Жозе Сарамаго

История осады Лиссабона

Посвящается Пилар

Пока не постигнешь истину, не сумеешь исправить ее. Но пока не исправишь – не постигнешь. Так что – не смиряйся.

Из Книги Наставлений

Josй Saramago

HISTУRIA DO CERCO DE LISBOA

Copyright © The Estate of Josй Saramago, Lisbon 1989

All rights reserved

Published by arrangement with Literarische Agentur Mertin Inh.

Nicole Witt e K. Frankfurt am Main, Germany© А. Богдановский, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Сказал корректор: Этот значок вымарки, по-латыни – делеатур, ставится, как явствует из самого названия, когда надо убрать, удалить, уничтожить отдельную букву или целое слово. Напоминает змею, которая укусила себя за хвост, да тут же и раскаялась. Верно подмечено, господин автор, ведь и в самом деле – как бы ни опротивела жизнь, перед шагом в вечность даже змея призадумается. Покажите, пожалуйста, еще раз, только медленно, как вы это делаете. Да вот так, это же очень просто, ничего не стоит наловчиться, кто смотрит невнимательно, решит, что моя рука рисует порочный круг, но нет, видите, я не оборвал движение в той точке, откуда начал, а пошел вбок, внутрь, и теперь поведу вниз, пока не пересеку нижнюю часть кривой, так что вам покажется, будто это всего-навсего заглавная Q. Жалко, рисунок обещал больше. Удовольствуемся иллюзией сходства, и, выйдя на философское обобщение, скажу вам, господин автор, как на духу, что если есть в жизни хоть что-то интересное, то это именно различия. Какое отношение это имеет к издательской корректуре. Господа авторы витают в заоблачных высях и не тратят драгоценную мудрость на всякую ерунду, вроде увечных, калечных, переставленных букв, как определяли мы их во времена ручного набора, когда различие и ошибка значили одно и то же. Признаю, что правлю не по правилам, строчу свои каракули как бог на душу положит, доверяю проницательности наборщиков, боковой ветви славного эдипова племени провизоров, способных разгадать на рецепте даже то, что еще не написано. А потом – корректорам, приходящим на помощь. Ну да, вы ведь наши ангелы-хранители, вам мы вверяем свой труд, и вот вы, к примеру, напоминаете мне мою трепетную матушку, которая в детстве причесывала и перечесывала меня снова и снова, чтобы пробор был как по линеечке. Спасибо за сравнение, но если ваша матушка уже покинула этот мир, хорошо бы вам теперь самому взяться за совершенствование, всегда ведь наступает день, когда исправление должно идти вглубь. Исправлять-то я исправляю, но справляюсь с наибольшими трудностями быстро и легко – просто пишу одно слово поверх другого. Это заметно. Отчего такой неприязненный тон, ведь в пределах своей компетенции я делаю, что могу, а кому на свете удается сделать, что может. Большего от вас никто и не требует, особенно если – как в вашем случае – отсутствует вкус к переменам, удовольствие от новизны, тяга к правке. Авторы правят бесконечно, мы никогда не бываем довольны. Что же вам еще остается, если учесть, что совершенство обитает исключительно в горних высях, но наша правка – это дело другое, непохожее на ваше. Не хотите ли вы сказать, что секте корректоров нравится то, что она делает. Нет, так далеко я, пожалуй, не решаюсь зайти, все же это зависит от призвания, а корректор по призванию – это неизученный феномен, но все же в тайная тайных души мы, корректоры, весьма сладострастны. Первый раз слышу о таком. Каждый новый день приносит новые горести и радости, а кроме них, дает нам полезные уроки. Основываетесь на собственном опыте. Вы про уроки. Я про сладострастие. Разумеется, на собственном, должен же у меня быть хоть какой-то, но наблюдения за другими людьми учат морали не менее основательно. Применив этот критерий к иным писателям прошлого, увидим, что они и корректоры были великолепные, стоит лишь вспомнить гранки романов Бальзака, например, какой же это ослепительный фейерверк исправлений и добавлений. Упомяну, дабы не обойти молчанием отечественные примеры, что наш, тутошний Эса[1] делал то же самое. Мне пришло в голову, что и Бальзак, и Эса стали бы счастливейшими из смертных, окажись они перед компьютером, ведь на нем так удобно вставлять, переставлять, убирать, восстанавливать слова и менять местами целые главы. Но мы, читатели, никогда бы в таком случае не узнали, по каким путям они шли, в каких дебрях блуждали, прежде чем их мысль облеклась в определенную и окончательную форму, если, конечно, таковая вообще бывает на свете. Ну-ну-ну, важен в конечном счете лишь результат, и нам мало чем пригодятся сомнения и пробы Данте или Камоэнса. Вы, господин автор, рассуждаете как человек современный, человек практический, человек, живущий уже в двадцать втором веке. А скажите-ка лучше, у других корректурных знаков тоже есть латинские названия, как у этого делеатура. Если даже есть или были, я о них ничего не знаю, не прижились как-то или звучали так замысловато, что язык сломаешь, а потому исчезли. Во тьме времен. Простите, что возражаю вам, но я бы не стал употреблять это выражение. Потому, вероятно, что это клише. Вовсе нет, клише, штампы, устойчивые словосочетания, расхожие выражения, общие места, присловья и поговорки могут звучать свежо и неожиданно, просто надо уметь правильно пользоваться ими – такими, каковы они были и каковы стали. Почему же в таком случае вы не сказали бы во тьме времен. Потому что тьма времен рассеялась, когда люди начали писать или, повторяю, править написанное, ибо это другой уровень совершенства и преображения. Хорошо сказано. Вот и мне так кажется, и главным образом потому, что сказано впервые, повторение было бы уже не столь удачно. Превратится в банальность. Или в трюизм, выражаясь по-ученому. В ваших словах мне чудится некий горький скептицизм. Скорее уж скептическая горечь. Разница невелика. Невелика, но существенна, обычно писатели чутко улавливают такие различия. Значит, я неловок и нечуток, а вернее, тугоух. Простите, я сказал без умысла. Что вы, я хоть и нечуток, но не столь уж чувствителен, так что продолжайте, но сперва скажите, откуда этот скепсис или, если угодно, горечь. Окиньте мысленным взором корректорские будни, господин автор, вдумайтесь, какая это трагедия – по два, три, четыре, по пять раз читать книги. Которым и одного-то раза много. Прошу заметить, столь ужасные слова произнес не я, ибо хорошо знаю свое место в мире литературы, а сам хоть и сладострастник, но сладострастник, преисполненный уважения к. Не вижу тут ничего ужасного, но мне показалось, что в концовку вашей фразы, столь красноречиво оборванной, мои слова просто напрашиваются. Хотите увидеть – отправляйтесь к авторам, подстрекните их полуфразой моей и полуфразой вашей и услышите в ответ знаменитую басню про Апеллеса и сапожника, который указал художнику на неправильно выписанный башмак, а потом, убедившись, что упущение исправлено, немедля высказался и по поводу анатомии колена. Вот тогда и произнес рассерженный такой дерзостью Апеллес свои бессмертные слова, попросив его судить не свыше, так сказать, пределов своей компетенции. Дело известное, кому же понравится, когда к нему в дом заглядывают через забор. В данном случае Апеллес был прав. Может быть, но лишь до тех пор, пока не взглянет на полотно человек, сведущий в анатомии. Удивительный вы все же скептик. В каждом авторе сидит Апеллес, но искушение стать сапожником чрезвычайно распространено среди людей, и, в конце концов, только корректор знает, что правка – это работа, которая не иссякнет в мире никогда. А часто ли вас, пока работали над моей книгой, охватывало такое искушение. Возраст уж тем хорош, впрочем тем и плох, что смиряет наши порывы, и даже самые сильные искушения теряют свою остроту и не требуют, чтоб им уступили безотлагательно. Иными словами, вы заметили погрешность по части обуви, но смолчали. Нет, скорей уж – не высказался по поводу неправильно нарисованного колена. Вам понравилось. Понравилось. Как-то не слышится восторга в ваших словах. Да и в ваших, признаться, тоже. Это тактика, ибо автор, чего бы ему это ни стоило, должен изображать скромность. Скромность должна быть присуща корректору, но если однажды он позволит себе отринуть ее, то тем самым вынудит себя стать верхом совершенства в образе человеческом. Приглядитесь к этой фразе – себе, себя, быть присуща; согласитесь, это нехорошо, громоздко и коряво. В речевом потоке вполне простительно. Может быть, но непростительна скупость вашей похвалы. Хочу напомнить, что корректоры – люди исключительно трезвомыслящие и всего-всего навидавшиеся и в жизни, и в литературе. В свою очередь хочу напомнить, что моя книга – это история. Да, по классической жанровой классификации следовало бы определить ее именно как исторический труд, и, хоть и не хочется снова перечить вам, дорогой автор, возьму на себя смелость заявить – все, что не жизнь, то литература. История тоже. История прежде всего, только не обижайтесь. А живопись, а музыка. Музыка сопротивляется с момента своего появления на свет, бьется, мечется туда-сюда, хочет освободиться от слова, оттого, полагаю, что завидует ему, но неизменно приводится к покорности. А живопись. А живопись – вообще не более чем литература, созданная кистью. Надеюсь, вы не забыли, что человечество начало рисовать задолго до того, как научилось писать. Знаете поговорку – за неимением гербовой пишут на простой, а иными словами, если не умеешь писать – рисуй, как делают дети. Ваши слова значат, что литература существовала еще до своего рождения. Именно так и в точности как человек, который существует, еще не став существом. Своеобразный взгляд. Да нет, дорогой автор, еще царь Соломон, живший столько лет назад, утверждал, что нет ничего нового под солнцем, и если это признавалось даже и в те отдаленнейшие времена, что уж говорить сейчас, по прошествии, если мне не изменяет моя энциклопедическая память, тридцати веков. Забавно, вот спроси меня – историка, между прочим, – так вот, внезапно, в лоб, что там было столько лет назад, я, пожалуй, не вспомню. Такое уж свойство у времени, оно бежит, а мы не замечаем, ибо погружены в наши повседневные заботы, а потом вдруг спохватываемся и восклицаем: Господи, вот ведь как время-то бежит, уж три тысячи лет прошло, а царь Соломон еще жив. Сдается мне, вы ошиблись со своим призванием, вам бы философом быть или историком, есть у вас для этих ремесел нужные качества. Образования не хватает, а куда ж человеку податься без образования, спасибо уж и на том, что, придя в этот мир хоть и с недурными наследственными свойствами, но бревно бревном, я все же потом самую малость пообтесался и усвоил кое-какие начатки того-сего. Можете считать себя примером самоучки-самородка, достигшего успеха благодаря собственным благородным усилиям, и стыдиться тут совершенно нечего, в былые времена общество гордилось такими. Былые времена быльем поросли, развитие остановилось, на самоучек ныне смотрят косо, длить бытие в этом статусе позволено лишь тем, кто сочиняет стихи и забавные истории, им повезло, а вот я, признаюсь вам, никогда не тяготел к литературному творчеству. Нет, все же вам, знаете, прямая дорога в философы. Ваш юмор, господин автор, так искрометен и тонок и во всем так главенствует ирония, что я не понимаю, почему вас понесло в историю, это ведь такая серьезная и глубокая дисциплина. Ироничен я только в реальной жизни. Мне отчего-то определенно кажется, что история – это не реальная жизнь, а так, литература, и ничего больше. Но история была реальной жизнью в те времена, когда ее еще нельзя было назвать историей. Вы уверены. Ей-богу, вы просто вопрошание на двух ногах и сомнение о двух руках. Только головы и не хватает. Всему свой черед, мозг был изобретен в последнюю очередь. Вы настоящий ученый. Дорогой мой, не надо преувеличивать. Хотите взглянуть на последнюю вычитку, которую мы называем сверкой. Да нет, пожалуй, это ни к чему, авторская правка внесена, а прочее – это рутинное корректорское дело, вам его и вверяю. Благодарю за доверие. Оно вполне заслуженно. Так, значит, вы, господин автор, полагаете, что история и реальность – это. Полагаю. Вы хотите сказать, что история некогда была реальной жизнью. Даже не сомневайтесь. Что было бы с нами, не будь изобретен значок вымарки, вздохнул корректор.

