Хотулева Елена Григорьевна

Эликсир вечной любви

Елена Хотулева

Эликсир вечной любви

*1*

В первой, самой горячей половине лета город Аньер был, как обычно, молчалив и скрытен. Скрипучие деревянные ставни на узких окнах его коренастых каменных домов были наглухо затворены, чтобы ни один луч разоблачающего света не смог осветить то, что, озираясь по сторонам, пугаясь теней и шорохов, прятали его жители от изучающих посторонних глаз. Никто и никогда здесь не хотел делиться своими тайнами, а секреты и сплетни, передававшиеся из уст в уста, не жили дольше одного дня, умирая и рассеиваясь на влажном приморском ветру, оставляя после себя лишь гулкие отголоски неосознанных рваных фраз.

- Аньер, Аньер. Наш славный город, - шептали старики, встречаясь у ратуши, в те дни, когда с моря дул тревожный ветер.

- Аньер, город печали и слез, - сетовали женщины, не видя парусов на горизонте.

"Аньер, город снов и молчания. Лето одна тысяча триста сорок третьего года", - написал на мокром песке побережья острием своего стилета никому неизвестный путешественник, одетый в выцветший и залатанный плащ.

- Люди, души. Прошлое и стоны. Аньер... Город безответных страстей... - прошамкала старуха, ковыляя по неровным булыжникам соборной площади.

Подул ветер. Обнял, закружил и превратил в едва заметную пыль все слова, что были сказаны в звенящую пустоту улиц. Набежала волна. Одна. Другая. И вот уже от букв, написанных среди осколков белых раковин, осталась только сырая песчаная рябь. Аньер погрузился в полудрему.

*2*

- Колокольчик в моем сердце прозвонит тебе любовью... - вполголоса напевала юная золотоволосая дочь графа Омьенского, гладя тонкими пальцами шероховатую кору дикого винограда, неровной паутиной обвивавшего каменные колонны балкона.

В это тихое и затаившееся утро она думала о предстоящем волнительном разговоре с отцом, который обещал ей, следуя семейным традициям, объявить, за кого именно он решил выдать ее замуж. "Кто же, кто же? - размышляла она, разглядывая бледные прожилки на остроконечных пахучих листьях. - С кем предстоит мне жить вместе долгие годы? С кем рядом я буду молчать и от кого буду скрывать, подобно всем моим предкам, свои чувства, мысли и надежды?"

- Бригитта говорит мне, что влюблена, - прошептала она в задумчивости, как порой говорят сами с собой люди, привыкшие, что никто из близких не стремится их выслушать. - Возможно, это так... Однако... Ее влюбленность -мотылек, порхающий у яркого пламени. Стоит приблизить к нему жар правды, как он уже и сгорел. Ах, милая подруга... Посмотри на свою мать и на других матерей, которые... Которые пели песенки о любящем сердце, но порвали эти звенящие струны в суете дней... Ах...

Она вздрогнула и обернулась на дверь, которая, протяжно скрипнув тяжелыми петлями, приоткрылась и пропустила на балкон беззаботно улыбающуюся черноглазую Бригитту - старшую из пяти дочерей графа Гонье.

- Инесса, Инесса! Ты все печалишься? - воскликнула гостья, садясь на широкую скамью в тени шелестящей листвы. - Не думай о плохом, ведь день так свеж, а воздух полон солнца! Выслушай меня, Инесса, и порадуйся вместе со мной. Порадуйся. Потому что я виделась с ним вчера в соборе, и его глаза открыли мне тайну... Я любима, Инесса, а значит, в день нашей свадьбы колокола будут звонить даже на небесах!

Подруги рассмеялись, и, хотя каждая думала о своем, этот смех, еще ничего не познавшей и не изведавшей юности, на миг, как никогда прежде, сплотил их. И Инессе вдруг захотелось рассказать о том, что тревожило ее уже много, много долгих дней.

- Бригитта, знаешь... - взволнованно переведя дыхание, почти шепотом произнесла Инесса. - Я... Я пытаюсь понять, постичь или лишь представить себе, какова есть эта любовь на самом деле... И... Постой, не перебивай меня...

Она взмахнула рукой и, на миг задумавшись, сорвала виноградный лист и, крутя между пальцев его упругий стебель, снова заговорила:

- Одно я знаю точно, Бригитта. Мало кому удается это познать. Одни только слышали, другие подсмотрели, третьи почти почувствовали, но утратили... И они все скрывают правду.

- Скрывают? - изумленно приподняла брови Бригитта. - Ах, нет же. Об этом только и говорят, напевают, шепчутся. Об этом рассказывают матери дочерям, бабушки - внучкам. Зачем скрывать?

- Зачем? - Инесса, улыбнулась кончиками губ. - Я знаю зачем и почему. Я много думала, смотрела на людей в соборе, слушала обрывки слов, когда возвращалась домой после службы, смотрела в глаза тех, кто посещает наш дом, шепталась с ветром, залетающим в мое окно по вечерам...

- И что же?

- В них нет ее.

- Кого?

- Той самой любви, о которой поется в песнях, - Инесса посмотрела на тонкий солнечный луч, пробившийся сквозь зелень плюща, и прикрыла глаза. - Бригитта! Те, кто посвящены в таинство любви, те, кто, ежечасно растворяясь в этом чувстве, живут, забывая, где день, где ночь... Они молчат, Бригитта! И закрывая от солнца эти скрипучие, изъеденные соленым ветром ставни, они прячут свою любовь от посторонних глаз. Они таятся, озираясь и торопливо убегая. Они боятся злой молвы и чужых слов. А этот город... Он окутывает их туманами тайны. Стелет им покрывала сна. Ограждает их от жгучих, завистливых дум, слов, жестов, принимает их в объятья и делает своими соучастниками. Потому Бригитта, что сам Аньер - это город перешептывающихся, неразгаданных страстей. Город любви, ненависти, жизни и смерти...

- Инесса! - Бригитта, тяжело вздохнула. - Милая моя подруга! Ты придумала все это оттого, что еще никогда не видела влюбленных в тебя глаз. А ведь это так просто и так хорошо - быть любимой. И никаких тайн и загадок. Вот только если...

- Что?

- Твой отец... Он слишком суров, - Бригитта передернулась, как будто на нее подул прохладный ветер. - Теперь, когда ты осталась без матери, он сможет выдать тебя замуж за кого угодно. И тогда... Ты можешь так и не узнать этого счастья...

Инесса молча покачала головой. "Нет, ты не способна понять меня, - думала она, рассматривая по-детски наивный взгляд подруги, - тебе не дано разглядывать камни на дне того колодца, в котором я черпаю свои сны. Я знаю путь, все улицы, тропинки, закоулки, которые приведут меня туда - в неведомую страну любви, в которой под опекой славного старого Аньера живут немногие избранные счастливцы"...

Дверь снова скрипнула, и заглянувшая на балкон девушка-служанка сказала подругам, что пора расставаться.

*3*

Спустя некоторое время Инесса стояла на пороге отцовской комнаты и с легким смятением разглядывала пыльную желтизну бумажных свитков, разбросанных по столу. "О чем все эти письма? Какое множество слов таят они в себе, скрытные и неприветливые, - скользя глазами по сломанным, висевшим на тонких нитках печатям, думала она, наматывая на длинные пальцы золотистый локон. - Как было бы интересно сидеть за этим столом, держать в руках перо и, глядя за окно на звенящее прозрачной лазурью небо, писать что-нибудь о мудрости и жизни. Жаль... Да, жаль, что никогда я не смогу, уносимая мыслями в затуманенные далекие края, излить на желтую поверхность бумаг то, что обречено умирать в моем сердце...

- Довольно предаваться мечтам, - прервал ее размышления резкий голос отца, заставивший Инессу вздрогнуть и посмотреть в его холодные глаза цвета пепла, - я хочу поговорить о твоей судьбе. Присаживайся и слушай.

Инесса опустилась на тяжелый резной стул с высокой островерхой спинкой и, тяжело вздохнув, стала наблюдать за отцом, нетерпеливо теребящим рукав кафтана. Было видно, как в нем мучительно борются несколько трудно уживающихся друг с другом страстей. Родительский долг, накладывающий на него обязательства устроить ее судьбу, странная, суровая любовь, как обжигающий огонь свечи, вытапливающая изнутри его сердца многовековой груз традиций. И еще... Воспоминания? Да, кажется... Воспоминания о собственных чувствах, и эта тихая тоска, вошедшая в их дом год назад, когда он сидел у холодного тела своей жены, оплакивая ее кончину.

- Я говорил тебе вчера, что нынче в полдень, после того, как мне удастся окончательно уладить все дела, я расскажу тебе наконец, за кого именно намерен выдать тебя замуж, - после недолгой паузы, как будто с трудом превозмогая какую-то внутреннюю боль, проговорил отец, садясь за стол и беря в руки один из свитков. - Мое решение, разумеется, не может быть оспорено. И ты, как я надеюсь, примешь его спокойно и с пониманием. Так вот, из нескольких кандидатов, которые... Ах, впрочем, ладно...

Он снова встал и, шурша тяжелыми полами одежды, прошелся по комнате.

- Инесса! - заставил он вздрогнуть ее резким окриком. - Ты слишком много мечтаешь. Твоя мать не была такой. Я не понимаю тебя, и не желаю с этим мириться. Это что-то совсем чуждое для меня. Скажи мне, может быть, ты влюблена? Я готов допустить даже эту невероятную мысль... Итак?

- Нет, нет, отец, - помотала головой Инесса и улыбнулась, - я не знаю любви. Но... Мне хотелось бы поделиться с тобой своими размышлениями... Мне кажется порой, что этот дом, балкон, сад... Они слишком малы для меня... Нет, не для меня - для моей жизни... Должно быть что-то еще...

- Довольно! - нахмурившись, отец остановился возле зарешеченного окна. - Это совсем не то, что я надеялся услышать. Оставим этот ненужный разговор. Перейдем к делу.

Положив руку на поверхность оконной ниши, отец несколько мгновений молча разглядывал парящую высоко в облаках птицу, а после, резко обернувшись, проговорил:

- Итак, я принял предложение, и с этого момента ты невеста Бертрана Гюрра, графа Орского.

Он внимательно посмотрел на лицо Инессы и, будто удивляясь ее странному безразличию, покачал головой и продолжил:

- Ты несколько раз видела его в соборе. Помнишь, мы здоровались перед началом службы? Так вот. Он очень богат. Всего на восемь лет старше тебя. Много видел... Хотя, если прислушиваться к сплетням, то это последнее качество скорее можно отнести к его недостаткам, нежели к достоинствам. Однако... Я думаю, что семейная жизнь, дети, дом и все такое прочее очень скоро успокоят неуемный нрав графа, и вы будете жить душа в душу... Инесса! - прервав сам себя, недовольно воскликнул отец, подходя к ней и кладя руку на ее плечо. - Ты не слушаешь меня? Или тебе совсем безразлично, кого я прочу тебе в мужья?

- Да... То есть конечно нет... - будто проснувшись от глубокого сна, промолвила Инесса и, едва дотронувшись в ответ до отцовской руки, снова взглянула на ворох желтых бумаг. - Я полностью доверяю этому выбору и молчу потому, что мне просто нечего добавить к сказанному.

- Ну и чудно, - облегченно вздохнув, сказал отец и поспешно вернулся к столу. - Можешь идти к себе, я тебя более не задерживаю.

*4*

Когда Инесса вернулась в свою комнату, она первым делом присела на невысокую деревянную скамью и, поигрывая жгутом разноцветных лент для рукоделия, задумалась. "Значит это он... Он... Бертран Гюрр, граф Орский. Ведь именно о нем совсем недавно ей говорила Бригитта, пораженная рассказом служанки. О чем она шептала тогда? - Инесса коснулась рукой лба. - Ах, да! Кажется, это была какая-то история с соблазнением... Но кого и как? Она невнимательно слушала этот рассказ, да, впрочем, и остальные рассказы тоже. "У прислуги в доме Гонье слишком длинный язык", - зло сказал однажды отец, в ответ на какую-то жалобу Инессы. Возможно, ??он был прав? Или нет... Все же слухи, сплетни... Они рождаются не на пустом месте. И, кроме того, что-то говорил еще Гийом - старший брат Бригитты. Кажется о нечестном поединке, который произошел однажды в порту"...

Инесса отбросила в сторону шелестящие ленты. Значит отец уже все решил. Ей остается только смириться и молча ждать, как на нее наденут свадебный венец. Венец... Венец...

- Колокольчик в моем сердце прозвонит тебе любовью... - запела она и, поднявшись со скамьи, стала кружиться по комнате, - прозвонит тебе любовью и подарит свет луны.

Расплетая и снова запутывая длинные кисти кожаного пояса, Инесса танцевала и полуприкрыв глаза напевала песню, подслушанную где-то Бригиттой.

"Я видела его, Бертрана Гюрра, графа Орского. А он видел меня. И что же? Нет, нет... - она остановилась и бессильно опустилась на кровать. - Как ни мечтай, как ни придумывай... Любовь здесь ждать бессмысленно... Развратный и богатый, знатный и жестокий... Вот кто такой этот граф. А что же я? Его лицо, его душа, весь он волнует меня меньше, чем скучный рассказ заезжего пилигрима. Так на что же надеяться?"

И чуть-чуть покачавшись из стороны в сторону, она снова вскочила, подбежала к окну, уцепилась руками за холодную, покрытую тонким слоем ржавчины решетку, и с тоской посмотрела в небо. "Не вырваться, не убежать, не затаиться где-нибудь в высокой башне, - думала Инесса, пытаясь вдохнуть в себя поющую синеву небосвода. - Я хочу жить по-иному. Как те... Кого избрали для величия и тайны. Как те, что прячут глаза от людей, потому что боятся ослепить их огнем любви, подаренной им свыше. Как те, над кем Аньер расправляет свои белые крылья, пытаясь сохранить их союз от разрушительного тлена дней".

- А я их перехитрю! - она неожиданно рассмеялась и, закрыв лицо руками, остановилась посреди комнаты. - Перехитрю, перехитрю!

Она подошла к кованному сундуку и, вынув из него небольшой деревянный ларец, испещренный мудреными резными узорами, снова присела на край кровати.

- Здесь, здесь... - взволнованно зашептала она, поворачивая в замке серебристый ключ.

Откинув со скрипом крышку и выпустив на свободу неизвестные ароматы старинных вещей, Инесса стала перебирать всевозможные бусины, заколки, ленты и прочие безделушки.

- Это хранится здесь, завязанное в арабскую ткань. Вот... - продолжала говорить она вслух, рассматривая тугой кашемировый узел. - Моя мать перед смертью дала мне это и сказала...

Инесса развязала пестрый лоскут, расшитый мелкими узорами, и положила на раскрытую ладонь старинный перстень с неровным красным камнем. Итак, это кольцо с камнем цвета крови... Ей дала его мать, в тот день, когда... Да, да, именно в тот день, когда ее мать, всегда такая скрытная и молчаливая, с лицом, как будто превозмогающим всплеск каких-то невысказанных чувств, вдруг стала иной. И это было... Да, всего за несколько часов до смерти. Она тогда позвала ее, Инессу, к себе, пригласила сесть у изголовья, и сухими от жара губами прошептала: "Ты проживешь свою жизнь иначе...". А потом она много, много говорила. Рассказывала о том, как тяготила ее эта суета светских ритуалов, как тяжело ей было жить со своим старым мужем - отцом Инессы, как он опутывал ее своей снисходительной заботой, подобно стражнику в темнице для провинившихся королев. Она рассказывала и то, что только однажды - со стороны и тайком - видела она, что же это оказывается такое "любовь, большая, чем сердце". Она не сказала тогда, где и когда ей посчастливилось это узнать, и путая сама себя от волнения, вдруг, протянула Инессе этот перстень, надетый на лоскут из помятого, пахнущего незнакомыми специями кашемира, и сказала, что только один человек сможет помочь ей обрести свободу, равную свободе парящих в вышине птиц. "Да, да, - шептала она, слабея с каждой минутой, - Только он один. Старик, отыскавший истину в клубящемся дыме своих латунных котлов". Когда будет уже почти что поздно, когда в церкви уже будут звонить колокола, объявляя начало обряда венчания, тогда... Тогда-то он и совершит чудо... Только отдай ему это кольцо, и он не сможет... Не посмеет отказать. "Как его имя? И где мне найти этого старика?" - еле слышно спросила ее Инесса, затаившись и боясь, что раньше, чем мать ответит на вопрос, смерть выпьет из нее остатки жизни. Но со всей страстью, которую ей так никогда и не пришлось выплеснуть из сердца, мать вдруг сжала ее пальцы, и произнесла: "Амброзиус Брох. Его дом притаился на южной окраине Аньера. Возле старой сыплющейся острыми осколками лестницы, где растет древний платан... Ты не перепутаешь - над его дверью прибит корень аниса, загнутый в форме кулака, а из-за закрытых окон всегда тонко пахнет дымом". Это были последние слова, которые Инесса смогла разобрать, и сжимая еще горячие пальцы матери, поклялась себе, что в тот день, когда станет уже совсем отчетливо просматриваться ее дальнейшая судьба, она разыщет этого старика и отдаст ему странный кровавый перстень...

*5*

Однако вовсе не сразу, а только после того, как солнце стало вялить листья плюща на западной стороне дома, Инесса смогла начать осуществлять этот план. Дождавшись того момента, когда отец, скупо бросив на прощание пару туманных слов о том, что вернется к ночи, ушел по направлению к дому Гонье, и убедившись, что все домашние погружены в свои ежедневные заботы, Инесса поспешно завернулась в плащ и, надвинув на лицо глубокий капюшон, незаметно выскользнула на улицу. Она впервые в жизни шла куда-то одна.

От центра, где вблизи соборной площади темнел мореными ставнями дом графа Орского, до шумящих волнами прибоя, южных кварталов лежал извилистый и мудреный путь. Лабиринт улиц игриво, а подчас и недобро мог увести от цели, завертеть и потерять в своих кривых подворотнях рассеянных прохожих, пришедших сюда из северных окрестностей города. Человек, глубоко погруженный в свои мысли или просто немного хмельной, сильно рисковал, пытаясь срезать здесь углы или проходить дворами - Аньер не прощал таких хитростей и, мелькая однообразием невысоких дверей перед утомленными глазами таких незадачливых путешественников, заставлял их снова и снова терять минуты, плутая в паутине извилистых проулков.

Инесса хорошо знала эту забаву родного города, а потому, торопясь и волнуясь, она пошла на юг самым длинным, но одновременно и наиболее надежным путем. Поднявшись в гору по улице святого Себастьяна и обогнув давно разрушенный дом семьи Орье, она осторожно, придерживаясь за сыпучий известняк стен, спустилась по каменной лестнице Южных ветров, и оказавшись у края рыночной площади, поспешно свернула в переулок святого Луки, который, звеня на ветру жестяными вывесками своих знаменитых лавок, легко вывел ее на единственную в этом квартале прямую улочку под странным названием Проулок Снов. Миновав две треснувших арки старинного дворца Гезов и прошуршав платьем по горбатой улице святого Христофора, Инесса наконец услышала долгожданный шум побережья, следуя на который, она быстро пересекла площадь Двенадцати Апостолов и, в последний раз свернув за угол, вышла к старой полуразвалившейся лестнице, возле которой рос древний платан и стоял косой на правый бок дом Амброзиуса Броха.

