Алексей Мальцев

Шиза

Кнопочное поколение

Припарковавшись на служебной стоянке у поликлиники, я взял с заднего сиденья портфель, поставил свою «короллу» на сигнализацию и направился к центральному входу.

По пути взглянул на небо, вспомнив, что не поинтересовался с утра прогнозом. Судя по небу, дождь исключить было нельзя, а я сегодня без зонтика!

На крыльце оглянулся, заметил по ту сторону ограды черный «лексус», мелькнула мысль: наверняка кого-то из пришедших на прием.

Около кабинета увидел семейную пару. Это улавливалось по приглушенным голосам, по множеству мелочей… Вообще, когда ты пятнадцать лет в профессии, подобные вещи «простреливаешь» мгновенно.

Как они перешептываются, как смотрят друг на друга… Мимика, жесты… Семья есть семья, док, тебе ли этого не знать! Особенно начинаешь ценить ее, когда безвозвратно утратишь. Кусаешь локти, коришь себя: куда смотрел?! Где раньше был?! Почему не рвался «из жил и сухожилий», только бы сохранить, уберечь то хрупкое, что объединяло и согревало.

Сейчас согревать нечему, да и нечего… Все в прошлом.

Проходя мимо, краем уха уловил, как мужчина уточнил у медсестры: «Скажите, это доктор Корнилов?» Ответа не расслышал, скорее всего, он удостоился не более чем кивка головы.

Потому что Илья Николаевич Корнилов – это, собственно, я и есть. Дожил почти до сорока, к счастью, не спился, хотя поводов – более чем достаточно. Холостой кандидат медицинских наук. К докторской пока не приступал, хотя материал собираю. Но это так, сноска…

В кабинете едва успел переодеться, как раздался телефонный звонок.

– Илья Николаевич, доброе утро, – интонация заведующего Либермана не сулила ничего хорошего. От трубки так и веяло экстренностью. – Зайди срочно ко мне, пожалуйста. Если кто-то у кабинета сидит, направь к Немченко, пусть молодежь трудится.

Слово «молодежь» было одним из любимых у Давида Соломоновича. В те редкие минуты, когда можно было позволить себе как-то лирически «отступить от темы», он частенько сетовал на то, как изменились современные студенты, как скатилось «кнопочное поколение», «дети ЕГЭ».

– На кого мы оставим наших бедных шизофреников?! Кто будет проводить диагностику паранойи, купировать алкогольные делирии?! – сокрушался он, курсируя по кабинету с заложенными за спину руками. – Психической патологии становится все больше, она все тяжелее, а молодежь привыкла только нажимать на кнопки! Выбирать один вариант из нескольких предложенных. Им дай пять или шесть симптомов, они один из них выберут. По-другому не умеют!

Либерман читал курс лекций в Медакадемии и даже вел там две группы. Предлагали еще, но он отказывался. Впечатлений старику и так, что называется, хватало надолго.

Ради справедливости стоит заметить, что Немченко не попадал в категорию «детей ЕГЭ», крупицы клинического мышления в его высказываниях заведующий периодически улавливал.

Сегодня Давид Соломонович был явно не в духе. Мешки под глазами и сдвинутый набок галстук говорили сами за себя. О его давлении по поликлинике ходили легенды, даже стишок шуточный про это дело придумали:

Ты в психиатрии без обмана

В наши дни никак не проживешь…

Лишь гипертонию Либермана

Вокруг пальца ты не обведешь.

– Звонили из СИЗО, – начал он без обиняков после рукопожатия. – С утра, что называется, за жабры взяли. Короче, то ли маньяка взяли, то ли еще кого. Я толком не понял. И, видите ли, возникло сомнение в его психическом состоянии – мягко говоря…

– Этого самого маньяка? – уточнил я.

– Ну, не в моем же! – обиделся Либерман. – В моем-то ты, надеюсь, не сомневаешься? А если по-русски, то он им в течение суток нес такую ахинею, что – мама не горюй… Подготовили постановление о проведении амбулаторной судебно-психиатрической экспертизы, просили к ним в СИЗО приехать, но я сказал, чтоб к нам везли.

– Это вы дальновидно поступили, – заметил я.

– Издеваешься, да? Видишь ведь, я никуда пока ехать не могу, давление зашкаливает. Психбригада к нам везет. Несет такой бред, что все ходят на ушах. Короче, надо определиться срочно с ним, у них версии летят одна за другой, сам понимаешь.

– Может, казачок-то засланный?! – решил соригинальничать я по простоте душевной, но заведующий явно не оценил мою шутку. – Искусно прикидывается…

– Это ты сейчас придумал или домашнюю заготовку выдал? – спросил он и уставился поверх очков на меня так, что мне захотелось мигом втиснуться в пузырек нитроминта, который торчал из кулака заведующего, чтобы в виде спрея «выстрелить» хозяину под язык, всосаться в кровь, в ту же минуту облегчив его страдания. – Ты начни с ним, поковыряй его аккуратненько, но смотри, чтоб не до судорог! А я оклемаюсь чуток…

– Договорились, начинаю без вас.

– Начинай, дорогой, – кивнул заведующий и сморщился, по-видимому, от головной боли.

«Поковырять, но не до судорог» – было ходовым выражением заведующего. Довести пациента до судорог – верх непрофессионализма. Хотя, чего греха таить, судорожный синдром мог нагрянуть, когда его не ждешь – среди полного спокойствия. Он – как икота у ребенка. В конце концов, судороги мог спровоцировать сам больной. Но это так, сноска.

Уже направляясь в судебно-психиатрический стационар, чтобы «поковырять подследственного», я состыковал в голове одно с другим и понял, почему шефу нехорошо. По всей вероятности, медленно, но верно надвигался сезон дождей. Не зря же небо мне утром не понравилось. А когда падает атмосферное давление, у гипертоников артериальное, наоборот, повышается. Как правило, подобные природные катаклизмы совпадают с магнитными бурями. Если не проведена соответствующая профилактика – дело плохо, больного начинает плющить, колбасить – короче, выворачивать наизнанку.

Фельдшер психбригады Стас Пепеляев, увидев меня, отвел в курилку, угостил сигаретой, кратко рассказал о больном:

– Вел себя спокойно, прикинь, слушал, как в животе кричат компьютерные мальчики, просил поставить что-нибудь детское, в смысле музона, чтобы они уснули.

– Такого я что-то не припомню, – признался я, выдыхая дым и стряхивая пепел в обрезанную бутылку из-под какого-то энергетического напитка. – И как, кибердетки успокоились? Или их предстоит успокаивать мне?

– Не это главное, там майор такой есть, с постановлением подъедет где-то через час-два. Так вот, он мне обрисовал картинку. Парнишу взяли вчера днем. Оперативники «накрыли» один из подвалов, где и обнаружили этого придурка с окровавленным молотком в руке. Он стоял на коленях, склонившись над женским трупом, череп которого был раздроблен. – У Стаса запиликал сотовый, он взглянул на дисплей, сбросил звонок и продолжил: – Прикинь, молотком расколотил бабе черепушку. Как яйцо! И потом с интересом, как экспонат в музее, рассматривал то, что лежало перед ним. При нем не было никаких документов, очки, лицо, медицинский халат – все было забрызгано кровью. Обрати внимание – халат был накрахмаленный. Только в крови, и ни в чем более, сейчас на экспертизе.

– И что, больше никого в подвале не было? – задал я вопрос, чувствуя, как от услышанного в моем собственном животе начинает кто-то шевелиться.

– Если бы! – усмехнулся Стас. – еще две женщины, живые, но в полной отключке, были привязаны к трубам отопления. Сейчас в городской реанимации. Такая диспозиция…

– Это не тот ли самый случай, о котором все газеты гудят?

– Да, похоже, это тот случай. Короче, за ночь этот маньяк им в СИЗО так мозги вынес, что они встретили нас как спасителей-избавителей. Я этого майора знаю, не первый раз встречаемся, чтобы довести его до такого состояния – нужен как минимум Чикатило. У них у всех уши были свернуты в трубочку, а глаза – на лбу.

– Так уж и на лбу? – зная красноречие Стаса, усомнился я напоследок «для порядка».

Компьютерные мальчики в животе

В последние месяцы город в прямом смысле лихорадило. То там, то здесь начали исчезать женщины. К расследованию подключились не только журналисты, но и мужья похищенных. Версий насчитывалось много, они даже печатались в прессе – одна страшнее другой и одна сумасбродней другой. Но единой, которая бы логично объясняла все происходящее, не было. Все терялись в догадках.

Требований выкупа не поступало, трупов никто не находил.

Не инопланетяне же вмешивались таким образом в земную жизнь!

И вот сидим мы с тем самым маньяком-одиночкой друг напротив друга по разные стороны стола и смотрим. Я – на него, он – по сторонам. Ему все интересно: диктофон с блокнотом на столе, люминесцентная лампа на потолке, календарь на шкафу, книги на полках, даже наручники на собственных запястьях. Медленно переводит выпученные глаза за кругляшками очков с одного предмета на другой, ожидая, когда же я заговорю.

А я по привычке спрашиваю себя, что бы подошло парню больше всего: обшивать веранду дома фальцовкой, к примеру, управлять экскаватором, шинковать луковицу или дирижировать оркестром…

Уж точно – не стоять на коленях с молотком над окровавленным женским трупом!

Нескладный, большеголовый, чуть одутловатый, как из другого измерения, он сидел сейчас передо мной, словно ждал начала сеанса в кинотеатре. Пальцы не суетились, губы и щеки не дергались. Не каждый нормальный так себя сможет вести после случившегося.

Меня заинтересовали его уши: оттопыренные, словно с другого черепа. Их дизайном занимался явно не тот, кто рисовал все остальное. Говорят, такая форма раковин является признаком тонкой организации души, недюжинного интеллекта. Ну-ну…

Внезапно меня осенило: где-то я уже видел этот покатый лоб, эту поперечную морщинку на переносице, этот подбородок с ямкой посредине…

– Почему вы ничего не спрашиваете? – не выдержал он наконец. – Не пора ли начинать? Время-то идет!

– Во-первых, за вами наблюдаю и делаю выводы, это иногда информативней любых слов, – приоткрыл я завесу тайны, нажимая кнопку на диктофоне. – А во-вторых, скоро подойдут мои коллеги, все же экспертная комиссия должна состоять из трех специалистов, а не из одного. Вот их-то я и жду.

– А я голову ломаю – для кого еще два стула?! Хорошо, а записывать-то зачем? – он кивнул на диктофон.

– Видите ли, я никогда не слышал, как плачут компьютерные мальчики, тем более – в животе молодого мужчины. Надеюсь, вы не против?

– Вот вы о чем, ну да, ну да, – расслабился он, улыбнувшись. – Должен вас разочаровать. Они успокоились и вряд ли сегодня подадут голос. Когда это случится, я вас приглашу послушать. Только для этого диктофон придется приложить к самому животу. Это как сердцебиение у плода, лучше один раз услышать…

– И давно они у вас кричат?

– Как только у меня появился первый компьютер, с тех пор… Значит, где-то лет пятнадцать. Иногда довольно громко, мне кажется, даже соседи слышали их крики.

– Давайте познакомимся, меня зовут Илья Николаевич, я врач-психиатр. Как мне к вам обращаться?

– Можно называть меня Костей, можно даже на «ты»… Мама в детстве звала Костиком, мне это нравилось, – он вдруг соединил ладони под подбородком, словно собрался прочитать молитву. – Но с тех пор прошло много лет, и назад вернуть ничего нельзя. Время неумолимо движется…

– Ты хорошо помнишь своих родителей?

– Помню, конечно. Десять лет назад они погибли в автокатастрофе.

– Сочувствую… Братья, сестры у тебя есть?

– Нет, один я был у мамы с папой. Как перст.

– А полностью, с отчеством, с фамилией тебя как звать-величать? Сколько тебе лет?

Он вздохнул, разведя руками, дескать, и вы туда же.

– Тридцать пять мне. Полностью меня величают Константином Аркадьевичем, фамилия – Бережков. Думаю, на этом можно закончить и вернуть меня в больницу, откуда меня, собственно, и привезли. У меня больные остались без присмотра, что с ними стало за ночь? Работы – непочатый край!

– Детство свое ты помнишь хорошо? – продолжал я невозмутимо, не обращая внимания на его озабоченность.

– Помню только, что приходилось переезжать с места на место. Родители много работали, на меня у них времени не хватало, и я месяцами гостил у маминой сестры, тетки Тамары. Начиная с восьми лет.

В этот момент дверь раскрылась, в кабинет вошел Давид Соломонович и незнакомый мне доктор лет тридцати. Оценив груду мышц, перекатывающуюся под халатом, и сбитые костяшки пальцев, я окрестил его каратистом.

– Мы тут с Ираклием Борисычем ознакомились с делом, – начал после представления Либерман, перекладывая на столе отпечатанные на принтере листы с места на место. – Так вот, Константин Аркадьевич, мы не видим никакого смысла ходить вокруг да около. Лучше сразу все карты раскрыть.

– Я… я тоже… Давайте сразу, – засуетился Бережков, даже в глазах его появился блеск. – Чтоб никаких там… инсинуаций.

– Тебя взяли в очень красочном интерьере, в недвусмысленной ситуации, отягчающих обстоятельств – выше крыши… Отпечатков полно. И все понимают…

– Чего тут красочного? – Бережков дернулся, звякнули наручники. – Ворвались грязными ногами на чистую простынь… Красота, нечего сказать! Хоть бы выражения выбирали!

Либерман сделал паузу, набрал в грудь воздуха, потом усмехнулся, выдохнул:

– Думаю, и ты тоже понимаешь, что при таком раскладе, пожалуй, изображать умопомрачение – единственный выход, шанс, соломинка для тебя. Чтобы не получить пожизненное… Другого пути просто нет. Но изображать шизофрению или маниакально-депрессивный психоз при их отсутствии – невозможно. Мы тебя очень быстро расколем.

– Ну да, ну да… А вы что-нибудь умеете, кроме того как колоть? Я вам что, полено?! Другие бы извинились за вторжение, а вы еще и угрожаете. Хороши доктора, нечего сказать!

Когда он произносил свою тираду, я внимательно всматривался в его немного раскосые, увеличенные линзами очков глаза. Иногда неискренность при плохом актерском мастерстве можно уловить именно в минуты наивысшего эпатажа. И снова мне показалось, что я где-то видел и эти оттопыренные уши, и эти линзы. Правда, наручников на запястьях тогда не было…

– Что ж, раз ты предпочитаешь играть в игру… – Либерман развел руками. – Изволь. Только потом, чур, не обижаться!

– Так как насчет моих больных? – невозмутимо уточнил Бережков. – Я до вашего появления вашему коллеге как раз втолковывал…

– Не волнуйтесь, Константин Аркадьевич, ваших больных развезли по другим клиникам, – подчеркнуто сухо продекламировал Давид Соломонович, – их состоянию ничего не угрожает. Лучше скажите, по какому адресу вы прописаны?

– Макар Афанасьевич снял для меня квартиру на улице Гагарина, – спокойно сообщил Бережков, словно и не было предыдущей словесной перепалки. – Дом сто шестнадцать, квартира восемьдесят восемь.

– Извини, Константин, а этот Макар Афанасьевич, он кто? – уточнил Либерман, кое-как успев записать адрес. – Родственник? Наставник? Коллега по работе?

– Директор сердечно-сосудистого центра, естественно, – Бережков снял очки и удивленно уставился на моего шефа. – Вы не знаете профессора Точилина? Это уже совсем… ни в какие ворота. Я у него работаю, между прочим! На втором посту медбратом. Он далеко не каждого берет в свою клинику, желающих знаете сколько?! Очередь! Легион! Это человек… космических масштабов. Я личность его имею в виду.

Интонация сидящего напротив была такой убедительной, что в глубине души у меня шевельнулось чувство стыда из-за того, что я не знаю такого уважаемого человека. Но я действительно его не знал! Думаю, как и коллеги, сидящие рядом.

Ошибку следовало исправить.

– Где его можно найти, чтобы познакомиться? – поинтересовался я. – Как с ним пообщаться?

– Это еще зачем? – насторожился Константин. – У него много дел, отвлекать его не стоит. Сейчас он, наверное, оперирует в центре, потом у него с двух часов консультации. Потом…

– Может, ты знаешь его домашний адрес? – перебил Либерман. – Чтобы не отвлекать его во время работы, мы бы могли… Во внерабочее время.

– В отдел кадров обратитесь на пятом этаже центра, – махнул рукой Бережков, – там вам подскажут.

– А вчерашний день ты хорошо помнишь? – включился в разговор каратист. Оказывается, он обладал высоким, почти женским голосом. – Что вчера с тобой случилось? Как ты оказался здесь?

– Разве такое забудешь! – с укоризной взглянув на него, Бережков водрузил очки на переносицу, положил подбородок на кулаки, локти упер в стол и начал медленно вспоминать. – Я пришел на работу в ночную смену, поставил капельницу… больной с аортальным пороком, разложил таблетки по ячейкам, напомнил, кому завтра с утра на рентген…

– Как же в ночную, когда полиция накрыла вашу «клинику» днем, – усмехнулся Ираклий, перевернув напечатанный на принтере лист. – Здесь четко зафиксировано…

– Мне-то лучше знать! – спокойно отреагировал Бережков, продолжая рассказ. – И только я решил сходить попить чайку, как ворвались какие– то бойцы в камуфляжных костюмах, наследили, устроили погром в отделении, бедняжке Федорчук из шестой палаты даже голову разбили прикладом, забрызгали мне очки кровью. Я уж не говорю про то, что был нарушен санэпидрежим!

О, это незабываемое чувство, когда больного после нескольких наводящих вопросов начинает «нести» туда, не знаю куда, и он отправляется искать то, не знаю что… У кого-то из коллег сосет под ложечкой в такие минуты, у кого-то появляется металлический привкус во рту, у меня же, как у автомобилиста со стажем, возникает ощущение, что машина наконец «села» колесами в продавленную колею, из которой выедет не скоро.

Бережков кипятился, отчаянно жестикулировал, а мы, кивая и поддакивая, пытались как-то уложить те или иные его фразы, жесты, гримасы в прокрустово ложе синдромов и симптомов.

– Вы говорите, что развезли по клиникам? – почти кричал Бережков. – Кто развез? Я видел – ни одной «Скорой» у центра не дежурило, никаких сирен не звучало! Только машина с решетками, где повезли, кстати, меня! Кто у больной из второй палаты капельницу с поляризующей смесью убрал вчера? Я точно помню, там полфлакона оставалось! А из пятой палаты надо было готовить к операции аортокоронарного шунтирования. Анализы взяли? У нее, по-моему, со свертываемостью проблемы. Возможно, камуфляжные ребята и владеют техникой…

– Хорошо, Костя, ворвались люди в камуфляжных костюмах, – прервал Либерман поток ненужных подробностей. – Дальше что было?

– Что-что! Начали гавкать, рявкать… Руки назад, мордой в пол, браслеты… Ничего хорошего, я вам скажу, – насупился он, опустив глаза. – Заломили мне руки назад, надели наручники… Звери, не люди! Что с них взять, у них приказ. Один как заедет прикладом в висок больной – у той мозги наружу.

Здесь было все ясно, вектор обсуждения стоило поменять, и я спросил:

– Давно ты работаешь в сердечно-сосудистом центре?

– Почти год. До этого работал в пансионате для престарелых, где, кстати, директором был Макар Афанасьевич, – затараторил он, легко сменив одну тему на другую, словно перепрыгнув через лужу. – Коллектив там дружный, веселый, все праздники вместе, выезды на природу. Как это сейчас называется – корпоративы. А когда Макару Афанасьевичу предложили возглавить только что открывшийся сердечно-сосудистый центр и он ушел, стало так грустно… Он меня потом, собственно, и переманил к себе. Место подготовил. Я долго думал, переходить или нет… Не люблю таких перемен, знаете ли, консерватор по натуре. Люблю, чтоб все текло своим чередом и ничего не менялось…

– Я правильно тебя понял, – решил уточнить я, прервав Бережкова. – Макар Афанасьевич каким-то неведомым образом переквалифицировался в кардиохирурга? До этого был директором пансионата, а стал руководить сердечно-сосудистым центром и оперировать?

Он помолчал какое-то время, потом улыбнулся, мотнув головой, словно раздражаясь, дескать, я же говорил, сколько можно повторять?!

– Вот, слушаю я вас… Вы хоть представляете, о каком человеке идет речь?! Всегда поражался его способностям, – начал он негромко, как бы исподволь, – его неиссякаемой энергии, трудолюбию. Сколько в нем всего – не пересчитать. Для него, например, остаться на дежурство, а потом с утра снова работать – ничего не стоило. Мне бы потребовался целый день, чтобы отоспаться, а он – как огурчик. Оперирует, не щадя себя. А ведь со здоровьем у него проблемы.

– Кто направлял больных вам в стационар? – сухо поинтересовался мой шеф.

– В нашей клинике были только те больные, которых лично направлял Макар Афанасьевич. Он их сам и доставлял, без всякой «Скорой». Эту помощь пока вызовешь, пока дождешься – сто лет пройдет… А Макар Афанасьевич ждать не мог, он душой и сердцем болел за каждого больного.

– Как же он их доставлял? – постарался я удивиться как можно натуральней. – На своей машине, что ли? И как в таком случае узнавал про новых… нуждающихся в лечении?

– Как узнавал? Сердцем чувствовал, что там или здесь кому-то плохо. А доставлял по-разному, – Бережков прищурился, как бы припоминая. – В зависимости от запущенности случая. Кого-то, случалось, и на руках приносил. Если человек умирал, надо было срочно что-то предпринимать…

Слушал я Бережкова, а в глубине шевелилось что-то сродни жалости к самому себе. Такая у тебя, доктор, профессия: пациенты валят на тебя всякую ахинею килограммами, центнерами… А ты слушай и отсортировывай – что похоже на правду, а что – первосортный бред. Но это так, сноска.

– Ты не мог бы описать его, Макара Афанасьевича, какой он? – допытывался Либерман. – Рост, волосы, полный или худощавый… Какое лицо у твоего шефа? Круглое, продолговатое? Нос большой, вздернутый, с горбинкой? Глаза карие, голубые, серые… какие? Может, есть борода и усы?

– Ростом выше среднего, седую шевелюру обычно сзади резинкой перехватывал, – начал бойко Бережков, но к концу фразы почему-то сник. – Да что описывать, портрет профессора Точилина в вестибюле центра висит, в отделе кадров можете фотографию попросить… Это настолько известный человек, что спрашивать о его внешности как-то… Вы в интернете наберите – «профессор Точилин» – и всего делов!

Он уставился в окно, сделав вид, что для него сейчас нет ничего интереснее того, что происходит там.

– Ты примерял когда-нибудь его вещи, – спросил я как можно будничней, незаметней, – его одежду, обувь?

– Вы что! – вмиг утратив интерес к заоконной жизни, он уставился мне в глаза. – Да как вы смеете! Считаете, я этот… фетишист? Зачем мне надевать его вещи? С чего вы взяли? У меня есть свои вещи для этого! И халат, и костюм. Отдельный шкафчик. У Макара Афанасьевича свой, у меня – свой. На замок закрывается. Все чики-пуки!

– Сколько ему лет? – спросил каратист, которого шеф представил как Ираклия Борисовича. – Судя по твоему рассказу, он должен быть близок к пенсионному возрасту.

Услышав про пенсию, Бережков напрягся, заиграл желваками.

– Ну да, ну да… Пенсионерами мы никогда не будем, не дождетесь! Останемся навсегда молодыми, перспективными, подающими надежды.

Мне показалось, что описания внешности шефа нам сегодня не дождаться, поэтому решил снова сменить тему.

– Скажи, Костя, а как ты добирался до работы?

– Макар Афанасьевич всегда заезжал за мной на своем «мерседесе», – незатейливо пояснил он. – Подъедет к дому, посигналит, а я уже одет, уже готов, жду его. И так – каждое утро.

– А если у него, как ты говоришь, дежурство…

– Никакие дежурства не могли ему помешать заехать за мной! – В его голосе появились капризные нотки, словно я поинтересовался у ребенка, было ли такое, чтобы мама из детского сада вовремя не забирала его. – Тоже мне скажете! Дежурство… Никогда такого не было, он заезжал за мной всегда!

– Он сам управлял машиной? – снова подключился Ираклий. – Или, может, у него был водитель? Главврачу ведь полагается…

– Был одно время, – заулыбался Бережков, кивая. – Димоном звали. Только Макар Афанасьевич его уволил после того случая на загородной трассе. Ну, помните, еще в газетах писали.

– Что за случай, расскажи, – встрепенулся Либерман, многозначительно взглянув на нас с Ираклием. – Может, и писали, да только мы с коллегами не читали.

– Ну да, ну да, не читали… – усмехнулся Бережков. – Поверил я вам, как же… Ехали мы после встречи с избирателями… И он превысил скорость, представляете, идиот! Везет кандидата в губернаторы, а скорость не соблюдает. Ну, гибэдэдэшники… тут как тут, за кустами притаились

Мне показалось, я ослышался, даже, кажется, ущипнул себя.

– Извини, на встречу с кем вы ездили?

– С избирателями, – несколько растерянно повторил Константин. – Макар Афанасьевич в прошлом году баллотировался на пост губернатора. Только не говорите мне, что вы и про это не слышали. Про это невозможно не слышать. Мы по области мотались – одна встреча за другой, одна за другой. И похожа одна на другую. Везде у людей одни и те же проблемы: кризис неплатежей, высокие цены, безработица, низкие зарплаты. Мы работали на износ…

Бережков начал перечислять города, в которых профессор Точилин встречался с избирателями, а я невольно отметил появившийся блеск в его глазах, румянец на щеках и ожившую мимику. Интересно, а происходило ли что-то с ним без присутствия его шефа вообще? Существовал ли он вне этого тандема? Они ведь не сиамские близнецы!

– Хорошо, баллотировался Макар… Афанасьевич, – кивая, я легонько хлопнул ладонью по полировке стола. – А зачем он брал с собой тебя? Кто в это время вел больных, кто оперировал?..

– Он сделал меня своим доверенным лицом, – с гордостью отрапортовал Бережков, пропустив слова про больных мимо ушей. – Посвятил во все нюансы своей программы, пообещал, что в случае его избрания меня ждет пост министра здравоохранения области. Эх, славные это были времена! Жизнь наполнялась хоть каким-то смыслом!

Костя зажмурился, вспоминая подробности этих самых времен.

– Мы, кажется, остановились на том, что Димон, как ты говоришь, – попытался я продолжить разговор, – превысил скорость, и вас остановил гибэдэдэшник, когда вы возвращались после встречи с избирателями. Вас в машине, как я понял, было трое? Макар Афанасьевич, ты и водитель?

– Почему трое? – Бережков резко открыл глаза и даже чуть привстал от негодования, дескать, за кого вы нас тут с Макаром Афанасьевичем держите?! – С нами ехал представитель местного отделения партии, сейчас не припомню, какой, честно говоря. Он спал на переднем сиденье. Макар Афанасьевич еще называл его то ли идеологом, то ли комиссаром.

Другой бы на моем месте, наверное, почувствовал себя политически близоруким, возможно, стало немного стыдно от того, что он не помнит и этой предвыборной кампании, и кандидата на пост губернатора по фамилии Точилин.

Другому, но не мне.

– Хорошо, значит, четверо вас было. Димон превысил скорость, и гибэдэдэшник выписал ему штраф?

Бережков снисходительно улыбнулся:

– Ну да, ну да, штраф… Какой может быть штраф, когда в машине Макар Афанасьевич! Нет, этот крысолов вначале, само собой, наезжал со своим радаром, мол, летите, на знаки не смотрите. Удостоверение, страховка, то, се… Зря, что ли, он бежал из кустов, чуть фуражку ветром не сдуло! Но тут из машины появился Макар Афанасьевич со своим мобильником, и все пошло совсем по другому сценарию. Один звонок начальнику ГИБДД области, тот попросил передать трубочку этому крысолову, и через пару минут все было чики-пуки. Мы продолжали путь. Нас ведь ждали больные, которые нуждались в помощи. А тут какой-то бегун на короткие дистанции, вояка с жезлом нас тормозит, понимаешь…

Телефонный звонок заставил его вздрогнуть и прервать монолог на полуслове.

Либерман взял трубку, буркнул в нее короткое «Понял. Заканчиваем» и положил трубку на место.

Я взглянул на часы и чуть не крякнул: мы проговорили с подозреваемым больше часа. Для первой беседы более чем достаточно.

Пусть сумбурно, перепрыгивая с одного на другое…

Но поговорили!

– Костя, мы пока с тобой прервемся, – Либерман не спеша поднялся, положил мне руку на плечо. – Завтра с тобой беседовать будет Илья Николаевич. Это один из наших лучших специалистов. Все, о чем он спросит, ты расскажи ему подробно…

– Как? Вы уже уходите? – Бережков внезапно рванулся вперед, вытянув в нашу сторону руки в «браслетах». – Вы же медики, настоящие врачи, я это чувствую, чувствую! Вы должны меня выпустить отсюда. Вы меня бросаете? У меня больные, которые не могут ждать. Некоторые из них могут умереть в любой момент. Пусть меня вернут как можно скорее в клинику. В психушке мне не место!

– Хорошо, хорошо, – закивал я, следя за тем, чтобы быть вне его досягаемости. – Я поговорю обязательно. Константин, ты напрасно так расстраиваешься…

– Вы не можете… – он распластался перед нами на столе, потом скатился с него на пол. – Я здесь сгину, погибну. Здесь я никому не нужен, здесь…

В этот момент в кабинет вбежали охранники и скрутили Бережкова. Все это время он ревел, рычал, брызгал слюной. Был момент, когда его буквально волокли за под мышки.

Цепляясь за все, что можно, он сопротивлялся до последнего.

– Пару кубиков седуксена внутримышечно, – сказал я подбежавшей медсестре. – Остальное распишу чуть позже.

– Приехал майор Одинцов, – проинформировал нас с Ираклием шеф, едва в коридоре стихли крики Бережкова. – Илья Николаевич, возьми его на себя, пожалуйста. Мне пора на кафедру. Значит, объясни, что необходима стационарная экспертиза в течение месяца, заключение мы подготовим сегодня же, подпишемся. Да, кстати, познакомься, это Ираклий Борисович Цомая, пишет кандидатскую по психопатиям, собирает материал.

Мы с доктором обменялись рукопожатием, и вскоре я остался в кабинете один. Правда, ненадолго. Примерно через минуту в проеме дверей нарисовался тот самый майор, что вчера задержал Бережкова в одном из подвалов городской окраины.

– Вы что, с ним один беседовали? – поинтересовался Одинцов после того, как представился. – Я думал, комиссия…

Мне пришлось долго объяснять, почему коллеги покинули меня.

– И каково ваше мнение, доктор? – задал он наконец сакраментальный вопрос.

– Случай сложный, – уклончиво начал я. – Скажу лишь, что это наш пациент. Мы берем его. Понаблюдаем, дальше видно будет.

– Понимаете, дело… – он долго подбирал подходящее слово, – резонансное, советую посмотреть двухчасовые новости, и все поймете. Готовьтесь к атакам журналистов. Сейчас главное – определиться, этот Бережков нормален? Как к нему относиться?

Поймав меня в фокус, майор не собирался выпускать из прицела до тех пор, пока я не вынесу свой вердикт. Окончательный, не подлежащий обжалованию.

– Могу ответить только после стационарной экспертизы. Через месяц, примерно. Заключение будет готово позже. Больше пока ничего не скажу. С выводами повременю, но, по-моему, на матерого маньяка он не тянет. У этого Макара Афанасьевича, его руководителя, гораздо больше шансов им оказаться, чем у… нашего горе-лекаря.

В этот момент у меня в мозгу вспыхнуло: а почему бы нашего злодея не назвать Лекарем? Кажется, во всех детективных романах у маньяков были клички, как-то их характеризующие. Пусть наш будет Лекарем. Долгим будет наш «роман» или коротким – посмотрим, а кличка у маньяка уже есть. И неплохая, по-моему!

– Скажите, вы уверены в этом, доктор? – как-то сурово спросил майор.

– В чем? – не сразу сообразил я, отвлекшись от своих мыслей.

– Ну, что этот… как его… Бережков не похищал женщин, а похищал их Макар…

– После одной беседы? – удивился я. – Ни в чем я не уверен, высказываю только предположения. Сейчас – ничего определенного, все после стационарной экспертизы.

– Но какие-то предварительные выводы есть?

– Предварительный алгоритм их поведения я только что изложил: Макар женщин похищал и как-то доставлял в подвал, а наш… Лекарь за ними – типа надсмотрщика. Этого… директора сердечно-сосудистого центра надо срочно искать.

– Может, он пыль пускает вам в глаза? Вчера нам все уши прожужжал про этого Макара, сегодня – вам. Признаюсь, у нас пока ни одного кандидата нет на эту роль…

– Может, и пыль пускает. Но выбора у нас нет. Время покажет.

– Хорошо, я понял. Изучайте его вдоль и поперек. Когда еще мы доберемся до Макара – неизвестно.

– Разумеется, имя и отчество у Макара может быть другим. Но это ничего не меняет.

– Понимаю. Еще бы узнать, что он за овощ. Его никто никогда не видел, в этом все дело! А вы, насколько я понял, пока никаких конкретных зацепок не даете. Нам бы хоть какую-нибудь мало-мальскую… Короче, мы очень надеемся, что вам удастся из этого Бережкова что-то выудить.

– Можно предположить, что Макар связан с медициной. Более того, – вставил я как заправский оперативник. – Сейчас, когда вы взяли Бережкова, жизнь пленниц, которые восстанавливаются в стационаре, в опасности, следует выставить охрану. Ведь они – свидетельницы! Если наш маньяк имеет отношение к медицине, то может спокойно проникнуть в любое учреждение здравоохранения.

– Это наша головная боль, доктор, не волнуйтесь, – перебил меня майор, рубанув ладонью воздух. – Вряд ли маньяк будет пытаться проникнуть в больницу. Думаю, пленницы не представляют опасность для него. Если его кто-то и видел, то – убитая. Перед самой смертью. У двух других глаза были завязаны. Они ничего не видели, были в полной темноте наверняка с момента похищения и до момента освобождения. Как слепые котята, без преувеличения.

– Дикость средневековая, – вставил я. – Так и ослепнуть можно.

– Вы не забыли, – майор начал манипулировать пальцами перед самым моим носом, по-видимому, чтобы я надежней усвоил его слова. – Их вообще-то никто не собирался отпускать живыми. Если бы мы не нагрянули… Короче, вы хотите сказать, что мы взяли вчера, скорее всего, овцу, а никак не пастуха. Хотя были уверены, что это пастух и есть. И теперь задача номер один – найти пастуха. Ну-ну…

Как-то не хотелось заканчивать разговор на безысходной ноте, и я заметил:

– Так ведь не на свободу же я предлагаю выпустить! Овцу-то!

– Понятно, что не туда, – вздохнул он, грузно поднимаясь из-за стола.

– Кстати, чуть не забыл, – спохватился я. – У той женщины, которую убили, голову которой молотком… Как фамилия? Не Федорчук, случайно?

– Нет, не Федорчук, – развел руками майор. – Синайская. У нее осталась восемнадцатилетняя дочь.

Я открыл блокнот, чтобы записать.

– Последняя деталь, доктор, – заметил майор, собираясь уходить. – Как-то очень странно, но мы в подвале не нашли ни одного сотового телефона. Ни того, что принадлежал бы Бережкову, ни тех, что принадлежали бы женщинам. Искали тщательно, но не нашли. И в мусорных контейнерах, расположенных поблизости, тоже.

– Да, согласен, странно, – согласился я.

Мы обменялись рукопожатием, он пообещал держать меня в курсе относительно поисков сообщника.

Лекарь

Воспоминания похожи на тени. Легко скользя за тобой по жизни, они то и дело дают о себе знать. То мелькнувшим в толпе лицом, то знакомой до боли мелодией из открытого окна проехавшей иномарки, то терпким запахом, что принес с собою ветер.

Вот и сейчас: увидев свадебную церемонию возле Дворца культуры, как запрограммированный, я сбавил скорость. Втиснувшись между двумя «мерсами» – белым и черным, – заглушил мотор и вышел из машины.

Казалось бы – ехал обедать, и вдруг… Словно гигантским невидимым магнитом притянуло.

С чего бы, доктор? Захотелось вдохнуть свадебного веселья, окунуться в суету букетов, шампанского, напутствий? Тебя сюда никто не приглашал, и без тебя хватает народа.

Приткнулся сбоку, закурил… Вдруг кто-то примет за дальнего родственника, но, скорей всего, просто не заметят.

Обычное дело: пермяк женится на пермячке, рождается семья.

Было ли все это в твоей жизни, Корнилов? Может, приснилось?

И выкуп невесты, и кольцо на безымянном пальце, и фотовспышки, и разукрашенная лентами старая родительская «волга» с озорным пупсом на капоте. И смеющаяся счастливая Элька у тебя на руках. Ее волосы заслоняли видимость, будто скрывая вас от посторонних. Из их плена не хотелось освобождаться. Только ты и она, вдвоем.

Ты готов был кружиться с ней до тех пор, пока руки сами не разогнутся. Знал, что держишь не только свою невесту, но и будущего ребенка. Точно знал! Это было непередаваемо!

Того самого ребенка, которого сегодня нет.

Сегодня ничего нет: ни семьи, ни детей… Все в прошлом.

Затушив окурок, я поспешил к своей машине. Хватит, Корнилов, хорошего помаленьку. Обеденный перерыв скоро закончится, а у тебя во рту, кроме табачного дыма, с утра ничего не было.

Федорчук, Синайская…

Когда я вышел на крыльцо кафешки, ощущая приятную тяжесть в желудке, фамилии крутились в моей голове, словно кассеты на старом магнитофоне. Нет, навскидку их, конечно, не вспомнить, но та естественность, обыденность, с которой первая из них слетела с губ Лекаря пару часов назад, подсказывала, что это не просто набор звуков.

Откуда взялась Федорчук? В голове маньяка сработала одна из ассоциаций. Скорее всего, та, что прочнее других. Он не мог в мгновение ока выудить фамилию с потолка или сконструировать из воздуха. Ее обладательница когда-то существовала в его жизни, кратковременно или на протяжении нескольких лет – сложно сказать.

Стоп! Разбили голову прикладом… Я застыл перед раскрытой дверцей своей «тойоты», словно не узнав машину изнутри.

Женщине молотком раскололи череп, случилось непоправимое, и это в памяти Бережкова зафиксировалось практически без изменений, под своим реальным названием, соответствующим действительности. Что это значит? Безобидно промелькнувший в его сумбурной речи нюанс, поначалу не обративший на себя внимания, на самом деле не укладывался у меня ни в одну из диагностических корзин. Если голову бедняжке расколотил он, то фраза про приклад омоновца звучит как нелепая попытка отвести от себя подозрение. Это попахивает стопроцентной адекватностью!

С другой стороны, что ему еще оставалось делать, если череп у бедняжки уже раздроблен. Не склеишь, не скроешь, по-другому никак не назовешь. Не плита же рухнула ей на голову!

Да, доктор, следует признать, Лекарь оказался не такой уж пустышкой. С ним дальше необходимо работать и работать.

Итак, факты, от которых следовало отталкиваться: кибермальчики в животе, тетка Тамара, у которой периодически гостил Бережков, и пансионат для престарелых, где работали Костя и Макар Афанасьевич. Именно оттуда произрастает их странная дружба. Странная – это мягко сказано! Наконец, сердечно-сосудистый центр, расположенный в подвале, и его загадочный директор.

Что касается двух пленниц, оставшихся в живых…

Дай бог, чтобы восстановилось не только их соматическое здоровье, но и психика не пострадала. Как только их состояние более-менее стабилизируется, надо обязательно их навестить, побеседовать. Я был уверен, это многое прояснит в сумрачном деле.

– Ну, как, успокоил майора? – первым делом поинтересовался Либерман, когда вечером вернулся с кафедры.

– Я честно старался, но у меня, кажется, не очень получилось.

– Шизоидность у парня налицо, дальше разберешься… Дело в другом: мне уже звонили с телевидения и из прокуратуры. Наверняка будут и тебе звонить. Журналюги – народ дотошный…

– С телевидением понятно, – раздумчиво произнес Немченко, перекладывая истории болезни с одного места на другое. – А прокуратуре что понадобилось?

– Тут все не так просто, – Либерман поднялся с кресла, заложил руки за спину и начал привычно курсировать по ординаторской. – За сутки у них, грубо говоря, все перевернулось с ног на голову. Вчера они, ни много ни мало, взяли маньяка. Думали, все, перекрыли кислород. Кстати, взяли совершенно случайно. Этот подвал не входил первоначально в их планы. Это о чем говорит?

– О том, что место для подвала было выбрано со знанием дела, – высказал догадку Немченко, – а подходы-подъезды к нему тщательно законспирированы. Не подкопаешься, короче.

– Верно, что в конечном итоге говорит о неслабом мозговом центре, который руководил всей этой жутковатой авантюрой. Так вот, уже вчера вечером у них закралось подозрение, что взяли они не совсем того. Он им мозги прополоскал неплохо. А ты сегодня, Илья Николаевич, еще водички на эту мельницу подлил. Примерно целое ведро выплеснул. Короче, все идет к тому, что работы еще непочатый край. Поэтому они и названивают…

– Вероятно, просят о содействии, – предположил я. – Так как Бережков – единственная ниточка к этому Макару Афанасьевичу. Так?

– В общем и целом, – одобрительно кивнул Либерман. – Только не о содействии, разумеется. Это было бы уж слишком. Формулировка звучала примерно так: если вдруг мы наткнемся на важную деталь в беседе с Бережковым, то обязаны ее довести до следователя.

– Как мы узнаем, – поинтересовался Артем, – что деталь важная?

– Поставим себя на место следователя и узнаем, – мигом отреагировал Давид Соломонович. – Как известно, загрузив его нейролептиками, мы можем стереть из его памяти то ценное, что может помочь им – подчеркиваю, не нам! – в поиске и поимке настоящего маньяка.

– Почему мы должны решать их задачи? – раздраженно взмахнул рукой Немченко, словно это ему предстояло их решать.

– Задачи в данном случае у нас общие. Кстати, решаешь их не ты, Артем Федорович. Задача целиком ложится на отнюдь не хрупкие плечи Ильи Николаевича, – Либерман повернулся ко мне и похлопал меня по плечу. – Выудить из Бережкова необходимую информацию, не прибегая пока к нашей традиционной тяжелой терапии, примерно так она звучит. Инсулин и электросудорожная пока исключаются. Кстати, почему ты так уверен в том, что женщин похищал именно Макар, а не он?

– Во-первых, совсем не уверен, лишь предполагаю, – я поднял и развел в стороны руки, как во время матча судьи обычно сигнализируют о том, что нарушений не было, игра продолжается. – Так майору и сформулировал, кстати. Во-вторых, мне показалось, что мыслительные алгоритмы Лекаря таковы, что самостоятельно без Макара он…

– Прости старика, – Либерман, закашлявшись, схватил меня за руку. – Чьи алгоритмы? Лекаря?

– Да, я такую кличку приклеил Бережкову.

– А что, интересно, – шеф почесал в затылке. – Будем отныне его так звать, значит. Посмотрим, приживется ли.

– Так вот, – продолжил я. – Этот Лекарь многоходовую комбинацию похищения, я считаю, не осилит. Чтобы при этом не попасться. Подчеркиваю, это предположение, не более!

Немченко поднялся с дивана, на котором сидел, и, теребя бороду, направился к выходу. У самой двери задержался.

– Я, конечно, не присутствовал при допросе… Но, прослушав диктофонную запись, полностью поддерживаю версию Корнилова. Похищал, по-моему, кто-то другой. Скорее всего, этот Макар и похищал.

Сказав это, Артем вышел из ординаторской.

Камушки в горсти

– Скажи, Костя, ты любишь глядеть на огонь? Какие мысли у тебя при этом возникают? Может, какие-то ощущения появляются?

– В детстве когда-то… мне больше всего на свете хотелось, чтобы меня приняли в компанию наших дворовых ребят. Родителям было, в общем, по барабану – где я, что со мной… Я жил у тетки, но фактически был предоставлен улице, то есть самому себе. Пацаны эти всегда… ходили вместе, летом загорали на крыше пансионата, а зимой делали зацепы. Так вот… мне хотелось все это делать с ними.

Сегодня Бережков казался медлительным, заторможенным. Во всяком случае, в начале разговора. Я даже подумал, не переборщили ли мы с транквилизаторами, перелистал назначения. Но потом он разговорился.

– Что этому мешало?

Я задал вопрос, зная ответ наперед. Как правило, в детстве и отрочестве будущих шизофреников можно отличить от сверстников либо по замкнутости, отчужденности, медлительности, либо по импульсивности и взбалмошности. И то, и другое в компаниях не приветствуется. Таких сторонятся или побаиваются. Из этого, конечно, не следует, что все подростки, обладающие этими качествами, становятся в будущем шизофрениками. Окончательный диагноз, как поется в одной известной песне, ставит жизнь, и к другому врачу не пойдешь. Но это так, сноска.

– Чтобы меня приняли… за своего и взяли с собой, – начал вяло объяснять он, – мне предстояло пройти гремучий экзамен – пока горит спичка, удержать в зажатом кулаке уголек из костра. Я всякий раз кричал, не выдерживал, уголек выпадал из руки. А они методично считали, потом ржали хором над моими страданиями. Мне было очень больно, а они смеялись. Как я их всех ненавидел! Как я мечтал всем отомстить! Правда, не знал, как это сделать.

– Ты хотел одновременно и в компанию попасть, и отомстить своим обидчикам? Но, чтобы отомстить, надо было попасть к ним, верно?

– Вот именно! Я не представлял другого пути, кроме как экзамен этот идиотский выдержать. Во что бы то ни стало. Это уже потом я сообразил, что пацаны просто не хотели меня брать к себе. Я даже знал – кто больше всех не хотел. Лидер ихний, Чалый. То ли это фамилия, то ли кликуха такая была у него, не суть… Я так и не смог этот уголь удержать. И с тех пор каждый раз, как я вижу костер, мне кажется, что я выгребаю из самой его сердцевины горячий уголек и, сжав зубы, хватаю его ладошкой. Поэтому я не люблю костры. Хоть большие, хоть маленькие. И огонь вообще.

– Но с компанией этих ребят, – предположил я, – просто так дело не кончилось?

– Нет, не кончилось, – буркнул Лекарь, глядя в одну точку на полу. – Не могло просто так кончиться. Сейчас не помню подробности, но как-то они взяли меня с собой делать зацепы. Это когда из закаленной проволоки делается такая штука метра полтора длиной, на одном конце петля, чтобы держаться, а на другом крюк. Зимой, когда гололед, неповторимый кайф – зацепиться этим крюком за бампер какой-нибудь машины, «газели», автобуса и мчаться, скользить, пока водила не заметит.

– Но это ведь опасно!

– А кому тогда, в девяностые, было легко? – неожиданно отреагировал Лекарь. – Меня ведь что распирало: многие и за машиной боялись мчаться, и тест с горячим углем не проходили, и вроде как были своими, приближенными к Чалому. А я зацепы делал ювелирно, не боялся нисколько, но пройти тест с углем не мог… Да мне равных в зацепах не было! И это казалось жуткой несправедливостью, я горел желанием доказать, прижать всех недовольных. И прежде всего этого Чалого, конечно. Машину могло занести, она могла затормозить – ты каждую секунду должен быть начеку. Чудовищный риск! Очень опасное дело, эти зацепы.

– Я правильно тебя понял: с одной стороны, ты их ненавидел всех, и прежде всего – Чалого. С другой – для тебя не было большей награды, чем влиться в их команду? Чтобы они, как ты выражаешься, приняли тебя за своего?

– Ну да, примерно так, – кивнул он, виновато улыбнувшись, – такое вот невозможное сочетание.

– И вот, – напомнил я ему, – как-то тебя взяли на это дело…

– Я тот зимний вечер в деталях помню, как сейчас. Как мы уцепились за последний грузовик, правда, не помню почему, но нас оказалось двое… Тех, кто смог, глотая выхлопы, удержаться. Я и Чалый. Мы неслись на приличной скорости. Орали, как поросята недорезанные. Такого кайфа я не испытывал ни до, ни после.

– Вы орали, – удивился я. – А водитель не слышал?

– Раз не остановился, – махнул он рукой, дескать, незачем по пустякам прерывать такой захватывающий рассказ. – Значит, не слышал. Может, у него музыка гремела в кабине, мы ведь не знаем! Потом я понял, что победитель должен остаться один. Двое – это слишком много. Мы не должны были финишировать вдвоем! На одном из поворотов я изловчился и выбил ногой крюк Чалого из буксировочного паза. Тот кубарем укатился под колеса сзади ехавшего самосвала и погиб. А я уехал.