Он проснулся, когда отличие ночи от рассвета, едва обозначившись в восточной оконечности неба, заметно было бы лишь глазу, тысячекратно превосходящему зоркостью тот, что дарован природой. Муэдзин всегда, и зимой и летом, просыпался в этот час вместе с солнцем, не нуждаясь ни в каких приспособлениях для измерения времени, довольно было, чтобы почти неуловимо изменилась темнота в комнате, чтобы кожи на лбу еле заметно коснулось предчувствие света, подобное легчайшему дуновению, скользнувшему вдоль бровей, или ласке первых, почти неощутимых прикосновений, искусством которых – тайным, не сравнимым ни с чем – владеют, как он знал или верил, одни только красавицы-гурии, ожидающие правоверных в мусульманском раю. Тайна же, а также непостижимое чудо – в том, что эти красавицы наделены волшебным свойством возвращать себе утраченную невинность, и в этой их бесконечной способности восстанавливать девственность, едва ее утратив, и заключается, надо думать, высшее блаженство жизни вечной, что со всей убедительностью подтверждает – с окончанием жизни земной не кончаются труды ни свои, ни чужие, равно как и незаслуженные страдания. Муэдзин не открывал глаз. Он позволил себе полежать еще сколько-то, покуда солнце медленно, очень медленно приближалось к горизонту, и так далеко еще было до восхода, что ни один петух не приподнял голову, чтобы не пропустить движений наступающего утра. Залаяла, правда, собака, но никто не отозвался, сородичи ее спали и, быть может, видели во сне, что лают. Это сон, думали они и продолжали спать, а со всех сторон подступал к ним мир, населенный запахами, и все они будоражили, но ни один не будил, потому что не было среди них того, который не спутаешь ни с чем, который несет в себе угрозу и внушает страх. Муэдзин поднялся, нашарил в темноте одежду, натянул ее и вышел из комнаты. Безмолвие стояло в мечети, и только гулко отдавались под ее сводами нетвердые шаги, шаркающие шаги человека, который ступал так осторожно, словно опасался, что пол разверзнется под ногами и поглотит его. Ни в один другой час дня или ночи не чувствует муэдзин такой жгучей тоски, как в этот – в рассветный час, когда собирается подняться по лестнице на минарет и призвать правоверных к первой молитве. В суеверном воображении предстает ему его тягчайшая вина и видится, как солнце уже поднялось над рекой, а жители продолжают спать, но вдруг, внезапно и грубо разбуженные ярким светом, они вскакивают и криками вопрошают, где муэдзин, отчего он не подал голос в должный час, а кто-нибудь самый жалостливый говорит: Должно быть, заболел, но нет, не заболел, а исчез, провалился сквозь землю и ушел вглубь ее по воле повелителя тьмы. По винтовой лестнице взбираться трудно, тем более что муэдзин уже стар, но, по счастью, ему не нужно завязывать глаза, как вертящим мельничный жернов мулам, чтобы голова не кружилась. Добравшись доверху, он ощутил свежесть утра и подрагивание зарождающейся зари, еще лишенной цвета, которому неоткуда было взяться у этого чистого свечения, что, предшествуя дню, проскальзывает по коже легчайшей дрожью, подобной нежному прикосновению чьих-то невидимых пальцев, и это единственное в своем роде ощущение наводит на мысль, что божье творение в конечном счете и для вящего посрамления скептиков и неверующих – это насмешливый исторический факт. Муэдзин медленно провел рукой вдоль полукруглого парапета, нащупал выбитую на камне метку, обозначающую, в какой стороне Мекка, священный город. Теперь он был готов. Выждал еще несколько мгновений, чтобы солнце успело раскинуть по прилавкам земли первые лучи, прокашлялся, прочищая горло, ибо умение сзывать правоверных на молитву должно чувствоваться с первого же звука, сразу, а не когда глотка уже умягчена трудами говорения и отрадой еды. Город простирается у ног муэдзина, а чуть ниже – река, и всё вокруг еще объято сном, но сном беспокойным. Когда же над кровлями начинает ворочаться утро, а водная гладь становится отражением небесной тверди, муэдзин, вдохнув глубоко, испускает нестерпимо пронзительный крик: Аллаху акбар, возвещая всему свету о величии Бога, и потом снова и снова повторяет свой восторженный вопль, берет мир в свидетели того, что нет Бога, кроме Бога, и что Магомет пророк его, и, провозгласив эти основополагающие истины, призывает стать на молитву, но, будучи сам человеком по природе ленивым, хотя и свято верующим в могущество Того, Кто не спит никогда, мягко журит людей, еще не поднявших тяжелые веки: Молиться лучше, чем спать, и повторяет для тех, кто на этом языке понимает лучше: Ас-саляту хайрун минан-наум, снова возвещая, что Аллах есть единственный Бог, Ля-иляха илля Ллах, но на этот раз только один раз, ибо и одного раза довольно, когда речь идет о таких непреложных фактах. Город бормочет молитву, солнце бьет в бельведеры, и скоро во дворах появятся жители. Минарет уже освещен сверху донизу. Муэдзин слеп.

