Евгения Михайлова

Новейший Ноев ковчег

© Михайлова Е., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Она сладко спала, обняв подушку. Антон внимательно ее рассматривал. Дерзкий лучик весеннего солнца, пробив серость рассвета, освещал ее – спящую и ничем не защищенную. Волосы после ночи любви были растрепанными, казались не очень чистыми. Ресницы короткие, светло-серые. Под глазами морщинки. Рот как рот. Нос как нос. Обычная женщина тридцати лет. Антон видел настоящих красавиц. Когда-то встречался с такой красавицей, которая сверкала бы, даже если бы ей не давали месяц умываться, а потом бы вывели в наряде из мешковины. Расстались они просто так, по взаимному согласию и полнейшему взаимному равнодушию.

Его бывшая жена Нина тоже была, как говорится, очень интересной внешне женщиной и незаурядным человеком. Их потянуло друг к другу, они подумали, что это и есть тот самый единственный шанс найти свою «половинку». Когда совместная жизнь превратилась в хроническое противостояние по любому поводу, Антон поблагодарил жену за то, что она сразу приняла решение – не обременять их жизнь (читай: свою) детьми, оставил ей квартиру и переехал к родителям. Сюда. И он вернулся к себе во всех отношениях. Он был свободен и спокоен. Просто стал очень осторожным в отношениях с женщинами: когда проходит влечение, может остаться привычка, которая сильно затягивает. Даже если это привычка воевать друг с другом. Да и квартиры у него больше нет.

Татьяна пришла к нему на собеседование год назад. Подготовилась. Темно-серый офисный костюм, белая блузка, гладко собранные в пучок волосы и ни капли косметики. Он даже ее не рассмотрел. Взглянул один раз. На улице бы и не заметил. Но ему нужен был именно работник, а не красавица. Резюме нормальное. Сократили в одной фирме, так там на самом деле были огромные сокращения. Образование хорошее. Они немного поговорили. Она знающая, эрудированная, начитанная и, что лично ему показалось достоинством, не замужем и нет детей. Он тоже сейчас избавлялся от лишних людей в отделе и искал таких, на которых – чего уж греха таить – можно взвалить много. И они должны справляться. В его отсутствие тоже. Он часто бывал в командировках. Вот тут кое-что в Татьяне смущало. Не чувствовалось в ней такого стержня, как в Нине, которая могла дать бой не только ему, но и кому угодно.

Антон посмотрел ее документы. Елки! Она говорит, что не замужем, но она замужем!

– Вы о штампе в паспорте? Да, я написала в резюме как есть, – Таня выглядела такой расстроенной, как будто ее поймали на страшной лжи. – Мы расстались два года назад. Он меня бросил… Или моя мама его выгнала. Я особенно и не вникала. У нас не очень сложилась жизнь. Но он зарегистрирован по-прежнему в нашей квартире, я никак не могу его поймать, чтобы развестись.

«Да… – подумал Антон, – жалко, но нужно отказывать. Это окончательная размазня. Какой уж тут работник…» И сразу же вспомнил, что сам тоже долго не разводился с Ниной, даже после того, как оформил на нее квартиру. Тоже не то что времени не было. Неохота. Она сама прислала к нему риелтора, чтобы Антон подписал бумаги о том, что зарегистрирован в другом месте. Та квартира была его собственностью, так ей повезло, что он не выписывался из родительской: мама была против, а она всегда права. Потом Нина продала квартиру, живет сейчас в другой стране с другим мужем. Какие-то бумаги по поводу их недействительного брака, связанного с его отсутствием, он подписывал с ее адвокатом. Согласие на заочный развод тоже.

И тут Татьяна встала, быстро сказала:

– Мне уже в двух местах отказывали из-за этого. Я вас понимаю. Получается, что ложная информация. Всего же не объяснишь. Ничего страшного. Спасибо. До свидания.

– Минутку. Я ничего не сказал. Вы почти год не работаете. На что вы живете?

– Даю уроки, помогаю писать дипломы. Нянькой была. Даже окна мою. А что? – она вдруг посмотрела таким гордым взглядом. – Корону не боюсь уронить. У нас вообще-то древний и хороший род. И все прошли свои испытания. Уж работы никто не боялся.

Таня стала собирать свои характеристики, рекомендации, работы, документы, заталкивать их в синюю папку, Антон глядел на ее руки. Ногти под корень срезаны, действительно рабочие руки… Она очень торопилась уйти, как убегает от унижений человек с тонкой кожей… И все рассыпалось, конечно. Он бросился ей помогать. Они почти столкнулись лбами. Ее лоб был влажным от волнения и усердия. А он… С ним произошло что-то невероятное. Какое-то волшебство. Ему были так приятны ее запах – никаких духов! – ее близость, тепло, прерывистое дыхание. Он никогда не испытывал ничего подобного. В ту минуту это было совсем не желание – просто родство. Вот пришел к нему родной человек, нежная, трепетная женщина, которую он, возможно, знал в прежней жизни. И сейчас уйдет навсегда.

– Успокойся, садись. Я все сам подниму. Какие реакции! Я не собирался обидеть. Ты принята на работу. Разумеется. Я искал именно такого человека.

Он встретил изумленный и все еще полный горечи взгляд, и это уже было невыносимо. Играть в просто начальника он больше не мог.

– Конечно, это выглядит плохо. Но я не маньяк. Ты можешь пройти сейчас по всем кабинетам, тебе секретарши все обо мне расскажут. Ты вообще не мой формат. Ты просто… сердце к тебе тянет.

Таня смотрела на него уже строго и недоверчиво. И вдруг что-то прочитала в его глазах и рассмеялась: хорошо, красиво, показав чудесные зубы и ямочки на щеках.

– Мне понравилась эта идея. Походить по кабинетам незнакомой конторы и поспрашивать: «А кто у вас маньяк?» Если бы у меня было время, я так бы и поступила. Но мне нужно бежать. Спасибо вам большое. Я на всякий случай ни на что не надеюсь.

– Мы перешли на «ты». У меня свободно место зама, так что это нормально. А куда надо бежать, я не понял?

– Домой. Я приеду с пересадками не раньше восьми вечера. Мы далеко живем. Нужно гулять с Вероной. Мама ни за что не пойдет. Она не любит собак. А у Вероны режим.

– Так. Таракан номер два. Собака. А работа на ее режиме не скажется?

– Нет. Я же все рассчитала. Утром, как всегда. К девяти утра буду успевать. Домой – к восьми вечера. Если нужно, я смогу задержаться. Верона очень терпеливая.

– Вот просто прошу пардону, зачем собака в такой ситуации? Работы постоянной нет, точнее не было. Муж неизвестно где, выписать его невозможно, за квартиру надо за него платить. Мама не любит собак, как не любила мужа. Я ничего не забыл? Ну, мытье окон просто пропустим.

– Ничего не забыл. Хорошая память. Мне не нужна собака. Точнее, была не нужна. Верона мне необходима. Просто так получилось. Я как-то утром выносила сломанную табуретку в мусорный бак. Там что-то горело… Рядом. Это была живая собака. Ее чем-то облили и подожгли. Я была в халате. Сняла и им тушила. Собака смотрела на меня, и у нее из глаз текли кровавые слезы, из ушей тоже текла кровь. Ее били по голове… Она была почти щенком. Американский бульдог…

– О, кошмар! На такое приобретение с такими страстями я не рассчитывал вовсе. Собаки шли как-то мимо меня. Слушай, это сделали люди?

– Ну, так их, конечно, не назовешь, но ходят на двух ногах. – Она сделала паузу и добавила: – Так я побежала? Завтра к девяти?

– Завтра – да. А сейчас мы поедем. Я никогда не выгуливал собак, надо же когда-то начинать.

Вот так у них все и началось. С того вечера он все же стал маньяком. Появилась сверхценная идея: сделать все, чтобы эта женщина принадлежала ему полностью и всегда. Он нашел ее мужа-раздолбая, заставил развестись, выписаться. Они с Таней поженились. Жили в основном в трехкомнатной квартире с ее мамой, которая являлась, конечно, отдельной песней. И приезжали на ночь сюда, когда его родители уезжали. В его жизни появились самые неожиданные проблемы, но приоритеты было легко расставить. Он делал все, чтобы увеличить время, проводимое вместе, стараясь сократить расставания хотя бы на минуту.