"Да, все именно так", - подумала она, разглядывая сжатый в кулак анисовый корень и пытаясь принюхаться к непонятному запаху, окружавшему этот странный, пропитанный сыростью и солью дом. Проведя в таких размышлениях несколько минут, Инесса наконец заставила себя побороть неясное чувство страха и, прикоснувшись к тяжелому дверному кольцу, трижды постучала.

В ответ на ее удары, внутри дома резко и неприятно раздался скрежет засовов.

- Нынче не велено принимать, - тяжело вздохнула полная служанка лет шестидесяти, появляясь в щели приоткрывшейся двери. - Хозяин занемог. Чего уж там... Старость...

Она звякнула увесистой связкой ключей и отошла в темноту прихожей, давая понять неизвестной гостье, что в этот час ее не ждут в таинственной тишине этого дома. Пусть она уходит, старик уже слишком слаб, чтобы принимать посетителей - пыталась втолковать Инессе пожилая женщина, вытирая лицо полотняным платком. Пусть приходит завтра, или чуть позже... А может быть, и вовсе не стоит? Что такая молодая девушка забыла здесь, в этой обители ветхости и тлена?

- Постойте! - Инесса поспешно и суетливо принялась распутывать кашемировую ткань. - Вот... Вот... Скажите ему, что я принесла сюда эту вещь! Он должен помнить. Иначе не может и быть... Так и скажите! Мол, перстень с красным камнем. А после снова возвращайтесь. Я буду ждать.

- Эх, молодость, молодость... - рассмеялась в ответ служанка и, кивая приоткрыла дверь шире, - Перстень с красным камнем? До него ли теперь господину Броху? Ну да ладно... Может и впрямь, это что-то такое, ради чего он выйдет наконец из своего проклятого подвала. - Проходите сюда... Ах нет, осторожнее - здесь ступеньки. Сюда, сюда, правее... Здесь комната где много света...

Инесса следовала за ней и, почти ничего не видя в густом полумраке узкого коридора, пыталась понять, что ей напоминает этот едва уловимый аромат, витающий в плотном, как будто настоянном на чем-то воздухе.

- Вот здесь. Присаживайтесь и ждите. Пойду скажу ему, что у нас гостья, - заторопилась служанка, прикрывая за собой тяжелую дверь.

Оставшись одна, Инесса села на странного вида резной стул, обитый кусками шершавых кож, и принялась разглядывать просторную комнату, в которой очутилась.

Вопреки только что услышанному, здесь было довольно мало света, а точнее сказать, его не было вовсе, поскольку тонкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь щели ставень, лишь слегка освещали сумрак этого таинственного помещения.

"Как странно и непонятно все в этом доме", - подумала Инесса, рассматривая полотнища выцветших флагов, развешенных под потолком на коротких, неаккуратно обломанных древках.

Но не только обилие этих тканей поразило ее начинающий привыкать к полумраку взор. Куски пахучих кож, связками широких лент спускающиеся вдоль стен; пучки ароматных трав, и кореньев, разбросанные в беспорядке среди книг и бумаг по столу из черного дуба; перья с пятнами красных и черных чернил, торчащие среди надорванных и помятых свитков; сундуки с гигантскими запорами, шкатулки, запертые на витиеватые навесные замки и звуки... Да, да... Ее внимание привлекли звуки - едва различимые шорохи и вздохи, нарушающие тишину этой переполненной неизвестностью комнаты...

Тонкий скрип петель заставил Инессу прервать свои размышления. Она обернулась в сторону двери и, увидев на ее пороге хозяина дома - дряхлого, ссутуленного старика со спутанными космами волос и седой щетиной, - вздрогнула и опустила глаза.

- Да, да... Старость может напугать, - скрипуче рассмеялся Амброзиус Брох, проходя в комнату и тяжело опускаясь на кресло по другую сторону стола. - Она не лучшая подруга в досужих разговорах. Однако... Этого уже не изменишь. Итак, твое кольцо! Точнее сказать, кольцо, принадлежавшее когда-то твоей матери... Покажи-ка мне его!

Амброзиус протянул Инессе дрожащую руку с крючковатыми пальцами, но увидев ее растерянный вид, произнес:

- Не бойся, дивное и юное создание! Старик Брох всегда выполняет свои обещания. Я не знаю, зачем ты пришла сегодня в мою заброшенную нору, в которой осталось место лишь для дымных струй сгоревших воспоминаний, однако... - он зашелся в приступе сухого кашля, - однако, верь мне - то, что ты попросишь, будет исполнено в точности. Отдай же мне его!

Инесса медленно, стараясь скрыть дрожь своей неловкой робости, протянула Амброзиусу раскрытую ладонь, на которой полыхнул кровавым пламенем перстень. "Какой ужасный, безобразный старик, - подумала она, когда его холодные сухие пальцы слегка задели ее руку, - и как он страшен мне своим испепеляющим и проникающим в самую душу, взглядом". Нет, она не задержится здесь надолго! Только расскажет ему все по порядку, объяснит, что к чему, да и вернется скорее обратно. Уж слишком зловещ этот покосившийся дом, с его хозяином - исчадием черных сил.

Тем временем Амброзиус повернулся лицом к лучу света, пронзающему яркой иглой пыльный сумрак комнаты, и, надев на мизинец левой руки перстень, стал пристально его разглядывать.

- Скажите, - решилась нарушить воцарившееся молчание Инесса, - как это кольцо попало к моей матери, и почему, получив его, вы не сможете отказать мне в просьбе?

- Потому... - старик продолжал любоваться рубином и, казалось, стал разговаривать сам с собой, - Я помню, помню это время... Те страшные дни, когда великая искусница Судьба, желая немного поразвлечься, решила заставить меня как канатоходца балансировать между жизнью и смертью... Тогда-то и появился он - тот человек, который стал потом отцом твоей матери...

- Мой дед? - воскликнула Инесса пораженно. - Но я ничего, совсем ничего не знаю о нем! Расскажите мне эту историю, прошу вас!

Амброзиус откинулся на жесткую спинку кресла и ухмыльнулся:

- Любопытство ребенка, живущего в плену таинственных недомолвок и неразглашения семейных секретов. Тебе мало солнца и ветра, ты не можешь быть счастлива оттого, что просто молода и красива - тебе нужно большее. Ты хочешь тайн. Жаждешь узнать историю своего деда? - Амброзиус скрестил на груди руки и стал рассматривать Инессу цепким стариковским взглядом. - А после того, как ты услышишь эту прекрасную легенду вашей скрытной семьи, тебе захочется двигаться дальше... Милое создание! На эти разговоры могут уйти долгие длинные вечера. Все эти нити человеческих дорог, сплетающиеся в узлы дружбы, любви и ненависти... Они все, несомненно, заслуживают времени, которое можно было бы потратить на них, однако...

Инесса посмотрела на него вопросительно, и старик, немного помолчав, продолжил:

- Но дни мои, увы, сочтены. И звезды, движение которых неумолимо, предсказывают, что я не успею открыть тебе и десятой доли того, о чем ты просишь, а потому... А потому, прелестное дитя, говори старому Амброзиусу о том, что же все-таки так взволновало твое неспокойное сердце, заставив не побояться одной прийти в этот мрачный, овеянный дурными слухами дом.

На некоторое время в комнате воцарилось молчание, которое лишь изредка, едва различимо нарушалось шелестом чуть шевелящихся сухих трав и позвякиванием изящной серебряной пряжки плаща, которую Инесса нервно крутила между пальцев.

- Я должна выйти замуж... - начала говорить она, стараясь как можно точнее передать то, что так мучительно и трудно рождалось в ее голове в течение долгих дней. - И... Нет, я не против этого брака... Однако... Я хотела бы любви. Любви такой, которая бывает лишь во сне. Страстной, непреодолимой, безумной. Но в тоже время... Чтобы это было чем-то необыкновенным и всепроникающим. Я бы хотела чувств похожих одновременно и на стоны штормящего ветра, и на тишину райских садов. И... Я хочу... Чтобы это было... Как это сказать?.. Ну, пожалуй, чем-то таким, о чем хочется молчать. Какой-то тайной только между нами... Пусть это будет колдовство, пусть эликсир, почти что яд... Мне все равно... Мне нужно жизнь-легенду!

Инесса замолчала и, закрыв лицо руками, сидела тихо затаившись. "Да, да... Я все сказала... - думала она, дрожа всем телом от предвкушения той невероятной сказки, которую нарисовала ей ее безудержная жажда счастья. - Пусть теперь говорит он. Ему слово... И пусть он согласится".

- Я слышал от кого-то, - Амброзиус взглянул на Инессу своими подернутыми пеленой глазами, - будто тебя должны выдать за Бертрана Орского? Это ведь так?

Она кивнула в ответ, и Амброзиус продолжил:

- А знаешь ли ты, наивное и юное создание, что это за человек?

- Да, я видела его в соборе. Мне говорили про него много плохого... Но это не важно... Потому что...

- Потому что ты решила, что в котле можно приготовить чудо? - скрипуче рассмеялся старик. - Потому что ты думаешь, что какое-то варево сделает молодого знатного распутника пылким возлюбленным!?

Амброзиус закашлялся и замолчал, раздумывая над словами Инессы.

- Жизнь-легенда! Пыль и ложь, превращенные в свет. Ты желаешь получить то, что дается лишь немногим, - он откинул упавшую на глаза седую прядь волос. - Ты очень отважна, раз осмеливается спорить с небесами. Любовь как шторм, как райский сад? Как много еще нераскрытых страстей таится в твоей загадочной душе?.. Заставить себя и его пройти этот путь?.. Насильно, против собственного сердца... - Амброзиус зашелся в беззвучном смехе, - Ты решила, что я всемогущ? Великий чародей, превращающий металлы и создающий любовь из пустого места?

- Чему вы смеетесь, разве, я неправа? - испуганно прошептала Инесса, боясь, что старик откажет ей в просьбе. - Вы же волшебник, маг, колдун... Мать рассказала мне перед смертью, что на дне ваших котлов плещется истина, а в дыму, рождающемся в печах вашего подвала, растворена мудрость мира. И это зелье... Это всего лишь любовный эликсир, который даст мне свободу от обыденности серых дней. Напиток, приносящий полноту жизни...

- Послушай меня! - перебил Инессу резкий голос Броха. - Послушай и постарайся понять то, что я тебе скажу.

Инесса вздрогнула, и посмотрела в глаза Амброзиусу.

- Так вот, - он взял в руки ветхий бумажный свиток, и постукивая им по столу, продолжил говорить. - Я прожил на свете очень много лет. Я стар и телом, и своей душой, изрядно потрепанной страстями. Я испытал любовь, и страсть, и нежность. Но эти чувства - они имеют много имен - так далеки от той любви, картину которой ты воссоздала перед своим пылающим взором, как далеки вершины гор от глубины морей... За все те годы, которые мне отвели для этой жизни, я не познал ни разу даже капли той любви, о которой ты мне рассказала...

Инесса попыталась перебить его, желая возразить, что надеется только на волшебство, как на единственную силу способную подарить ей радость воплощения мечты, однако, Амброзиус остановил ее взмахом руки, и не желая прерываться, продолжил:

- Пойми меня, юный цветок, выросший в зарешеченном саду графского дома! Нет и никогда не будет на земле такого зелья, которое бы превращало двух чужих людей в родных и близких. Но существует... - он опять закашлялся и с трудом отдышавшись сказал, - но существует высшая любовь, которая снисходит на близкие сердца с небес - из мира тайн и счастья... А этим варевом, настоянном на черноте и крови, можно лишь сковать кого-то с кем-то, лишить их свободы, обречь на разлады и муки... Такие средства есть, но это разъедающие душу яды. Я не сварю для тебя в своем котле такого зелья, и не позволю тебе пригубить из этого кубка.

- Но что же мне тогда делать?! - воскликнула Инесса, чувствуя, как ее сердце сжимается от страха. - Неужели я обречена на этот брак, который сулит мне только холодные оковы безразличия? Граф Орский - он никогда не полюбит меня, а я не полюблю его.

Она закрыла лицо руками и, расплакавшись от отчаяния, снова посмотрела в глаза старику и сказала:

- Помогите мне! Я знаю, что вы это сделаете. Мне обещала это моя мать, а ее сердце не могло обмануться.

- Я думаю, - с минуту помолчав, ответил Амброзиус, - что тебе следует прийти ко мне чуть позже. Я не могу нарушить клятву, потому что, получив от тебя это кровавое кольцо, я должен вернуть очень, очень большой долг. А перед смертью, которая уже не за горами, мне не хотелось бы оставлять непогашенных расписок. Я не сумею сделать то, о чем ты меня просишь, поскольку я не Бог, но я постараюсь придумать нечто такое, что сможет подарить тебе и трели райских птиц в кустах розмаринов, и поцелуи штормящих волн... А теперь ступай... Старость не позволяет тратить много времени на разговоры, она требовательна и своенравна. Иди и присмотрись к своему жениху - познай, как он далек от совершенства...

*6*

Аньер вздохнул сырым вечерним ветром, зашумел вспененными волнами по песку побережья. Наступало время неясных шепотов и полузакрытых глаз. Время сплетенных рук и стонущих сердец. Время осторожных шагов и недосказанных слов. На Аньер опускалась ночь, и вкрадчиво рассказывая легенды канувших в прошлое лет, она залетала в дома, ложилась на кровати, и напевала колыбельные песни тем, кто хотел слушать ее странные запутанные речи.

*7*

В одном из прибрежных домов возле незапертого окна, в кромешной темноте сидела одинокая старуха Магдалена, разглядывающая дрожащее сверкание звездного неба. "Аньер, Аньер, - думала она, вздыхая, - ты губишь души... Ты разлучаешь тех, кто должен был быть вместе... И это море! Оно потакает твоим капризам, уносит на своих неспокойных волнах пахнущие солью корабли и превращает сердца в кровоточащие раны. Аньер... Ты обманываешь молодость обещаниями о вечности, а сам подсовываешь им медлительную плесень старости".

- Ах... - застонала она, в отчаянном бессилии, - Он тоже, также, как и я, уже совсем дряхлый и ничтожный старик. Ладно, ладно... Это хоть как-то утешает мои не успокоившиеся за столько лет мысли. Старый и ничтожный... И никакое богатство, никакая мудрость мира не сможет нарушить наше равенство.

Она зловеще рассмеялась в пропитанную морем ночь. "Жизнь расквиталась с ним за все его измены, за предательство, за ложь... - думала она, сжимая в руках осколок ракушки. - Он так и не нашел того, что так искал в дальних странах. Хотел разглядеть природу любви, познать ее законы и переплетения... Хотел увидеть то... То единственное и невозможное чувство, которое может настигнуть и бедняка, и короля... Хотел заполучить то, что всегда ждало его на этом берегу...". Старуха вытерла катившиеся слезы и прошептала:

- Как я любила его, как любила все эти долгие годы. Во все времена, во все дни, когда ловила губами ветер, прилетающий из чужих краев, когда ходила к морю, рассматривать унылый горизонт, лишающий меня и надежд, и веры. А он ведь это знал... Знал, что мое сердце истекает кровью...

Она с трудом поднялась с лавки и неловким движением захлопнула окно. "Поздно... Все теперь поздно... Нет смысла сетовать и горевать, и нет утешения в этих грустных мыслях... И он, и я - мы оба люди прошлого, которым надо все меньше и меньше воздуха и солнца. Он бросил меня много, много лет назад, сказав, что уплывает в поисках познания истины и любви, а я не простила ему этого... Не простила и только ожесточалась все больше и больше, с каждым годом теряя последние крохи надежды".

- А когда он возвратился, сошел на берег спустя четверть века, я была ему уже не нужна... - продолжала говорить сама с собой старуха, ходя по темному дому. - Простая женщина, любившая его слишком простой любовью... Таких чувств ему было мало - он хотел, чтобы небо падало в море, а волны вздымались до солнца. Он хотел чего-то невозможного и искал его, искал... Да так и не нашел... Пришла пора собирать пожитки...

Она легла на кровать и, натянув на себя холстину, закрыла глаза. "Сколько женщин кроме меня отдали ему свою душу? - думала она медленно засыпая. - Многие ли верили ему, не зная, что это только поиск... Поиск идеала, недостижимого, но желанного? Все оказалось обманом... Все эти чувства, потраченные впустую... Он сказал, что безответная любовь не может быть настоящей, и оставил меня умирать от нее... Умирать и ждать, что он вернется"...

*8*

В таверне на крутой и узкой улице Святого Бенедикта, что спускалась к восточной окраине портовых кварталов, гудело несмолкаемое веселье. Крики, обрывки несвязных фраз, гул разговоров - все эти звуки, переплетаясь с угарным чадом готовящейся на печи говядины, взлетали под прокопченные балки потолка и повисали там, сбиваясь в клубы дымного гомона. Хозяйка - плотная женщина лет тридцати пяти - еле успевала подносить гостям вино в щербатых глиняных кувшинах и, суетливо мелькая своей широкой юбкой между грубо отесанных столов, бормотала про себя куплет старинной песни.

Время от времени со свистящим скрипом распахивалась входная дверь, и какой-нибудь новый искатель тепла и душевности, нащупывая в кошельке кругляши последних монет, отрывался от молчаливой ночной прохлады и радостно присоединялся к той или иной шумной компании, расположившейся по темным углам заведения. Почти все столы были в этот вечер заняты, и боясь отпугнуть вновь приходящих гостей отсутствием свободных мест, хозяин поспешил принести с заднего двора еще один небольшой стол и на скорую руку пристроил его возле лестницы. Это место светлое и жаркое от близости пылающего очага сразу же пришлось по душе двум вновь прибывшим посетителям, которые, не ожидая слов приглашения, уселись на лавки и потребовали вина и еды.

- Пей, пей! - стал уговаривать своего собеседника ширококостный бородач, одетый в поношенный плащ с аккуратно пришитыми заплатами. - Тебе надо перестать киснуть. Гляди-ка, вон, кругом! Песни, веселье...

- Нет, Жак, мне нынче не до песен. Только тоска и тяжесть на душе... Никого не хочу видеть...

- Ну это уж ты братец зря! - рассмеялся в ответ Жак, подливая вина своему другу. - В этом месте как раз наоборот, глаза надо всегда держать открытыми. Тут много чего интересного творится.

- Ой уж? - почти безразлично ответил тот, отхлебывая из своей кружки. - Сегодня-то что? Люди как люди - сидят, пьют, веселятся... Не больно-то уж и интересно на них смотреть...

- Э-эх, Робер! Смотришь, да не видишь! - махнул рукой Жак, пытаясь разглядеть кого-то среди гостей за столом при входе. - Сегодня-то здесь все как обычно. Вон, и сам граф сидит со своими собутыльниками. Эка, вон, как веселятся!

- Какой такой граф? - встрепенулся Робер, отламывая большой кусок от хлебной краюхи. - Ты ври, да не завирайся. Шутка ли, живого графа в таком месте увидать!

Жак раскатисто рассмеялся и показал пальцем в сторону красивого молодого мужчины, сидящего за самым большим столом:

- Вон он. Тот, что с краю. Видишь? С черными волосами, и лицом как у священника. Это он и есть!

- Кто?

- Не кто иной, как сам граф Орский. - Жак снова усмехнулся и хлебнул вина. - Я ведь говорил тебе, что ты не пожалеешь. Мигом вся тоска вылетит.