Историк в своей книге описал это не так. Он лишь упомянул о муэдзине, поднявшемся на минарет и оттуда созвавшем правоверных на молитву в мечеть, не уточняя, утром ли было дело, в полдень или на закате, а не уточняя потому, что, по его мнению, мелкие подробности не могут и не должны быть интересны истории и призваны лишь внушить читателю – автор сведущ в тогдашних реалиях достаточно, чтобы сведения его заслуживали доверия и доверие вызывали. Скажем же ему спасибо за это, поскольку сочинение его, посвященное войне и осаде и неотъемлемым от них мужеству и доблести, свободно от водянистых описаний молитвы, каковые из всех перипетий сюжета послушней всего, ибо в них предстает человек не сражающийся, а просящий милости и, значит, сразу сдавшийся. Впрочем, не оставляя без должного внимания и ту историю, которая идет вразрез с этим противопоставлением битвы и молитвы и весьма уместна, благо и дело происходило в не столь уж давние времена, и живы еще были многочисленные и просвещеннейшие свидетели, да, так вот, более чем знаменитую историю о чуде в Оурике[2], где Христос явился португальскому королю, крикнувшему ему, меж тем как все войско пало ниц и стало молиться: Неверным, Господи, неверным яви себя, а не мне, я-то верую в Твое могущество, однако маврам Христос явиться не пожелал, и очень жаль, что не пожелал, потому что в этом случае можно было бы внести в эти анналы не жесточайшее кровопролитие, а чудесное обращение полутораста тысяч варваров, которые при таком раскладе сохранили бы жизни и не поспособствовали бы столь чудовищному, поистине вопиющему расточительству душ. Но произошло то, что произошло, не всего можно избежать, Господь легко обходится без наших добрых советов, однако у судьбы имеются свои неколебимые законы, да порой еще и с неожиданными художественными эффектами, одним из коих сумел некогда воспользоваться Камоэнс, не просто испустивший горячечный вопль, но и уложивший его без зазоров в бессмертное полустишие[3]. Лишний раз подтвердилось, что в природе ничего само собой не возникает и ничего не пропадает, но все в дело идет.

Какие славные были времена прежде, когда для удовлетворения чаяний нам довольно было обратиться к высшим силам с правильно составленной просьбой, и это действовало и в самых сложных случаях, даже если страждущий, или, иначе говоря, терпящий бедствие, терпение свое готов был уже потерять вместе с надеждой на спасение. Примером может служить вышеупомянутый король, который, появившись на свет с недоразвитыми ногами, или, как сказали бы мы теперь, с атрофией нижних конечностей, чудодейственно исцелился, причем без вмешательства лекарей, ибо если даже и было оно, вмешательство, то ничему не помешало, да и не помогло. Более того, не осталось никаких свидетельств, что он, будучи, несомненно, привержен реальности, обратился к заступничеству наивысших сил, под коими мы имеем в виду Пречистую Деву и Господа, или хотя бы к покровительству ангелов шестой ступени – Престолам или, не знаю, Силам – для достижения достославной победы, как известно даровавшей Португалии независимость. А дело было так – дону Эгасу Монизу, дядьке малолетнего Афонсо, явилась Дева Мария, явилась и сказала ему: дон Эгас Мониз, ты спишь, что ли, на что он, сам не зная, во сне это все или наяву, задал наводящий вопрос: Сударыня, кто вы, а та отвечала приветливо: Пречистая Дева, и я повелеваю тебе отправиться в Каркере, что в уезде Резенде, там начать раскопки и найти некогда заложенную в мою честь церковь, а также мой образ, потом привести его в порядок, в божеский вид, ибо он после стольких лет заброса и небрежения очень в этом нуждается, а потом устрой бдение, после чего положи младенца на алтарь и знай, что в ту же секунду исцелится он и будет здоров, тебе же надлежит ходить за ним и впредь, ибо я знаю, что Сын мой намерен поручить ему сокрушение врагов веры, а это, само собой разумеется, нельзя совершить с недоразвитыми ногами. Дон Эгас Мониз пробудился в великом веселье, созвал своих людей, сел на мула и поскакал в Каркере, где приказал копать в месте, указанном Пречистой, однако никакой церкви там не нашел, что удивительно нам, а не ему, ибо в те благословенные времена и в голову бы никому не пришло усомниться в обоснованности или истинности уведомлений свыше. Объяснялось же дело тем, что не в точности была исполнена воля Пречистой, велевшей ему копать собственными руками, а он, само собой, отдал приказ рыть другим – крепостным, надо полагать, крестьянам, ибо уже в те времена существовало такое вот социальное неравенство. Возблагодарим же Пресвятую Деву за то, что она, не оказавшись щепетильно-обидчивой, снова не укоротила отросшие было ножки младенцу Афонсо, поскольку иные чудеса благо творят, а иные – зло действуют, о чем могли бы свидетельствовать те несчастные евангельские свиньи, которые кинулись в морскую пучину, когда Иисус в неизреченной доброте своей вселил в них бесов, изгнанных предварительно из тела, ими обуянного, в результате чего мученическую кончину приняли ни в чем не повинные животные, и только они, потому что несколько ранее не погиб, насколько нам известно, ни один из мятежных ангелов, ставших демонами и за это низринутых с гораздо большей высоты, и это непростительная непредусмотрительность со стороны Господа Бога нашего, который по своей беспечности упустил возможность раз и навсегда покончить со всей этой породой, а ведь недаром предостерегает поговорка: Кто милует врага, тому жизнь недорога, и дай-то бог, чтобы Ему однажды не пришлось спохватиться и раскаяться – да поздно будет. И все равно давайте, что ли, уповать, что если в тот роковой миг Он еще успеет припомнить прошлое, то просветлеет разумом и сумеет понять, что должен был бы освободить нас всех, уязвимых и хрупких свиней и людей, от тех пороков и грехов и мук неудовлетворенности, которые, как говорят, суть дело рук Лукавого и след его присутствия. Между молотом и наковальней мы подобны куску раскаленного железа, которое остывает оттого, что очень сильно бьют его.