Таня потянулась, зевнула, только после этого открыла глаза. Она, конечно, не высыпалась. И тут же попала в горячий рай. Когда она все же натянула свою скромную ночную рубашку и встала, то вдруг, обойдя кровать, остановилась с его стороны и посмотрела почти подозрительно.

– Антон, у тебя все правильное: лицо, тело. Над красивыми глазами высокий, умный лоб, над ним волна пепельных волос. Ты очень красивый. Я – нет. И я все время жду, когда ты наконец это заметишь…

– Ты – нет? Может, у меня все правильное, а ты ни на кого не похожа. Ты похожа только на мое блаженство. Ты родная душа, которая мне даже не снилась. Что не отменяет… Ладно, разбор полетов на работе и по ходу возникновения очередных проблем. Сейчас пора собираться и мчаться выгуливать Верону. Ты знаешь, я стал по ней скучать.

– Да? – в голосе Тани был такой восторг, что Антон вздохнул.

– Да. И тебя это радует гораздо больше, чем все мои признания в любви к тебе.

– Это не так. Я просто стесняюсь, когда ты меня хвалишь. И стараюсь не верить, что это на самом деле так.

– Боже! Иди опять ко мне… Ты невероятна.

В это утро, когда Таня открыла дверь квартиры, Верона, которая, конечно, ждала их у порога всю ночь, впервые бросилась радостно сначала к нему, а не к Тане. Поставила лапы на грудь, преданно смотрела в лицо. Фокусировала взгляд, как слабо видящий человек. У нее зрение осталось слабым… Глаза темные, теперь уже навеки печальные и с одним выражением: «Я так ждала». Душераздирающий вообще-то взгляд. Антон погладил ее по голове, переставил ее передние лапы на Таню, пусть целуются, сам стал снимать с вешалки шлейку и поводок. Они сегодня немного задержались у него, гулять надо в темпе. Надевая на собаку шлейку, он думал, что скрывает почему-то от Тани свою нежность к Вероне. Хочется казаться крутым мужиком? Без сю-сю му-сю? Видимо, да. И тут вспомнил, что как раз на днях читал в одном французском журнале интервью с Аленом Делоном. Он содержит пять приютов, лечит и хоронит пострадавших собак. И сказал такую вещь: «Я люблю и жалею их, как больных детей. Природа отпустила им всего десять-четырнадцать лет жизни. Я могу их украсить». Антон тогда не понял, нравится ему или нет эта фраза. Сейчас она ему помогла ответить на его внутренний вопрос. Ну, уж коли самый красивый мужик на свете позволяет себе эту нежность, то и ему простительно.

Невольно вспомнилась и та красавица, с которой они были недолго и неинтересно вместе. Это она сказала, что Делон самый красивый мужик на свете. И что если бы он был моложе, она бы поехала во Францию и бросилась бы под его автомобиль.

Антон искренне посмеялся.

– Ты, конечно, очень хороша собой, но идеи и повадки у тебя, как у девушек, которые ловят клиентов на Кольцевой. Скажу тебе правду, чтобы ты не мучилась. Это и сейчас, в его восемьдесят, не прокатило бы. Там терпели крушение такие красавицы, какие тебе и не снились.

Она тогда по обыкновению глупо надулась. К чему он ее вообще вспомнил? А, не ее. Делона. В качестве авторитета. А он, Антон, попал на поле тонких отношений и нежных чувств. Не очень просто, но и совсем неплохо.

А вот и теща. Каждое утро теплится надежда, что такт заставит ее проспать их утренние сборы, прогулку с собакой и быстрый завтрак. Но надежда никогда не сбывается. Елизавета Петровна всегда появляется из своей комнаты уже тщательно причесанной, строго и элегантно одетой. Хоть бы раз вышла в халате, это внесло бы в ее облик что-то человеческое. В смысле – домашнее и семейное. Но она каждое утро встречает его как полузнакомого, не очень приятного и откровенно лишнего человека. Он женат на ее дочери год! Нет, поведение тещи, конечно, безупречное, но если Таня ни в каком случае не боится, что корона спадет, ее маман никогда о короне не забывает. Древний род – это вам не хухры-мухры… Нет, ему очень приятно, что у нее древний род. Что она родила такую удивительную дочку. Но почему она не может себя вести проще? Зачем стоять, как статуя, с таким выражением лица? Поджатые губы, высокомерный взгляд. Его вообще-то тоже не в капусте нашли.

– Доброе утро, – изрекла Елизавета Петровна. – Антон, у меня к вам нижайшая просьба. Не нужно вешать эту собачью… сбрую на нашу общую вешалку. И вообще это нужно постоянно мыть. Вы же знаете, что у меня коллекция. Есть уникальные экспонаты, которые могут пострадать от пыли.

– Мама, – простонала Таня, – шлейка Вероны здесь висела и до Антона. И ты почему-то этого не замечала, и твои экспонаты не страдали. Я тщательно мою и собаку, и ее вещи. Зачем ты придумываешь эти претензии к моему мужу? Такое впечатление, что тебе однажды очень понравился результат, и ты хочешь его повторения.

– Стоп, – сказал Антон. – Никаких выяснений. Я все понял, Елизавета Петровна, мы что-то придумаем. Все, пошли, Таня, Верона.

В лифте он посмотрел на Таню. Лицо расстроенное, слезы близко. Они вышли на улицу, пошли в сквер. Антон взял жену за руку.

– Возможно, твой вывод верен. И твоя мама, не отдавая себе отчета, на самом деле действует по уже проверенной однажды схеме. Причина не является чем-то страшным. Я не чувствую какой-то ненависти ко мне. Возможно, это что-то вроде материнской ревности. Вы долго жили вдвоем.

– Но что же делать? – в Таниных глазах все же заблестели слезы. – Я люблю тебя. Я боюсь, что ты меня бросишь.

– Размечталась. Давай все же размышлять логически. Твой первый муж на самом деле хам, нахал, бездельник. Сейчас альфонс, как тебе известно. Почему твоя мать должна сразу поверить другому, чужому для нее человеку? Она не доверяет не столько мне, сколько твоему выбору. Вот и все. Что делать? Жить! Шить, как поется, платья из ситца. Я не собираюсь лезть из кожи, носить букеты твоей матери, беседовать с ней о коллекции. Мне она неинтересна, и не факт, что Елизавета Петровна захочет говорить со мной о самом дорогом. Ты же видишь, она пока вообще не сильно хочет со мной общаться…

– Но год! Мы живем вместе год!

– Я тебе отвечу. Для меня этот год пролетел как пять минут. Работа, поездки с квартиры на квартиру, Верона… Мы видим и слышим только друг друга. И если совсем по чесноку, мы Вероне уделяем гораздо больше внимания и любви, чем твоей маме.

– Я люблю маму. Очень.

– Не сомневаюсь. Но это все по умолчанию. Она имеет право этого не видеть. Она наполнена раздражением, а для него легко найти причины. В доме сначала появляется ненужная ей собака, потом еще менее нужный мужчина.

– Ты сказал про цветы. А если действительно попробовать?

– Нет. Я никогда никому не дарю эти убитые цветы, которые на следующее утро будут пахнуть плесенью. Моя мама, например, больше радуется свежей кулебяке. Я не собираюсь себя ломать, подлизываться. Я люблю тебя, я привык к этой собаке, привыкну и к фокусам твоей мамы.

– Понятно, – сдавленно сказала Таня. – Значит, бросишь.

– Ох, какая дурочка! Только это тебе и надо было написать в резюме.

Антон обнял Таню, стал откровенно, страстно и нежно целовать – губы, глаза, шею. Верона радостно закрутилась вокруг них, она поняла: они играют. Антон взглянул вверх: на балконе стояла Елизавета Петровна, как восклицательный знак. Укор и проклятие. Ну как такое можно себе позволить?! На улице, при свете, среди людей. «Все, – понял Антон, – изведет. Но что делать? Тут уж кто кого».

Дальше пошли дни, когда рабочие проблемы завалили их, как камни при землетрясении. Какой тут рабочий график… Все полетело к чертям. Он оставался на ночь у себя в кабинете, спал на диване несколько часов. Люди начали увольняться, что ситуацию не улучшило, мягко говоря. Таня была с ним допоздна, потом он отправлял ее на такси домой. Как-то раскидали трудности. Выбрались на какое-то время.