Робер стал внимательно рассматривать показанного ему человека. Это был стройный мужчина высокого роста с изысканно утонченным лицом и вычурными манерами, резко выделявшими его из окружающей группы людей.

- Да ты не смотри, что он одет не по благородному, - продолжал рассказывать Жак. - Это он всегда так. Набросит на себя тряпье своего конюха, и давай гулять по городу. Развлечения у него такие. Бывает, что так развеселится, что всех тут вином угощает... А иногда, наоборот, молчит - скучает видно...

- А зачем ему это надо? - удивился Робер. - Своих, графских развлечений ему что ли мало? Сидел бы у себя дома, да пересчитывал драгоценности.

Жак снова махнул рукой:

- Это же все от скуки! Он и среди своих-то вечно что-нибудь, да сотворит. То убьет кого-то из-за пустячной ссоры, то с чьей-нибудь женой в любовь сыграет. Говорят, что не больно-то он и хороший человек, этот граф. Вот и развлечения у него такие - в этом трактире посидеть, важность свою почувствовать, потом по городу с друзьями погулять, в разные там споры-разговоры ввязаться. Ну а потом, как водится, находит себе какую-нибудь девушку, да и начинает ей голову морочить, пока до греха дело не дойдет...

- Да... - Робер тяжело вздохнул и сделал два больших глотка. - Вот уж удивил ты меня, так удивил! До греха говоришь...

- А что? - удивился Жак. - Известное дело... Он ведь красавец, девушки от него без ума. Как увидят, так и влюбляются. А говорит-то он не как простой, а всякими такими словами загадочными. Так что сам понимаешь... Ну а, чтобы они ему сперва доверяли больше, он представляется им этим самым своим собственным конюхом. Благо, что имя у них одинаковое - Бертран.

- Бертран! - Робер неожиданно ударил кулаком по столу. - Все так и есть!

Жак застыл, глядя на раскрасневшееся от гнева лицо приятеля:

- Да что это ты в самом деле? То сидишь ни жив, ни мертв, а то кулаками машешь?

Робер замялся и, подлив себе еще вина, задумался. "Бертран, конюх, красивый, со складными речами - все сходится одно к одному", - рассуждал он, хрустя мозолистыми пальцами.

- Эх, ладно... Расскажу тебе обо всем, - сказал он Жаку, снова становясь мрачнее тучи. - Все равно теперь уже позора нашей семье не избежать. Так что днем раньше, днем позже - все равно все откроется.

- Да о чем ты говоришь-то?

- Все о ней, о ней... О Катарине, сестре моей.

- А... - добродушно усмехнулся Жак, - Ну о ней-то что говорить. Девушка она умная, хорошая... Ей таких историй опасаться нечего. Так что, знаешь, подожду я еще, пожалуй, до осени, да и приду к вам свататься. А? Что ты мне скажешь?

- Что скажу?! - зло процедил Робер. - Да то, что ты опоздал. Вот этот самый граф, оказывается, несколько месяцев морочил голову моей сестре, а теперь провалился как сквозь землю.

- Катарине? Он? Да как же это? Как? - замотал головой Жак. - Да ведь она... Я ведь ее люблю... Да как же это?

- А так, - Робер вылил остатки вина себе в кружку, - ты сам только что сказал как. Красивый, молодой, разговорчивый... Она-то у нас всегда ко всякой такой красоте тянулась, сказки слушала... Ну а когда уж он исчез, и у нее уже все ясно стало... Ну это, сам понимаешь... Тогда-то она и решила мне рассказать. Мы же с ней с самого детства не разлей вола были. Так что я первый человек, кому она и доверилась. Жаль только, что поздно. Пораньше бы немного...

- А что же с ней, с Катариной-то теперь станет? - спросил Жак, рассматривая бледное лицо графа так, как будто видел его впервые. - Как ей позора-то теперь этого избежать? Ей бы замуж за хорошего человека...

Робер отставил в сторону кувшин и покачал головой:

- Будто кто теперь на ней женится... После такого-то... Да еще с приплодом... Эх, сгубила она себя, сгубила...

Жак взъерошил бороду и помолчав немного, вздохнул и решительно произнес:

- Я на ней женюсь! Мне все равно. С первой женой я прожил три года, детей не дождался, овдовел... А тут уж точно, ребенок будет. Да еще и благородного происхождения... Только бы она согласилась.

- Согласится, согласится, - засуетился Робер, не веря своим ушам, - только нечего тут нам с тобой рассиживаться. Пойдем к ней - вы и поговорите. А то боюсь, как бы она там бед без меня не натворила.

И быстро собравшись, оба друга вышли за скрипнувшую дверь трактира.

*9*

Соленый, пропитанный морской тиной ветер, не торопясь летал по улицам Аньера. Шевелил занавески и незапертые ставни, шелестел сохнущим на веревках бельем и поскрипывал жестяными вывесками. Ветер подслушивал затаенные мысли и не сорвавшиеся с губ слова, а потом, летая от двери к двери, он подбрасывал эти трепещущие сказки людям, к которым они приходили, как удивительные сны или таинственные видения. Никто не знал, откуда берутся эти странные мысли, в те дни, когда ветер дул с моря, но все ждали этих призрачных минут, дарящих тем, кто умел слушать, истории неописуемой красоты.

*10*

Амброзиус Брох, тяжело дыша и неуклюже ступая по неровным ступеням лестницы, спускался в подвал своего дома, освещая путь тяжелым бронзовым канделябром. Звуки его шагов тонули в зыбкой тишине подземелья и стихали, исчезая в холодных каменных нишах. Здесь, среди низких сводов и шершавых колонн находилась тайная комната старика - обиталище его сокровенных мыслей и непроизнесенных слов. Именно в этом царстве медных посудин и тяжелых глиняных ступ, он хранил все свои знания - записанные на туго скрученных свитках заклинания, формулы и магические знаки, которые он всю жизнь собирал по крупицам.

С трудом открыв тугую низкую дверь, Амброзиус зашел внутрь небольшого зала, наполненного кисловатыми дымными запахами, и устало сел в кресло. Он чувствовал себя разбитым, однако, к его великому сожалению, это не была здоровая усталость утомленного трудом человека. Отвратительная и ненавистная ему старческая изможденность - вот, что доканывало его и что изо дня в день все больше и больше завладевало дряхлым телом.

- Старость, старость, - шептал он, рассматривая глухую темноту углов. - Ты победила меня в этой игре. Ты отбираешь у меня остатки сил, заставляешь тяжело дышать и трястись от холода...

Амброзиус закутался в подбитую мехом накидку и задумался, не торопясь перебирая тугие свитки: "Да, когда-то и я мечтал о чем-то подобном. Любовь... Любовь как сон, как летний звездопад... Как я хотел познать ее много, много лет назад. Увидеть, испытать, раствориться в ней... Но все было напрасно..." Старик рассмеялся и покачал головой.

- Как я был самонадеян в те дни... - пробормотал он, обращаясь к пляшущим на стенах теням. - Я не знал тогда, не понимал, не хотел даже верить в то, что такая любовь - это дар небес. А ведь это так... И этого закона не отменишь. Все равно, как ни старайся, счастье такой любви испытать может только тот, кому это суждено... Лишь тот, кто избран Богом, сможет прожить свою жизнь в ореоле этих чувств...

Как она наивна, эта девочка, надеющаяся на волшебную силу истолченных трав и магических пентаграмм... Нет, он не сможет ей помочь, не сумеет добыть для нее чуда, о котором она так просит... Но как тогда ему быть? Оставить ее жить с графом Орским? Человеком, который сделает ее несчастной и заставит навсегда забыть обо всех этих светлых грезах? Нет... Даже если бы много лет назад он не отдал ее деду тот рубиновый перстень, сейчас он все равно не смог бы бросить ее в этом поиске волшебства. Нет, уж слишком она была трогательна в своих рассуждениях о придуманной жизни-легенде. Как ребенок... Да, впрочем... Она и есть ребенок, старающийся увидеть сказку в однообразии дней. Как это странно... Инесса. Она могла бы по возрасту быть его внучкой, или даже правнучкой... Его мысли перепутались и вдруг вернули его в то время, когда ему было восемнадцать... Если бы он не уплыл тогда, оставив Магдалену плакать на стылом ветру побережья... Магдалена... Она-то никогда не хотела сказочной любви. Ей бы вполне хватило обычных - человеческих чувств. Но даже их, даже этих скромных душевных сил не мог он потратить тогда, когда, пожелав бросить все, он отправился покорять неизвестные горизонты в погоне за идеалом. Ведь для того, чтобы испытать что-то такое, тихое и душевное, о чем молила его Магдалена, ему нужно было многое пережить. Слишком многое... Переболеть вином в трактирах, переболеть женщинами доступными и недоступными, переболеть страхом смерти и радостью тяжелых и легких побед, переболеть постижением тайн и процессом познания... А потом, когда все это осталось позади, и когда он сошел на Аньерский берег с огромными сундуками бумаг и драгоценностей, тогда он понял, что эти скромные чувства Магдалены уже не для него. Он увидел влюбленную в него, но уже стареющую женщину и понял, что ему теперь надо гораздо больше. К тому времени он давно рассмотрел чужую любовь в сиянии всех ее граней и знал, чего ему хочется на самом деле. Да... Ему был нужен и этот штормящий ветер, и эта райская тишина - те самые, о которых говорила Инесса. Однако... Увы! Он состарился, так и не дождавшись своей собственной жизни-легенды. А Магдалена... Она затерялась где-то в лабиринтах его памяти... Несчастная, одинокая, с изломанной судьбой... Но когда он понял это, они оба были слишком стары для брачных игр, да и потом... Он никогда не любил ее даже той тихой домашней любовью, которую испытывала к нему она.

Амброзиус тяжело вздохнул. "Интересно? - подумал он, кладя перед собой чистый лист бумаги. - Если бы мне дали возможность повернуть время вспять, как бы тогда сложилась моя судьба? Теперь, со всеми этими знаниями, деньгами, воспоминаниями... Какая бы теперь была у меня жизнь, если бы только... Если бы только моя душа не была запечатана в эту дрожащую и ветхую оболочку". Он усмехнулся:

- Перехитрить всех и вернуть себе молодость? Если бы это было возможно... Тогда, пожалуй, люди перестали бы умирать.

Да... Рецепт вечной жизни... Когда-то он хотел его отыскать. Охваченный этой безумной идеей, он ночами напролет чертил горячей кровью магические знаки, сжигал в печах порошки измельченных трав, пытался смешивать и нагревать минералы... Но все это были лишь миражи, манящие его радужными переливами. Все эти поиски точно также не увенчались успехом, как и его попытки создать любовный эликсир. Вот две вещи, две мечты, которые ему так и не удалось воплотить - любовь и молодость...

Он снова беззвучно усмехнулся и, откинув назад упавшие на глаза волосы, стал что-то чертить на листе бумаги.

- Любовь и молодость, - бормотал он себе под нос, торопливо делая какие-то неразборчивые пометки.

Только однажды, совсем давно он услышал нечто похожее от какого-то незнакомого старика... Он был тогда проездом в одном небольшом африканском городе... Название? Нет, нет... Он уже забыл его, потерял в тумане долгих лет... Так что же тот старик? Ну конечно, они встретились на рынке, где тот, страдая от голода, пытался продать непонятливым торговцам рецепты каких-то неизвестных мазей и приправ. Он пожалел тогда этого бродягу и решил немного накормить его... Старик... Смешно даже вспоминать, что тогда он показался ему совсем древним, а ведь тот, наверняка, был не старше, чем он теперешний. И вот тогда-то этот странного вида человек и поведал ему секрет, который иногда, в очень редких случаях, действительно смог бы совершить некое чудо и возможно - если бы только совпало множество мелочей - сумел вернуть человеку молодость... Да, множество странных деталей, которые у самого этого старика, по его словам, так ни разу и не сложились в единый мозаичный узор. Так что же там все-таки было?

Амброзиус тяжело поднялся с кресла и прихрамывая подошел к одному из громоздких сундуков, стоявших недалеко от входа.

- Кажется, здесь, - прошептал он, шурша бумагами и вытаскивая с самого дна помятый желтый свиток с обугленными краями. - Вот он, вот. Как много лет я его не видел. Пока человек молод, ему не нужны такие сложные рецепты, но теперь, когда смерть уже стоит у изголовья... Они могут очень пригодиться. Тем более, что я записал тогда слово в слово все то, о чем говорил этот мудрец.

Амброзиус вернулся к столу и стал шепотом читать расплывчатые записи, осторожно расправляя руками потрескавшуюся от времени бумагу:

- Когда некто пожелает вернуть себе молодость, то надобно ему найти второго человека. Их дни рождения должны отделяться друг от друга ровно шестьюдесятью годами, а часы рождения должны попадать на полдень. Этот второй должен находиться не более чем в дне пути от первого, и происходить все должно в ночь полнолуния. Главное же, что необходимо, это чтобы час смерти первого и второго совпали абсолютно, и должен этот первый иметь при себе описание колдовства и говорить заклинания. А второй ничего об этом знать не должен. Кроме того, мать первого должна быть рождена на закате самого короткого зимнего дня в местности, где зимой вода становится твердой. Мать же второго должна быть рождена на рассвете того дня, который следовал за самой короткой летней ночью, и родиться она должна в городе, где зимой бывает также тепло, как бывает холодно летом там, где родилась мать первого. Только тогда душа первого сможет покинуть свое тело и переселиться в освобожденное тело второго. Смерть первого должна наступить от старости и не должна быть вызвана намерено. Весь последний час перед смертью первый должен читать заклинание. Ежели смерть второго наступит от удара кинжала или сабли, то первому будет отведено прожить еще год, после чего ему придется умереть от тяжелой болезни и раньше себя потерять того, кого он будет любить больше жизни. А ежели смерть второго наступит от яда, то первому суждено будет прожить всего пять лет, после чего он умрет от удушения и станет причиной смерти своих близких. Если же смерть второго наступит по третьей причине, то колдовство не получится. Смерть второго не должна быть вызвана первым. Кроме того, ежели смерть второго наступит от удара кинжала или сабли, то в этот самый момент обретет молодость та, что когда-то родила первому сына. Но она ничего не должна знать о том, что ей предстоит.

- Так, так, - произнес Амброзиус, пробегая глазами слова заклинания, которые шли следом, - мне кажется, я знаю только одного человека, дата рождения которого подходит под это описание...

Он скрипуче рассмеялся и, потерев руки, прошептал:

- Удивительно, но сам Бертран Гюрр родился ровно через шестьдесят лет после меня, и мы оба появились на свет в полдень. Я знаю точно, что его мать появилась на свет именно так, как здесь сказано, а моя мать действительно приехала сюда из очень далекой северной страны и родилась на закате самого короткого зимнего дня. Я знаю, что мне суждено умереть ночью в ближайшее полнолуние. И тогда... Тогда осталось только посмотреть, когда уготовано отправиться в мир иной графу, и если, удивительным образом, часы нашей кончины совпадут, то...

Амброзиус зашелся в приступе кашля и подумал: "Тогда очень может быть, что я на некоторое время продлю себе жизнь и обрету молодость, которую я когда-то так необдуманно растратил по пустякам. Главное только, чтобы мы умерли одновременно, хотя такое совпадение поистине будет чудом". Он снова начал лихорадочно чертить на бумаге разнообразные линии, и спустя некоторое время, облегченно вздохнув, откинулся на спинку кресла.

- Все! Так и есть, - сказал он усмехаясь. - По странной и необъяснимой воле небес нам суждено умереть в один час, а значит... Значит, если графа убьют кинжалом или ядом, то я смогу занять его место.

Он снова задумался и застыл, разглядывая неровные линии своего чертежа: "Совершу ли я грех, если, обманув смерть, обрету новую судьбу в чужом теле? Каково это будет - пойти против Бога и украсть несколько лет молодости?.. Хотя..."

Нет, это не будет воровством - так предполагать было бы слишком наивно. Конечно же! Пять лет, или может быть только год кредита - вот о чем на самом деле говорится в этой бумаге. Да, там ясно сказано: "...придется умереть от тяжелой болезни и раньше себя потерять того, кого он будет любить больше жизни", и далее: "...умрет от удушения и станет причиной смерти своих близких". Это ли не расплата? Это ли не возврат долгов? Однако... Кто такая эта женщина, которая родила сына? Уже давным-давно, еще во время путешествий по песчаным берегам далеких городов многие лекари сказали, что никто не сможет зачать от него ребенка, но не по причине слабого здоровья - какое-то проклятье не позволит ему иметь детей, а кто его наложил, ни один из мудрецов не смог ответить, ссылаясь на пыльный ветер, который застилает им глаза. Но, нет! Он не будет сейчас об этом думать. Судя по всему, молодость для какой-то женщины - лишь побочный продукт этого колдовства. Амброзиус хотел было встать, однако, как будто что-то вспомнив, поднес дрожащие руки к вискам и прошептал:

- Инесса! Я совсем забыл о ней за всеми этими размышлениями! Как же мне поступить? Как сделать ее счастливой?

Он еще немного подумал, а после, неожиданно весело рассмеявшись, отбросил в сторону свернувшийся трубочкой свиток и громко сказал:

- Она же невеста Бертрана Гюрра! Как я мог упустить это из виду! Все сходится одно к одному. И если мой план увенчается успехом, то... Нет, конечно я не смогу подарить ей сказочной любви и тайны счастья, но по крайней мере, я уберегу ее от какого-нибудь скучного замужества, которое навяжет ей ее отец после смерти графа Орского. Да, смешно сказать - в таком возрасте мне придется жениться на ребенке. Мне - человеку, за столько лет ни разу, не решившемуся связать себя узами брака! Ну, да ладно... Хватит пустых разговоров - решено так решено, а значит, мне еще предстоит много разных дел, которые я должен осуществить в ближайшее время...

*11*

Бертран Гюрр вернулся домой под утро, когда алые блики солнца уже начали румянить восточную стену его особняка. "Все! Довольно шатаний по этим нищим кварталам, - думал он, сбрасывая с себя пропыленный плащ. - Нужно подыскать себе какое-нибудь новое развлечение".

Граф остановился возле открытого окна и стал разглядывать косую линию побережья. "Как в сущности скучна моя жизнь, - размышлял он, следя глазами за одиноким парусом рыбацкой лодки. - Нет, мне не на что жаловаться, однако... Однообразие и безысходность - вот, что я чувствую, когда начинаю трезветь от всех этих надуманных утех. Все стало повторяться. Все приелось и приносит раздражение. И еще помолвка... Что это? Очередной необходимый этап светской жизни?". Он взъерошил руками волосы и на секунду зажмурился: "Кто она такая, эта Инесса? Миловидная дочь графа Омьенского? Такая же по-овечьи наивная, как и все остальные? Да, наверное, именно так... А если нет? То, что это в сущности меняет? В конечном счете мне одинаково безразлично, влюбится она в меня или возненавидит - в любом случае это только окончательно все осложнит..."

Граф зевнул и лег на кровать. "В таком настроении лучше всего хорошенько выспаться, а там, может быть, и мысли станут яснее, - подумал он и закрыл глаза. - Пожалуй, стоит месяца через два после свадьбы уехать в какое-нибудь далекое путешествие... Снова взглянуть на Греческий берег... Глотнуть морского ветра... Побороться со стихией...". Он уже почти заснул, когда неожиданный стук в дверь заставил его подняться.