Ну, Священной истории пока что хватит. Теперь хотелось бы знать, кто же это так великолепно описал пробуждение муэдзина на лиссабонском рассвете, кто же уснастил описание таким множеством реалистических подробностей, что кажется, будто рассказчик своими глазами наблюдал все это или, по крайней мере, умело использовал какой-то документ той эпохи, причем не обязательно относящийся именно к Лиссабону, поскольку для произведения должного эффекта не требуется ничего, кроме города, реки и ясного утра – композиции, как видим, довольно банальной. Ответ же: Никто не описал, несказанно удивит спрашивающих, ибо все это, хоть и кажется описанием, вообще не было написано, а лишь клубилось чередой смутных образов в голове корректора, покуда он вычитывал рукопись и исправлял опечатки и ошибки, пропущенные при первой и второй корректурах. Есть у него такой примечательный дар перевоплощения, вот он ставит значок вымарки или совершенно бесспорную запятую, а сам одновременно с этим, уж извините за выражение, гетеронимизируется, обретая способность двинуться по пути, проложенному какой-нибудь картинкой, или сравнением, или метафорой, и нередко бывает так, что и самый звук какого-нибудь слова, повторенного вполголоса, побуждает его по ассоциации воздвигать полифоничные словесные громады, тысячекратно увеличивающие пространство его кабинетика, как ни трудно объяснить в простых словах, что это значит. Вот и сейчас помстилось ему, что историк напрасно ограничился столь скупым описанием муэдзина на минарете, введя, по-нынешнему говоря, так мало местного колорита в стан или лагерь – ах, вот и семантическая неточность, ибо лагерь применяется скорее по отношению к осаждающим, а не к осажденным, которые пока что с большими удобствами расположились за стенами города, принадлежащего им, пусть и с одним-другим перерывом, с семьсот четырнадцатого года, по христианскому, уточним, летоисчислению, ибо на мусульманских четках, как известно, другие бусины нанизаны. Эту поправку сделал сам корректор, обладающий более чем достаточными сведениями относительно календарей, а потому знающий, что хиджра началась, согласно книге, совершенно необходимой книге под названием Умение Проверять Даты, шестнадцатого июля шестьсот двадцать второго года от Рождества Христова, сокращенно – A. D., причем не следует забывать, что мусульманский календарь связан с лунными циклами и, следовательно, короче того, что принят у христиан, ориентирующихся на солнце. А потому, по-хорошему-то, дотошный корректор, рукопись вычитывая, вычитает по три года из каждого прошедшего столетия, то есть норовит подре́зать крылышки вольному и безответственному полету фантазии, меж тем как здесь мы видим грех содействия, если не соучастия, потворство очевидным ошибкам и сомнительным утверждениям – в данном случае вызывает большие сомнения цифра три, – каковые со всей определенностью доказывают, что автор не имел ни малейших оснований легкомысленно и необдуманно советовать корректору посвятить себя истории. А уж философии – вообще боже упаси.

Если идти от конца к началу этого фрагмента, сразу же столкнемся с распространенным заблуждением насчет того, что на каменном парапете минарета имеются некие стреловидные метки, указывающие в сторону Мекки. Сколь бы развиты ни были в ту эпоху география и агрокультура у арабов и прочих мавров, представляется весьма сомнительным и маловероятным, что они умели определять, да еще с подобной точностью, местоположение Каабы на планете, где именно камни – один другого священней – представлены в изобилии необычайном. Впрочем, все эти дела – битье поклонов, паданье ниц, коленопреклоненья, возведение очей горе или, наоборот, долу – не очень-то важны, а важно в конечном-то счете, чтобы Господь и Аллах могли читать в наших сердцах и не истолковали превратно, если по невежеству своему – своему в той же мере, что ихнему, – мы повернемся к ним спиной, поскольку далеко не всегда пребывают они там, где быть обязывались. Неудивительно, что корректор, человек своего времени, приученный и доверять, и крепко верить знакам и меткам, поддался искушению пропустить этот анахронизм, пусть даже и – вспомним и примем в расчет муэдзинову слепоту – побуждаемый к этому милосердием. Давно уж и не нами сказано, что есть пятна на солнце и на тонком суконце, более того, именно на брюках хорошего сукна бутерброд, упавший, разумеется, маслом вниз, оставляет особенно заметное пятно, так что беда одна не ходит, и вот уж за первой ошибкой идет и вторая, вторая – и грубая, ибо если непредубежденный читатель прочел бы то, что пока еще, слава богу, не напечатано, то счел бы достоверным и точным и описание пробуждающегося муэдзина. Ошибочка, сказали мы, поскольку не упомянуто, что этот самый муэдзин, прежде чем призвать правоверных на молитву, совершил ритуальные омовения, то есть, выходит, к дальнейшим действиям приступил в состоянии телесной нечистоты, что совершенно невероятно и неправдоподобно, особенно если учесть, как близки мы в этом тексте к первоначальному истоку ислама: всего-то четыре с лишним века назад зародился он, лежит еще, можно сказать, в колыбели. Разумеется, впереди будет еще множество послаблений и потачек, вольных толкований правил, которые прежде казались ясней ясного, ибо нет ничего утомительнее, чем жесткая неукоснительность норм и законов, вот ведь и плоть еще не сдалась, а дух уж изнемог, однако с него не взыскивают, а вот ее, бедняжку, оскорбляют и поносят, на нее клевещут. Стало быть, действие происходит еще во времена веры всеобъемлющей и безызъянной, и уж наверно муэдзин будет последним, кто дерзнет подняться на минарет не с чистой душой и вымытыми руками, ну и, стало быть, сим возвещается всем, кому знать надлежит, что вины, по непростительному легкомыслию возведенной на него корректором, на нем нет. Несмотря на профессиональную компетентность, выказанную им, как мы слышали, в беседе с историком, сейчас самое время задуматься о том, сколь пагубные последствия может возыметь доверие, оказанное корректору автором Истории Осады Лиссабона, который то ли от небрежности, порожденной усталостью, то ли от хлопот, связанных с предстоящим путешествием, вверил чтение третьей корректуры исключительно попечению мастера вымарки и вставки, вверил, да не выверил. Мы содрогаемся от ужаса при одной мысли, что такое описание муэдзинова утра могло злокозненно просочиться в научный текст автора, который – текст, разумеется, но, впрочем, в неменьшей степени и автор – есть плод напряженных штудий, глубоких исследований, кропотливых разысканий, дотошно-придирчивых дискуссий. К примеру, вызывает обоснованное сомнение – хоть, впрочем, благоразумная осторожность рекомендует подвергать сомнению и само сомнение, – что историк упомянет в своем тексте собак и присущий им лай, поскольку должен бы знать, что в глазах араба собака наравне со свиньей – животное нечистое, и допустит, таким образом, вопиющее невежество, предположив на миг, что столь рьяные поклонники Пророка, как лиссабонские мавры, потерпели бы вблизи от себя псарни и своры. Будку сторожевого пса у ворот дома или плетеную корзиночку комнатной собачки измыслили христиане, и совсем даже не случайно мусульмане называют крестоносцев собаками и хорошо еще, что не свиньями, ну или, по крайней мере, об этом нет свидетельств. Совершенно очевидно, что если так оно и обстоит на самом деле, признаем с глубоким сожалением, что нельзя больше рассчитывать на милоту собаки, которая воет на луну или чешет измученное клещом ухо, но истину, раз уж мы наконец ее обрели, надлежит ставить превыше всех и всяческих соображений, подтверждает ли она их или опровергает, а потому мы были бы обязаны здесь же, не сходя с места, вымарать слова, описывавшие последний мирный рассвет над Лиссабоном, если бы не знали, что этот фрагмент текста – лживый, хотя изложенный убедительно и внятно, в чем, между прочим, и состоит главная его опасность, – существовал лишь у корректора в голове, никогда ее не покидал и был не более чем его выдумкой, столь же смехотворной, сколь и неправдоподобной.