В этот день домой поехали вместе. Верона прыгала от счастья, она реально улыбалась!

– Тань, – сказал Антон. – Она просто раскочегарилась от радости. Горячая, как печка. Это так приятно. Я теперь буду ее просить: включай свое отопление.

– Это очень полезно, – серьезно сказала Таня. – Собака оттягивает и болезни человека, и депрессию, и усталость. Есть даже такой метод лечения сложных болезней – канистерапия: это как раз исцеление с помощью обученных собак. Только мне кажется, Верона от природы всему обучена. Она поможет нам сейчас прийти в себя. Ты похудел, у тебя тени под глазами.

– Добрый вечер, – раздался голос Елизаветы Петровны.

– Добрый, – ответил Антон, виновато глядя на собачью шлейку в своей руке. Он ее по-прежнему снял с общей вешалки.

Но Елизавета Петровна как будто этого не заметила. Она улыбалась ему! Он встретился с ней взглядами и вдруг понял, что ей было одиноко и страшно одной. Возможно, мучило чувство вины перед дочерью. Она ведь могла подумать, что он поступил как ее первый муж, просто Таня все сваливает на рабочие проблемы. Похоже, так оно и было. Потому что она сказала:

– Я как раз приготовила сырники по одному очень заманчивому рецепту. Просто клюнула на картинку в Интернете. И получилось. Все горячее. Долго не гуляйте.

– А я-то думаю, чем так здорово пахнет! Слюной захлебываюсь. Дня три точно ничего не ел, кроме страшных, дохлых бутербродов.

– Да я тоже… – подхватила Таня. – Приходила домой – Верону выгуляю, покормлю и падаю. Какая ты молодец, мама!

– Ладно, захвалили, – сказала Елизавета Петровна. – Вы еще не пробовали. Теперь я думаю, что мало сделала. Если меня не будет, когда вы придете, – не ждите.

Только тут Антон заметил, что теща не в своем обычном элегантном платье или юбке с блузкой, а в брюках и свитере. Ну, мало ли, какие у нее дела. Но она пошла к входной двери, не надевая верхнюю одежду. Потом вдруг вернулась.

– Ой, я забыла самое главное.

Она вошла в свою комнату и взяла там приготовленный пакет. Антон стоял как раз у двери ее комнаты и впервые внимательно окинул взглядом эту тещину коллекцию. Он видел, что по всем стенам стоят отличные стеллажи из хорошего дерева, а на них множество фигурок людей и животных. Были и просто очень красивые мягкие игрушки. Но боже ж ты мой! Антон кое-что понимал в ценах на такие безделушки. Там стояли работы очень известных мастеров.

– Минуточку, – сказал Антон. – Вот этот человек с собачкой, по-моему, это такса, – это ведь работа Джузеппе Каппе? Я видел в каталоге. Наши партнеры хотели вернисаж устроить. Но это все такое хрупкое, фарфор, одна перевозка – трудно себе представить, во сколько встанет.

– Да! – радостно сказала Елизавета Петровна. – У меня довольно много его работ. Но, как видите, моя коллекция весьма демократична. Здесь есть и совсем простые игрушки. Я покупаю то, что кажется мне совершенным. Очень люблю такой мини-формат. Если вам интересно…

– Конечно. Сейчас я, правда, жутко не выспался. А в субботу, если вам удобно, записываюсь на экскурсию.

– Договорились! – рассмеялась Елизавета Петровна. Оказалось, что у нее тоже красивые зубы и ямочки на щеках. Да, открытия нас ждут там, где мы их не ищем.

Теща вышла с пакетом из квартиры, они собрали Верону и тоже вышли на улицу. Было совсем темно.

– Я не понял, куда она пошла. В доме, что ли, к кому-то?

– Да, – ответила Таня. – У мамы приятельница есть на восемнадцатом этаже. Сейчас уехала в санаторий, попросила маму кормить ее кота. Британца.

– О как! Живых котов твоя мама тоже любит?

– Больше, чем собак, но меньше, чем коллекционных. У нее их сотни. Как здорово, что ты сумел найти к ней подход! Она ведь очень гордится коллекцией. Ты никогда не интересовался, она думала, тебе это непонятно или не нравится. А ты Каппе знаешь!

– Еще бы! Таня, ты в курсе, сколько стоят эти миленькие скульптурки?

– Отвечу, как ты. Еще бы! Мы поехали в Италию, когда я была в депрессии после ухода мужа и потери работы. Я просто физически не могла себя собрать, чтобы как-то побороться с судьбой. И тогда мама взяла все свои сбережения – не очень много, но что-то было – и мы поехали в Италию. Я попала в сказку, пришла в себя. И мама сказала, что мы купим мне новый гардероб, чтобы я сбросила с себя этот брак и эти невзгоды, как старую шкуру. К слову, особо гардероба у меня и не было. И нет… Он мне не нужен, если только самые необходимые вещи. Но тогда, там, в этой атмосфере тепла и веселья, мы ходили и смотрели на витрины, выбирали. Обсуждали. И нечаянно наткнулись на маленькую лавочку, где были эти фигурки. Тут-то я поняла, что такое коллекционер. Что с мамой произошло! Это был такой восторг, такая жажда, что ли… Страсть. Я сразу сказала: покупай! Не нужны мне эти тряпки. Цены – да. Впечатлили. Самая дешевая штучка у нас стоит тысячу евро, есть и за пять. Дальше я уже не вникала. Довезти это – отдельная была проблема. Но в результате мы обе были очень довольны. Мы обе вылезли из старой шкуры. Я вскоре спасла Верону, она и стала моей коллекцией, талисманом, стимулом. Мама обладает своими сокровищами. Пришлось, конечно, браться за любую работу. Но все было ничего. На плохих людей не нарывалась. А потом вообще… Ты!

– Да. Теперь все понятно. Знаю некоторых коллекционеров. Если бы я раньше выразил восторг, Елизавета Петровна не смотрела бы на меня год, как на полено, из которого еще не сделали Буратино.

У них был по-настоящему теплый, приятный, семейный ужин. Сырники, похожие на какие-то экзотические пирожные, конечно, исчезли как сон. Елизавета Петровна срочно допекала следующую партию. Поставила на стол все, что оказалось в холодильнике. Салат, нарезку колбасы, йогурт, конфеты. Таня толкнула локтем Антона: «Посмотри». Елизавета Петровна давала Вероне по кусочку сырник. Та деликатно принимала. Увидев, что они на них смотрят, Елизавета Петровна сказала, как будто оправдываясь:

– Это очень интеллигентная, кроткая собака. Все остальные такие нахальные.

Антон и Таня, по очереди приняв горячую ванну, пришли к себе, мечтая только о сладком провале в сон. Но не получилось без близости. Вроде бы и не расставались в эти дни, а как будто встретились после тяжкой разлуки. И тот же раскаленный рай…

– Хорошо сегодня как все было, – пробормотала Таня, засыпая.

Антону показалось, что всего через секунду он ее увидел уже стоящей у кровати и натягивающей «собачьи» джинсы. О боже! Неужели утро? Это невозможно!

– Только не вздумай вставать, – сказала Таня. – Еще очень рано. Мы погуляем с Вероной, потом, может, у меня получится еще немного доспать.

Он пытался на нее смотреть, но глаза просто бастовали, веки слипались. С облегчением натянув повыше одеяло, он успел сказать: «Получится. Я даю нам выходной. И всем позвоню. Сегодня ведь пятница, а у нас порядок». И уснул.

Антон успел проснуться до их возвращения и даже позвонить сотрудникам. Остался лежать в надежде, что они с Таней будут досыпать, как она собиралась. Когда она вошла в комнату, ему показалось, что он не просыпался. Это сон!

Верону Таня оставила в прихожей, поскольку ее нужно было помыть. А в руках она держала грязного серого щенка, который с любопытством его разглядывал.

– Что это? – проговорил Антон.

– Щенок! – взволнованно ответила Таня. – Понимаешь, у нас накопились всякие коробки из-под корма, пакеты, то, что в мусоропровод не проходит. Мы с Вероной пошли выбрасывать все это на помойку. А там ползает этот песик. Ищет еду. Посмотри: у него отрезан по-живому хвостик. Еще кровь идет. Какие-то негодяи хотели его, наверное, продать как кавказскую овчарку, он похож, они не знали, что кавказцам купируют уши. Не получилось, выбросили, как испорченный товар. Представляешь?