- Кто тут еще?! - рявкнул он, с шумом распахивая дверь.

Ссутуленный слуга замер на пороге:

- Там старик... Тот, что живет в доме возле старого платана. Он просит принять его... Говорит, мол, по срочному делу.

Бертран снова зевнул и передернулся:

- Пусть подождет, не такая уж он и важная персона... Но что ему могло понадобиться в такой час? Ладно... Иди скажи, что я сейчас спущусь.

- Итак, - спустя некоторое время вместо приветствия сказал граф Орский Амброзиусу Броху, ожидавшему его в просторном зале первого этажа, - чему обязан? У вас ко мне какое-то дело? Честно говоря, меня это удивляет, ведь мы едва знакомы...

Бертран пододвинул кресло поближе к скамье, на которой сидел старик и, с неожиданным для самого себя любопытством стал разглядывать нежданного гостя.

"Как отвратительна старость, - думал он, следя глазами за трясущимися руками Броха, - и как не хочется мириться с тем, что рано или поздно она скрипнет входной дверью и моего дома".

- Итак, господин Брох, что привело вас ко мне в столь ранний час?

- Меня привела... - начал говорить Амброзиус, но неожиданно прервал сам себя на полуслове.

- Я слушаю вас.

Старик вытащил из складок плаща какой-то документ, обвязанный алой лентой, и протянул его графу:

- Я плохо себя чувствую... Смерть уже стоит у меня за спиной... Но, так сложились обстоятельства... Одним словом, господин граф, я хочу оставить вам небольшое наследство. Вот, в этом свитке, - Амброзиус положил на стол скрученную бумагу, - подробно описано все, что будет принадлежать вам после моей смерти.

- Но отчего именно мне? - Гюрр стал изучать полученный документ. - Неужели, у вас нет родных, друзей?

Амброзиус рассмеялся:

- Да, я понимаю ваше удивление, однако, все объясняется довольно просто. На самом деле я хочу, чтобы некоторыми из этих вещей владела ваша будущая невеста - Инесса Омьенская. Но, все дело в том, что по некоторым - поймите меня правильно - некоторым сугубо личным причинам я не хотел бы, чтобы ее отец знал о моем повышенном интересе к ее персоне. Именно поэтому я и избрал для себя столь витиеватый путь.

"Странный старик, - размышлял в свою очередь граф. - Судя по этому перечню, он довольно богат. Наверное, все, что про него толкуют в городе, на самом деле правда. Видимо, он прожил очень бурную жизнь... Однако было бы не совсем удобно принять от него бумагу о таком наследстве и так просто отпустить домой".

- Ну что ж, господин Брох, если уж вы так решили, то я не буду с вами спорить. Могу только обещать, что распоряжусь вашими деньгами в точном соответствии со всеми указаниями. А пока... Разрешите мне пригласить вас позавтракать со мной и, возможно, чуть ближе познакомиться - все-таки, если судить по завещанию, мы с вами теперь почти что породнились.

Они завтракали, сидя во внутреннем дворе графского дома. Гюрр вел со своим новым знакомым непринужденную беседу, с удивлением отмечая, что по каким-то необъяснимым причинам, хочет рассказать старику как можно больше о своей жизни. Отчего-то этот человек пробуждал в его душе странное желание исповедоваться - рассказывать, объяснять, искать самому себе оправдание. Ему как будто хотелось выговорить из себя все, что он удерживал за ставнями молчания много лет. И он решил воспользоваться тем, что его загадочный собеседник вполне готов его внимательно слушать.

- Так получилось, - говорил граф, крутя в руках серебряный кубок, - что я больше не видел ее. Нет, я не могу сказать, что Катарина мне разонравилась - отнюдь, мне даже кажется, что она была единственной, кто действительно сумел затронуть в моей душе хоть какие-то струны... Но теперь...

- Теперь она хочет чего-то большего, и вам, мой дорогой друг, это уже может доставить множество хлопот. Не правда ли? - улыбнулся Амброзиус.

Бертран задумался, глядя в выцветшие стариковские глаза Броха: "Какой он непонятный человек. И как жаль, что мы не познакомились с ним раньше. Мне кажется, что в нем я смог бы обрести отца - человека, совет которого мне так часто бывает нужен".

- Да, вы совершенно правы, господин Брох, - медленно произнес он, привычным жестом взлохмачивая волосы, - Теперь она ждет ребенка, а значит мечтает выйти за меня замуж... Что поделаешь, бедняжка думает, что была влюблена в конюха. Однако, как мне следует поступить? Прислать ей приданое? Или пристроить ее в монастырь? Не знаю... Возможно, вы мне сможете помочь советом? Ведь, наверняка, какая-то подобная история случилась однажды и в вашей жизни?

Амброзиус беззвучно рассмеялся:

- Подобная история? - он сделал небольшой глоток вина. - Много всего было в моей жизни. И много женских слез впитала в себя земля по эту и по ту сторону моря. Правда, детей я после себя нигде не оставлял. Наверное, именно поэтому, даже и не знаю, что вам посоветовать... Да, да... - произнес Брох, глядя в сторону побережья. - Много, много прекрасных девушек хотели связать со мной жизнь, но, господин граф, стоит ли думать о той, которая не смогла вызвать у вас в сердце чувства любви? К чему эти мысли?

- Любовь? - Бертран вскинул бровь и скривил губы. - Для меня это слово всего лишь пустой звук. Нет, господин Брох, в глубине души я уверен, что все они, как, впрочем, и Катарина, только придумывают для себя эти чувства, а на деле... Как ни они, как и ни я сам - никто из нас испытать этого не может.

- Да, да. Да, да... - покивал головой Амброзиус, стараясь всем своим видом показать, что он устал от длинного разговора. - Что-то засиделся я у вас, да вот и солнце уже начинает сильно припекать... Пора мне убираться восвояси...

- Ах, я должно быть совсем утомил вас своими разговорами, господин Брох. Но поверьте, мне было чрезвычайно приятно беседовать с вами. И если позволите, я навестил бы вас в один из ближайших дней - когда вам будет более удобно.

- Буду раз принять у себя моего наследника, но приходите ко мне как можно раньше - вы должны понимать, старость не позволяет растрачивать время. Думаю, нам будет, о чем поговорить.

Амброзиус улыбнулся, и отчего-то графу показалось, что в его глазах промелькнул какой-то дьявольский блеск.

*12*

Жаркое солнце Аньера лениво обугливало покатые крыши домов. Мраморными узорами проступала соль на серых стенах. Был тот час, который в этих странных и задумчивых местах называли временем молчания - протяжные секунды, сплетенные в единый клубок горячих и замирающих объятий, недолгая пауза, отведенная приморским жителям для разглядывания снов сквозь дрожащий воздух старого города.

*13*

Дом башмачника Робера, в котором он жил со своей сестрой Катариной, стоял на самом углу переулка Святого Луки и проулка Снов. В этой просоленной от близости моря части старого города всегда толпилось много людей, приходящих сюда за разнообразным товаром. Кухарки, пытающиеся разыскать среди глиняных посудных гор необходимые им горшки и кувшины, юные модники, в суетливой спешке забирающие свои только что дошитые плащи, бледные и хромые завсегдатаи аптекарских лавок и множество прочих суетливых и торопящихся прохожих - вот чьи лица каждодневно мелькали перед окнами башмачной мастерской, и чьи отрывистые разговоры залетали время от времени в незапертые окна тесного, покрытого сетью трещин дома.

Несмотря на то, что первые рассветные часы, как правило, были для Робера временем хорошего настроения и бодрости духа, в это утро он, как и накануне вечером, был мрачен. "Сестрица, сестрица, - думал он, сидя на крыльце и вертя в руках только что доделанную пару обуви. - Как нам теперь жить? Что с тобой будет?" Отставив в сторону башмаки, Робер схватился руками за голову.

- Катарина, бедная Катарина... - прошептал он, не замечая того, что сестра тихо подошла к нему и села рядом на ступеньки.

- Ах, Робер, - сказала она, касаясь рукой его всклокоченных волос, - ты совсем не спал из-за меня. Весь такой бледный и печальный. Я так виновата перед тобой. Но я не могла иначе...

Еще немного посидев с опущенной головой, Робер вдруг резко повернулся и, схватив сестру за плечи, с отчаянием проговорил:

- Зачем, скажи зачем ты отказала Жаку? Ты что, не понимаешь, что это была последняя возможность скрыть твой позор?

Из глаз Катарины покатились ручейки слез:

- Милый мой Робер, разве любить это так позорно? Разве это преступление, хотеть выйти замуж за равного себе? Что я совершила такого, чего нельзя простить, кроме того, что слишком сильно поверила тому, кого полюбила больше жизни?

- Равного себе, говоришь? - вспыхнул от гнева Робер. - Это твой-то конюх с лицом священнослужителя и холеными руками аристократа был одним из нас!?

- Что ты хочешь сказать? О чем ты? - спросила Катарина, непонимающе качая головой.

- Да все о том. О твоем Бертране... - начал говорить Робер, но передумав, оборвал себя и снова взяв в руки башмаки, ударил по ним кулаком. - Если бы ты перестала надеяться на то, что он вернется, то не отказала бы Жаку. Ведь так?

Катарина тяжело вздохнула и, утерев мокрое лицо передником, прошептала:

- Но, вдруг, вдруг, он еще придет? Увидит, что я ему верна... Что я жду его, как прежде... Быть может тогда он вернется? А?

- Как ты слепа, сестра! Как наивна! Он никогда не вернется, никогда! Я не могу больше скрывать от тебя того, что я узнал. Я не могу больше молчать!

- Братец, дорогой! Да, что ты такое говоришь? - растеряно пролепетала Катарина сквозь слезы.

Робер в отчаянии схватился руками за голову.

- Ты полюбила графа Орского, сестра. И у тебя нет никакой надежды когда-нибудь дождаться от него взаимности.

- Что!? - едва сумела произнести Катарина и прижала пальцы к губам.

- Да, да... Я видел его недалеко от порта и... Сомнений быть не может... Однако... - Робер задумался, глядя в заплаканные глаза сестры. - Ты должна убедиться в этом сама. Вот только я не знаю, как мне лучше поступить.

Катарина прислонилась к дверному косяку и закрыв глаза медленно произнесла:

- Граф Орский... Значит, я люблю аристократа... Вот почему он казался мне таким неземным. Да, ты прав, дорогой брат. Он никогда не вернется ко мне и никогда не увидит своего ребенка...

*14*

Инесса снова сидела на балконе своего дома и, разглядывая полупрозрачные облака, предавалась фантазиям. "Ах, если бы он только смог. Согласился бы мне помочь и взялся совершить это магическое действо, - думала она, водя ладонью по теплой поверхности потрескавшихся каменных перил. - Я могла бы быть счастлива тогда. Так, как это видится мне в моих неясных, опутанных дымкой снах... Амброзиус Брох... Сперва он показался мне таким суровым и зловещим в своем странном доме, пропахшем дымом и копотью тайн. Но это только сперва. А немного позже, когда я уже вернулась домой, мне стало чудиться, что я побывала в жилище странного, но доброго волшебника".

Она потянулась и, откинув назад свои струящиеся золотистыми волнами волосы, прошептала:

- Он превратит графа Орского в прекрасного принца, и мы будем любить друг друга долгие, долгие дни и годы. Мы будем бродить, взявшись за руки по соленому побережью, и волны прибоя будут целовать наши следы. Как это будет восхитительно и чудно - познать любовь равную звездному сиянию.

Ее мысли еще некоторое время продолжали купаться в переплетенных потоках грез, однако, появление служанки, позвавшей ее к отцу, заставило Инессу вернуться с лучезарных высот в реальный мир повседневности.

- Инесса, - спустя некоторое время сказал отец, встречая ее в большой комнате первого этажа. - Нас должен посетить твой жених, Бертран Гюрр. И я надеюсь, что, познакомившись поближе, вы сможете понравиться друг другу. Кроме того, мне бы очень хотелось видеть тебя...

Он замолчал, как будто подбирая слова, чтобы наилучшим образом высказать волнующие его мысли, и после минутного раздумья продолжил:

- Так вот. Мне бы хотелось увидеть тебя более жизненной. Более земной и не такой задумчивой, какой ты бываешь постоянно. Инесса! Вернись на этот свет! Довольно с меня всех этих рассказов о том, что наш дом тебе слишком тесен. Прошу, не испугай графа своим отсутствующим и полубезумным взором. Пусть он увидит в тебе обычную девушку, а не некое витающее в мечтах создание, принесенное в этот город неизвестным ветром.

- Да, да, отец. Я сделаю все так как нужно, - пробормотала Инесса, комкая в руках шелковый лоскут. - Я больше никогда не буду такой, как прежде.

*15*

Бертран Гюрр собирался нанести визит семье своей невесты, заранее и с большим неудовольствием предвкушая скуку ожидающую его при встрече с Инессой Омьенской. "Тоска, тоска, - размышлял он, нервным движением поправляя ворот одежды. - И откуда берется это странное ощущение, как будто совсем скоро что-то неведомое и холодное должно встать у меня на пути? Не понимаю...". Он помотал головой и, как бы пытаясь избежать этих мыслей, вышел на балкон.

Пока граф Орский предавался раздумьям, возле стоящих чуть поодаль от его дома полуразрушенных колонн появились две фигуры.

- Катарина, встань за листьями этой акации, - осторожно взяв за плечи сестру, сказал Робер. - С этого места тебе все будет хорошо видно. Вот. Посмотри.

Он указал рукой на графа:

- Ведь это он и есть? Тот, кто называл себя конюхом? Ведь так? Ну не молчи же, прошу тебя!

Катарина замерла, бессильно опустив руки и не мигая глядя на Бертрана.

- Я была возлюбленной графа, - проговорила она отрешенно. - Он держал меня в своих объятьях, говорил мне о любви, о свадьбе... Он предпочел меня всем знатным девушкам города! - Катарина вздрогнула и посмотрела на брата - Робер, пойдем домой! Я согласна выйти замуж за твоего друга.

Они скрылись за углом покосившейся часовни, а граф Гюрр, выйдя из задумчивого оцепенения, поднес руку к лицу и нахмурившись прошептал:

- А может, это была любовь? Мне надо срочно ее увидеть. Я должен опровергнуть эти догадки. Однако если...

Бертран резким движением поправил волосы и стремительно спустился на первый этаж, где, отдав слугам несколько распоряжений, накинул на плечи плащ и вышел из дома.

Миновав несколько кривых и душных переулков, он очень быстро оказался перед домом башмачника, в дверь которого не замедлил постучать. Убедившись в том, что за дверью никого нет, граф раздосадовано ударил рукой по треснувшему деревянному косяку.

- Проклятье! - прошептал он недовольно, и, прислонясь к горячей от солнца стене, решил дождаться Катарину во что бы то ни стало.

Через некоторое время Роббер, держа сестру под руку, вышел из-за угла и, увидев Бертрана Гюрра на пороге своего дома, не смог сдержать удивления и воскликнул:

- Господин граф, вы решили нас посетить?! Так милости просим, проходите в наше скромное жилище, чувствуйте себя свободно...

- Довольно болтовни, - Бертран властно взмахнул рукой, и словесный поток Робера прервался на полуслове. - Мне надо поговорить с Катариной наедине! Немедленно!

Робер, видимо благоразумно решив, что самым лучшим выходом из создавшегося положения будет оставить сестру с графом, отвесил Бертрану Гюрру низкий поклон и удалился по направлению к трактиру.

Катарина же, не поднимая глаз, открыла дверь и, пропустив гостя вперед, прошла в дом и остановилась посреди комнаты.

- Ты... То есть вы... - несмело попыталась произнести она, однако, хлынувшие из ее глаз слезы, помешали ей договорить. Катарина закрыла лицо руками и расплакалась.

Глядя на ее волнение, Бертран неожиданно для самого себя почувствовал легкий укол совести. "Наверное, я напрасно бросил ее вот так, ничего не объяснив и не сказав на прощание", - подумал он, и поддавшись сиюминутному порыву, сжал Катарину в объятьях и спросил:

- Скажи мне, ведь ты ждала, что я вернусь?

- Да, - только и смогла произнести Катарина, дрожа всем телом и по-прежнему боясь поднять на графа глаза.

- Ты любишь меня? Все то, что ты мне говорила, было правдой? - стал расспрашивать ее Бертран.

Катарина, по всей видимости, была близка к потере сознания и с трудом превозмогала душевный трепет:

- Я люблю тебя, люблю. Я всегда любила тебя. И тогда, когда ты был со мной рядом, и потом, когда ушел не простившись, и сейчас, после того, как я узнала, кто ты. И этого никак не изменишь. Я готова ради тебя на все. Скажи мне, что я должна умереть, и я умру не задумываясь. Прикажи жить, и я останусь...

- Катарина! - Бертран перебил ее и, обняв еще сильнее, продолжил. - Поклянись мне в этом ребенком, которого ты носишь под сердцем! Я знаю, что так ты не посмеешь мне солгать.

- Я готова поклясться тебе чем угодно! - сказала она, поднимая на графа заплаканные глаза. - Я клянусь тебе и нашим ребенком, и всей моей жизнью, что это ни что иное, как любовь!

- Любовь? - Бертран задумчиво отпустил руки и отошел к окну, - Значит это чувство все-таки существует? Ты любишь меня, а значит...

"Значит, я не раздумывая женился бы на тебе, не будь ты дочерью башмачника... - подумал он, по привычке взъерошивая волосы. - Однако надо как-то устроить твою судьбу".

- Я не буду против, если ты выйдешь замуж, - сказал он, резко бросая на стол увесистый кожаный мешок, из которого высыпались золотые монеты. - Мне, конечно, приятно слышать все эти признания, но... Сама понимаешь, мое положение несколько обязывает. Поэтому, если тебе когда-нибудь, что-нибудь понадобится, то не стесняйся. Приходи и проси. Но знай, что этот ребенок мне никто.

В ответ Катарина закрыла лицо руками и разрыдалась. А Бертран, слегка усмехнувшись на прощание, покинул дом башмачника и направился в сторону дома графа Омьенского. Там он отдал долг традициям, проведя в обществе своей невесты и ее отца немного времени, после чего с чистой совестью отправился домой.

*16*

Аньер прошептал какие-то тихие слова одиноким чайкам, провел нежными пальцами по лицам играющих детей, застонал в истоме под жаром солнца и выплеснул на жителей немного своей таинственной и сердечной музыки гудящим звоном тяжелых колоколов. Полупрозрачные призраки растаяли в пронизанном золотистым маревом воздухе, а на смену им из темных глубин скрытных душ пришли новые мысли - растерзанные и слабые от невольной борьбы со своими неудержимыми и буйными страстями. Начался тот самый день, финал которого должен был ознаменоваться полнолунием и свершением колдовского действа.

*17*

Амброзиус Брох сидел за столом в небольшой комнате второго этажа, торопливо и скрипуче чиркая пером по неровному обрывку бумаги. "Как удивительна старость, - раздумывал он, множа на желтой поверхности загадочные узоры из переплетенных пентаграмм, - какое, в сущности, огромное преимущество дает она мне перед всеми людьми. Все уже пережито, все перемолото и сожжено в жарких печах, оставшихся в далеком прошлом дней. Мне уже нечего терять, поскольку ничего нельзя унести за собой в могилу. Мне ничего не принадлежит здесь, на этой стонущей и окровавленной земле, поскольку то, что я хотел бы взять с собой, так никогда и не далось мне в руки. Счастье безграничного обладания, власть над чужими чувствами и страстями, проникновение в сердце той, которая подарила бы мне истинное познание любви. Мне это не дано. И я мог бы уйти в загробное царство почти что с миром. Но эта мысль...".