Итак, доказано, что корректор ошибся, не ошибся, а спутал, не спутал, а навоображал себе невесть что, но пусть первым бросит в него камень тот, кто никогда не ошибался, не путал, не давал волю своему воображению. Человеку, утверждал некто понимающий, свойственно ошибаться, а из этой формулы следует, если не понимать ее буквально, что тот, кто не ошибается, как бы не вполне человек. Впрочем, подобная максима не может применяться в качестве универсальной отмазки, оправдывающей любого за кривые суждения и косые мнения. Не знаешь – смири гордыню да спроси, справься, а уж корректор и подавно не должен пренебрегать этой простейшей предосторожностью, тем более что ему и из дому не надо выходить, а потому не надо, что в кабинетике, где он сейчас работает, в изобильном разнообразии представлены книги, которые просветили бы его, прояви он благоразумие и предусмотрительность и не обманись полнотой своих познаний, от которой проистекают худшие обманы, объясняющиеся уже не только невежеством. На этих сдвоенных стеллажах тысячи и тысячи страниц только и ждут искры первоначального любопытства, чтобы испустить ровный свет, так нужный сомнению, чтобы проясниться или рассеяться. Поверим, короче говоря, корректору, что за немалую жизнь собрал он многочисленные и разнообразные источники информации, хотя с первого беглого взгляда можно установить, что книг по информатике в этой гробнице как раз и нет, но ведь, к сожалению, денег на все не хватит, а его профессия – пора наконец сказать об этом прямо – одна из самых низкооплачиваемых. Придет день – если, конечно, будет на то воля Аллаха, – когда каждый издательский корректор получит в свое распоряжение компьютер, круглосуточно, будто некой пуповиной соединенный с общим банком данных, и тогда ему, как и всем нам, останется только желать, чтобы, как дьявол в монастырь, не вкралась искусительница-ошибка и в эти кладези универсальных знаний.

Но покуда не пришел этот день, здесь, подобно пульсирующей галактике, живут книги, а внутри них космической пылью реют слова, ожидая, когда чей-нибудь взгляд придаст им смысл или в них отыщет новое значение, ибо точно так же, как по-разному объясняют происхождение Вселенной, так и фраза, прежде и всегда казавшаяся неизменной, неожиданно поддается новому толкованию, открывает возможность дремлющего в ней противоречия, обнаруживает ошибочность своей очевидности. Здесь, в этом кабинетике, где истина – не более чем лицо, скрывающее бесчисленное множество разнообразных личин, стоят обычные словари – двуязычные и толковые, Мораисы и Аурелиосы, Мореносы и Торриньясы, несколько грамматик, Учебник Образцового Корректора, справочник-путеводитель по этому ремеслу, но также и многотомные истории искусства, и не только искусства, а мира вообще, истории римлян, и персов, и греков, и китайцев, и арабов, и славян, и португальцев, и вообще почти всех, кто вправе считать себя отдельным народом и нацией, стоят истории науки, литературы, музыки, религий, философий, цивилизаций, Малый Ларусс, краткий Кийе, сокращенный Робер, энциклопедии – Политическая, Лузо-Бразильская, неполная Британская, Исторический и Географический Словарь, старинный Атлас Мира, составленный Жоаном Соаресом, Всеобщий Словарь Выдающихся Деятелей Современности, Всеобщий Биографический Словарь, Справочник Книгоиздателя, Словарь Античной Мифологии, Лузитанская Библиотека, Словарь Географии Сравнительной, Древней, Средневековой и Современной, Исторический Атлас Современных Исследований, Всеобщий Словарь Литературы, Искусств и Наук Моральных и Политических и, наконец, в завершение – нет, не всего каталога этой библиотеки, а лишь тех книг, что на виду, – Всеобщий Словарь Истории и Мифологии, Древней и Современной Географии, Достопримечательностей и Учреждений Греческих, Римских, Французских и Иностранных, причем не забудем еще и Словарь Редкостей, Курьезов и Невероятий, где по восхитительному совпадению приводится ошибочное утверждение мудреца Аристотеля о том, что, мол, у мухи домашней обыкновенной – четыре лапки, каковую арифметическую ампутацию авторы повторяли на протяжении многих веков, и хотя об истинном числе мушиных лапок известно даже малым детям, ибо уже давным-давно, от времен Аристотеля, с жестокостью, присущей естествоиспытателям, они эти лапки отрывают, сладострастно считая: одна, две, три, четыре, пять, шесть, те же самые дети, став взрослыми и прочитав древнегреческого философа, говорят друг другу: У мухи четыре лапки, и вот какова сила авторитета, и вот как страдает истина от него и от уроков, которые они вместе постоянно дают нам.

И пусть этот неожиданный экскурс в энтомологию докажет нам, хоть и не слишком убедительно, что корректор порой терпит за чужие грехи, а ошибки эти вовсе не им допущены, но почерпнуты из книг, которые снова и снова повторяют без проверки древние истины, и как же тут не пожалеть того, кто пал жертвой собственного легковерия и чужих ошибок. Ну да, конечно, проявляя такую снисходительность, мы применяем универсальное оправдание, уже заклейменное выше, но делаем это не без известного умысла, и ведь могло бы выйти так, что корректор, на свое счастье, усвоил бы великолепный урок, который преподал нам Бэкон, другой философ, в книге под названием Новый Органон. Он разделил ошибки на четыре категории – idola tribus, или ошибки, свойственные всему роду человеческому, idola specus, или ошибки, присущие отдельным людям, idola fori, или ошибки языковые, и, наконец, idola theatri, или ошибки систем. В первом случае они проистекают от несовершенства чувств, от влияния предрассудков и страстей, от привычки судить на основании приобретенных идей, от нашего неутолимого любопытства, выходящего за пределы, положенные нашему разуму, от стремления находить подобия там, где их нет, или преувеличивать сходство между явлениями. Во втором – источник ошибки лежит в различиях между умами, из коих одни тонут в немыслимых подробностях, а другие тяготеют к неоправданным обобщениям, а также – в предпочтении, которое отдаем мы одним наукам перед другими и которое склоняет нас все сводить к нашему излюбленному. В третьем случае, то есть в ошибках языковых, корень зла в том, что слова зачастую лишены смысла вовсе, или несут смысл неопределенный, или слишком легко поддаются различному толкованию, и, наконец, в четвертом случае мы имеем дело с ошибками систем, а их начнешь перечислять – не кончишь никогда. Ну ладно, да здравствует и процветает владетель этого каталога, но пусть все же во благо себе руководствуется сентенцией Сенеки, где сквозит столь подходящая к нашему времени недоговоренность: Onerat discentem turba, non instruit, сентенцией, которую много лет назад матушка нашего корректора, латынью не владевшая вовсе, а родным языком – с грехом пополам, перевела с незамутненным пониманием философии скептицизма: Больше чтения – меньше разумения.

Но кое-что все же уцелело от нашего перемешанного с возражениями анализа, и следует признать, что, написав – потому что все же, как ни крути, топором это не вырубишь – о слепоте муэдзине, корректор не ошибся бы. Историк, только упомянувший минарет и муэдзина, должно быть, не знает, что и в те времена, и много лет спустя почти все муэдзины были слепы. А если и знает, то воображает, наверно, будто призывать к молитве – это особое призвание слепцов или что мавританские общины таким образом частично – как всегда делалось и делается по сию пору – решили проблему трудоустройства тех, кто лишен бесценного дара зрения. И допущенная одним человеком ошибка теперь неизбежно касается всех. Усвойте же – историческая истина заключается в том, что муэдзинов выбирали среди слепых, исходя вовсе не из человеколюбивых побуждений и не из принципов профессиональной пригодности, а потому лишь, что слепец не смог бы с господствующей высоты минарета вторгнуться нескромным взглядом в сокровенное пространство внутренних двориков и бельведеров. Корректор уже не помнит, откуда он узнал об этом, наверняка вычитал в какой-нибудь заслуживающей доверия книге, в которую время не сумело внести правку, а потому и может теперь настаивать, что муэдзины были слепыми, были, вот и весь сказ. Почти все. Вот только когда порой мысли его возвращаются к этому, он не может отрешиться от сомнений, а от себя отогнать мысль о том, что людям этим, быть может, гасили свет очей, выкалывая их, как поступали – и сейчас еще поступают – с соловьями, чтобы свет этот для них не имел иного выражения, кроме звучащего во тьме голоса, их собственного или, если повезет, того Иного, умеющего лишь повторять придуманные нами слова, которыми тщимся мы выразить все: и проклятие, и благословение, все, что можно и даже что нельзя – нельзя ни выразить словами, ни назвать по имени.

