставляющие всерьёз задуматься. Знакомтесь, читайте. Фредерик, покажи ему.

Свенсен включил настенный экран.

На экране голос переводил надпись, сохранившуюся на древнешумерской табличке:

«И выходил из вод морских великий Оанн, и учил народ мудрости. Был он могуч, глаза его рассыпали искры. В руках он держал молнии».

Слова Лу Фольк звучали проникновенно:

— Этой надписи четыре тысячи лет. Кто знает, память каких событий была доверена глиняной табличке, найденной на раскопках Древнего Шумера?

Что будет, если люди Моря оставят Надмирье? Улетят осваивать ближний космос, или закроются в рифах? Не получится ли так, что через пятьсот лет придётся выходить и заново учить земное человечество? И кто-то снова напишет эти слова, не важно, на чём: на глине, шкуре или папирусе? И слова его будут правдой. Невероятной, сказочной, но — истинной правдой?

Хорхе принял участие в разговоре:

— Организация «Новый мир» начала формироваться после того, как на территории Ирака пятнадцать лет назад нашли вот этот древний текст: «Были призваны люди Великого Моря, чтобы улучшать народы, обучать их искусствам и ремёслам. Порождение Великой Бездны, они были больше обычных людей, умели видеть в темноте и говорить друг с другом без слов».

* * *

Человеку дано знать, кто способен принести ему счастье, и чувство, что нашёл свою половину, не перепутать ни с чем.

Борджия ведёт автомобиль, он везёт свою звезду, у звезды на руках сидит Ева. Девочка категорически отказалась от места на заднем сиденье, — хотела быть поближе к Кассию.

Сегодня это маленькое создание обратилось к нему: «Папа!»

Мария искренне удивилась, покраснела и, закусив губу, подумала, что нужно поговорить по этому поводу с Лу, — её влияние, на кого ещё можно подумать? Вот уж не ожидала от докотора Лу такого.

Кассий на «папа» отозвался просто, буднично, словно давно ожидал:

— Что, моя детка?

Ева на руках Марии, и тоже счастлива, потому что папа охотно отвечает на её вопросы о жуке, только что больно ударившемся в лобовое стекло, и о доме этого жука.

Кем работал жук?

Продавал мороженое?

Почему летел навстречу?

— Я тоже хочу летать! — заявила Ева.

— Зачем тебе летать? А мы с мамой будем ходить по земле и смотреть на тебя в небе? Мы летать не можем.

— Что же вы не просекаете, — совершенно серьёзно ответила Ева, — всем людям пора летать, надо учиться!

Она замолчала и ушла в себя, уютно приложившись щекою к груди Марии. Глаза девочки открыты, лицо сосредоточено: она занята обдумыванием своих детских фантазий.

Кассий осторожно включил магнитолу.

Особый шумовой фон, до боли знакомый со времён войны, заставил насторожиться. Море вмешалось в сети, готовя чрезвычайно важное сообщение.

«Что ещё за хрень?! — обеспокоенно подумал Кассий, — ни дня без сюрпризов!»

Из приёмника полилась торжественная музыка. «Всем-всем-всем! Внимание! Сегодня Земля отправляет первых посланцев — колонизаторов Луны. Космодромы в Тасмании готовы… Отныне человечество…»

Борджия искоса глянул на дочку: теперь она улыбалась, глядя перед собою на дорогу:

— Полетели, нам пора! До свидания, ура! Уффф… — Ева облегчённо вздохнула, словно всё, что занимало её мысли, благополучно состоялось.

Кассий прикинул время старта космических челноков и загадочное молчание Евы… «М-да! Два поколения таких деток, — и спутниковые антенны не понадобятся!»

— Умница моя, — сказал Борджия, расчувствовавшись.

— А мама умница? — спросила Ева, снова оживлённая и любопытная.

— Ещё какая! Вчера она была особенная умница, я был очень доволен, — расхохотался Борджия.

Мария фыркнула и отвернулась, пряча улыбку.

Потом дива протянула руку поверх сиденья и гладила его волосы, заставляя едва ли не мурлыкать от удовольствия.

За вечером придёт ночь, он снова со своей женщиной…

Мария вышла из душа, и, взглянув на неё, Кассий понял: что-то не так.

Мария держала в пальцах маленький прямоугольник:

— Вот, твоя… штучка. Я слышу голоса Свенсена, Хорхе и Лу.

Кассий вскочил с дивана: «Прокололся на такой мелочи!»