- Мысль о возможности вновь испытать эту упругую бодрость тела, вспомнить и ощутить легкую походку молодости и непередаваемое счастье юных женских объятий. Эта мысль не дает мне успокоиться и не позволяет думать о душе в последние дни жизни, - прошептал он и резко перечеркнул чернильную сетку. - Теперь я не пытаюсь, как раньше, отсрочить этот последний миг. Напротив, я тороплю его приближение и с каждым часом все чаще и чаще повторяю на разные лады нелепые слова заклинания...

Однако, надо бы встретиться с Инессой, чтобы после моей смерти, когда ей придется обвенчаться с графом, эта бедная мечтательница не подумала, что я жестоко обманул ее. Она должна знать, какой гениальный план созрел в моей голове, какое изощренное колдовство мне предстоит совершить.

- Но как ее выманить из дома для такого важного разговора? - Брох посмотрел на какую-то склянку с мутной жидкостью. - Пожалуй, стоит сделать так, чтобы она сама пришла сюда. Ведь у меня есть ее перстень, а значит, будет не так уж трудно, подать ей сигнал.

С этими словами, он снял с руки кольцо с алым камнем и бросил его в жидкость, напоминающую растворенный в воде туман.

*18*

Граф Омьенский был так занят делами, что впервые решил отпустить Инессу на несколько часов погостить у своего друга - графа Гонье. В этом доме не было искушений - сын графа был помолвлен, четыре дочери собирались уйти в монастырь, а пятая - подруга Инессы - готовилась к объявлению официальной помолвки с молодым человеком из древнего и богатого аристократического рода.

- О, как я счастлива! - прошептала Инесса, когда они с Бригиттой остались вдвоем в заросшем полиантовыми розами дворе. - Не знаю, имею ли я право тебе рассказать обо всем, что произошло со мной, но одно знаю точно... - она замялась, раздумывая над тем, стоит ли посвящать подругу в свои тайны.

- Ты снова о любви? - Бригитта рассмеялась, светясь от счастья. - Инесса, дорогая, неужели ты встретила человека, который открыл для тебя все это море восторгов и трепет тайн, о которых ты говорила мне тогда у вас дома?

Инесса вспомнила Амброзиуса Броха и улыбнулась.

- Да... Но это... Я хочу, чтобы тебе стали понятны все те надежды, которыми я живу последнее время... Этот человек...

- Ах, значит, дело все-таки в мужчине? - Бригитта радостно захлопала в ладоши. - Рассказывай! Ты тоже встретила его в церкви?

Инесса махнула рукой. Как объяснить то, что рвется наружу из ее сердца, но никогда не будет понято даже ее лучшей подругой?

- Ты веришь в чудеса, Бригитта? - она звякнула серебряной пряжкой плаща и так сильно сжала ее, что на пальце выступила кровь.

Подруга вскрикнула, увидев алую каплю:

- Что ты делаешь?! - она схватила шелковый платок и стала заматывать рану. - Какие еще чудеса? Я вижу, ты немного помешалась, мечтая о невозможном... Надо тебя отвлечь... Заставить немного подумать об этом мире, мире, который шумит за окнами морем, который ветром расплетает косы, который дарит людям простые неподдельные чувства... Я знаю, что делать! - она вскочила со скамейки и позвонила в колокольчик. - Пригласи сюда моего брата, - сказала она служанке, которая быстро вышла и, как было заведено в этом доме, плотно прикрыла за собой дверь...

- Что случилась, сестра? - Гийом почти сразу явился на зов. - Вы обе выглядите какими-то расстроенными. Инесса, у тебя грустный вид. Конечно, я понимаю, твоя помолвка с графом Орским... Да, мне нечем тебя утешить... Но хоть сегодня будь немного счастлива. Хочешь, я приглашу друга, который приехал ко мне из другого города, и он споет для вас что-нибудь веселое?

- Как это мило, - Инесса грустно улыбнулась и кивнула.

"Они добрые люди, но нет, им неведомо то, что тревожит мое сердце, - думала она, глядя, как на белом шелке проступает пятно ее крови. - Пусть приводит друга, или всех своих друзей... Какая разница, если скоро Амброзиус Брох превратит ее жениха в иного человека. Эти песни не откроют для меня вход в рай. Это сделает старик, живущий в доме, пахнущем тайнами и колдовством"

Через некоторое время Гийом появился в саду с изысканным мужчиной, который по возрасту был чуть старше графа Орского. Его звали Альбер. Оказалось, что брат Бригитты познакомился с ним случайно, когда, путешествуя по ту сторону гор, едва не погиб от рук разбойников. Тогда-то ему на помощь и пришел этот человек, называвший себя Альбером Мелье.

- На самом деле он очень богат, - прошептала Бригитта. - Я подслушала разговор, в котором он говорил с братом о том, как тяжело ему управлять своим графством, но о чем шла речь, мне понять не удалось.

После того как все перезнакомились, Альбер взял в руки странный музыкальный инструмент, подобного которому Инесса еще никогда не видела, и перебирая его струны запел песню. Это была история о несчастной принцессе, которую отец заточил в башню за то, что она полюбила волшебника. В ней говорилось о той самой истинной любви, которой была одержима Инесса, и возможно поэтому слова песни как яд проникли в ее душу и заставили внимательно рассмотреть этого человека.

"Как он красив и благороден, - думала она, невольно водя по воздуху рукой в такт странной мелодии. - Мелье... Не так ли называется область с тремя холодными озерами, о которой рассказывают детям страшные сказки про существ, обитающих в пещерах? Быть может, он владелец этих земель?.. Молодой и прекрасный... Да... Человек, который видит смысл в таких песнях, мог бы понять боль моей души... Его глаза цвета золотистого каштана сияют какой-то затаенной страстью, такой, которая еще не смогла проявиться, но уже созрела, чтобы толкнуть его на безумства... Как он красив... И этот голос... Звучит так, будто не человек поет песню, а ветер Аньера раскачивает колокола на соборе, заставляя их говорить на разных языках, понятных лишь посвященным..."

Инесса так задумалась, что даже не поняла, что произошло. Какой-то переполох, крики... Бригитта, схватившаяся за сердце... Вбежавшие сестры, слуги... Пожар, пожар!!! Подруга схватила ее за руку и через какое-то время они все оказались на улице. Что могло случиться, чтобы дом... Даже не дом, а почти дворец Гонье охватил огонь? Она не поняла, а лишь стояла и отрешенно смотрела, на Альбера Мелье, который предлагал графу, отвести Инессу домой, чтобы они сами всей семьей могли не думать о гостях. Отец Бригитты что-то ответил, и через минуту Инессса, сама того не ожидая, оказалась вдвоем с Альбером в проулке святой Изольды.

- Как мы сюда попали? - она вышла из какого-то оцепенения и посмотрела на своего спутника. - Эта улица не приведет нас к моему дому, а если и приведет, то лишь после долгих поисков верного пути.

Он видимо чувствовал себя ответственным за ее благополучное возвращение домой, поэтому предложил опереться на его руку и сказал:

- Гийом указал мне этот путь. Но... Возможно, я неправильно его понял. Мне надо проводить вас. Правда, я совсем не знаю Аньер, лишь много слышал о коварстве его улиц. Поэтому, - он улыбнулся, - попрошу вас помочь мне выбраться из этого лабиринта странных проулков.

Инессе показалось, что она утонула в его взгляде. Ее кровь стала горячей, будто превратилась в зимнее вино, разогретое со специями. Что с ней? Не Амброзиус ли наслал на нее какие-то чары? Да, это так... Ведь он поклялся, увидев тот странный перстень... И значит, она... Она и Альбер... Все-таки старику удалось сдержать обещание и подарить ей истинную любовь... Но что же он, Альбер? Вдруг это лишь у нее в сердце полыхает огонь неслыханной силы? Он взглянула на своего спутника. Но он хранил молчание.

Из-за ее задумчивости они снова повернули в переулок, который не приближал, а наоборот все сильнее уводил их от дома графа Омьенского. Пришлось плутать еще некоторое время после чего они наконец вышли к давно разрушенному дому семьи Орье. Теперь им осталось лишь обогнуть его и спуститься с горы по улице святого Сабастьяна, однако Альбер вдруг остановился, разглядывая поросший плющом вход в руины.

- Как он прекрасен в своей древности, - молодой человек провел рукой по выбеленным солнцем камням кладки. - Вы были когда-нибудь внутри?

- Нет, отец не разрешает мне ходить по городу, выпускает лишь по воскресным дням в собор. Когда-то давно мы много гуляли по этим улицам с моей матерью, но, когда она умерла, я стала как принцесса из вашей песни. Только сижу в заточении и завидую свободе парящих птиц. А этот дом. Говорят, злой ветер Аньера, который дует лишь раз в месяц, заколдовал его. И теперь по какой-то причине все обходят его стороной. А вы? Хотите посмотреть, что внутри?

- Давайте сделаем это вместе, - Альбер протянул ей руку, а сам переступил порог и поднял ветви плюща.

Инесса прикоснулась к его пальцам и отдернула руку - на миг ей показалось, что она увидела сияющие искры. "Нет, не стоит бояться, - она уже смелее взяла его за руку, - если это старик Брох наколдовал ей любовь, то сейчас все станет ясно". И они, взявшись за руки как влюбленные из старинных легенд, вошли в этот некогда знаменитый своим богатством дворец.

- Как красиво, - Альбер ввел ее в зал, по стенам которого были развешаны чудом сохранившиеся бронзовые подсвечники, обвитые сиреневыми цветами, а вместо потолка сияло лазоревое небо Аньера. - Это место будто создано для тайных встреч и разговоров о любви. Теперь я и правда верю в колдовскую силу местных ветров. Что вы об этом думаете, Инесса?

Вместо ответа она закружилась по некогда блестящему мраморному полу и, хрустя каменными крошками, пропела: "Колокольчик в моем сердце прозвонит тебе любовью..." Она остановилась и посмотрела на своего спутника. А он подошел к ней и, осторожно взяв за руку, до сих пор обвязанную платком Бригитты, внимательно посмотрел ей в глаза.

- Мне говорили, что вы невеста очень влиятельного человека... - он сделал паузу, а потом размотал окровавленный платок и поцеловал ее в уже затянувшуюся рану. - Но... Поймете ли вы то, что я хочу сказать. Мне всегда хотелось познать любовь. Такую, которая была бы сравнима со штормом, с головокружительными порывами ветра, такую, о которой принято либо молчать, скрывая ее от посторонних глаз, либо слагать о ней песни и легенды. Мне не удалось найти всего этого в тех краях, откуда я родом. Поэтому я принял решение отправиться в далекое путешествие по ту сторону моря... Я приехал в Аньер и сегодня должен был сесть на корабль...

Услышав это, Инесса вздрогнула и приложила пальцы к губам.

- Так вы скоро уплывете? - спросила она, чувствуя, как перестает биться ее сердце.

- Нет, - он улыбнулся. - Думаю, корабль только что покинул этот берег. А мне больше не нужны иные страны. Вы - та самая любовь, поиском которой я был так болен. И теперь у меня осталось лишь одно желание. Я должен уговорить вас стать моей женой, а вашего отца благословить наш брак, ну и каким-то образом расторгнуть вашу помолвку.

- Чудо все же произошло... - Инесса смотрела на него, будто он был ангел. - И я... Теми же, почти теми же словами описывала свои мечты, но не находила человека, который понял бы меня, ответил взаимностью... Но... О, как поздно! Ведь уже почти звонят колокола в церкви, чтобы обвенчать меня с Графом Орским... И отец... Он никогда не согласится...

- Но и мой род очень древний, я сильно уважаем в краю, что лежит по ту сторону гор. Меня зовут Альбер Мелье граф Ланьерский и Шеньенский. Мои родители умерли, и я сам отвечаю за свои владения. Неужели ваш отец не согласится на столь выгодный брак? Или вы... Неужели я так ошибся, и вы не чувствуете, того, что переполняет меня? Инесса! Скажите правду, вы станете моей женой, вы понимаете, что мы созданы друг для друга?

- О, да! - прошептала она и даже не поняла, как оказалась в его объятьях. Их поцелуй был долгим и страстным. А после она вспомнила про Амброзиуса Броха и поняла, что лишь он сумеет подсказать, как ей быть. Ведь это он устроил их встречу, это он сделал так, что их любовь стала возможной.

- Пойдемте! У меня есть... Есть один родственник, с которым отец запрещает мне видеться. И даже говорить о нем никому не позволено в нашем доме. Но иногда, в те дни, когда ветер Аньера морочит голову моему отцу, я убегаю, чтобы спросить совета у этого древнего старика. Он слывет в наших краях колдуном, но не бойтесь... Он совершает лишь добрые чудеса...

*19*

Амброзиус удовлетворенно посмотрел на перстень, плавающий в мутной воде, когда служанка сообщила ему о приходе Инессы и какого-то молодого господина.

- Верный метод. Старики говорят, если хочешь, чтобы человек пришел на твой зов, брось ранее принадлежавшую ему вещь в стакан с разведенным в воде молоком. Вот, она и здесь. Но что за человек ее сопровождает? Неужто сам Бертран Гюрр явился ко мне в сопровождении своей невесты?

Тяжело дыша Амброзиус поднялся по лестнице и вошел в зал, где обычно принимал гостей.

- О, господин Брох! - Инесса бросилась к нему и обняла как ребенок. - Вы это сделали! Вам удалось! Но как? Ах, нет, я знаю, такими тайнами не делятся. Молчите. Достаточно лишь того, что чудо свершилось. И вот! Любовь. Любовь, та самая, о которой я говорила... Она вошла в мою жизнь. И теперь мы хотим пожениться. Да, знаю, все слишком быстро, но разве для этого нужны месяцы или годы? Но теперь нам необходим ваш совет...

- Разрешите представиться. Альбер Мелье граф Ланьерский и Шеньенский, - молодой человек улыбнулся. - Инесса приняла мое предложение. Она согласна стать моей женой. Но как уговорить ее отца расторгнуть помолвку? Или попробовать поговорить с Бертраном Гюрром?

Амброзиус опустился на стул и покачал головой. "Что произошло? Каким-то невероятным образом небеса послали Инессе любовь, о которой она столько говорила. И этот человек... Какой он там граф?.. Ах, да, конечно, это же правнук графа Ланьерского. Кто бы мог подумать, что у такого негодяя появится столь романтический потомок... Игры природы... Да, я наделен даром видеть людей насквозь... Эта пара проживет в любви и согласии много десятилетий... Но как так вышло? Я же ничего не делал специально, не колдовал, не рисовал кровью магические пентаграммы... - размышлял Брох, глядя на то, как лучится счастьем Инесса и как тепло смотрит на нее Альбер. - Я всегда знал, что истинная любовь посылается Богом. И нет никакого колдовства, способного ее приманить как птицу в силки. А Инесса... Наивное создание. Пусть думает, что старик Амброзиус так всемогущ, что способен вершить чудеса. Ну а мне... Получается, что если колдовство свершится, то мне не надо будет жениться на этой малютке? Думаю, это прекрасно! Ведь я никогда не хотел связывать себя узами брака с женщиной, которую не люблю, и было бы очень глупо, обретя молодость во второй раз, пойти против своих правил. Пусть будет счастлива с этим графом Мелье, который увезет ее в красивую долину трех озер - подальше от Аньера, который калечит души и коверкает судьбы. И Инесса так и не узнает, что я забрал перстень и даже не пошевелил пальцем, чтобы выполнить ее просьбу", - он рассмеялся и вдруг вспомнил, что до полнолуния осталось совсем мало времени.

- Так вы не знаете, как решить вопрос с помолвкой? Что ж. Я могу вас обоих заверить, что уже завтра утром все будет так, как надо вам. Не могу сказать точно, что произойдет. Либо Бертран Гюрр погибнет от руки неизвестных злодеев. Либо он сам расторгнет договор, сославшись на какую-то уважительную причину. Так или иначе, проявите терпение. Ночь освободит вас от этих цепей. Ну а теперь идите. Старость не любит долгих разговоров...

*20*

Поздно вечером с моря подул самый злой из всех ветров Аньера. Такое случалось редко - лишь в дни, когда кто-то замышлял убийство или готовился к совершению колдовских ритуалов. Ветер чувствовал это и пытался протестовать. Он срывал белье с веревок, разбрасывал по песку сушеную рыбу, гремел ставнями и гудел в трубах. Порой он был так силен, что ему удавалось раскачать колокола на соборе, и тогда над Аньером раздавался мрачный гул. Так было и в этот раз. Услышав, что ветер затеял свою недобрую забаву, люди стали навешивать на ставни дополнительные замки, женщины бросились уговаривать мужей не ходить по трактирам, а рыбаки крепко-накрепко привязали свои лодки и пошли домой. Каждый ждал от приближающейся ночи какого-то странного события. И каждый надеялся на благополучный исход. Город освещала полная луна, и в ее свете черепичные крыши Аньера казались чешуей громадного дракона, который выполз из моря, чтобы отдохнуть и совершить какое-то злодеяние.

*21*

В таверне, где в этот вечер было пустынно и прохладно, Робер выпивал со своим другом Жаком, который наконец-то уговорил Катарину выйти за него замуж.

- Вовремя, ох как вовремя пришел к ней этот граф, а иначе она бы так и отказывала мне... - рассуждал Жак, пытаясь придать аккуратный вид своей клочкастой бороде. - Но, знаешь, что меня очень сильно беспокоит?

- О чем ты? - Робер устал от всей этой позорной истории и сильно боялся всего, что каким-нибудь образом могло помешать ему пристроить сестру. - Ты меня пугаешь, да еще этот ветер сходит с ума, - он посмотрел на друга, пытаясь догадаться, что у того на уме.

Жак расправил плечи и громко отхлебнул вина из треснувшей кружки:

- Граф этот, Бертран Гюрр. Как бы он не передумал. Это ж порода гнилая. Сегодня он Катарине сказал "прощай", а через годик заглянет в наш квартал, увидит своего сыночка, да и начнет в любовь играть. Знаю я таких.

- И что? Ты передумал жениться на Катарине? - Робер стал мрачнее тучи. Если Жак сейчас скажет, что она ему не нужна, то придется бежать из Аньера. Пока еще никто не знает о ее позоре, все думают, что сестрица - святая невинность. Но пройдет немного времени, и все! Конец мирной жизни. - Передумал? - он внимательно посмотрел на друга.

- Да нет, с чего ты взял!? - Жак хлопнул его по спине. - Я же люблю ее, Катарину-то. Но я ревнив! Вспомни, я же рассказывал, что иной раз жену свою первую боялся на рынок одну отпустить, чтобы она там не подмигивала мяснику или торговцу рыбой. Вот... Я и думаю... - он перешел на шепот и нагнулся к Роберу. - Может, убить нам этого графа? Прирезать, и дело с концом...

Робер перекрестился:

- Ты с ума сошел! Грех на душу брать! Нет! - он снова перекрестился и тяжело вздохнул. - Я не буду этого делать.