А у корректора имя есть, и имя это – Раймундо. Пришла пора узнать, как зовут человека, о котором мы отзывались так нелицеприятно, если, конечно, от имени есть какой-нибудь прок, в добавление к уже полученному от прочих примет – возраста, роста, веса, морфологического типа, цвета кожи, цвета глаз, цвета волос и того, прямые они, волнистые, курчавые либо отсутствующие вовсе, тона голоса, хрипловатого или звонкого, характерных жестов, походки, – поскольку на основании опыта человеческих взаимоотношений можно утверждать, что знание и всего этого, а иногда и многого-многого другого, ничем нам не помогает, а представить, чего же нам не хватает, мы не в силах. Быть может, какой-то морщинки, формы ногтей или бровей, или толщины запястья, или давнего, невидимого под одеждой шрама – или всего лишь фамилии, которую мы пока еще не успели произнести, и вот наибольшую-то ценность имеет фамилия, в данном случае – Силва, а целиком, значит, будет Раймундо Силва, именно так, когда надо, представляется корректор, опуская второе свое имя – Бенвиндо[4], потому что оно ему не нравится. Никто, как водится, не доволен своим уделом, это истина общеизвестная, и, казалось бы, Раймундо Силва более всего должен бы ценить свое второе имя Бенвиндо, поскольку оно точно передает то, что имелось в виду, – добро пожаловать на свет, сынок, – а вот поди ж ты, недоволен и говорит, хорошо еще, мол, что угасла традиция, в соответствии с которой над деликатным вопросом ономастики ломать голову приходилось крестным родителям, зато быть Раймундо ему очень нравится, потому что в этом имени неуловимо сквозит некое старинное велеречие. Надеялись родители, что от дамы, приглашенной в восприемницы, младенец в будущем унаследует толику ее достатков, и по этой причине, нарушив обычай, предписывающий называть младенца только в честь крестного отца, прибавили новорожденному и имя крестной, переведя его в мужской род. Нам ли не знать, что судьба не на все отзывается с одинаковым вниманием, но в данном случае нельзя не признать существование некой, извините, корреляции между так и не доставшимся Раймундо наследством и именем, от которого он столь решительно отбрыкивался, хотя, впрочем, не стоит усматривать прямую причинно-следственную связь между разочарованием и отвержением. И то, что на каком-то этапе жизненного пути казалось Раймундо Бенвиндо Силве местью злопамятных Небес, ныне сделалось неприятностью чисто эстетической, поскольку, на его вкус, два рядом стоящих герундия – нехорошо, ну и еще, так сказать, этико-онтологической, потому что при своем безотрадно-разочарованном взгляде на действительность иначе как горчайшей насмешкой не мог он счесть мысль о желанности чьего-то появления в нашем мире, хоть это и не противоречит вполне очевидному факту, что кое-кому удается в нем устроиться так и добра снискать столько, что жаловаться пожаловавшему решительно не на что.

C коротенького старомодного балкона под самой деревянной крышей с еще уцелевшими кессонами открывается вид на реку – на бескрайнее море, простирающееся от красной линии моста до болотистых низменностей Панкаса и Алкошете. Холодный туман застилает горизонт, приближает его чуть ли не на расстояние вытянутой руки, урезает панораму города с той стороны, где внизу, на середине склона, стоит кафедральный собор, и крыши домов ступеньками спускаются к буроватой матово-тусклой воде, в которую порой врезается белопенный след стремительного корабля, а встречные суда ползут против течения медленно, грузно, с усилием, двигаясь как бы во ртути, хотя такое сравнение уместнее было бы не сейчас, а вечером. Раймундо Силва встал сегодня позже обычного, потому что до глубокой ночи справлял свою нескончаемо тянувшуюся работу, а когда утром отворил окно, густой туман ударил в лицо – и было оно куда сумрачней, чем сейчас, в сей полуденный час, когда время должно решать, тяготить или облегчать, как говорят в народе. В блеклые размытые пятна превратились и колокольни собора, от Лиссабона мало что осталось – ну разве голоса и какие-то неопределимые звуки, переплет окна, ближайшая крыша, автомобиль в пролете улицы. Муэдзин по слепоте своей посылал крик в пространство сияющего утра – алого, а потом сразу голубого, именно такого цвета был воздух меж землей у нас под ногами и покрывающим нас куполом небес, если, конечно, мы захотим поверить несовершенству глаз, полученных по приходе в этот мир, но корректор, который сегодня почти так же слеп, лишь пробормотал с угрюмостью, присущей тому, кто не выспался и всю ночь бродил в замысловато и трудолюбиво сочиненных снах про осаду, эспадроны, ятаганы и баллисты, а проснувшись, раздражен тем, что не может вспомнить устройство этих орудий – мы говорим о баллистах, а об исполненных глубокого смысла речах тоже поговорили бы, но не поддадимся искушению забежать вперед и сейчас должны лишь посожалеть об упущенной возможности узнать наконец, что же это такое – пресловутые баллисты, как их заряжали, как из них били, потому что ведь, согласимся, нередко открываются нам в снах великие тайны, среди них не станем исключать и выигрышный номер лотерейного билета, такую вот нестерпимо-банальную обыденность, недостойную всякого уважающего себя сновидца. Еще в постели Раймундо в недоумении спрашивал себя, почему, на кой, как говорится, прах, дались ему пращи, баллисты и разного рода катапульты, из которых пуляли по крепости, тем более что никаких пуль-то в ту пору еще не было, слово это не из того времени, а ведь слова нельзя так вот запросто перебрасывать оттуда сюда, это чревато тем, что сейчас же появится кто-то и скажет: Не понимаю. Тут он снова заснул, а когда минут через десять проснулся, на этот раз с проясненной головой, откуда назойливые мысли о катапультах вытряс, но опасным образам мечей и кривых турецких сабель позволил обосноваться в душе, да, проснулся и улыбнулся в полутьме, отлично сознавая очевидную фаллическую природу этих предметов, без сомнения занесенных в его сон Историей Осады Лиссабона и пустивших там корни, внедрившихся, – а кто скажет, что мечи и сабли проникать в недра не могут, пусть вспомнит про их острия и лезвия, призванные вонзаться, втыкаться и внедряться, а еще лучше – пусть взглянет на его одинокое ложе, взглянет и все поймет. Лежа на спине, он скрещенными руками прикрыл лицо и пробормотал совсем неоригинальное: Еще один день, а муэдзин не услышал, и любопытно, каково было бы исповедовать эту религию глухому мавру, что́ бы ему пришлось делать, дабы не пропустить молитвы, утренней особенно, наверняка просить соседа: Во имя Аллаха, постучи ко мне в дверь со всей силы и до тех пор стучи, пока не отворю. Порок добродетели не превозмочь, но мы добродетели можем помочь.