– Нет. Но я понял, что он хотел есть и что у него отрезан хвост. Я прошу тебя: покорми его, намажь ему чем-то ранку и отнеси назад. Пока не проснулась твоя мама. Да и я тут размечтался. Ты понимаешь, что у нас за год брака был всего один спокойный вечер, когда всех не трясло и не клинило из-за недоверия друг к другу? Ты понимаешь, что тебе нельзя выносить мусор? С завтрашнего дня это буду делать я.

– Ты сошел с ума, – удивленно пожала плечами Таня. – Ты считаешь, я способна выбросить щенка на верную гибель?

– Я считаю, что у нас накрылись как минимум спокойные выходные. Если я не прав, сходи еще раз на помойку, найди там камень и брось в меня. А пока я сплю. На мне дело вообще-то. Мне нужен отдых. Мой заместитель распоряжается свободным временем, как считает нужным.

Антон повернулся к воплощающей собой живую скульптуру Каппе жене со щенком, подумав, кстати, что подобная скульптура хорошо бы смотрелась. Если бы он не разозлился, сфотографировал бы и продал мастеру сюжет. Но он натянул одеяло на голову и велел себе: спать. И тут же выполнил свой приказ. Проснулся через час. Прислушался. Тишина. В интеллигентной семье при подобных обстоятельствах это гораздо хуже, чем громкая ссора. Хотя… Может быть, Елизавета Петровна ушла кормить своего британца. Маленькая такая надежда. Он встал, надел спортивный костюм, направился в ванную, по дороге заглянул в кухню. Надежда не сбылась. Таня сидела за маленьким столиком, разложив какие-то книги, и что-то крошила в плошку. Она собиралась кормить щенка. Верона уже поела и с изумлением разглядывала пушистое, вьющееся вокруг ножки стола существо. У другого стола, включив кофеварку, стояла спиной к ним Елизавета Петровна. Такая знакомая позиция: прямая, несгибаемая, как восклицательный знак. Щенок был уже помыт, но высохнуть еще не успел. Когда Антон вошел в ванную, он понял, что теща увидела то же, что и он. Таня не успела почистить ванну. Удивительно, как на таком маленьком существе поместилось столько грязи. Но пахло отличным шампунем. Не только Антону и Елизавете Петровне, но даже душевому шлангу было понятно, что после подобного мытья никого не отнесут на помойку.

«Ничего, – подумал Антон, – в моем роду, кажется, были и крепостные. Помыть ванну – это самый маленький пустячок в этой ситуации. А вдруг все как-то сложится? Верона большая, но она умудряется быть незаметной. Очень деликатная. А этот… Он пока меньше кошки. Из чего делать проблему?» Душ совсем успокоил Антона, он вышел уже в нормальном настроении. Вошел в кухню.

– Доброе всем утро. Привет пришельцам из мусорного бака. Интересно, здесь всем дают завтрак? Я могу на него рассчитывать?

Да, как-то сложится… Теща слегка повернулась и холодно кивнула. Таня прижала палец к губам, чтобы он помолчал. Она слушала кого-то по мобильному телефону.

– Да, спасибо. Я поняла. Это все есть. Это сейчас куплю. Обязательно приедем на осмотр, перед этим дам глистогонку, чтобы сделать прививку…

На слове «глистогонка» Елизавета Петровна резко отодвинула свою чашку кофе и удалилась. Через какое-то время она прошла через холл и вышла из квартиры. Без верхней одежды. Значит, к коту.

– Антон, – умоляюще сказала Таня. – Я пока не могу прерваться. Мне нужно во всем разобраться и выбрать дозу. Понимаешь, этот щенок только кажется толстеньким, у него очень длинный мех. Но на самом деле у него практически дистрофия. Все косточки прощупываются. Даже не могу возраст определить. Зубки вроде не менялись еще. В холодильнике есть яйца и бекон. Ты не сделаешь себе омлет?

– Почему нет, – бодро сказал Антон. – У меня пока нет дистрофии. Тебе тоже сделать?

– Оставь немножко. Я потом поем. Кстати, его зовут Чарлик.

– Очень приятно. Когда он тебе об этом сообщил?

– Я сразу поняла, как только его увидела.

Так. Когда ситуацию нельзя исправить, ее можно только принять. Антон пожарил омлет на двоих. Сварил кофе. Поел сначала сам, потом к нему присоединилась все еще возбужденная жена. Они позавтракали. Таня сказала:

– Я сбегаю в аптеку. Ты пока поспи, хорошо?

– Мы собирались вместе досыпать. Но это уже не так важно. Хорошо. Я вообще думаю, не устроить ли мне сегодня себе день сурка?

– Хорошая идея, – машинально кивнула Таня, и он понял, что она просто сейчас думает о другом.

Тем не менее они вместе помыли посуду, затем она ушла в аптеку. Верона продолжала наблюдать за пришельцем. Антон вернулся в спальню и лег, мечтая проснуться как минимум через сутки.

Такие скромные мечты никогда не сбываются. Когда Антон проснулся и посмотрел на часы, выяснилось, что прошло всего полтора часа. В квартире раздавались странные звуки. Были слышны голоса жены и тещи, но они произносили не слова, а междометия. И даже издавали стоны. Вставать и выходить было реально страшно. В течение года ни в какой ситуации ни одна из этих женщин не говорила «ах» или «ох». Они были не из тех, кто кудахчет по пустякам. Но он вышел. Увидел Таню, еще в куртке, которая стояла на пороге комнаты матери, уронив на пол пакеты. У нее были огромные, потрясенные глаза, рот она закрыла руками. Антон шагнул к ней, как на передовую. Да, это покруче Хичкока. На полу комнаты, паркет которой был обычно натерт до зеркального блеска, – не было ни одного свободного кусочка. В облаках из меха и шерсти и в обломках фарфора лежало множество разноцветных стеклянных глаз. И они все смотрели на Антона. Прислонившись к стене, стояла Елизавета Петровна. Она была олицетворением несчастья. Антон быстро отвел взгляд.

– Так, – произнес он храбро. – Я вижу почти целую таксу и не совсем разбитого хозяина. Хорошо, что это вижу я, а не Каппе. Но, мне кажется, статуэтку можно восстановить.

Он сделал шаг в комнату, но тут подала голос Таня:

– Подожди! Мне нужно собрать все глаза! Ты посмотри! Они крепились иголками. Если щенок эти иголки проглотил, хотя бы одну, он погибнет!

Она оттолкнула Антона и почти упала на пол, под ее коленом захрустел очередной обломок произведения искусства.

– Что ты делаешь, – тихо, с ненавистью произнесла Елизавета Петровна. – Ты – идиотка. Ты – сумасшедшая. Мне нужно было еще в детстве поставить тебя на психучет.

– Минуточку, – не выдержал Антон. – Вы можете оскорблять свою дочь, но вы не можете оскорблять в моем присутствии мою жену. Произошла неприятность. Что-то поправимо, что-то, к сожалению, нет, но все же не стоит в такой степени терять над собой контроль. Это отвратительно, то, что вы сказали, Елизавета Петровна.

– Да кто бы говорил! – саркастически произнесла она. – Нормальный мужчина выбросил бы с балкона этого мерзкого щенка вместе с его глистами. Но как моя дочь могла выбрать нормального мужчину?!

– Так. Поддерживать базар подобного рода я не собираюсь.

Антон резко развернулся и ушел в спальню. Остановился посреди комнаты, чувствуя, что все его мышцы как будто свело судорогой. Он, наверное, превращается в такую же статую, как Елизавета Петровна. Что делать?

Он даже не понял, много или мало времени прошло, когда в комнату влетела Таня. У нее в руках был пакет с этими проклятыми глазами.

– Я все собрала, кажется. Вроде бы везде иголки на месте. Но не исключено, что Чарлик проглотил и глазки вместе с иголками. Надо срочно везти его на рентген.

– Где эта сволочь? – почти спокойно спросил Антон.

– Да вот, смотрит на нас из-под кровати.

Антон опустил взгляд. Действительно смотрит. Морда, надо себе признаться, очень симпатичная. С балкона он его не выбросит, но ситуацию нужно решить как-то резко. Иначе конец их семье. К своим родителям он двух собак, одна из которых вообще чума, – не может привезти. Они в принципе не по этой части, у них свой уклад, он не считает возможным его ломать.