— О чём говорят?

— Вспоминают дело Гипноса, взрыв базы Касатка и — дальше ты сам.

Она отдала ему жучок. Спросила настороженно:

— Зачем ты это делаешь?

— Сегодня — впервые. У Хорхе спрятали выкраденного из тюрьмы парня Моря, а меня попросили договориться об охране дома. Мне необходимо знать, в чём дело.

Он прослушал всю запись разговора до слов: «Ваш Борджия по-своему гениален: в нём крепкий сплав делячества, предприимчивости и человечности, которая…»

«Ну спасибо тебе, доктор Свенсен, на добром слове. Кто из вас нашёл и вырубил микрофон? Скромные и незаметные непростые вы наши учёные!»

— Кассий, что ты обо всём этом думаешь? — спросила настороженная Агилар.

Он молчал, опустив голову, задумчиво перебирал кисть винограда на большом блюде с фруктами. Принялся отрывать виноградины по одной и выложил из них на столешнице знак вопроса.

Шокировали не столько цели «Нового мира», но больше — факт участия в тайном движении Свенсена, Фольк и Хорхе: знакомых и таких «приземлённых» медиков.

«Борджия, старина, ты теряешь хватку!»

У него были кой-какие подозрения насчёт… Но Кассий полагал, что их секреты — всего-то мелкая закулисная возня интеллигентов, ничего серьёзного.

Борджия вдумался в слова Свенсена: «…в блеске славы и громе труб, — мощно, убедительно, красиво!»

Представил: воображения ему не занимать.

Добавил несколько виноградин к вопросу, выложенному на столешнице, и получилось сердце с точкой внизу.

Лицо его просияло:

— А знаешь, Мария, ведь это то, ради чего действительно стоит жить! И, похоже, дел хватит надолго. А ещё мне понадобится толковая помощница, которая завалит интернет сенсационно убедительными статьями о новом пришествии человекобогов, богочеловеков — пусть придумает, как назвать всех тех парней Моря, которые согласятся ими быть. Знаю я одну девушку, она сама признавалась, что, кроме сцены, хочет успеть в жизни ещё очень многое…

— Я тоже знаю эту девушку, — тёплыми пальцами взяла его за подбородок Мария, — Учти, это будет очень дорогая помощница.

И подставила губы для поцелуя.

— Во всех смыслах! — пообещал Кассий. — Драгоценная!

Он привлёк её к себе:

— Я хочу, чтобы Ева жила так, как жили мы в нашем подводном доме: безопасно и беспечально. Возможно, на новой суше стоит возвести купола над городами, а в них обеспечить чистейший воздух. Монтаж из омега-пены — это по твоей части.

— Не думала, что моя специальность может пригодиться на суше.

— И уж точно здесь будет отличное образование и медицина. Для всех, а это уже немало.

Он провёл ладонью по её спине… Новый мир может получиться и справедливее, и привлекательнее, чем нынешний, с детьми надо бы поспешить.

«Только учтите, морские боги, нелегко вам придётся! — подумал Кассий. — Уж кто-кто, а я знаю, чего можно ожидать от внешних. Если вы не прочь, я мог бы стать кем-то вроде консультанта по Надмирью… Ха!»

Причины и ход войны в романе «Война Суши и Моря»

Точно известно время, когда резидент Суши Гипнос дистанционно активирует своё смертоносное оружие. Сам он до сих пор не обнаружен. До часа «Х» остаётся совсем немного, но пока на надводной базе Касатка малолюдно. Ответственный за безопасность столичного Купола «Союз», полковник Марк Эйджи приводит в действие детонатор на четыре часа раньше резидента Гипноса и взрывает Касатку до прибытия транспортов с людьми. И предотвращает гибель 8000 детей. В самой Касатке и на кораблях у её причалов гибнет около 200 человек, из них 18 детей. Цель Эйджи: сорвать теракт, спасти тысячи. Цель максимум: Колонии должны объявить войну Суше. Колониям, традиционно не вмешивающимся в дела надводного человечества, пора начать активную внешнюю политику. Цивилизация Суши зашла в тупик. Но самая важная причина: в секретных лабораториях Суши изобретено сверхоружие, оно представляет серьёзную угрозу существованию Колоний.