– Так спокойно и уехал? И водитель не остановился?

– Ну да… Мне… кажется, – протянул он, прикрыв на мгновение глаза, – я даже слышал, как хрустели его ребра. Я не думал, что получится, но получилось. Как ни странно, мне ничего не было – никто ведь не узнал, что Чалый отцепился не просто так. Мне все сошло с рук. Чики-пуки. Были допросы в милиции, тетка вся исходила желчью, мол, говорила я тебе, предупреждала… А что толку!

– И тебя не мучила совесть, ты потом не раскаялся? У него могли родиться дети… Он мог кем-то стать в этой жизни…

– Еще как мог! Я ни на йоту не сомневаюсь в этом. Только не старайтесь, я вас понял с первого раза, – усмехнулся Лекарь. – Я даже знаю, что отсутствие раскаяния – это один из признаков психопатии по американской классификации Хэра. Но не буду себе приписывать то, чего не было.

Я откинулся на спинку кресла. Он знает «Перечень психопатических черт» Роберта Д. Хэра – или сокращенно ППЧ. Мне не послышалось? Что это – сюрприз? Заготовка?

– Ты знаешь этот перечень?

– Макар Афанасьевич как-то дал почитать методичку, – пояснил он, словно это был модный детектив или боевик. – Я и заинтересовался…

Вот это кульбит! Он не мог предполагать, что разговор «вынесет» нас к этой методичке. Выходит, Макар Афанасьевич существует. Жаль, не хотелось бы. Но это так, сноска.

– Итак, мы говорили о раскаянии! – продолжил я.

– Так вот, не было его. Стопудово! Умом я все понимаю, но тогда не раскаивался нисколько, уж очень был зол на Чалого и на всю компанию. Они, по сути, хором издевались надо мной, в каком-то смысле насиловали меня. Хладнокровно глазели, как я терпел адскую боль, и умирали со смеху, когда я не удерживал этот самый уголек в своей ладони. Они выжгли мои линии Жизни, Любви, Сердца…

Он раскрыл ладонь, на которой я ничего особенного не увидел, но сочувственно кивнул, дескать, понимаю…

– Сожалею, Константин, – покачал я головой, – но в юности мы все максималисты, ты мог отказаться от этой затеи, никто тебя на аркане в компанию тех подростков не тянул. А то, что ты сделал, пусть не преднамеренное, но убийство.

– Ну да, ну да… Сейчас вы начнете меня воспитывать… Короче, вы спросили, люблю ли я смотреть на огонь. Отвечаю: нет, поскольку в памяти сразу всплывают эти подробности, гогот толпы, а ладонь начинает зудеть, как будто ее чем-то стягивает. Не люблю!

– Тебе повезло, но на этом твои везения не кончились, так?

– По-разному случалось, фортуна – бабка капризная, то передом повернется, то задом. Но в одном вы правы, какое-то время после того случая мне действительно везло. Пацаны даже шутили, мол, Бережок, крутой больно, с него вода как с гуся скатывается.

– Как тебя звали пацаны? – поинтересовался я. – В этом возрасте обычно всем дают клички, разве нет? У тебя разве ее не было?

– Была. Бережок, Фуфырик… Насчет Фуфырика – почему, не знаю. Дело не в этом, Илья Николаевич, – мой собеседник встрепенулся, искоса взглянул на меня и угрожающе произнес: – Вы мне тут зубы-то не заговаривайте!

– Что ты имеешь в виду?

– Как бы то ни было, но я двое суток отсутствую на работе не по своей воле, вы согласны?

– Конечно, не по своей, – кивнул я, предвидя, куда он клонит.

– Сегодня вы просите меня рассказать про огонь, завтра – про воду, не страдаю ли я гидрофобией. Потом на очереди клаустрофобия, затем – страх высоты…

– Не исключено, а что в этом предосудительного?

– Предосудительного – ничего, но что я скажу Макару Афанасьевичу, когда предстану перед его светлыми очами, вернувшись из вашего… э-э-э… сомнительного заведения? Я не намерен говорить, что меня держали в психушке, это повлияет не только на мою репутацию, но и на репутацию всего центра. Вы мне какую-то справку дадите? Не больничный, не выписку, не эпикриз, подчеркиваю, а именно солидную справку, чтобы у шефа даже подозрения, даже малейшего сомнения в ней не возникло.

– Послушай, Костя, а ты ведь можешь запросто позвонить Макару Афанасьевичу, познакомить меня с ним, и я объясню ему причину твоего отсутствия.

– Ага, как же я позвоню, – посмеиваясь, Лекарь покрутил пальцем у виска. – Я ж не лох, у меня сотовый забрали, а по памяти я его телефон не помню. Конечно, позвонить можно, я думал об этом. Это неплохой выход…

– Так, может, я сейчас позову санитаров, они принесут твой телефон. – произнося это, я внимательно следил за его мимикой. – И ты позвонишь. Согласен?

– Можно, – неуверенно кивнул он. – Валяйте, зовите санитаров.

Я не мог уличить его во лжи, хотя он говорил неправду. Я помнил, что сотовых при задержании не было обнаружено ни у кого: ни у Лекаря, ни у жертв. Но лгать мог лишь психически нормальный человек, сознательно извращая факты. Бережков верил в то, что санитар может принести ему телефон, поэтому мне ничего не оставалось делать, как спонтанно разрулить ситуацию.

Я взглянул на часы, сделал озабоченное лицо и цокнул языком:

– Как жаль, у меня сейчас прием в поликлинике начинается. Давай так, я как-нибудь приду на беседу с твоим сотовым, и ты позвонишь своему шефу. Договорились?

– Как скажете! Просто я Макара Афанасьевича очень хорошо знаю, – перевел он дыхание, что не укрылось от меня, – он к тунеядцам и прогульщикам относится как к своим личным врагам.

«Интересно, – подумал я. – Почему он тогда тунеядцев и прогульщиков не тащит в подвал?»

Совсем еще ребенок

Я сидел в работающей машине и глядел, как дождинки падают на лобовое стекло, как стекают с него тонкими струйками.

Майский дождь, как правило, короткий. Как жизнь того же Чалого, например. Взять и выбить крюк длиной метр-полтора из буксировочного паза. Возможно ли такое? А если попросить майора Одинцова провести следственный эксперимент? Не смеши, доктор, дело происходило зимой, ждать наступления заморозков тебе никто не позволит. Придется эту неопределенность пока оставить как аксиому.

Вдруг Бережков только хотел выбить… Но зачем ему выдумывать еще одну трагедию на свою голову?

Да, Лекарь, Лекарь… Чем глубже внутрь тебя, тем страшней. Завтра, пожалуй, следует начать с гендерной идентификации. Проще говоря, выяснить, как у тебя обстоят дела с женским полом. Или с мужским. Я вчера попытался вырулить на эту колею через вопрос об одежде Макара Афанасьевича, но получил вспышку, граничащую с агрессией.

Когда дождь понемногу стих, я выехал со стоянки и повернул в сторону проспекта Декабристов. Светофоры, пешеходы, лежачие полицейские… До боли знакомые реалии родного города ничуть не отвлекали, скорее – помогали сосредоточиться. Я и не отвлекался.

Еще вчера Лекарь нес бред, в котором, как ни ищи, – ни одного светлого промежутка. Сердечно-сосудистый центр в подвале, оперирующий профессор, который до этого заведовал домом престарелых…

Сегодня его история с зацепами и раскаленными камешками бредом уже не выглядела, хотя ее запросто можно было выдумать.

Может, стоит зайти с другой стороны?

С другой стороны я зайти не успел – «зашли» в меня. Вернее, в мою машину. Удар в правую переднюю дверцу заставил резко затормозить, включить сигнализацию и выскочить из машины.

Вмятина на дверце была небольшой, но перспектива ездить с ней, объясняя коллегам и знакомым подробности, не прельщала. Я прикинул: задета только дверца, ремонт встанет тысяч в десять-пятнадцать, не больше.

Метрах в пяти от моей «тойоты», утопая капотом в придорожных кустах акации, виновато помигивал габаритами темно-синий «шевроле». Подойдя поближе, я разглядел за рулем совсем юную блондинку, которая сидела, откинувшись на подголовник и прикрыв ладонями лицо.

Рванув дверцу на себя, я понял, почему блондинка не спешила со мной увидеться: дверь заклинило. А стекло опустить хотя бы ради знакомства она не спешила. Понятно, что в этот момент она никого не хотела ни видеть, ни слышать. Ничего удивительного, окажись я на ее месте – вел бы себя точно так же.

После нескольких безуспешных попыток вызволить виновницу ДТП из западни я разглядел наконец ее лицо. Она к этому времени опустила руки от лица и взглянула на меня.

Красивой бы ее я не назвал, хотя черты, в общем, правильные. Платиновые волосы эффектно оттеняли легкий загар. И что-то было в глазах – серых, в цвет волос… Они притягивали, даже интриговали. О том, что это могли быть контактные линзы, мне в тот миг почему-то не подумалось.

Как и о том, что волосы тоже можно покрасить.

Обойдя «шевроле» с противоположной стороны, я открыл дверцу пассажира и услышал:

– Только молчите, ради бога! Ну, стукнула немного, ну, не рассчитала. Я же не думала, что вы будете пешеходов еще пропускать, тем более они шли с противоположной стороны.

Еще через пару минут я помог девушке выбраться через пассажирскую дверь. Стройная, в куртке салатного цвета, джинсиках, она села на корточки возле машины, достала сотовый и, казалось, напрочь перестала замечать все, что ее окружает.

– В ГИБДД, надеюсь, звоночек? – полюбопытствовал я.

– Ага, щас, – буркнула она, не удостоив меня взглядом.

Я хотел было закатить девчонке нравоучительную тираду, уже набрал в грудь воздуха, но потом махнул рукой и направился к своей машине за знаком аварийной остановки. В конце концов, мужчиной был я.

– Только не звоните в ГИБДД, умоляю, – послышалось сзади.

Я оглянулся, блондинка бежала ко мне, волосы развевались по ветру. Будь я художником или писателем, наверное, нашел бы в этом что-то. Но я был врачом, поэтому отреагировал стандартно:

– Почему это? Что за глупости!

– Потому что машина мамина, – она подбежала вплотную, со стороны могло показаться, что мы или любовники, или родственники. – У меня нет ни прав, ни доверенности. А мама скоро вернется с курорта и проблему быстро уладит. Поверьте мне на слово, у вас… не останется никаких претензий.

– Врешь ты все! – кипятился я, в глубине души уже начиная жалеть эту неокрепшую, неоперившуюся душу. – Так я тебе и поверил! К чему мне эти проблемы на ровном месте?

– Ради бога, прошу вас, давайте разъедемся. Только помогите мне перескочить через бордюр – уж очень высокий. Посидим потом в кафе, все обговорим. В спокойной, так сказать, обстановке.

– Ага, обговорим, – усмехнулся я. – Стоит мне только тронуться, как иди потом, доказывай, была ли авария.

Видя, что я, несмотря на ее уговоры, собираюсь звонить, она сунула руку в карман и достала оттуда небольшую коробочку. Через секунду я держал на ладони перстень с бриллиантом. Несмотря на пасмурную погоду, бриллиант сверкал и переливался.

– Наша фамильная драгоценность, – прокомментировала блондинка. – Поверьте, стоит дороже предстоящего ремонта вашей машины. Намного дороже.

Я оглянулся: не видит ли кто-то, как я любуюсь чужой фамильной драгоценностью. Оказывается, пробка начала мало-помалу рассасываться, водители нашли объезд, и никому не было дела до наших взаимоотношений с блондинкой.

– Это залог, – произнес я, пряча коробочку с перстнем во внутренний карман. – Гарантия, что вы не исчезнете с горизонта. Я порядочный человек, и такой поступок совершаю впервые, мне неприятно, но я пойду вам навстречу.

После небольшой физической разминки, после поездки в мастерскую по кузовному ремонту, где пришлось оставить на несколько дней оба покореженных транспортных средства, мы наконец почувствовали, что чертовски проголодались и не мешало бы где-то перекусить.

Кафе, стены которого были разрисованы урбанистическими пейзажами, называлось «Старый город».

Яна училась в юридическом колледже. Услышав про него, я тотчас вспомнил беднягу, которого похитили в одно время с женщинами. Только женщин – и живых, и мертвую – нашли, а парня, учащегося этого колледжа, нет. Ни живого, ни мертвого.

Девушке постоянно кто-то названивал, из-за этого разговор не клеился. Само собой, меня это раздражало, но внутренний голос терпеливо разъяснял, что девчонка никак не планировала попадать в ДТП, это всегда случается как снег на голову, и удивляться тут нечему. Радуйся, доктор, что вообще согласилась с тобой поужинать, и наслаждайся жизнью. Сам-то бы когда еще выбрался?!

– Может, имеет смысл его вообще отключить? – предложил я после очередного звонка. – Телефон, я имею в виду. А то спокойно не дадут ни поесть, ни поговорить.

– А вы бы чего больше хотели: поесть или поговорить? – недружелюбно спросила она, ковыряясь вилкой в салате. По-видимому, чтобы поддержать разговор. – Или, может, что-то другое?

– Поесть, поговорить и до дома проводить!

– Да вы поэт! – криво усмехнувшись, она наморщила свой миниатюрный лобик. – И часто у вас в рифму слова складываются?

– Не поверишь – первый раз в жизни!

– Ой, ой, – недоверчиво закачала она головой, – рисуетесь!

– Послушай, сегодня мы столько вместе натерпелись, можно, считаю, отбросить формальности. И перейти на «ты». С твоей стороны, разумеется.

– Мне это кажется чересчур, – сказала она, как отрезала. – Вот если бы вы вернули перстенек, тогда, возможно…

– Вот видите, мадемуазель, вы уже торгуетесь.

В этот момент я подумал, что она годится мне в дочери. Еще подумал, что, сложись все иначе в свое время, наша с Эльвирой Женька была бы сейчас не менее эффектной красавицей, также могла мечтать хоть о юриспруденции, хоть о школе экономики, хоть о заморском принце, о Голливуде… – о чем угодно! Да, могла бы…

Постарался вида не подать, лишь стиснул зубы, отвел глаза в сторону, однако Яна уловила момент, истолковала по-своему.

– Обиделись, что ли? У-у, какой, – хмыкнула, укладывая телефон в сумочку. – Если не нравится, никто не держит.

– Не обращай внимания, – попытался отшутиться я. – Это мои тараканы, они сейчас разбегутся.

– Налаживаете контакт с помощью самоиронии? Ну-ну…

– Как получится, – развел я руками, – так и налаживаю.

– Ладно, хватит приключений на сегодня. Будем считать, что контакт налажен, – подмигнула Яна, повесив сумочку на плечо. – Поставьте там у себя галочку в графе «контакт». Завтра у меня зачет, надо подготовиться. И так сегодня потеряла, считай, полдня.

– Может, завтра и отметим сдачу зачета? – предложил я, не горя особым желанием.

– Может, и отметим, – как-то отрешенно обнадежила она, поднимаясь из-за стола. – Особенно если вас устроит перспектива оказаться в компании сдвинутых по фазе студентов по причине сдачи последнего зачета.

«Сдвинутые по фазе – моя профессия, вообще-то», – подумал я, но вслух решил пока не признаваться.

– Меня устроит перспектива… оказаться в компании… с тобой, – кое-как сформулировал я, подзывая официанта.

– Может, и окажетесь, только не сейчас, – холодно, словно зачитывая вердикт на суде, отреагировала Яна. – Мой номер телефона у вас есть. До встречи!

Пока я расплачивался с официантом, она успела скрыться. С одной стороны, тот факт, что девушка позволила за себя заплатить, обнадеживал, с другой – кто их, современных молодых студентов, поймет?! Может, у них вообще считается удачей отобедать на халяву!

Раздираемый сложными чувствами, я вышел из кафе и увидел, как Яна ловит такси, как садится в подкативший к ней «форд фокус», как в последний момент замечает меня на крыльце, улыбается и машет рукой.

В принципе, совсем еще ребенок. Но, кажется, случилось у нее что-то совсем не детское. Может, парень бросил или изменил. А что – вполне правдоподобно. Застукала его с подругой, сгоряча наговорила гадостей, хлопнула дверью. Потом кинулась за руль, ничего не соображая. Остальное нам известно.

Ситуация – как в кино, но за рабочую версию принять можно.

На этом и остановимся. Пока.

Кодекс «обманутых»

Само собой, настроение с утра – ни к черту. Всю ночь толком не спал, ворочался, прикидывая, как лучше: позвонить, поинтересоваться, как сдала зачет. Или, может, проявить немного самолюбия и характера, выдержать небольшую паузу…

Но у Лекаря, похоже, с настроением еще хуже.

Смотрит на меня исподлобья. Еще бы! Я не оправдал надежд, не выполнил своего обещания. Он все еще в психушке – третий день, как ни крути. Больные его ждут в центре, а мы – не отпускаем.

Судя по дневникам медсестер, держится замкнуто, может часами сидеть, глядя в одну точку. Аппетит плохой, от первого отказывается. Видеокамеры пока тоже не зафиксировали ничего особенного.

Пациенты экспертного отделения даже не подозревают, как много информации в себе несет простое наблюдение за их поведением. Они могут тщательно продумывать диалоги с врачом, репетировать жесты, мимику, интонацию, но прокалываются, как правило, на мелочах, на банальностях.

Истинные шизофреники обычно в общении не нуждаются, глубоко погружены в себя, в свои сверхценные идеи, замкнуты, нелюдимы. То вдруг их «пробивает» так, что, если не вмешаться вовремя, дело может плохо кончиться.

Симулянты же, не подозревая, что находятся «под колпаком», стараются завести знакомства, подкалывают, задирают остальных. Особенно достается от них олигофренам – абсолютно безобидным и добродушным созданиям.

Это так, сноска. Бережкова не касается, поскольку он содержится отдельно от остальных.

– Скажи, Костя, – активно начал я разговор, едва Лекарь уселся напротив меня. – Ты обычно ешь с аппетитом? Особенно когда голоден.

– В последнее время я редко бываю голоден, – задумавшись, как бы нехотя отреагировал он. – Все не до того. То одной больной надо помощь оказать, то другой. То врача вызвать, то меня зовут.

– Что ты любишь есть больше всего?

– Картошку с маринованным луком, и чтобы лука побольше.

– Представь ситуацию: ты проголодался, всегда обедал в час, а тут не получилось – пришлось многим больным помощь оказывать…

– Так и бывает на самом деле, – вставил он. – И довольно часто.

– Но вот наконец выдается свободный промежуток, – я проглотил слюну для убедительности, – можно пообедать. На обед – твоя любимая картошка с луком, ты садишься за стол, картошка дымится… Но тут ты замечаешь, что на столе крошки…

– Ну и что? – усмехнулся он. – Подумаешь, крошки… хм.

– И тарелка не мытая – на ней какие-то разводы.

– Я есть пришел, а не тарелку рассматривать!

– И вилка не очень чистая, вернее, грязная, от нее пахнет чем-то таким… Б-р-р… Отвратительно.

– Илья Николаевич, может, хватит? – он взглянул на меня так, словно я оторвал его от любимой картошки с луком. – Вы же серьезный человек, доктор, а говорите… черт знает что.

– Почему ты не хочешь отвечать?

– Я хочу отвечать, но не на такие глупые вопросы. Вот о чем задуматься не мешало бы, – он поднял вверх запястья, сцепленные наручниками. – Сколько можно?!

– С этим придется пока смириться, – спокойно ответил я.

Что-то подсказывало мне, что гонять Лекаря по «психопатическому» опроснику бесполезно. Он или знал ответы, или чувствовал каждый подводный камень. Нужно было что-то другое, интуитивное, подсознательное.

– Никому нельзя верить на этом свете, – тяжело вздохнул он, снисходительно глядя на меня. – Я вам позавчера, кажется, объяснил, что это омоновцы разбили голову прикладом бедной Олеське Федорчук из шестой палаты, я стоял на коленях и не мог поверить в то, что вижу. Почему меня до сих пор держат среди психов? Про картошку, вилки-тарелки зубы заговаривают?!

– Потому что просто взять и сказать, что ты ни в чем не виноват, в нашем деле маловато. Да ты и сам это прекрасно знаешь. Лучше скажи, у тебя была в жизни большая любовь? Всепоглощающая, чтобы ради нее – и в огонь, и в воду?

Он внимательно взглянул на меня, усмехнулся по-доброму, потом опустил глаза и заговорил как-то совсем по-другому, словно и не было между нами предыдущих эмоциональных всплесков.

– Вы что, думаете, раз маньяк, так и не способен ни на что человеческое? Думаете, прожженный насквозь, да?

– Наоборот, я считаю, ничто человеческое тебе не чуждо.

– Если серьезно, я всю жизнь любил только одну женщину. Назовем ее… Инной. Я и сейчас ее люблю, – он сжал пальцами себе виски и начал тереть их. – Только… она далеко, к сожалению. Это началось в школе. Она была самой красивой девчонкой в классе. И… не только в классе, в школе, наверное, тоже.

– Любить первую красавицу школы, – вздохнул я, покачав головой. – Дело хлопотное. Они, как правило, капризные и избалованные, знают себе цену.

– Мне в то время так не казалось, – возразил он, мотнув головой. – Я тогда не думал об этом. Главное было – добиться взаимности. Если бы она ответила мне взаимностью, я ничего бы не испугался. Готов был драться за нее хоть до крови, хоть до смерти. Но только чтобы знать, что и она меня любит.

– А ты отчаянный парень, Константин Аркадьевич!

Бережков вдруг покраснел, смутился. Это было так неожиданно, что я немного опешил. Неужто мой комплимент возымел такое действие?

– Вы спросили про всепоглощающую любовь, я и вспомнил. Как много подчас зависит от взаимности. Ответь она мне тогда – жизнь сложилась бы по-другому.

– А она не отвечала?

– Она оказалась притворщицей. Лгуньей, проще говоря. Уже тогда умело манипулировала мной. И не только мной. Нами, влюбленными простаками, короче.

Лекарь все больше и больше погружался в воспоминания. Его плечи расправились, пальцы перестали суетиться. Казалось, передо мной осталась его пустая оболочка, а душа устремилась в далекие школьные годы.

Не влюбиться, будучи учеником выпускного класса, невозможно.

Когда пришли и сели осенью за парты, у большинства парней просто поехала крыша от того, как похорошели, как загадочно повзрослели одноклассницы за лето. Во время урока летали записки, стреляли взгляды. В общем, было не до учителя. Особенно поражала воображение она – Инна… Высокая, стройная блондинка, с огромными серо-зелеными глазами и модной стрижкой каре.

Пацаны готовы были выпрыгнуть из штанов, только бы заслужить ее взгляд. Пусть мимолетный, всего на секунду, но… игра стоила свеч!

Бережок в этой иерархии был далеко не на первых позициях. Правда, у него были кое-какие преимущества.

Родители Кости занимались бизнесом. Именно в конце девяностых удача будто вспомнила про них, а они вспомнили, что сын учится в выпускном классе.

К школе юношу подвозила теперь новенькая темно-вишневая «мазда». Модный костюм, обувь, часы – все появилось на парне как-то вдруг, неожиданно, и уж точно не с рынка.

Как-то, проходя мимо пестрой толпы одноклассников, краем уха Костя услышал поговорку «из грязи да в князи» – не понял, правда, о нем или о его родителях шла речь. Сжав кулаки, развернулся, но толпа быстро рассосалась, наказывать за услышанное оказалось некого.

Именно на «мазде» он однажды и предложил Инне прокатиться. Лихо развернувшись перед школой, остановился перед девушкой буквально в двух шагах и раскрыл дверцу. Ни у кого в классе такой машины отродясь не бывало.

Ее ответ намертво впечатался ему в подкорку:

– Ты, Бережок, никак вздумал меня на цацки купить? Убери свое железо с моей дороги. Запомни, мне нравятся творческие личности, а ты – одноклеточным был, одноклеточным и останешься.

– Ты все равно будешь моей, – заявил он во всеуслышание, неспешно выходя из иномарки. – Никуда не денешься. Жалко лишь будет потраченного времени.

– Твоей? Разве что в другой жизни, – решила она сыграть на публику. Кажется, раздались аплодисменты одноклассников, которые обступили их небольшим полукольцом. – В этой тебе ничего не светит, смирись и успокойся.

– Я терпелив. – хладнокровно ответив, он сел в машину и, опустив стекло, выкрикнул: – я подожду, когда ты одумаешься.

Ради справедливости надо отметить, что Бережков был отнюдь не единственным соискателем руки и сердца первой красавицы класса. Никто из одноклассников ее внимания так и не удостоился, хотя пытались многие.

Время шло. В какой-то момент Бережку показалось, что Инна стала смотреть на него иначе. Несколько раз поймав на себе ее заинтересованный взгляд, он решил повторить попытку.

Зимние каникулы подходили для этого как нельзя кстати.

Он пригласил ее в кино. В темноте зрительного зала минут через десять после начала сеанса взял ее руку в свою. Она не отдернула, но и не ответила на его горячее пожатие. Словно он держал в руках ладонь трупа, только теплую.

– Скажи, я на правильном пути? – не выдержал он и шепнул ей. – Не мучай меня.

Она повернула к нему свою аккуратную головку:

– Бережок, смотри фильм. Или мы не за этим сюда пришли?

Через пару недель он предложил поход повторить, только в другой кинотеатр и на другой, более поздний сеанс. Инна согласилась, но кинотеатр и сеанс менять не стала, сказала, что в прошлый раз ей понравилось, а «от добра добра не ищут».

Так продолжалось вплоть до весенних каникул. До тех пор, пока родители не уговорили сына сходить на слезливую мелодраму в другой кинотеатр, где он увидел Инну с парнем из параллельного класса.

Закравшееся в душу подозрение следовало подтвердить неопровержимыми фактами. Потраченная на это неделя партизанских наблюдений принесла ошеломляющие результаты. В кино Инна ходила едва ли не ежедневно – с каждым по очереди. Существовал специальный план-график, у каждого ухажера был свой день и даже сеанс.

Бесплатно съесть мороженое, опустошить ведерко попкорна, посмотреть фильм, опять же… Не так уж мало. Главное – не смотреть один и тот же фильм дважды.

Как-то стихийно в школе образовалась компания обманутых ею воздыхателей. Их так и стали звать – обманутые. Костя с удивлением узнал, что во всех случаях действие разворачивалось по одному и тому же сценарию, словно по одному лекалу делались выкройки: заинтересованный взгляд на парня, приглашение в кино, мороженое, попкорн, рука в руке, ни к чему не обязывающие разговоры.

С ужасом Бережков осознал, что он – один из многих. Он-то думал, что вожделенная удача в руках, а на поверку оказалось… Возомнил черт знает что!

Сказать, что это оскорбило Бережкова, – значит, ничего не сказать. В его груди все заклокотало! Его задвинули в обойму с такими же, как и он, неудачниками и использовали в нужный день и час. Включали и выключали, как бра на стенке, не спрашивая, как он к этому относится.

Помнится, он с досады так врезал кулаком по шкафу, что прибежали родители.

За такое следовало наказывать, и наказывать предельно жестко! Этого мнения придерживались, кстати, и другие обманутые. Среди них начал зарождаться и вызревать план мести.

Лучшее время для расправы – конечно же, выпускной бал. Там и выпить не грех, и расслабиться…

Но как можно наказать эту сучку?

Естественно, пустив ее по кругу, отплатив таким образом сполна. Такой способ предложил Бережков, поставив вопрос на голосование.

Мнения обманутых разделились. Кто-то предлагал высечь ее плетьми, полностью раздеть и отпустить голой гулять по городу. Были предложения помочиться на девушку и в такой одежде отпустить домой. Школьный фотограф Макс предложил заставить танцевать стриптиз и при этом сфотографировать, разместив фотки по всей школе.

Все понимали, что за групповое изнасилование по головке не погладят. В семнадцать лет за это пришлось бы отвечать. Многие собрались после школы поступать в институт, и оказаться на нарах вместо этого никому не хотелось.

Видя, что остается в меньшинстве, Бережков никого уговаривать не стал. Решили, что девушку просто разденут, сфотографируют и этот компромат раздадут всем обманутым. Так сказать, на память.

Естественно, план под кодовым названием «Попкорн» держали в строжайшем секрете. Продолжали ходить с Инной в кино, кормить ее сладостями, прикидываясь «чайниками».

Экзамены на время отвлекли обманутых мстителей от их затеи, пришлось и походы в кино отложить – хороший аттестат нужен был всем без исключения.

Вечер накануне последнего экзамена Бережков запомнил на всю жизнь. Родители, помнится, уехали на дачу, предоставив выпускнику как полную свободу действий, так и полный холодильник еды.

Звонок раздался в тот момент, когда Бережок пытался разобраться в снах Веры Павловны из романа Чернышевского «Что делать».

На площадке стояла она. В обалденном коротком платьице, высоких сапогах на платформе… Соблазнительная до такой степени, что если в голове и оставалось к тому времени по литературе что-то, то оно тотчас вылетело из нее со скоростью света.

Руки девушки были заняты модной сумочкой и большим полиэтиленовым пакетом.

– Привет, Бережок. Я знаю, что ты один, надеюсь, не прогонишь?

Через пару минут она сидела в гостиной, в кресле, закинув ногу на ногу. Ее короткое платьице взметнулось при этом непозволительно вверх, но она и не думала его поправлять. А Костя тем временем дрожащими пальцами раскручивал проволоку на принесенной ею бутылке советского шампанского, с большим трудом отводя взгляд от ее коленок.

– Ты кормил меня попкорном и мороженым все второе полугодие, – неспешно объясняла ему гостья. – Должна же я тебя, как девушка порядочная, как-то отблагодарить.

– Тебя кормил не только я, – буркнул Бережков, чувствуя, как мысли начинают заплетаться одна за другую, хотя шампанского они еще не попробовали. – Ты что, всех так благодаришь? Каждого?

– Нет, – нисколько не смутившись от услышанного, ответила Инна. – Только тебя. Тебя я хочу отблагодарить за всех.

– За что мне такая честь?

– Давай сначала выпьем. Потом объясню, за что, – загадочно подмигнула она ему. – Бокалы у тебя в доме есть?

– У меня все есть.

Шампанское на голодный желудок в молодом возрасте – это практически мгновенный кайф. Бережок осушил свой бокал залпом, Инна лишь пригубила, став при этом еще соблазнительней и желанней.

– Эх, Костик, Костик, – покачала она головой, поставив бокал на журнальный столик. – Неужели вы думали, что я не просчитаю ситуацию? Что я не прикину, как вы объединитесь против меня, как решите наказать обманщицу?! Это ж элементарно! Такое развитие я предвидела еще перед Новым годом.

– И все-таки пошла на это? – замотал головой, которая в тот момент уже мало что понимала, Бережок. – Зачем? Опасно ведь!

– Так скука ж смертная, тебе не кажется? Помнишь, как ты подкатил на своем «Фольксвагене»…

– «Мазде», – обиженно исправил ее Бережок, но она лишь махнула рукой:

– Неважно. У тебя на лбу было написано, мол, посмотри, что у меня есть. У других этого нет, а у меня есть. Это настолько было смешно и банально, Бережок, зажеванные штампы. Прояви ты в тот момент хоть немного фантазии, соригинальничай как-нибудь, и, возможно, я села бы в машину.

…Лекарь вдруг замолчал и уставился на пуговицы моего халата.

– Ну, а дальше? – хрустнув пальцами, нетерпеливо поинтересовался я. – С чем еще расстаются выпускники школы?

– Хватит на сегодня, – скрестил он запястья, насколько позволяли наручники. Именно так сигнализируют водителю, когда хотят показать, что ехать дальше нельзя ни в коем случае. – Теперь ваша очередь, Илья Николаевич. Вопросы буду задавать я, а вы отвечайте. Иначе диалога не получится. Вам хотелось когда-нибудь умереть? Кончить все разом, развязать все узлы… Оставить этот мир, короче? Только честно.

– Было такое один раз, – признался я, словно шагнув в пропасть с обрыва. – Когда умерла моя дочь. Это случилось десять лет назад, ей было восемь лет. Вскоре после этого от меня ушла жена… Это самый трудный, невыносимо трудный период моей жизни… Особенно тяжело было первый год.

Я говорил и говорил, не понимая – зачем это делаю. Словно меня кто-то подталкивал сзади. Вернее, не меня, а слова, которые толпились внутри. Кто-то облегчал произношение, и они вылетали, как оперившиеся птенцы из скворечника. Будто передо мной сидел священник, а я исповедывался.

– Что вас удержало в жизни, не дало наложить на себя руки?

– Работа, – буркнул я, удивившись очевидности произнесенного. – Я с головой ушел в работу.

– Это днем. А по ночам наверняка накатывало отчаяние. Чем спасались? Курево? Алкоголь? Наркотики? Секс?

Голос Бережкова звучал монотонно, как из другого измерения. Казалось, его ничем не прошибешь, не разжалобишь. Словно опытный снайпер, он стрелял и попадал точно в цель.

– Только курево и работа. Ночью курево, днем работа.

– Часто ли бываете сейчас на могиле дочери?

Вопрос застал меня врасплох: к своему стыду, я не помнил, когда был последний раз. Конечно, недавно, но…

Мою заминку Лекарь уловил, истолковал по– своему:

– Представьте, что кто-то из вандалов надругался над могилой?

– Вандалы? – удивился я, словно впервые услышав это слово. – Да ну, брось, какие вандалы! Перестань!

– Придете на кладбище, а памятник на боку…

Он «продавливал» свою мысль, не слыша меня. Что бы я сейчас ни сказал – все улетало в пустоту, не имело смысла.

– Прекрати, слышишь! – повысил я голос.

– Вы себе это сможете простить?

– Замолчи немедленно! – закричал я. – Хватит! Кончай это издевательство! Или… я за себя не отвечаю! Я и так многое себе не могу простить, а тут еще ты…

– Вам никто за меня это не скажет! – бесцветно произнес он, зачем-то сняв очки. – Жена от вас ушла, любовницы нет. Коллеги… Коллегам в общем-то наплевать на угрызения вашей совести. Коллеги интересуются вашими делами больше из вежливости, из правил приличия. Вы не можете себе простить, а такое и не прощается. Время эту рану не вылечит… Боль немного притупится, но останется.

– Ты кем себя возомнил? Никто, видите ли, не скажет…

– Человеком, который скажет вам правду.

Могила дочери

В ординаторской я открыл раму, хотел закурить. Когда доставал пачку, похлопал себя по карманам и не обнаружил диктофона. Оставить его в кабинете, где беседовал с Лекарем, я не мог – всегда окидывал взглядом стол, когда уходил.

Взял со стула портфель, раскрыл его и обнаружил то, что искал. Выходит, душещипательная история первой любви Лекаря и мои откровения о Женьке не записались! Кроме меня и Лекаря, никто ничего не слышал, мы – единственные свидетели. Нюансы, эмоции, острота – все навсегда осталось в кабинете.

Неужто это – предвестники склеротических дел?! Пора начинать сосудистую терапию и понижать холестерин в крови? Кушать продукты моря – кальмаров, трепангов, морскую капусту. Продукты, содержащие морской йод. Забыть про жирную пищу, майонез, свинину, сало… Про все, что я так люблю и потребляю в больших количествах.

Или гипнотические способности Лекаря – отнюдь не болтовня, и он действительно влияет на меня, как небесные тела – друг на друга.

Я закурил, не успев дойти до форточки.

Если увидит Либерман – простым внушением не отделаюсь.

Странное ощущение гнездилось внутри. Больше часа он рассказывал мне свою историю, я не вставил ни слова. Пока он сам не прервался. Он был рассказчиком, я – слушателем. И у меня за все это время не возникло ни малейшего желания задать хотя бы уточняющий вопрос. Зато когда спросил он, я начал отвечать как запрограммированный, хотя мог этого не делать.

Сначала я заслушался, забыв, что вообще-то врач, а передо мной – опасный преступник, психическое состояние которого всерьез подвергается сомнению. Проще говоря, я битый час прохлопал ушами, как на спектакле побывал. Мне было интересно, границы как бы стерлись.

Потом я даже не заметил, как мы поменялись ролями. Из эксперта, который проводит сложнейшую диагностику вменяемости, я превратился в пациента, которого подследственный своими вопросами загнал в тупик. Может, это я ненормальный?

Чуть хрипловатый, монотонный и непрерывный его голос все еще звучал в ушах, словно в мозг был вмонтирован тонкий звукопроводящий электрод, предназначенный для того, чтобы рано или поздно свести меня с ума.

Кто ты, Костя Бережков?

Туман вокруг тебя все сгущается и сгущается. Становится все жарче и жарче, как будто мы приближаемся к преисподней.

Что-то подсказывало, что услышанная история не выдумана, все рассказанное действительно имело место в жизни Лекаря. Но если это так, то отношения главных героев вместе со школой не закончились, сюжет должен иметь продолжение!

Бережков оборвал его на самом интересном, умело переключив полярность беседы: тот, кто задавал вопросы, начал отвечать, а тот, кто отвечал, – наоборот. И я увидел совсем другого Лекаря…

Я попытался вспомнить его выражение лица, когда он подкидывал мне один вопрос за другим, но не получилось. В памяти всплывал несколько иной сюжет, иные декорации.

Остановить эту «трансляцию» я не мог.

Лекарь странным образом телепортировал в Эльвиру, мою бывшую супругу. Я так же, как сейчас, курил в форточку, только не в ординаторской, а в нашей квартире на кухне, а она замахивалась, кричала, обвиняя меня в том, что я все разрушил, надругался над ее мечтой о многодетной семье. То и дело взлетали вверх ее кулаки, разбивались тарелки, качалась люстра…

Мне и раньше доводилось вспоминать эту сцену, но в этот раз, видимо, вопросы Лекаря так меня «подготовили», что я не только слышал голос бывшей супруги, но и чувствовал ее энергетику, ловил ее пощечины.

Защиты от наваждения не было, курево не спасало.

Когда Женька была маленькой, нам с Эльвирой, чего греха таить, досталось. Пеленки, бессонные ночи, детские инфекции, первые зубы… Ребенок рос капризным и болезненным. Но любили его больше жизни, еще бы – первенец. Глазки папины, щечки мамины, носик – как у дедушки…

Первые шаги, первые слова. Дальше – больше. Центр детского развития, логопед, бассейн. Когда Женьке исполнилось три, Эльвира сказала, что у нее новая беременность. Я, помню, уперся: надо подождать еще пару лет. У меня на носу – кандидатская, промедление смерти подобно. Карьерной, естественно.

Короче, предложил беременность прервать.

Услышав это, Эльвира как-то сразу вся осунулась, сникла. Ее молчаливость выводила из себя – уж лучше бы спорила, заламывала руки, била тарелки. Короче – устраивала сцены. А так – просто стала другой, какой я ее не знал еще. Замкнулась, ушла в себя. Порой от ее молчаливости мне становилось страшновато.

Сейчас-то я понимаю, что это было затишье перед бурей. Как на космодроме перед стартом ракеты.

Аборт сделали неудачно, пришлось долго лечиться. Стационары, курорты… Правда, толку – никакого. Новой беременности не наступало, как мы ни старались.

Эльвира похудела на несколько килограммов, начала раздражаться по пустякам, курить, чего раньше за ней никогда не водилось. Мы перестали ходить в театры, приглашать к себе гостей. То у нее нет настроения, то голова болит, то на работе неприятности.

На самом деле причина была одна-единственная, и мы оба ее знали.

Тот день, когда черт дернул меня за язык предложить Эльвире усыновить ребенка, я не забуду никогда. Жена как с цепи сорвалась: столько словесной грязи на меня никто до этого не выливал.

Зачем она меня послушала?!

Зачем сделала тот злополучный аборт?!

Зачем убила в себе эту маленькую жизнь?!

Этот грех не искупить, не смыть с души, он будет на ней до конца!

А спустя примерно пять лет случилось то, о чем не хочется вспоминать.

Не хочется, но память снова и снова, словно пасьянс, раскладывает передо мной те роковые события.

В ординаторскую зашел Немченко. Увидев меня с сигаретой у форточки, аж присел:

– Что я вижу? У кандидатов наук такие высокие оклады, что премия им ни к чему? Воспитательные меры незамедлительно…

– Не юродствуй, – оборвал я его, не дав поупражняться в красноречии. – Был изматывающий разговор с Лекарем, потом накатили воспоминания. Вот, прихожу в себя.

– Кстати, мне показалось, – тотчас сменил он тему, – или ты действительно сегодня безлошадный?

– Тебе не показалось, въехала в меня вчера одна платиновая блондинка… Какое-то время придется помыкаться на общественном транспорте.

– С блондинки, пожалуйста, поподробней, – оживился Артем. – Пригласил на чашку чая? Со всеми вытекающими, надеюсь?

– Так, посидели в кафешке, поужинали… Никаких вытекающих. Девчонка еще совсем. Машина принадлежит матери.

– Девчонка, ну и что. Они сейчас знаешь какие продвинутые, – не унимался коллега. – Проводил до дома? После кафешки, я имею в виду.

– Нет, уехала на такси. И хватит об этом!

– Кстати, Николаич, тебе там доставили пакет, сказали лично в руки. Я так понимаю – материалы дела от майора Одинцова. Забери у Либермана.

– Заберу непременно.

Артем ушел, а я затушил сигарету, потом еще долго бродил по ординаторской, обдумывая новые темы для бесед с Лекарем. То, о чем буду говорить завтра, послезавтра, через неделю…

Как к тебе подступиться, Костик? С какой стороны?

Галлюцинации у тебя идут вперемешку с реальностью. Как найти в них промежуток? Как проскользнуть за черту? Похоже, ты занял круговую оборону. Лет тридцать назад, не мудрствуя лукаво, назначили бы тебе курс инсулиновых шоков. Потрясло бы, поколотило. Правда, вытрясло бы и остатки того необходимого, что нам нужно.

Сейчас тактика принципиально иная. Тебя окружает суровая конкретика из завтраков, обедов и ужинов, из обязательных процедур и длительных бесед с врачом. Однако ты не спешишь покидать свой мир, словно приглашаешь меня войти в него.

Как долго это будет продолжаться? Я, пожалуй, воспользуюсь твоим предложением, вот только прочитаю материалы дела.

Взглянув в зеркало, я направился в кабинет Либермана.

Врет все Лекарь! Нагло врет! Никаких вандалов на нашем кладбище нет, никто не посмеет посягнуть на могилку нашей Женьки. Руки коротки! Если посмеет, я эти руки быстро оторву.

Я быстро шел вдоль кладбищенской ограды, держа в руках четыре гвоздики. Еще утром планировал совсем по-другому провести день, а теперь… Долго крепился, уговаривал себя не поддаваться на провокации Лекаря, но потом понял, что дальше просто не могу.

Какой-то подлый червячок неизвестности шевелился в душе, то и дело подкидывая вопросики: «А вдруг?! Ты ведь давно не был, не знаешь. Мало ли что! Сходи, посмотри и успокоишься».

Как Лекарю удалось заронить в меня ядовитые зерна сомнений? Мастерски наступить на самую больную мозоль. Кто его научил этому? Я продержался почти полдня. Твердил: вот заберешь, доктор, машину из ремонта, тогда и съездишь. Нет, не выдержал!

Могилка оказалась ухоженной, аккуратно росли цветочки, названия которых я не знал. Взглянув на фотографию на памятнике, почувствовал комок в горле. Женька улыбалась так беззащитно, что накатили слезы, и я отвернулся.

Все же поехал. Помчался. На двух автобусах с пересадкой.

Приехал. Здесь все тихо: ветер шевелит пряди только что распустившихся берез, Женька улыбается. Это я сфотографировал дочуру за полгода до смерти в Парке аттракционов. Тогда ничего не предвещало беды, смеялись, дурачились. С одних качелей на другие, мороженое, сок…

Господи, как будто вчера было!

С другой стороны, доктор, если бы Бережков тебя не пристыдил, когда бы ты наведался сюда? Через год? Через два? Ты еще должен спасибо ему сказать за морализаторство. Результат налицо – ты на могиле дочери, роняешь скупые мужские слезы.

Это катарсис, очищение.

Прости меня, доча! Если сможешь, конечно. Пожалуйста.

Постоял, поплакал – можно дальше жить.

Уже когда вышел за ограду кладбища, уловил шаги позади себя. Даже не шаги, а чье-то молчаливое преследование. Обернулся – никого. Но ощущение было такое, что я не один, кто-то движется следом буквально в нескольких шагах.

Когда стало совсем невозможно идти, я развернулся, набрал в грудь воздуха, чтобы приструнить шутника, но опять никого не увидел.

Что происходит? У меня начались слуховые галлюцинации?

Стоило продолжить путь, как я буквально наткнулся на худощавую пожилую женщину в черной шляпе, вязаной кофте неопределенного цвета и черной складчатой юбке.

Кажется, от неожиданности я вскрикнул.

На вид я бы дал ей лет шестьдесят. Распущенные черные с проседью волосы придавали сходство с цыганкой. Обострившийся нос с горбинкой и резко очерченные скулы вносили в облик что-то птичье. В целом становилось страшновато, тем более – вблизи кладбища. Вылитая Шапокляк.

– Как он там? – выдохнула она скрипучим голосом, приблизив ко мне желтоватые, с красными прожилками глаза. – Держится еще?

– Вы кто? – отшатнулся я от нее, как от прокаженной. – Это вы меня преследовали? Что вам от меня надо?

– Тебе не с ним говорить надо, – продолжала скрипеть Шапокляк, ущипнув меня костлявой кистью за рукав. – А со мной! Я знаю больше, и больше расскажу.

– Это вы о ком? – поинтересовался я, отдергивая руку. Весь на нервах, достал сигареты, закурил. Когда оглянулся после этого, от Шапокляк и след простыл. Я стоял один возле кладбищенской ограды. Уж не приснилась ли мне она?! Все так же вокруг шелестели листвой березы, по небу ползли редкие облака.

Брел по пыльной дороге, как оглушенный. Кончилась одна сигарета, закурил другую. С дымящейся сигаретой ввалился в автобус, на меня ополчился кондуктор, попросил покинуть салон, едва не вытолкав.

Уселся в одиночестве на остановке. Надо сосредоточиться, доктор!

Меня не покидало ощущение, что после сегодняшнего разговора с Лекарем все пошло не так. Он столкнул меня с наезженной колеи, направил в другом направлении. И на этом пути со мной происходят странные, необъяснимые вещи. Чувствую себя жутко дискомфортно.

Посеяв в душе сомнение относительно могилы дочери, он спровоцировал мою поездку на кладбище, где я встретил ведьму, которая ущипнула меня за рукав и исчезла. Как испарилась.

Что теперь со мной будет?

Подземная «медицина»

Всю жизнь мечтал прокатиться в милицейском «уазике». Столько книг детективных прочитано, фильмов просмотрено… Овеянный романтикой, пропитанный милицейским юмором, фурычет себе на скорости восемьдесят километров в час, и никакие колдобины ему нипочем.

А мы с веснушчатым сержантом Цыплаковым трясемся в нем, подталкивая камушки из желчных пузырей и почечных лоханок поближе к соответствующим протокам, чтобы они туда переметнулись под воздействием вибрации и конкретно ущемились. Едем в «центр сердечно-сосудистой хирургии» который по странному стечению обстоятельств похож на обычный подвал полуразрушенного дома.

Дома, в котором давно никто не живет, иначе бы наверняка услышали крики и стоны мучениц этого центра. Дома, в котором уже побывали эксперты и составили свое заключение. Дома, каждый квадратный сантиметр которого тщательно исследован.

Майор Одинцов любезно выделил мне на целый час машину с сержантом, за что я ему очень благодарен. А то три дня мучаю бедного Лекаря, даже приблизительно не представляя, в каких «комфортных» условиях тому приходилось работать.

– Это даже не подвал, – пояснил мне веснушчатый сержант, съехав с асфальта на гравийку. – Скорее, бомбоубежище. Дом строился еще в сороковых годах. Ботиночки свои вы там точно замараете.

– Ничего, не смертельно, – успокоил я его. А может, себя. – Далеко еще?

– Мы практически приехали, – заключил он, переключаясь на пониженную передачу. – Вот сейчас на этот холмик вскарабкаемся, потом спустимся и все.

Как у нас в России бывает, полуразрушенный бесхозный дом давно стал общественным туалетом. Запах отпугивал любого, кто решил поискать здесь приключений. Разве что заскочить по нужде, забежав за стенку на короткое время.