– Таня, – сказал Антон. – Мы отвезем его на рентген, но только после того, как ты с кем-то договоришься в доме или во дворе, чтобы его взяли. За деньги. Ну, есть столько людей, которым не хватает на жизнь. Он нанес сегодня такой ущерб твоей матери, я говорю только о деньгах, а не о душевной травме, какая-то небольшая сумма раз в месяц не будет для нас огромной проблемой. Сходи, поищи, позвони. Заметь, я больше ничего не говорю о возврате на помойку.

– Ты что! – Таня смотрела измученным, изумленным взглядом, как будто узнала, что человек, которого она любит, – садист и живодер. – У мамы душевная травма. А у щенка? У нее разбились всего лишь игрушки. А он живой, ты это не понимаешь? Антон, пожалуйста, давай его поймаем. Ты же видишь, он испугался. Он прямо рядом с тобой сейчас.

Антон подумал, что поймать в любом случае нужно. Без этого проблемы не решить. Он нагнулся, протянул руку, щенок быстро увернулся. Антон встал на колени и стал ловить его под кроватью. Чарлик бегал там по периметру. И тут из нагрудного кармана спортивной куртки Антона выпал «Самсунг», новый, последняя версия. Родной, привезли из Японии. Он глазом не успел моргнуть, как щенок подлетел, схватил смартфон и просто на глазах стал разгрызать его на мелкие кусочки. Поймать его никак не удавалось, он бегал с телефоном.

– Ну что ж, – встал Антон. – Ты, кажется, принесла нам всем возмездие за какие-то грехи. Я думаю, теперь ты поняла, что это бешеное существо нужно просто шваброй выгнать из дома и пусть продолжает свой путь уже без нас. Мы никому ни за какие деньги не можем его предложить.

– Мне очень жаль твой телефон, – всхлипнула Таня. – Но я поняла другое. У тебя, как и у моей мамы, жестокая душа. Вещи, пусть и дорогие, значат для вас больше, чем жизнь этого собачьего ребенка, уже выброшенного, уже искалеченного, никому не нужного. Я его не предам. А тебе это не смогу простить.

– То есть мне отставка?

– Ты сам так поставил вопрос.

– Отлично! Я свалю отсюда с удовольствием! Мне нужна нормальная, человеческая жизнь, а не пребывание в буйной стае, где две неврастенички то и дело друг друга оскорбляют. Твоя мать в чем-то права. Я ухожу.

– Хорошо, – почти прошептала Таня. – Я приеду на работу в понедельник, напишу заявление об уходе. Или еще лучше. Я не приеду, а ты уволишь меня за прогул. Давай так.

Он пролетел через холл к входной двери, потом вернулся.

– Нет! У меня нет замены пока. Ты будешь работать. А если не будешь ходить на работу, я буду сам делать твою работу, а тебе продолжать платить зарплату. Мне не привыкать работать круглосуточно. Пока не возьму другого зама. Ну, и ты себе что-то подыщешь… Надеюсь.

– Хорошо. Я буду работать, пока ты кого-то не найдешь.

– Значит, у меня жестокая душа? А у тебя нет? Ты пожалела собачьего ребенка? Меня даже не попыталась задержать. Переступила, как через грязь. Вот поэтому между нами все кончено, и это точно. Я тоже не прощу.

Шли дни. Острая обида у Антона прошла. Он давно взрослый мужчина, зализывать раны привык. Он работал, ел, спал, общался с Таней в офисе, по вечерам о чем-то говорил с родителями. Они, в принципе, очень молчаливые, спокойные люди, и как-то так повелось в семье, что никто ни к кому не пристает с вопросами. Каждый сам скажет, когда захочет. Но он существовал в полном эмоциональном вакууме. Видимо, такой была спасительная реакция организма. В этом вакууме глохли и тоска по близости с любимой женщиной, и все надежды. Он, конечно, простил Чарлику уничтоженный смартфон, коллекция тещи – теперь ее проблема. Он предложил свою помощь в реставрации, за что и получил. Антон даже понял Таню. У нее благородная, добрая душа, она спасла маленькую жизнь, и, как теперь стало понятно, никто другой щенка бы не взял. Разве что добил бы. Проблема была лишь в одном. Ни грамма ее сострадания не досталось Антону. Допустим, он был не прав, слишком резок, но… Но как бы поступила его мама? Отец прямолинейный, доминантный. Родительские мнения, конечно, не всегда совпадали. Даже по поводу воспитания сына. Отец мог сказать что-то резкое, чего мама, конечно, не принимала. Она, например, не принимает наказаний детей из-за какой-либо провинности. Но она никогда бы не заявила: «Ах так?! Ты жестокий, ты нам не нужен, развод, другая работа…» Она всегда находила простое решение – говорила: «Ты прав, как всегда. Но давай не будем торопиться. Давай подумаем. Мы вместе, мы не можем быть не вместе». И как-то потихонечку, ненавязчиво все преодолевала. И волки были сыты, и овцы целы. В результате отец начинал считать, что где-то пережал, хотя ничего не происходило по его сценариям.

Просто они любят друг друга. И он, Антон, понадеялся, что и ему повезло. Что такое глупый щенок по сравнению с осознанным противостоянием тещи? Но он с ним практически справился. Потому что Таня была с ним рядом, на его стороне. Она мягкая, нежная женщина, но он вдруг разбился об нее, как о стену из гранита.

И все оказалось неправдой. Не было ни счастливого случая, того, который дается раз в жизни, ни солнечного удара, ни продолжения. Она просто со всем согласилась. И, столкнувшись с первым же препятствием, его предала. С легкостью. На самом деле с легкостью! Она хорошо выглядит, хорошо работает, они сейчас умудряются очень мало видеться, сидя в соседних кабинетах. Разговаривают только по делу. Она ни разу не посмотрела на него как раньше. Как на родного человека. Хотя улыбается, приветливо здоровается и мило прощается. Он каждый день, каждую минуту убеждается в том, что идет в своем вакууме по верной тропе. Ни в коем случае нельзя возвращаться назад. Был светлый и теплый период в его жизни – запомним, сохраним для истории, но не будем его стирать вовсе. Так что спасибо, Чарлик, ты все поставил на свои места. И те обломки были символическими. Антон еще не опубликовал объявления о вакансии заместителя. Но пару раз, проходя мимо кабинета Тани, он слышал телефонные разговоры, очень напоминающие поиски другой работы.

Однажды, когда она вошла к нему вечером с каким-то отчетом – она явно торопилась поскорее уйти, – он все же спросил:

– Как дела? Как мама, Верона, Чарлик?

Ему на самом деле было интересно. Таня целый день на работе. Прошло столько времени, Елизавета Петровна имела миллион возможностей вызвать отлов, а потом заявить Тане, что щенок убежал или упал с балкона. Или сказать правду. У нее ведь тоже, как у Антона, жестокая душа.

– Все ничего, – произнесла Таня. – Верона все такая же умница, спит, обнимая Чарлика. Он прошел обследование… Тоже очень неглупый оказался щенок. Он все разгрыз, но ничего не проглотил. Поправляется. Мама вроде привыкает. Ей удалось кое-что склеить. Вот ты премию нам обещал после окончания этого проекта, я куплю ей фигурку Каппе. Нашла по Интернету. Извини, я побегу. Я гуляю с собаками по очереди. Чарлик пока на ручках. Ему не сделали прививку из-за того, что он ослаблен.

– Да, конечно. Не хотел тебя задерживать. Удачи. Всем привет.

Он стоял у окна и видел, как она действительно бежит к воротам их офисного двора. У нее свои заботы, своя жизнь. Она его вычеркнула напрочь! Это невероятно. Даже его спасительный вакуум исчез от такого преступления против любви. Глазам стало горячо. Завтра надо поторопить бухгалтерию с премией и попросить ее написать заявление. При ней он все равно не сможет никого выбрать. Но он не заслужил подобного истязания. И конечно, срочный развод.

Они заканчивали проект, он выписал Тане большую премию, опять утонул в делах, возвращался домой поздно ночью. Глотал на кухне то, что оставляла ему мама на столе, просто падал у себя на несколько часов и проваливался в сон. Было не до мыслей и не до чувств. В тот вечер он вернулся почти рано, немного за полночь. Поел и уже собирался лечь спать, как вдруг раздался звонок. Он посмотрел на свой новый «Самсунг» – это была Таня.