Капитан бота «Тритон» знает, что база взорвана раньше часа «Х» и, значит, Гипнос сейчас или мёртв, или среди жертв на воде, или спасается бегством. Самый вероятный объект, где он может скрыться, — научно-исследовательская база Внешних на плавучем маяке. Все остальные места принадлежат Подводникам и будут тщательно проверены. Капитан накрывает своё судно мираклем: это голограмма, скрывающая истинный вид корабля. Бот «Тритон» замаскирован под судно Внешних, идёт в направлении научно-исследовательской базы Внешних и настигает катер, который ведёт учитель, с ним подобранные возле Касатки молодая женщина и дети в возрасте пяти, одиннадцати и четырнадцати лет. Для непосвящённых всё выглядит, как будто учителю повезло спасти семью. Но капитан уверен: этот мужчина и есть Гипнос, самый опасный и неуловимый резидент Суши. Капитан настроен решительно: Гипнос должен быть немедленно казнён, этот опытный и неуловимый резидент крайне опасен. Капитан не собирается передавать его в руки правосудия. Трансляция в режиме онлайн расправы Внешних над семьёй мнимого учителя должна послужить грандиозной провокацией, возбудить чувство мести у граждан Моря и лишить всех аргументов дипломатов Суши. Это станет неоспоримым козырем у военных и развяжет им руки. На борту «Тритона», замаскированного мираклем, командой без опознавательных знаков совершается убийство: расстреливают Гипноса в форме учителя, детей и женщину. Затем капитан «Тритона», мотивируя свои действия охраной вверенной ему акватории, сбивает мирный самолёт, летевший из Сантьяго в Сидней и отклонившийся от курса.

Марк Эйджи — сотрудник службы безопасности СУББОТ. Его прикрытие: должность Техника Главного Управления (в тексте ГУ) столицы Морских Колоний. Он ответственный за электронику отдела. Подчиняется непосредственно своему руководителю, и больше никому. Контролирует, кроме того, научно-исследовательскую лабораторию «Нуво», которой руководит профессор Мо, уродливая, но гениальная дочь влиятельного отца. Отец Мо, харизматичный капитан Ли Оберманн, с начала войны поднимается на вершину власти и становится главнокомандующим Армии Моря. Популярность принесла его речь: «Подводные Колонии способны стать безопасным клапаном для накопившейся у людей Суши ненависти. Подводное общество создано для контроля над Бездной, и ею проверено стократ. Лишь люди Моря способны надёжно контролировать любую ситуацию: будь то колоссальное давление глубин, война на Поверхности, или мир, который станет наградой за нашу ответственность и верность своей миссии. Лишь народ Моря достаточно силён и могуществен, чтобы спасти планету, приняв на себя огонь, копившийся в арсеналах Суши! Дадим выплеснуться вековой злобе и жестокости! Пусть первобытная ярость страстей, подобно бешеным волнам прилива, разобьётся об утёсы могучего интеллекта! Наша миссия — обновить человечество, переплавив его в тиглях войны! Наша миссия — разрядить напряжённость!»

По данным разведки, главнокомандующий Оберманн с начала войны часть средств военного ведомства пустил на разработку сверхоружия в лаборатории «Нуво». Он знает, что гениальной дочери до сих пор были по силам все поставленные перед ней задачи, а «Нуво» славится прорывными научными решениями. Задача Марка Эйджи — не допустить создание сверхоружия. Но профессор Мо и не собирается работать в этом направлении: она фанатично увлечена идеей сохранения сознания. Кроме того, Мо переживает глубокую личную трагедию. Она, вопреки воле отца, доводит до конца эксперимент с матрицами человеческого сознания. Её открытие сулит прорыв в освоении космоса.

Оберманн на флагманском корабле «Тритон» руководит военными действиями и ждёт сверхоружие. Он не спешит: по его плану, Подводные Колонии должны глубоко завязнуть в войне с Сушей, прежде чем будет принято решение покончить с противостоянием двух цивилизаций одним решительным ударом. Планируется испепелить самые высокоразвитые территории, не принимающим участие в войне: русскую Сибирь, канадское побережье и Китай. Оберманн считает, что это поставит на колени совет Надмирья и заставит признать гегемонию морской цивилизации на планете. Таким образом, и Оберманн, и Эйджи, преследуют одни и те же задачи, но разными путями.

А пока ведутся военные действия в южном полушарии, в непосредственной близости от акватории мирового океана, принадлежащей Морским Колониям. Самые активные в этой войне — страны третьего мира, и первая среди них — Аргентина. В странах, ведущих боевые действия, к власти приходят военные хунты, виновниками всех экономических бедствий объявлены «морские демоны», и против них обращён гнев обнищавших масс. Процветают на военных заказах отдельные предприятия, расцвела работорговля.