– Дальше в эту темень никто не совался, – вел нелегкое повествование сержант, включив предусмотрительно захваченный фонарик. – А там в самом конце оказалась дверь. Кому придет в голову в такой вони продвигаться с фонариком? А без фонарика здесь нечего делать даже днем, не то что ночью.

– Это точно.

– Да, кажется, майор был прав…

– В чем он был прав? – спросил я, зажимая нос.

– Он предположил, что запах создавался искусственно. Как бы здесь ни гадили, простите, все равно продуваться должно. Сильная вонь отпугивает людей, это достаточно надежное средство от любопытных зевак. Так маньяк и создавал… своеобразную защиту.

– Я правильно понимаю, три дня назад здесь воняло еще сильней? – предположил я, с трудом сдерживая рвотный рефлекс. – Хотя куда уж…

– Правильно понимаете, намного сильней, – ответил сержант из темноты, гремя ключами. – Запах постепенно выветривается.

Наконец заскрипели петли, и отворилась толстая дверь. Исчезнув на какое-то время за ней, сержант оставил меня в полной темноте. Вскоре щелкнул выключатель, и я смело ступил на ступеньки сосудистого центра. Правда, вели они почему-то не вверх, а вниз.

Спускаться пришлось недолго. Когда закрылась дверь, исчез и запах.

Вот он, каземат, передо мною. Не думал, что в эти минуты буду волноваться. Сердце бухало и в горле, и в висках.

– Связанные женщины лежали здесь, на матрацах, – продолжал рассказ сержант. – Веревки крепились не к батареям отопления, а к крючьям, на которых эти батареи держались. Труп лежал здесь…

– Интересно, откуда он взял столько матрацев?

– Майор, кстати, тоже задался этим вопросом. Мы узнавали. Здесь когда-то был тренировочный комплекс с базой отдыха какого-то спортивного общества. Потом владелец или разорился, или передислоцировался. Началась перепланировка, но что-то опять застопорилось. Остались матрацы и кое-какая мебель. Мебель бомжи пожгли, а матрацы…

– А над трупом склонился один из маньяков, – уточнил я, думая о своем. – Здесь, примерно?

– Вроде, – согласился сержант, застыв посреди «центра».

Я смотрел на стены, на пол, и в памяти почему-то медленно всплывал известный фильм «Догвилль» с Николь Кидман в главной роли. Там все было условно: стены, дома, границы… Люди жили практически на виду друг у друга.

Здесь дощатый пол был расчерчен – по границам валявшихся тут и там матрацев. На стенах мелом были написаны номера – от одного до пяти.

– Это номера палат, – кажется, я произнес вслух мысль, которая пришла ко мне только что. – Скажите, а убили женщину, которая лежала на этом матраце?

– Н-не знаю, я не участвовал в задержании, – начал оправдываться как-то нелепо и глухо сержант. – Но я обязательно… Вам сообщу…

Увидев следы крови и мозгового вещества на досках, я представил, что здесь случилось четыре дня назад.

– Все, сержант, выходим.

– Слава богу, – выдохнул он, направляясь к выходу. – А то тяжело здесь как-то.

На полу справа от выхода валялась ширма, на сорванной простыне я разглядел букву «Б». Подняв ширму, увидел на другой половине букву «О».

– Что означают эти буквы? – поинтересовался сержант.

– Оперблок, только что они там оперировали с Макаром Афанасьевичем, вот вопрос.

Я начал подниматься по ступенькам. Меня не покидало чувство, что в подвале я увидел что-то важное, но не придал этому значения. Какая-то мелочь попалась на глаза и теперь не давала успокоиться.

Выходя к «уазику» и отряхиваясь, понял, что меня смущало. Линии на дощатом полу были идеально прямыми. Цифры на стене выведены каллиграфическим почерком. Для медиков такой не характерен.

Линии на теле

Клаустрофобия – тема, конечно, интересная, но она подождет. И страх высоты заслуживает отдельного разговора. Но сегодня мы с тобой, Костик, поговорим совершенно о другом.

Слишком впечатлил меня «центр сердечно-сосудистой хирургии», где оперировал Макар Афанасьевич, а медбратом работал Костя Бережков.

– Скажи, какие оценки у тебя были по черчению? – начал я после приветствия и дежурных вопросов о самочувствии и настроении.

– При чем здесь черчение? – напрягся он. Как я и предполагал.

– У меня, например, тройка, – откровенно признался я. – Не хватало терпения. Я ляпал по чертежу пальцами, очень быстро появлялись помарки всевозможные, пятна, грязь…

– Они почти у всех появляются, – не выдержал он, брезгливо поморщившись. – Разве трудно помыть руки, простерилизовать все приборы, заточить карандаш, закрепить бумагу. Чтобы резинка была импортной, новой. У меня соседка по парте была в седьмом классе, Наташкой звали. Я угорал над ней.

– Что ж такого угарного в ней было?

– Она же девчонка, понимаете. У меня получалось чисто, а у нее – грязно. Я ей все объяснил, показывал, как надо. Но у нее – мозги набекрень.

Мне подумалось в этот момент, что и у Федорчук-Синайской после удара молотком мозги тоже стали «набекрень». Интересная ассоциация.

– И эта неаккуратность тебя очень раздражала?

– Не то слово! – начал по привычке кипятиться он. – Бесила! Как можно девчонке быть такой неаккуратной? Мне ставили пятерки, ей – тройки. Она линейку не могла как следует прижать, если прижимала – она обязательно сдвигалась, и получалась грязь. Вообще она вся какая-то…

Лекарь вдруг осекся и замолчал. Я понял, что если тотчас не подбросить в топку свежих «дровишек», он «остынет» и я его потом вряд ли «разогрею» снова.

– Ты хотел сказать «непрямолинейная»? В ней одни сплошные неровности? Изгибы, округлости…

– Девчонки вообще состоят из неровностей, – посетовал он, глядя в сторону. – То ли дело в детстве – все пряменькие, угловатенькие. Любо-дорого смотреть. Ровнять ничего не надо. А потом – черт-те что!

– Потом появляются овалы, изгибы, – продолжил я за него. – Потом все не так однозначно, правда? Плавность появляется не только в формах, но и в движениях.

– Откуда что берется?! – выплеснул он, казалось, из самой глубины души. – Ведь вначале ровно все было! Прямолинейно! Совершенно! Кто скривил их?

– Ясно кто – мать-природа.

– Но это неправильно! Это ошибка, которую надо исправлять.

– Подожди, – я замотал головой. – А как же Инна? Ее фигуру, неровности, что, не требовалось исправлять, переделывать?

– Инна? – переспросил он, насупив брови. – Какая Инна? Ах Инна…

Я бросил взгляд на диктофон и вздохнул с облегчением: этот его конфуз был зафиксирован. Расстраивало только, что больше данных на диктофоне нет по причине моей забывчивости.

Вывод один: или вся история про Инну от начала и до конца – липа, или первую любовь Лекаря звали как-то по-другому. И я начинал догадываться – как.

Лекарь понял, что «опростоволосился», и замолчал.

– Мне было непонятно поначалу, почему такой любитель строгих чертежей, как ты, – невозмутимо продолжал я, словно ничего не случилось, – которому, казалось бы, заказана прямая дорога в инженеры или архитекторы, вдруг становится медбратом. Что предопределило твой выбор?

Бережков, насупившись, молчал. Пришлось вновь продолжать мне:

– Больше всего тебе нравилась прямолинейность в женском теле. Если выразиться еще точней – нравились чертежи на теле. Не татуировки, а именно чертежи. И не карандашом по бумаге, а скальпелем по коже. Не разрез, а чертеж. Прямо– угольник на бедре, трапеция на спине, на животе – тетраэдр. Когда ты первую фигуру в жизни нарисовал на теле? На чьем, кстати?

– Хотел вырезать одному идиоту звезду на лбу перочинным ножом, – с оттенком обреченности пробубнил Лекарь. – Но нож оказался недостаточно острым, да и парнишка заорал, как хряк недорезанный.

– Что, лоб неровным оказался у бедняги или фильмов насмотрелся?

– Это неважно, – махнул он рукой.

– Значит, вы с Макаром Афанасьевичем как бы шли параллельными курсами?

– В смысле? – не понял он.

– Он оперировал глубоко, на внутренних, так сказать, органах. А ты был специалистом по поверхностным разрезам. Ты удалял выпуклости на теле, вернее – на телах. Срезал лишнее с бедер, с груди, с ягодиц…

– Ну да, ну да… Додумались. Можете праздновать победу, верно, – ухмыльнулся он. – Что дальше?

– Дальше? Хорошо, пойдем дальше, – я прочертил в воздухе несколько параллельных прямых. – Эффекта «спрямления» все равно не наблюдалось, как ты ни старался. Тела не выпрямлялись.

– А это откуда вам известно?

– Это ж очевидно! – я снова сел в кресло. – Исправить творения матушки-природы еще никому не удавалось. Навредить конкретному человеку – удавалось, но исправить – никогда! И тебя это очень раздражало. Тут ты усматривал чудовищную несправедливость. Гениальный твой замысел не находил воплощения.

– Не скажу, чтобы очень, но раздражало.

– А что раздражало очень?

– Раны нагнаивались. Антибиотиков всем не хватало. Вот это раздражало всерьез.

– Понимаю, – кивнул я сочувственно. – Такой гениальный план, можно сказать, изобретение – и все могло рухнуть в одночасье из-за какой-то банальной инфекции. Антибиотики тоже доставал Макар Афанасьевич?

– В последнее время все реже. Цены начали кусаться, кризис в стране, экономика дышать на ладан стала. Поэтому обходились народными средствами.

– Можно узнать, какими именно?

– Чистотел, череда, календула, – он осуждающе посмотрел на меня. – Будто вы сами не знаете! Не прикидывайтесь!

– Но осложнения все равно наступали. Как вы думали справляться с ними в дальнейшем?

– Об этом мы еще не говорили. Не успели. Меня схватили, что стало с больными и с Макаром Афанасьевичем – неизвестно. Вы все знаете… Только как вы до этого додумались?

– Увидел твои чертежи на полу в сердечно-сосудистом центре. В других лечебных учреждениях такого не встретишь никогда. Я даже представил, как ты работал. Сначала на теле рисовалась идеальная фигура. Скажем, на животе – квадрат? Или ромб? – я замер, глядя на него, в ожидании подсказки.

В этот момент он мне напомнил загнанного в угол зверька. Глаза бегали туда-сюда, пальцы, губы – все шевелилось, вздрагивало, жило отдельной жизнью. От рассказчика, который так интригующе излагал вчера нюансы своих отношений с одноклассницей, не осталось и следа.

Любой бы на моем месте сказал, что вчера я разговаривал с совершенно другим человеком. Куда делся Бережков-гипнотизер?

Мне стало немного не по себе. Передо мной сидел законченный олигофрен.

– На животе всегда трапеция, – неуверенно, по-ученически вспоминал он. – На бедре – прямоугольник. На особо крутых бедрах – параллелограмм. Квадраты я рисовал исключительно на ягодицах.

– А на груди? – поинтересовался я. – Что ты рисовал на груди?

– Ничего, так, сразу под корень…

Он показал, как это делал на практике. Увидев, я подумал, что никакого следственного эксперимента здесь не требуется – показано более чем убедительно. Я чувствовал, что наступает момент ключевого вопроса, заметного поворота в разговоре. Кажется, он не чувствовал подвоха.

– И тебя не смущало отсутствие какой-то изначальной прямолинейности в таком подходе, – почти по-дружески спросил я. – Ведь это женская грудь, не сорняк какой-то.

– Нет, не смущало, – буркнул он и принялся тереть обеими руками лоб, тем самым скрывая от меня свои глаза. – Почему это должно меня смущать?.. Ведь я… маньяк по-вашему, ведь так? Мясник, привыкший кромсать…

– Я такого не говорил, ты сам себя так назвал, чтобы не произносить настоящей причины, ведь мы добрались до нее?

– Ни до чего мы с вами не добрались, – руки с таким усилием терли лоб, что еще немного – и он бы задымился. – Все вы наговариваете. Вы всегда наговариваете.

– Нет, добрались, и ты это знаешь. Причина, по-моему, кроется немного в другом, – уверенно заключил я. – Вернее, совсем в другом.

– В чем?! В чем?! – завизжал он, замахав на меня руками. – В чем?

– В том, что ты не мог долго смотреть на обнаженную женскую грудь! Просто не мог, и все! – я медленно стал подниматься из-за стола. – Потому что перед глазами всегда стояла другая!

– Не надо, тетя Тамара! Тетя Тамара, не на-а-а-до-о! – заорал он, как ошпаренный, свалился со стула и пополз на четвереньках в угол кабинета. – Прошу! Пожалуйста, тетя Тамара, не надо!

– Костик, успокойся, – придав голосу максимум нежности, я вышел из-за стола и направился к нему. – Что случилось? Чего не надо?

Охранник приоткрыл дверь и застыл в проеме, как вкопанный.

Бережков лежал в углу, свернувшись калачиком, судорожно дышал, весь трясся и стонал, повторяя навзрыд одно и то же:

– Не надо, прошу!.. Тетя Тамара, пожалуйста!.. Как в прошлый раз, не надо.

– Что было в прошлый раз, Костя?

– Тетя? – чуть слышно спросил он. – Почему у тебя такой грубый голос? Как будто это не ты разговариваешь.

– Простыла немного, – неожиданно для самого себя ответил я. – Ты мне расскажи, чего ты не хочешь, как в прошлый раз?

– Я трогать их не хочу. Они такие большие, страшные, – Бережков зажмурился и вдобавок закрыл глаза ладонями, словно я пытался его ослепить. – Я их очень боюсь. Не надо, прошу тебя.

– Ты их трогал?

– Ты же сама просила. Ты же сама хотела!

– И тебе не понравилось?

– Нет! Нет, – прикрываясь от меня, словно я на него нападал, он начал мотать головой из стороны в сторону. – Мне… не понравилось! Не понравилось!!!

Разговаривать с ним дальше было бесполезно.

Запах ацетона

Либерман выключил диктофон, встал из-за стола, отошел к окну.

– Да, заварил ты кашу, Илья Николаевич!

– Мне кажется, – предположил я, пряча диктофон в карман, – мальчик подвергался сексуальному насилию со стороны тетки, у которой периодически гостил. Такую сцену представить страшно, не то что пережить в пубертатном возрасте. Тетушку полагалось привлечь в свое время.

Мы разговаривали в кабинете заведующего после моей последней беседы с Лекарем, делились впечатлениями, что называется, по горячим следам.

Давид Соломонович вернулся в кресло:

– Кстати, ни у кого из двух оставшихся в живых жертв, пардон, груди не отрезаны. И на телах лишь фигуры нарисованы… Вернее, давно смыты.

– Я знаю, он просто не успел воплотить…

– Это не может быть отвлекающим маневром? – насторожился Либерман. – Если расчертил – почему не резал?

– Может, и отвлекающий, – грустно вздохнул я. – Но отвлекающий от чего?

– От чего-то, – загадочно изрек Давид Соломонович, подняв вверх оба указательных пальца. – Чего мы с тобой пока не знаем! Даже не догадываемся. Мы пока на подступах.

– Может быть… В этом деле, как говорится, чем дальше в лес, тем больше шокирующих подробностей. И надо быть готовыми ко всему.

– Что ты имеешь в виду?

– Меня не покидает странное ощущение, что беседы наши с Лекарем развиваются не только по моему, но и по его сценарию. К примеру, вчерашняя, когда я забыл включить диктофон… Случайность это или он подстроил?

– И после которой курил в ординаторской, – лукаво подмигнул, перебивая меня, заведующий. – Таким образом, прокололся дважды! Я в курсе, учти!

– Немченко, борода многогрешная, что ли, наябедничал? – предположил я, фальшиво нахмурившись. – Ух, задам я ему!

– Не думай плохо про коллегу, – погрозил Либерман пальцем. – Я увидел с улицы, возвращаясь с кафедры, как ты куришь в форточку. Так что вчерашняя беседа?

– Вчера он был совершенно другим. Я бы сказал, вполне адекватным. Мне это кажется не только странным, но и жутковатым. Что, если его кто-то подверг нейролингвистическому программированию? Хотя бы тот же Макар Афанасьевич. Ведь это удобно и безопасно – иметь такого… раба. Покорность и раболепство, смотрит снизу вверх, восхищается, слепо подчиняется во всем. Кукловод его за ниточки дергает, тот играет то адекватного, то психа. Его то включают, то выключают.

– У нас не так много специалистов, кто обладает подобной методикой. Всех наперечет можно назвать, – Либерман озабоченно взглянул на меня. – Но мысль интересная, я тоже подумал об этом.

Мне уже приходилось беседовать с жертвами насильников. Насильник – как правило, всегда психопат, не задумывающийся о таких понятиях, как совесть, жалость, раскаяние. Для любой женщины встреча с ним – непоправимая психическая травма на всю оставшуюся жизнь. Однако насильники – все же не маньяки, хотя встречается сочетание и того, и другого. Но это так, сноска.

В нашем деле неизвестно, остались бы живыми женщины в подвале или нет, не загляни туда оперативники.

С одной из них я сейчас и беседовал. Женщину звали Валентина Завьялова. Ее муж встретил меня возле палаты и строго-настрого предупредил, что разговор будет происходить только в его присутствии и что по первому же требованию я должен покинуть палату без разговоров.

– Я свыклась с мыслью, – рассказывала она, переводя влажные от слез глаза с меня на мужа и обратно, – что уже никого не увижу: ни сына, ни Андрея, ни маму. Похоронила себя заживо. Просто самой последней попала в этот… концлагерь. Может, поэтому и восстановилась раньше остальных. Со мной, по сути, он ничего не успел сделать. Слава богу!

– Скажите, как вас похитили? – спросил я.

– Сама я ничего не помню, мне рассказал Андрей, это муж мой, – она взяла его за руку и сжала так, что хрустнули пальцы. – Говорит, я возвращалась после родительского собрания из школы около восьми вечера. Я работаю учителем географии, плюс классное руководство.

– Что ж вы одни-то возвращались? Женщин к тому времени уже похищали, вы об этом наверняка знали.

– Вообще-то я никого не боюсь, я девушка спортивная, занималась карате, восточными единоборствами. Где, когда он меня подкараулил – не помню, хоть убейте. Очнулась уже связанной по рукам и ногам. И глаза тоже… Как объяснил этот маньяк, глаза мне уже не понадобятся, чтобы я про них совсем забыла.

– Вы его голос хорошо помните? – спросил я, доставая диктофон.

– Я его не забуду до конца своих дней, – со злостью произнесла она. – Я его слышу во сне. Хотя женские стоны и всхлипы звучали громче, все равно я запомнила его голос очень хорошо.

Мне показалось, что ей невыносимо трудно говорить о нем. Я включил диктофон. Она внимательно прослушала отрывок, где мне Бережков рассказывает о своих отношениях с дворовой компанией ребят.

– Вроде он, – неуверенно заключила она. – А вроде и нет. Похож – точней, пожалуй, не скажу.

– Не спешите, прослушайте другой отрывок, – предложил я, включив перемотку.

Но и другой, и третий отрывки уверенности ей не прибавили.

– Тот матерился практически через каждое слово, разговаривал резко, даже гортанно, а этот голос – как ручеек журчит.

– А что вам внушал тот голос, который матерился?

Валентина поджала губы, глаза ее снова наполнились слезами.

– Говорил, что мы сволочи в бабьем обличье – с горечью произнесла она, – и нас из рогатки убивать надо. Что по нам гильотина плачет, что нам на земле не место. Вообще, про гильотину он часто говорил, я даже подумала, не собрался ли он отрубить нам всем головы. И через каждое слово – мат!

– А отдельно с вами он разговаривал? Скажем, шептал что-то на ухо? Так, чтобы другие не слышали.

Я уловил, как напрягся муж Валентины при этих словах.

– Нет, лично меня он… игнорировал, что ли. Вот с другими…

– О чем он разговаривал с другими?

– Одну он точно называл Кирой. Говорил, что все равно она будет принадлежать только ему. Или никому. Она ему отвечала, что он маньяк, что его расстрелять мало.

– Может, вы слышали, как маньяки переговаривались друг с другом? Или как тот, что матерился, давал указания второму?

– Их разве двое было? – недоуменно спросила Валентина. – Первый раз слышу об этом. Конечно, я ничего не видела, но и по голосу, и по движениям – один человек.

– Никакого другого голоса не помните?

– Не помню, – она наморщила лоб. – Там в основном женские стоны звучали, в них невозможно что-то тихое услышать. Что уж он делал с бедняжками, не знаю, но те стонали, всхлипывали, а порой даже кричали.

– Может, вы уловили какой-то конкретный запах?

– Запах? – Она насторожилась. – Запахов было много. В основном – медицинских. Так пахнет в процедурных кабинетах поликлиник. В коридорах хирургических отделений.

– Понятно. А что-то конкретное именно от того, кто матерился, не унюхали?

– Нет, – она взглянула пристально на меня, потом пожала плечами. – Ничего конкретного я не скажу.

Муж Валентины подал знак, дескать, пора заканчивать. Я уже собрался попрощаться и выйти, как потерпевшая строго взглянула на мужа:

– Ты что это тут руками размахался?! Здесь я решаю, сколько и с кем говорить. Самостоятельность без меня почувствовал? Думаешь, раз жертва, так и распоряжаться можно?

– Валя, я… – смущенно залепетал супруг, не зная, куда деть руки. – Только… хотел…

– Ну-ка выйди, покури на крыльце, нам с доктором поговорить надо! И раньше, чем через полчаса, не возвращайся!

Муж, пожав плечами, поднялся, направился к двери.

– Строго вы, однако, – заметил я, когда он вышел из палаты.

– С мужиками только так и надо, – зыркнула она глазами так, что я мысленно поблагодарил Бога за то, что не я являюсь ее супругом. – Сами видите, какие нюни иногда попадаются. У меня в семье двое мужиков: отец и сын. И оба у каблуков: один у левого, другой у правого. Только так, и никак иначе!

– Мужчин, между прочим, жалеть надо. Инфаркты, инсульты, знаете ли… Он, кстати, – я выглянул в окно, – курит на крыльце. Никотином организм отравляет…

– Что-то я не поняла, – она так вскинула брови, что я подумал – до выписки недалеко. – Вам нужна информация про маньяка или вы пришли сюда о мужиках поговорить?!

– Я вас внимательно слушаю. Что вы мне хотели сообщить… – конкретизировал я, присаживаясь на прикроватный стул, на котором недавно сидел Андрей. – …в отсутствие супруга?

– Он не человек вообще… Маньяк, по-моему, мягко сказано. Псих на все сто, извращенец. Сдвинут на сексе.

Валентина вдруг опустила глаза и покраснела. А я почувствовал себя фашистом, допрашивающим партизанку.

– Смелее, я врач, – пришлось положить ей руку на плечо. – Мужа выдворили, а тут… Мне можно говорить абсолютно все.

– У него заскоки случались. Он… подходил ко мне, когда все стоны стихали. Ему было важно, по-моему, он ждал эту тишину. Задирал юбку и…

– И что? Просто смотрел?

– Нет, щупал внаглую, жадно, сволочь… Такое себе позволял… Наслаждаясь. Если бы глаза не были завязаны и руки не прикованы, всю бы рожу ему расквасила. Ненавижу!

– Я не сомневаюсь, но вы не отвлекайтесь.

– По-моему, он… подолгу мастурбировал. При этом… так глубоко и шумно дышал, что я чувствовала от него запах ацетона. Мне показалось, что щупал он… не меня одну.

– Как вы это поняли, у вас же глаза были завязаны?

– Как-как? По дыханию, по запаху. Я чувствовала, когда он стоял близко и разглядывал меня, даже если он не прикасался.

– Все? – уточнил я, поднимаясь.

– Нет, еще… Называл меня он при этом почему-то Машей. Словно у нас с ним когда-то был роман. Вспоминал какое-то озеро на букву «М», потом долго извинялся за то, что произошло. Говорил, что себе никогда не простит того, что случилось. Я так и не поняла – чего именно. В общем, крыша у него, по-моему, капитально съехала. Шептал такое… Голос, кстати, в записи – точно его, без сомнения!

Мастер по заземлению

Оставив в гардеробе халат, я вышел на крыльцо клиники и чуть не столкнулся с возвращавшимся мужем Валентины. Он виновато развел руками, дескать, видишь, в каких ежовых рукавицах жить приходится.

Сочувственно кивнув в ответ, я собрался было закурить, но в этот момент чьи-то ладони мне закрыли глаза. Сигарета так и осталась во рту, как и зажигалка в руках.

– Я могу обжечь ладони, – спокойно предупредил я.

– Ну, какой, – послышалось сзади. – В тебе романтики – ни на грош!

Голос Яны не узнать было невозможно. В модной красной куртке, юбке стретч и сапогах на платформе она напоминала мне актрис моей юности, в которых я в свое время был тайно влюблен. И те же серые глаза…

– Со мной, наверное, ужасно скучно?

– Не без этого, – констатировала она, спускаясь рядом по ступенькам. – Вот посмотрю-посмотрю, стоит ли с тобой дальше иметь дело. Может, как машины заберем из ремонта, помашем друг другу ручкой и адью…

– Какие мы категоричные! – покачал я головой. – В аварии, согласен, мало вообще привлекательного, про нее хочется скорее забыть, сплошной негатив, короче. Но мне бы не хотелось, чтобы я у тебя ассоциировался только с ней.

– Тогда расскажи о себе! Кстати, – она настойчиво потянула меня за рукав. – Я до сих пор не знаю, где ты работаешь! Колись!

– Что значит – до сих пор? – не понял я. – Мы знакомы всего ничего.

– И ты считаешь, – она принялась жестикулировать, – это нормально? Иду, разговариваю неизвестно с кем. Зовут Ильей, это я помню… Но на этом все и заканчивается. Подругам что расскажу? Въехала в бок неизвестно кому? Непорядок!

– Врачом-психиатром работаю, – смысла врать в данной ситуации я не увидел, поэтому изложил все как есть, – занимаюсь алкоголиками, шизофрениками, олигофренами. Это, конечно, не юриспруденция, как у тебя в будущем… Но тоже ничего, работать можно.

– Вот с этого места, пожалуйста, поподробней, – она проткнула пальцем воздух. – Какие они, психи, а? Мне жутко интересно. Если бы у меня была вторая жизнь, я бы, возможно, посвятила ее психиатрии.

– Это больные люди, их надо лечить. Интересного здесь мало, уж точно – никакой романтики.

Признаться честно, разговор начал меня напрягать. Во всяком случае, провожать ее до дома точно расхотелось. Но виду я не подал.

– Не представляю, – Яна пожала плечами, – о чем можно разговаривать с психом? О чем ты с ними разговаривал, например, вчера? Позавчера?

– О том же, о чем и с остальными. Психически здоровыми. Они такие же, как и мы с тобой.

– Ну, не скажи… Кто знает, что у них в голове-то варится?! Какие они из себя? Возбужденные, наверное? Орут, кидаются на врачей, пальцем тычут? Или наоборот, каменные лица, все по барабану…

Мне очень хотелось сменить тему, поэтому я брякнул:

– Ты интересовалась, как там наши разбитые в хлам авто ремонтируют?

– Ну, ты даешь! – опешила Яна. – Как отремонтируют, дадут знать. Чего зря названивать? Давай о чем-нибудь другом, умоляю!

– Хорошо, сейчас… Мы идем по весенней улице, – я сделал глубокий вдох. – Ты чувствуешь, как весной пахнет?

– Ты еще вспомни, – грустно заметила она, останавливаясь у троллейбусной остановки, – что скоро праздник Победы.

– И вспомню, и поинтересуюсь… Пойдешь смотреть парад?

К остановке подкатил троллейбус, она легко вспорхнула в почти пустой салон. Я уже хотел запрыгнуть вслед за ней, но в последний момент вспомнил, какой это маршрут, и понял, что к себе в отделение вернусь поздно.

– Умеешь ты, Илья, – напоследок бросила она, заметно помрачнев, – настроение заземлить. Просто мастер. Что ж, пока, психиатр!

Я хотел ответить, но двери закрылись, троллейбус поплыл по проспекту. Ничего, подумал, в кафе ты тоже не очень-то разговорчивой была.

Двое в одном теле

Вернувшись в отделение, я первым делом проверил результаты анализов Бережкова на сахар. Запах ацетона в выдыхаемом воздухе мог говорить о заболевании сахарным диабетом. Однако результаты анализов были в пределах нормы. Я решил, что их стоит повторить и даже сделать сахарную кривую.

За процессом выписывания назначений меня и застал вошедший Артем Немченко.

– Как движется процесс проникновения в чужую душу? – привычно поинтересовался бородатый коллега. – Смотри, не проткни ее насквозь.

– Не проткну, она бесплотна, – ответив на рукопожатие, я вновь углубился в бумаги.

– Кстати, меня недавно посетила одна мысль… Ау, профессор!

Немченко щелкнул пальцами в воздухе, садясь на диван напротив.

– Что за мысль? – я поднял голову.

– До сих пор не найдено ни одного доказательства, что этот призрачный Макар Афанасьевич существует, так?

– Так, – кивнул я. – Кроме как в галлюцинациях Лекаря, он больше нигде не присутствует. Он – мифическое существо. В реальности его нет.

– А что, если он в нем самом, в Лекаре?

В ординаторской повисла тишина, стало слышно, как идут настенные часы. Артем замер в ожидании моей реакции.

– Ты имеешь в виду диссоциацию? – уточнил я, заинтересовавшись.

– Ну да, раздвоение. Лекарем шеф воспринимается как реально существующее лицо, на самом деле они оба уживаются в одном теле… Чисто теоретически такое возможно.

– Это интересно, – я отодвинул бумаги в сторону. – При таком раскладе он может спокойно заявить, что… Синайскую убил не он, а его шеф. Так? Хотя ни отпечатков, ни каких-либо других следов присутствия шефа в том подвале не обнаружено.

– Самое интересное, тут как в физике – соединение в электросети… Личности могут существовать в одном теле либо последовательно, сменяя одна другую, либо параллельно, подчас даже беседуя одна с другой. Правда, вероятность таких случаев ноль целых ноль десятых. Не там ли прячется мифический шеф Бережкова?

– Кстати, в последнее время я все реже и реже слышу о нем. Шеф как бы исчезает с горизонта, растворяется.

– Я бы на твоем месте поинтересовался, мол, как здоровье Макара Афанасьевича, что-то давненько про него не слышно.

– Он покрутит пальцем у виска: ты, скажет, доктор, совсем того? Я в тюремной больнице, контактов с шефом никаких, как могу узнать про его здоровье?

Коллега взглянул на меня с иронией, которую в его взгляде лично я последнее время вижу крайне редко.

– Ты знаешь, – спросил он почти шепотом, – чем бухгалтерия отличается от математики?

– Нет, мне вообще-то без разницы, – растерялся я.

– Так вот, если от перестановки мест слагаемых сумма не меняется – это математика. А если меняется – это бухгалтерия.

– Допустим, – рассмеялся я. – А при чем здесь Макар Афанасьевич?

– При том, что в психиатрии законы общечеловеческой логики работают далеко не всегда. Ты сначала поинтересуйся у Лекаря, а там видно будет!

– Если мы имеем дело с раздвоением, то можно попытаться вызвать этого Макара Афанасьевича на контакт, – начал я фантазировать, пропустив иронию коллеги мимо ушей. – Способ я придумаю.

– Вот и придумай, – Немченко поднялся с дивана. – Изобрети что-нибудь. А мне на прием пора.

Немченко вышел, оставив меня наедине со своими догадками и предположениями.

Либерман утром на планерке сообщил, что адрес, названный Лекарем при первой беседе, оказался «липой». При проверке выяснилось, что там прописаны и живут совершенно другие люди, которые никогда не планировали сдавать свою квартиру в аренду.

Более того, Константинов Аркадьевичей Бережковых в городе оказалось совсем немного, проверить каждого не составило труда. В конце проверки выяснилось, что никакой достоверной информацией про Лекаря следствие, увы, не располагает.

Совсем не факт, что и его рассказы правдивы.

Что, если и они окажутся выдумкой? Выходит, никаких концов? Человек без прошлого. Как появился в нашем городе, когда и откуда – неизвестно.

Конечно, мысль про раздвоение интересна, но на самом деле вероятность диссоциативного расстройства ничтожна. Ни в моей практике, ни в практике Давида Соломоновича, уверен, такого расстройства не встречалось. Не думаю, что в нашей клинике найдутся профессора, которые когда-либо контактировали с такими больными.

Выходит, брать эту версию за основную – утопия. Но куда тогда исчез Макар Афанасьевич? В первый день он присутствовал в каждом эпизоде, а сейчас…

Итак, как это ни печально, пока мы – у разбитого корыта.

Я взял чистый лист бумаги, разделил его на две колонки. Первую обозначил как «Реальные события жизни К.Б.». Вторую – «Вымышленные события жизни К.Б.» Потом скомкал лист, взял другой и разделил его на три столбца. Правый и левый обозначил так же, а средний оставил без названия. Сюда я буду заносить события, которые пока невозможно вписать ни в реально существующие, ни в вымышленные. Они могут быть и там, и здесь – и справа, и слева. Будут ждать своего часа.

Посидел, подумал и начал потихоньку заполнять. В левый крайний вписал «Инна – школьная любовь». В рассказанную романтическую историю не только верилось, что-то подсказывало, что любовь не закончилась вместе со школой, имела продолжение. Более того, история, возможно, проходит красной нитью через всю жизнь Лекаря. Другое дело, что имена главных героев могут быть другими, но от этого суть не меняется.

В правый крайний столбец вписал «Макар Афанасьевич, кардиохирург, сердечно-сосудистый центр». Все казалось от начала до конца липой, притянутой за уши. Все легко было изобразить, имея за плечами медицинское образование. Еще лучше – опыт работы в подобных лечебных заведениях.

Недолго думая, я перекинул стрелку от только что написанного в центральный столбик и написал: «Мединститут или медучилище, работа врачом или медбратом». Последнее, конечно, требовало проверки и подтверждения.

Историю с зацепами и раскаленными камнями в ладонях я «запихнул» в середину. Надо будет поразмыслить на досуге, чего в ней больше: правды или вымысла.

Я взглянул на часы, хмыкнул и засобирался: до беседы с Лекарем оставались считаные минуты.

Она не простит

О том, что по коридору ведут Бережкова, я понял задолго до появления пациента. Возня, шарканье ботинок и развязная ругань, словно его только что взяли в дешевом кабаке после пьяной драки, красноречиво говорили сами за себя.

– Хватит, слышь, ты! Надоел мне этот гнилой базар! Вот он у меня где!.. Из пустого в порожнее переливаем… Да не толкайся ты! Рот для чего придуман?! На меня где сядешь, там и слезешь! И не хрен мне в душу лезть!

Едва он уселся напротив меня, я невольно подумал, что он пьян. Потом одернул себя: что за чушь! Красноватые мутные глаза, которые плавали из стороны в сторону, приоткрытый слюнявый рот, ухмылочка половиной лица… Любой бы подумал или об алкоголе, или о наркотиках. Но я точно знал, что и то, и другое исключено.

– Неважно выглядишь, – покачал я головой после приветствия, – Константин Аркадьевич. С чего бы?

– Не на курорте, чай, нахожусь, – прикрыв глаза, продекламировал он. – Ни бассейна тебе, ни солярия, ни джакузи…

– Кстати, как поживает Макар Афанасьевич? Что-то давненько о нем ни слуху ни духу.

– Забыл передать, – спохватившись, затараторил Лекарь. – Уехал Макар Афанасьевич в Штаты на длительную стажировку. Знакомый американский кардиохирург пригласил. Обмениваться опытом, так сказать. Проще говоря – оперировать, заимствовать другие техники и так далее.

– Интересно, как он тебе об этом сообщил. У вас что, телепатическая связь с ним установлена?

– Виноват, забыл уточнить при первой встрече… Он мне об этом давно сообщил, что планирует в конце апреля ехать в Хьюстон. Еще до того, как ОМОН в центр нагрянул. Даже авиабилеты показывал. Просто за всеми этими стрессами я запамятовал, что немудрено, опять же… Теперь вспомнил, сообщаю. Думаю, вернется не скоро.

Чтобы как-то сбить его говорливость, я не спеша разложил перед ним на столе фотографии всех пленниц подвала, которые мне любезно предоставил майор Одинцов, и поинтересовался:

– Костя, скажи, тебе кто из твоих пациенток больше всего нравился? Я имею в виду, как женщина? Ведь ты мужчина, ты не мог на них смотреть равнодушно.

Едва взглянув на снимки, он мгновенно переменился в лице и отвернулся. От его показного кайфа не осталось и следа.

– Кого вы мне показываете! Уберите ее немедленно. Как вы можете! Ведь ее уже нет на этом свете, а вы мне тут…

– Многих артистов давно нет с нами, однако мы с удовольствием пересматриваем фильмы с их участием.

– Но мы не видели этих артистов с раздробленными черепами!

Я понял, что смотреть он не может в основном на фото Синайской – женщины, которую убили и которую он называл почему-то Олесей Федорчук. Лица остальных пленниц не вызывали у него никакой реакции.

Перевернув фотографию Синайской, я повторил свой вопрос:

– Теперь ты можешь спокойно мне сказать, кто из женщин тебе нравился больше всех. Не волнуйся, я им не скажу.

Лекарь немного обмяк, расслабился.

– Им вы можете рассказать, я не возражаю. Главное – не говорить Макару Афанасьевичу, когда он вернется из Америки. А то он убьет меня, если узнает, что я…

Он вдруг замолчал, недоверчиво глядя на перевернутую фотографию Синайской. Словно ее лицо просвечивало сквозь бумагу.

– Что ты делал, когда Макара Афанасьевича не было в центре? Кто тебе был симпатичнее других?

– Она не простит, – он показал пальцем на перевернутую фотографию. – Хотя у Олеси были завязаны глаза, хотя она лежала в другой палате, но она видела сквозь повязку, сквозь стену, я чувствовал, что она смотрит. Она всегда наблюдала за мной. И когда я… Нет, не простит! Не простит!

Глагол, повторенный Лекарем, странным образом размножился в моем черепе, отразился от его стенок и направил привычный ход мыслей не туда. Совсем не туда.

Эльвира мне тоже так и не простила своего диагноза. «Вторичное бесплодие» – это когда раньше была способность забеременеть и выносить ребенка, а потом по какой-то причине она пропала. Вот так просто: была возможность, и – нет ее!

Вроде как была женщиной до этого, а теперь – одно название, оболочка, фантом. Не совсем женщина! Наполовину.

Неужели, доктор, тебя время не лечит? С этим давно следовало смириться и жить дальше. А у тебя в памяти то и дело всплывают ненужные ассоциации! И даже беседа с опасным преступником для этого – не помеха!

Кто из вас здоров, а кто болен, а, Корнилов?!

Вернувшись в напряженную атмосферу кабинета, я с облегчением отметил, что Лекарь, кажется, не засек моей кратковременной отлучки «в себя».

А что, если засек, но мастерски обыграл неведение?!

Он привычно переводил взгляд с одного предмета на другой, словно искал защиты. Тревога и беспокойство нарастали.

– Что ты такое делал, чего Олеся тебе не простит? – я щелкнул пальцами перед его носом. Он вздрогнул, уставился на меня, словно я появился из воздуха перед ним секунду назад.

– Но я же не виноват, – чуть не плача, промычал он, – что у Марии… такие красивые ноги. Особенно когда в колготках… Их словно нарисовал художник. Словно специально для меня. Это чудо!

– Ты про чьи ноги сейчас говоришь? Про какую Марию?

Он уже набрал воздуха, чтобы сказать, но вдруг спохватился, взглянул на перевернутую фотографию и прикрыл рот ладонью. Потом дрожащим пальцем указал на фото Валентины. Той самой, у которой я был вчера в больнице.

– Как вы думаете, – прошептал он, указывая глазами на перевернутую фотографию Синайской, – она не слышала то, что я сейчас сказал?

– Думаю, что нет, – откинулся я на спинку кресла, положив ногу на ногу. – Скажи, кого ты больше боишься: ее или Макара Афанасьевича? Ее ведь нет в живых!

Лекарь начал озираться по сторонам, потом приложил палец к губам.

– Мне иногда кажется, что это один и тот же человек.

– Макар Афанасьевич и Олеся Федорчук? Твой шеф, насколько я знаю, жив-здоров, сейчас стажируется в Америке. А этой женщины больше нет в живых. Ты ничего не путаешь?

– Можете мне не верить, считать меня идиотом, но когда Олеся еще была жива, – все так же шепотом поведал он, – то разговаривала со мной несколько раз его голосом. Отдавала приказы, как Макар Афанасьевич. Причем так, что я не мог ослушаться, подчинялся ей беспрекословно.

– Может, это была не Олеся? – решил дожать я ситуацию, внимательно наблюдая за его реакцией. – Может, ее звали Кира? И фамилия ее была не Федорчук, а Синайская? Вспомни.

– Как, говорите? – вполне натурально переспросил он. – Синайская? Кира? Нет, такой не помню. Такой больной у нас в центре не было. Я бы такую звучную фамилию обязательно запомнил.

Ни один мускул не дрогнул на лице Лекаря при этом. В какой разведшколе его готовили, чтобы он демонстрировал здесь такую выдержку и хладнокровие?

– Хорошо, а Олеся Федорчук о чем тебя просила голосом профессора?

– Подойди, говорит, к Машке, – он указал на фото Валентины. – Отбрось, говорит, простыню. Я знаю, тебе нравится смотреть на ее ноги. Ты же ее любил только до пояса, не то что меня! Подними повыше юбку, вот так… Ну, как тебе?

– И ты подошел к… Марии, отбросил простыню?

Он вдруг переменился в лице, глаза загорелись, начали «зыркать» по кабинету.

– Где, черт возьми… Вот она, – указав на пустой угол, он выкинул обе руки вперед. При этом звякнула цепочка наручников.

– Кто? – опешил я. – О ком ты говоришь?

Вскочив, он направился туда, куда указывал, кажется, забыв про меня начисто. При этом он зацепил стул ногой, уронил его, но не обернулся. В углу начал ощупывать несуществующую «пациентку». – Господи, это она… Она…

Охранник приоткрыл дверь, но, увидев мой останавливающий жест, замер в проеме.

– Кто она? – уточнил я, внимательно следя за его движениями.

– Машка, конечно, это ее коленки, я их помню, ну да… Думал, навсегда их потерял, а… нет… Машенька, они снова такие же, как раньше. Словно и не случилось ничего!

Подобно скульптору, Лекарь обозначал в пространстве женское тело. Его руки описывали такое, что сомневаться не приходилось: перед ним действительно лежала та, о которой он говорил. Наручники ему при этом ничуть не мешали. Женщина реально для него существовала, он ее видел и чувствовал в эти минуты.

Я осторожно подошел к нему, став неодушевленным объектом интерьера – торшером, например. Мне показалось, что, ткни он в меня рукой случайно в эту секунду – кисть пройдет сквозь меня. Мы словно существовали с ним в разных измерениях, он был недосягаем для меня, а я – для него.

Он продолжал на ощупь изучать ту, которую страстно желал.

– Да, да, а я не верил… Поезд еще не ушел, он стоял, он ждал нас. Машинист ведь понимает, что если двое опаздывают, значит, так надо. Мы спешить не будем, машинист подождет, подождет…

Еще секунда, и зрачки его поплыли вверх, под веки, он стал суетливо расстегивать брюки. Не оставалось сомнений в том, что он собирался сделать. Я решил не мешать и досмотреть представление до конца.

Вдруг из него на вершине оргазма выплеснется эксклюзивная информация, проливающая свет на их взаимоотношения с этой неизвестной Машей.

– Это ты, это ты… – слетало с трясущихся губ. – Маша, Машенька, я нашел тебя! Наконец-то! Я знал, что можно все переиграть, сохранить их… Почему ты не говорила, что они целы? Помнишь тот вечер, Маш? Комары задолбали. Мы втиснулись в эту палатку, были оба потные… Оба… Помнишь?.. Потные… у-у-у…

В какое-то время он неожиданно замер, словно его окликнули, оглянулся на стол, где лежали фотографии. Потом прислушался, словно в ухе у него был микронаушник:

– А? Что? Нет, ничего… так… Ну, что ты! И не думал даже. Честное слово, клянусь, ничего у меня с ней… Ты меня знаешь.

Я внимательно следил за пациентом.

– Я тебе точно говорю, – продолжал он оправдываться перед кем-то. – Почему ты мне не веришь? Клянусь! Ей-богу!

В глазах его в эти секунды читался нешуточный страх. Он то и дело затравленно оглядывался на стол. Но, убедившись всякий раз, что снимок Федорчук-Синайской все еще в перевернутом состоянии, вновь возвращался к своему занятию.

«Очень похоже на слуховую галлюцинацию, – подумал я. – Сыграно мастерски, наверное, сам Станиславский поверил бы. Что же мешает поверить тебе, доктор?»

«Хотя бы то, что психиатрия – не сцена, – ответил я сам себе. – Здесь убедительность – не первое и даже не второе. Здесь все симптомы смазаны, затерты, закамуфлированы, к ним надо прорываться с боем. А тут тебе на блюдечке – один, другой, третий…»

Вообще, в этой ситуации главное – самому сохранить трезвый рассудок. Самому не стать шизиком.

Спустя пять минут Лекарь полусидел-полулежал, распластавшись передо мной на стуле, глядя в одну точку где-то позади меня.

С трудом, но разговор продолжался.

– Федорчук не может сейчас с тобой разговаривать, – пытался я добиться хоть какой-то адекватности. – Она мертва. Тем более голосом Макара Афанасьевича.

– А с кем тогда, по-вашему, я разговариваю? Кого я слышу? Своим ушам я привык доверять!

Он закрыл глаза, прижал палец к уху, словно слушал наушник.

– Слуховая галлюцинация, – сухо диагностировал я, – не более.

– Тише, – сморщился он. – Разве вы не слышите?! Она со мной говорит. Глуховато, но говорит!

– Ладно, дослушаешь, что она говорит, в палате.

Я начал собирать фотографии со стола и неосторожно перевернул фотографию Синайской. Мне показалось, что глаза глянцевого изображения сверкнули.

Впрочем, только показалось. Или нет?

Однако тело Лекаря выгнулось, как при столбняке, стул с грохотом опрокинулся. Удар черепом о паркетный пол был такой силы, что можно было смело заподозрить сотрясение мозга. Быстро вскочив, я обежал стол, склонился над ним, увидел застывший взгляд, схватился за его трясущийся подбородок.

В кабинете появились медсестра и санитар.

– Магнезию пять кубиков в вену, – привычной скороговоркой выдал я, – галоперидол и обязательно консультацию невролога.

Ведьма с перстнем

Мне сейчас сложно объяснить, почему я взял и позвонил ей. Такое со мной случается: еще минуту назад не собирался это делать, а вот уже сделал, и ни о чем не жалею. Яна долго не отвечала. Я успел отключиться, но телефон вскоре проснулся и…

И вот мы сидим у меня дома, пьем чай с бальзамом и хрустим чипсами. Вполне в духе времени.

– Ты знаешь, – нарушила она очередную спонтанную паузу. – Такие застенчивые мужики, которые… ни рыба ни мясо, может, кому-то и нравятся, но не мне. Я других предпочитаю. Активных!

– То есть мужик априори должен что-то делать, – предположил я, вытаскивая из пакета очередную порцию хрустящего картофеля. – Приставать, обнимать, лапать?

– Зачем тогда ты меня к себе пригласил?

– Скажем, поговорить по душам. Это что, возбраняется?

– Сейчас ты напоминаешь мою маман, которую я до последнего времени ненавидела конкретно. Вот цербер, так цербер… Раз так случилось, что папаша в проект не вписался, так терпи то, что растет…

Она присела на подоконник, достала сигареты с зажигалкой.

– Это ты себя имеешь в виду, говоря про то, что растет?

– Ну да, она, видите ли, решила за двоих: за себя и за папашу.

– Я правильно понял, ты росла без отца?

– Правильно, – кивнула она, закуривая. – Был бы папик, возможно, выросло бы нечто более удобоваримое и послушное. А так… Наклонная плоскость – клубы, сомнительные компании, с точки зрения маман. Для меня – что надо, а ей – как кость в горле. По этой наклонной плоскости я и скользила, скатывалась.

– Считаешь, папик бы такое не потерпел? – поднялся я, чтобы принести пепельницу. Когда вернулся, она взяла меня за руки и усадила на диван, пристально глядя мне в глаза.

– Если хочешь, я расскажу… историю нашей семейки. У всех матери как матери, а моя – энтомолог. Вот повезло!

– Это кто насекомыми занимается.

– Это для кого все люди вокруг – насекомые. Я не профессию имею в виду, а образ мыслей, мировоззрение, если хочешь! Ладно, слушай, ты же психиатр!