– Извини, я тебя не разбудила?

– Я недавно вернулся с работы. Что-то случилось?

– Да. Я подумала, может, у тебя есть там знакомые… У меня ничего не получается уже четыре часа.

– Где там?

– Не знаю. Я звоню в МЧС, полицию, ДЭЗ, меня просто все отфутболивают. Понятно, что поздно. Но где-то же есть дежурные… Может, ты знаешь.

– Случилось-то что?

– Мамин британец кричит на крыше уже несколько часов. Он залез туда с балкона, обратно спуститься не может.

– Ждите меня.

Антон разъединился и с трудом подавил нервный смех. Это ужас, с кем он связался! Дальше он действовал быстро. Достал в прихожей с верхней полки то, что осталось от его альпинистского снаряжения – когда-то увлекался, тогда было время и желание. Осталось немногое. Такие вещи не выбрасывают, если они рабочие. Кинул все это в рюкзак, сел в машину, поехал по самым пустым улицам, чтобы не застрять в пробке. Звонить не пришлось. Он только вышел из лифта, как дверь квартиры открыла бледная Таня. Но она была еще ничего по сравнению с почти зеленой Елизаветой Петровной.

– Подробности потом, – сказал он, когда они что-то начали говорить. – Пошли в эту квартиру.

Они втроем поднялись на восемнадцатый этаж. Вопли слышны были, впрочем, и во дворе. Елизавета Петровна никак не могла открыть дверь ключом, так тряслись у нее руки.

– Мне страшно, – вдруг проговорила она, посмотрев на Антона.

– Дайте ключ, – нетерпеливо ответил он. – Раз орет, значит, пока ничего с ним не случилось.

Они прошли через комнату на старый, даже не застекленный балкон. По краям хлипкий, рифленый, очень древний пластик. Рядом с балконом тянулась какая-то труба, трудно было понять ее назначение. Но она была обмотана теплоизоляцией. По ней, видимо, кот и взобрался. А обратно спуститься не смог.

Антон достал веревку, накинул на себя страховочную петлю. У него был даже страховочный зажим. А вот куда забросить крючок, если тут все такое старое? Зажим он прицепил к перилам. Крючок пришлось закинуть на козырек балкона, оттуда до крыши было сантиметров двадцать.

– Лучше уходите отсюда, – сказал он женщинам. – Если козырек от моей тяжести рухнет, я удержусь, но придется что-то придумывать с трубой. Она настоящий памятник архитектуры.

Они попятились к балконной двери, но не ушли. Просто дышать перестали. Козырек выдержал Антона. Он подтянулся, встал на него, увидел кота. Серого, с плюшевыми ушами и янтарными, полными отчаянья глазами. Кот перестал орать и теперь смотрел на Антона.

– Как его зовут? – крикнул Антон.

– Марсик, – ответила Елизавета Петровна.

Антон кота позвал, и кот к нему двинулся, но крыша была мокрой и скользкой. Кот вцепился в нее четырьмя лапами и застыл. Антон вздохнул и нашел руками неровный, загнутый край крыши, залез на нее. До Марсика осталось несколько шагов. Он предпочел пройти их тоже на четвереньках. Схватил мокрого кота, посадил к себе на плечо, чтобы освободить руки. И тут этот черт с воем вонзил когти ему в шею. При этом лететь вниз он не собирался. Держался за Антона всеми когтями. Тот отодрал его и сунул под мышку. Мордой назад, чтобы кот успокоился.

В общем, они вернулись. Елизавета Петровна плакала навзрыд. Эта каменная женщина рыдала!.. Она отказалась оставить кота в его родной квартире и потащила в свою. Антон посмотрел удивленно на Таню.

– Там такая история. Хозяйка вообще держит его на балконе. Мама ее пыталась переубедить. Поэтому она так долго с ним сидит. В это время он с ней на кухне. Спасибо тебе огромное. Ты зайдешь к нам? Чаю хотя бы выпить… – Таня посмотрела на него так, как будто не надеялась, что он согласится.

Он вошел в квартиру. К нему бросилась Верона, а вокруг нее, пытаясь ее оттеснить, суетился этот паршивец, крушитель коллекции и его, Антона, судьбы. Он ему обрадовался тоже! Антон присел на корточки, чтобы рассмотреть преступника поближе. Он оказался такой замечательный! Пах мехом и молоком. И тут же по-деловому стал зализывать его кровоточащие царапины на шее.

– Ты видишь, какой он добрый? – радостно сказала Таня. – Он сейчас залижет ранки. А потом я тебе еще все замажу хорошей мазью. До утра заживет!

– Я правильно понял? – поднялся Антон. – Меня оставляют на ночь? Для этого нужно было всего лишь рискнуть жизнью и снять с крыши эту царапучую метелку для сметания пыли?

– Я так и знала, что ты ничего не поймешь, поэтому даже не пыталась объяснить. Иди в ванную, я приготовлю ужин всем. Животным внеплановый.

Когда Антон вышел из ванной, он услышал необычно громкий и властный голос тещи. Та говорила по телефону:

– Марина, этот вопрос не обсуждается. Ты виновата не только в том, что Марсик едва не погиб, а он бы погиб, если бы не мой зять. Ты виновата в жестоком с ним обращении на протяжении всей его жизни. Я понимаю, что у тебя аллергия. Но вообще, насколько мне известно, ты не сдавала анализы. Ты сама себе поставила этот диагноз. Думаю, он просто тебя устроил. Ты же помешана на стерильности. А тут шерсть может остаться на твоих коврах, которые надо было выбросить лет пятьдесят назад. В любом случае ты не имела права заводить живое существо. Нет, нет и нет! Я кое-что продам и куплю его у тебя. Не согласна – пойдем в суд.

Антон задумчиво вошел в кухню и сказал Тане:

– Там твоя мама собирается выкупить кота.

– Да, она так сказала еще до того, как ты его спас. Если останется в живых, я его у нее куплю. Она себя очень винит из-за того, что не вмешалась раньше. А что тебя удивляет?

– Да ничего. Я просто думаю, может, мне постоять на ушах или походить колесом? В сумасшедшем доме хорошо, когда все в равной степени сумасшедшие. А мне вдруг так захотелось, чтобы нам стало совсем хорошо…

Так оно и случилось в их спальне. Вернулись раскаленный рай, нежность, доверие… Он среди ночи включил бра и посмотрел жене в глаза.

– Как все же понять? Я был тебе не нужен. Это совершенно точно. Мы были рядом, такое невозможно не почувствовать. Ты уходила. Совсем. Ты все отрезала.

– Да. Ты и не поймешь. И никто этого, кроме другой женщины, не поймет. Просто ты очень красивый, а я нет. Вот и все. Я ждала, когда это случится, и это случилось. Ты сказал: «Валю отсюда». И это было правильно, потому что мы с мамой такая обуза… А ты можешь найти себе кого угодно. Ты что, действительно меня любишь?

– Кошмар. Я до этой минуты любил обворожительную и умную женщину. Теперь осталась только обворожительная.

– Тогда я тебе еще что-то скажу. В тот вечер, когда мы приехали и собирались просто спать, у меня просто не было сил выпить таблетку…

– То есть…

– Ну да. Я тест купила.

– И ты искала другую работу?

– Конечно. А как же выжить матери-одиночке?

– Ты меня прям убила! Так. Я завтра ищу себе в замы мужика. Ты остаешься в этом зоопарке и стережешь моего ребенка. Но я уже не прошу, я приказываю: не выноси больше мусор. И вообще, имей меня как-то все же в виду. И учитывай то, что наш ребенок – не только дворянин, как вы, но и дворняжка, как я, Верона и Чарлик. А значит, есть надежда на то, что он не будет таким полоумным, как вы с мамой. Счастье ты мое нелепое! И бесчувственное. Ты должна была заметить, что я пытаюсь и не могу от тебя оторваться.

– Я думала, мне просто кажется.

Они уснули на рассвете. Антон еще успел отметить, какой это уютный и приятный звуковой фон – сопение двух собак, которые дрыхли рядом с их кроватью в большом пушистом собачьем «лукошке». Прямо поют, дуралеи. Чарлик еще и лапками перебирает. Этот и во сне видит себя клоуном на арене цирка. Танцует.

Проснулись они оба от стука в дверь и испугались. В дверь их комнаты может постучать так рано только Елизавета Петровна, но она никогда этого не делала!