- А тебе и не придется, - тихо рассмеялся Жак. - Вот, клиночек-то, - он положил на стол довольно массивный острый кинжал. - Я это сделаю. Подумаешь, великий грех - убить того, кто и так за свои злодеяния в аду гореть будет. Да я благое дело совершу!

- И где же ты его подкараулишь, Бертрана-то? - Робер понял, что отговаривать друга бессмысленно. Но легче ему от этого не стало. Если Жак попадется, то Катарина будет одна, а значит все останется как было.

Жак удивленно посмотрел на него:

- Ты совсем в последнее время странный стал. С головой у тебя что-то... Вон же он сидит, посмотри в сторону окна. Как всегда - переоделся в тряпки конюха и заливает тоску вином. Бесноватый поди этот граф. Надо убить его и дело с концом.

- Делай, как знаешь. Я тебя не оставлю, но нож в руки не возьму, - Робер махнул рукой и стал молча пить.

Прошло некоторое время. Народу в таверне становилось все меньше. Наконец собрался уходить и граф Орский. Он выглядел каким-то отчужденным и бледным, будто чувствовал, что смерть стоит у него за спиной и показывает свой мерзкий оскал. Завернувшись в плащ, Бертран бросил на стол несколько монет и покачиваясь от выпитого, вышел за дверь, где на него набросился очумевший ветер.

Друзья быстро расплатились и поспешили на улицу. Они шли за ним по темным переулкам, которые казались совсем незнакомыми в лунном свете и порой переговаривались, чтобы понять, куда именно идет граф и где с ним лучше покончить. Через некоторое время выяснилось, что Бертран Гюрр по какой-то надобности шел к морю. Причем, направлялся он в ту сторону, где почти никто не жил.

- Нам везет, - Жак вытащил кинжал и ускорил шаг. - Сейчас все будет кончено.

Он побежал по берегу, глотая песок, который ветер со злостью бросал ему в лицо, и наконец нагнал графа. Робер не смог угнаться за другом, поэтому лишь со стороны увидел, как Жак замахивается и всаживает свое оружие в спину Бертрана. Один удар, потом еще. Когда Робер подбежал, Жак для верности перевернул уже бездыханное тело и всадил кинжал напоследок в сердце.

- Все! - он вытер клинок о плащ графа. - Кончено. Одним негодяем стало меньше. А теперь, мой друг, прочь отсюда. А то вон та лачуга, которая вот-вот развалится от ветра, показалась мне сперва нежилой, а сейчас в ней светится какой-то огонек. Так что лучше убраться нам, пока беды не случилось.

И они побежали в сторону проулка Снов.

*22*

Старуха Магдалена проснулась от сильной боли в сердце. Она села и свесила ноги со своего старого топчана.

- Как обычно, все как всегда... - прошептала она в открытое окно. - Жестокий ветер дует в ночь полной луны, и кто-то из жителей жестокого Аньера встает на путь убийства. - она зажгла свечку и спрятала ее в рыбацкий фонарь, чтобы ветер не загасил слабый огонек. - Кажется, кто-то вскрикнул... Или это ветер решил посмеяться над старухой... Недобрый ветер... Знает, что мне не так долго осталось жить, что я больна и несчастна, что судьба моя исковеркана... А он все хохочет, издевается над старостью...

Она попыталась надеть растоптанные башмаки, как вдруг, увидев свои ноги вскрикнула:

- Что это?! Если это игры дьявола, то пусть убирается и не морочит старую женщину, - она стала неистово креститься и читать молитвы. Но потом замолчала и стала рассматривать свои ноги. - Что со мной? - Она провела рукой по гладкой молодой коже. Потом легко встала с кровати и внимательно изучила свое тело. - Какой странный сон... Будто мне снова лет девятнадцать... А тряпки ветхие как у старухи. И лачуга моя совсем гнилая... Ладно, видать ветер меня морочит. Но все-таки надо узнать, кто же там кричал.

Она не стала обуваться, так как старушечьи растоптанные башмаки только мешали ей ходить, и отправилась на крик босиком, оставив дома фонарь, который был не нужен в такую яркую лунную ночь. Почти сразу она увидела тело, темневшее на серебристом песке.

- Да, да, все как обычно, - прошептала она. - Кто-то расправился со своим врагом именно в ночь, когда дует самый страшный ветер.

Она подбежала к телу и дотронулась до него, чтобы проверить, есть ли в нем хоть капля жизни. Да, сердце билось. Но кто этот человек в довольно простой одежде? Красивое как у священника лицо, холеные руки... Будто аристократа переодели в тряпье прислуги... Жаль... Такой молодой, а скоро умрет. Она посмотрела на кровавую рану. Может, попытаться его спасти... Магдалена расстегнула на незнакомце куртку, потом с трудом разорвала мокрую от крови рубашку и увидев место, где должна была быть рана, вскрикнула:

- Это колдовство! Раны больше нет! Этот человек будет жить. Но кто, кто он? - она присмотрелась к нему, и вдруг вспомнила, что видела его в соборе в день какого-то большого праздника. - Так это же граф Орский, Бертран Гюрр!

Она села на песок и стала ждать, когда он очнется. Нет, здесь не все так просто, как может показаться на первый взгляд. И это ей не снится. Кто-то очень могущественный в эту ночь затеял колдовство. Но по какой-то причине оно коснулось и ее - старую Магдалену. Но кто этот маг и чародей? Она тяжело вздохнула и смахнула слезу. Лишь одного колдуна знала она в Аньере, и лишь он один был способен вернуть молодость древней развалине, и лишь он мог заживить смертельные раны... Это ее Амброз Брох, ненавистный предатель, которого она до сих пор любила больше жизни. Но зачем ему, этому древнему старику, который позабыл об их связи много десятилетий назад, дарить ей молодость? К чему такая щедрость?

- Никогда не поверю, что он сделал это нарочно, - рассмеялась она вслух. - Если Амброз и правда колдовал сегодня ночью, то мне повезло просто случайно. Быть может, он по старости перепутал что-то в своем ритуале или ветер Аньера летел мимо его окон и украл немного зелья, чтобы принести мне. И как странно, что, научившись наконец дарить людям молодость он не вернул ее себе, а отдал мне и почему-то оживил от смертельных ран графа. А может быть... - ее пронзила догадка. - А может быть, он умер? Там, в своем покосившемся доме возле платана... И тогда, тогда это значит... Надо сбегать туда. Нет. Так нельзя. Сперва оттащу графа в дом.

Она взвалила на себя тело Бертрана и поволокла его в сторону своего ветхого жилища. "Да, если бы не эта чудесным образом обретенная молодость, то я и с места не сдвинула бы такого молодца, - улыбалась она порывам ветра. - Интересно, надолго ли мне такой подарок? Может, утром с лучами солнца море смоет песчаные замки, и я снова стану древней старухой Магдаленой, пересыпающей из одной руки в другую горькие воспоминания...", - она вздохнула и наконец втянула в дом все еще не очнувшегося графа.

Магдалена кое-как пристроила его на своей маленькой кровати, накрыла ветхим одеялом и погасила фонарь. Потом вышла на улицу, заперла дверь и со всех ног побежала в дом Броха.

- Какое чудо! - крикнула она ветру, растрепавшему ее длинные смоляные волосы. - Я молода! Я не задыхаюсь от каждого шага! Я бегу!..

Вскоре она уже колотила в дверь, над которой, как и много лет назад был прибит корень аниса.

- Кто там? - служанка выглянула и удивленно посмотрела на Магдалену. - Чего тебе, девушка? Денег? Еды? Ты в таких тряпках... Могу дать тебе старый плащ... Только уходи. В этом доме сегодня не принимают гостей.

- Но что случилось? Амброз... Амброзиус Брох... Где он? Он жив? - Магдалена попыталась войти в дом, но служанка преградила ей путь.

- Хозяин только что умер. Ровно в полночь. Он ничего не говорил о тебе, девушка. Хотя, предупредил меня обо всех, кто может прийти.

Магдалена почти догадалась, что произошло, но решила до конца подтвердить свои предположения:

- А он сказал вам, что теперь этот дом будет принадлежать Бертрану Гюрру графу Орскому?

Женщина удивленно подняла брови:

- Да, так он и сказал. Но кто ты, если знаешь так много о хозяине?

Магдалена рассмеялась:

- Я его правнучка. И если вам нужны доказательства, то я кое-что скажу. Сейчас я пройду по коридору, в конце которого будет поворот. Он приведет меня в спальню. И там на кровати под балдахином будет лежать мертвый Амброзиус Брох. Думаю, что в руках у него будет свиток. А если вам мало, то я скажу еще. Вот здесь справа вход в подвал, где ваш хозяин занимался тайными науками, делал зелья и лекарства. Туда он никогда вас не пускал. И я туда не пойду. Но вот в спальню вы не сможете меня не пустить! - с этими словами она оттолкнула опешившую служанку и побежала в дальнюю комнату, где на кровати под балдахином действительно увидела бездыханное тело Броха.

- О, Амброз! - прошептала она и присела на край кровати. - Ты умер. Вперед меня. Не простившись со мной как тогда. Тебе всегда было на меня наплевать. Ты не любил меня, а встречался со мной лишь потому, что я безумно тебя любила. Тебе это было приятно, но потом... Такая простая женщина тебе стала не нужна. Да... - она разрыдалась, но вдруг вспомнила, зачем пришла в этот дом и, не обращая внимания на протесты служанки, пошарила вокруг тела. - Да, вот он свиток. Быть может он писал это заклинание на своем родном языке.

Магдалена расправила бумагу и подошла к окну, из которого струился лунный свет. Она медленно по слогам, как научил ее когда-то сам Амброз, прочитала все, что было написано в свитке. Потом взялась перечитывать еще раз, но когда дошла до места про то, что молодость обретет женщина, когда-то родившая сына, разрыдалась, бросила бумагу на кровать и, оставив служанку без объяснений, побежала прочь из этого дома.

Ветер срывал слезы с ее лица и разбрасывал по побережью. Магдалена бежала и думала о том, что Амброз не мог предугадать, кого именно он сделает молодой, когда совершал это колдовское действо. "Даже перед смертью, даже зная, в какой час умрет, он не вспомнил обо мне... - думала Магдалена, отбрасывая с лица непослушные волосы. - Как же больно это осознавать. Он превратил себя в графа. Теперь он станет не только богат, но и знатен. Он украл для себя год жизни, но сколько он подарил мне? Из этой странной записи непонятно, проживу ли я в таком виде день или год, час или еще шестьдесят лет... Да и он сам, скорее всего не знает ничего об этом, потому что не ожидает, что подарил молодость именно мне..."

Она добежала до своей лачуги, открыла дверь и увидела, что граф пришел в себя и зажег ее старый рыбацкий фонарик. Ей оставалось только одно, зайти в дом и поговорить с ним начистоту.

- Амброз, - она назвала его так на свой страх и риск, хотя понимала, что обращается к графу Орскому. - Амброз, ты пришел в себя? Я нашла тебя в крови... Там на берегу... И я... Я была у тебя дома, Амброз. Ты умер. Я видела твое тело и читала свиток.

- Магдалена? - он поднял на нее глаза и привычным для себя, но не для графа движением отбросил назад прядь волос. - Какая ты красивая Магдалена. Ты никогда не была такой... Но почему ты? Ведь много лет назад, когда я был у лучших лекарей африканского побережья, мне сказали, что ни одна женщина не сможет иметь от меня детей. Значит, что-то неправильное было в этом колдовстве... Что-то такое, чего я не учел... - он схватился за голову и немного помолчал. - Не могу прийти в себя. Все кружится перед глазами. - Он снова лег на скрипнувший топчан. - Сядь рядом, Магдалена, дай посмотреть на тебя. С тех пор, как ты была такой молодой, прошло почти семь десятилетий...

Магдалена грустно улыбнулась:

- Какая разница Амброз, сколько прошло. Это были десятилетия горя и слез. Ты видишь меня молодой. Но я... Я только что видела твое мертвое стариковское тело. А это... - она провела рукой по его лицу, - это чужой мужчина, другой человек. Да и какая разница. Сейчас ты уйдешь от меня графом и забудешь о моем существовании... А тогда ты ушел от меня искателем приключений и тоже забыл, выбросил меня из памяти...

- Нет, Магдалена, - он приподнялся и посмотрел ей в глаза. - С этим колдовством что-то пошло не так. Ты была иная... Не могу понять... Я не бросил бы тебя... Никогда не бросил, будь ты такой как сейчас...

Она влепила ему пощечину и расплакалась:

- Что изменилось? Что? Ты поумнел за много лет? Ты устал от старости и сейчас увидел молодую женщину, которую ты можешь обнять, так как тоже молод, да еще и сказочно богат? Убирайся! Убирайся из моего дома. Из этой лачуги, в которой я провела такую никчемную жизнь из-за твоего предательства, - она заставила его встать и вытолкнула за порог. А когда убедилась, что он побрел в сторону дома Амброзиуса Броха, упала на кровать и долго лила слезы, вспоминая былые годы и то, почему в эту ночь колдовства и полнолуния именно она обрела нежданную молодость.

*23*

Всю неделю в Аньере стояла дождливая погода. Такого не было очень давно. Старожилы ссылались на воспоминания дедов и рассказывали, что чуть меньше семидесяти лет назад было такое же странное лето со злыми ветрами, неожиданными дождями и непонятными событиями.

Сначала Аньер гудел по поводу смерти старого чернокнижника Броха. Никто из священников не хотел отпевать его, и все уже почти решили, что хоронить его будут за пределами кладбища. Как вдруг на совет старейшин пришла девушка неземной красоты с длинными и черными как ночь волосами, одетая в дорогое платье с драгоценными камнями и, не спрашивая разрешения, подошла к архиепископу Аньера и что-то прошептала. Очевидцы говорили, что он переменился в лице, а потом объявил перерыв и удалился с этой никому неизвестной дамой в исповедальню. Когда он вышел, то был бледен, будто она выпила из него кровь, и сказал, что отныне эта женщина считается полноправной жительницей славного города Аньера. Зовут ее Магдалена Брох, потому как она правнучка Амброзиуса Броха, которого надобно отпеть и похоронить на городском кладбище как доброго христианина.

А после этого все в городе судачили о том, как на побережье едва не убили графа Орского, который видимо от потрясения на следующий же день расторг помолвку с Инессой Омьенской. Все думали, что будет страшный скандал, но оказалось, что граф Омьенский был слишком хитер - не прошло и дня, как он объявил, что его дочь выходит замуж не за кого-нибудь, а за Альбера Мелье графа Ланьерского и Шеньенского. Что уж там произошло, никто не знал. Но свадьбу сыграли через три дня после помолвки, а еще через день молодые уехали в край озер, о котором в Аньере рассказывали детям страшные сказки.

Тихо и скромно прошла свадьба сестры башмачника Робера Катарины с их соседом столяром Жаком. На этом все было успокоились. Но потом молва вновь всколыхнулась и стала разбрасывать по ветру сплетни о том, что Бертран Гюрр почти совсем потерял память. Порой он не мог вспомнить имена слуг, отошел от светской жизни и большую часть времени проводил в доме Амброзиуса Броха, который достался ему по завещанию. При этом люди конечно говорили, что вовсе не алхимические рецепты привлекают графа в этом покосившемся жилище, а правнучка чернокнижника Магдалена, которую граф пустил жить в дом ее прадеда, привел ей новую служанку и буквально озолотил, да так щедро, что одевалась она лучше аристократок Аньера. Но сказать про нее дурного слова никто не смел, так как по какой-то причине она сумела обаять самого архиепископа, с которым порой прогуливалась по монастырскому саду и говорила о каких очень важных вещах. Впрочем, о чем они разговаривали, знать никто не мог, а лишь догадывались по серьезному выражению лица его светлости.

И почему-то почти ни одна живая душа в Аньере не заметила исчезновения старухи, что жила в ветхой лачуге на берегу моря. А те немногие, кто обратил на это внимание, решили, что в тот день, когда дул сильный ветер, ее унесло в море. По ней никто не горевал, потому что у нее не было ни родственников, ни друзей в городе, где она провела всю свою долгую жизнь...

*24*

Амброз, который мысленно называл себя именно так, не смотря на приобретенный титул и новое имя, сидел на балконе своего графского дома. Он все время думал о двух женщинах, которые теперь стали частью его жизни - о Катарине, которая вышла замуж за столяра Жака, но носила в себе ребенка Бертрана Гюрра, и о Магдалене, к которой он испытывал такой океан разных чувств, что никак не мог разобраться, как именно жить дальше. И главное, ему не давала покоя мысль о том, почему из всех женщин, с которыми он был близок, именно Магдалена получила молодость, хотя в свитке было ясно сказано, что этот дар получит лишь мать его сына. Он так крепко задумался, что не заметил, как в комнате появился слуга. И лишь после того, как тот пошаркал ногами, Амброзиус повернулся и спросил, что ему надо.

- Пришла сестра башмачника Катарина, - доложил тот.

- Пусть проходит, - он встал прошел в комнату и с интересом уставился в сторону двери, так как до сих пор знал Катарину лишь по рассказам графа, и был не прочь увидеть, что за женщина смогла хоть немного тронуть каменное сердце Бертрана Гюрра.

Через некоторое время в дверь вошла бедно одетая молодая женщина в чепце, из-под которого выбивались пряди вьющихся рыжих волос. Она замерла, видимо не зная, как поздороваться со своим бывшим любовником, который первоначально был для нее простым конюхом Бертраном, а сейчас стал графом.

Амброз решил как-то упростить их общение:

- Здравствуй, Катарина. Проходи. Садись. И... Не надо стесняться... Когда-то ты называла меня Бертраном, говори так и сейчас. Или все настолько изменилось, что ты хочешь обращаться ко мне как к графу?

Она нахмурила брови и внимательно посмотрела на него.

- Я тут присяду. Пришла, чтобы узнать о вашем... О твоем здоровье Бертран, - она опустилась на стул и стала разглядывать его лицо.

Амброз по привычке отбросил назад прядь волос и пригладил непослушные волосы, которые его страшно раздражали. Он еще не до конца привык к своей молодости и порой испытывал неудобства. Быть может, ему было бы проще, обрети он свое собственное тело как Магдалена, но выбирать не приходилось - надо было радоваться тому, что есть, тем более, что, положа руку на сердце, Амброз не мог не признать, что граф Орский был намного красивее Амброзиуса Броха в возрасте двадцати пяти лет. Кстати, он так и не понял, почему Магдалена стала девятнадцатилетней, а не оказалась, как это было раньше, его ровесницей...

- Бертран... - Катарина оторвала его от раздумий.

- Да, Катарина. Ты пришла, чтобы узнать о моем здоровье? Видишь, я бодр. И... Что еще... Я рад, что ты вышла замуж. Это был наилучший выход из положения, в котором ты оказалась по моей вине. Если тебе надо денег, то я безусловно дам тебе, сколько потребуется. И потом... Не знаю... После того, как меня чуть не убили, я вряд ли проживу много лет. Не больше года... Да, так сказали лекари... Поэтому, я подумываю о том, чтобы оставить завещание и переписать все на нашего сына...

К его удивлению Катарина встала и медленно подошла к нему.

- Бертран? - она смотрела на его лицо, будто видела в нем какие-то незнакомые черты. - Бертран, позволь мне... Как раньше... Всего один раз...