Сказать, что мужчин в семье не было совсем – пожалуй, будет перегибом. Они периодически появлялись, каждый по-своему пытался завоевать расположение своенравной девчонки. В основном подарками, билетами в аквапарк, на аттракционы.

Мать как-то разоткровенничалась с дочерью по этому поводу, когда той стукнуло шестнадцать:

– Это и было их главной ошибкой, доча. Стратегическим заблуждением, я бы сказала. Эх, мужики… Сереги, Стасы, Максы… Юани, евро, баксы. Надо было завоевывать мое расположение, идиоты! – крикнула она, стукнув себя в грудь и обратившись, казалось, ко всему мужскому населению России. – А не твое. У них в башке собирательный образ среднестатистической русской бабы: вечно жалеющей, плаксивой. До чего стереотипно, банально… аж до сблеву, честное слово!

– Не так уж это и плохо – завоевать расположение ребенка, – попыталась тогда возразить Яна, которой подобные материнские откровения были не в диковинку.

– Не так уж, не так уж, – передразнила ее мать, скривившись. – Дескать, намыкалась, все одна да одна. Убедилась, что любви на свете тю-тю, пусть хоть у ребенка будет отец, а там уж – как-нибудь. И лысого, и с брюшком, и вонючего, и облезлого… Вот ты в высоту, Янка, сколько прыгаешь?

– Метр с небольшим, – удивилась вопросу дочь.

– Метр тридцать осилишь? – строго взглянула на нее мать. – Я в твоем возрасте больше прыгала. Ну, не важно. А метр сорок в классе кто-то прыгает из девчонок?

– Ма, ты чё, с дуба рухнула? У нас всего два парня столько берут, так один из них на первенстве России среди юниоров…

– Вот именно, чуть что – сразу про дуб. А к этому дубу надо стремиться. Чтобы планка была высоко, чтоб до нее не каждая шваль могла допрыгнуть. И тогда эта шваль тебя за версту обходить будет, как засечет на горизонте. Поскольку я – та самая планка и хочу, чтоб ты была такой же.

– Ага, то и видно, – осуждающе покачала головой дочь. – Как шкаф передвинуть или раковину прочистить… Я не говорю про все остальное!

Ссорились из-за этого они часто. Пример материнского одиночества был настолько вопиющим, что дочь поступала с точностью до наоборот.

Несколько раз вернувшаяся с работы раньше времени маман заставала в квартире такой вертеп, что, не думая, вызывала полицию. Разборки ни к чему, кроме бойкота, побегов из дома, последующих поисков дочери по клубам, притонам, моргам и больницам, не приводили.

– Господи, хоть бы замуж тебя выдать поскорей, что ли! – взмолилась как-то после очередного подобного демарша мать. – Я согласна в ЗАГСе заплатить кому надо, лишь бы вас расписали вне очереди.

– Хорошо, я буду иметь это в виду, – съязвила, помнится, дочь. – При первом же удобном случае залечу, а там, глядишь, и под венец вне очереди. Класс!

Звонкая пощечина занавесила половину обзора, оглушила полголовы.

– Так и знай, – выдохнула мать ей в лицо. – Если ты по пьянке или как-то по-другому залетишь – выскоблим так, чтобы ничего больше не завязывалось. Так что – остерегайся залетов! Конкретно остерегайся!

В этом стыдно сознаваться, но мать с дочерью стали настоящими врагами. Бунт подавлялся жестким террором, который, в свою очередь, вызывал новую волну недовольства народных масс, запуская очередной виток конфронтации.

Домашние аресты, лишение доступа в Интернет, финансовые ограничения – ничего не приносило результата. Более того, имело обратную сторону.

У матери был серьезный бизнес в крупной компании, ее время расписывалось по минутам. Каково же ей было слышать, когда во время заседания, скажем, совета по инновациям, раздавался звонок, и вахтер виновато докладывал, что ее дочь в какой-то странной куртке дожидается маму в вестибюле.

Извинившись перед коллегами, мать спускалась и лицезрела чадо в откровенном бомжатском виде. Просто одежда была спрятана, дверь на замке. Выходит, дочь перелезла через балконную перегородку к соседям… Могла сорваться… Ужас!!! Надела на себя черт знает что.

– Зачем ты меня позоришь? – сквозь зубы шипела мать.

– А ты не держи меня под домашним арестом! – на весь вестибюль кричала дочь. – Пусть все знают, мне лично скрывать нечего!

В затянувшемся противостоянии с самым близким человеком, когда всего шаг до полного отчаяния, очень важно, чтобы рядом был кто-то, кто тебя понимает. Благодаря Интернету такие люди нашлись. И немало.

Надо признать, в классе у Яны особо близких подруг не было, с кем бы она могла поделиться наболевшим. Семьи подобрались благополучные, никто не понимал и не одобрял такого поведения. Проблемы обсуждались несколько другие: в основном как понравиться мальчикам.

Учителя, разумеется, стеной стояли на стороне матери.

В сети оказалась целая группа парней и девчонок, которых терроризировали родители. Так называемая ГНП – группа несчастных подростков. Пусть они все скрывались за никами, но проблемы были общие, узнаваемые, близкие Яне. Они не только делились ими – они советовались друг с другом. А это было уже кое-что.

Слава богу, мать не лишила ее смартфона, который когда-то сама и купила на день рождения. Что бы Яна без него делала! Это ее отдушина, форточка во внешний мир.

Девушка вдруг замолчала, потянулась к чашке с остывшим чаем.

– Не знаю, зачем я тебе всю эту муть рассказываю?

– Будь у меня такие же проблемы, – честно признался я, – мне бы важно было с кем-то ими поделиться. Что в этом удивительного?

– Но после таких рассказов уже ничего не хочется, – она вскочила, отхлебнув из чашки, направилась в прихожую. Оттуда крикнула: – А до них хотелось! Зачем ты меня на них спровоцировал? Все же разные мы люди. Большая разница в возрасте.

Я вышел в прихожую, забрал у нее куртку, которую она собиралась надеть, повесил на плечики. После этого притянул Яну к себе, обнял. Она вся дрожала.

– Отчаянная ты, однако. Про разницу в возрасте вспомнила…

– Знаешь, я тебя обманула, – призналась она, упершись лбом в мой подбородок. – Этот перстенек, который сейчас у тебя, совсем не наша фамильная драгоценность.

– А чья же это драгоценность?

– Его мне подарила очень страшная женщина. Если увидишь во сне такую – можешь не проснуться. Как-то мать укатила на очередную деловую свиданку, я сидела дома одна, заняться нечем. И тут звонок, я открываю, а на пороге – эта ведьма. Я чуть не уписалась со страху! Ты, говорит, Яна? Я в ответ киваю, она заходит в прихожую, а я стою как парализованная. Она снимает со своего корявого пальца этот перстень и надевает на мой, прикинь!

– Жуть какая, – передернул я плечами. – Она тебя заколдовала наверняка.

– Не снимай, говорит, никогда, носи, он будет тебя охранять. Раз этот дурак не захотел надеть, так хоть ты не глупи! Ты ведь его дочь!

– О каком дураке она говорила? – я отодвинул Яну и взглянул ей в глаза. – Кому она первоначально предлагала перстень? Он предназначался мужчине? Это был твой отец?

– Откуда я знаю? Я его все равно не носила – тяжеловат он для моих пальчиков. И еще говорит, матери ни в коем случае не показывай. Пусть это будет твоим секретом.

– Это не очень хорошо – когда драгоценность приобретается для одного человека, а потом передается другому. К тому же речь, по всей вероятности, идет о твоем отце.

– Чепуха все это! – махнула рукой Яна. – Никакого отца у меня нет.

– Подожди… Ты говоришь, страшная женщина. Ты видела ее один раз? – Яна кивнула в ответ. – А узнать сможешь? Скажем, составить фоторобот?

– Наверное, смогу, – пожала она плечами. – Хотя не исключено, что она была в каком-то гриме.

– Может, и в гриме. Но это очень интересно!

– Ты все теперь про меня знаешь, а сам мне ничего про себя не рассказываешь, – всхлипнув, обиженно высказала она, снова прижавшись ко мне. – Все я да я. Когда ты-то начнешь? А, психиатр?

– Как-нибудь, непременно. Только не сейчас.

– Почему? – снова всхлипнула она.

– Потому что сегодня твой день. Так получилось. Сегодня я слушал тебя.

Я узнал его

«Листков доверия», разделенных на три столбика, у меня насчитывалось уже пять штук. Я подумывал перенести информацию в компьютер, но все руки не доходили. А листки тем временем множились и множились.

Случалось, какое-то событие я поначалу заносил в правый столбец – как фантазию. Потом, поразмыслив, вычеркивал и заносил в другой. Фантазия имела шансы сбыться. Порой наоборот – то, что сразу после встречи с Лекарем казалось правдой, реальностью, спустя день или два утрачивало доверие и, соответственно, меняло диспозицию в моем «Листке».

Долго не мог определиться с теткой Тамарой, она так и зависла у меня посредине. Реальность или вымысел?

После того, что услышал от Яны про страшную женщину, передавшую ей перстень, начал склоняться к тому, что тетушка, пожалуй, существует.

Родители вполне могли периодически «подкидывать» чадо родственнице со странностями, не подозревая о них. А родственница соглашалась «присмотреть» за подростком, но присмотр носил довольно специфический характер.

Остается загадкой, почему Костя Бережков никак не сопротивлялся, не жаловался родителям на тетку. Впрочем, уверенности в этом у меня не было. Может, и жаловался, да мама с папой не придавали его жалобам должного значения по причине занятости.

А напрасно! В этот период можно достаточно сильно деформировать неокрепшую психику подростка, направив ее формирование совсем в другую сторону.

Не здесь ли – один из самых темных уголков сознания Лекаря, куда я пока не знаю, как добраться. Не отсюда ли произрастают все его необъяснимые странности, вплоть до маниакальной жестокости?

У сексологов давно стала притчей во языцех расхожая история о том, как разбитная соседка приглашает подростка «потереть ей спинку» в деревенской бане или ванной комнате. При этом предстает перед ним в мыльной пене. Этого достаточно, чтобы маятник закачался. Начнутся сновидения, мастурбации, подглядывания с соответствующими гормональными последствиями. Сбить с истинного пути очень просто, наставить потом на него – в сто раз труднее.

Могла ли тетка Тамара совершить такое? Чисто теоретически – да. Но доказательств, кроме подсознания самого Лекаря, – никаких. Никто тогда на видео не снимал, на диктофон не записывал.

Теперь по поводу пресловутого Макара Афанасьевича. Профессор Точилин – миф, который мне еще предстоит развеять. Я в интернете лично проштудировал не одну страницу и такого профессора не нашел. Ни в каких медицинских сообществах он не состоит, ни в каких клиниках не работает, а уж к кардиохирургии точно никакого отношения не имеет.

Идем далее. Никаких публикаций в медицинских журналах за ним не числится, диссертаций он не защищал. Впрочем, его участие в прошлогодней предвыборной гонке также не подтвердилось. Мало того, что выборов в прошлом году не было вообще, их давно не проводят в принципе. Губернаторы назначаются!

Наконец, самое интересное, открывшееся в последней нашей беседе с Лекарем. Убитая Федорчук-Синайская имела какую-то непонятную власть над Бережковым. Он боялся ее гнева, ее ревности, пытался делать все тайно. Словно она была его законной супругой, а он грешил на стороне. И Маша-Валентина, ноги которой его, насколько я понял, сводили с ума, если спроецировать на нашу обыденность, была попросту любовницей.

Если в реальности Синайская – как жена, а Валентина – любовница, то в галлюцинациях первая идет как Олеся Федорчук, вторая – как Маша.

Сколько времени существовал этот треугольник? Не это ли явилось причиной убийства Федорчук-Синайской? Возможно ли, что женщине удалось сорвать с глаз повязку? Она увидела его лицо и поплатилась за это.

Хотя Валентина Завьялова рассказывала, что Синайская знала Бережкова. Называла уродом, ублюдком… Что не покорится ему ни при каких условиях. Была ли на ней повязка изначально? Помнится, майор Одинцов отмечал, что, если кто и видел лицо маньяка, так это убитая.

Вопросы, вопросы…

Остается совершенно непонятно, каким образом Федорчук могла переместиться в Макара Афанасьевича, как могла заговорить его голосом. Над этим еще предстоит поразмышлять, возможно, не раз и не два.

Как относиться к тому, что выдает Бережков «на-гора»?

Едва я успевал находить какое-то логичное объяснение его очередной «выкладке», как-то встроить ее в общую схему симптоматики, как тотчас следовала другая, не менее абсурдная, порой начисто опровергающая предыдущую. И снова я оказывался у подножия, хотя только что казалось, что поднялся высоко.

Я вдруг поймал себя на том, что черчу на листке какие-то лабиринты вместо того, чтобы систематизировать факты из жизни Лекаря. Отвлекся, понимаешь, размышляя над его биографией.

Итак, мальчишка с восьми лет время от времени гостил у тетки…

Нашей Женьке тоже было восемь, когда случилось непоправимое. Но гостила она не у тетки, а у бабушки с дедом. Вспоминать не хотелось: уже прошло десятилетие с тех пор, а боль не утихала. Как ни крути – выходило, что я кругом виноват. Кто бы спорил…

…Я тогда брал дежурства в городском стационаре, много совмещал. Короче, домой приходил только отоспаться.

Когда Эльвира уехала в очередной раз на курорт, а у Женьки начались летние каникулы, я решил ее ненадолго «сплавить» своим родителям в деревню, что в семидесяти километрах за городом. В самом деле, что ребенку париться день-деньской в городских стенах, когда папаша весь день на работе?

Дедушка с бабушкой, признаем честно, не придали особого значения появившимся болям в животе у внучки. Сколько прошло времени, сейчас я затрудняюсь определить, только когда они дозвонились до меня, ребенок уже бредил и у него поднялась температура.

В ближайшую поселковую больницу Женьку доставили в полуобморочном состоянии.

Я поднял на ноги всех знакомых хирургов, однако молодой доктор, дежуривший в областной детской больнице, куда санавиацией доставили нашу девочку, успокоил меня, заявив, что справится сам.

Сейчас я снова и снова спрашиваю себя: почему поверил этому слюнтяю? Этому коновалу, этому… неучу?! Почему вручил в его руки здоровье и жизнь одного из самых дорогих мне людей?!

Спрашиваю, а ответа найти не могу. Вернее, он есть, но от него легче не становится. Думаю, легче уже не будет никогда.

Операция продолжалась больше двух часов, Женька из наркоза просто «не вышла».

Как выяснилось на вскрытии, молодой доктор по неопытности во время операции травмировал кишечник, усугубив и без того тяжелейшую картину перитонита.

Потом ползал на коленях за мной, умоляя не подавать заявление в милицию. Лепетал о карьере, о стечении обстоятельств. Тогда я его пожалел: дочь все равно не вернуть, а губить чью-то жизнь из мести – как-то не по-христиански.

Вернувшаяся с курорта жена долго билась в истерике, а когда приступ кончился, коротко заявила, что после похорон у нас с ней – разные дороги.

Так с тех пор по ним и идем. Порознь.

Это были не просто похороны дочери, это были похороны совместного счастливого прошлого. За несколько дней жена постарела на несколько лет. Интуитивно я чувствовал, что Эльвиру лучше ни о чем не спрашивать. Так, пряча все в себе, сходили в ЗАГС. Потом я нашел квартиру и молча перевез свои вещи.

Скомкав листки перед собой, я поднялся, достал сигареты и направился в курилку. После второй затяжки вдруг понял, кого мне напоминает Лекарь. Чуть не поперхнулся дымом, в глазах потемнело, кое-как устоял на ногах, закашлялся.

Но этого не может быть!

Подключение извне

Тот, кто кувыркнулся вчера назад, едва не расколов себе череп, сегодня сидел передо мной как ни в чем не бывало и с прежней любознательностью рассматривал то, что его окружает.

К этому времени я уже ознакомился с заключением невролога о его состоянии. Все у парня было в порядке, лишь небольшая гематома на затылке. Можно было продолжать экспертизу.

– Илья Николаевич, вы рассматриваете меня так, словно вернулись из трехнедельного отпуска. А мы с вами встречались вчера.

– Скажи, Константин, – не удержался я от желания закинуть удочку в его хирургическое прошлое. – Ты вида крови боишься?

– Нисколько, – почти не задумываясь, ответил он. – Могу даже рисовать ею на обоях. Когда-то в детстве случались носовые кровотечения…

– А скальпель ты обычно как держишь? – перебил я его. – Покажи.

– Никак не держу, – удивленно мотнул он головой. – Мне это без надобности. Макар Афанасьевич спец в этом. Наверное, и писать скальпелем сможет, если понадобится. А я – что я, простой медбрат.

Я поймал себя на мысли, что, задавая Лекарю очередной вопрос, я не сомневаюсь, что он ответит. И где-то глубоко-глубоко внутри нет-нет да и шевельнется этакий червячок бесполезности, ненужности этих самых вопросов.

Приучил меня Лекарь к тому, что врасплох его не застать. По крайней мере, пока еще не удавалось. Неужели так и будет продолжаться?

– В какой позе ты обычно засыпаешь? На боку? На спине? На животе?

– Стоя, как цапля на болоте, – на полном серьезе выдал он. – Здесь у меня настолько неудобная кровать, что спрашивать, в какой позе я засыпаю, – издевательство. Лучше скажите, у вас бывает так, что вашим телом вдруг начинаете управлять не вы, а кто-то другой?

– Это ты к тому, что, скажем, я не хочу брать молоток, замахиваться и ударять по черепу, а кто-то извне моими руками делает это за меня?

– Вы можете хоть ненадолго отвлечься от нашего сердечно-сосудистого центра и убитой омоновцем Федорчук? – раздраженно, словно ему надо было что-то срочно упаковать, а полиэтиленовый пакет все никак не «расклеивался», процедил он. – Я это к тому, что к вашему мозгу, как к компьютеру, подключается другой мозг, отключая на время вашу голову. Вы все видите, слышите, но не можете ничего поделать, так как конечности вам не подчиняются.

– Может, и твой речевой аппарат в этот момент тебе не подчиняется, и ты говоришь совсем не то, что хочешь?

– Именно! Кто-то руководит тобой извне. Вот как сейчас.

Его левая рука внезапно дернулась в мою сторону, он схватил ее правой рукой, левая начала вырываться. Я подумал, что, если бы не наручники, у него получилось бы не хуже, чем в цирке у клоунов-аниматоров экстра-класса.

Понаблюдав несколько секунд за представлением, я предложил:

– Может, воткнем транквилизатор? – Увидев, как он замер в той позе, в которой его застало мое предложение, я развил мысль. – Заодно и посмотрим, действительно извне руководят или все же откуда-то изнутри.

– Зачем вы так? – обиделся он, опуская руки.

– Рассказывать – рассказывай, а наглядно демонстрировать-то зачем?

– Это иллюстрации к рассказу, – пояснил он, будто педагог со стажем. – Чтобы лучше усваивался материал.

– Когда с тобой это произошло? Ну, чтобы кто-то извне к тебе подключился, и ты ничего не смог поделать.

– Несколько лет назад, – признался он и как-то сдулся подобно воздушному шарику. – У вас в жизни есть человек, который вас боготворит, не может без вас жить, готов пожертвовать ради вас чем угодно? Есть?

– Не всем же везет так, как тебе, – с иронией заметил я.

– Да, мне редко везло в жизни, но здесь повезло. Представьте идиллию: только вы и она. И никого больше в целом свете. Несколько абсолютно беззаботных дней на вершине блаженства.

– Представляю, – сладко потянулся я в кресле. – Что это: Сейшелы? Гоа? Бали? Может, Крымское побережье?

– Неважно, это средняя полоса, – замял он попытку уточнить координаты случившегося. – В любую идиллию рано или поздно врывается реальность. Приходится сворачиваться и куда-то ехать. И вот бежит этот человек впереди тебя, ты любуешься ее фигуркой, рядом набирает обороты поезд. Надо успеть вскочить на подножку, стучат колеса.

– Представить сложно, но постараюсь, – я изобразил попытку сосредоточиться на услышанном.

– И вдруг к твоему мозгу кто-то подключается извне, – в его глазах в этот миг я разглядел что-то сродни злорадству. – Но руководит не руками или головой, а твоими ногами. Руки твои, а ноги – чужие. И в самый неподходящий момент ты делаешь подножку человеку, который бежит впереди тебя. И не хочешь, а делаешь!

Признаюсь, меня передернуло от нехорошего предчувствия. Зная, что все рассказанные Лекарем истории по-хорошему не заканчиваются, я попытался представить финал.

– Как назло, – всхлипывая, продолжал он, – она долей секунды раньше ухватилась за поручень и… повисла на нем. Ее мгновенно затянуло под колеса. Голени лежали по ту сторону рельса, все остальное с культями – по эту. И кровь… Кровь! По ту и по эту сторону. Много крови. Спрашиваете, боюсь ли я вида крови? Вам бы увидеть все это!

С каким бы удовольствием я схватил кресло, на котором сидел в эту секунду, и обрушил на его голову! Надо же, подключился кто-то к нему! Он – овечка, подвернувшая копытце! Ах, не виноват я, это все они, иностранные шпионы! Не судите меня строго, я жертва обстоятельств!

По его одутловатым щекам текли слезы, но я почему-то не верил в искренность его переживаний. После рассказанного начал ненавидеть его еще больше.

Доктор, а разве у тебя десять лет назад было не то же самое? Ты мог подключить к спасению дочери отличных хирургов, мог вызвать кого угодно, но кто-то за тебя решил, что этому неопытному юнцу можно доверять. Подключился кто-то извне и парализовал твои чувства, притупил чувство опасности. И – нет у тебя больше дочери, нет!

Так что напрасно ты дистанцируешься от него. Совершенно напрасно. Вы – одного поля ягоды, как ни крути.

…И опять я после беседы долго не мог прийти в себя. Курил, ходил по ординаторской из угла в угол. Он больше не проронил ни слова, ушел в себя до следующей беседы, как я ни пытался до него достучаться.

Выбил меня из колеи, раскачал, как маятник, и – в кусты.

Та самая Маккой

Словно почувствовав, что мне надо срочно переключиться, в кармане запиликал сотовый.

– Илья Николаевич, добрый день, – в трубке рокотал знакомый баритон майора Одинцова. – Как там наш пациент?

– Продолжает удивлять и меня, и… нашу профессуру, товарищ майор, – с трудом подбирая слова, доложил я. – Если у вас есть время, хотелось бы побеседовать.

– Как раз это я и планировал вам предложить, – ухватился он за мою идею. – Учитывая, что в прошлый раз я был у вас в гостях, извольте теперь вы к нам. Здание Управления МВД по Пермскому краю вы знаете, через полчасика я вас жду. Пропуск подготовлю.

Коротко и ясно, как в армии. Я взглянул на часы, прикинул свои «безлошадные» возможности и поспешил переодеваться.

– Кстати, – сообщил мне майор, пожимая руку у себя в просторном кабинете. – Обращаться ко мне по званию совсем не обязательно. Виктор Васильевич, если не трудно.

– Договорились, Виктор Васильевич, – кивнул согласно я.

Майор подошел к карте города, висевшей на стене. Я последовал за ним. Как в его руке появилась лазерная указка, я не заметил.

– Здесь находится подвал, где мы обнаружили Бережкова и женщин, – дрожащая вишневая точка сделала некое подобие круга на масштабированной местности. – В радиусе двухсот метров мы проверили камеры наблюдения, опросили продавцов гипермаркетов, показывали портрет кондукторам, дворникам, бомжам…

– И ничего? – нервно поинтересовался я, уже предвидя ответ.

– Ничего, – развел руками Одинцов, пряча указку в карман. – Он что, по воздуху передвигался? Или шапку-невидимку в арсенале имеет? К тому же этот пресловутый Макар… О нем никакой информации. Слава богу, новых случаев похищения женщин за это время не зарегистрировано.

– Я вас поздравляю, – вырвалось у меня.

– С чем? С тем, что, скорее всего, никакого Макара на свободе не существует? И вообще, его никогда не было, это все выдумки Бережкова. С этим, думаю, поздравлять пока рано.

– По последним данным, – я придал голосу заговорщицкую интонацию, – Макар уехал в США по приглашению своего коллеги на месяц. Обменяться, так сказать, опытом.

– Вот это новость! – на лице майора появилось некое подобие улыбки. – Это Бережков вам сказал?

– Он самый. Пока мы его здесь прессуем, Макар в Штатах прохлаждается.

– Тогда понятно, – успокоился мой собеседник. – Держитесь там за него крепко. Жертвы выздоравливают, некоторые уже дают показания. В этих показаниях никакого Макара Афанасьевича нет. Отсюда делайте выводы, Илья Николаевич.

– Намек понял, Виктор Васильевич. Будем держать крепко. У меня еще кое-что есть для вас интересное, – горячо начал я, еще не успев толком оправиться от своей догадки. – Я точно знаю, что примерно десять лет назад Бережков работал хирургом в областной детской больнице. Я даже дату вам скажу, надо обязательно проверить. Правда, фамилия у него тогда могла быть другая.

– В областной детской, говорите? – он достал из внутреннего кармана кителя блокнот и приготовился записывать. – Излагайте.

Конечно, одной моей уверенности Одинцову было мало, его интересовало, откуда мне это известно. Рассказывать про случай со своей дочерью я не стал: меня могли отстранить от экспертизы как заинтересованное лицо. Поэтому пришлось подготовить весьма правдоподобную легенду о своем вызове в детскую клинику на случай острого психоза.

Зафиксировав все в своем блокноте, он удовлетворенно хмыкнул:

– Это уже кое-что! Обязательно проверим, покажем фотографию Бережкова медперсоналу, должны найтись люди, которые его помнят. В архиве покопаемся, думаю, лед тронется. Дело сдвинется с мертвой точки.

– Кстати, Виктор Васильевич, вы говорили, дело резонансное, что журналисты вот-вот на меня выйдут.

– Да, говорил и не отказываюсь от своих слов.

– Никто не звонит, никто до меня не докапывается, – начал я фальшиво сокрушаться. – Обнадежили меня, я понадеялся, а оказалось, что никому доктор не нужен, не интересен…

Майор сначала нахмурился, потом взглянул на меня так, как в первый день знакомства после беседы с Лекарем, – цепко, по-ментовски.

– У меня данные несколько иные, – он раскрыл папку, лежащую на столе. Выудив между листов фотографию, протянул ее мне. – Вы знаете, кто эта девушка?

На фото были запечатлены мы с Яной в момент передачи перстня. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, и ничего не мог с этим поделать.

– Ее зовут Яна, у нее проблемы в отношениях с матерью, заблудшая душа, я бы так сказал.

– Заблудшая? Думаю, вам будет интересно узнать, что это дочь убитой в подвале Киры Станиславовны Синайской. В вашу машину она врезалась не случайно. Выяснено, что сначала она навела справки о вас в отделе кадров поликлиники, потом ее видели в больничном парке, она какое-то время наблюдала за вами, наконец, она устроила ДТП, уговорив не вызывать гибэдэдэшников, вручив в качестве компенсации, видимо, перстень. Я все правильно пока излагаю?

– Этого не может быть, – выдохнул я, сам поразившись, как неубедительно прозвучала моя фраза.

Никогда не верил тем, кто утверждал, что в минуты крайних потрясений у него волосы шевелились на голове. После услышанного у меня они словно сами зачесались в другую сторону. Пробор был слева, а стал справа. Но это так, сноска.

– Вам представить доказательства? – майор взглядом просверлил меня, казалось, насквозь и уперся в шкаф позади меня. – Если бы вы чуть внимательней глядели в зеркало заднего вида, вы бы ее засекли наверняка. Но вы, как я догадываюсь, целиком были погружены в проблемы нашего горе-лекаря. Она, кстати, и его пыталась выследить. Ее зафиксировали около СИЗО несколько раз, она даже сняла квартиру неподалеку от изолятора, чтобы наблюдать с балкона.

– Неужели? Даже не верится!

– Вот вам и неужели, – усмехнулся майор. – Так что относительно невнимания со стороны вы, Илья Николаевич, похоже, поторопились.

– Я говорил насчет журналистов. Как вам удалось так нас с ней заснять? В голове не укладывается.

– Вы же понимаете, девочка сразу попала в разработку, наружка за ней по пятам ходит. Мы ее, конечно, допросили, но ничего особенного она не сообщила, была крайне замкнута и немногословна.

– Еще бы, у нее такое горе.

– Думаю, она тщательно штудирует интернет, СМИ – все, что касается этого дела. И вынашивает планы мести Бережкову. Иначе зачем вы ей понадобились? Через вас она планирует выйти на него. Глупо, по-детски наивно, но вполне естественно в ее ситуации.

– Вы хотите сказать, что это та самая Маккой? – спросил я, вспомнив известный гангстерский боевик с Ким Бейсингер в главной роли. – Как мне себя с ней вести?

– Как бы она не оказалась еще круче, – лукаво подмигнул мне майор, дескать, наши девушки не хуже, чем в Голливуде. – Как вести? Разумеется, ни в коем случае не говорить, что вы в курсе, кто она. Сознается сама – другое дело. А она рано или поздно сознается – у нее нет другого выхода. Ведите себя естественно, так, как будто этого нашего разговора не было. Если почувствуете, что девочка готова пойти на крайние меры, действуйте по обстановке и сообщите мне. А так – пусть все идет своим чередом.

– Зачем тогда вы мне все это рассказали?

– Чтобы вы не наделали глупостей, – по-простецки объяснил майор. – Девочка стукнула вас не просто так. Она, кстати, давно за рулем, но мать ей не разрешала пока сдавать на права. Признайтесь, наверняка интересовалась вашей профессией, вашими больными и так далее.

– Увы, интересовалась, – признался я, вспомнив наш разговор на пороге больницы.

Что, если она так же попытается поговорить с жертвами?! Но кто ее пустит к ним? И как она представится? Бред!

– Вот видите, – продолжал тем временем мой собеседник. – Пазл складывается. Будьте начеку!

Майор еще что-то говорил про острожность и контроль, однако услышанное мною уже не усваивалось. Сработало охранное торможение, оно как бы выдало установку: хватит говорить про Яну гадости, пора сменить тему.

Я, улыбнувшись, спросил:

– Вы заикнулись, Виктор Васильевич, что некоторые из жертв выздоравливают. Нельзя ли с кем-то из них пообщаться?

– Думаю, не только можно, но и нужно, – он достал из кармана кителя, видимо, заранее приготовленный сложенный вдвое листок бумаги. – Одна из женщин выписалась домой, вот ее адрес и телефон. Ей, безусловно, есть что вам рассказать.

– Кстати, Виктор Васильевич, – обернулся я уже у самой двери. – Мобильники жертв и самого Бережкова так и не нашли?

Он подошел ко мне, разведя руками:

– Увы, пока нет. Кстати, мы их можем не найти вообще.

– Это еще почему?

– Лекарь мог их просто утопить. Выбросить в речку, например. У вас есть другие соображения?

– Соображения такие. Не нашли не только телефоны, но и медицинскую утку, а без нее в условиях сердечно-сосудистого центра никуда, поверьте. Так вот, я думаю, что телефоны должны быть спрятаны в утке. Это, кстати, удобно.

– Интересная мысль, – задумчиво протянул майор. – Но, еще раз повторюсь, по опыту знаю, от мобильников избавляются в первую очередь. В утке они были или где-то еще… Найти их будет крайне трудно.

Мы попрощались, как старые приятели.

Императрица

Выходя из здания управления МВД, я пытался хоть как-то уложить в голове услышанное. Майор был прав: без сегодняшнего разговора пазл не складывался. Наше знакомство с Яной выглядело каким-то нелогичным, необъяснимым, интуитивно я чувствовал, что для «завершения шедевра» не хватает двух-трех штрихов. Сегодня майор нанес их на полотно.

Вместе с чувством стыда было и облегчение, прояснение. Как после дождя становится легче дышать, так после разговора с майором стало легче думать. Не было ни злости, ни обиды. Было – понимание.

Первым делом созвонился с ребятами из мастерской кузовного ремонта, узнал, что выправленную дверь только что покрасили и она сохнет. Завтра можно будет авто забрать, впрочем, как и автомобиль Яны.

Следующий звонок – Либерману, чтобы на работе сегодня уже не ждали, так как в клинику, скорее всего, не вернусь.

Вторую жертву Лекаря, с которой мне предстояло встретиться, звали Лидия Ощепкова, жила она на окраине, поэтому добрался я к ней уже к вечеру. На подносе рядом с диваном, на котором она сидела, я увидел чашку из-под кофе, пару немытых тарелок, вазочку с сахаром, ножик и маленькую ложку.

– Уж извините за такой интерьер, Илья Николаевич, голова все еще кружится, мотает из стороны в сторону, хожу с большим трудом, – пожаловалась мне Лидия Самсоновна, узнав, что я врач. – Я прилягу, с вашего разрешения. Лежа, возможно, больше вспомню.

– Конечно, конечно, – закивал я, привычно доставая диктофон, пока она устраивалась поудобней на просторном диване.

– Это правда, что вы с ним, с этим выродком, еще беседуете?

– А что мне делать?! – развел я руками, не сразу догадавшись, кого она имела в виду. – Работа такая. Надо же установить, что заставило его совершить… злодейство.

– Я бы таких на кол сажала. Чтобы медленно и мучительно…

Бледная, с копной рыжих волос, резко очерченными скулами и небольшой горбинкой на носу, она производила впечатление утомленной императрицы, отдыхавшей в своей опочивальне на многочисленных подушках. Ей бы платье с серебряной вышивкой да корону из двух полушарий, так хоть сейчас – на трон. Темный подвал с грязными матрацами никак не монтировался с ее внешностью.

Сквозь усталость, медлительность и бледность проступал недюжинный и вполне объяснимый гнев на Бережкова, который варварски разрушил все ее планы.

– Я должна была лететь на конференцию в Стокгольм с докладом, – негодовала она, подкладывая подушку себе под локоть. – Коммуникации, это же моя тема, понимаете?! Там без моего доклада, поверьте, все достаточно тускло. Пострадали люди, деньги вылетели в трубу, сейчас придется ждать еще год, если не больше! И все из-за этого… слова не подберу подходящего, чтобы его обозвать. Все сорвалось!

– Лидия Самсоновна, слава богу, живы остались, – несколько удивленно заметил я. – А конференции будут еще на вашем веку. Лучше скажите, как и где он вас подкараулил.

– Здесь я вообще ничего понять не могу, Илья Николаевич. Искала для сына щенка этого… бернского зиненхунда. Вернее, искали сначала вместе, но потом Бориска вильнул в сторону.

– Как это, вильнул в сторону, – прервал я ее, словно пропустив в фильме самое интересное и попросив отмотать сюжет обратно. – Давайте-ка по порядку.

– Короче, парень мечтает о такой породе с детства. Она и мне нравится, чего греха таить. Нашла один адрес, другой. Звоню…

– Простите, я, конечно, не специалист, но разве сам он найти продавца не в силах? Я сына вашего имею в виду.

– Ой, что вы говорите, – замахала она руками. – Купит, да не то, какую-нибудь нечистокровку… А я потом кори себя всю оставшуюся жизнь, что просидела, сложа руки, не подключилась вовремя. Уж лучше сама… Так вот, звоню… То не отвечают, то уже продали… И вот, наконец, кажется, повезло, поехали с Бориской… Это моего сына так зовут… Муженек, оглоед, придумал имечко. А я, дуреха, согласилась. До сих пор себе простить не могу!

– Не очень-то лестно о своем муже вы… Где он, кстати?

– Сейчас в супермаркете покупки совершает. Не дай бог, забудет что, проверю… Пойдет покупать снова. Как миленький!

Она потянулась к письменному столу, взяла с него два сцепленных скрепкой, отпечатанных на принтере листа бумаги и протянула мне. Пробежав глазами текст, я чуть не присвистнул. Это был список покупок, состоящий из восьмидесяти двух пунктов, которые должен был принести домой супруг. От колготок конкретного размера до моющего средства, от средства от изжоги до тюлевых занавесок, не говоря уж о продуктах питания.

– Запустил хозяйство без меня! – видя мое выражение лица, пояснила Лидия Самсоновна. – Лоботряс! Мужиков одних оставлять надолго нельзя – себе дороже выйдет.

– Мужчин беречь надо, – вступился я за собрата по гендерному цеху. – У нас атеросклероз развивается раньше, от стрессовых ситуаций даже онкология может начаться. Изменения на сетчатке глаза, опять же…

Посмотрев на меня, она снисходительно покачала головой:

– А у нас, женщин, что развивается чаще, чем у мужчин?

– Камни в желчном пузыре у вас чаще образуются, – постарался я не ударить в грязь лицом. – Щитовидная железа чаще увеличивается.

– Значит, равенство получается, – развела «императрица» руками. – А то, что лентяев среди вас больше в несколько раз, об этом вы почему умолчали? Маньяков, у которого в гостях я недавно побывала, заметьте, без приглашения, тоже среди мужиков больше, не так ли? Он сейчас придет, я еще уборку его заставлю делать!

Мне подумалось, что женщина фактически уравняла в своей речи мужа и Лекаря, перечислив их через запятую. Признаться, мне бы не хотелось, чтобы меня кто-то так же однажды уравнял.

– Кстати, – насторожилась моя собеседница. – Что-то притих сыночек… А это верный признак того, что опять в интернете заходит не туда, куда надо. Ща я ему кайф-то обломаю.

Она неожиданно резко поднялась, пошатнулась, но, схватившись за мою руку, устояла и зычно крикнула:

– Бориска, убери поднос и принеси нашему гостю кофе. И мне заодно!

Через несколько секунд в комнату ввалился чересчур упитанный увалень лет пятнадцати, явно превосходящий меня как в плечах и росте, так и в размере живота. Поздоровавшись со мной неправдоподобно высоким голосом, он отрапортовал:

– Сейчас, мамочка.

Я не успел никак отреагировать, а увалень по имени Бориска уже бренчал посудой где-то в районе кухни. Я отметил, что с парнем стоит обязательно побеседовать по душам. Подростки, страдающие ожирением, подчас легко попадают под чужое влияние, клюют на умело заброшенные наживки. Почему-то мне показалось, что Борис – как раз из этой категории.

– Право, не стоило, Лидия Самсоновна, нам лучше не отвлекаться, – посокрушался я для приличия. – Итак, поехали вы с Борисом покупать щенка…

– Как не стоило?! Как не стоило! – взмахнула она руками совсем не «по-императорски». – Парень часами просиживает в «Одноклассниках» или «Фейсбуке», или где еще хуже, вместо того чтобы готовиться к ЕГЭ. За то время, что меня не было, он практически ни на один билет не продвинулся.

– Так волновался за мамочку любимую, – озвучил я, как мне казалось, очевидное. – Ладно, извините, продолжим.

– Едем, значит, с Бориской, перед самым домом у того вдруг телефон затрезвонил. Нам уже заходить в подъезд надо, а он: мам, отлучусь ненадолго. Отлучился, называется, нечего сказать! Дальше я ничего не помню, очнулась в этом крематории, глаза завязаны, во рту кляп, пошевелиться не могу.

– Ясно, – резюмировал я. – Сколько вы провели суток в… этом крематории?

– Там теряешь чувство времени начисто. Представьте, на глазах давящая повязка, ощущение, что глаза вот-вот провалятся внутрь. Ноги-руки связаны, это с моим-то остеохондрозом. Невыносимые боли, вы врач, вы представляете… Уже когда оказалась в больнице, когда начала помаленьку соображать, сосчитала. Где-то получается дней пять. Вернее, суток, конечно.

– Как он вас кормил, поил?

«Императрица» взглянула на меня так, словно я проявил чудовищную бестактность.

– Надо признать, – она усмехнулась, глядя мне в глаза, – еда и питье были высочайшим снисхождением у этого ублюдка. Их еще надо было заслужить. Если ты стонешь, к примеру, или кричишь, или брыкаешься, ты не получишь ни того, ни другого. Кормил и поил он только молчаливых из нас. Зачем, говорит, вас кормить, если все равно скоро подохнете и трупы ваши здесь никто не найдет.

– Но как он это делал? Я кормежку имею в виду.

– Элементарно, с ложечки, – «императрица» удивленно пожала плечами, словно спрашивая, знаю ли я другой способ. – Не из соски же ему взрослых баб потчевать! Его бы так самого кто покормил! По чуть-чуть. Мне досталась один раз холодная жидкая овсянка без соли, другой раз – холодное несоленое пюре. До сих пор, как вспомню, так наружу желудок выворачивает. Скорей всего, он приносил эту ботвинью из дома. Микроволновки в крематории не было, подогреть негде.

– То есть он отлучался?

– Естественно, и надолго. Так надолго, что порой я думала, не решил ли он претворить свою угрозу в жизнь.

– Кстати, в подвале было холодно, наверное?

– Да уж не Мальдивы. Но это не главное неудобство. Все же май на дворе. – «Императрица» так резко покраснела, что я испугался – все ли в порядке у нее с артериальным давлением. – Одежду… этот ублюдок периодически с нас снимал… расстегивал, задирал. Ему никто при этом помешать не мог! Он извращенец, а мы были беззащитны. Правда, мне грех жаловаться.

– В смысле? – мне показалось, что я ослышался. – Что значит, грех жаловаться? В крематории что, были VIP-матрацы?

– Иронизируете? Нет, конечно. Я вообще не понимаю, с какой целью он меня похитил, – почти справившись со смущением, продолжала Лидия Самсоновна. – Как бы это сказать… Я его не привлекала, он ко мне… не приставал. Две другие были, как мне кажется, помоложе и пофигуристей. Особенно доставалось той, которую он называл Кирой.

– Как он с ней разговаривал, вы слышали?

– Вы будете смеяться, но ей он предлагал стать его женой. Это в крематории-то! Он, извиняюсь, хотел ее, вожделел всеми фибрами души. Но только чтобы по согласию, чтобы она покорилась, согласилась. Хотел закатить свадьбу на триста персон. И тогда он всех отпустит…

«Императрица» вдруг замолчала, тихонько встала и на цыпочках подкралась к двери. Резко открыв ее, обнаружила за ней присевшего на корточки Бориску. В руках он держал поднос с дымящимися чашками.

– Подслушиваешь?!

– Ой, мамочка, – зажмурившись, запричитал толстяк-сынишка, – я как раз предложить вам хотел…

Мне подумалось, что если она сейчас отвесит увальню оплеуху, что смотрелось бы вполне естественно, учитывая ее экспрессивность, то кофе мне точно не видать.

Однако «императрица» справилась с эмоциями, повернулась ко мне, разведя руки в стороны. Как бы показывая, что в другой раз непременно треснула бы, но сейчас у нее гость.

– Ставь поднос на столик, и чтобы духу твоего через миг не было! Марш готовиться к экзамену!

Спустя пару минут мы продолжали беседу, прихлебывая ароматный напиток.

– Наша жизнь и свобода фактически находились в руках этой Киры. Уж не знаю, не видела – связанные эти руки были или нет. Кто она ему? Первая пылкая любовь молодости? Страсть всей жизни? Как он ее только не называл, какие сказочные горы не обещал!.. Мне бы кто такое хоть раз предложил…

– Да, ситуация патовая, – признал я, ставя свою чашку на поднос. – Но думаю, что вас он все равно бы не освободил, согласись эта Кира на его предложение. А она, значит, ни в какую? Может, были хоть какие-то намеки? Оставляла она ему свет в конце тоннеля?

«Императрица» смерила меня подозрительным взглядом с ног до головы:

– Вы, Илья Николаевич, вообще-то были в том крематории? Представляете, какое мычание там… ни вечера, ни утра, ни чаю попить, ни почесать, где чешется. А если, прости господи, месячные? У всех троих глаза завязаны. И вы хотите, чтобы я в таких условиях вслушивалась в чужие разговоры?

Она неожиданно распахнула халат, и я увидел синюшные кровоподтеки на лодыжках.

– Я все понимаю, Лидия Самсоновна, – примирительно начал я, – но еще один вопрос… Вы не помните каких-то особенных запахов? Может, простите, от маньяка чем-то пахло?

– Пару раз дышал он мне в самый нос, – задумалась «императрица». – Вы знаете, будь я врачом, я бы заподозрила у него диабет.

Услышав это, я чуть не выронил чашку с недопитым кофе. Все проведенные анализы свидетельствовали, что с уровнем сахара у Бережкова все в порядке. Однако эндокринный диагноз снова и снова всплывал на поверхность. Мистика, да и только!

– Почему вы заподозрили диабет? – спросил я ее на всякий случай, хотя примерно знал, что она мне ответит.

– У меня мама, царство ей небесное, болела диабетом. Поэтому я всегда стараюсь соблюдать диету, сдаю периодически кровь на сахар…

– Лидия Самсоновна, не отвлекайтесь, пожалуйста.

– А я и не отвлекаюсь, молодой человек, – обиженно заявила «императрица». – Я вспомнила это для того, чтобы вы поняли, откуда я знаю, у кого изо рта пахнет ацетоном.

– От маньяка пахло ацетоном?

– Однозначно. Этот запах я не спутаю ни с чем.

В этот момент у «императрицы» запиликал сотовый, она извинилась и, достав аппарат из кармана, поднялась и медленно вышла из комнаты.

Проследив за ней, я незаметно проследовал в комнату Бориски, стараясь не создавать лишнего шума. Парень лежал в наушниках на небольшой тахте, которая удивительным образом выдерживала его вес, явно подходивший к сотне килограммов.

Трудно сказать, что мной двигало в тот момент. Прекрасно понимая, что права беседовать с сыном Ощепковой мне никто не давал, и никак не оправдывая свой поступок, я все же решил рискнуть.

Сыграть ва-банк, проще говоря.

Почувствовав мое присутствие, парень вскочил, сорвав с головы наушники. Чего в его глазах было больше – страха или возмущения, я бы не осмелился определить в тот момент. На всякий случай я прикрыл за собой дверь. Вот, теперь у нас настоящий тет-а-тет!

– Что вам здесь надо? – крикнул Борис осипшим голосом, отступая в дальний угол.

– Скажи, это ведь не твоя была идея найти щенка зиненхунда! Кто тебе ее подсказал?

Хирург-невидимка

– Тактика должна быть наступательной, – заключил Ираклий, закрепляя камеру на треноге. – Пациент должен понимать, что он не в санатории, хотя его и кормят здесь бесплатно.

– С Лекарем эта тактика, скорее всего, не прокатит, – постарался я немного смягчить категоричность коллеги. – Вчера он у меня от одного портрета так со стула кувыркнулся, что чуть сотрясение себе не заработал. Повредит себе головушку – кому от этого лучше будет?

– Полностью поддерживаю, Илья Николаевич, – подал голос Либерман, оторвавшись от истории болезни. – Калечить подследственных не входит в наши задачи.

Сегодня – второе заседание экспертной комиссии, на которой мне предстоит докладывать о результатах первой недели обследования. Надо признать, хотя Либерман был посвящен во все перипетии наших с Лекарем бесед, я волновался, как перед выпускными экзаменами в школе.

Ведь я узнал Лекаря.

Фактически неделю я беседовал с убийцей своей дочери! Чего греха таить, все эти десять лет мне было не по себе от того, что он ходит где-то, дышит со мной одним воздухом, небо коптит.

А должен, по идее, сидеть в тюрьме. Не раз и не два за эти годы я пожалел, что не написал в свое время заявление. Не говоря уже о том, что Эльвира, узнав о таком «милосердии», обозвала меня половой тряпкой, о которую все вытирают ноги.

Доказав, что Лекарь вменяем, я фактически посажу его в тюрьму, реабилитировав себя пусть не в глазах бывшей супруги, так хотя бы в своих собственных. Расклад изменился, у меня появился железобетонный мотив.

Но не дай бог проговориться коллегам или полиции.

С другой стороны, узнал ли меня Лекарь? Как я убедился за это время, он был гениальным мистификатором. Мог отчебучить в любой момент такое, что все предыдущие его трюки казались в одночасье детским лепетом. Что, если, узнав меня, он готовит свой контрвыпад?

Я терялся в догадках.

С одной стороны, было здорово, что Ираклий решил заснять поведение Бережкова на камеру – как видеоматериал для своей будущей работы по психопатиям. С другой, это была палка о двух концах, и Либерман напомнил ему, что делать это мы можем лишь с согласия пациента – если тот заартачится, камеру придется убрать.

– Это как понимать, коллеги? – неожиданно прозвучало со стороны дверей. Мы с заведующим одновременно подняли головы, а Ираклий чуть не свалил свою видеокамеру с треноги. – Здесь что, утренник в детском саду? Или съемки очередного шоу «из жизни психов»?