– Ой, – прошептала Таня. – Маме, наверное, плохо. Мамочка, войди, пожалуйста, а то пока мы оденемся…

Елизавета Петровна возникла на пороге комнаты… Антон мог бы принять ее за другую женщину, если бы это было возможно. Это была не его теща! Это была растрепанная дама в довольно старом халате, со страдающими глазами и дрожащим подбородком. В руках она держала кота, который, в отличие от нее, выглядел совершенно спокойным, причем он как-то плотоядно уставился на собак.

– Мама, тебе плохо? – вскочила Таня. – Наверное, сердце. Я звоню в «Скорую».

– Таня, отстань от меня со своими глупостями. Я бы никогда вас не разбудила из-за такой ерунды. «Скорую» я сама себе в состоянии вызвать. Но она мне не нужна. Все серьезнее.

– Елизавета Петровна, объясните, что произошло, – спокойно сказал Антон. – Таня испугалась, потому что вы на самом деле выглядите… потрясенной. Только садитесь, пожалуйста, в кресло, так вам будет удобнее держать этого зверя. Мне кажется, его надо держать как можно крепче: он не самым добрым взглядом смотрит на нас и собак. Я относительно цел, потому что у него было мало времени. Но это боец.

– Ерунда. Он просто в стрессе. – Елизавета Петровна села в кресло и все же прижала кота к коленям. – Дело вот в чем. Марина купила его котенком. Он никогда не жил в квартире. Только на этом ужасном балконе. Он всю эту ночь метался, ничего не мог понять. И я подумала, что надо бы взять его вещи. Чтобы он почувствовал себя дома. У него есть там какие-то подстилки, игрушки, посуда. Еще такая палка, чтобы когти точить.

– А-а, – протянул Антон, – вот я и говорю: боец тренированный.

– Антон, – нервно сказала Елизавета Петровна. – Я ценю ваше чувство юмора, но сейчас не время, разве не понятно?

– Понятно. Что стряслось, кроме того, что ему не на чем и не на ком было потренироваться?

– Я не могла взять вещи из чужой квартиры без спросу и позвонила Марине. Говорила спокойно. А она так кричала! Так грубо, по-хамски! Она возвращается скоро, может, даже завтра. Но дело не в этом. Она велела мне вернуть Марсика на ее балкон, откуда он уже знает выход на крышу, закрыть квартиру и отдать ключи другой соседке. Она ей собирается сказать, чтобы та мне больше их не давала! Она еще пугала меня сроком за серьезную кражу.

– В смысле?

– Марсик – дорогой, породистый кот, – начала она.

– Мама, но ты же не поступишь так, как она требует? – воскликнула Таня.

– Я так не поступлю. И даже не потому, что к нему привязалась. Просто это непорядочно, это низко. И по отношению ко мне. Я не давала повода так со мной обращаться. В конце концов, мы спасли кота. Он мог погибнуть из-за нее… Но он же действительно ее собственность. Я не знаю, что делать.

– И я не знаю, – прошептала Таня. – Просто она оказалась настолько плохой… Мама, как ты могла с ней дружить? Но это не важно. Антон, а сколько дают за кражу?

– Как кража этого кота? До пяти лет. Так, дамы, полежал я тут с вами, с удовольствием послушал ваш дворянский бред, а теперь пойду делом займусь. Елизавета Петровна, дайте мне ключ от этой нехорошей квартиры и скажите, где вещи данной ценной царапучей особи. Все это сделаю я, потому что именно я мог бы ночью стать мокрым пятном под вашим домом. Из-за вашей так называемой подруги. Допустим, кот стал и мне дорог, когда мы с ним в обнимку, затаив дыхание, скользили по мокрой крыше восемнадцатиэтажного дома. Кроме этого, я найду в квартире его документы. Есть ведь где-то его паспорт, родословная. С чем ваша соседка потом пойдет в суд? Не знаете, где это может быть?

– Но это невозможно, – в ужасе произнесла Елизавета Петровна. – Я за все годы только один раз была в ее кабинете, и то недолго. Там письменный и компьютерный столы, бюро, в нем, вероятно, все документы Марсика. Но мы не можем так поступить! Это ее квартира, ее документы, ее… все.

– Документы Марсика, – так же спокойно произнес Антон. – Его посуда, какое-то тряпье. Палка для обдирания, вот с чем он перепутал трубу. А я – ваш зять. Которого могло бы уже не быть, если бы мы с этим животным сделали одно неловкое движение. И нас в квартире было трое, полагаю, были свидетели и среди соседей. Вой кота я услышал, подъезжая ко двору. Скажете, что я взял все это, предварительно вас связав. А документы мне нужны для того, чтобы подать в суд первым. За жестокое обращение с животным. Я – мирный атом, но меня это все достало. Эти трагедии в дворянском собрании на ровном месте. То есть я после двадцати часов работы полез на крышу, снял оттуда кота, чтобы вернуть его опять на балкон? Может, лучше сразу на крышу?

– Мама, – вдруг осторожно вмешалась Таня, – ты всегда стараешься быть такой несгибаемой. Но я-то тебя знаю. Ты на самом деле ранимая и нерешительная. И вдруг приняла решение, но у тебя никогда не хватит духу довести все до конца. А ты у Марсика одна. Он больше никому не нужен… Был. Теперь, конечно, нужен всем нам. Позвони Марине и скажи действительно, что Антон тебя связал. И что он вообще или бандит, или, наоборот, прокурор.

– Ой, не могу, – расхохотался Антон. – Я как в театре. Мне уже не так обидно, что меня разбудили. Отвернитесь, Елизавета Петровна, мне нужно встать и одеться.

В прихожей Елизавета Петровна дала Антону связку ключей.

– Я пользовалась только этим. Остальные туго проворачивались, я боялась, что не смогу однажды открыть дверь.

Они сели на скамеечку в прихожей – Таня и Елизавета Петровна с котом. Сидели неподвижно. Ждали. Интерес был только в янтарных глазах Марсика. У матери и дочери взгляд был одинаково перепуганный. Они даже не шевельнулись, когда открылась дверь и вошел Антон с двумя пакетами. Он внимательно на них посмотрел и небрежно сказал:

– Люблю скульптуры женщин и кошек. А вы дышите? Марсик дышит, причем так ровно. Оставайтесь в таком положении. Вам будет интересно.

Он неторопливо достал из одного пакета кошачьи миски, потом когтеточку, какие-то шарики, тюфячок, непрезентабельный и мокрый.

– Вот это я потом отнесу на помойку. Ты поняла, Таня, что это отнесу я? Ты туда больше не ходишь. Купим Марсику новый. А вот папка с его документами. Действительно была в ящике письменного стола. Слушай, тигр, я взглянул, прямо тебя зауважал. Ты вообще не местный. Заводчица твоя живет в Великобритании. Ей и в голову не пришло, что тебя запихнут на грязный открытый балкон. И конечно, не простой ты парень. Мой вояж на крышу того стоил. Потеряем с Таней работу – продадим тебя. Шутка, девушки. И внимание. Теперь самое главное. Елизавета Петровна, Чарлик разбил такую фигурку Каппе: сидит пара веселая, обоим под девяносто, смеются, а на них с интересом смотрит петух? Может, правда, курица. Я не разбираюсь в птицах.

– Разбил, – скорбно произнесла Елизавета Петровна. – На меленькие кусочки. Даже фрагментов не осталось узнаваемых. Это очень дорогая фигурка, она стояла высоко, я сама с табуретки еле дотягивалась, когда пыль протирала.

– Так. А рыбак такой смешной, навеселе: ничего не поймал, но чему-то радуется, – тоже на меленькие кусочки? И тоже очень дорогой, тоже высоко?

– Да… Я не понимаю. Откуда ты знаешь. У нас же тогда экскурсия не состоялась… Ты вообще ко мне не заходил.

– Я-то не заходил… А теперь не трогайте то, что я покажу. И следи, Таня, чтобы этот гангстер Чарлик не выскочил.

Антон стал доставать из другого пакета какие-то предметы, плотно завернутые в бумажные салфетки. Медленно, жестом фокусника разворачивал и ставил на полку, касаясь только через салфетки, – и пару с петухом, и рыбака, и хозяина с таксой, и еще, и еще…

Глаза Елизаветы Петровны и Тани расширялись и расширялись.