С начала войны Артемий Валевский, аналитик Главного Управления, испытывает трудности в сборе информации. Особенно заретушировано начало войны. Пытаясь докопаться до причин войны, противоестественной для Колоний, общества с высокими духовными принципами, Валевский использует разные методы. Он приходит к выводу, что война спровоцирована, но вот какой стороной? Всё указывает на то, что инициаторы войны — Подводные Колонии. Если причина войны и тайные пружины не будут обнаружены, Морским Колониям грозит опасность вскоре пойти по пути саморазрушения, как и случилось на Суше, пережившей три мировые войны и сейчас ввергнутой в четвёртую. Валевский понимается на Поверхность, в зону активных военных действий. Ему неясно, почему Техник отказывается от участия в войне? Прощальный разговор между ними наводит Валевского на мысль, что бывший инженер СУББОТ, Марк Эйджи, имеет на это свои серьёзные причины. На Суше Валевский узнаёт, что внешняя разведка Моря после смелого решения, — взрыва базы Касатка, — запретила полковнику СУББОТ Эйджи покидать пределы столичного Купола.

Валевскому продают пакет с секретными документами, из которых он узнаёт, что конфедерация Армии Моря «Новый мир» собирается идти до конца и установить гегемонию морской цивилизации над Сушей. Но то, что за всем этим стоит главнокомандующий Ли Обреманн, не выдают даже секретные документы. Среди материалов и последнее дело Гипноса: Гипнос, которого боялись даже на Суше, агент с уникальными возможностями, одиночка, поставивший своей целью ослабить, а, по возможности, уничтожить Подводные Колонии направленными взрывами «умной пыли».

Заканчивается третий год войны Моря и Суши. Валевскому из-за ранений не продляют контракт, он возвращается в Купол Союз. В пути его попутчиком оказывается главнокомандующий Ли Оберманн, потерявший свою единственную дочь Мо, погибшую в эксперименте и, вместе с ней, надежду на обладание сверхоружием. Оберманн, фанатичный служитель идеи Морских Колоний, контролирующих планету, работает на общественное мнение о необходимости открытой демонстрации силы. Он выдаёт желаемое за действительное: говорит Валевскому об обладании сверхоружием, хотя на самом деле, собирается его заполучить в секретных лабораториях Суши, где оно действительно изобретено и является реальной угрозой существования Колоний.

Валевский понимает, что только личное мужество и самопожертвование может остановить маховик войны. Он готовится выдать секретные документы, теперь собственность ГУ, общественности. Марк поддерживает его. Валевский догадывается, что Марк стоит у начала войны. Эйджи подтверждает его догадку. Документы ушли в редакцию крупнейшего агентства новостей Союза. Друзей арестовывают. Им обоим грозит пожизненное заключение. Марк спасает Валевского: он ранит его в момент ареста, берёт всю вину на себя, и информация о нём становится закрытой. Валевский, поправившийся после ранения, объявлен героем-миротворцей, в одиночку остановившим войну. Только он и любимая девушка Эйджи знают правду и ищут полковника СУББОТ, каждый своими путями. Валевский считает делом чести спасти из тюрьмы своего друга. Для этого надо быть на Поверхности. Ему удаётся сделать это, но Марк прогружен в кому, и нуждается в наблюдении врачей. Неожиданно между Валевским и телом Техника встаёт «Новый мир» — организация интеллектуалов Суши, готовых отдать земную цивилизацию под контроль и управление Подводников. Чтобы избежать войны и жертв, эти люди собираются действовать политическими путями, а так же объявить людей Моря богами, приход которых предсказан в священных текстах всех земных религий.

Примечания

1

«Ангелы мести»(исп.). Прим. автора

2

«Полить чернилами» — поговорка людей Моря, по ассоциации с осьминогом, выпускающим чернильную струю во время испуга

Content

Александра Ковалевская
Война Моря и Суши

Заключённый

Риф Союз

В море

Подводные Колонии

Спасение

Точка Силью

Эхо войны

Оракул

Катастрофа

Мария

Охота на людей

Паутина

Бот «Тритон»

Берег

Белый мамонт

Герой

В будущее

Новый мир

Причины и ход войны в романе «Война Суши и Моря»

Примечания