В проеме, заслоняя маячившего сзади охранника, стоял Бережков и говорил совершенно чужим – надтреснутым – голосом. Если честно, я бы так подделать тембр не смог. При этом очков на нем не было! И прическа, и взгляд – все было другим.

– Константин, добрый день, проходи, садись, – попытался я взять ситуацию под контроль, но не тут-то было.

– Это вы к кому сейчас обратились, милейший? – задрав подбородок, уставился он на меня совершенно незнакомо. Мне в глаза смотрел человек, которого я еще не встречал в своей жизни. – Может, к тому, кхе, кхе, кто привел меня сюда, так у него, пардон, другие функции, ему проходить незачем. Тем более – садиться.

У меня в голове со скоростью звука пронесся недавний диалог с Немченко о раздвоении личности Бережкова. Не мог ли подслушать его Лекарь в тот момент? Исключено.

– Брось ломать комедию, Константин! – Либерман отложил в сторону историю и указал рукой на стул. – Прошу!

– Коллеги, давайте расставим все точки над «i», – скрестив, насколько позволяли «браслеты», руки на груди, пациент прошелся перед нами туда-сюда. – Чтобы больше никому было неповадно… Насколько я в курсе дел, ни один из вас профессорским званием не обладает, поэтому я буду говорить, а вы, – он указал пальцем на каждого из нас, – извольте слушать. И отвечать тогда на мой вопрос, когда я дам вам слово.

Я скосил глаза на Ираклия, тот понял меня с полуслова, кивнув, мол, камера работает, все фиксируется.

Мы сидели, словно на групповом сеансе психотерапии, а Лекарь, как гипнотизер, ходил перед нами совершенно незнакомой походкой и внушал:

– Надо же, а я думал, наговаривает Константин, преувеличивает. Лепит горбатого, так сказать… Думал, у страха глаза велики… Пришлось прервать свое турне, вернуться… А это немалые деньги, знаете ли!

– Макар Афанасьевич, – набравшись наглости, перебил я «профессора». – А как вы с ним общались: по скайпу, через социальные сети или, может, кто-то парню мобильник пронес в палату?

Лекарь застыл напротив меня, уставившись непроницаемым взглядом манекена. Возможно, так мне казалось из-за отсутствия очков. Я не смог стереть с лица улыбку, надеясь, что и он в ответ улыбнется, расколется, признается в лицедействе, и все вернется на круги своя.

Но я ошибся. Он смотрел, не мигая, на меня так долго, что улыбка сама сползла с моего лица, как с песка морская пена во время отлива. Любой, кто наблюдал эту сцену со стороны, признал бы, что Лекарь видит меня впервые в жизни.

– Этого вам не понять никогда, даже не пытайтесь, – он выставил вперед запястья, скованные браслетами: – вот о чем вы должны думать. У вас оперирующий хирург в наручниках, а вы несете какую-то брандахлыстину про скайп и мобильники!

– Макар Афанасьевич, – неожиданно подал голос Либерман, – каким, по-вашему, должно быть пиковое давление в легочной артерии в норме и при хронических заболеваниях легких?

Мне стоило больших усилий, чтобы не рассмеяться в этот момент. Шеф никогда с нами не разговаривал о кардиологии, мы с Немченко не подозревали в нем наличие подобных знаний. Подготовиться конкретно к сегодняшнему разговору, предвидя подобный поворот беседы, он не мог никак.

– Вы имеете наглость меня об этом спрашивать?.. – прошипел Лекарь. – Да кто вы такой? Я на вас найду управу!

– Вы не ответили на вопрос, профессор, – не обращая никакого внимания на угрозу, Давид Соломонович невозмутимо «продавливал» свою тему. – Если не знаете, нечего здесь ваньку валять! Садитесь на стул и слушайте, что про вас будет докладывать ваш доктор! Тоже мне, имитатор выискался! Инсулинчику захотели? Быстро можем организовать!

Снисходительно улыбнувшись, Лекарь наклонился в сторону Либермана, словно хотел с ним посекретничать.

– Это вы говорите мне, диабетику со стажем? Вы хорошо подумали? Что может быть циничнее, чем пугать диабетика инсулином?! Я колю инсулин каждое утро и вечер в общей дозе тридцать шесть единиц. Полюбуйтесь. В живот делаю.

Он неожиданно задрал пижаму, демонстрируя следы инъекций.

У меня же в голове всплыли фразы женщин о том, что маньяк на них дышал ацетоном. Что же получается: Бережков здоров, а у Макара Афанасьевича диабет? Как это совмещается в одном теле?

Современная медицина совершенно точно не располагала данными, как такое могло быть. Моя рука автоматически потянулась к телефонному аппарату.

Словно подслушав ход моих мыслей, сильно покрасневший Лекарь начал задирать один из рукавов пижамы:

– Пусть возьмут кровь на сахар, наверняка за десять заскочило. А то и все двенадцать. При таких допросах не удивительно.

– Алло, лаборатория? – произнес я в трубку, с трудом ориентируясь в происходящем. – Цито кровь на сахар у подследственного в первом кабинете.

В этот момент я встретился взглядом с Ираклием, тот, округлив глаза, незаметно покрутил пальцем у виска. Другой реакции от коллеги я и не ожидал. Еще неделю назад я и сам бы отреагировал на подобное действие точно так же, но сейчас, после разговора с жертвами…

– Может, пока мы ожидаем сестру-лаборантку, – вкрадчиво поинтересовался Либерман, – вы назовете цифры давления в легочной артерии? Ведь, будучи диабетиком, вы не перестали быть кардиохирургом.

– Тридцать на пятнадцать, если угодно, это в миллиметрах ртутного столба, – прозвучало суровым вердиктом, ударило по ушам наотмашь всем троим. – При хронических бронхитах, других обструктивных патологиях, естественно, повышается. Что, скажете, не прав? Будете и дальше инсулином пугать?

Повисла неприятная пауза. Будто сердце работало ровно и вдруг дало сбой. Лекарь в тишине опустился на стул, достал из кармана сигареты, зажигалку. Откуда они у него? Бережков совершенно точно – не курил!

– Здесь нельзя курить, – одернул его Давид Соломонович. – Тем более диабетикам со стажем.

– Ну, так выйдите в коридор, подышите там свежим воздухом, – раздраженно бросил «кардио– хирург». – Сами доводите человека практически до диабетической комы, а потом вспоминаете о правилах приличия.

– Охрана! – выкрикнул Либерман. – Конфисковать курево у подследственного!

Оставшись без сигарет, Лекарь прикрыл глаза и начал что-то нашептывать. Разобрать было ничего нельзя. О чем бы мы его ни спрашивали, ответом было молчаливое нашептывание.

Давид Соломонович уже собрался отправлять его в палату, как я схватил его за рукав, буркнув:

– Во-первых, сейчас подойдет медсестра, чтобы взять кровь на сахар, а во-вторых, я, кажется, знаю способ вывести его из образа. – достав из блокнота одну из фотографий, я громко спросил: – Зачем вы, Макар Афанасьевич, убили Киру Синайскую?

Когда он от неожиданности открыл глаза, перед ним лежала фотография Валентины Завьяловой – той самой женщины, которую Бережков почему-то называл Машей, из-за связи с которой боялся гнева убитой Федорчук-Синайской и которую тем не менее страстно желал. Если раздвоение существовало, то никакой особенной реакции на фото не должно было последовать. Если же Лекарь притворялся, то он должен был выдать себя.

Не произошло ни первого, ни второго. Увидев фото, подследственный закатил глаза, выгнулся до неузнаваемости, начал шумно дышать и повалился вместе со стулом на бок. Когда мы обежали стол, он стоял на четвереньках и близоруко щурился.

Кое-как вскарабкавшись обратно на стул, размяк, пару раз зевнул, потянулся, хрустнув суставами, и признался:

– Думал, не проснусь сегодня. Так во сне перепугался.

– Что произошло во сне? – спросил я, пододвигая к нему диктофон. – Расскажи подробно.

Перед нами сидел хорошо знакомый Костя Бережков. С бегающими глазами, нервными пальцами. Он долго шарил по карманам, наконец нашел в одном из них очки и водрузил на нос. Потом начал осторожно трясти головой, словно пытаясь вытряхнуть оттуда остатки увиденного во сне.

– Этот сон мне снится время от времени, только не до конца. Будто сижу я на своем посту, расклеиваю анализы по историям, и вдруг… Шатаясь, входит Макар Афанасьевич с забинтованной головой и руками. Говорит глухо сквозь бинты, что обгорел на пожаре, что пришел на перевязку.

В этот момент в кабинет постучали, вошла медсестра со стерильным пакетом для взятия крови.

– Извините, – развел я руками, – немного опоздали.

– Почему, – удивленно взглянул на меня заведующий. – Мне, например, интересно узнать уровень глюкозы у… пациента.

– Что? Опять анализы? – заартачился Бережков. – Сколько можно! И сахарную кривую делали, и биохимический. Там все в норме. Вы что, подозреваете у меня сахарный диабет? С какой стати?

– Хорошо, Константин, – сдался Либерман. – не будем брать у тебя кровь, продолжай. Итак, пришел весь перебинтованный Макар Афанасьевич, что дальше?

Когда удивленная медсестра, пожав плечами, вышла из кабинета, Бережков продолжил:

– Я веду его в перевязочную и начинаю разбинтовывать. Разбинтовываю, снимаю один бинт за другим, а они все не кончаются. Я так и не успевал раньше разбинтовать – просыпался.

– А сегодня? – подал голос Ираклий. – Разбинтовал до конца?

Бережков оглянулся на дверь, за которой дежурил охранник, будто тот мог нас подслушать, и продолжил почти шепотом:

– Да, до конца. Так вот, снимаю я последние бинты, а там… ничего нет. Головы у Макара Афанасьевича нет! Пустота, как у человека-невидимки.

– Он безголовый, выходит? – предположил Либерман, вернувшись к этому времени в свое кресло. – Интересно, интересно.

– Выходит, но это еще не все, – продолжал интригующе Лекарь. – Естественно, я очень испугался. Спрашиваю, мол, а где у вас голова-то? Он отвечает, что голова ему без надобности. Зачем, говорит, мне голова, если у меня есть ты? Представляете?

– Оригинально… – заключил я. – Это, между прочим, намек!

– На что намек? – пробубнил Бережков, почесав затылок. – Может, подскажете? Я чего-то спросонья не догоняю.

– На то, что его голова – это ты, – нетерпеливо стал разжевывать заведующий. – То есть ты думаешь за него, если трактовать буквально. Кстати, мы пару минут назад здесь с ним общались. Ты не подскажешь, куда он делся, этот твой Макар Афанасьевич?

– Ну да, ну да, общались они… – он недоверчиво, исподлобья, взглянул на меня, словно ища у меня защиты. – Вы иронизируете? А мне не до шуток! Макар Афанасьевич в Штатах, он физически не мог появиться здесь.

– Нам-то тем более не до них! – отрезал Либерман. – Он физически и не появлялся… Короче, там, во сне, еще что-то было? Ну, кроме отсутствия головы у твоего шефа?

– Конечно, было, это еще не все. Когда я начал разбинтовывать его руки, он сказал… Вернее, та пустота, которая была на месте его головы, произнесла его голосом. Вам никогда не приходилось слышать голос из пустого места?

– Нет, не приходилось, – признался я, снова бросив взгляд на Ираклия, и получил повторное молчаливое подтверждение, что камера работает. – Во сне – тем более. И что тебе сказала пустота?

Признаться честно, я не разделял нетерпения коллег. И Либерман, и Ираклий явно спешили закончить беседу, торопясь по своим делам. Мне же хотелось все тщательно заснять на видео и потом детально проанализировать. Я был уверен, что из увиденного можно было много почерпнуть для дальнейших диалогов как с Бережковым, так и с Макаром.

– Говорит, дескать, зачем их разбинтовывать, руки-то, – продолжал Лекарь, глядя то на меня, то на моих коллег. – Просто отстегни, говорит, и все. Повесь на крючки, которые видишь на стене.

– Вот это номер! – изобразив заинтересованность, я легонько хлопнул в ладоши. – Как это – отстегнуть? Там что, шпингалет, защелкивающее устройство, замок? Ты пробовал?

– Да, сначала одну, потом другую. Они просто выворачивались, ничего сложного. Нашел крючки и повесил. Макар Афанасьевич остался без рук и без головы, одно туловище с ногами, представляете? От этой жути я и проснулся.

Либерман вдруг закашлялся, а я стал записывать в блокнот то, что могло вылететь из головы. Через какое-то время услышал:

– Илья Николаевич, вы доктор, вы должны знать, о чем это говорит.

– Ты имеешь в виду свой сон? – раздумчиво переспросил я, чтобы потянуть время.

– Разумеется. Я чувствую, это что-то значит. Наверняка в психиатрии есть какой-то синдром или симптомокомплекс, при котором такие сны встречаются. Вспомните, мне интуиция подсказывает. Это не просто так! Ох, не по себе мне! Неужели я больше его не увижу?

– Кого?

В этот момент я оторвался от своих записей и с ужасом обнаружил, что в кабинете, кроме меня и Лекаря, больше никого нет. Как нет и камеры Ираклия на треноге. Куда подевались коллеги? Я что, вырубался на какое-то время? Я не мог не услышать, как они вышли. Помню, что торопились, Ираклий то и дело поглядывал на часы. Но… Как они удалились? И главное – когда! Совсем недавно сидели все за столом и вдруг… При этом Ираклий успел отключить, собрать и вынести видеокамеру!

Случайно наткнулся на взгляд Бережкова и вздрогнул, так как на миг показалось, что очки с его носа исчезли и немигающий взгляд профессора Точилина сверкнул, как выстрел в темноте.

– Шефа своего, неужели непонятно? – начал терять терпение Бережков. Его раздражало мое равнодушие. – Разве можно жить без головы и без рук? Вы бы смогли?

Наваждение схлынуло, я начал приходить в себя.

– Думаю, что нет, – как можно спокойней ответил я. – Что касается интерпретации данных сновидений, то это раздел, скорее, не психиатрии, а экстрасенсорики. Надо обратиться к магам или колдунам, они тебе подробно растолкуют, что означает то или иное сновидение.

– Я бы не прочь обратиться, но кто меня отсюда выпустит?

Улыбнувшись, я зааплодировал:

– Может, с этого стоило начинать? Дескать, хочу отсюда выйти поскорее, а не придумывать разные сновидения. Мне, может, тоже снится иногда нечто подобное, но я к врачам почему-то не бегу, не рассказываю.

– Вы мне не верите?

– Почему же, верю. А еще я верю в науку. Если бы мы придавали серьезное значение снам, нас следовало бы гнать отсюда поганой метлой.

Я вдруг поймал себя на том, как смешно выглядит сказанное в свете только что исчезнувших из кабинета коллег. Какая тут наука и при чем здесь она?! А что, если у меня галлюцинации? Что, если не было изначально ни Либермана, ни Ираклия, ни камеры? Тогда останется лишь одно: двухнедельный отпуск на море и никакой психиатрии.

– Это у других сны ничего не значат, а у меня все по-другому! Очень плохо, что вы этого не понимаете! Не думал, что вы так, – обиженно процедил Лекарь, поворачиваясь ко мне боком. – Эх, Илья Николаевич!

– Прекрати дуться, ты не ребенок. Сон всегда останется сном, не более того. Явью не станет.

Меня так и подмывало задать ему вопрос о событиях десятилетней давности, когда он работал хирургом-ординатором в областной детской больнице. Но я сдерживался из последних сил.

Узнал он меня или не узнал – я не буду раскрывать свои карты перед ним. Во-первых, это непрофессионально, во-вторых, отдает малодушием. Я должен его полностью раскрыть на нейтральном поле, не на своем. Между нами не должно быть ничего личного.

Хотя оно есть. Хочу я этого или нет.

Этюд с Пауком

Я медленно шел по коридору поликлиники и… боялся. Боялся встретить Либермана, спросить, почему они с Ираклием оставили меня одного. Вдруг он переспросит: это ты о чем? Вдруг я с самого начала вел беседу с Лекарем один на один. А Макар Афанасьевич, Ираклий и Либерман – всего лишь галлюцинация. Бред воспаленного сознания. Твоего сознания, доктор, твоего!

Не хотелось даже думать об этом.

Может, следует просто отдохнуть пару недель? Расслабиться? Смотаться куда-нибудь в Тунис, Индию или в Крым…

Продолжать мечтать в том же ключе мне помешал силуэт, который я разглядел за окном. Ошибки быть не могло: Яна медленно брела по тротуару, приложив к уху мобильник.

Вскоре у меня запиликало аналогичное средство связи, значит, она звонила мне. Ее взволнованный голос, словно мохеровый шарф, начал тереться о мое ухо:

– Привет, Илья, ты мне срочно нужен.

– Привет, Яночка, ты где сейчас?

– Я у поликлиники. Ты на работе?

– Да, я на работе, более того, беззастенчиво сейчас тебя в окно разглядываю. Ты мне чем-то напоминаешь юную Галину Польских в фильме «Дикая собака Динго». Зачем я тебе понадобился, ты хотя бы намекнуть можешь?

Через пять минут мы с ней сидели в больничном парке, ели сливочное мороженое и непринужденно болтали о всякой ерунде. Словно и не было вчерашнего разговора с майором Одинцовым, досадного ДТП и фамильного перстня в качестве компенсации. Словно ничего не было, а были только я и она, две одинокие сущности этого равнодушного мира.

Слушая ее болтовню, я периодически осматривался вокруг, стараясь делать это незаметно. Вдруг да замечу пресловутую полицейскую наружку, скрыто ведущую за нами наблюдение. Однако ничего подозрительного мне на глаза так и не попалось.

– Ты умеешь слушать, – призналась Яна, доедая мороженое. – Когда в прошлый раз я выложила тебе приличный кусок своей жизни, то почувствовала облегчение. Сейчас примерно то же самое, я должна выговориться. Это для меня важно.

Еще бы, девочка! У тебя убили мать, причем убили в тот момент, когда вы поссорились. Когда жили, можно сказать, как на ножах. Это комплекс вины на всю оставшуюся жизнь. И невозможность ничего исправить. Тебе нужен собеседник как воздух, ты не должна оставаться одна.

– Возможно, ты сочтешь меня круглой дурой, но когда маман особо крепко заворачивала гайки, я с головой уходила в интернет. Сидела в своей комнате и переписывалась с такими же, как я, несчастными подростками. Общаться с ними, конечно, не сахар, но мы были, можно сказать, одной командой. Ты не поверишь, но у некоторых проблемы были покруче моих. Хотя, казалось бы, куда уж круче?!

– Почему, – пожал я плечами. – Поверю. Ты забыла, я психиатр, и не с таким встречался.

– В основном все делились тем, что у кого наболело. От этого становилось легче – от сознания того, что ты не одна. Мне кажется, таких предков в детстве тоже прессовали по полной, они выросли и начали мстить на внуках.

– Ты хочешь сказать, это они так своеобразно мстят своим родителям, терроризируя своих детей? – заинтересованно протянул я. – Но внуки-то в чем виноваты?

– Внуки – это заложники, а заложники невинны.

Я взглянул на часы:

– Нам пора за машинами. Они отремонтированы, покрашены, просушены и ждут давно своих хозяев.

В тесноте троллейбуса Яна продолжала рассказ. Ее не волновало, что окружающие пассажиры могут нас услышать.

…Среди тех блогеров, кто хотел ей помочь, особо выделялся «Паук» – именно такой ник он себе выбрал. Впрочем, она не уверена – под ником вполне могла скрываться и девушка. Паук рассказал, что в детстве также подвергался террору, правда, не со стороны родителей, а со стороны родной тетки, но это сути дела не меняет.

Услышав про тетку, я кашлянул: Лекарь! Пазл, говоря словами майора Одинцова, складывался на глазах.

Паук подробно все выспросил про мать – номер сотового, даже фотографию затребовал. Самое странное – девушка в тот миг не почувствовала никакой опасности, сердце не екнуло. Незаметно «щелкнула» мамашу на телефон и отправила ММS Пауку. О том, что за этим может последовать, не подумала.

Впрочем, за этим ничего особенного и не последовало. Поначалу.

Как-то вечером мамаше позвонили. Яна отлично слышала весь разговор. Кто-то уговаривал Киру Станиславовну с ним встретиться, она сначала долго не соглашалась, но потом, видимо, собеседник нашел аргументы, и женщина согласилась.

– Как мама себя вела перед этой встречей? – спросил я, выходя из труллейбуса и протягивая ей руку.

– Была очень нервной. Так прямо и сказала, чтобы я заткнулась, не встревала, не лезла с вопросами, вообще – не попадалась ей под руку. Хотя не попасться было сложно: у нее все конкретно валилось из рук.

– Скажи, а ты этого Паука наяву видела? В жизни какой он? Или, может, у тебя в аккаунте есть фото, и он тебя может узнать?

– Нет, Паука не видела, не приходилось, и в аккаунте у меня совсем другая фотка, – неуверенно ответила Яна. – Хотя… припоминаю один момент, он не похож ни на что, как бы стоит особняком в памяти. Забыла уже его лицо, голос, а то, что он говорил, помню.

– Ближе к сути, сударыня, – решил я подколоть девушку. – А то изъясняешься загадками. Что за момент?

– Училась тогда то ли в шестом, то ли в седьмом классе. Бегала с девчонками во дворе под вечер. Потом они по домам разбежались, а я не спешила… У меня ведь как: чем дольше мать не вижу, тем на душе спокойней. Сидела на скамье во дворе и что-то чертила на песке. Что – сейчас не помню. Он подошел ко мне неслышно.

– Мужчина? – фальшиво удивился я. – Ты не знала, что разговаривать с чужими мужчинами нехорошо? Опасно.

Она сжала кулачки и даже шутя замахнулась на меня:

– Ты хочешь узнать, что он мне сказал, или собираешься мне морали читать?! Я уже говорила, хватит меня за дурочку малолетнюю держать!

– Извини, – я притянул ее к себе и примирительно чмокнул в щеку, отчего она почему-то вздрогнула. – Постараюсь быть серьезней и взрослее.

Незнакомец какое-то время рассматривал то, что девочка чертила на песке, подходил с разных сторон, долго разглядывал, потом воскликнул:

– Похоже на гильотину… Знаешь, что это такое?

Яна тогда не знала значения этого слова, но не хотела в этом сознаваться и ответила первое, что пришло в голову:

– Это гильотина для паука.

Почему именно для паука – она не знала. Просто так вырвалось, и все. Незнакомец очень удивился, поскольку не ожидал ничего подобного.

– Для паука не бывает гильотины, – начал объяснять он. – За что ему отрубать голову? К тому же у него нет головы как таковой, у него головогрудь.

Девочка как раз по зоологии готовила в школе доклад о членистоногих и решила блеснуть знаниями… Она знала все про пауков, а незнакомец – про гильотину. Они проговорили не меньше часа. Пока во двор не вышла мама – Кира Станиславовна и не позвала Яну домой.

Незнакомец, увидев мать девочки, как-то незаметно и быстро исчез. На вопрос матери: «С кем это ты там разговаривала?» – девочка честно ответила, что с одним умным человеком, который все знает про гильотину. Тема разговора матери не понравилась, она запретила дочери встречаться с этим «знатоком».

Он больше и не появлялся поблизости, хотя девочка его ждала, вспоминала о нем.

Выслушав короткий рассказ, я вынес вердикт:

– Это мог быть как Паук, так и совершенно посторонний мужчина, например, многодетный отец… Педагог, доцент, не знаю.

– Согласна, – неуверенно ответила Яна, – мог… Но мне почему-то кажется, что это он и был. Уже тогда выслеживал, вынюхивал.

Я спросил себя: знает ли она, что с Пауком я работаю сейчас как психиатр, догадывается ли? Честно говоря, я ждал, когда она скажет напрямую что-то типа: «Да ты его знаешь, это такой-то…»

Но она почему-то сдержалась. Может, не хватило смелости? Это не просто – сознаться, что все подстроено.

Если бы осмелилась – все карты раскрылись в ту же секунду, и – прощай, романтический ореол наших отношений. А так – мы вроде как случайно встретились. Вернее – столкнулись.

Кузовной ремонт был произведен на славу: машинки сверкали как новые. Расплатившись, я сел за руль и уже собрался ехать, как увидел Яну, сиротливо стоявшую рядом со своим «шевроле».

Садиться за руль она почему-то не спешила.

Через секунду я понял: машина матери, в ней все напоминало о Кире Станиславовне. Разумеется, говорить об этом вслух было необязательно.

– В чем дело? – крикнул я ей, опустив стекло. – Почему не едешь? Ты так ждала этого момента.

– Поехали ко мне, – неожиданно предложила она, подойдя к моей машине. – Ты у меня еще не был. Или тебе не хочется?

– К тебе так к тебе, – кивнул я.

У нее в ту же секунду загорелись глаза, она бросилась к своему «шевроле» так, словно опаздывала в аэропорт. Закинув сумочку на заднее сиденье, плюхнулась за руль.

По дороге мы заскочили в мини-маркет для закупки кое-какой провизии. Яна зарулила в винный отдел и выбрала там бутылку сухого красного вина. Когда я расплачивался в кассе, поинтересовалась:

– У тебя вообще как с этим делом?

– Ты алкоголь имеешь в виду? Пью редко, но зато когда напьюсь – становлюсь буйным и приставучим как банный лист. Начинаю сальные анекдоты шпарить.

– Ко мне когда приставать начнешь?

Взглянув на нее как можно легкомысленней, я наткнулся на серьезный взгляд, в котором читалось конкретное ожидание.

– Ты этого хочешь?

– Жду не дождусь. Так и состариться недолго – ожидаючи. Хоть бы пригласил куда-нибудь.

– Куда, например? В музей? В театр? В кино?

Мы вышли с пакетами из мини-маркета и направились к машинам, Яна какое-то время размышляла, потом огорошила:

– В сауну, например. Правда, я не очень хорошо ее переношу. Голова кружится, мутит, подташнивает.

– У тебя наверняка низкое артериальное давление, – обрадовался я возможности перевести разговор в привычное медицинское русло.

– Ты как догадался? Действительно, девяносто на пятьдесят, выше не поднимается. Кофе через каждый час если пить – самочувствие ничего, только сердце стучит.

Я забросил пакеты на заднее сиденье, чтобы как можно качественней донести до девушки следующую мысль:

– И в сауне тебе в жаре не надо сидеть, а сразу же чтоб кто-то веничком тебя, да пожестче. А потом контрастный душ. Еще сегментарный массаж не помешал бы. Неплохо зарекомендовали себя адаптогены типа корня женьшеня, лимонника, элеутерококка.

– Может, вместо веничка да женьшеня что-то понатуральней и поестественней? – она нарисовала в воздухе нечто продолговатое и тут же захихикала.

– У тебя одно на уме! – проворчал я и сел за руль.

Не скажу, что квартира Яны поражала воображение, скорее, во всем главенствовал разумный минимализм. Если семье требовалось, к примеру, три стула, то четвертый в интерьере точно отсутствовал, и так во всем: в шкафах, трельяжах, тумбочках, зеркалах, паласах.

Наметанным глазом я сразу же отметил, что в квартире недавно была генеральная уборка. «После похорон!» – догадка фотовспышкой мелькнула в мозгу, на миг высветив в памяти похороны Женьки, кольнув иглой в сердце, прокатившись неприятным холодком по позвоночнику.

Выходит, мы с Яной в какой-то степени друзья по несчастью.

– Гости часто бывали у вас? – поинтересовался я, осматривая гостиную. – Скажем, коллеги мамины приходили?

– Для встреч с коллегами существуют рестораны, кафе, особняки за городом, – незатейливо объяснила юная хозяйка. – Дом, это, скорее, крепость, в крайнем случае – спальная палатка, где можно переспать, чтобы потом нестись куда-то опять сломя голову.

– Чувствуется, повторяешь слова матери. А отца своего ты не помнишь? Хотя бы немного?

– Нет, не помню, – категорично заметила она.

– А фотоальбом мамы можно посмотреть? – выпалил я и затаил дыхание. Вот сейчас она взорвется, запустит в меня чем-нибудь, что плохо лежит. Но она сдержалась. Видимо, из последних сил.

– Значит, так. Я дам тебе его посмотреть, но разглядывать сама с тобой не буду. И не проси объяснять, где мы с мамой в Ялте, где в Праге, где на Таймыре… Этого не будет, понял?

– Разумеется, я тихо посижу в комнате на диване, полистаю.

– Хорошо, – она подвинула в комнате стул к шкафу, раскрыла верхнюю дверцу, достала альбом и буквально ткнула мне в грудь. – И чтобы ни одного вопроса!

– Договорились.

Боясь поверить в обрушившуюся на меня удачу, я уселся на диван и начал листать огромный фолиант размером с том Большой советской энциклопедии.

Мысленно я одобрил выбор Лекаря: Кира действительно была девушкой редкой красоты. Высокая, стройная, с огромными зеленовато-серыми глазами… Ей бы Алена Делона в годы его молодости или Брэда Питта девяностых. Но, видимо, не встретились на ее пути достойные личности.

На общей фотографии класса я без труда нашел Бережка. Обрубок обрубком, что и говорить. Странно, что она вообще пришла к нему накануне экзамена.

В какой-то момент я почувствовал угрызения совести: Яна на кухне готовит, а я чинно сижу, альбом разглядываю. И это когда после смерти матери не прошло и девяти дней!

Вытащив общую фотографию класса из альбома, я спрятал ее в карман, положил альбом в шкаф и отправился к Яне.

– Спасибо за альбом, – успел буркнуть я, когда увидел ее курившую на балконе. – Кира Станиславовна…

– Больше о ней говорить не будем, – оборвала она меня, выбросив окурок. – Вообще, хватит меня держать за маленькую девочку. Хватит дистанцироваться! Мне уже есть восемнадцать, могу паспорт показать!

– Тогда накрывай на стол, если ты такая взрослая, – я направился на кухню, доставая из пакета закупленные продукты. – Кроши салат, ставь воду под макароны. Я тебе с удовольствием буду помогать.

За приготовлением ужина Яна продолжала свой нелегкий рассказ. Я внимательно слушал.

…Мать и раньше, случалось, исчезала на несколько дней, не говоря дочери ни слова. На карточке у Яны регулярно появлялись деньги – что еще было нужно?! Поэтому, когда Кира Станиславовна не вернулась после работы, дочь особо не расстроилась. Просто уселась за комп и прочитала сообщение от Паука, в котором говорилось, что мать какое-то время отдохнет на курорте. Дескать, женщина устала, нервные перегрузки… Тем самым девушка избавилась от постоянной ненавистной опеки.

– Сейчас в этом стыдно признаваться, – вздохнув, устало произнесла Яна, заправляя салат майонезом, – но мать тогда мне казалась настоящим монстром. Остаться без нее на месяц – для меня предел мечтаний! Чтобы никто не капал на мозги, не стоял над душой.

Мне вдруг в голову пришла крамольная мысль, и я, не подумав, решил тут же ее озвучить.

– Скажи, а я могу обнаглеть до такой степени, чтобы попросить тебя показать переписку с Пауком?

Девушка взглянула на меня с кривой усмешкой:

– Не можешь. Ай-ай-ай, доктор. Это моя личная переписка.

– Так ведь и я тебе вроде как не чужой, – провел я еще один запрещенный прием. – Или мне показалось?

– Не чужой, но близким пока не стал, – почти прошептала она, покраснев. – А вообще-то я ее уничтожила, – призналась она, надув губы.

Видимо, у меня на лице непроизвольно отразилось недоверие, поскольку ее глаза наполнились слезами.

– Мне, например, очень интересно, как она начиналась, – конкретизировал я, чтобы хоть как-то реабилитировать себя. – Переписка, я имею в виду. Он на тебя вышел или ты на него? Кстати, можно хотя бы узнать, под каким ты ником с ним общалась?

– Какая разница?! – начала она заводиться. – Это тебя не касается! Что ты мне в душу лезешь?! Ты же психиатр, а не следователь!

– Яна, извини… пожалуйста, – попытался я вставить между ее выкриками, но у меня плохо получалось. – Я не… хотел…

– А может, следаки с тобой уже поработали?! Провели, так сказать, профилактическую беседу?! Может, ты здесь расследование ведешь?! Нюхай, ищейка, смотри там, там, там…

Я понял, что ее начинает раздражать само мое присутствие в квартире, поэтому не спеша направился в прихожую. Она мне вслед что-то кричала, но я не слушал, виня в этой вспышке эмоций прежде всего себя.

Кто тебя, доктор, просил лезть в ее переписку с Пауком? Это, в конце концов, верх бестактности. Решил, что тебе все дозволено? Взял и – перегнул палку.

Несолоно хлебавши, я вышел из подъезда и направился к своей «тойоте». Когда подходил к машине, решил посмотреть на окна ее квартиры. Она стояла, прислонившись лбом к стеклу, и смотрела на меня.

Увидев, что я поднял голову, помахала мне рукой.

Я ответил ей тем же.

Уже будучи за рулем, услышал, как пришла эсэмэска.

«Мой ник при переписке с Пауком – Керолайн». Прочитав это, я подумал, что девочка оригинальностью не блещет. Но, как говорится, спасибо и на этом. Пригодится в беседах с Лекарем.

Интересная получается картина. У Синайской дочь Яна, у Ощепковой сын Бориска. У Валентины тоже есть сын, имени которого я пока не знаю. Не через них ли Паук выходил на матерей, избавляя деток таким образом от родительского террора? Если взять историю Яны как основной алгоритм его действий, то вполне могло быть именно так.

Да он психолог, как я погляжу! Втереться в доверие к современной молодежи не так-то просто. Достаточно послушать Либермана. По его мнению, в большинстве случаев вообще невозможно определить, что у современной молодежи на уме.

У Паука-Лекаря, выходит, получалось!

Деткам все преподносилось как родительский отдых на курорте. Пусть временное, но избавление от ненавистного контроля. На самом деле родительниц ждал темный холодный подвал, кляпы во рту, повязки на глазах и полная обездвиженность. Преисподняя, короче.

Жестоко, ребятки! Пусть вы и были в неведении, но результат получился не хуже, чем у фашистов. Отомстили, нечего сказать.

Я мчался по Комсомольскому проспекту, наслаждаясь скоростью. Руки соскучились по рулю, ноги – по педалям.

Горожане спешили каждый по своим делам. Кто-то в аптеку, кто-то в гости, кому-то предстояло романтическое свидание. Не исключено, что среди них в толпе никому пока не известный маньяк выходил на охоту за своей будущей жертвой. Еще месяц назад я бы подобную мысль отбросил, как вздорную, сейчас – нет.

Итак, что касается треугольника «Бережков – мать и дочь Синайские». Как ни крути, выходит, Яна преподнесла маньяку свою мать на блюдечке с голубой каемочкой. Всю информацию выложила, бери – не хочу.

Бориска под предлогом поиска щенка зиненхунда привел мать в условленное место и там оставил. Похоже, достала она его не меньше, чем Кира Синайская свою дочь, и ненавидел он ее так же.

Как бы много я отдал, чтобы поговорить с Бориской с глазу на глаз. Только кто ж мне позволит воплотить такое в жизнь, а отследить его звонки по сотовому, его путешествия по паутине вполне в состоянии майор Одинцов с коллегами.

В трубке долго слышались гудки, потом «прорезался» голос запыхавшегося майора. Узнав, что я двигаюсь вверх по Комсомольскому проспекту, он предложил встретиться у здания управления МВД.

Только я припарковался, как из стоявшего неподалеку полицейского «уазика» появился майор и направился к моей «тойоте».

Перспектива сидеть в машине во время разговора меня не прельщала, поэтому я вышел навстречу майору.

– Есть ли какие-то новости относительно работы Бережкова в областной детской больнице десять лет назад? – поинтересовался я после приветствия. – Или пока еще не проверяли, Виктор Васильевич?

– Проверял, – не без гордости сообщил он. – Вернее, не я, а мой коллега. И вот что обнаружилось. Хирургом Бережков проработал очень короткое время. После того, как во время его дежурства умерла девочка восьми лет, он уволился, и с тех пор его следы теряются. Во всяком случае, мы их не нашли.

– Обалдеть, – пробубнил я, чувствуя, как холодеет все внутри. Не после того ли случая с нашей Женькой Лекарь ушел из медицины? – Выходит, я его только тогда и застал, больше он нигде не «выныривал».

– Именно так. В девяносто восьмом году вместе с Кирой Синайской они заканчивали школу в одном классе. Школьная любовь, выходит, не ржавеет.

– Выходит. Не покорилась она Лекарю, – начал рассуждать я, прохаживаясь между «уазиком» и своей «тойотой». – Сколько он ни уламывал ее, на каких только машинах ни подкатывал.

– Про машины следствию ничего не известно.

– Это уже из наших с ним бесед, – махнул я рукой.

Рассказав ему, как Паук вышел на Киру Синайскую, я также кратко изложил свои соображения о роли подростков во всей этой истории. В частности, Бориса Ощепкова, сына Лидии Самсоновны.

Майор заинтересованно выслушал, потом огорошил:

– Наши хакеры отследили переписку, о которой вы говорите.

– Простите, кто? – мне показалось, что я ослышался. – Хакеры? Они на вас работают?

– Именно так я называю наш отдел информационных технологий. Так вот, сейчас главное – добраться до компьютера Лекаря. Чего пока не удается.

Признаться честно, я сомневался, что это вообще удастся когда-нибудь сделать. Из наших с Лекарем бесед следовало, что он отнюдь не идиот.

Суровая конкретика

– У вас с пациентом была полная гармония, вы взаимодополняли друг друга, – загадочно улыбаясь, прокомментировал Ираклий на следующий день факт незаметного и коварного исчезновения их с заведующим из кабинета. – Мы с Давидом Соломоновичем не хотели ее нарушать. Мы ж не варвары. Ты так увлекся, что мне стало немного завидно. Ты создан для таких бесед, Илья Николаевич, честно.

– А я уж подумал, – с облегчением признался я, – что вы мне приснились, как безголовый профессор Лекарю.

Я сидел за компьютером в нашей ординаторской и просматривал то, что записалось вчера на камеру. Лекарь в роли Макара Афанасьевича смотрелся настолько естественно, что сам Станиславский ему бы поверил.

– Думаю, здесь одно из двух, – категорично заявил коллега, поднимаясь с дивана. – Либо параноидная форма шизофрении с галлюцинаторным бредом, что наблюдалось во время первой нашей беседы, либо диссоциативное расстройство, что мы наблюдали вчера.

– Тебя не смущает такое сочетание? Шизофрения с диссоциацией в одном флаконе практически не встречается, в литературе такого не описано! Это – совершенно разных полей ягоды.

– Все когда-то бывает в первый раз, для следствия, кстати, этот нюанс – без разницы, – пожал плечами Ираклий, подходя ко мне и забирая камеру. – Я тебе сброшу это кино на флешку, у тебя будет время насладиться его непревзойденной игрой. А сейчас, извини, тороплюсь, надо еще кое-кого поснимать.

Едва Ираклий вышел из ординаторской, у меня запиликал сотовый. Звонил Немченко:

– Хочешь посмотреть галлюцинацию у твоего Лекаря?

– Не откажусь, – ответил я, тут же срываясь с места и почти бегом покидая ординаторскую. – Где представление?

– Иди на балкон второго этажа, он как раз на прогулке в гордом одиночестве… Просто классика! Давай, жду.

В огороженном секторе для одиночников действительно разыгрывался мини-спектакль. Бережков изображал в буквальном смысле бой с тенью. Невидимый противник наносил ему удары, он уворачивался, ругался, оправдывался, извинялся. Наконец, просто орал от мнимой боли.

Невидимым противником, конечно же, был Макар Афанасьевич, который отчего-то осерчал на бедного медбрата и вымещал злобу, физически воздействуя на подчиненного.

Бережков клялся, что все это – в последний раз, вставал на колени, просил прощения, потом вновь уворачивался от невидимого удара, вскрикивал, падал, вновь поднимался и снова падал.

Вероятно, в Голливуде так рождались много– уровневые шедевры с монстрами, 3D-анимацией. Сначала снимался эпизод с мнимым противником, после чего с помощью компьютерной графики в кадре появлялись двухголовые ящеры. Причем так, что их удары полностью совпадали с уклонением главного героя.

Ящера не хватало – «картинка» была не укомплектована, не закончена. Появись он – все стало бы логичным, естественным, исчерпывающим. Их как будто двое, второго участника кто-то вынул на время из тандема или надел на него шапку-невидимку.

– Обязательно проверь у него потом наличие гематом от наносимых ударов, – прошептал Немченко. – Это все равно что бой в супертяжелом весе за звание чемпиона мира выстоять.

– Считаешь, синяки появятся? Или хохмишь по привычке?

– Считаю, у нас завелся шизофреник-невидимка, – с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, шептал мне коллега на ухо, – который калечит больных во время прогулки. Не удивлюсь, если у него окажется разряд по боксу. Ну, или черный пояс по карате.

– Прекрати! – одернул я его. – У нас сложнейший диагностический случай, а ты тут со своими хохмами.

Жестом показав санитарам, курившим неподалеку, чтобы они доставили пациента в процедурный кабинет, я направился на пост медсестры.

В проходе едва не столкнулся с Либерманом.

– Видел представление? – поинтересовался заведующий. – Думаю, диагноз ясен. Как успокоишь его, сразу же в ординаторскую.

Почти автоматически отдавая распоряжения медсестре, санитарам, я не мог отделаться от мысли, что передо мной только что свершилось чистой воды лицедейство. Гениальное, но лицедейство! Все, что хочешь, на выбор: тут тебе и галлюцинации, и бред, и раздвоение… Бери, ешь не хочу.

Однако существовали факты совсем иного порядка. Убитая Кира Синайская отнюдь не была галлюцинацией. И полиция до сих пор не могла обнаружить логово этого зверя. Десять лет назад он исчез с экранов радаров и появился на них лишь неделю назад. Весь в крови, склонившись над трупом. С молотком в руке.

Спрашивается, где скрывался все это время?

Одно другому не соответствовало. Словно эти поступки совершали два разных человека: один творил злодеяния в подвале, добиваясь руки и сердца неприступной Киры. Другой разыгрывал перед нами сейчас трагикомедию.

Хотелось подвести под всем этим одну большую черту, выведя общий знаменатель, но не получалось. Что-то внутри меня сопротивлялось этому. Возможно, не контактируй я так плотно с майором Одинцовым и с Яной, мне тоже игра Лекаря казалась бы убедительной, даже не игрой вовсе, а серьезной неизлечимой болезнью.

Возможно… Но перед глазами появлялись испуганные глаза Бориса Ощепкова, когда я намекнул ему на то, что знаю предысторию его переписки с Пауком. В памяти всплывал наш последний – незавершенный – разговор с Яной. И тут же все рассыпалось, как карточный домик, ничего невозможно было понять.

В ординаторской Либерман по привычке ходил из угла в угол, Цомая и Немченко сидели на диване. Мне ничего другого не оставалось, как усесться за свой стол.

– Мы как раз обсуждали последний сон Бережкова, – ввел меня заведующий в курс дела. – Что такое отсутствие рук и головы, как не косвенный симптом раздвоения? У человека не может быть две головы и четыре руки. У них одна голова и одна пара рук на двоих, поэтому и снятся столь экзотические, я бы сказал, иносказательные сны. Наша задача – понять и правильно интерпретировать.

– До этого самостоятельно никто не додумается, – вставил Ираклий. – Изобразить искусственно это невозможно. Это формируется на подсознательном уровне.

– Не стоит забывать и о том, – продолжал Либерман выдавать аргумент за аргументом, – что, когда одна личность сменила другую, то есть когда Бережков как бы очнулся вновь в своем теле, он ни сном ни духом, что называется, не ведал о том, что недавно тут был его шеф. И это еще один аргумент в пользу его психической патологии.

– Следовательно, – подытожил Ираклий, – они друг друга воспринимают как отдельно существующих людей. Не совсем понятно, правда, как они общаются.

– Как вы считаете, коллеги, – прервал я их абстрактный, чисто теоретический диалог суровой конкретикой. – Кто из них совершил жестокое убийство: Бережков или Макар? Согласитесь, что убивать должен был кто-то один. И, возможно, даже не посоветовавшись с другим.

Мне показалось, что уверенность присутствующих в том, в чем они только что убеждали друг друга, после моего вопроса слегка пошатнулась.

– Сложно сказать, Илья Николаевич, – развел руками заведующий, – кто конкретно замахивался молотком в решающий момент. Согласен, что убийца должен быть один, второй мог и не знать о случившемся. Теоретически можно предположить даже наличие шизофрении у одного из них, а другой может быть вполне адекватным. Так же, как и наличие диабета. Но это лишь предположение, подтверждений нет, ты знаешь.

– Такое впечатление, словно бредем в дремучем лесу, – вставил, как предохранитель в схему, Ираклий фразу в разговор.

– И еще, пока не забыл, – схватил меня за руку Давид Соломонович. – Помнишь, ты говорил, что с Бережковым разговаривает мертвая Синайская голосом Макара?

– Помню, – с оттенком обреченности произнес я. – И мне до сих пор сей феномен кажется необъяснимой фантастикой.

– Я тут на днях листал одну из последних монографий Эккерта, это профессор из Набережных Челнов, у него описан случай диссоциации, когда одна половина разговаривала с другой голосом его умершей матери. Подчеркиваю, не своим, а материнским голосом. Напрямую общение было невозможно, а через посредника как бы – в данном случае через мать…

– Что вы хотите этим сказать? – напрягся я.

– Это еще один аргумент в пользу раздвоения, то бишь невменяемости.

Произнеся это, Давид Соломонович подошел к окну и принялся разглядывать что-то, происходящее во дворе поликлиники.

– Ау, коллеги! – Ираклий поднялся с дивана, хлопнув несколько раз в ладоши. – Вы что! Мы не должны сворачивать с материалистических позиций ни при каких условиях. Когда двое находятся в одном теле, не может один из них болеть чем-то, чем не болел бы другой. И разговаривать любым голосом кроме своего собственного! Это как в анекдоте про трехголового Змея Горыныча: как пить, так в одиночку, а как, простите, блевать, так всем трем головам.

– Ты забываешь про внушение, – заметил Немченко. – У таких больных оно чрезвычайно развито. Вспомни, как появлялись рубцы на шее у шизофреников, которые считали себя повешенными в другой жизни. Кстати, я не удивлюсь, если на теле Бережкова после сегодняшней галлюцинации вдруг обнаружатся гематомы от полученных ударов.

– Но как можно заболеть перманентно сахарным диабетом и потом от него излечиться! – стоял на своем Ираклий. – Тут одного внушения маловато! То же самое касается и шизофрении. У них же один мозг на двоих!

Либерман, стоявший до этого у окна, обернулся, по-видимому решив подытожить затянувшуюся дискуссию:

– Поскольку анализ мы сделать не успели, то утверждать, что Макар болен диабетом, а Костя Бережков нет, мы не имеем никаких оснований. Мне кажется, у Ильи Николаевича припрятан еще один аргумент, иначе бы он так резво не стал вчера вызывать сестру из лаборатории для анализа.

– Есть кое-что, – подал я голос. – Дело в том, что обе жертвы Лекаря, с которыми мне удалось побеседовать, в один голос утверждают, что от него попахивало ацетончиком… Это невольно наводит на мысль о диабете. Поэтому, собственно, я и стал звонить.

– Может, парень был просто пьян, – с сомнением заметил Немченко. – Или, простите, с бодуна?

– Думаю, что женщины это определили бы.

– Как я понимаю, ты сомневаешься? – спросил напрямую Артем. – Считаешь, Лекарь притворяется? Такое возможно?

– Во всяком случае, спешить не надо, – ушел я от прямого ответа, – в нашем распоряжении еще есть время, и у меня – огромное количество не заданных Лекарю вопросов.

– Это делает вам честь, коллега, – сыронизировал с ухмылкой Ираклий, протягивая мне флешку. – Здесь то, что удалось записать во время вчерашней душещипательной беседы с Макаром Афанасьевичем.

– Благодарю, сейчас же сброшу себе на компьютер и верну носитель. Думаю, там есть что посмотреть.

– Вот и замечательно. Как видим, коллеги, случай, как бы классифицировал вождь мировой революции, архисложный, – подвел итог Либерман. – Поэтому попрошу оказывать всяческую помощь коллеге Корнилову. А пока на этом закончим и приступим к текущей работе.

Студент-маньяк

То ли перевоплощение в своего шефа сказалось благотворно на самочувствии, то ли радость от осознания того, что наконец-то досмотрел злополучный сон до конца, оказалась решающим фактором, – так или иначе, на беседу Лекарь явился в прекрасном расположении духа.