- О чем ты? - Амброз решил, что она хочет поцеловать его и отшатнулся, так как перспектива близости с чужой беременной женой, к которой он сам не испытывал даже намека на симпатию, его не прельщала.

- Я могу дотронуться до твоего лица? - спросила она и протянула руку.

Он нехотя согласился и отбросив назад волосы закрыл глаза. После этого некоторое время ему пришлось терпеть, как по его бровям, губам и вискам водит пальцами эта рыжеволосая женщина. Наконец она закончила свой странный ритуал и спросила:

- Кто ты?

Амброзу стало не по себе. Что она имеет ввиду? И как он должен отвечать?

- Катарина... Ты же знаешь, я болел, это меня изменило... Я многое забыл...

Она охнула, на миг прикрыв лицо руками, а потом вытирая слезы, покатившиеся из ее глаз, сказала:

- Бертран... Я должна сказать тебе кое-что очень важное. Поклянись, что никому никогда не передашь того, что сейчас услышишь.

Амброз не знал, о чем она говорит, поэтому от интереса, был готов поклясться в чем угодно. Тем более, он-то знал, что жить ему осталось меньше года, так что тратить эти жалкие месяцы на расследование каких-то тайн он не собирался.

- Конечно, я клянусь. Говори.

Она снова села на стул:

- Ты знаешь, кто хотел тебя убить?

- Нет, - Амброз подумал, что это его не волнует, так как человек, совершивший преступление, подарил ему молодость, за что надо было бы не сажать в подземелье, а награждать.

- А я знаю, - Катарина задумчиво посмотрела ему в глаза. - Мой брат всегда был очень близок со мной. И вот вчера, когда я, наверное, уже в сотый раз спросила его, отчего все последние дни он ничего не ест, Робер сказал, что хочет мне исповедоваться. Я согласилась его выслушать. И узнала, что в ту самую ночь, когда дул злой ветер и светила полная луна, на тебя напал с кинжалом мой муж Жак, а Робер был рядом и все это видел. Жак хотел убить тебя из ревности, чтобы я больше никогда тебя не увидела, и чтобы ребенок был только Жака...

Амброз махнул рукой:

- Ни ты Катарина, ни твой брат, ни твой муж... Вы не должны беспокоиться и корить себя. Я всех прощаю. И нет, так нет. Можешь передать Жаку, что этот ребенок только его, что тебя я прогнал с порога и больше никогда с тобой не заговорю...

- Я не это хочу сказать, Бертран, - прервала его Катарина. - Спасибо, что ты так решил, но меня волнует иное.

Амброз удивленно посмотрел на нее:

- О чем ты?

- Робер сказал мне, что Жак вонзил в тебя кинжал несколько раз. Один удар пришелся в сердце. А потом они ждали, чтобы убедиться, что ты умер. И дождались. Кровь пропитала песок. Ты лежал в луже этой крови, которая по словам Робера выглядела черным озером в свете луны.

- Но я выжил, ты же видишь.

- Ты не выжил, Бертран. Ты ожил. И ты не Бертран Гюрр. Я проверила тебя по нашим тайным знакам. Ты скажешь, что все забыл? Может быть. Но ты больше не лохматишь волосы, а приглаживаешь их, ты отбрасываешь назад прядь волос, а это неправильно... И главное. Никто не может выглядеть столь здоровым спустя всего несколько дней после таких страшных ран. Так скажи же мне, кто ты?

- Я поклялся тебе хранить твой секрет, Катарина. Но ты-то мне ничем не клялась. Допустим я скажу тебе правду. Скажу только из жалости, чтобы ты не жила всю жизнь с мыслью, что отец твоего ребенка придет и как раньше скажет тебе слова любви. Но будешь ли ты молчать?

- О, да! Я клянусь тебе, кем бы ты ни был! Клянусь всем, чем пожелаешь, что никому и никогда не скажу о том, что увижу или услышу в этой комнате, - Катарина несколько раз перекрестилась.

- Ты очень наблюдательна, - Амброз рассмеялся и подумал, что будет любопытно увидеть ее выражение лица, когда он покажет ей шрам от удара кинжалом. Он не боялся, что она будет болтать. Он видел людей насквозь и именно поэтому решил пожалеть эту несчастную жертву графского разврата. - Подойди ко мне и покажи, где по словам твоего брата должен быть шрам от самого смертоносного удара кинжала.

Она встала, медленно приблизилась и положила руку ему на грудь с левой стороны.

- А теперь смотри, - Амброз расстегнул одежду, а потом резко дернул рубашку. - Вот, все что осталось. - он указал на едва заметную белую полоску.

Катарина вскрикнула и отшатнулась:

- Ты дьявол?

Амброз перекрестился:

- Господь знает, что нет. Я человек. Но я не тот, кого ты любила. Через год я умру. Меня похоронят с почестями как аристократа. Но не ходи на эту могилу, потому что в ней будет лежать лишь тело, в котором в разные времена обитали разные души. Что же касается души Бертрана Гюрра, я не знаю, в аду ли она или в раю. Но могу тебе поклясться, что среди живых его больше нет. Теперь я ответил на все твои вопросы?

Катарина кивнула:

- Я больше никогда не приду. Бертрана нет. И нет отца у ребенка. Теперь Жак его отец. И так пусть остается всегда. Спасибо вам, кем бы вы ни были. Отчего-то мне кажется, что в отличие от графа Орского вы сможете сделать счастливой женщину, которая вас любит.

С этими словами она выбежала из комнаты. А Амброз поправил одежду и вышел на балкон. Теперь ему не надо было думать о Катарине. Отныне его мысли занимала другая женщина.

*25*

Магдалена сидела у открытого окна в бывшем жилище Амброзиуса Броха. Она думала о том, что вот так странно и так неожиданно сбылась одна из грез ее далекой молодости - тот, кого она любила, привел ее в свой дом, усыпал драгоценностями, одарил великолепными одеждами, нанял прислугу, чтобы она ни в чем не нуждалась... Но сделал ли он ее счастливой? Конечно, нет. Ведь не это было главное для бедной дочери рыбака Магдалены много десятилетий назад - она хотела только любви своего милого Амброза. Но так и не получила ее. А эти сверкающие камни, и дорогие тряпки... Они говорили лишь о том, что ее возлюбленный не может разобраться в своих чувствах и делает все, чтобы она хоть немного оттаяла и перестала его проклинать.

- А может, и правда пора? - заговорила она сама с собой по стариковской привычке. - Вдруг вся эта безумная история произошла именно для того, чтобы дать ему еще одну, теперь уже последнюю возможность понять, что такое любовь? И главное... Вполне вероятно, что она совершила грех, когда скрыла от него правду... И сейчас самое время рассказать, почему именно ей он подарил молодость, о которой она даже не мечтала.

Она оглянулась на скрип открывшейся двери и увидела его - Амброза Броха в образе Бертрана Гюрра графа Орского. Да, в этом теле он был красив, много лучше, чем сам Амброз. Но от этого она не стала любить его сильнее, потому что сильнее было уже некуда. Превратись он в хромого и убого бедняка, она бы относилась к нему по-прежнему. Но он, скорее всего, этого не понимал.

- Здравствуй, Магдалена, - он подошел к ней и осторожно дотронулся до ее плеча. - Я пришел поговорить. Не прогоняй меня. У нас не так много времени впереди. И эта молодость, - он сделал паузу, - эта молодость, дарованная нам свыше, должна наконец все расставить по местам.

Она повернула к нему лицо, по которому катились слезы, встала со своего кресла и поняла, что больше не может сдерживать своих чувств.

- О, Амброз, - она обняла его и стала целовать неистово и страстно. - Как я люблю тебя, как люблю. Зачем ты приходишь сюда, зачем? Ведь я никогда не была дорога тебе, ты даже не вспомнил обо мне, когда готовился умереть. Почему же сейчас? Почему, когда ты вновь стал молодым и красивым, ты смотришь на меня взглядом полным нежности? Что случилось с тобой, любовь моя, что такого изменилось в Магдалене, что она перестала быть для тебя пустым местом?

Он молчал, сжимая ее в объятьях и целуя так, будто в ней была вся его жизнь. А потом, стал вытирать ее слезы и сначала шепотом, а потом громче начал объясняться ей в любви.

- Магдалена, дорогая моя, Магдалена. Да, я знаю, ты полна и любви, и ненависти ко мне. Но в тоже время ты и милосердна... Я знаю... Еще немного, и ты простишь меня. Да, я искал любовь и в Аньере, и во множестве чужих городов, среди самых разных женщин. Но не нашел... А потом, вернувшись сюда, когда мне было уже за сорок, я решил, что ты недостойна меня, такого великого знатока человеческих душ. Я видел в тебе лишь стареющую женщину, увядшую от несчастной и безответной любви. И как же я сейчас жалею обо всем, что натворил с нашей жизнью, - он опустился перед ней на колени и стал целовать ее руки, украшенные золотыми украшениями, которые когда-то он привез из дальних краев, но так и не подарил ни одной женщине. - Прости меня, прости, Магдалена. Пойми, что мне оказалось мало одной жизни, чтобы понять, что лишь ты могла открыть для меня двери в тот мир, где царствует любовь. Та самая, о которой слагают легенды. И лишь сейчас, в этот самый последний год моей жизни, я обрел то, что искал долгие десятилетия, и то, что надеялся получить с помощью эликсира, созданного в алхимических печах из колдовских смесей.

- Ты и правда думал, что кому-то дано создать любовное зелье? - Магдалена улыбнулась и провела рукой по его волосам. - Ты ставил опыты, тратил жизнь... Бросал в огонь годы, десятилетия...

- Да. Все было так, - он закрыл глаза и прижался губами к ее ладони.

- И когда ты понял, что это великое чувство рождается не в склянках, а на небесах?

Амброз тяжело вздохнул, будто на секунду снова стал дряхлым стариком:

- Я осознал это лишь тогда, когда смерть уже стояла у моего порога. Мне открылась истина о том, что в склянках можно изготовить только страшные дьявольские зелья, которые будут соединять ненужных друг другу людей и заставлять их страдать. Но ни для кого никогда я не варил таких настоев, потому что до последнего надеялся, что хоть издали увижу ту самую великую любовь.

- И ты ее увидел? - Магдалена опустилась на пол рядом с ним и снова утонула в его объятьях. - Кто были эти счастливцы?

- Инесса Омьенская пришла ко мне, чтобы я превратил графа Гюрра в объект ее великих чувств. Она хотела с ним, ее женихом познать любовь подобную океану. Но это было невозможно. Она ни капли не любила его, а он вообще не был способен испытывать что-либо к женщинам кроме похоти и вожделения. Но так получилось, что я должен был обещать ей, каким-то образом сотворить чудо. И она так поверила в это, что наивно ждала дня свадьбы. А потом совсем случайно я нашел свою запись о странном колдовстве, которое...

- Да, я видела твой свиток, - Магдалена закрыла лицо руками и снова расплакалась. Она вспомнила о том тексте, который прочитала в лунную ночь и поняла, что не может найти в себе силы, чтобы открыть ему правду.

Но Амброз не догадался, отчего она снова плачет. И продолжил свой рассказ, желая постепенно подвести ее именно к тому разговору, начать который она не решалась.

- Я все продумал. Решил, что раз не могу спасти ее от ужасного брака с графом, то сам стану Бертраном Гюрром и подарю ей иллюзию любви, заставлю ее полюбить себя, а сам... Сам буду наслаждаться молодостью. Но за несколько часов до моего преображения небеса послали ей встречу, о которой она мечтала.

- Неужели? - Магдалена удивленно посмотрела на него. - Она встретила другого? Поэтому так стремительно вышла замуж? И что... Это и правда была любовь?

- Да, и я видел это впервые в жизни. Впервые, Магдалена, потому что на мою беду во времена своей молодости я был слишком глуп, чтобы оценить то, что было между тобой и мной. А сейчас, я хочу все исправить. И я прошу тебя, заклинаю... Не отталкивай меня, Магдалена! Потому что, то чувство, которое нас соединяет, и есть та самая любовь, посланная свыше. Ты веришь, что я люблю тебя?

Ей показалось, что она теряет сознание. Столько горестных лет, столько слез, пустых надежд и ожиданий... И вот, сейчас он говорит ей то, что она так желала услышать почти семь десятилетий назад. О, Амброз, как же ты жесток! И как поверить в то, что ты говоришь правду? Она помолчала, пытаясь прочитать хоть что-то в его глазах, как вдруг в окно залетел тот самый ветер, язык которого она понимала. Этот теплый и влажный порыв воздуха вдруг дал ей на несколько секунд дар видеть насквозь человеческие души. И она поняла, что впервые в жизни Амброзиус Брох испытал данную Богом любовь.

- Да... - прошептала она, и в каком-то бессилии легла на пол. - Теперь, только теперь я вижу, что ты говоришь правду. И я почти счастлива, Амброз, впервые в своей жизни почти счастлива.

- Почти? - он удивленно посмотрел на нее, а потом осторожно взял на руки и молча отнес в спальню. И уже там, после того, как они, поддавшись желанию, соединились в безумстве страсти, после того, как возродили свою любовь и дали ей новую силу, после того, как несколько раз отдались друг другу и телом, и душой, он снова задал свой вопрос. - Почти? Но почему, почти? Разве не об этом ты мечтала всю жизнь, и разве не это получила сейчас?

Магдалена грустно улыбнулась.

- Милый мой Амброз. Да, для мужчины, должно быть, любовь - это лишь любовь. Пусть даже сильная как ураган и посланная свыше. Но для женщины это чувство не может быть полным, если...

Он с ужасом посмотрел на нее:

- Так ты действительно та самая женщина, которая родила мне сына?! - он до крови прикусил губы, должно быть, боясь проявить слабость. - Я бросил тебя, когда ты носила моего ребенка?!

- Да, Амброз... И только ветер Аньера знает, как ненавидела я тебя за то, что ты не дал мне возможности сказать тебе об этом на прощание. Я не знала, на каком корабле ты собрался уплыть. Ты не сказал мне, утаил, чтобы я не докучала тебе своими слезами. И когда я прибежала в порт, было уже слишком поздно. А потом...

- Расскажи мне все! - Амброз снова сжал ее в объятьях и покрыл поцелуями. - Я хочу знать всю меру своей вины, знать, что тебе пришлось перенести. И может быть вымолить у тебя прощение.

- Милый Амброз! Я простила тебя... Но не в той жизни... А лишь только что, когда увидела эту нестерпимую боль в твоих глазах. Да, я скрывала от всех, что забеременела. Зарабатывала тем, что делала пуговицы и заколки из перламутровых раковин, которые волны выбрасывали на берег Аньера. А потом родила. Одна, в своей жалкой лачуге. И я так мечтала воспитывать этого ребенка с тобой. Я решила, что буду изо всех сил стараться и дождусь твоего возвращения. Мне казалось, что ты должен почувствовать, как-то догадаться... Я верила, что ты вернешься ко мне хотя бы через год. Но нет. Ты не писал, не подавал вестей. И я поняла, что живя так, обрекаю этого несчастного мальчика на голодную смерть.

- И что ты сделала?

- Отнесла его в монастырь. Но не подбросила под двери, как это делают матери, желающие избавиться от своих детей. Я пошла к тому старому настоятелю, которого сейчас, спустя полвека после его смерти, жители Аньера почитают как святого. И рассказала ему все. И знаешь, он был и правда святой. Тогда он сказал, что однажды ты возвратишься ко мне и мы обязательно будем вместе. Как же часто я вспоминала его слова, когда превратилась в старуху. "Как ты, святой и провидец, мог ошибаться?" - спрашивала я, стоя у могильной плиты. Но, понимаешь, мой милый Амброз, этот человек и впрямь видел будущее. И главное, он сдержал обещание - сделал все, чтобы наш сын стал человеком - уважаемым, образованным и известным.

- Так он жив?! - воскликнул Амброзиус. - Кто он? Скажи мне имя, где он живет, чем занимается!

Магдалена не смогла сдержать улыбку:

- Да, женское сердце подсказало бы. Но мужчинам не ведом зов крови. Ты много раз его видел, даже разговаривал с ним и даже не обратил внимание на то, как вы похожи. Так странно. Сейчас по сравнению с нами он уже старик... Но знаешь, я ведь общалась с ним все эти годы. И видимо он тоже отчасти провидец, потому что в тот день, когда я пришла к нему в своем новом облике, он сразу мне поверил.

- Так кто же он?

- Архиепископ нашего славного города! - Магдалена не стала скрывать, как гордится своим сыном. - Он много лет вместе со мной ждал, что ты придешь ко мне и спросишь, как я жила все эти годы. И не желал признавать тебя до тех пор, пока ты этого не сделаешь. Он много раз предлагал мне бросить мою лачугу, но я отвечала, что буду жить там, на морском берегу, потому что однажды ты вернешься за мной именно туда. А потом это стало для меня местом добровольного отшельничества. Я примирилась и с бедностью, и с холодными ветрами... Но я была грешна в своей ненависти к тебе. И он отпускал мне этот грех, потому что разделял его со мной, ненавидя тебя за то, что ты сделал. Но потом я пришла и рассказала, что произошло. Тогда он сказал, что как видно, Господь решил дать тебе последнюю возможность. Он распорядился, вопреки желанию глав города, похоронить тебя на кладбище и отпеть, а не закопать в канаву, как колдуна и чернокнижника. И сказал мне, что совсем скоро сбудется все, о чем говорил мне святой настоятель монастыря.

- Но ведь, как я понимаю, он говорил не только о том, что однажды я вернусь к тебе? О чем же еще были его предсказания?

Магдалена рассмеялась свои мыслям. О, Амброз, ты хочешь получить все и сразу. Но так не будет. Тебе придется самому догадаться... И кстати... Я должна задать тебе вопрос.

- Так ты так и не понял, почему ни одна женщина не могла иметь от тебя детей?

- Мне говорили, что этому мешает какое-то проклятие... - Амброз нахмурил брови, а потом будто осененный догадкой, поцеловал ее. - Магдалена! Ты и наложила на меня это проклятие? Да, конечно, а мне ни разу это не пришло в голову... Что я натворил, какие мучения заставил пережить тебя... Простишь ли ты когда-нибудь все мои грехи... И простит ли меня мой сын?.. И что мне делать...

*26*

В этот вечер Амброзиус Брох не ушел, как это делал обычно, обратно во дворец графа Орского. Он остался в своем старом доме возле платана, чтобы больше не расставаться с Магдаленой. Поздно ночью, когда она заснула, Амброз спустился в подвал, где привык размышлять о жизни, и сев в свое любимое кресло начал прокручивать в памяти все, что произошло с ним за последние часы. Его что-то волновало, какая-то сильная боль души одолевала его и вселяла страх в сердце. Что это может быть? Он задумался и стал перечитывать свой колдовской свиток. Там было что-то важное, отчего он - старик Брох - отмахнулся, как от незначительного штриха, но этого не мог позволить себе Амброз, чья душа жила теперь в теле Бертрана Гюрра.

Он развернул бумагу и стал внимательно читать. И дойдя до строк о продолжительности своей новой жизни, все понял.