В этом доме нет женщины. Одна, впрочем, приходит дважды в неделю, но не думайте, что вышеупомянутое одинокое ложе перестает быть таковым от этих визитов, тут предъявляются совершенно другие требования, и да будет сразу объяснено, что во утоление настоятельного плотского голода корректор выходит в город, договаривается, удовлетворяется и платит, причем платит – ничего не попишешь – непременно, даже в том случае, если вовсе не удовлетворен, поскольку у этого глагола, вопреки пошлякам, не одно значение. А женщина, которая приходит к нему, называется прислугой, стирает белье, чистит и моет, убирает квартиру, варит большую кастрюлю супа – всегда одного и того же, фасолевого с овощами, – сразу на несколько дней, и не потому, что корректор не любит разнообразия, просто дань ему он отдает в ресторанах, куда время от времени, не слишком, впрочем, часто, захаживает. Стало быть, женщины в этом доме нет и никогда не было. Корректор Раймундо Силва холост и жениться не помышляет. Мне за пятьдесят, говорит он, кому я нужен, да и кто мне нужен, тем паче что всем известно – гораздо легче любить, чем быть любимым, и эта последняя реплика, этот, как принято говорить, отзвук утихшей боли, ныне превращенной в формулу, пригодную для просвещения легковерных, так вот, эта реплика вместе с предшествующим ей риторическим вопросом сказана про себя, извините за получившуюся двусмысленность, поскольку наш корректор – человек замкнутый и не станет изливать душу друзьям-приятелям, если те вообще у него есть, но в любом случае, бог даст, можно будет не приглашать их в наше повествование. Братьев и сестер у него тоже нет, родители скончались в свой срок, родня, если и осталась, рассеялась по свету, и даже когда изредка дает о себе знать, все равно почти не нарушает спокойного осознания, что ее тоже как бы и нет, радость миновала, для скорби нет достаточных оснований, и единственное, что ему по-настоящему близко, – это корректура, которую он держит, и до тех пор, пока держит, это ошибки, которые надо выловить и исправить, и еще иногда – забота, вроде бы не имеющая к нему отношения, ибо пусть об этом беспокоятся авторы, их за это лаврами и венчают, забота, сказали мы, вроде этой вот, насчет баллист и катапульт, забота, засевшая в голове и не желающая оттуда выходить. Раймундо Силва наконец поднялся, сунул ноги в бабуши: Туфли, домашние туфли надлежит говорить, вот христианское слово, попавшее к нам из Генуи и потерявшее у нас приставку пан, и вошел в кабинет, натягивая поверх пижамы халат. Временами прислуга заявляет вербальную ноту о необходимости вытереть пыль с книг, особенно на верхних полках, где собраны те, которые редко открываются и в самом деле покрыты черной как сажа субстанцией, неизвестно откуда взявшейся – ну не от табачного дыма же, потому что корректор давно не курит, – и, вероятно, в самом деле это пыль времен, и этим все сказано. По неведомой причине полезное начинание все никак не начнется и постоянно откладывается, что, вообразите только, никак не обескураживает его инициаторшу, в собственных глазах оправдываемую уже одним только благим намерением и повторяющую при всяком удобном случае: Я не виновата, я говорила.

Раймундо Силва ищет в энциклопедиях и словарях, в Оружии, в Средних Веках, в Осадных Машинах и находит там доступные описания вооружения того времени – и вооружения зачаточного, ибо достаточно сказать, что тогда еще не умели убивать человека с двухсот шагов дистанции, колоссальное упущение, а если под рукой на охоте не оказывалось лука или собаки, охотник должен был вплотную сближаться с медвежьими лапами, с кабаньими клыками, с оленьими рогами, и отдаленное сходство с этими весьма опасными забавами в наши дни сохранила одна только коррида, так что тореро можно признать пережитком прошлого. В этих тяжеловесных томах ничего толком не объясняется, и нет ни единой картинки, чтобы хотя бы приблизительно представить себе, что представлял собой этот смертоносный механизм, наводивший такой ужас на мавров, но недостаток сведений не в новинку корректору, который пытается сейчас докопаться и узнать, почему же катапульта называлась баллистой, и потому роется в одной книге за другой и теряет терпение, пока наконец бесценный несравненный Буйе не растолковывает ему, что в древности обитатели Балеарских островов считались лучшими лучниками во всем тогдашнем мире и в их честь получили острова свое название, ибо по-гречески стрелять будет балло, вот видите, как все просто, и самый обыкновенный корректор может прочертить этимологическую прямую, связывающую баллисту с Балеарскими островами, так что это слово, господин автор, писать следовало бы через одно л. Но Раймундо Силва править не станет, традиция создает закон, а кроме того, первая из десяти священных заповедей корректора гласит, что авторов следует по мере возможности избавлять от бремени страданий. Он поставил книгу на место, открыл окно, и вот тогда-то и ударил ему в лицо туман такой густоты и плотности, что если бы на месте колоколен кафедрального собора по-прежнему стоял минарет главной мечети, корректор наверняка не увидел бы его – так тонок, так воздушен и почти невесом был он, и если бы сейчас стало тогда, казалось бы, что голос муэдзина летит с самых небес, прямо из уст Аллаха, вдруг решившего воздать хвалу самому себе, за что укорять Его не следует, ибо в силу того, кто Он есть, уж наверное хорошо себя знает.

Утро шло к середине, когда зазвонил телефон. Издательские интересовались, как подвигается вычитка, и сначала в трубке зазвучал голос Моники из Производственного Отдела, которая, как и все сотрудники этого подразделения, говорит в непреклонно-величественной манере, вот так примерно: Сеньор Силва, а как там дела с, слышится же: Его величество соблаговолил осведомиться, и герольды подхватывают: Отдел должен знать, как скоро сможете закончить, но эта самая Моника после стольких лет совместных трудов так и не усвоила, что Раймундо Силва терпеть не может, когда его называют просто Силвой, и не потому, что фамилия слишком вульгарна, она все же уступает приоритет Сантосам и Соузам, а потому, что ему не хватает Раймундо, и тонкую душу Моники больно ранит нелюбезность его ответа: Передайте там – к завтрему будет. Я передам, я передам, сеньор Силва, и ничего более не прибавила к сказанному, потому что трубку у нее резко, судя по всему, перехватило другое лицо: Говорит Коста. Слушает Раймундо Силва, мог бы ответить ему корректор, но лицо продолжает: Тут загвоздка в том, что корректура нужна сегодня, кровь из носу, мы тут горим синим пламенем, не сдам завтра утром в печать, все накроется не скажу чем, причем из-за корректуры. Полагаю, для книги такого типа и такого объема срок вычитки вполне приемлем. Мне плевать на сроки, мне нужен вычитанный текст, Коста повышает голос – верный признак, что где-то рядом появилось начальство в лице главного редактора или даже самого хозяина. Раймундо Силва, глубоко вздохнув, возражает: спешка при вычитке приводит к ошибкам. А задержка с выходом – к убыткам, и нет сомнения, что патрон присутствует при беседе, но вот Коста добавляет: Лучше пропустить две опечатки, чем на день задержать начало продаж, и становится ясно, что нет рядом никого из начальства – ни главного редактора, ни хозяина, потому что при них Коста никогда бы не решился так непринужденно пожертвовать качеством для выигрыша темпа: Это вопрос критериев, отвечает Раймундо Силва, но Коста неумолим: Не надо мне говорить о критериях, свои критерии я знаю, и они элементарны, завтра мне нужна вычитанная рукопись, устраивайтесь как знаете, ответственность на вас. Я уже сказал Монике, что сдам книгу завтра. Завтра ее надо отвезти в типографию. Отвезете, можете присылать за ней к восьми утра. Восемь – это слишком рано, все еще закрыто. Тогда присылайте когда хотите, некогда мне с вами беседовать – и дал отбой. Раймундо Силва привык к хамству Косты и не принимает его выходки близко к сердцу, ну да, груб, невоспитан, но не зол, и даже, в сущности, жалко Косту, который не переставая твердит о Производстве. Производство прежде всего, говорит он, производство всем вертит, да-да, авторы, переводчики, корректоры, редакторы, художники – где бы они все были без Производства, хотел бы я посмотреть, много ли им было бы проку от их умений и талантов, не будь Производства, издательство – это вроде футбольной команды, слаженность, обводочка, перепасовочка, скорость, игра головой, все хорошо-распрекрасно, но если вратарь – паралитик или ревматик, все в задницу пойдет, прощай, кубок, прощай, чемпионат, и Коста повторяет выведенную им формулу: Издательство без Производства – что команда без вратаря. И Коста прав.