– Непонятки между нами, Илья Николаевич, – начал он полушутливым тоном после приветствия. – Почему меня так прицельно исследуют на сахарный диабет? Может, он и появится когда-нибудь, но сейчас его нет. Симптоматику его я знаю, уж поверьте. Вот Макар Афанасьевич…

– Что Макар Афанасьевич? – уцепился я, как клещами. – У него диабет?

– Думаю, да, хотя он не любит об этом говорить. Но по косвенным признакам можно судить.

– Что ты имеешь в виду?

– Например, он себе никогда не позволяет сладкого. И голодовок тоже не устраивает. У него строгий режим питания. Иногда случалось, что выходил после операции в предобморочном состоянии. Если операция затягивалась, говорил, чтобы заканчивали без него, так как ему надо срочно перекусить, потому что сахара упали.

– И что, уходил с операции?

– Конечно, не падать же в обморок.

В принципе, этого было достаточно, чтобы уличить Бережкова в полной лжи. С одной строны, хирург не может уйти на середине операции на сердце, поскольку за него ее вторую половину никто не сделает. С другой – если хирург страдает таким типом диабета, ему, скорее всего, запретят проводить столь сложные и длительные по времени операции.

Но что мне даст это разоблачение в данном случае? Оно не сыграет ни в пользу вменяемости Лекаря, ни в пользу его невменяемости. Ни в ту, ни в другую сторону я не продвинусь. Он может, будучи кондовым шизофреником, свято верить в то, что городит тут мне с три короба. И может быть совершенно адекватным, правдоподобно неся здесь ту же самую околесицу.

Самым трагичным было то, что эту двоякость, эту мою шаткость и уязвимость, похоже, понимал не я один. Из-за стекол очков сквозь маску какого-то почти детского восприятия реальности, сквозь пелену лжи и притворства на меня, глумясь и ухмыляясь, время от времени проглядывало такое, от чего я сам запросто мог «съехать с рельсов».

Меня так и подмывало напомнить ему, как он ползал у меня в ногах, как умолял не писать заявление… Но это смотрелось бы как вспышка гнева, неконтролируемая эмоция, не более.

Успей мы вчера с анализом, когда Макар Афанасьевич был еще самим собой. Возьми кровь до того, как произошло обратное перевоплощение. Интересно, как бы тогда он объяснил нормальный уровень сахара. Разумеется, убедительный ответ был заготовлен, но все же.

А если бы уровень сахара в крови был повышен? Как бы себя чувствовали мы, доктора, каково было бы нам?

На этот вопрос у меня ответа не было. Учитывая метаморфозы последних дней, я готов был поверить во что угодно.

– Скажи, Константин, о чем ты так эмоционально беседовал со своим шефом пару часов назад? – спросил я, имея в виду последнюю галлюцинацию, столь красочно разыгранную им во время прогулки.

Он снисходительно взглянул на меня, вздохнул, как бы сокрушаясь, какой у меня безнадежный и запущенный случай.

– Это вы так долго размышляли, чтобы спросить об этом? Вы все прекрасно видели и слышали, – развел он руками. – Я оставил больных без присмотра, совершил преступление и за это получил справедливое наказание. Возможно, не последнее.

– Как тебя мог бить Макар Афанасьевич, если у него искусственные руки, которые отстегиваются? И как он тебя мог видеть, если у него нет головы. Ты сам рассказывал.

– Я вам рассказывал сон, – быстро нашелся он. – Который, надеюсь, больше не повторится. Кто же верит снам? Сон… он и есть сон. А в реальности у Макара Афанасьевича руки настоящего хирурга – то есть очень сильные. Не дай вам бог на себе это испробовать. Я должен отвечать за свои поступки, ведь я взрослый мужик. Это в детстве и юности мы совершали глупости…

– Кстати, насчет детства и юности, – обрадовался я возможности сменить тему. – Помнишь, ты рассказывал про свою школьную любовь? Ее, кажется, Инной звали…

– Вам не терпится узнать продолжение?

Я едва усидел в кресле, чтобы не вскрикнуть: «Конечно, не терпится, ведь ты много лет спустя через дочь вышел на нее, затащил в подвал и там грохнул молотком!»

Вслух я ничего не сказал, удержался, лишь кивнул. Лекарю этого оказалось достаточно.

– В одной старой-старой школьной песне семидесятых годов есть такие слова: «Но как забыть звончей звонка капель и девочку, которой нес портфель?!» – прочитав это наизусть, он взглянул на меня, как бы интересуясь, помню ли я такое. Я снова кивнул. – Так вот, автор как в воду глядел. Школьная любовь не забывается.

…Экзамен по литературе он тогда едва не завалил. Выручили вовремя подброшенные друзьями шпаргалки.

Инна во время экзамена на него даже не взглянула.

На сходке обманутых за школой он заявил, что, поскольку его первоначально предложенный вариант никто не поддержал, он вообще передумал мстить и не будет участвовать в авантюре. Народ завозмущался: отказ одного из застрельщиков означал полное фиаско всего мероприятия, кое-кто предлагал наказать Бережка. Гвалт стоял невероятный. Костя невозмутимо курил в сторонке сигарету за сигаретой, не участвуя в споре.

Вдруг все замолчали. Бережок понял: кто-то пришел.

– Ну, что приумолкли, обманутые? – голос Инны резанул по ушам. – Карандаши затупились? Вы же хотели мне отомстить, или я не права?

Все молчали, словно разом разучились говорить. Девушка ходила между ними, как надсмотрщик.

– Зачем пришла? – подал голос Бережков из своего угла. – Ищешь приключений на свою задницу? Смотри, с огнем играешь.

– А ты-то что мне угрожаешь? – она уничижительно посмотрела на него. – Ты ведь уже отомстил как мог, сиди в своем углу и молчи в тряпочку. Тебе мало того, что получил?

Обманутые разом «взорвались»:

– Так вот почему решил в сторону…

– Втихую отбарабанился…

– Скрысятничал…

– Западло!

Дальше Бережок слушать не стал, развернулся и пошел прочь. Спустя какое-то время узнал, что Инна поставила ящик водки и несколько пакетов закуски в честь сдачи последнего экзамена. Пацаны «нахрюкались» по-черному и ни о чем уже не помышляли.

На выпускной бал Бережок не пошел. После получения аттестата напился в одиночестве дома и уснул.

Так для него закончилась школа.

Потом до него доходили слухи, что обманутые хотели собраться, но у него не было никакого желания снова их видеть, вспоминать, переживать все заново. Возможно, дело было не в одноклассниках, а в самой атмосфере, напоминавшей ему об Инне, которая его отвергла.

Приближался новый век. Все вокруг говорили о Миллениуме, о начале новой жизни. Ему тоже хотелось как-то оторваться от прошлых стереотипов и привязанностей. Ведь жизнь, по идее, только начиналась.

Но стереотипы прошлого все больше напоминали о себе.

Родители Бережкова очень скоро не только потеряли бизнес, но и попали под суд. Матушка отделалась условным сроком, а батяне пришлось «оттрубить» восемь лет. Но если других бизнесменов, нафарцевавших в девяностые круглые суммы, эти суммы ждали на свободе в виде банковских счетов, припрятанных драгметаллов или недвижимости, в том числе и заграничной, то отца Бережкова дома не ждало ничего, кроме комнаты в коммуналке и обозлившихся по причине нехватки средств к существованию жены и сына.

Отказываться от того, к чему привык и уже не мыслил без этого свою жизнь, было тяжело и болезненно. Костя нашел в себе силы отказаться. Когда отца посадили, мать прямо сказала сыну, чтобы он шел в армию. Если другие родители выискивали любые лазейки, чтобы «приклеить» к чаду мужского пола какой-нибудь убойный диагноз, оставшаяся в одиночестве родительница Бережкова мечтала совсем о противоположном. Ее нисколько не пугали такие слова, как «Чечня», «дедовщина». Ей главное было – пристроить чадо так, чтоб с плеч долой. Пусть и временно. Передышка нужна была, короче.

– За два года, пока ты служишь, я освоюсь, – говорила она, – папашку нашего как-то поддержу, ему там несладко, наверное, восстановлю кое-что, наращу мясцо. Тогда и в мединститут поступишь, и заживем, как прежде. Мне надо время, понимаешь?

Бережок все понимал, но под ружье становиться не хотел. К тому же подобные рассуждения близкого человека были унизительны и ставили под сомнение вообще все дальнейшее совместное существование под одной крышей.

От умных людей он узнал, что военные кафедры есть далеко не во всех вузах. Непробиваемый вариант – Медакадемия. Тем более что парням поступить в нее было легче, нежели девчонкам. Существовал негласный закон о пятидесяти процентах.

Требовалось всего ничего: деньги для начала и какой-никакой угол, чтобы подготовиться и поступить.

Как всегда в таких ситуациях, на помощь пришла тетка Тамара. И денег дала, и на жилплощади своей приютила.

– Совсем из ума выжила Галка, – ворчала она на свою старшую сестру, мать Бережка. – Где это видано, чтоб родное дитя в армию силком толкать? Никуда я тебя не отпущу, а попробует забрать, то мы еще посмотрим. Я ее так пристыжу, так пристыжу…

Узнав, что сын живет у сестры, мать, видимо, успокоилась и невозмутимо занялась делами. Сыном интересовалась редко: жив, здоров – и ладно. Учится на врача – совсем хорошо!

Бережок и раньше, когда ссорился с родителями, убегал к тетке. Отсиживался, бывало, неделями. Одинокая некрасивая женщина, которой не везло по жизни с мужиками, во всяком случае, так говорила мать Бережка, принимала племянника всегда с распростертыми объятиями.

Правда, он частенько замечал, что смотрит тетка на него совсем не как на племянника. Будучи старше его на двадцать лет, она любила подглядывать за ним, когда он моется в душе или одевается. Особенно все это стало заметно под конец школы, когда голос Бережка огрубел и появился волосяной покров там, где раньше не было.

Тетушкин взгляд так и приклеивался ко всем атрибутам его мужественности.

Как-то утром, когда было жарко и он уселся на кухне аппетитно жевать бутерброд напротив тетушки по пояс голым, родственница уставилась на его грудь так, словно там висел магнит, притягивающий взгляды.

– Теть Тамар, ты чего? – спросил он, перестав жевать.

– Как бы я хотела, – вздохнув, призналась тетушка, – побродить в этих твоих зарослях. Согласна в них даже заблудиться.

– Каких зарослях? – не понял племянник.

Тетушка резко встала и вышла из кухни. Почти выбежала. Когда хлопнула дверь в ее комнату, он все понял. Просек! Недомолвки, взгляды, вздохи, ужимки, паузы – все, что раньше казалось чем-то необъяснимым, запредельным, вдруг выстроилось в одну шеренгу и даже рассчиталось на первый-второй.

Вот оно что! Ему казалось, что женщины, которым под сорок, должны интересоваться всем, чем угодно, но только не этим. Потом, уже учась в мед– институте, узнал, что как раз наоборот, к сорока годам у них все только разгорается…

А что ему было делать тогда, семнадцатилетнему, мечтавшему покорить одноклассницу? Ту, которая посмела его унизить при всех, можно сказать, надругалась над его чувствами.

Приставания родственницы становились все настойчивей.

Как-то ночью он проснулся от того, что кто-то гладил его ягодицы. В темноте не сразу разглядел у себя на кровати совершенно обнаженную тетушку.

В другой раз закричал, вскочил, убежал бы… Но тетушка приложила ладонь к его губам. К тому же, оказывается, у нее совсем не было груди. Он думал, что такого не бывает: даже у него грудь выдавалась больше, чем у нее. Просто два огромных соска. И все…

– Вы прекрасно помните, Илья Николаевич, – Бережков прищурился так, что поток его зрительной энергии, посылаемой в мою сторону, усилился в несколько раз. – Как нравятся мне прямые линии в женском теле. А тут – первозданная прямота.

Он попытался руками нарисовать в пространстве силуэт своей тетушки.

– Вот находка! Куда ты раньше смотрел?

– Раньше это во мне как бы дремало, а тут… проснулось.

…Это была не просто заинтересованность – что-то сдвинулось тогда в нем из одной противоположности в другую. Весы качнулись, равновесие нарушилось. Чаши больше никогда не возвращались в прежнее положение.

Потом был плаксивый рассказ тетушки о том, что с мужчинами ей не везет именно из-за груди. Как дойдет до раздевания, начинают притворяться, что ничего, что все нормально.

А она-то видит, что сквозь зубы, что скрепя сердце.

Из-за этого стала бояться мужчин, особенно – оставаться с ними наедине. Когда она еще в одежде – отношение одно, а как увидят ее грудь – все переворачивается с ног на голову. Словно в одежде она одна, а без нее – другая. В одежде она под защитой, а без нее – как будто без кожи.

– Ласки-то хочется, – всхлипывая, продолжала она. – Неужели так жизнь и пройдет? Когда стану совсем старухой, останется – только в петлю. Мне и сейчас порой все так надоест, что… Ты один меня на этом свете держишь, ты, Костюша, для меня как свет в окошке.

Нельзя сказать, чтобы она его разжалобила. Скорее, он почувствовал, что она готова ради него на все. Выполнит его любое желание. Любое! Самое несбыточное!

Кондовый юношеский эгоизм, помноженный на комплексы, гнездившиеся в коротко остриженном черепе, сработал подобно ригельному замку, перекрыв другие пути развития отношений с родственницей.

Особенно возбуждал Бережка перстень с бриллиантом на правой руке тетушки. Он был как из другой жизни, существовал отдельно. В темноте бриллиант поблескивал, придавая племяннику неведомую силу, как бы подстегивая, стимулируя, подгоняя…

Услышав про перстень, я пожалел, что не взял с собой тот, который Яна оставила мне в качестве компенсации. А то бы показал, понаблюдал за реакцией Бережка на бриллиантовый сюрприз.

…Так они и начали жить: два одиночества, два комплекса неполноценности. Совместно двигаясь в этой самой неполноценности все дальше, все глубже.

Бережок поступил на дневное отделение Медака– демии, днем просиживал штаны на лекциях. Тетушка весь день ездила по городу на трамвае кондуктором. А вечером у них начинались оргии.

Днем Бережок был одним: чистоплотным, целеустремленным, собранным, трудолюбивым. Конспектировал, слушал, занимался. Вечером все это слетало с него, как пепел с сигареты, и начиналась совершенно другая жизнь. Начиналось падение.

Словно к огромной глубокой луже подходил солидный, опрятно одетый молодой человек и вдруг, раздевшись догола, лез в эту грязь купаться. И чем глубже он погружался в месиво, тем больше удовлетворения чувствовал.

Можно ли это назвать жизнью? Скорее – ее изнанкой. Как будущий доктор, он понимал, что физиологической нормой то, что они с тетушкой вытворяли по ночам, назвать было никак нельзя.

Извращением, перверсией, садомазохизмом – как угодно, но только не нормой. Оба понимали, что по-другому не смогут. В этот лабиринт они зашли с другого хода – с черного, заплутали в нем основательно, наружу уже не выйти. Никак.

Переиграть заново не получится.

Константин сам удивлялся, как в таких условиях ему удалось выучиться на врача. Более того – проспециализироваться по хирургии и начать работать в областной детской больнице.

К тому времени досрочно освободили отца, у матери более-менее дела пошли на лад. Вроде бы жизнь стала налаживаться, родители воспряли духом, стали звать сына к себе. Намекали, что пора бы и семью завести, дескать, внуков хочется.

Знали бы, как далеки были мысли Бережка в тот момент от всего этого! Сын был уже не тот, увы.

Казалось бы – оперируй, набивай руку, зарабатывай авторитет… Вместо этого во время его дежурств начали умирать дети… Вернее, один ребенок.

– С этого места, пожалуйста, поподробней, – вклинился я в его повествование, уловив желание проскочить данный отрезок как можно быстрей. – Что за ребенок? Возраст. Какой диагноз? Отчего конкретно умер?

– Рад бы поподробней, но не получится, – воскликнул Лекарь, схватившись за живот. – Мои компьютерные мальчики проголодались и просят кушать. Я не могу в таких условиях не то что говорить, я места себе не нахожу. Они кричат, орут, воют…

– Но я ничего не слышу! – раздраженно заметил я.

– Вы приложите ухо к моему животу, – Бережок поднялся и выпятил в мою сторону живот. – И все услышите. Особенно надрывается тот, что лежит справа.

«Ага, – подумал, я. – Приложу я ухо к твоей «беременной» утробе, а ты меня за горло наручниками зацепишь и затянешь. Думаю, мало мне не покажется!»

– Спасибо, – поблагодарил я. – Как-нибудь в другой раз.

– Ну, как хотите! – развел он руками. – Кстати, вы побывали на могиле у дочери?

Словно кто-то со всего размаха заехал мне кулаком в солнечное сплетение – эффект от его слов был примерно таков. Чего меньше всего хотелось мне в тот момент, так это говорить о том, как я побывал на могиле дочери.

– Ты, кажется, собирался покормить своих компьютерных детей, – напомнил я ему, все еще надеясь, что предстоящего разговора удастся избежать.

– Ничего, подождут, – он погладил себя по животу подобно беременной на последнем месяце. – Аппетит потом лучше будет. Так побывали или нет?

Уйти от ответа не получалось: в кабинете висела звенящая тишина. Отвечай, доктор, тебе задан вопрос!

– Побывал, а что?

– Поговорили? С дочерью, я имею в виду. Общение с ней…

– Это не твое дело! – оборвал я его, тут же пожалев об этом.

Любая грубость с моей стороны – это очко в его пользу. Я прекрасно отдавал себе в этом отчет, но ничего не мог поделать, так как его интерес к моему прошлому был похож на бормашину семидесятых годов, когда в здоровый живой зуб без анестезии с невыносимым жужжанием вгрызалось тупое сверло…

– И все-таки, Илья Николаевич, – его кривая усмешка, казалось, барельефом отпечаталась у меня на сетчатке обоих глаз. – Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра мы все равно вернемся к этому вопросу. Этот нарыв, этот гнойник в душе необходимо вскрыть, наладить дренаж. Как бывший хирург вам говорю. И сделать это лучше сегодня…

– Замолчи! Тебе бы в Майданеке или Освенциме такую… липкую хирургию практиковать.

– Хирургам часто приходится причинять пациенту боль, – развел он руками, дескать, не я виноват, профессия такая. – Тут уж ничего не поделаешь. Так как насчет беседы на кладбище? Я не поверю, что, оставшись один на один с могилой, вы мысленно молчали. Вы наверняка…

– Что ж ты за человек такой?! – мне стоило больших усилий, чтобы не врезать кулаком по столу. Большое облегчение почувствовал бы.

– Такой же, как вы, – невозмутимо пояснил он, глядя мне в глаза. – Из белков, жиров, углеводов, аминокислот. Из клеток, короче. Ну, облегчите душу, откройте чакры! О чем вы беседовали с дочерью на ее могиле?! Просили прощения, признайтесь! Ведь просили?..

Первое, что я сделал, вернувшись домой, – достал перстень и принялся его разглядывать. Вряд ли женщина стала бы его носить. Перстень был явно мужским украшением. Многогранник бриллианта почему-то напомнил мне тлеющий уголек, хранящий в себе свет и тепло прежних хозяев.

И вдруг догадка сверкнула одной из его граней: а вдруг Яна – дочь Бережка?! Достаточно вспомнить тот самый случай, когда Кира пришла к нему домой накануне экзамена по литературе. У них наверняка что-то было! И результат этого «чего-то» спустя восемнадцать с лишним лет бесцеремонно врезался в мою «тойоту»…

Не потому ли мне показалось, что с фотографии Кира Синайская как-то по-особому взглянула на Бережка перед его обмороком, что мать и дочь очень похожи. А я к тому времени был уже знаком с Яной. В памяти мгновенно одно наложилось на другое.

Все объяснялось, пазл складывался. Тетка Тамара, выходит, двоюродная бабка Яне, а Яна ей – внучатая племянница! Лекарь убил мать своего ребенка. Но… знал ли он об этом?

Скорее всего, интересующий нас период жизни Бережка прошел с теткой Тамарой. Мы на сегодняшний день не знаем ни ее фамилии, ни адреса.

Помнится, Яна обещала помочь в составлении фоторобота. Фоторобот плюс имя – уже кое-что для опытных сыщиков. А майор Одинцов, бесспорно, из их числа!

Что ж, тетушка, ваш загадочный образ проступает все явственней, все четче. Я буду называть вас «Леди Х». Выходит, сексуального насилия в подростковом возрасте как такового не было. Все случилось позже и по обоюдному согласию. Или почти по обоюдному. Правда, с вашей стороны все здорово отдает педофилией, хотя криминала особого, наверное, здесь нет. Но это так, сноска.

Во время первой беседы Лекарь сказал, что его родители недавно погибли в автомобильной катастрофе. А что, если это не так? Он страстно желал произвести впечатление глубокого шизофреника, вот и врал напропалую. Мы втроем сидели развесив уши и слушали его бред.

Недолго думая, я взял трубку сотового и в списке «телефоны» нажал на фамилию «Одинцов». Конечно, было поздновато, но майор как-то заикнулся, чтобы я звонил ему в любое время дня и ночи.

Кратко изложив ему вновь открывшуюся информацию, я поделился возникшими мыслями. В частности, почему бы не провести ДНК-тест на отцовство. Разумеется, Яне пока не надо ничего говорить, у девушки психика и так на взводе.

– Что ж, Илья Николаевич, учитывая вашу особую близость с объектом, на вас возлагается миссия по взятию биоматериала. С Лекарем разговор короткий, открой рот и все. А с Синайской-младшей… смотрите сами.

Ирония и сарказм, звучавшие в трубке, щекотали мне ухо, и это неприятное чувство передавалось другим органам и системам, поэтому я чувствовал, что долго эту пытку не выдержу.

– Виктор Васильевич, – постарался спросить я как можно суше. – А у вас есть что-нибудь новенькое?

– Есть, – отрапортовала трубка. От иронии предыдущих слов не осталось и следа. – Нам удалось восстановить переписку Лекаря, вернее, Паука – он под такой кликухой с молодежью знакомился – и Бориса Ощепкова, сына недавно выписанной жертвы.

– И каковы выводы?

– Идея под предлогом покупки щенков Зигмунда…

– Зиненхунда, – поправил я майора. – Бернского зиненхунда.

– Вот-вот, черта с два выговоришь. Эта идея полностью принадлежит Лекарю. Вернее, Пауку. Он обещал, что просто побеседует с его матерью, отправит ее на курорт, а после курорта она станет с Борисом как шелковая. Будет все разрешать, позволять, давать денег и так далее.

– Да уж, юношеский максимализм вперемешку с эгоизмом не знает границ, – вздохнув, констатировал я. – Упек сынок маму, как Сивку в Крутые Горки.

Я уже собрался попрощаться и отключиться, как майор вдруг вспомнил:

– И еще, Илья Николаевич… Узнайте подробней о тетке Тамаре. Информации крайне мало, и она скудная, согласитесь.

– Соглашусь, Виктор Васильевич. Постараюсь узнать.

Гипнотизер

Положив трубку, я попытался прикинуть общую хронологию преступления от начала до конца. При этом постарался исходить из предположения, что Лекарь вполне адекватен, хотя и с множеством комплексов и наклонностей, не характерных для среднестатистического россиянина.

Отправной точкой, думаю, было отнюдь не сексуальное насилие в детстве, а внутренний конфликт между вседозволенностью (вспомним рассказ о трагичном случае во время зацепов) и лекгодостижимостью результата, с одной стороны, и насмешками, унижениями со стороны первой красавицы школы Киры Синайской – с другой. В обиженном сознании Бережка медленно, но верно зрел клубок сложных противоречивых чувств, главным из которых, безусловно, было желание обладать Кирой, владеть ею как вещью, подчинив себе девушку и духовно, и физически.

Здесь, по-видимому, нашла коса на камень. Строптивая и свободолюбивая Кира, так и не покорившаяся к тридцати пяти годам никому из мужчин, даже слышать не хотела о Бережкове как о будущем супруге, его кандидатура не рассматривалась.

Рассуждая таким образом, я почему-то вспомнил поэму Е. Евтушенко «Голубь в Сантьяго», которую мы проходили когда-то в школе на внеклассном чтении. Даже наизусть заучивали некоторые отрывки. Особенно мне запомнились несколько строк:

Прекрасное рождает зависть,

злость в неизлечимых нравственных уродах

и грязное желанье – обладать

хотя бы только телом красоты —

насильникам душа неинтересна.

И хотя речь в отрывке шла о Чили, я поразился, как точно строчки подходят к делу, которое в настоящее время занимает мои мысли и мое время.

Оставалось два вопроса, ответы на которые я пока не знал.

Первый: если Лекарю нужна была только Кира, зачем истязать еще двух женщин? Отбросив сантименты и метафоры и рассуждая с точки зрения животной рациональности, заметим, что это огромный риск и неимоверный труд для самого же Лекаря. Затащил бы в подвал одну Синайскую и далее по сценарию… А он тем не менее похитил еще двоих, причем каждую – по индивидуальному плану.

Что общего между всеми жертвами? Что бросается в глаза? Это сильные эмансипированные женщины, привыкшие повелевать своими мужьями. И практически в спартанском стиле воспитавшие своих детей.

Самый яркий представитель – сама Кира Синайская.

Именно доминирование больше всего ненавидит Лекарь, так как натерпелся в свое время от одноклассницы. Его он считает непростительным, готов искоренять любыми подручными средствами.

Словно настоящий паук, раскидывает он сети, пытаясь избавить общество от деспотичных особ женского пола. Пусть на одну тысячную долю процента, но это ему удается.

Второй вопрос прозвучал из уст майора Одинцова несколько дней назад. Что делал Лекарь последние десять лет? Рассчитавшись из областной детской больницы, он словно испарился. Нет его ни в одной из баз. С одного учета снялся, а на другой не встал.

И оборвал сегодня свое повествование он как раз перед самым уходом из областной детской. Под идиотским предлогом – что кричат компьютерные мальчики – ушел от ответа. Что ж, подождем до завтра, мы терпеливы. В нашей работе, вообще, терпение – одно из главных качеств. Без него – никуда.

Я вышел на балкон, закурил. В вечерней прохладе после жаркого дня легче думалось.

Доктор, а ведь ты с Лекарем в чем-то очень похож. У вас обоих нет семьи, детей. В прошлом – печальный опыт общения с женщинами. У каждого есть что-то, что не дает спокойно спать ночами. Не потому ли тебе так тяжело даются эти беседы?

На тебе все сошлось клином, все от тебя зависит!

Доказав вменяемость Лекаря, ты подпишешь фактически ему пожизненный срок. Он это прекрасно понимает, поэтому и изворачивается, как может. Твои коллеги хоть сейчас готовы поставить свою подпись под диагнозом, свидетельствующим о его невменяемости. Это будет другой срок, в других условиях, куда более комфортных.

Этого Бережков, собственно, и добивается.

Ваши беседы, говоря языком физики, достигли критической массы, вышли на рубеж, за которым можно ожидать все, что угодно. Необходимо выработать другую тактику, к прежней он приспособился и прекрасно чувствует себя во время беседы. Нужен хитрый ход, ловушка.

Не забывай: готовишься к решающим диалогам не ты один. Лекарь тоже времени зря не теряет. Ты изучаешь его, а он – тебя. И впереди наверняка сюрпризы, к которым ты можешь оказаться не готов.

На чем он может тебя поймать? На твоем прошлом? На твоих привязанностях, фетишах? На том, чего ты боишься, о чем стараешься не говорить, даже не думать. Но сначала надо узнать эти самые фетиши, потаенные уголки души.

Что, если Лекарь этим и занимается?

Какой ему смысл раскрываться перед тобой? Зачем, например, он в подробностях поведал тебе историю своей первой любви, детально описал взаимоотношения с тетушкой? Это не в его пользу!

При этом голос его звучал мягко, монотонно, словно ручеек. Хотя жертвы уверяют, что в подвале интонация была принципиально другой – звериной, нахрапистой.

Он знал, что тебе будет интересно, что ты «клюнешь» на информацию, начнешь «мотать на ус» и… забудешь об осторожности, расслабишься. Поплывешь.

Тебе уже знакомо ощущение, когда во время беседы с ним ты вдруг теряешь нить рассуждения, говоришь не совсем то, что хотел, порой даже отключаешься на короткое время от реальности, теряя контроль над ней. Кто-то будто вскрывает твою черепную коробку, меняет контакты в твоих мозговых микросхемах, и мысль, готовая сорваться с языка, вдруг испаряется из головы, словно и не было ее там.

Про диктофон, к примеру, ты так ни разу за время его рассказа и не вспомнил, хотя раньше включал и выключал автоматически. Как сигареты с зажигалкой – никогда не забывал.

Раскрываясь сам, он в то же время раскрывает тебя! Кто из вас меньше рискует, кто больше? На каком он сейчас этапе – одному Богу известно.

Раньше такого не случалось, ты всегда считал себя абсолютно устойчивым к подобным воздействиям. Еще на первичной специализации по психиатрии в Питере тебя никто из коллег не мог «выключить», как ни старались. Сейчас получается, что такой гипнотизер нашелся. Он уже убедил всех, что псих. Лишь к тебе ключ пока не подобрал.

Но это – дело времени. Еще не вечер!

Готовься, доктор, к завтрашнему дню.

Паучья сеть

С балкона я не сразу услышал звонок в дверь. На площадке топталась заплаканная Яна. Ни слова не говоря, она кинулась ко мне в объятия. Кое-как мне удалось закрыть за ней дверь.

– Ты прости меня, пожалуйста, – всхлипывая, выговорила она.

– Что ты, я не сержусь, я все понимаю.

– Нет, не за то, – отстранилась она. – Ты не все про меня знаешь. Я следила за тобой сначала. Достаточно долго.

– Зачем? – попытался я изобразить непонимание, хотя обо всем этом меня проинформировал в свое время майор Одинцов.

– Затем, что ты… курируешь этого убийцу. Эту сволочь Паука. Он убил… мою… мать! – Разрыдавшись, она снова ткнулась мне в грудь. – И убил… с моей помощью. Мне сказал, что мать уедет на курорт, а на самом деле оказалось…

– Я знаю, что оказалось на самом деле, – погладил я ее по голове, как маленькую. – Можешь не рассказывать. И что же, ты хотела ему отомстить? Убийце своей матери?

– И сейчас хочу. Только не знаю, как. У него такая охрана, как у Президента России, блин!

– У президента покруче будет, – предположил я, помогая ей раздеться. – Давай-ка, иди умывайся, сейчас я поставлю чай, и мы основательно обо всем поговорим.

Из ванной вскоре прозвучало:

– Тут у тебя есть нераспечатанная зубная щетка, можно ею воспользоваться?

– Конечно, пользуйся.

Спустя примерно четверть часа мы снова сидели у меня на тесной кухне, снова пили такой же чай с бальзамом и чипсами, что и пять дней назад. Словно и не было перерыва. Яна продолжала рассказ…

– Как и обещал Паук, мать исчезла надолго. Сейчас-то я понимаю, что это был типичный компьютерный тролль. А тогда даже благодарна ему была. Причем не только я – у многих гээнпэшников мамаши поисчезали. Мы оперативненько обменивались инфой. Вот счастье-то привалило! Даже хотели встретиться в клубе, отметить это дело. Шутка ли, сбыча мечт в чистом виде! Да здравствует свобода! Эйфория была поначалу – била фонтаном. Делай что хочешь, кури что хочешь…

– Потом наступило отрезвление?

– Мужья этих… похищенных забили тревогу. Как это так – на курорт, и все сразу, не сказав благоверным ни слова. Такого не бывает. Потом мы пытались выйти в сети на Паука, чтобы объяснил публике популярно, только его и след простыл. Аккаунты позакрывал, отовсюду испарился. Тогда конкретный отходняк начался. В сети – галдеж, стон, мат на всю округу. Каждый валит на кого угодно, только не на себя.

– Среди вас, несчастных, должен быть такой Борис Ощепков.

– Был такой Барракуда… Паникер, блин! – Яна скривилась так, будто каблуком раздавила на полу таракана. – Такие посты писал, такие фотки выкладывал – жизни ему нет, воздуха с маман не хватает. А как маман не стало, так одним из первых завопил, что никакой собаки ему не надо, ни зиненхунда, ни чихуа-хуа. Это Паук его на это дело подбил – под видом покупки щенка привести мать к подъезду. Козел! Как баба, честное слово.

Яна замолчала, словно пытаясь продлить в своем рассказе период неизвестности, переживая все заново, оттянуть наступление суровых реалий, отрезвляющих новостей, в которых – никакой надежды.

– Я поняла, что все достаточно скверно, когда позвонили с ее работы. Из фирмы. Допустим, мне она могла и не сообщать о том, что уехала на курорт, но на работе… Никто ничего не знал, но все хотели узнать. Я помню то утро и ощущение после этого звонка – как будто тебя кто-то толкнул, а другой встал на четвереньки сзади у тебя под коленками. И ты, теряя равновесие, падаешь. Только все в замедленном темпе. Ты знаешь, что все равно грохнешься, но падаешь медленно, и ускорить нельзя. Спрашиваешь себя: «Где она может быть… Где она?»

– Ты маму мамой, – поинтересовался я, переживая вместе с ней жутковатые моменты прозрения, – очень редко называла?

– В последнее время вообще такое слово забыла. Это как бы у других были матери, были нормальные семьи, а у меня – так, резервация.

– Если не мамой, то как? Надо же было вам как-то обозначать друг друга в общении.

– Она меня – глупым чадом, я ее за глаза – родительницей, предком. По-всякому. В глаза – Кира Станиславовна, подчеркнуто, сухо так. Это ее особенно задевало. А когда по телевизору в криминальных новостях все увидела, когда потом меня вызвали в полицию и на опознание… Как сейчас вспомню, так сердце останавливается.

Повисла пауза, как между выдохом и вдохом – долго терпеть ее было невозможно, и я почти шепотом сообщил:

– Константин Бережков – бывший одноклассник твоей матери. Весьма невзрачный паренек, скажу я тебе. Зато амбиций – выше крыши. Влюблен в нее со школы. Видимо, подкатывал к Кире Станиславовне и так, и эдак, а она ему – от ворот поворот. И тогда, и сейчас. Вот он и решил поквитаться.

– Одноклассник? Был влюблен и убил?

– Не знаю, можно ли это назвать любовью.

– Слушай, а его никак нельзя… – она долго подбирала подходящее словцо, но так и не подобрала. – При попытке к бегству, например.

– Пойми же ты наконец, – почти взмолился я. – Сейчас главное – признать… вернее, доказать его вменяемость. Тогда ему могут дать пожизненный срок. Это намного суровей, поверь, чем… при попытке к бегству, как ты выразилась. Он косит под шизофреника, причем достаточно убедительно.

– Зато мне будет не по себе, когда я буду знать, что этот отморозок по-прежнему жует хлеб, ходит по земле. Пусть и за колючей проволокой.

– Тебе будет легче, если его не будет?

Она кивнула в ответ.

Бессонная ночь похожа на пиявку: она методично высасывает из тебя кровь весь следующий день, вызывая зевоту, головокружение, утяжеляя твои веки в несколько раз. Ты ходишь, как сомнамбула, вливая в себя сладкий кофеин, действия которого хватает очень ненадолго.

Как ни намекала Яна на то, что хочет у меня остаться на ночь, я был глух к ее намекам. Во-первых, меня ждала серьезная беседа с Лекарем на следующий день, к которой следовало подготовиться. А во-вторых, девочка слишком напоминала мне Женьку. Не внешне, нет. Что-то отцовское во мне просыпалось всякий раз, когда я обнимал ее.

В общем, выпроводил я девушку около девяти вечера и уселся за «Листки доверия». Потом несколько раз просмотрел запись, сделанную Ираклием во время одной из бесед с Лекарем. Признаюсь честно, игра актера по фамилии Бережков была настолько совершенна, что в душу мне закрались зерна сомнений в правоте моих собственных выводов. Пациенту в самый раз присваивать звание народного артиста, а мы его мурыжим в застенках. Справедливо ли это?

После просмотра я долго ходил из угла в угол, повторяя бесконечно «Игла – в яйце, яйцо – в утке, утка – в зайце, заяц – в сундуке…» Если бы кто-то увидел меня за этим занятием, очень сильно усомнился бы в моем психическом здоровье.

Выкурил за ночь почти пачку, периодически выходя на балкон. Больше часа просидел в интернете, прокручивая сюжеты некоторых сказок. Зато придумал кое-что.

Оставалась сущая мелочь: выдать заготовку в беседе с Лекарем именно так, как отрепетировано. Чтобы прозвучала к месту. И не иначе! Если все получится, то для него это будет апперкот в солнечное сплетение, после которого обычно сложно бывает сделать вдох. Эту паузу я и должен «поймать». Она может быть мимолетной. Но я должен! Обязан!

В гостях у сказки

Сегодня десятый день, как Лекарь в полной изоляции. Никаких свиданий, никаких передач – только беседы с врачом, прогулки в одиночестве, приемы пищи и сон. У дверей – вооруженный охранник. Любые манипуляции или процедуры – только в его присутствии.

Судя по дневникам медсестер, по данным видеокамер, пациент и не стремится к какому-либо общению. Зачем ему оно? Его главная задача на сегодня – стать психом.

– Мне кажется, я никогда отсюда не выйду, – раздраженно начал он беседу. – Со мной только вы по-человечески и разговариваете. Остальные – как роботы. Меня уже тошнит от такой жизни.

– Почему же «никогда не выйду»? – удивился я, как мне показалось, вполне естественно. – Когда-нибудь… Когда одна палочка и девять дырочек исстребят целое войско… Когда король обнажит голову, а ты останешься в шляпе… Когда…

– В сказку решили поиграть? – скривился мой собеседник. – В детство удариться? Все верно, в сказки мы еще не играли. Тили-тили-тили-бом, загорелся кошкин дом.

– Почему бы не поиграть? Ты, к примеру, знаешь, из какой сказки я привел только что отрывок?

– Вроде в детстве смотрел такой мультфильм. Мальчишка летал на гусях в какую-то далекую страну.

– Все верно, мультик назывался «Заколдованный мальчик». Мальчика звали, кстати, Нильс. Или возьмем «Сказку о мертвой царевне»… Ты помнишь:

В той норе, во тьме печальной,

Гроб качается хрустальный

На цепях между столбов.

Не видать ничьих следов

Вкруг того пустого места;

В том гробу твоя невеста.

– И что? – он устало посмотрел на меня. – При чем здесь я?

– При том, что царевич Елисей ударился сам о гроб своей невесты и оживил ее. А ты что со своей невестой сделал? Ты ударил ее молотком по голове. И я подозреваю…

– Ну да, ну да, старую пластинку завели. Какая невеста, о чем вы? Я не собирался жениться в принципе, – морщась, будто только что разжевал несколько долек лимона, процедил Лекарь. – Зачем мне это?

– Кто же тогда расколол череп Кире Синайской?

Упоминание имени и фамилии не вызвало у него никакой реакции.

– Первый раз слышу… вернее, второй. Фамилию вы, кажется, упоминали однажды. Кто такая?

– Та самая, кого ты почему-то зовешь Олесей Федорчук.

– Олеську? – мигом оживился Бережков. – Ее убил ваш омоновец прикладом, я много раз об этом говорил вам. С ней у меня было кое-что, но вы не знаете… Это… подруга дней моих суровых.

– Видишь ли, какое дело, – как можно суше заметил я. – На оружии, которое было у спецназа, когда они тебя брали, нет следов крови. Повреждение черепной коробки у трупа Киры Синайской четко свидетельствует об ударе молотком, но никак не прикладом. На молотке, который был у тебя в руках, кровь и следы мозгового вещества Синайской и твои, естественно, отпечатки. А теперь скажи, зачем спецназовцу ударять прикладом беззащитную лежащую женщину?

– Она завизжала, как недорезанная свинья, когда они ворвались, – невозмутимо пояснил Лекарь, видимо, был готов к вопросу. – У нее психоз, такое случается у сердечно-сосудистых больных в нашей клинике. Поэтому он и ударил. Лежала бы спокойно, может, и уцелела бы.

– Она слышала, – я многозначительно поднял палец и посмотрел на потолок, – как ты ее назвал недорезанной свиньей.

– Пусть слышит, – махнул он рукой, распаляясь. – Мне надоело все время бояться, жить с оглядкой. Я и так в тюрьме нахожусь! В полной изоляции, никаких контактов. Дальше тюрьмы не уйдешь!

Это было что-то новенькое. Выходит, не только я сменил тактику. Лекарь также отказался от некоторых старых установок, видимо не приносящих никакой выгоды.

– С кем бы ты хотел контактировать в первую очередь?

– В первую – с моими компьютерными мальчиками, – прозвучало неожиданно для меня. – Кстати, почему вы в прошлый раз отказались послушать, как они кричат в моем животе? Только честно. Ансамбль выступал в полном составе.

– В тот момент мне хотелось услышать продолжение твоей истории с тетушкой, – нашелся я, что ответить. – Ты так неожиданно прервал повествование…

Мой ответ его не впечатлил, он слегка набычился:

– В первую нашу встречу вы, Илья Николаевич, заикнулись, что хотели бы их услышать, а в прошлый раз отказались. Почему? Вы что, не любите маленьких детей?

Я понял, что он стремится во что бы то ни стало направить беседу в выгодное для себя русло. Русло, в котором мне бы лично плыть не хотелось.

– Хорошо, Константин, в первую очередь я понял, с кем бы ты хотел контактировать. Но ты с ними контактируешь в любое время, когда тебе захочется, а с кем бы ты…

– Может быть, вы не любите детей, – продолжал он давить как танк, – потому что своих детей у вас нет… С некоторых пор!

Это была уже конкретная «предъява», не ответить на которую я не мог. Мне хотелось бросить ему в его ухмыляющуюся физиономию что-то типа «Так это ведь ты убил ее, зарезал, сволочь!». Но потом я подумал, что именно это обвинение он ждет от меня, что наша беседа после этого превратится, скорее, в ограниченный вооруженный конфликт, когда ему будет намного проще изображать невменяемого.

Несмотря на то, что все во мне клокотало, я призвал на помощь остатки хладнокровия и произнес:

– Да, с некоторых пор у меня нет детей. Но я не оставляю надежды, что они еще появятся. Ведь мне всего сорок. А теперь скажи, с кем бы во вторую очередь ты хотел бы поконтактировать.

– Во вторую – с Макаром Афанасьевичем. Доложил бы, что не по своей воле здесь нахожусь, что в заточении, под стражей. Даже возможности позвонить нет, телефон отобрали.

– Телефон твой сам знаешь где, – как бы между прочим заметил я, внимательно следя за его реакцией. – И прикидываться не стоит.

– Ну да, ну да! И где же?! – Лекарь удивленно откинул голову назад. – Представления не имею.

Ай да я! Не поддался на провокацию, вырулил-таки на нужную тропинку, и теперь наступал решающий момент:

– Он там же, где и смерть Кощея, если ты помнишь: на конце иглы. Игла в яйце, яйцо в зайце, заяц в сундуке, а сундук на ветках дуба… Зацепился, застрял, понимаешь.

– Там еще вроде, утка была, – заметил он, отводя взгляд.

– Угу, медицинская, – поставил я точку, переводя дыхание. – Телефон в медицинской утке… А что, оригинально! До тебя его, пожалуй, никто туда не помещал.

Взгляд, равнодушно ползающий до этого по интерьеру кабинета, на мгновение застыл, словно его обладатель вспомнил что-то судьбоносное и важное для себя, но чего уже нельзя никак вернуть, исправить, так как время упущено, и поезд ушел.

Именно такую реакцию я и ждал. Точно так же отреагировал бы сам, окажись на его месте.

Нет, дорогой Константин! Ты адекватен, как никто. И в обратном теперь меня никто не убедит. И телефоны жертв вместе с твоим собственным, скорее всего, спрятаны в утке.

Другое дело, что мы не знаем, где она.

– Вы о какой утке говорите? – переспросил он, видимо, чтобы взять паузу и собраться с мыслями. – О медицинской или сказочной?

И опять прокол! Для человека, не думающего постоянно о ней, самый естественный вопрос после услышанного – «При чем здесь медицинская утка?» Продолжай, доктор, продолжай, дави!

Я старательно сверлил его взглядом.

– Есть такое медицинское приспособление, называется «судно», в просторечии – утка. В стационарах с лежачими больными после операций без нее – как без рук. И в вашем так называемом центре оно должно, просто обязано быть! Но его не нашли. Куда, спрашивается, оно подевалось? Только не надо делать вид, что у вас были туалеты, и пациентки выходили туда справлять нужду. Это даже не смешно! И поверь, искали хорошо, но не нашли ни утки, ни сотовых телефонов. Отсюда вывод: они, скорее всего, вместе. Конкретно: телефоны в утке. Итак, где утка?

– Утка уплыла, – он развел руками, нацепив на лицо идиотскую улыбочку. – Она ж водоплавающая.

Вот как? Стоит подумать. В сказке – улетела, а здесь – уплыла? Прав майор, утопил ты, Костик, телефончики вместе с уткой. Только где? Тут надо подключать майора, пусть выяснит, какой водоем поблизости находится.

Случайно взглянув на Лекаря, я наткнулся на колючий изучающий взгляд Макара Афанасьевича. Он прочитал все мои последние мысли, в этом не было никакого сомнения. Прочитал и устало усмехнулся.

Когда он успел снять очки? Я удивился – насколько очки могут изменить человека! Словно в кабинете включили два мощных цирковых софита и направили на меня.

– Ничего, Костя, – на всякий случай как бы продолжил я прерванный диалог. – Далеко не уплывет.

– Кости здесь нет, коллега, – прозвучал, словно из динамика, висящего над дверью, громовой голос кардиохирурга. – Задолбали вы его своими утками-прибаутками. Я никак не могу понять, чего вы добиваетесь от бедняги? Когда вы его оставите в покое? Вам делать нечего?

Настал момент сделать отрезвляющую паузу, я взялся за телефонную трубку и пригласил в кабинет медсестру.

– Зачем вы ее вызвали? – разозлился не на шутку «кардиохирург», переменившись в лице. – Чтобы у меня взять анализ крови на сахар? В прошлый раз не получилось, так теперь?

– Скоро сами узнаете, зачем, потерпите, – как можно спокойней сообщил я. – Уровень сахара – совсем не единственный показатель, который нас интересует. Есть кое-что поважнее сахара.

– Вы не только Константина, вы меня скоро доведете до ручки!

Постучавшись, вошла медсестра с набором пробирок.

– Будьте добры, Макар Афанасьевич, – металлическим голосом попросил я, – откройте рот.

– Это еще зачем? – переводя глаза с медсестры на меня и обратно, поинтересовался «кардио– хирург».

– Чтобы взять у вас анализ ДНК.

– Ну да, ну да… Родственные связи ищете? – успел он буркнуть перед тем, как открыть рот.

Изо всех сил пытаясь сохранить спокойствие и не потерять логику рассуждений, я внутренне ликовал: оборот «ну да, ну да» принадлежал Бережку, Макар не должен знать его и тем более применять. Это – серьезный прокол, свидетельствующий о полной вменяемости и самоконтроле, с одной стороны, и сильном нервном потрясении – с другой. Неужто это анализ ДНК так спутал мысли Лекаря?

Когда медсестра покинула кабинет, я с трудом выдавил из себя:

– Интересно получается. Как только одного приперли к стенке и у того больше не осталось никаких аргументов, на сцене появляется другой и пытается дикторским голосом отбить наступление противника. Это как игра в злого и доброго следователя. Методика расшатывания психики подследственного. Только я не подследственный!

– Как знать! – философски заметил Макар Афанасьевич, взглянув на меня снисходительно. – Дочь свою фактически убили вы. Это ли не преступление? Вы лишили не только себя радости общения с девочкой, но и супругу вашу. Она вас не простила. Так что – вы самый что ни на есть настоящий преступник! А значит – подследственный. Как, кстати, ее зовут, супругу вашу? Не Эльвира случайно? Когда вы ее видели последний раз?

Это было как разряд дефибриллятора, только не в грудь, а в голову. Голова дернулась, расфокусировав начисто зрение. Услышав странный жутковатый звук, я не сразу понял, что это скрежещут мои собственные зубы.

Похоже, я выпустил джинна из бутылки. Он вырвался и занял все пространство кабинета, из-за чего мне стало не хватать воздуха.

– Какое вам дело до того, – кое-как прохрипел я, собрав остатки хладнокровия, – когда я последний раз видел свою супругу?

«Профессор» неожиданно схватил диктофон со стола, начал нажимать на кнопки. Пока я сообразил, пока отреагировал, диктофон со стертой записью уже лежал на прежнем месте.