- Конечно, здесь сказано: "Ежели смерть второго наступит от удара кинжала или сабли, то первому будет отведено прожить еще год, после чего ему придется умереть от тяжелой болезни и раньше себя потерять того, кого он будет любить больше жизни", - он с отчаянием ударил кулаком по столу. - Да, всего несколько недель назад я был готов посмеяться над этой фразой. "Любить больше жизни"... Каким миражом казалось мне это тогда, но как же сейчас меня сковывает страх и парализует мысль, что я могу потерять Магдалену. Как я люблю ее теперь, люблю со всей нерастраченной страстью, накопленной за много десятков лет.

Как остановить это? Каким образом сделать так, чтобы весь год, отведенный им небесами, они провели вместе? Быть может, Господь пожалеет его? Хотя... Как это может быть? Жалеть его - колдуна и алхимика, который предал любовь, занимался магией и тайными науками... Нет, на это уповать не стоит. Все что может сделать он - молодой и богатый Амброз Брох граф Орский - это по возможности подарить хоть частицу счастья Магдалене. И, как бы эгоистично это не выглядело, но да, он будет наслаждаться своей молодостью в объятьях женщины, которая подарила ему весь мир... Он подошел к одному из своих сундуков и после долгих поисков вытащил узел из карминной тряпки, пропахшей имбирем и корицей. Он развернул его и посмотрел на кольцо, которое когда-то купил в городе знаменитых ювелиров, чтобы однажды, если он найдет любовь, подарить его своей невесте...

На следующий день он предложил Магдалене прогуляться по берегу моря. Они шли, держась за руки и больше не вспоминали о былом, они оба по какой-то молчаливой договоренности начали жить с чистого листа.

- Какой удивительный сегодня день, Амброз, и этот теплый ветер, он будто дарит мне надежду на что-то прекрасное...

Она казалась ему такой красивой со своими длинными смоляными волосами, из которых ветер пытался заплести замысловатые косы. Шелест ее платья, крики чаек, шум морского прибоя... Все это было как песня его любви, которой он хотел наслаждаться бесконечно.

- Пойдем в твою лачугу, - он поцеловал Магдалену и улыбнулся ее удивленному взгляду. - Я немного нарушил ритуал, принятый в славном Аньере и забрал тебя в свой дом раньше, чем получил на это право.

По взгляду, он понял, что она не догадалась, о чем он говорит, однако, согласилась вернуться в свой почти развалившийся дом. Когда они вошли в него, Амброз попросил ее сесть у окна так, как она сидела все эти годы, глядя на прибывающие корабли. А сам вышел за дверь, а потом снова зашел:

- Магдалена! - он крикнул это так, будто не было семи десятилетий, которые он заставил ее напрасно ждать. - Любовь моя, я никуда не хочу от тебя уезжать, мне не надо искать других женщин на ненужных и далеких берегах! Я пришел за тобой, чтобы ввести тебя в свой дом как жену. И поэтому я задаю тебе вопрос. Скажи, моя милая Магдалена, согласна ли ты выйти за меня замуж? - он протянул ей кольцо, которое будто специально поймав заглянувший в окно луч солнца, засияло яркой радугой.

Она встала и, едва не разрыдавшись, надела на палец его подарок.

- Как я могу отказать тебе? Тебе, человеку, которому полностью принадлежу... Да, Амброз, да, я стану твоей женой и пусть нас разлучит только смерть.

Он вздрогнул от этих слов, но не стал ничего говорить, надеясь на то, что она забыла, о чем прочитала в его колдовском свитке.

- А теперь, Магдалена, отведи меня к нашему сыну. И пусть он обвенчает своих родителей, чтобы наконец-то хотя бы в тайне для всех стать мои законнорожденным сыном.

Они пошли по лабиринту улиц и проулков, ловя на себе удивленные взгляды людей, которые не могли знать, кто шел им навстречу. Из уст в уста молва стала передавать новость о том, что граф Орский открыто шел по улицам с правнучкой колдуна Магдаленой Брох.

Они отыскали архиепископа в монастырском саду и Амброз впервые в жизни заметил, что у этого, уже пожилого человека действительно глаза старика Амброзиуса. А потом он долго исповедовался своему сыну, каялся в том, что превратил жизни многих людей в вереницу страданий и греховных страстей. Он рассказал и о том, что, обретя всего лишь на год это чужое тело, он в любой день может потерять Магдалену, которую любит всем сердцем. И попросил обвенчать их как можно скорее...

А чуть позже, когда они втроем шли к воротам монастыря, архиепископ сказал:

- Сегодня для меня великий день, которого я ждал с самого раннего детства. Я совершил большой грех, когда отпел чернокнижника и разрешил похоронить его на кладбище. Я так же совершил грех, когда сегодня благословил своего отца, который колдовством вернул себе и моей матери молодость. Я буду отмаливать это до конца своих дней. Но у меня нет сожалений о том, что я это сделал. Отчего-то Господь решил подарить нам всем немного времени на то, чтобы мы могли очистить души. И я рад, что завтра обвенчаю своих родителей - странная честь, которая выпадает далеко не каждому.

*27*

На следующий день дул самый добрый из всех ветров Аньера. Люди знали, что в такие дни в городе происходит что-то богоугодное. Поэтому сильно удивились, что колокола на соборе звонят в честь того, что граф Орский повел под венец Магдалену Брох. Но еще больше они были поражены, узнав, что эту странную пару венчал сам архиепископ. Женщины усмотрели в этом добрый знак и побежали смотреть на роскошное платье графини Орской, а потом долго судачили о том, как эта пара сияла светом любви. У многих было в тот день прекрасное настроение, отчего-то народ воспринял эту свадьбу как праздник, и многие искренне молились за счастье молодых.

Лишь в одном доме в этот день стояло мрачное молчание. Не разговаривал с женой столяр Жак, запер свою лавку башмачник Робер, а Катарина, мельком увидев свадебную процессию, весь день была печальна и тоже не проронила ни слова.

Долгие дни люди обсуждали эту свадьбу. Особенно всех удивляло то, что вопреки здравому смыслу, граф Орский не привел молодую жену во дворец, а поселился в старинном доме ее прадеда. Он передал много денег городу, благодаря чему, многие бедняки смогли поправить свое положение. Такой щедрости от Бертрана Гюрра прославившегося своими подлыми делами, никто не ожидал, а потому стали повсеместно рассказывать об удивительной святости Магдалены, которая сумела своей любовью превратить такого изверга в доброго христианина.

Прошло несколько месяцев. На Аньер легла зима со своими неизменными грустными дождями и редкими снежинками. И однажды с моря подул печальный ветер, который, по словам старожилов, прилетал для того, чтобы унести на небеса души праведников.

*28*

Магдалена проснулась среди ночи, почувствовав, как в приоткрывшееся окно влетели потоки этого ветра. Он покружил по комнате, коснулся ее лица, и она поняла, что ее час пробил.

- Да, да, конечно... - она тихо встала и прикрыла створки. - Там было сказано, что Амброз прежде, чем умереть, потеряет того, кого любит больше жизни. - она улыбнулась. - Разве после этого я буду печалиться от прихода смерти? Ведь она лишь докажет мне силу его любви. Пора, так пора. Я и так украла у жизни несколько месяцев неописуемого счастья. Вряд ли в Аньере произойдет что-то подобное еще раз... Да и не только в Аньере...

- Амброз, - она наклонилась и поцеловала его. - Проснись.

Он открыл глаза и по выражению ее лица сразу понял, что судьбу не обманешь.

- Магдалена, нет, - он обнял ее и с силой прижал к себе. - Я не отдам тебя. Я спущусь в свой подвал, в котором не был со дня нашей свадьбы. Я буду колдовать до тех пор, пока не создам зелье, которое сможет подарить нам отсрочку...

- Нет, любовь моя, - Магдалена провела рукой по его волосам. - Я знаю, что этот ветер принес на своих крыльях. И нет смысла сопротивляться.

- Но почему, почему ты должна умирать? Разве ты больна? Ты молода и красива. И нет причин для смерти.

Она легла на подушки и тяжело вздохнула, как будто на нее вдруг лег груз всех прожитых лет.

- Это старость. Она призвала ко мне смерть. Но я умираю счастливой. Знаешь, Амброз, когда в ту лунную ночь я увидела твое мертвое тело, отчего-то больше всего мне было обидно, что ты ушел из жизни вперед меня. Но сейчас я рада. Ведь именно ты проводишь меня в последний путь. И твой поцелуй станет последним, что я почувствую. Прошу тебя позаботься о том, чтобы меня похоронили рядом с могилой Амброзиуса Броха, а потом... Я бы мечтала об этом... Прошу тебя, распорядись, чтобы, когда пробьет твой час, тебя похоронили рядом. Для всех это не будет чем-то странным, ведь я его правнучка, а ты мой законный супруг. И не надо больше варить в котлах колдовские зелья и чертить кровью пентаграммы. Ведь ты отец архиепископа. А чернокнижник... Он умер и давно лежит в сырой земле. А теперь поцелуй меня, мой дорогой Амброз... Ведь ты единственный, кому я отдала всю себя без остатка... - она почувствовала его губы на своих губах, хотела сказать, как любит его, как желала бы еще несколько минут побыть с ним рядом, но не смогла, потому что предсказание сбылось. Смерть явилась также неожиданно, как пришла к Магдалене молодость в ту странную лунную ночь. И ее душа улетела с потоками печального теплого ветра, снова залетевшего в комнату, сквозь открывшееся окно.

*29*

Несколько недель после похорон Амброз не покидал свой дом возле старого платана. А потом приказал перенести часть сундуков из подвала во дворец графа Орского. Он дал щедрый расчет прислуге, и остался один в этом пристанище воспоминаний и колдовских действ.

Амброз ходил по комнатам, вспоминал свои жизни, шептал о любви к Магдалене, а потом начал говорить сам с собой, будто снова стал древним стариком.

- Да, судьба иногда любит подшутить над людьми. Зачем мне молодость, если та, кого я полюбил так сильно, больше не может разделить со мной эти дни? Ее больше нет, а значит, нет и меня. Теперь бы я и рад был смерти, но она не придет раньше означенного срока. И как мне быть? - он сел в кресло и стал смотреть в окно. - Магдалена простила меня, мое предательство, безразличие, и даже то, чем я занимался в своем проклятом подвале. Меня простил мой сын, хотя теперь взял на душу тяжесть моих грехов. Но дело в том, что я сам не простил себя. И я не уверен, что мне даровал прощение Господь Бог. А значит... - Он встал со стула и решительно пошел в подвал. - Я знаю, как проведу остаток жизни!

И там в подвале он стал соединять какие-то вещества. Он не скупился и множил бутыли и даже ведра, наполняя их едко пахнущей горючей смесью. Потом аккуратно разлил эту жидкость по всему дому и поджег. Сам же вышел на улицу и несколько часов смотрел на то, как исчезает с лица земли то место, где он колдовал, пытаясь изобрести секреты вечной молодости и эликсиры любви. В доме что-то взрывалось, шипело, свистело... И порой людям, которые прибежали посмотреть на пожар, даже слышались какие-то крики и стоны. Многие предлагали Амброзу помощь, говорили, что есть еще возможность спасти этот старый дом, но он благодарил их и уверял, что таково было желание хозяина - старика Амброзиуса Броха, который перед смертью рассказал об этом своей правнучке.

Убедившись, что возле старого платана, который лишь слегка пострадал от пожара, осталось лишь пепелище, он отправился во дворец графа Орского. Там он разобрал свои сундуки, сжег все, что было как-то связано с магией, а потом на несколько дней засел в кабинете, где писал и писал множество документов.

Потом он решил доделать начатое и нанял людей, которые за хорошую плату сравняли с землей остатки дома Броха. Перед этим Амброз убедился, что в подвале, благодаря его диковинным смесям все взорвалось и заставил спуститься туда людей, чтобы ни у кого в этом городе не было соблазна копаться здесь и искать несуществующие клады. В итоге от дома не осталось и следа...

*30*

Незадолго до Рождественского поста Аньер всколыхнулся сперва от редкого в этих краях снежного ветра, который на радость детям украсил улицы и проулки сугробами. А потом город стал гудеть от диковинной новости о том, что Бертран Гюрр граф Орский ушел в монастырь. Никто не мог поверить в такое превращение и многие снова вспомнили красавицу Магдалену, которая по всей видимости была святой, раз сумела так повлиять на своего мужа. На ее могиле стали появляться хвойные венки с красными сердечками, и в народе повелось ходить к ней по самым разным поводам, но в особенности, когда надо было наладить в семье мир и порядок. Церковь не приветствовала таких суеверий, но и не запрещала.

Что же касается Бертрана Гюрра, то он действительно ушел в монастырь послушником, а чуть позже попросился постричь его в монахи с именем Амброзиус в честь миланского епископа и проповедника, который за сто лет до этого крестил блаженного Августина. Все свое богатство граф разделил между церковью и городом. Причем, согласно его условию, эти деньги было разрешено тратить преимущественно на помощь оставшихся в трудном положении женщинам, на воспитание детей, на обустройство бедных молодых пар, которые хотели пожениться, но не могли этого сделать из-за отсутствия денег. Постепенно, благодаря этому пожертвованию графа, в Аньере не осталось брошенных сирот, голодающих семей и одиноких женщин с детьми. Вернее, такие женщины были, но теперь их никто не презирал, поскольку в Аньере, благодаря новой городской политике, стали с особым уважением относиться к любви, о которой раньше было принято говорить лишь шепотом, да и то в таких местах, где никто не мог услышать.

Но не только деньгами помогал Амброзиус жителям своего родного города. Спустя немного времени после того, как он стал монахом, о нем пошла молва, как о провидце, который мог выслушать и дать умный совет. Люди рассказывали, что поговорить с ним было не так-то просто, поскольку большую часть дня он проводил в молитвах. Но в определенное время, с разрешения самого архиепископа, Амброзиус принимал посетителей, и бывало, что одним словом обращал бандитов в праведников, давал утешение отчаявшимся, а иной раз предсказывал будущее, уберегая тем самым людей от уныния и беспочвенных страхов.

*31*

Так прошло несколько месяцев. И снова наступило лето. Оно принесло жару, сухие, шелестящие флагами ветры и много солнца, которое дарило хорошее настроение и украшало лица людей улыбками. Как-то раз с моря подул странный ветер, такой, которого не помнили даже старожилы этих мест. "Кто-то умрет сегодня", - стали шептать старухи, перебирая в памяти всех, кто готовился отойти в мир иной. "Большая потеря ждет Аньер", - шептали за кружками вина горожане, раздумывая над тем, что может случиться с их мирным городом. А ветер так разыгрался, что раньше времени раскачал колокола, заставив их звонить похоронный набат.

*32*

В этот день Амброзиус не смог встать с узкой кровати в своей келье. Монахи ждали его к завтраку, а когда он не появился, пошли проверять, что случилось.

- Я сильно заболел, - сказал он, с трудом отрывая голову от сложенной холстины, которая заменяла ему подушку. - Сегодня ровно в полночь я умру.

Потом он попросил пригласить к нему архиепископа, и лег в полудреме, ждать прихода своего сына. Когда тот пришел, Амброзиус был совсем слаб и мог говорить лишь шепотом.

Войдя в келью, архиепископ вскрикнул и присел возле кровати.

- Отец мой, - он впервые в жизни обратился такими словами к Амброзиусу. - Ты уверен, что час пробил?

- Да, сегодня ровно год, как я совершил то колдовство. И теперь я хочу спросить тебя не как архиепископа нашего города, а как сына. Скажи мне, по твоему мнению, должен ли я сам простить себя? Или мне уйти в могилу без этого прощения?

- Ты раскаялся, ежедневно молился, совершил много добрых дел... Тебя простила моя мать. Тебя простил я, твой сын. Так почему же тебе самому не даровать себе прощение? Что тебя сдерживает, какая тяжесть лежит на твоем сердце?

Амброзиус тяжело вздохнул и сжал старческую руку сына:

- За свою бурную и незаконно долгую жизнь я узнал много разных вещей. Но так и не понял того, что дает право на прощение самого себя.

Архиепископ улыбнулся:

- Я знаю лишь то, что милостивый Господь может простить раскаявшегося грешника. Но простит ли грешник сам себя, мне не ведомо. Но думаю, что истинная любовь, дает людям такое право.

Потом они много говорили, а когда архиепископ ушел, Амброзиус стал молиться. С приходом ночи, у него уже почти не оставалось сил, чтобы произносить слова молитв шепотом. Ближе к полуночи он позвал к себе молодого послушника Бернара, который за последние дни много говорил с Амброзиусом, так как не мог решить в чем его предназначение - в монастырском служении Богу или в мирской жизни.

- Бернар, ты много раз просил меня рассказать о том, как прожив на свете всего четверть века, я могу рассуждать о многих сложных вещах.

- О, да, я так хотел бы знать ваш секрет, - глаза молодого человека загорелись любопытством.

- У меня осталось немного времени, - прошептал Амброзиус. - И я решил его потратить на этот разговор. Так, вот, слушай...

И он рассказал ему подробно и, ничего не утаивая, обо всей свой жизни, а в особенности о том, что произошло с ним в последний год.

- Но это похоже на легенду! - воскликнул Бернар, когда рассказ подошел к концу.

- Легенду? - Амброз улыбнулся. - Так пусть это станет легендой нашего славного города. Позаботься об этом, когда покинешь монастырь и женишься на прекрасной девушке, которая подарит тебе троих сыновей.

- Вы думаете, что мой путь - мирская жизнь? - Бернар в каком-то порыве крепко сжал Амброзу руку. - Вы так думаете?

- Я это знаю. Иди домой. Займись ремеслом. И очень скоро ты встретишь свою судьбу. А то, что я тебе рассказал... Пусти каким-то образом это в народ, чтобы мой рассказ помог людям познать одну важную истину.

- Какую? - спросил Бернар, прислушиваясь к шепоту Амброзиуса.

- Ту, что на этом свете стоит жить только ради любви. Она способна сделать из грешника праведника, она дарует прощение и свободу от мук совести. Только любовь важна в этом мире... - это были последние слова, которые произнес Амброз.

Он умер ровно в полночь, от тяжелой болезни, которая называлась старость. Его похоронили, как он и просил, рядом с могилой графини Орской. И получилось, что она покоится между плитами, на которых были высечены одинаковые имена - Амброзиус Брох и монах Амброзиус.

*33*

Прошло много веков. Со временем Аньер превратился из большого торгового порта в маленький населенный пункт, у берега которого швартуются яхты. В Аньер приезжают туристы из разных стран, чтобы прогуляться по знаменитым проулкам, которые по-прежнему путают и заводят в тупики даже тех, у кого есть подробные карты. Многих интересует древний и до сих пор действующий монастырь, богатый святынями. Кому-то нравится пляжный отдых.

Но чаще всего люди едут в Аньер за чудесами. Гиды рассказывают туристам легенду о графине Орской Магдалене, чернокнижнике Амброзиусе Брохе и Бертране Гюрре графе Орском, который похоронен под именем Амброзиуса. Они показывают три древних могилы, которые находятся у восточного края старинного кладбища, и говорят, что одного прикосновения к этим плитам достаточно, чтобы обрести истинную любовь.

А еще местные жители уверены, что Магдалена помогает всем замужним женщинам наладить мир в семье. Поэтому ее могила всегда усыпана цветами или хвойными венками. И хотя церковь до сих пор не признает этих суеверий, никто не запрещает людям верить в чудеса, ведь именно за ними до сих пор приезжают в Аньер туристы со всего света.

Content

Хотулева Елена Григорьевна
Эликсир вечной любви