– Для того чтобы исключить ошибки, надеюсь, у вас есть список с номерами этих скульптурок, то, что это Каппе, вижу по фирменному знаку. Но вдруг есть второй экземпляр.

– Нет, у них не должно быть копий. Я сейчас принесу список.

Все сошлось. Это были фигурки Елизаветы Петровны. Женщина была страшно растеряна.

– Антон, почему ты сказал не трогать руками?

– Потому что мы вызовем полицию, и на этих дорогих вещах обнаружатся ваши старые отпечатки пальцев. И поновее – отпечатки вашей подруги Марины.

– Боже мой, – Елизавета Петровна сжала виски. – Не могу поверить. Это какое-то сумасшествие. Она, наверное, не в себе.

– Сумасшествие? – обрадовался Антон. – Я так и думал. Что вы так отреагируете. Все воры, садисты, убийцы у нас сумасшедшие, а все безответные жертвы – нормальные. Какая удобная теория… для ОПГ.

Елизавета Петровна проплакала в своей комнате целый день. Все вздыхали, проходя мимо, – и Таня, и Антон, и собаки. Только Марсик все время просил есть, валялся на новом тюфячке, который купила Таня, гордо заходил в свой новый кошачий домик, точил когти на своем шесте, а потом все равно драл диван на кухне. Он наконец понял главное в своей кошачьей жизни: он очень важный, потому что вокруг него такие волнения и суета. Но когда он дал пощечину Чарлику, который тоже захотел войти в его домик, Таня его приструнила. Просто подняла за шкирку и сказала, глядя в наглые глаза:

– Если будешь обижать этого бесхвостого ребенка, мы отнесем тебя на балкон к бывшей хозяйке.

Он все понял.

К вечеру пришла попить чаю опухшая от слез Елизавета Петровна.

– Все к лучшему, – сказал Антон. – У нее валет, у нас – туз. Кота она с радостью оставит в обмен на свободу. Ей могли бы дать реальный срок.

– Да. Я рада за Марсика. Я виновата перед вами и Чарликом, ну, у него найду способ заслужить прощение. Я получила дорогие мне вещи, я с чистой совестью оставлю Марсика, из-за которого сильно переживала. Но я потеряла дружбу и доверие. Это для меня достаточно драматично.

– Мама, но вы же не были такими уж близкими подругами, – заметила Таня.

– Не были. По той причине, что у меня вообще никогда не было близких подруг. Я общалась с Мариной, потому что она казалась мне честной и порядочной.

– Я думаю, вы подружитесь с кем-то другим, но уже не будете столь доверчивой. Это потеря, но не самая страшная, – сказал Антон. – Кстати, как такой коллекционер, как вы, на мой взгляд довольно серьезный, мог не заметить подмены?

– Не такой уж я серьезный коллекционер, – улыбнулась Елизавета Петровна. – Я любила эти статуэтки за их красоту. Жизнь у нас с Таней была тяжелая во время ее первого брака. Потом мы поехали в Италию, как будто все начали заново, и вот тогда я стала настоящим коллекционером. Думала, мы поживем какое-то время вдвоем. И тут появляешься ты. Такой скоропостижный брак! Это для вас год был полным дел, событий, любви, то есть длинным. Для меня он пролетел как несколько минут, и я пребывала в постоянном напряжении и депрессии. Протирала пыль с фигурок, думая о другом.

– Это уже интересно. Мама, а почему ты пребывала в депрессии и напряжении? У нас ведь все было хорошо.

– Я была уверена, что он тебя бросит, – сказала Елизавета Петровна. – С первой минуты. Он слишком красивый. А тебя бросил некрасивый. Я не представляла, как ты это переживешь. Старалась его как-то ухудшить, что ли, в твоих глазах. Я не выношу твоей боли. Извини, Антон, что я о тебе в третьем лице. Просто вот теперь я могу при тебе разговаривать с дочерью, как будто тебя нет. Потому что я тебе доверяю после истории с Чарликом и Марсиком. После того, как ты решил защитить и меня. У меня в жизни просто этого не было. За Таниным отцом я была замужем до первого его обмана. То есть полгода.

– Мама, ты представляешь, Антон как-то сказал, что только для нас год пролетел как минута, поэтому ты нас не понимаешь. Что мы тебя забросили.

– Ну, я же не Марсик, – опять улыбнулась Елизавета Петровна. – Я на крышу не полезу.

– Можно подвести итог? – торжественно произнес Антон. – Дамы и хвостатые господа, так получилось, что мы очень похожи, просто не могли в это поверить. Теперь некуда деваться. Придется верить. Я так понимаю, в полицию на Марину не заявляем, а меняем ее клептоманию на Марсика?

– Да, – дуэтом сказали Таня и мама.

– Но руками фигурки все же не трогайте. От Чарлика эти статуэтки спрячем в закрытое отделение. А Марина мало ли как себя поведет.

– Я не буду мучиться, – сказала Елизавета Петровна, – думая, как она себя поведет. Я все проясню сейчас.

Она вышла в прихожую, взяла свой мобильник и набрала номер. Обрамленная проемом кухонной двери, она казалась Тане и Антону стоящей на сцене актрисой, играющей роль королевы. Такая прямая спина, гордая посадка головы, твердый взгляд. Они смотрели и слушали, понимая, что это и демонстрация доверия к ним. Она не ушла в свою комнату. Она хотела, чтобы они слышали. Она не хотела быть одинокой в семье.

– Марина, добрый вечер. Я тебя разбудила? Какая жалость, но уже ничего не поделаешь. Я постараюсь коротко, тем более у нас мало времени. Возникли дела. Тебе не интересны мои дела? Думаю, ты ошибаешься. Они связаны с тем, что ты – воровка. Украденные тобою вещи работы всемирно известного автора сейчас уже у меня. Знакомый эксперт уже был и снял отпечатки пальцев – мои и твои. Так… Симулировать сердечный приступ будешь перед своими врачами. Если мне сейчас удастся уговорить своего зятя не затевать уголовное дело, которое может кончиться для тебя только реальным сроком, ключи от твоей квартиры будут у Нины Ивановны. Не получится ей их отдать – они будут у меня. Марсик? А при чем тут Марсик? Ах, ты мне его даришь… Спасибо, не надо. Поскольку плохим содержанием ты снизила его цену, он нуждается в помощи ветеринара, я заплачу тебе ровно столько, сколько он сейчас стоит. Что решил мой зять? Сейчас спрошу у него… Он сказал, чтобы ты шла к чертовой матери. Ему противно всем этим заниматься. Так что благодари судьбу. Деньги передам через Нину Ивановну вместе с ключами. Постарайся не попадаться мне на глаза.

Она разъединилась и посмотрела на Таню и Антона.

– Мама… – только и смогла произнести Таня.

– Ох, насколько же мне стало легче! Все! Вопрос решен.

Елизавета Петровна вошла в кухню, подхватила Марсика и направилась в свою комнату.

– Мама, – проговорила вслед Таня. – Коты лучше, чем собаки, лазают по стенам и разбивают все, что можно.

– Я самое ценное закрою в ящики. Остальное – да пусть. Осталось не много. Я поняла, что Марсик специально залез на крышу и хотел покончить с собой, чтобы я почувствовала, как он мне нужен. Посмотрите, это же совершенство! Ему нужно только поправиться.

Кот посмотрел на людей и собак гордым взглядом янтарных глаз, словно сказал:

– Все поняли, кто тут совершенство и лорд?

Ночью, когда Антон и Таня все пытались перестать целоваться и никак не могли это сделать, вдруг скрипнула дверь, вошел Марсик и, подняв хвост трубой, решительно прошествовал к лукошку, где в обнимку спали собаки. Он бесцеремонно подвинул Верону, устроился между ними и начал тщательно вылизывать Чарлика.

– Посмотри, – сказала Таня. – В нашем доме действительно поселились любовь и доброта. Даже у кота проснулся материнский инстинкт.

– Прям Ноев ковчег, – сказал Антон. – Не хватает кое-кого. Нет-нет, на помойку ты больше не ходишь! Я жду того, кто сам появится. В отличие от Марсика, который просто все перепутал в результате заточения на балконе, у меня прорезался отцовский инстинкт, которого, я был уверен, у меня быть не может. Просто раньше не было тебя.

Content

Евгения Михайлова
Новейший Ноев ковчег