– Никакого, тут вы правы, – спокойно констатировал профессор, не сводя с меня своих глаз-софитов. – Я лишь напоминаю, что не видели вы ее с тех самых пор, как расстались после смерти дочери. То есть десять лет. Это целая эпоха. За это время могло случиться что угодно.

Последняя услышанная цифра закрутилась в моем мозгу наподобие волчка. Десять лет… Десять лет… Именно столько лет назад Лекарь исчез «с экранов радаров», о нем с тех пор ни слуху ни духу. Смерть Женьки – отправная точка не только нашего с Эльвирой расставания, но и его исчезновения. Это простое совпадение? Или…

Как связаны эти два события между собой?

Нет, нет, конечно, никак не связаны.

Совпадение чистой воды. А вдруг нет?!

Откуда, черт возьми, ему известно имя моей бывшей жены? Они никак не контактировали в те роковые дни, это исключено! Я его не видел, это точно! На похоронах его не было…

А вдруг был? Доктор, не сходи с ума. Бред! Бред!

– Ну, что, сказочник? – растопырив кисти рук, так как в стороны их развести ему не позволяли наручники, с издевкой резюмировал профессор. – Может, сыграем на нейтральном поле? А то навалился на бедного медбратишку… Кощеи, утки, зайцы, королевичи… Вы, между прочим, в разном весе! Но учтите, ваша бывшая супруга играет за нас!

– Я уже понял, – согласился я. – Это что, шантаж?

– Вижу, вам необходимо срочно привести в порядок свои мысли, – понимающе улыбнулся профессор, словно читал лекцию перед студентами. – Нужна пауза, перерыв. Но перед тем как мы прервемся, запишем домашнее задание…

Ему казалось, что он полностью контролирует ситуацию, что я повержен, подавлен, растоптан. Он уже готовился нанести завершающий удар, но… У меня в рукаве был припрятан последний козырь. Я не планировал его показывать сегодня, но… так легла карта.

Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы озвучить домашнее задание, когда его взгляд зацепился за то, что блеснуло в моих пальцах. Перстень тетушки Тамары мог означать лишь одно: я вышел на его мятежную родственницу, и она рассказала мне все.

В мгновение ока с него слетела профессорская спесь, руки непроизвольно потянулись к перстню, рот перекосило, щека задергалась. Он не контролировал себя.

Передо мной растекалось по стулу нечто среднее между Бережковым и Точилиным. Подобно жидкометаллическому терминатору из известного фильма Д. Кэмерона, угодившему под конец истории в расплавленный металл, он принимал облик то одного, то другого.

Перстень, видимо, повредил центр, отвечающий за дифференцировку его образов, и Бережков вдруг неожиданно для самого себя начал прекрасно ориентироваться в пространстве без очков, хотя совсем недавно без них не видел ничего на расстоянии вытянутой руки.

– Вы неважно выглядите, профессор, – констатировал я, пряча перстень в карман. – Может, проверим сахар в крови?

– Не стоит, – буркнул он перед тем, как под конвоем покинуть кабинет. – Он в пределах нормы, я чувствую.

Леди «Х»

Что меня в поведении Лекаря больше всего выводило из себя?

О моих отцовских чувствах, в том числе и о чувстве вины перед дочерью, рассуждал не кто-то, а главный виновник случившегося! Убийца менторским тоном, лишенным сострадания и какого-либо намека на участие, взывал к моей совести, «сыпал соль на рану» и хладнокровно наблюдал, как я справляюсь со всем этим, как реагирую, как мучаюсь.

В этот момент меня внаглую подрезал джип, мысли на мгновение спутались. Способность рассуждать вернулась, только когда я остановился на светофоре.

Вообще, доктор, как ты допустил такое? Это уже не беседа врача и больного, это противостояние «кто кого». Чьи нервы крепче, у кого больше запас прочности.

Другой вопрос – чего добивается Лекарь своими безапелляционными провокациями? Какова, говоря языком Станиславского, его сверхзадача? Свести меня с ума? Даже если предположить невозможное и допустить, что ему удалось это…

Мне вдруг показалось, что руки не чувствуют руль: оба других доктора из комиссии были уверены в его невменяемости!

Он добивается того, чтобы и я оказался невменяемым! Выведя доктора из строя, он значительно упростит свою задачу. Элементарно, Ватсон. Тут и Станиславский не понадобился.

До меня вдруг донеслись сигналы стоящих сзади машин: оказывается, давно загорелся зеленый, а я, потрясенный догадкой, все еще стою у стоп-линии.

Последняя беседа меня не просто вывела из себя. Я чувствовал, что надо как-то расслабиться, восстановиться, иначе завтра сорвусь, все испорчу.

Вырулив на набережную Камы, припарковался у одной из кафешек и вышел на парапет, чтобы посмотреть на воду.

Эльвира, Эльвира… С тех пор как я оставил ей квартиру после похорон дочери, мы практически не общались. Раз или два встречались на могиле, но она тотчас уходила, а я не пытался ее остановить. На мои звонки она не отвечала, в конце концов, я перестал ее беспокоить.

Надо было как-то жить дальше, и, если она не шла на сближение, следовало просто смириться с этим.

И вдруг – это безапелляционное заявление, что «…она играет на нашей стороне…». Что это значит? Дома у меня где-то записан номер ее телефона десятилетней давности. Она могла его запросто сменить. Но проверить стоит. Все же не чужие люди, в конце концов.

Ветер прохватил меня, я поднял воротник плаща, достал сигареты, собрался закурить, но тут заметил, что вместе с пачкой из кармана выпорхнул клочок бумаги. Ветер подхватил его и вот-вот мог унести в Каму, тогда я точно не прочитаю, что на нем написано.

Рванувшись за листком, я представил, как это выглядит со стороны: взрослый мужик бежит, хватая рукой воздух. «Ничего, мне, психиатру, простительно», – оправдался я перед собой, настигнув клочок почти у самой воды, едва при этом не искупавшись.

На нем оказался адрес, коряво написанный простым карандашом.

«Валдаевская, 18».

Кто мог подбросить мне этот клочок бумаги? Плащ висел в ординаторской, в шкафу. Думаю, коллег можно исключить, все люди серьезные, до такого не опустятся.

Тогда кто? К тому же в плаще я хожу редко – чаще в куртке или пиджаке. Когда я носил его последний раз? Кажется, неделю назад, когда с утра было пасмурно и моросил дождь.

Да, да, именно в прошлую среду.

Что мне дает эта информация? Как неделю назад, так и сегодня он висел в шкафу. Чем сегодняшний день отличается от того, недельной давности? О чем я говорил с Лекарем в прошлую среду?

Я закурил и попытался вспомнить. Сегодняшний день ничем не отличался от предыдущих, а вот неделю назад…

Неделю назад я был на кладбище, на могиле дочери. Все сходится! Лекарь внушил мне идиотскую мысль про вандалов, и я, не дожидаясь машины из мастерской кузовного ремонта, поехал на автобусе.

Совершенно точно, на мне тогда был этот плащ! Около ограды тогда я столкнулся с какой-то странной пожилой женщиной. Уж не помню, что она мне говорила, а как за рукав ухватилась – помню.

Она могла мне незаметно сунуть бумажку в карман!

Вернувшись в машину, я набрал на навигаторе «Валдаевская, 18» и поехал. По данному адресу оказался одноэтажный дом из красного кирпича в частном секторе.

Стоило мне позвонить у ограды, как раздался скрежетоподобный лай собаки. Неопределенной породы псина загремела цепью, подбежала к ограде и принялась на нее прыгать.

Вскоре на крыльце появилась та самая, что ухватила меня за рукав около кладбища. Признаться честно, у меня не было никакого желания с ней беседовать, но что-то подсказывало, что отказываться от беседы не стоит. Не просто так она сунула мне в карман свой адрес!

– Я уж и надеяться перестала, думала, выстирал ты плащ вместе с моей запиской, когда еще в следующий раз столкнемся-то!

Оттащив кое-как псину в сарай и закрыв его на сомнительный крючок, она пригласила меня в дом.

Спустя примерно четверть часа мы сидели за столом друг напротив друга в мрачноватой комнате, пили смородиновый чай с яблочным пирогом, я слушал ее скрипучий голос, периодически бросая взгляды на многочисленные иконы, которыми были увешаны стены.

Надо признать, в домашней обстановке моя собеседница уже не выглядела такой страшилой, какой показалась на кладбице. Обычная измотанная жизнью пермячка, не так давно вышедшая на пенсию.

– Как вас звать-величать? – не выдержал наконец я. – Меня Ильей, по отчеству – Николаевичем. А вас, простите?

– Тетка я ему, – выдохнула она с оттенком обреченности. – Оболдую этому, Костюшке моему. Тетка Тамара. Так и зови.

Пораженный услышанным, я отхлебнул слишком много чая и обжегся, закашлялся.

– Не может быть! – выскочило у меня. – Я немного по-другому представлял себе эту встречу. Константин вас так описывал…

– Знаю, как он мог меня описывать, – мотнула она седеющей головой, – сейчас об этом говорить не будем, глупости все. Уж попил он кровушки моей за эти годы! Как ни пыталась я отвлечь его от Кирки этой, ничего не вышло. Втемяшилась она ему намертво.

Мне хотелось ущипнуть себя, но сделать это незаметно не получилось бы. Я боялся поверить, но передо мной действительно сидела та самая загадочная особа, «леди Х», общения с которой так недоставало во всех моих схемах.

– Он тогда здорово испугался, когда девочка эта, дочка твоя, значит, умерла у него на дежурстве. Все ждал, что ты на него заявление напишешь. Не через месяц, так через год. Ушел с работы, выписался из квартиры родителей, меня попросил, чтобы я, значит, сменила жилье. Познакомился с супругой твоей, Эльвирой, кажется…

Так вот откуда у Лекаря информация про мою бывшую жену! Я повторно обжегся чаем, но не обратил на это никакого внимания.

– С Эльвирой познакомился? – уточнил я, боясь поверить в услышанное, а вдруг тетушка что-то напутала? – И каков результат?

– А никакого результата. Она его чуть не убила, прогнала прочь. Ничего у него не вышло. Он думал, что сможет воздействовать на тебя как-то, но просчитался. Дурак дураком, ведь она мать ей!

– Продолжайте. Итак, он попросил вас сменить квартиру…

– Я ему говорю, – продолжала она, раскачиваясь на табуретке, – что у меня другая фамилия, нечего бояться. А он все равно настоял. Так мы с ним и маемся с тех пор… Зато, говорит, теперь точно не найдут.

– Действительно, полиция найти не могла, – закивал я, улыбаясь. – Здорово замаскировался.

– Так Бережковым он остался только на словах, по документам он теперь Ягодкин, как и я. Умудрился все обставить так, что паспорт потерял, заплатил, кому надо. Ищи его потом, свищи… Правда, это уже в Березниках было.

– Простите, он эти десять лет так и не работал нигде?

– А зачем ему работать? Ему родители оставили приличный капитал. Правда, опять же, переписали на мое имя по его настоянию. Как только они попали в катастрофу эту, какое-то время в реанимации лежали оба, в сознании еще. Тогда и переписали, нам, мол, все равно не жить. Нотариус приходил, все законно переоформили. С тех пор фактически я владею ихними ресторанами. А на самом деле там управляющий хороший, мне только денежки на отдельный счет переводятся. Костя постарался.

У нее на глаза навернулись слезы, мне стало ее жаль: она всерьез надеялась, что дождется племянника…

– Ну, что вы, успокойтесь… Лучше расскажите подробней про то, как он жил последние десять лет. Вы говорите, испугался, когда это случилось.

– Не то слово! Паниковал по-черному и денно, и нощно. Думала, умом двинется, но, слава богу, пронесло. А так вообще-то заговариваться начал. Если уж начнет про тюрьму, то из этой колеи его не вытащишь. Все говорит и говорит, балабонит и балабонит. Если меня посадят, будешь, говорит, мне передачки носить. Год примерно продолжалось это. В конце концов как-то предложил: давай уедем.

– И вы уехали? – спросил я, поражаясь, на какие жертвы ради племянника-эгоиста пошла эта женщина.

– Продала здесь квартиру, чего не сделаешь для любимого племянника. Помыкались по другим городам. Вначале – Березники, потом Соликамск, Кунгур. В Березниках, кстати, он сделал себе новый паспорт на мою фамилию. Он вообще-то теперь Костя Ягодкин. Под Кунгуром работал в психбольнице уже под новой фамилией. В Соликамске – в пансионате для престарелых. Но все в основном медбратом.

– Так вот откуда у него знания, – догадался я, но решил мысль дальше не продолжать. – А скажите, Тамара, имя и отчество Макар Афанасьевич вам ни о чем не говорит?

– Кажется, так звали главврача пансионата для престарелых. Но он погиб на пожаре, в пансионате случился пожар.

Разговаривая с тетушкой Лекаря, я почти физически ощущал, как приоткрывается неведомая страница жизни нашего маньяка, высвечивая самый загадочный период его жизни. Услышанное, казалось, едва успев родиться, тотчас встраивалось в цепь, которая выковывалась нашими совместными усилиями несколько дней. Выходит, Макар Афанасьевич – реально живший когда-то человек, погибший на пожаре. Вот откуда странные сны Бережкова!

– А как так вышло, – задал я один из краеугольных вопросов, мучивших меня последнее время, – что Кира Синайская спустя столько лет вновь нарисовалась на его пути? Не просто же так…

– Ну, это совсем недавно случилось, – перебила меня Тамара. – Причем совершенно случайно и, я бы сказала, по моей глупости. Увидел он свою первую любовь по телевизору. Ведь хотела выключить, так нет – сама же и позвала его еще, посмотри, говорю, кем она стала. Ну, не дура ли?! Это я про себя, конечно, не про нее.

– Как вы могли знать, что он так отреагирует?!

– Могла, должна была предвидеть, – она с размаха так треснула по столу, что подпрыгнули чашки, а с чайника свалилась крышка. – Ведь думала еще, переключи канал, дура, дура…

– Успокойтесь, ради бога, – я водрузил упавшую крышку на место. – Итак, показали по телевизору Киру Синайскую. Интервью у нее брали?

– Как успешную бизнес-леди показали, – сквозь зубы процедила со злостью собеседница. – Специальная передача ей была посвящена. А этому, племянничку моему, как вожжа под хвост попала. Только о ней и говорит. Она, дескать, для меня предназначена, другой мне не надо. Я знаю, говорит, она не замужем. Меня все это время дожидалась… Ну, не дурак ли?! Как я ни уговаривала… Ничего не помогло.

Я осторожно достал из внутреннего кармана перстень. Увидев его, тетушка вытаращила глаза и застыла, как изваяние.

– Откуда он у тебя? – прошептала кое-как, хватая ртом воздух. – Это мой… Я его сначала предлагала Кирке этой, гордячке… Возьми, говорю, он сохранит тебя. Она даже в руки взять его не захотела. Нос отворотила. Вот и поплатилась! Гордыня – это смертный грех!

– И вы решили подарить его ее дочери? Яне?

– Конечно, это же его дочь, – кое-как выговорила она трясущимися губами. – Костюхи моего. Как две капли воды похожа на свою мать. Я помню, Кирка точь-в-точь такой же была в молодости.

– Но ведь Яне ничего не угрожало!

– Ей – ничего, но я думала, что перстенек мой и Кирке через Янку поможет. Убережет гордячку эту. Что мне было делать? Больше я им ничем не могла помочь. Совладать с племянничком силенок не хватало. Возраст уже не тот.

Я протянул ей перстень, она взяла его дрожащей рукой, надела на палец. Я поразился: узловатая и грубая ладонь словно преобразилась, стала элегантней. Камушек как тут и был.

– Сделав обережный круг, – с нотками торжественности произнес я, – драгоценность вернулась к своей хозяйке. Кого надо, она уберегла, спасибо вам. Больше в ней нужды нет, я уверен. Скажите, Тамара, я слышал, была еще такая Маша, вроде они с Костей на озеро ездили отдыхать.

Глаза тетушки сверкнули нехорошим огнем, рот оскалился, в лице мелькнуло что-то демоническое.

– Не надо о ней! – крикнула она так, что задрожали стекла. – Бог наказал ее за все сполна. Было что-то, у меня тогда зуб мудрости болел всю ночь. Но больше точно не будет. И хватит об этом!

Сбитый с толку тетушкиной «вспышкой», я не сразу нашелся что сказать. Сделав пару глубоких вдохов, спросил:

– Как вам удалось меня поймать на кладбище?

– На похоронах твоей дочери десять лет назад я по просьбе Костюхи присутствовала, могилку приметила, – призналась тетушка, вытирая глаза платочком. – Кстати, его родители лежат неподалеку. И за их могилками тоже присматриваю. Такая вот география. Мир тесен.

– Вы каждый день приходили на кладбище?

– Каждый день – только когда Костю забрали, – уточнила она, подливая мне смородиновый чай. – До этого необходимости не было.

– Откуда вы узнали, что я занимаюсь его делом?

– Янка проговорилась, – произнесла тетушка, но тут же прикрыла рот ладонью. – Ой, она ведь просила тебе не говорить. Ты не выдавай меня… Я как-то спросила ее, куда, мол, материнскую машину подевала? Она возьми да и брякни – врезалась, мол, в машину врача, который ведет этого маньяка. Только она не знает, кто я. Я для нее просто сердобольная женщина.

Мне показалось, что, попробуй я сейчас встать, ноги не будут меня слушаться. Ай да Яна! Мне наплела, что страшная женщина принесла ей перстень и больше не появлялась, а на самом деле – они почти подруги. Насколько это возможно при такой разнице в возрасте. Двойная игра!

Чему ты, доктор, удивляешься?! Не введи тебя своевременно в курс дела майор Одинцов, ты бы до сих пор считал, что столкнулись ваши машины случайно. Он тебе информацию преподнес на блюдечке с голубой каемочкой…

– Скажите, – решил я конкретизировать и чуть «заострить» беседу. – Зачем вы все это мне рассказываете? Не думаю, что в ваших интересах раскрывать все подробности. Вы фактически закладываете своего племянника.

Какое-то время она колебалась: признаваться или нет. Сделать окончательный выбор, как я понял, тетушке было нелегко.

– Честно говоря, устала я от его выкрутасов. Порой сама уже не соображаю – где я просто живу, а где – его прикрываю, притворяюсь, изворачиваюсь, чтоб, значит, никто не узнал, где он, под какой фамилией. По сути, я только тем и занималась, что его прятала. А он все эти годы из меня веревки вил. А тут еще человека убил! Не могу я больше, умаялась.

Произнеся это, она уставилась в одну точку и замерла. Глядя в ее застывшее лицо, я подумал, что тетушка слегка лукавит. Нет ли здесь обычной, понятной всем ревности? Когда Костенька, принадлежавший до этого безраздельно ей, переключился – пусть не без ее помощи – на Киру Синайскую, она поняла, что потеряла не только племянника, но и…

А какое удовольствие кормить и обстирывать взрослого мужика, постоянно смотрящего в сторону бывшей одноклассницы? Поезд, как говорится, ушел.

Заострять внимание на их отношениях я не собирался. Если у них что-то и было раньше, это меня не касалось. У меня в голове толпилось столько вопросов, сколько бывает больных в коридоре поликлиники в период эпидемии гриппа.

– Подскажите, Тамара, – как можно доверительней спросил я. – Если бы ему требовалось что-то очень надежно спрятать, как бы он поступил? Например, мы сейчас ищем сотовые телефоны его жертв из подвала. Как вы считаете, куда он мог их спрятать? Где он обычно устраивал свои тайники?

Она сначала пожала плечами, потом приложила указательный палец к своему лбу и на несколько секунд закрыла глаза.

– Могу предположить лишь один способ, – сообщила Тамара, открыв глаза. – Когда-то он получил две двойки в один день, и ему не хотелось матери показывать дневник. Он просто его утопил, привязав гантель и бросив в Каму. А телефоны – наверняка сунул в полиэтиленовый пакет, привязал груз и в реку.

«А утку и грузить ничем не надо, – подумал я. – Она сама как груз, поскольку из металла».

– Он рассказывал мне про случай, – неожиданно для самого себя сменил я тему, – когда погиб мальчик по прозвищу Чалый во время зацепов. Это действительно так?

– Зацепы? – не поняла тетушка. – Это что? Первый раз слышу.

Когда я все объяснил и рассказал историю с Чалым, она категорично завертела головой:

– Ничего подобного я не помню. Никакого Чалого. То, что по деревьям в детстве лазил лучше всех, помню. Не было ему равных в этом смысле. Случалось, по целому часу на деревьях мог просиживать.

– Это летом, а зимой он чем занимался?

– Уж точно не за грузовики цеплялся, – уверенно рассеяла мои доводы тетушка. – Лыжи, коньки – это в старших классах, а в младших – снежки, санки, снеговики. То, что и у всех в этом возрасте.

– Хорошо, – согласился я. – Можно посмотреть его комнату?

– Конечно, – она с трудом поднялась с табурета и направилась по небольшому коридору. – Я ждала, когда ты заговоришь об этом. За это время, что его нет, я ничего в ней не меняла, даже не убирала. Словно ждала, что ты придешь.

Чего только не бурлило в моей душе, когда я входил в комнату маньяка. Ожидал увидеть стены, оклеенные фотографиями Киры Синайской, вырезки из газет и журналов, где были обведены ее фотографии красным. Однако ничего этого не было. Я бы определил обстановку в комнате как деловую: стол с компьютером, стул, кровать, шкаф с книгами.

Насмотрелся, доктор, зарубежных фильмов про маньяков, вот и переносишь увиденное на российскую реальность. А у нас другие маньяки, другие жертвы, вообще – другой колорит, все другое.

Посиди в комнате, пропитайся энергетикой его жилища, вдруг сможешь понять, что им руководило, догадаешься, где спрятаны мобильники жертв. Но для подобного «погружения» требуется особое состояние – совсем не то, которое у тебя сейчас.

Кажется, разговаривая сам с собой, я ненадолго перестал замечать тетушку, скромно стоящую у дверей. Когда снова «включился», понял, что надо действовать, причем незамедлительно.

– Вы прекрасно понимаете, Тамара, – с чувством некоторой вины в голосе произнес я, – компьютер необходимо изъять и сделать обыск.

– Делайте, что хотите, – махнула она рукой. – Я для себя все решила окончательно. Обратной дороги нет.

– Перед самым арестом он, наверное, редко бывал дома, – спросил я, осматривая комнату. – Ночевал-то хоть дома?

– Не всегда. Перед самым арестом вообще не ночевал. Появлялся на полчасика-час и снова куда-то убегал. Об аресте я узнала из новостей.

На шкафу, у самой стены, я увидел небольшой флакончик, дотянулся, разглядел.

– А зачем ему ацетон? Не подскажете?

– Не хотела говорить, – махнула тетушка рукой, тяжело вздохнув, – да теперь смолчать-то не получится. Токсикоманил он… кроме всего остального. Брызнет в полиэтиленовый пакет ацетончику, и на голову.

– Что, и теперь, в тридцать пять лет? – удивился я.

Уловив ответный кивок, я мысленно обругал себя: «Ну, ты, доктор, и лопух. Если бы был чуть сообразительней, да почаще смотрел, что в твоих карманах, то и компьютер Лекаря нашел бы на неделю раньше, и объяснение ацетоновому запаху изо рта. Тамара там, на кладбище, тебе совершенно четко намекала, что хочет с тобой поговорить. А ты только через неделю бумажку с адресом нашел! Лопух и есть лопух».

Бережку вообще-то не позавидуешь. С тех пор как я узнал в нем фактического убийцу своей дочери, словно раздуваемый ветром уголек, во мне подсознательно начала тлеть лютая неприязнь к нему. Он не только зарезал мою дочь, еще разрушил семью, изменил всю мою жизнь. Умом я понимал, что не имею права, но сердцу, как говорится, не прикажешь.

А теперь, к немалому моему удивлению, оказывается, и родная тетушка не собирается бросать племяннику в критической ситуации спасательный круг. Выплывай сам, как знаешь. И это – несмотря на то, что Киры Синайской нет в живых, и тетушке точно известно, что у племянника ничего с одноклассницей не получилось.

Усевшись в машину, я сообщил майору Одинцову адрес Лекаря. Мне показалось, что он поначалу не поверил моим словам.

Следовало подготовиться к новой беседе с учетом открывшихся обстоятельств. Теперь я знал, где он провел последние десять лет и почему его не могли обнаружить наши «радары».

Мы искали Бережкова, а не Ягодкина.

Ключевую роль в сокрытии Лекаря сыграла тетушка. Она же все (или почти все) окончательно прояснила «следствию» в моем лице. Сама на меня вышла, сама подробно рассказала, объяснив свою излишнюю разговорчивость тем, что надоело покрывать убийцу.

Верить ей или не верить?

Что-то подсказывало мне – это не главная причина. Ну, не пытать же пожилого человека, в конце концов!

Понятно, откуда у Лекаря «психиатрический» опыт – сказалась работа медбратом в соответствующем отделении. Понятно, откуда появилась идея пансионата для престарелых, почему во сне Макар к нему являлся с обгоревшими руками и головой.

Итак, что будет главным и неопровержимым доказательством вменяемости Лекаря? В идеале – признание в убийстве, которое удастся зафиксировать на камеру. Однако рассчитывать на идеал – все равно что пытаться строить коммунизм.

Очень помогли бы в постановке такого диагноза найденные сотовые телефоны. Но если они утонули…

Курсируя по своей тесной квартирке, я не раз и не два пытался поставить себя на место Лекаря. Спрашивая при этом: куда бы я сам спрятал сотовые, будь они у меня? Причем так, чтобы до них никак не добрались полицейские.

Закопал бы? Сделал бы что-то типа клада?

Останется лишь запомнить место, чтобы потом, спустя годы или месяцы, не ошибиться. Но зачем тебе, доктор, сотовые через пять или десять лет? Сохранятся? Вряд ли.

Главная цель – чтобы они не достались полиции сегодня. Так как – улики. Однозначно.

Доктор, признайся, у тебя просто не хватает фантазии. Способов спрятать утку с телефонами гораздо больше, нежели может предположить твоя законопослушная голова. Надо пробовать идти от противного, от того, чего ты сам никогда бы не сделал, от самого невероятного.

Завтра я тебя окончательно сломаю, Бережок. Тебе не устоять перед той информацией, которую я на тебя обрушу. И прикидываться после этого, что ты невменяем, будет не с руки.

Я продолжал мысленно угрожать Лекарю, а руки сами набирали на сотовом номер майора Одинцова.

– Виктор Васильевич, у вас завтра полчасика на меня не найдется? Есть одна мысль, хотелось бы посоветоваться. Но не по телефону.

– Конечно, найдется, – охотно согласился он. – Как насчет пообедать, скажем, в кафе «Сосны»?

– Договорились, созвонимся. В общем, – решил я закончить разговор на позитивной ноте, – кольцо вокруг Лекаря сужается. Скоро затянется совсем.

– Поскорей бы, – вздохнул майор. – Удачи вам!

Нокаут

К моему немалому удивлению, выглядел Бережков с утра как огурчик. Даже улыбался уголками губ. Будто и не было вчерашнего безобразного конфуза.

– Вижу, у вас есть новости, Илья Николаевич?

– Есть, и немало, – кивнул я, про себя отмечая, что надевать очки он не стал. Значит, маски сорваны. Начинается большая игра. – Прежде всего хотел передать привет от тетушки с Валдаевской, 18.

– Во как? – неподдельно удивился он, правда ничуть не расстроившись. – Увидев вчера в ваших руках ее перстень, я так и подумал. И как она? Не скучает по племяннику?

– Надоел он ей, если честно, – произвел я первый пробный выстрел. – Пожить-то еще хочется, говорит, для себя. А так все для него да для него. Надоело скрываться, менять адреса… Пермь на Березники, Березники на Соликамск, потом Кунгур…

– Даже так? – грустно усмехнулся Лекарь. – Ревность не имеет возрастных границ. Женщина всегда остается женщиной, сколько бы лет ей ни стукнуло. Признаюсь, не уделял ей в последнее время должного внимания. Все дела какие-то. Ладно, бог с ней. Теперь я вам передам привет.

Судя по спокойствию и уверенности, с которой прозвучала последняя тирада, Лекарь был уверен, что тетушка ни о чем «таком» не проболталась и козырей у меня не так много.

– Ты мне хочешь передать привет? – удивился я, не ожидая никакого подвоха. – От кого, интересно?

– Хотя бы от бывшей супруги вашей, Эльвиры.

– Константин, – изобразив подобие зевка, начал я порциями выдавать домашнюю заготовку. – Тамара мне подробно рассказала, как ты ее попросил присутствовать на похоронах моей дочери. Я в курсе, что там же вы увидели мою супругу… Это уже никакой не секрет. Поэтому передавай приветы от кого-то еще…

– Вы в курсе, где она сейчас? – стальным голосом поинтересовался он. – А я в курсе. Хорош муженек, нечего сказать!

– Бывший муженек, бывший, – уточнил я и тут же пожалел о сказанном. Он опять пытался незаметно перетянуть меня на свое поле, играя на самолюбии. Ох уж это самолюбие! Куда бы его спрятать? Или от него спрятаться! Доктор, не поддаваться на провокации!

– Мы с ней столкнулись возле церкви Святого Николая примерно месяц назад, – ринулся он в наступление, нанося аперкоты, свинги, кроссы. – Если бы вы увидели ее сейчас, от вашей эйфории, которую вы тут мне демонстрируете с подчеркнутым удовольствием, и камня на камне не осталось бы. Изможденное лицо, ранние морщины, потухший взгляд, сутулость… И это еще мягко сказано! Она с головой ушла в веру, стала монахиней. Пусть по закону вы не обязаны ее поддерживать, помогать… Но есть еще закон совести. В том, что она стала такой, виноваты вы.

Последний его удар оказался наиболее чувствительным. Пусть не нокаут, но нокдаун как минимум. Хотелось надышаться где-нибудь в одиночестве, не видя его каменной физиономии.

Я действительно не знал, что с Эльвирой сейчас, где она, каково ей. После смерти Женьки и разъезда пытался связаться несколько раз, но наткнулся на категорическое нежелание общаться. И оставил попытки. Навсегда.

Поэтому и не мог Лекарю возразить сейчас, так как был в неведении. Возможно, он обманывал, но что-то подсказывало мне, что я слышу горькую правду. И эта горечь разливалась по телу подобием свинцовой усталости, лишая возможности двигаться.

– Да, возможно, какая-то моя вина есть в этом, – согласился я, чтобы хоть как-то приглушить его обличительный пафос.

Думал, он переведет дух, сделает паузу, но не тут-то было. Как мощный турбированный движок с автоматической коробкой передач, он, не переключаясь, набирал обороты, не обращая внимания на мою рефлексию.

– Вы еще не знаете главного, – покачал Лекарь головой. – Впрочем, зачем оно вам? За десять лет вы ни разу не поинтересовались, как она живет. Ни одного звонка, ни одной открытки с днем рождения, просто по-человечески поинтересоваться – жива ли?!

– Я интересовался, – вставил и тут же осекся.

Как школьник, честное слово! Меня оклеветали, а я оправдываюсь у доски перед классом. Ты еще заплачь, доктор, для убедительности. Это точно проймет обвинителя, он сжалится, по головке погладит.

– У нее онкология! – вместо этого обвинитель стукнул резко и коротко, почти без замаха, в челюсть, выключив свет в обоих глазах.

Все, доктор, ты валяешься на ринге, а рефери открыл счет.

«Один, два, три…»

Как-то Эльвира обмолвилась, что вся родня ее по женской линии умерли от рака, поэтому ей следовало опасаться. Из подсознания всплыла ее улыбка, ее рука на моем плече. Потом – ее слова, то ли в шутку, то ли всерьез, сейчас не разобрать: «Ты же у меня доктор, вылечишь, если вдруг заболею, правда?!»

– Конечно, вылечу, даже не сомневайся!

«Четыре, пять, шесть…»

– Как же вы вылечите, Илья Николаевич? – Лекарь по-прежнему утюжил, припекал меня своим взглядом. – Если дочь не смогли уберечь и жену, пусть и бывшую… Вы даже не знаете, где она сейчас.

«Семь, восемь…»

Еще один взгляд – охранника из приоткрытых дверей – также попал в мое поле зрения, не совсем восстановившееся после нокаута. Только чем мне сейчас мог помочь охранник?

Выходит, фразу, предназначавшуюся Эльвире, я произнес вслух! Неплохо для нокаутированного! Что я еще отчебучил за эти секунды? Или, может, минуты?

Что бы там я ни наговорил, Лекарю удалось капитально выбить меня из колеи. Понятный не только медику, но и любому, кто мало-мальски контактирует с медициной, термин «онкология» не отпускал, заставляя думать только о нем, и ни о чем больше. Что, собственно, и требовалось моему собеседнику.

Он почувствовал это, выдержал паузу.

– Теперь ваша очередь передавать приветы.

Сейчас, в этот конкретный миг, я Эльвире никак помочь не мог. Поэтому следовало как-то смириться, успокоиться, отвлечься и сосредоточиться на том, что заготовлено для Лекаря на сегодня. Признаться, его нокаут вышиб у меня из головы все. Абсолютно.

К тому же Лекарь четко контролировал то, что записывается на диктофон, не выходя ни на дюйм за рамки своего первоначального образа.

Его голос словно звучал у меня в голове: «За кого меня держишь, начальник? Твое дело – провоцировать меня, мое – не поддаваться на эти провокации. Заглоти я твою наживку с утками-прибаутками, и грош цена двум предыдущим неделям. Зря, что ли, я столько лабуды наплел про зацепы, кардиохирургию и Макара Афанасьевича. Терять заработанные баллы в глазах членов высокой комиссии не хочется!»

– Еще тебе большой привет от Керолайн, – продолжал я методично восстанавливать утраченные позиции. – С которой ты переписывался как Паук. Много ли мух попалось в твои сети?

– Извиняюсь, это такая смазливая брюнетка в Фейсбуке?

– Нет, это дочь Киры Синайской, убитой тобой одноклассницы.

Он расплылся в блаженной улыбке:

– Мало ли с кем я переписываюсь в соцсетях! Если бы я знал, что за переписку можно в психушку угодить! В конце концов, мы с вами не в парилке, где обсуждают любовные похождения. Керолайн, Люси, Ингрид… Они извращаются, как могут, в этих своих никах. Я тут за них красней, значит. А чья она дочь – одноклассницы или однокурсницы – дело десятое, согласитесь. В сети ведь не поймешь – честно врет человек или правду заливает.

Я не спеша положил перед ним фотографию выпускного класса.

– Покажи Инну, пожалуйста, ту, про которую ты рассказывал, помнишь? Которую в кино водил, кормил попкорном. Первую и единственную любовь твоей жизни.

Он оживился, начал пристально рассматривать снимок.

– Это действительно мы, вы не разыгрываете меня? Надо же!

– Зачем мне тебя разыгрывать? Мы серьезная организация. Так как насчет Инны, той самой, героини твоих рассказов?

Лекарь ткнул пальцем в снимок и протянул его мне. Я всмотрелся и чуть не присвистнул. На меня глядела Валентина Завьялова, только лет на двадцать моложе.

Информация на салфетке

Долго так будет еще продолжаться? Как ему удается всякий раз переводить стрелки, смещать акценты, выдавать белое за черное, направляя мои выстрелы в «молоко», а свои – в «десятку». В конце концов выигрывается время. Зачем ему оно?

Вот и сейчас, вместо того чтобы готовиться к завтрашнему заседанию комиссии, я кинулся искать номер телефона Эльвиры, с которой не созванивался целую вечность. Те, которые находил, к сожалению, или не отвечали, или принадлежали другим людям.

В обеденный перерыв поехал на нашу старую квартиру, которую оставил когда-то супруге. Там был новый хозяин, купивший ее лет восемь назад. Разумеется, он ничего не мог сообщить о теперешнем местонахождении бывшей хозяйки.

В церкви Святого Николая проходила как раз служба, однако, сколько я ни всматривался в лица настоятельниц и прихожан – никого, даже отдаленно напоминавшего мою бывшую супругу, не обнаружил. Те, к кому обращался, показывая фотографию Эльвиры, лишь пожимали плечами.

Уже выходя из церкви, обратился к батюшке в цветной рясе, с окладистой бородой и в роговых очках.

– Сын мой, – пророкотал раскатистый басок в ответ. – Эльвира – имя не русское, не православное. Думаю, ты зря теряешь время. Вряд ли обладательница такого имени может появиться в православном храме среди наших сестер.

За всеми этими поисками я чуть не забыл про обед в кафе с майором Одинцовым. Уже из машины позвонил ему, тот доложил, что уже занял столик и ждет меня.

Когда мои извинения за опоздание были приняты и я уселся за столик, майор огласил самую свежую новость:

– ДНК-тест дал положительный результат: Лекарь и Яна на 50 % родственники, отец и дочь. Но, мне кажется, раскрывать этот секрет девушке пока не стоит.

– Разумеется, я все понимаю, – как можно оптимистичней воскликнул я, но получилось не очень. Майор насторожился:

– Вы какой-то нервный, Илья Николаевич. Плохо спали?

Пришлось рассказать о сегодняшней беседе с Лекарем, о его запрещенных приемах, бывшей супруге и неизвестности, в которой нахожусь вот уже несколько часов.

– И что, не знаете, как поступить? – усмехнулся он, протягивая мне салфетку. – Записывайте фамилию, имя, отчество, год рождения. Ручка есть, надеюсь?

После того как я изложил информацию на салфетке, он достал сотовый, продиктовал написанное одному из своих подчиненных.

– Через несколько минут мы будем знать точный адрес и место работы вашей бывшей супруги, – сообщил он, пряча сотовый в карман. – Так что успокойтесь и изучайте меню.

После нескольких ложек аппетитной окрошки мне действительно стало спокойней, и я приступил к изложению своей идеи.

– Виктор Васильевич, я обратил внимание на то, что мать и дочь Синайские удивительно похожи друг на друга. Дочь – точная копия матери. Ситуация сейчас такова, что мои коллеги сходятся во мнении о его полной невменяемости… То есть я в меньшинстве.

Говоря это, я поймал себя на мысли, что фактически нарушаю все законы деонтологии и врачебной этики, раскрывая наши карты перед майором. Выходило, что Одинцову я доверял больше, чем коллегам. Услышали бы они меня в этот момент…

– То есть вам необходима эффектная провокация, основанная на сходстве матери и дочери?

– Да, для того чтобы добиться полного сходства, следует слегка состарить Яну и чуть изменить цвет глаз, контактные линзы соответствующие подобрать.

– Считаете, наш маньяк девушку не знает в лицо?

– По моим данным, если он ее и видел, то в подростковом возрасте. Вряд ли она тогда была копией матери. Думаю, Лекарь не имеет никакого понятия об их сходстве. Если правильно выбрать момент, загримировать девушку…

В эту минуту в кармане майора запиликал сотовый. Он записал на салфетке то, что ему сообщили, и подвинул написанное мне.

Хотя там не было диагноза, все равно я испытал огромное облегчение: бывшая супруга как минимум была жива и работала в краевой офтальмологической клинике. Твердо решив после ресторана с ней созвониться, я продолжил:

– Подобного перевоплощения он никак не ожидает.

– Что ж, идея мне нравится, – резюмировал майор, отправляя в рот очередную порцию салата. – Для него это фактически будет оживший труп, которому он лично размозжил череп.

– Именно. Объяснить мгновенно подобное перевоплощение сложно. Он себя должен выдать как-то. Это будет конкретное доказательство его вменяемости.

Какое-то время мы ели молча. Майор жевал медленно, о чем-то размышляя. Покончив с салатом, он сказал:

– Распределим сферы деятельности. Вы работаете с девушкой, готовите ее морально. Она еще не знает, что ей предстоит сыграть решающую роль в изобличении убийцы своей матери. А с моей стороны – все, что касается ее полного сходства с убитой. Гримеры, визажисты и так далее. По рукам?

Утирая салфеткой губы, я кивнул.

– Виктор Васильевич, если не возражаете, еще одна просьба, – почти взмолился я, доставая из кармана ту самую выпускную фотографию, которую сегодня показывал Лекарю. – Это выпускной класс нашего маньяка, вот он, вот Кира Синайская…

– Да, – закивал майор, – эта фотография у нас есть, я даже допрашивал некоторых выпускников.

– Меня очень интересует, что это за девушка, – я указал на ту, которая была похожа на Валентину Завьялову. – Она играет какую-то роль в жизни Лекаря, но какую – пока неизвестно. У них что-то было, она наверняка знает что-то такое про Бережка, о чем другие даже не догадываются. Вроде бы ее зовут Мария, но не уверен.

Майор записал все в блокнот, с которым, насколько я понял, никогда не расставался.

По разным пристаням

Город жил своей жизнью. На Сибирской асфальтировали проезжую часть, движение было перекрыто. В результате этого на других улицах, параллельных Сибирской, образовались пробки. Оно и понятно: нагрузка возросла.

Если улицы принять за кровеносные сосуды города и попробовать провести параллель с человеческим организмом, то сразу же налицо разительные отличия. Когда просвет одного из сосудов перекрывается тромбом, к примеру, другие, конечно, пытаются взять на себя его нагрузку, но дело почти всегда заканчивается инфарктом той или иной ткани, клетки которой не получили вовремя нужной порции кислорода.

Поэтому ремонтировать улицы человеческого организма следует по-другому, а именно – с помощью профилактики. То есть избегая образования тромбов. Что, конечно, не всегда получается. Это так, сноска.

Перебирая одну за другой в голове подобные мысли, я пытался в час пик проехать к клинике глазных болезней, чтобы воочию убедиться в том, что бывшая супруга жива и здорова. До обеда, значит, ходил по церквям, а после обеда – по клиникам. Спрашивается, когда при этом доктор Корнилов работать успевает?

Проблема парковки в центре Перми – притча во языцех. Но когда это висит в виде строчки на Яндексе – одно, а когда ты за рулем и пытаешься приткнуть свое «корыто» куда-нибудь, чтобы оно не мешало остальным, – совершенно другое.

Слава богу, додумался взять с собой белый халат и колпак. Купив в аптечном ларьке бахилы, мигом превратился в одного из работников клиники и вошел в кабинку лифта.

Выйдя из лифта на седьмом этаже, сразу же услышал ее голос. Бывает же такое! Сразу же!

Не надо стучать в разные двери, извиняться, объяснять. Вышел из лифта – и готово.

Никогда бы не подумал, что буду счастлив от того, что его слышу. И это – десять лет спустя после развода. Однако это так!

– Берем обе катаракты во вторую операционную, глаукома подождет… Какая отслойка, она только что после лазера!.. Не может быть!

Голос двигался по коридору, а я стоял и боялся выйти этому голосу навстречу. Сомнений не оставалось: это Эльвира, Элька, господи… Держись, доктор, обратной дороги нет все равно.

Помнишь, как кружил ее на руках в день свадьбы? Как балдел от ее волос, и не только…

Я зажмурился и сделал шаг. На пол посыпались какие-то бумаги, истории, еще что-то, раздался вздох… Первое впечатление у меня было такое, что я обознался. Передо мной стояла незнакомая толстая врачиха в очках и с трубкой сотового, прижатой пухлой щекой к плечу.

– Что застыл, столбняка у нас в отделении нет, помогай, раз натворил делов! – прозвучало в приказном тоне. – Это я не тебе, успокойся.

Последняя фраза, насколько я понял, предназначалась собеседнику на том конце провода, с которым до этого шла речь о катаракте, глаукоме и отслойке сетчатки.

Может ли человек так измениться за десять лет? Пусть не за десять, пусть за восемь – я набросил пару лет на короткие встречи на кладбище, когда видел супругу стройной. Сейчас в ней без труда угадывался центнер. Может, что-то эндокринное и Лекарь прав?

Так я рассуждал, собирая на полу рассыпанные истории.

– Удивлен? – спросила она, когда мы сидели спустя пять минут с ней в тесной ординаторской и пили зеленый чай вприкуску с бутербродами. – Не тушуйся, говори прямо, мне не привыкать, ты никогда не умел врать. Удивлен?

– Есть немного, – признался я. – Скрывать не буду.

– Зато ведущий офтальмохирург клиники, – подчеркнула она. – В жизни всегда приходится чем-то жертвовать. Вот я и пожертвовала… внешним видом. Так вышло. Сейчас бы назад отмотать, да…

– В принципе, можно еще наверстать упущенное.

– Честно? Не знаю, как, – призналась она, помрачнев. – Когда несколько часов выстоишь на операции, такой аппетит появляется – жуть. Голодная я ничего делать не могу, я не человек, понимаешь, пустое место! Не забывай, что надвигается климакс, а после него нашего брата знаешь как раздувает? С ужасом смотрю в будущее.

– Вообще, как со здоровьем, Эль?

– Ты пришел, чтобы поинтересоваться моим здоровьем? – удивленно взглянула она поверх очков. – Это что-то новенькое. Впрочем, чему я удивляюсь, прошло десять лет.

– Вот именно, десятилетие кануло. Нашла себе кого-нибудь? – спросил я, поняв, что Лекарь снова обвел меня вокруг пальца.

– Ты неисправим, Корнилов… Тебе-то что с того, нашла кого-то или одна кукую? Чисто мужское любопытство? Чтобы разговор поддержать?

В этот момент в ординаторскую заглянула медсестра и сказала, что больной – в операционной. Эльвира кивнула, допила свой чай и, попрощавшись, покинула ординаторскую.

Ну, Лекарь, ну, сукин сын!

Выруливая между тесно припаркованными иномарками, я испытывал странную двойственность. С одной стороны, в душе была радость от встречи с бывшей женой. Никакой онкологии у нее нет и в помине, в монахини она также не думала записываться, после смерти дочери вроде как восстановилась. С другой, я понимал, что это уже не тот человек, с кем я когда-то делил хлеб и кров. Жизнь развела нас по разным пристаням. Общего будущего у нас никакого нет, мы оба это прекрасно понимали.

Покидая ординаторскую, Элька взглянула так, что у меня комок подкатил к горлу. Да, пристани сейчас разные, но прошлое-то одно!

Падать будет очень больно

– Тебя Либерман с утра ищет, – дернул меня за рукав Немченко в коридоре. – Зайди к нему.

Я кивнул в ответ, дескать, непременно зайду.

Чтобы догадаться, зачем я понадобился заведующему, не нужно иметь семь пядей во лбу: на днях очередное заседание комиссии, следовало определиться, с каким багажом по Лекарю мы к нему подходим. Чтобы у комиссии было единое, как монолит, мнение: признаем или не признаем.

Последние дни выдались особенно горячими – обстоятельно поговорить не получалось. И сегодня, собственно, времени нет, но как откажешь своему непосредственному начальнику?

Пожав руку, Давид Соломонович кивнул на стул. Судя по запаху корвалола в кабинете, чувствовал себя заведующий не лучшим образом.

– Что тебя смущает в диагнозе Бережкова? – начал нетерпеливо Либерман. – По-моему, картинка классическая. Мы можем поставить под вопросом… Есть куча возможностей смягчить…

– Он здоров, Давид Соломонович, – безжалостно перебил я заведующего, вызвав на его лице некое подобие гримасы. – Прекрасный артист, талантливый притворщик. И я собираюсь доказать это в ближайшее время. Надо только подготовиться немного.

– Тут дело даже не в таланте. Глубокие знания нужны. Ты считаешь, он в состоянии до всего этого додуматься сам? И все потом виртуозно изобразить с соблюдением нюансов?

– Он окончил Медакадемию, работал в психбольнице под Кунгуром. Не стоит забывать и то, что отступать ему некуда, на карту поставлено все.

– Ты хочешь сказать, – судя по тому, как у заведующего дернулась щека, ему моя позиция была поперек горла, – что глаза меня подводят? Чутье отказывает? Я почти сорок лет этим занимаюсь! Каких гениев выпускает наша Медакадемия, однако!

– Лекарь – лжец! Он приперт к стенке, а припертые к стенке способны на многое. Он меня тщательно изучил, знает мои слабые стороны и грамотно, методично давит… Я все время вынужден отвлекаться то на одно, то на другое.

– Видишь ли, – раздумчиво заметил он с холодком в голосе. – Карты сложились так, что все дело начинает походить на судебный процесс из голливудских фильмов, а ты вроде как этакий одиозный адвокат. Ассоциация прямая. Там он оправдывает заведомого преступника, а ты здесь делаешь здоровым заведомого больного. Параллель очевидна. Идешь против общепринятого, взрываешь стереотипы. Бунтарь, революционер. Мне становится даже интересно, чем все закончится. Но прецедент заявлен. Падать, если что, будет потом очень больно.

– На этом судебном процессе, о котором вы только что заикнулись, подсудимым буду скорее я. С голливудскими адвокатами меня еще никто не сравнивал. Кто – кого, посмотрим.

– С одной стороны, ты видишь его ежедневно, и тебе, как говорится, карты в руки… С другой – ты взваливаешь на себя ответственность. Я не помню случая, чтобы мы так принципиально с тобой расходились во мнениях. Какие у тебя доказательства подобной трактовки, только кратко.

– Их сколько угодно. Например, сегодня после небольшой провокации его Макар Афанасьевич начал употреблять некоторые излюбленные словечки Кости Бережкова. Потом вдруг у Кости исчезли очки, он начал прекрасно ориентироваться в окружающем. И так далее…

– Ты прекрасно понимаешь, что все эти мелочи ничего не значат в контексте общей симптоматики. Не хуже меня знаешь!

– Знаю и все же прошу дать возможность…

– Ладно, – после короткого раздумья согласился заведующий. – Сколько тебе еще времени надо?

– День-два, постараюсь справиться.

– Помощь какая-то требуется?

– Нет, спасибо.

Вернувшись в ординаторскую, я первым делом пересмотрел свои «Листки доверия», скомкал их и выбросил в мусорную корзину. Они больше не понадобятся. Операция вышла на финишную прямую, игры «верю – не верю» закончились. Хватит, наигрался. Отступать некуда.

Около четырех часов позвонил майор Одинцов.

– Илья Николаевич, мы разыскали ту самую одноклассницу Лекаря, на которую вы мне в кафе показали. Помните, на фотографии?

– Конечно, помню. Оперативно, Виктор Васильевич.

– Только здесь небольшой сюрприз. Уточню – не совсем приятный.

– Что? Погибла? – испугался я не на шутку. – Может, наш Лекарь приложил руку? Этот может!

– Нет, жива, – трубка выдержала паузу, потом «раскололась»: – Мария Федорчук, инвалид первой группы. Полтора года назад случилась трагедия, потеряла обе ноги. Адрес я вам скину эсэмэской.

Нажав на кнопку отбоя, я несколько минут сидел за столом как оглушенный. Вот откуда взялась эта фамилия! Та самая Маша, чьими ногами Лекарь восхищался, их потеряла.

Вспомнился рассказ Лекаря недельной давности. Потеряла по его вине! Подножку любовнице подставил он. Клятвенно заверяя, что выполнял чужую волю. Кто-то подключился к его сознанию в тот момент.

Верить ему или нет?

Тут может быть скрыто все, что хочешь. Событие могло стать поворотным, стартовым. Могло… Но стало ли?

Ни слова никому не говоря, я взял сотовый и вышел из ординаторской.

Отрезанная любовь

Ампутации всегда вызывали у меня жуткое чувство какой-то безысходности, чисто профессиональной вины, досады и горечи. Разве это лечение – отрезать у человека, скажем, больную ногу? Согласен, из двух зол всегда выбирается меньшее, гангрена может пойти выше, но… В этом виделась мне и наша беспомощность, какая-то первобытная приземленность, ограниченность.

Мне, как курильщику со стажем, эта тема была близка, как никакая другая. Облитерирующий атеросклероз сосудов нижних конечностей – фактически прямой результат никотинового воздействия. То, что никотин – сосудистый яд, сегодня не знают разве что представители инопланетных цивилизаций, не знакомые с курением в принципе. Сужение артерий вызывает нарушение питания конечностей, снижение выносливости, жгучие боли.

Разумеется, в современном арсенале есть мощные сосудистые препараты, барокамера и так далее. Это поначалу помогает, но если не бросить курить, со временем дело начинает пахнуть ампутацией.

Помню, как в институте на цикле по госпитальной хирургии беседовал с одним мужчиной, у которого только что ампутировали вторую голень. Настроение у мужика – хоть вешайся. Были ноги – и нет их. Однако пропустить сигаретку каждые полчаса он не забывал. Мог не поужинать, мог ночью не поспать, но каждые полчаса «шкандыбал» на своих культях-деревяшках по всему отделению в курилку.

В его затравленном взгляде я тогда и прочитал бессловесный вопрос: «А спасти по-другому ноги нельзя было? Чтоб без этого… концлагеря?» Он готов был уйти из этой жизни, но бросить курить – нет. И выбор у него был очень небольшой. Можно сказать, не было выбора.

Нет выбора и у женщин, когда удаляется пораженная опухолью молочная железа. Мы не можем вылечить болезнь, и – удаляем ее вместе с органом. Целиком. Видеть после этого женщину, высшее творение Господа, без содрогания я не мог. Почему-то всегда чувствовал и себя отчасти виноватым в том, что так получилось. Увы, таковы реалии сегодняшней медицины. Но это так, сноска.

Увидев Марию Федорчук в инвалидной коляске, я так расчувствовался, что не нашел ничего другого, как предложить ей погулять по парку, который был расположен неподалеку.

Мне никогда не доводилось катать инвалидов в колясках. Когда вокруг тишина, лишь поскрипывание колес и воркование голубей на тротуаре, невольно хочется поговорить, причем поговорить откровенно. Сказать то, что никогда не произнес бы на людях…

– Я Костика любила с пятого класса. А он все засматривался на Синайку. Прозвище такое у нашей красавицы было. Стройная, высокая, независимая… Как я ненавидела ее, вы бы знали. Справедливости ради, правда, надо признать, что Костик был ей даром не нужен. Он нужен был мне. Такой у нас выстроился треугольник.

– Маша, я понимаю, вам нелегко все это вспоминать, но…

– Вы хотите услышать, как я потеряла ноги? – перебила она меня достаточно спокойно. – Раз вы с Костиком сейчас работаете, то лучше с самого начала. Я ведь готова была за ним хоть на край света. Он с теткой уехал в Березники – я к нему моталась чуть не каждые выходные. В Соликамск – то же самое. Мы ездили на озеро, это были незабываемые минуты. Тогда он точно про Синайку свою не вспоминал. Как она его отшила после выпускного, с тех самых пор.

– Про озеро он мне рассказывал, – вспомнил я один из самых живописных моментов наших с Лекарем бесед, поворачивая коляску из одной аллеи парка в другую.

– Правда, я должна сказать, что нравилась ему, уж вы простите, только ниже пояса. Он сам об этом много раз говорил, что конкурировать с Кирой могу лишь своими ногами. Но для него это было… более чем. Заводился с полоборота. Случалось, что лицо и грудь закрывал простыней, а с ногами такое вытворял!

– И вы мирились с этим? Вас это не унижало? Считали это нормальным?

Услышанное не укладывалось в голове, я не мог поверить, что такое возможно. В памяти всплыл момент, когда Лекарь в углу кабинета вдруг «увидел» Машу, а потом «услышал», что ему нашептывает Кира, которую он почему-то именовал Олесей Федорчук. Хотя фамилию Федорчук носила Маша.

Может, наградив Киру в своих фантазиях фамилией любовницы, он хотел этим подчеркнуть, что Маша – Кира лишь наполовину? Анатом хренов!

– Нет, я не считала это нормальным, это меня, конечно, унижало, но я любила его. Вы понимаете, что это такое. Любящий человек принимает любимого таким, какой он есть. Мне никто больше был не нужен в этой жизни. И сейчас, когда все кончилось так внезапно, я живу этими воспоминаниями, они мне согревают душу. Поверьте, мне есть что вспомнить.

– Когда это случилось, как повел себя Костик?

– Сначала я расскажу, как все случилось. Мы с ним в ту осень отрывались по полной. В палатке, на берегу озера, в общем, где выпадет свободная минутка. Ну, и довытворяли, опоздали на поезд. Запрыгивали в последний вагон, уже когда состав тронулся. Я только помню, что поскользнулась и как-то оказалась под колесами. Больше я ничего не помню, потому что от шока потеряла сознание. Очнулась уже с повязками на культях.

– Он вас, случайно, не подтолкнул туда? – осторожно поинтересовался я.

– Как вы можете?! Он так кричал, так убивался…

«Еще бы не убивался, – мысленно воскликнул я. – Его любимые ноги отрезало!»

– Он же медик, – продолжала тем временем Мария. – Быстро организовал там на вокзале «Скорую», сам наложил жгуты из ремня, меня доставили в хирургию. Кровопотеря, конечно, была большая, кое-как выкарабкалась.

– Я представляю, что такое – оказаться под колесами поезда.

Искренне посочувствовал я Марии, думая в этот момент о другом: вряд ли Бережков сознательно подставил ей подножку. Но и поверить в то, что кто-то подключился к его сознанию извне в ту секунду и «завладел» его собственными ногами, я тоже не мог.

– Вы спрашивали, как повел себя Костик после этого случая. Он навещал меня в больнице. Когда о трагедии узнали родители, у папы случился инсульт, мама разрывалась между мной и им. Я лежала в Березниках, а папу госпитализировали в Перми. Как только я стала транспортабельна, Костик перевез меня к родителям поближе. На глаза маме, конечно, старался не показываться.

– Понятно, – грустно вздохнул я. – Спасибо ему она бы точно не сказала. Что было дальше… между вами и Костиком.

– Отношения пошли на убыль, – всхлипнула Мария, достав платочек из рукава кофты. – Я была неходячая, так все я к нему бегала, а теперь приходилось ему, а тут мама. В основном общались по телефону. Когда выписали папу, Костик и вовсе перестал звонить.

– Вам было уже за тридцать, когда вы к нему ездили, – с трудом подбирая слова, поинтересовался я. – О ребенке речь не заходила?

– Несколько раз я заикалась, но он всякий раз переводил разговор в шутку, дескать, нам и так с тобой хорошо. Думаю, он всерьез меня не рассматривал как будущую супругу. Я же говорю, ему нравились только мои ноги.

– И вы с этим мирились?

– Я любила его. И я ни о чем не жалею.

Как просто и как сложно одновременно! Любовью объясним каждый шаг, каждый поступок этой женщины. Любовь с ней сотворила такое, чего никому не пожелаешь, даже врагу.

И тем не менее любовь остается любовью.

– Мария, а как же его тетушка Тамара?

– А что Тамара? – чересчур резко отреагировала моя собеседница. – Старая, побитая жизнью женщина. Ей, конечно, не нравилось, что Костик все со мной да со мной. Но я его на аркане не тянула. Он меня звал – я приезжала. К тому же, если бы вы видели мои ноги и ее…

Услышав последнюю фразу, я чуть не выпустил коляску из рук. Не будь Мария инвалидом, я бы ответил, безусловно, но в этот раз сдержался.

Кстати, уж не тетушка ли наколдовала этот несчастный случай с поездом?! Не она ли подключилась к сознанию племянника? Вспомнив ее демоническую улыбку, я вполне допустил такую возможность.

Выходит, не только к Кире ревновала она своего Костюшу! Странно получается, однако. Обе ее соперницы пострадали. Одной проломили череп, у другой отрезало ноги. Не многовато ли совпадений?!

У меня в голове вызрел вопрос, который мог серьезно помочь в разоблачении Лекаря, но я не знал, как его помягче сформулировать.

– Скажите, Мария, вы знаете Костика, наверное, лучше других. Он бывал с вами откровенным. Может, была у него какая-то тайная мечта, идея фикс, самое, так сказать, сокровенное.

– Один раз он признался, что, если бы Синайка пришла к нему во всем белом: белый пиджак, блузка, юбка, колготки и белые сапоги. Обязательно белая бабочка и длинная белая дымящаяся сигарета. И пригласила бы покататься на катамаранах – это был бы для него самый лучший подарок! Хотя… При чем здесь катамараны?

Всю обратную дорогу к дому Марии я боялся расплескать услышанную информацию.

Я убил вашу дочь

Утром в поликлинике меня ждала новость: Бережкову зачем-то срочно понадобилось со мной встретиться. Спрашивается, для чего?

Подойдя к зеркалу в ординаторской, спросил сам себя: может, стоит проявить настойчивость и указать нахалу на его место?

«Деточка, а вам не кажется, что ваше место возле…»

Встретимся, когда мне удобно, а не когда ему приспичило.

Однако что он мне может сообщить? Что он задумал?

По опыту я знал – Лекарь способен на любые, самые фантастические сюрпризы. Какой приготовил на этот раз? Мучиться до обеда подобным вопросом – тоже не сахар. Ладно, раз требует – увидимся.

– Илья Николаевич, я виноват перед вами, – начал он, пряча глаза. – Следовало давно сказать, но все не решался. Трусил, наверное.

– Говори ты толком, – я легонько рубанул по столу ребром ладони. – О чем ты хотел со мной поговорить?

– Почему вы не включаете диктофон? – он начал шарить взглядом по столу. – Всегда включали, а теперь что? Забыли?

Чувствуя, как остатки терпения покидают меня, я достал из кармана диктофон, включил и положил перед его носом.

– Ну, теперь все по правилам?

– Да, теперь все, – кивнул он и, подняв на меня свои налитые кровью глаза, выдал: – Илья Николаевич, это я убил вашу дочь. Вы здесь совершенно ни при чем. Десять лет назад, когда она поступила в тяжелейшем состоянии с картиной разлитого перитонита и токсического шока, я уже знал, что не справлюсь, что должен срочно вызывать завотделением и консультантов. И все же взялся за операцию, заверив вас, что справлюсь. К тому же повредил кишечник у девочки… Короче, зарезал.

– Зачем ты это сделал? – чувствуя, что «закипаю», уточнил я.

– Просто так, из вредности, – пожал он плечами, закатив глаза. – Я частенько так поступал в жизни: брался за заведомо несбыточные, запредельные испытания, и представляете, мне иногда везло. А тут чуда не случилось.

– Ты еще скажи, – решил я позлорадствовать, – что к тебе кто-то в тот момент со стороны подключился… Вот смешно-то будет!

– Нет, не скажу. Я сам, сознательно.

– Я тебя давно узнал, – буркнул я, поздно спохватившись, что все сказанное записывается на диктофон. – Только не подал вида.

– Ну да, ну да, так я вам и поверил, – он криво усмехнулся. – Впрочем, какая разница, может, и узнали. Только я теперь это заявил напрямую, сняв груз с души. Мне стало легче, честное слово.

– Значит, из вредности, говоришь?

Какое-то время мы сидели, глядя друг другу в глаза. Потом я резко схватил диктофон и стер то, что записалось сегодня.

– Есть и другой диктофон, – спокойно заметил он, повторно усмехнувшись. – И этот диктофон в вашей голове. Он надежно записал все, что требуется.

– Запись можно и стереть, – пространно намекнул я.

– Из истории болезни Евгении Корниловой ничего уже не сотрешь. Я ее отксерокопировал в свое время. Мне больше нечего сказать. По крайней мере, сегодня, пусть меня отведут в палату.

Тяжело переставляя ноги по коридору экспертного отделения, я медленно, но верно постигал смысл поступка Лекаря, смысл каждого сказанного им слова. Он сделал все, чтобы я его люто возненавидел.

Чтобы потом эту ненависть использовать в свою пользу. Включить, если понадобится. Мое заключение о его вменяемости он положит на одну чашу весов, а на другую – ту самую лютую ненависть.

Что перетянет? Что окажется тяжелее?

Грош цена будет моему заключению, если станет известно о случае с Женькой. Ему за ту халатность вряд ли что-то будет – десять лет прошло. А как отреагирует тот же Одинцов, узнав, что у меня был кровный мотив отомстить Бережкову? А Либерман? Страшно подумать.

Лекарь сегодня меня предупредил: в случае моего отказа признать его невменяемым он расскажет всем про то, что случилось десять лет назад. И я не смогу сделать вид, будто не знал об этом. И невменяемым предстану перед коллегами уже я! Как тебе, доктор, такая раскадровка?

Не зря же он заикнулся про диктофон у меня в голове.

Он просчитал ситуацию до конца. Ему терять нечего.

Какая она, безотцовщина

В ординаторской я подумал, что неплохо бы переговорить с Яной о той непростой роли в разоблачении Лекаря, которую ей предстоит сыграть в ближайшем будущем.

Занятия в колледже наверняка закончились, начались каникулы. Девушка предоставлена сама себе. Спрашивается, чем она занимается?

Ты, доктор, как старший товарищ, который годится ей в отцы, напрочь забыл о воспитательных функциях, возложенных на тебя!

Однако телефон ее не отвечал, оставался лишь один способ «контакта».

Примерно через полчаса я припарковался возле ее дома, вышел из машины, закурил и взглянул на уже знакомые окна. Все три окна были зашторены, и это в солнечный майский день! Что бы это значило?

Сердце не по-доброму кольнуло, и я поспешил к подъезду. Войти оказалось не так просто: на звонок домофона никто не ответил, пришлось ждать, пока кто-то выйдет из дверей. А это – лишняя выкуренная сигарета!

Квартирная дверь была заперта, изнутри доносилась музыка, стиль которой я бы определил как «тяжелый рэп».

Внезапно открылась дверь напротив, из-за нее показалось махровое цветастое полотенце. Лишь через несколько секунд я сообразил, что полотенце намотано на голову пожилой женщины. По-видимому, бедняжку мучила мигрень: пальцами она то и дело сдавливала себе виски, из-за этого я не сразу смог разглядеть ее желтоватое морщинистое лицо.

– Вы вроде серьезный человек, – прозвучало из-под полотенца, – подействуйте как-нибудь на Янку. Мать только что похоронила, и такое вытворять! Креста на ней нет!

– Простите, а что она вытворяет?

То и дело морщась от шума, доносившегося из-за двери Синайских, женщина «в полотенце» объяснила:

– Вот так всю ночь. Не раз вызывали полицию, но они приехали лишь под утро, когда я спала. Они меня разбудили, представляете?! Я с таким трудом заснула, а они…

В этот момент открылась еще одна дверь, площадка огласилась пронзительным лаем абрикосового пуделя, выскочившего из-за двери.

Следом за пуделем выскочил паренек лет десяти, схватил «пустолая» в охапку, по-деловому спросив у соседки:

– О чем базар, Лизавета Петровна?

За моей спиной звякнул замок и с криком: «Задолбали вы меня, блин! Соседушки! Отдохнуть по-человечески не даете!» – показалась еле стоявшая на ногах Яна. Лицо девушки было измазано тушью, возле носа виднелись следы белого порошка. Из пальцев норовила вот-вот сорваться нераспечатанная бутылка водки.

Такой я ее еще не видел. Махровый красный халат был кое-как схвачен поясом, на ногах – разные шлепанцы.

Меня она не узнала. Едва не потеряв равновесие и не распластавшись на цементном полу, она замахнулась бутылкой на соседку «под полотенцем», та едва успела юркнуть за дверь.

Ее примеру последовал и владелец абрикосового пуделя.

Быстро выхватив бутылку, я легонько заломил ее руку назад и силком втолкал обратно в квартиру. Она сопротивлялась, как могла, но количество выпитого, видимо, зашкаливало, поэтому я достаточно быстро достиг желаемого результата, а именно – оказался вместе с ней в прихожей ее квартиры.

– А ты кто такой?! – негодовала она, обдавая меня смесью алкоголя, духов и какого-то непонятного сладковатого запаха. – Ты что тут завыделывался?! Мы тебя щас…

Из туалета показалась небритая и совершенно лысая физиономия молодого хлопца лет восемнадцати. Изо рта торчала трубка. Не только торчала – дымилась, выделяя тот самый сладковатый аромат.

Это что еще за капитан Врунгель?

Увидев меня, он икнул:

– Ян, это шо за папик?

– Сейчас этот папик, – я задвинул дверь обратно, закрыв защелку, – вставит тебе шланг в попик. И пустит по нему марганцовочку.

– А за что? – раздалось из-за двери. – Можно поинтересоваться?

Ответить Врунгелю я не успел – Яна меня узнала.

– Это ты?! Илья?! Господи… Не верю глазам своим! Мне это не снится? Ты пришел. Все-таки пришел! Появился!

Она принялась водить перед лицом рукой, видимо пытаясь рассеять видение. Но я не рассеивался, наоборот, становился все отчетливей и контрастней.

– Сколько тебе надо времени, чтобы привести себя в чувство? – деловито и жестко поинтересовался я. – У нас его мало, учти. Давай выпроваживай своего… капитана Врунгеля.

– А ты что здесь раскомандовался? – она встала посреди комнаты, уперев кулачки в бока. – Это не твоя квартира. С кем хочу, с тем и коротаю век свой бабий. И как хочу! И ты здесь не…

Недолго думая, я вытащил из ванной комнаты ее хахаля, усадил на стул и несколько раз хлопнул в ладоши.

– Вот что, молодые граждане будущей России, – неожиданно вспомнив о своих санитарно-просветительских функциях, я решил вложить в одурманенные головы пару здравых мыслей. – Употребление кокаина, ЛСД, спидболла и прочей порошкообразной и таблетированной дури – это путь в никуда. Это чушь, будто бы кокаиновая зависимость развивается очень долго и может не наступить вообще. «Колеса», порошки скоро вам надоедят, вдыхать в нос вам надоест и захочется проколоть венку, а это уже прямой риск ВИЧ-инфицирования, заражения гепатитом С, не говоря уже об остальном букете…

Как ни странно, меня внимательно слушали оба. Складывалось впечатление, что с ними об этом никто вообще не говорил.

– Куда обращаться-то за помощью? – на полном серьезе, как мне показалось, поинтересовался Врунгель.

Вручив ему свою визитку, я почувствовал себя человеком дела: не просто треплюсь, а приглашаю конкретно по адресу.

После того как «Врунгель» ушел, я насильно повел Яну в ванную, засунул ее голову под холодный душ. Экзекуция продолжалась не больше минуты, но этого оказалось достаточно.

Потом я раздвинул шторы, открыл все форточки, дверь на балкон, чтобы выветрился спертый «аромат» только что закончившейся «развлекаловки». Потом вырубил «тяжелый рэп» и в наступившей тишине услышал, как у девчонки стучат зубы.

Пришлось отогревать бедолагу – даже разрешил чуть-чуть выпить.

Когда волосы были просушены и расчесаны, девушка начала отдаленно напоминать ту самую Яну, которая не так давно врезалась на своем «шевроле» в мою «тойоту».

– Ты почему так долго не появлялся?

– Яночка, милая, – взмолился я. – Горячее времечко настало. Требуется поставить завершающую точку в деле Бережкова, времени в обрез. И здесь ты можешь нам конкретно помочь. Насколько я помню, отомстить убийце матери ты мечтала все последнее время. Такая возможность появилась.

– Так ты с этой целью ко мне пришел? По работе? Завершающую точку ставить? Знаешь, кто ты после этого?

Передо мной сидела первоклассница с надутыми губками, у которой только что отобрали мороженое.

– Не только по работе, – поспешил я успокоить ее.

– Ой, да ладно, – отвернулась она, готовая расплакаться. – Сейчас оправдываться начнет. А я-то думала… Зачем Сябра выгнал? Нам так клево было! Сейчас ни то ни се!

– Пьянствовать и наркоманить я тебе не позволю в любом случае, – категорично отрезал я. – Поверь, Яна, мы свое еще наверстаем.

– Ты мне обещаешь? – она повернулась и подняла на меня полные слез глаза. – Честно?

– Клянусь! – я зацепил ногтем передний зуб. – Век воли не видать!

Я опустился перед ней на колени, она сидела передо мной на стуле. Полы халата при этом разъехались в стороны, обнажив загорелое бедро. Яна сознательно не поправляла халат, следя за моей реакцией.

Плутовка! Игра во взрослую жизнь продолжалась.

– Хорошо, – кивнула она. – Чем я-то могу помочь следствию?

– Какому следствию?! – процедил я как можно убедительней. – Ты что говоришь? У тебя есть возможность сыграть ключевую роль в разоблачении убийцы твоей матери. Ты с ним лично встретишься, увидишь его, как меня сейчас. Только надо загримировать тебя под маму, одеть соответствующе, чтобы он принял тебя за нее. Это как сняться в фильме, сыграть роль, понимаешь? Это нелегко! Надо постараться.

Она неожиданно взяла мое лицо в свои ледяные ладошки.

– Скажи, это правда, что Бережков – мой отец?

Мне захотелось расхохотаться.

Сколько еще сегодня меня ждет ударов ниже пояса?!

Сколько еще мне лгать, изворачиваться? Сколько?

Конечно, серые глазенки Яны – не две рентгеновские лупы-установки Лекаря, но тем не менее…

– Кто тебе такое сказал? – как можно натуральней удивился я.

– Я нашла дневник маман и прочитала. – выпалив это, она вскочила, отвернулась к шкафу и запричитала: – Ну, отшлепай меня, поставь в угол, вызови родителей в школу. Я знаю, что читать чужие дневники нехорошо. Ну!..

Последние слова утонули в рыданиях.

Так, приехали! Пришла беда, откуда не ждали! Про дневник Киры Станиславовны никто не знал. Не мог знать! Правда, была одна маленькая возможность утечки информации – это могло присниться! Обязано было!

Но не приснилось же!

Изо всех сил стараясь сохранить трезвость и адекватность, я поднялся и обнял Яну за плечи.

– Не прикасайся, пожалуйста, ко мне! – закричала она.

Я тут же отпрянул и, заложив руки за спину, принялся ходить из комнаты в комнату, из прихожей – в кухню и обратно. В голове звенела странная пустота, словно я вдруг забыл, кто я, с какой целью пришел в эту квартиру, какое сегодня число, какой век на дворе.

Острый приступ болезни Альцгеймера. Такие случаются только у психиатров, загнанных в тупик. Вообще, какого черта я пошел в психиатрию? Что мешало в девяностые заняться бизнесом, втиснуться в какую-нибудь крохотную рыночную нишу и торговать себе потихоньку…

– Ты не ответил, – неожиданно прозвучало над моим левым ухом, – мы с ним родственники или нет?

Оказывается, я уже не ходил по квартире, а давно сидел на софе, уперев локти в колени. Яна стояла слева и гладила мои волосы.

Привыкай, доктор, эта отключка наверняка не последняя!

– Выходит, родственники, – пробубнил я. – Но что это меняет?

– Многое, – уклончиво ответила хозяйка. – Но ведь тест на ДНК не проводился, откуда тебе известно? Бережков сказал?

В голосе девушки звучали металлические нотки. Таким бы голосом неплохо на железнодорожном вокзале прибытие и отправление поездов объявлять.

– Ты только что раскололась, – попытался я собрать воедино расползающиеся из головы мысли, – что прочитала дневник матери. Или мне послышалось?

– Маман лишь намекает на это, напрямую не пишет. Вот я и спрашиваю, откуда тебе об этом известно? От Бережкова?

Я окончательно запутался. Будто это не Яна была «с бодуна», а я вчера в один присест опростал несколько бутылок. Тупо сидел и молчал, переваривая услышанное. Не признаваться же, что втайне от нее я отнес на экспертизу ДНК зубную щетку, которой она пользовалась у меня дома.

– Если его признают вменяемым, то посадят в тюрьму? – вопросы сыпались один за другим.

– Конечно, в тюрьму, – глухо ответил я. – Не об этом ли ты мечтала буквально три дня назад? Он же убил твою мать!

– Ты так говоришь, потому что у тебя в детстве были отец и мать, – прозвучало суровым вердиктом. – А я росла без отца! Да и маман меня не особо жаловала. Ты не знаешь, какая она, безотцовщина…

– Знать не знаю, но догадываюсь. Что я, монстр какой-то?

– Если признают невменяемым, то отправят в психушку?

– Тебе-то какая разница, в психушке он будет или в тюрьме?

– Пусть он будет психом, мне наплевать. Психи тоже люди, ты же сам говорил. У меня появился отец, ты понимаешь?! Вдруг появился, неожиданно. Как с неба свалился!

– И теперь ты готова ему простить убийство матери?

– А ее можно этим самым вернуть? Не вернешь ведь!

Я невольно вспомнил, как сам пожалел Бережкова десять лет назад, успокаивая себя, что дочь все равно не вернуть… Вспомнил и не нашелся что ответить Яне. Есть ли у меня право требовать от нее что-то вообще, на чем-то настаивать?

Мы вышли на балкон, молча закурили. Я ждал, что она начнет расспрашивать о Лекаре, поинтересуется, как конкретно мы планируем его разоблачить, но она молчала. Мне самому начинать разговор не хотелось.

Когда молчание стало невыносимым и единственным логичным поступком было бросить окурок и покинуть балкон, я буркнул:

– Как надумаешь, дай знать.

Репетиция

Глядя на летящий под капот асфальт, я думал о том, есть ли у меня в арсенале что-то еще, способное заставить Лекаря сбросить маску, если вдруг Яна не согласится помочь. Есть или нет?

В принципе, если прийти к Либерману, повиниться, сказать, так и так…

Тут я понял, что просто признать неправоту уже не получится. Вчера я выложил заведующему фактически все аргументы. Несмотря на его доводы, прозрачные намеки и предостережения, все же проявил твердость.

И – остался в одиночестве.

Сейчас в случае отступления будет уже непрофессионализм. Этапы «неправоты», ошибочности диагноза благополучно пройдены. Этими возможностями, доктор, ты не воспользовался, пренебрег. Сейчас, по сути, нужна только победа. Безоговорочная!

Единственным оружием, способным принести ее, была Яна. Специалисты майора Одинцова сделают из нее точную копию Киры Синайской. И тогда…

Звонок сотового раздался не вовремя, пепел упал на брюки. Сколько раз зарекался, чтобы не курить во время управления машиной, и все без толку!

– Я согласна тебе помочь, – в голосе Яны улавливалось отчаяние. – Говори, что надо делать, я готова.

Меня смутила столь резкая перемена ее настроения. Еще полчаса назад она хотела помочь отцу стать невменяемым, а теперь собирается играть на моей стороне.

– Приведи себя в порядок, завтра идешь в управление МВД на Комсомольской площади, – тщательно подбирая слова, начал я инструктировать исполнительницу главной роли. – Кабинет майора Одинцова на втором этаже. Я позвоню ему, он закажет тебе пропуск. Поступаешь ненадолго в его полное распоряжение, у него там мастера макияжа, визажисты. Настраивайся как на длительную парикмахерскую. Обещай его слушаться. Ну, или того, кому он тебя перепоручит.

– На какое число запланирована операция?

– Ты прямо как координатор проекта, – сыронизировал я. – Думаю, все свершится завтра. Но перед этим я должен обязательно с тобой встретиться и порепетировать.

– Договорились, постараюсь не подвести. Ты помнишь, что мне обещал сегодня утром?

– Конечно, помню, – уверенно соврал я. – А что?

– Ты обещал, что мы с тобой все еще наверстаем. Пока, – отрапортовала она и отключилась.

Я припарковался у какой-то библиотеки, стряхнул пепел с брюк и задумался.

«Конечно, наверстаем, – ответил сам себе. – Только что именно?»

Как-то чересчур безоговорочно она согласилась. У нее вообще-то нет другого способа увидеться с отцом, кроме как согласиться участвовать в нашей авантюре. Отказываться глупо и недальновидно.

С другой стороны, разве мало за эти дни я видел перемен в ее настроении? Гнев сменялся милостью и наоборот. Среди полного спокойствия вдруг срабатывало взрывное устройство, и, если вовремя не «нырнуть» в укрытие, можно запросто схлопотать осколочное ранение.

Мне не довелось видеть Киру Синайскую нигде, кроме как на фото. Ни живой, ни мертвой. Поэтому судить о том, удалось ли визажистам и стилистам добиться полного сходства, я не мог. Скажу лишь, что первой реакцией на увиденное был тихий скулеж внутреннего голоса: «Вот это женщина!»

– Ну, как я тебе? – поинтересовалась преображенная Яна. – Нравлюсь? Или раньше интересней была?

– Не то слово, – я галантно взял ее руку в свою и, припав на одно колено, поцеловал запястье. – Ты настоящая богиня! Сейчас я как никогда понимаю Бережкова, в такую невозможно не влюбиться.

– Ага, – усмехнулась она, – и невозможно не убить. После того, как влюбишься. А убивать ее было за что, уж поверь.

– Ты до сих пор злишься на свою мать? Я, разумеется, не могу тебя одернуть, приструнить. Кто я тебе?

– Ладно, не парься, проехали. Давай, что я там должна…

Мы около часа просидели с ней в специально выделенном кабинете управления МВД, обсуждая и репетируя нюансы.

Мне казалось, мы учли все, что по крупицам удалось раздобыть за последнее время: и подмеченное тетушкой Тамарой, и откровенно рассказанное жертвами, и то, о чем поведала мне потерявшая ноги Мария Федорчук…

Наконец, результаты моих непосредственных многочасовых бесед с Лекарем – они тоже не прошли даром.

– Вспомни маму, – наставлял я девушку. – Как она двигалась, ее темперамент, походку… Стремительно, почти молниеносно или медлительно?

– Тут ты прав на все сто, – качала головой Яна. – Уж чего-чего, а молниеносности у нее было хоть отбавляй. Резкая, дерганая, как взведенная пружина, которую спустили с фиксатора.

Приглашенная специально для «идентификации» коллега по работе Киры Станиславовны, увидев Яну, всплеснула руками:

– Господи, такого не может быть! Вылитая Кира!

Потом она разгримировалась, и я вез домой прежнюю Яну, остро чувствуя, что надо бы что-то сказать, не молчать, но нужные слова, как назло, рассыпались горохом по неровному асфальту, в голове теснились одни банальности. Остро требовалось какое-то напутствие, сочувствие… Завтра девчонке – ни много ни мало – предстоит в образе матери появиться перед отцом, которого никогда до этого вживую не видела. Архисложная задача даже для профессионалов. Шутка ли!

Молчала и Яна, глядя в одну точку. Меня подмывало рассказать ей про свою дочь, возможно, история тронула бы ее, вызвала сочувствие. Однако в этом случае получалось, что я прошу ее помочь лично себе. А за смерть своей дочери я должен поквитаться сам.

Подумав, я решил воздержаться.

Что-то будет завтра… Вспомнив последний разговор с Либерманом, где он провел параллель с голливудским судебным процессом, где адвокаты берутся защищать откровенных преступников, я поразился психологической точности этого сравнения. Отличие было лишь в том, что заседание суда можно прервать или перенести, а у нас завтра все решится прямо в кабинете.

Стоя вечером на балконе с сигаретой, впервые почувствовал, насколько устал за эти две недели. Не физически, нет. Устал ждать новых провокаций Лекаря, особенно если они касались моей семьи. Пусть утраченной, но моей. Каждая из них походила на нокаутирующий удар.

Устал постоянно ловить его на лжи, проверяя каждое сказанное слово. Так убедительно, так изощренно за время моей врачебной практики еще никто не врал. Ложь была ему к лицу, как бы это парадоксально ни звучало. Он чувствовал себя в ней как рыба в воде.

На чистую воду

Увидев видеокамеру, Бережков злорадно усмехнулся и посмотрел на меня. Еще бы: сегодня он не будет возмущаться, ведь съемка ему на руку. Как только почувствует, что я хочу «впаять» ему вменяемость, тотчас переведет стрелки на события десятилетней давности, озвучит мой кровный мотив его посадить, и – все, можно будет «сушить весла».

Но это в том случае, если до этого я не докажу его полную вменяемость. Тогда будет неважно, какой у меня был мотив и был ли он вообще. О том, что случится, если я не успею, сейчас думать не надо. Надо успеть! Надо, и все!

Все еще впереди, доктор, ничего пока не случилось!

– Проходи, Константин, присаживайся, – пригласил его Либерман. – Как твое самочувствие? Есть ли жалобы?

– Жалоба только одна, – заметил Лекарь, усевшись на предложенный стул. – Но какая! Невинного человека держите в психушке. И совесть вас не мучает. Вообще-то сенсация! Спрашивается, как такое может быть?

Заведующий покачал головой, дескать, другого мы ничего и не ожидали. Посмотрев в мою сторону, он кивнул.

– Давайте послушаем лечащего доктора Илью Николаевича. Он сейчас нам доложит, как обстоят дела.

Я поднялся, взял историю и уже набрал в грудь воздуха, как вдруг в кармане у меня запиликал сотовый. Сколько раз я зарекался ставить его на вибрацию перед такими ответственными мероприятиями и всякий раз забывал! Склеротик!

Извинившись, я достал телефон и вышел из кабинета. При этом от меня не укрылись ни вспыхнувшая озабоченность на физиономии Лекаря, ни раздражение на лице Либермана.

Звонил, как ни странно, Сябр.

– Илья Николаевич, это дело, конечно, не мое, но сегодня мы с Янкой… Короче, мы с ней тут накоротке кое-что перетерли…

– Слушай, Сябр… Или как тебя там… – прошипел я почти по-змеиному, – у меня времени в обрез, сообщай, что хотел сказать. Кстати, откуда ты знаешь номер моего сотового?

– Вы же сами мне вчера визитку оставили, разве не так?

– Так, – вспомнил я свою мини-лекцию о вреде наркотиков. – Зачем Яна к тебе забегала, она не планировала… Во всяком случае, мне вчера ничего не сказала.

– Во-первых, она частенько забегает, мы живем рядом. Во-вторых, она хочет помочь отцу, то есть спасти его от тюрьмы. Советовалась, как быстро дать ему понять, что она – не мать, что это всего лишь грим.

– И что ты посоветовал? – поинтересовался я, чувствуя, как паркетный пол под ногами вдруг теряет твердость и начинает уплывать куда-то в сторону, будто это плот из нескольких бревнышек.

– Мы долго спорили, наконец решили, что сразу же в дверях, как только появится, она крикнет ему: «Не узнавай меня, папа!»

– Так, приехали, – изо всех сил пытаясь сохранить в ускользающих словах логику, я спросил совсем не о том, о чем хотел: – А почему она пришла советоваться именно к тебе? Кто ты ей – сват? Брат?

– У нас с ней было несколько раз… Мы вроде как… С ней…

– Почему вчера молчал? – неожиданно для себя крикнул я. – Почему она мне ничего не сказала?!

– Вы не спрашивали, – растерянно пробубнила трубка. – Это во-первых, а во-вторых, это личное дело. Или я ошибаюсь? Зачем ей трепаться об этом налево-направо?

Доктор, ты что, ревнуешь ее к этому наркоше?

Опомнись! Откуда в тебе столько злости на него? Что ты орешь, как хряк недорезанный?! Он тебя предупредил, а ты… Да, что-то у них было, но тебе какое дело?!

Тут я обнаружил, что стою в коридоре с отключенной трубкой в руке. По коридору прохаживается охранник, а коллеги ждут меня в кабинете, чтобы заслушать, как протекает экспертиза, каких успехов я достиг.

Я уже хотел вернуться в кабинет, как вдруг услышал размеренный стук каблучков по паркету. Что-то заставило меня отступить в сторону, и, сделав знак охраннику, чтобы тот помалкивал, укрыться за выступом стены.

Вместе со стуком каблучков до меня донесся приглушенный голос:

– Не узнавай меня, папа, не узнавай…

Яна репетировала! Еще мгновение, и она зайдет в кабинет. Зайдет и все испортит!

Я стоял с налитыми свинцом ногами и не мог пошевелиться. Как в детстве, когда мне кричали «Замри!».

Каблучки затихли совсем рядом. Белый силуэт девушки был мне едва виден из-за выступа.

– Извините, пожалуйста, – обратилась она к охраннику. – Не подскажете, где заседает… комиссия по Бережкову?

– Здесь. Подождите, вас пригласят.

До назначенного свидания оставалось еще полчаса. Яна специально пришла раньше. Так… Сделав глубокий вдох, я сбросил с ног свинцовые гири и что есть силы крикнул, появляясь из своего укрытия:

– Кира Станиславовна! Что ж вы опаздываете? Мы вас заждались!

Округлившиеся глаза точной копии Синайской-старшей были мне сигналом, что пара секунд для овладения ситуацией у меня есть. Всего две секунды, не больше!

– Помнишь, ты зубной щеткой у меня пользовалась? – скороговоркой выпалил я ей в ухо. Уловив кивок, продолжил: – Я ее отдал на анализ ДНК. Только что пришли результаты: никакие вы не родственники! – Это была ложь во спасение. – Успокойся. Говори, как условились…

Я взял ее за плечи и подтолкнул к кабинету, про себя отметив, что девушка в шоке.

– Посмотрите, кто к нам пришел! Кира Станиславовна любезно согласилась…

Остолбеневший взгляд Лекаря, перекошенное лицо Либермана и раскрытый рот Ираклия – все пронеслось перед глазами подобно картинке за окном поезда. Главное было – не сбавлять темп, не снижать давления, наращивать энергетику.

– Она… согласилась зайти к нам, чтобы…

Яна предательски молчала, словно в ее легких мгновенно кончился воздух. Лекарь замер в испуге. Пауза затягивалась.

– Кира Станиславовна, узнаете? – Мне приходилось перестраиваться на ходу.

– Бережок?! – притворно вскинулась опомнившаяся Яна. Я уловил, как дернулась его щека. Значит, он на взводе! Значит, его надо дожимать во что бы то ни стало. – Костик, ты все еще мечтаешь покататься со мной на катамаране?..

– Кто вы? Я вас не знаю! Не помню!

Было заметно, какая борьба происходит сейчас у него внутри: он побагровел, глаза округлились, руки задрожали.

– …и как я пришла к тебе перед экзаменом по литературе, ты тоже не помнишь? – Яна присела на край стола так, чтобы обнажившаяся коленка была в самом фокусе его взгляда.

Охранник неслышно оказался сзади Лекаря, состояние которого тем временем менялось на глазах. Испарина над верхней губой, сжатые кулаки, бегающие глаза… Неужели он действительно так боялся того, что будет сказано через мгновение?!

– Или тебе напомнить, как ты напал на меня там, под аркой?

– Врете! – вскочил он, играя желваками. Набухшие на шее вены норовили вот-вот порваться. – Она не пошла тогда под аркой. Она пошла через больничный городок…

Тут он понял, что проговорился. Как робот, у которого заржавел механизм, Лекарь дернул головой в одну сторону, потом в другую, потом рванулся так, что подпрыгнул стол, на котором были два работающих диктофона и телефонный аппарат.

– А в подвале, – продолжала Яна, входя во вкус. – Ты обещал освободить всех, если я соглашусь стать твоей.

– Хватит! – Он трясся, удерживаемый охранником. – Это не Кира! Я видел, как брызнули ее мозги! Киры больше нет! Это самозванка!

– Ты же говорил, что в подвале убили Олесю Федорчук, – напомнил я, оказавшись сзади Яны и беря ее под локоть.

Лекарь проигнорировал мои слова. Его обезумевший взгляд упал на руки Яны.

– Надо же, даже татушку нарисовали! А ведь Кира вывела ее перед самой смертью…

Сработало! Он признал, что перед ним не Кира! Его Кира осталась там, в подвале, с разбитой головой! Он ясно отличал реальность от бреда! Он отдавал отчет в содеянном!

Поняли это и все присутствующие в кабинете. Мысль о его вменяемости словно материализовалась и коснулась каждого из них.

Все как-то разом зашевелились. Ираклий поднялся, разведя руками, будто извиняясь перед подследственным, дескать, теперь тобой будут заниматься другие. Либерман порывался несколько раз что-то сказать, но так и не собрался, махнул рукой. В ту же минуту охранник потащил Лекаря на выход.

– Папа, – по напудренным щекам Яны бежали крупные слезы. – Папа, прости…

Взглянув на Яну, я решил позвонить медсестре. Вот-вот могла начаться истерика. Либерману также не помешало накапать чего-нибудь.

– Скажи, ты предвидел такую концовку? – шепнул мне на ухо Ираклий, взяв за локоть и выводя из кабинета. – Только честно.

– Я надеялся… Я стремился к такому результату. Но что получится именно так, не предполагал. Даже в мыслях не было.

– Ты оказался прав, он абсолютно адекватен. Адекватнее нас с тобой, кстати! Тебя можно поздравить, признаюсь, я не верил.

Когда Лекаря вывели из кабинета, ко мне, пошатываясь, подошел Давид Соломонович и пожал руку:

– Поздравляю, Илья Николаевич, тебе удалось нырнуть в него так глубоко и схватить его там так крепко, как он никак не мог ожидать. Сначала «Кира Станиславовна, узнаете…», потом сразу же про какие-то катамараны… Признайся, кодовые моменты? – Он легонько ткнул меня в ребра ладонью. – Какая психика выдержит такую деформацию? Это все равно что льду стать сразу же паром, минуя стадию воды, и обратно кристаллизоваться в лед. Похоже, по-другому и нельзя было никак! Лично у меня не осталось никаких сомнений в его полной вменяемости. Акт подпишем сегодня же.

Извинившись, я оставил коллег и вернулся в душный кабинет, где, казалось, все еще слегка искрило после того, что только что произошло.

Заплаканная Яна сидела на месте Лекаря и всхлипывала. Стоявшая рядом медсестра капала ей в стакан валерианку. На мое появление обе никак не отреагировали.

Взяв у медсестры флакончик и стакан, я попросил оставить нас вдвоем. Когда медсестра вышла, я поставил посуду на стол и подошел к девушке.

– Как ты? – поинтересовался я, положив руку ей на плечо.

– Скажи, ты ведь соврал мне насчет зубной щетки? – прохрипела она.

– Скорее, насчет результата экспертизы, – признался я.

– Ты все подстроил, – ядовито прошипела вдруг она, скинув мою руку с плеча. – Кто ты после этого? Знаешь?

– Надеюсь, что твой друг.

– Друг… Я потеряла и мать, и отца! – Она внезапно поднялась и направилась к выходу. – Не провожай меня! И не звони мне больше!

Мне хотелось ее задержать, но я не стал этого делать. Когда стук каблучков стих в коридоре, в кабинет заглянул Ираклий:

– Чуть камеру не забыл из-за этих эмоций.

– Подожди, – встрепенулся я, замотав головой. – Она что, все это время работала?

Коллега подмигнул:

– Не волнуйся, все ненужное вырежем.

Он за все ответит

Спустя пару дней Одинцов пригласил меня на прогулку по набережной. Дождей не было уже целую вечность, город выглядел запыленным, как после археологических раскопок.

– Говорят, атака на Лекаря была проведена безупречно. Я очень жалею, что не присутствовал.

– Атака чуть не сорвалась, – честно признался я. – Наша загримированная актриса решила сыграть в свою игру. В самый последний момент она нашла и прочитала дневники матери. Из них узнала, что Лекарь – ее отец. Сработал комплекс безотцовщины. Она решила спасти его, чуть не выпалила в самый неподходящий момент: «Папа, не узнавай меня!»

– Очень интересно. Какова фразочка, а! Можно сказать, афоризм!

– Пришлось импровизировать по ситуации. Помогла и татуировка на запястье Яны. Мы, кстати, не знали, что Кира успела ее вывести.

– Как сегодня поживает наша героиня Яночка? – сменил он неожиданно тему. – Как у нее настроение?

– Вы не поверите, собралась подавать документы в Медакадемию. Хочет стать психиатром. Видимо, под воздействием увиденного.

– В том, что она поступит, я не сомневаюсь, – майор развел руками. – У нее такой куратор. Вы, конечно же, ей поможете.

– Я предложил, но она категорически отказалась. Сказала, никаких протекций и помощи ей от меня не требуется. Все еще злится за отца.

Несколько минут мы шли молча, затем майор нарушил паузу:

– Скоро суд. Все свидетели опрошены, материалы отправлены. Думаю, Бережков-Ягодкин получит по полной, – он неожиданно остановился, мне пришлось остановиться тоже. – И за вашу дочь, Илья Николаевич, он тоже ответит!

– Вы в курсе? – я слегка оторопел от неожиданности. – Но как вы узнали? И почему не отстранили меня как лицо заинтересованное?

Он устало усмехнулся:

– Узнать как раз было несложно. Фамилия девочки, которую оперировал в областной детской Бережков, меня сразу же насторожила. Я тоже отец, у меня есть дети. И не все в этой жизни можно решить в соответствии с буквой закона. Бережков-Ягодкин получит по заслугам.

– Спасибо, – срывающимся голосом поблагодарил я.

– Можно напоследок маленький совет?

– Конечно, о чем разговор.

– Яну не оставляйте. Ей сейчас очень трудно.

Я кивнул в ответ, и мы обменялись крепким рукопожатием.

Content

Алексей Мальцев
Шиза

Кнопочное поколение

Компьютерные мальчики в животе

Лекарь

Камушки в горсти

Совсем еще ребенок

Кодекс «обманутых»

Могила дочери

Подземная «медицина»

Линии на теле

Запах ацетона

Мастер по заземлению

Двое в одном теле

Она не простит

Ведьма с перстнем

Я узнал его

Подключение извне

Та самая Маккой

Императрица

Хирург-невидимка

Этюд с Пауком

Суровая конкретика

Студент-маньяк

Гипнотизер

Паучья сеть

В гостях у сказки

Леди «Х»

Нокаут

Информация на салфетке

По разным пристаням

Падать будет очень больно

Отрезанная любовь

Я убил вашу дочь

Какая она, безотцовщина

Репетиция

На чистую воду

Он за все ответит