На обед у Раймундо Силвы омлет из трех яиц с колбасой, благо печень еще сносит подобную погрешность в диете. Тарелка супа, апельсин, стакан вина и чашка кофе на десерт – куда же больше тому, кто ведет сидячий образ жизни. Потом он аккуратно вымыл посуду, расточая воду и жидкое мыло щедрее, чем требуется, вытер, спрятал в кухонный шкаф, как человек, тяготеющий к порядку и правилам, корректор в полном, в абсолютном смысле слова, если, конечно, какое-нибудь слово может существовать и продолжать существование, всегда неся с собой абсолютный смысл, раз уж он, абсолют, на меньшее не согласен. Прежде чем сесть за работу, Раймундо Силва выглянул узнать, как там погода, убедился, что немного прояснело, уже становится виден другой берег реки, хотя пока еще только в виде темной линии, вытянутого по горизонтали пятна, а вот холодно по-прежнему. На столе разложены четыреста тридцать семь полос, в двести девяносто три правка уже внесена, а оставшееся не пугает, потому что у корректора в запасе еще целый вечер, да и ночь, да, и ночь, и он почитает своим профессиональным долгом непременно прочесть все в последний раз, прочесть насквозь, как обычный читатель, обретя наконец удовольствие и счастье от чтения свободного, вольного, отрешенного от бдительной недоверчивости, и как же прав был тот автор, что спросил однажды, как будет выглядеть Джульетта, если смотреть на нее соколиным глазом, и наш корректор, который в хищных своих трудах именно так и смотрит, даже если глаза устали, при последнем чтении увидит текст, как Ромео впервые увидел Джульетту – взглядом невинным и отуманенным любовью.

Впрочем, в случае с Историей Осады Лиссабона заранее знает Ромео, что поводов для восторга не найдет, хотя в предварительном и несколько извилистом разговоре с автором, посвященном ошибкам и их исправлению, Раймундо Силва и сказал, что книга ему понравилась, и не солгал. Однако что есть понравилось, спросим мы, между очень понравилось и не понравилось вовсе есть еще множество оттенков не очень и не слишком, и недостаточно написать это, чтобы узнать, какую часть согласия, отрицания и вероятности содержит высказывание, которое необходимо произнести вслух, чтобы он, слух то есть, уловил последнее звуковое колебание, а других или себя мы обманываем или позволяем другим обмануть оттого лишь, что недостаточно внимательно прислушиваемся к сказанному. Впрочем, призна́ем, что в том диалоге обмана не содержалось, и сразу стало понятно, что речь идет о чем-то бесцветном и отчужденном, и вялое: Понравилось, вымолвленное Раймундо Силвой, остыло, едва успев слететь с его уст. На четырехстах тридцати семи страницах не встретишь ни нового, неизвестного факта, ни полемической трактовки факта старого, ни впервые опубликованного документа, ни хотя бы иного прочтения. Просто еще одно повторение тысячу раз рассказанных и истертых от долгого употребления историй про осаду, описание местопребываний, речений и деяний августейшей особы, приход крестоносцев в Порто и их плавание до Тежу, события в День святого Петра, ультиматум осажденным, осадные работы, сражения и приступы, капитуляция и, наконец, разграбление, die vero quo omnium sanctorum celebratur ad laudem et honorem nominis Christi et sanctissimae ejus genitricis purificatum est templum, говорят, эти слова принадлежат Осберну[5], который обессмертил свое имя осадой и взятием Лиссабона, равно как и историями, ему посвященными, а в переводе с латыни, в переводе, сделанном из-за плеча того, кто понимает, значат они, что в День Всех Святых нечестивая мечеть сделалась чистейшим католическим храмом, и вот теперь-то уж никогда не будет муэдзин призывать верующих на молитву, одного бога заменят на другого, а муэдзина – на колокол или колокольчик, и несказанно повезет ему, его отпустят, сказав: Да он слепой, бедняга, если крестоносец Осберн, не менее слепой от кровожаждущей ярости, не увидит перед острием своего меча старого мавра, который и убежать не в силах и, распростершись на земле, лишь дрыгает ногами и машет руками, словно пытаясь в эту самую землю уйти поглубже во всамделишном страхе, заменившем прежний, воображаемый, и ему удастся это, и это так же верно, как то, что остаться в живых, ненадолго, говорим мы, ненадолго, не удастся ни ему и никому, и будет он убит, думает корректор, как только выроют братские могилы. Время от времени, через равные промежутки долетает со стороны реки сиплый бас пароходных сирен, взревывают они с самого раннего утра, предупреждая о возможном столкновении, но услышал их Раймундо Силва лишь в эту секунду – быть может, потому, что внутри него установилось внезапное и полнейшее безмолвие.

Январь, смеркается рано. В кабинетике душно и сумрачно. Двери закрыты. Спасаясь от холода, корректор укутал колени одеялом и, почти обжигая щиколотки, придвинул калорифер к самому столу. Уже понятно, наверно, что дом – старый, не очень комфортабельный, выстроен был в те спартанские, в те суровые времена, когда еще считалось, что выйти на улицу в сильные холода – наилучшее средство согреться для тех, кто не располагал ничем иным, кроме выстуженного коридора, где можно было помаршировать, разгоняя кровь. Но вот на последней странице Истории Осады Лиссабона Раймундо Силва отыщет пламенное выражение ярого патриотизма, который, наверно, сумеет признать и принять, если уж его собственный от монотонного мирного и тихого житья-бытья остыл и увял, а сейчас корректора пробивает дрожь от того единственного в своем роде дуновения, что исходит из душ героев, и вот смотрите, что пишет историк: На башне замка в последний раз – и уже навсегда – спустился флаг с мусульманским полумесяцем, а рядом со знаком креста, который всему миру возвещает святое крещение нового христианского города, медленно вознесся в голубое небо лобзаемый светом, ласкаемый ветром, горделиво возвещающий победу штандарт короля Афонсо Энрикеса с изображениями пяти щитов Португалии, ах ты, мать твою, и пусть никого не смущает, что корректор обратил бранные слова к национальной святыне, это всего лишь законный способ облегчить душу того, кто, насмешливо укоренный за наивные ошибки собственного воображения, убедился вдруг, что нетронуты оказались другие, не им допущенные, и хотя у него есть и полное право, и сильное желание покрыть поля целой россыпью негодующих делеатуров, он, как мы с вами знаем, этого не сделает, потому что указание на ошибки такого калибра послужит к посрамлению автора, сапожнику же надлежит судить не свыше сами знаете чего, а делать только то, за что ему платят, и таковы были последние, окончательные слова выведенного из терпения Апеллеса. Да, эти ошибки не чета той пустячной, ничего не значащей путанице с правильным обозначением баллист и катапульт, до которой сейчас нам, в сущности, мало дела, тогда как недопустимой несообразностью выглядят пять геральдических щитов – и это во времена короля Афонсо Первого, хотя они появились на флаге лишь в царствование его сына Саншо, да и тогда располагались неизвестно как – то ли крестообразно в центре, то ли один посередке, а прочие по углам, то ли, если верить серьезной гипотезе самых весомых авторитетов, занимали все поле. Пятно, да не единственное, навсегда испортило бы заключительную страницу Истории Осады Лиссабона, во всех прочих отношениях так щедро и выразительно оркестрованную грохотом барабанов и пением труб, восхитительной высокопарностью стиля, в котором описывался парад, так и видишь, как пешие латники и кавалеристы, выстроясь для церемонии спуска флага ненавистного и подъема христианского и лузитанского, единой глоткой кричат: Да здравствует Португалия, и в воинственном раже гремят мечами о щиты, и потом церемониальным маршем проходят перед королем, который мстительно попирает на обагренной мавританской кровью земле мусульманский полумесяц – вторая грубейшая ошибка, потому что никогда флаг с подобной эмблемой не развевался над стенами Лиссабона, и историку полагалось бы знать, что полумесяц на знамени появился столетия на два-три позже, в Оттоманской империи. Раймундо Силва занес было острие шариковой ручки над пятью гербами, но потом подумал, что если удалит их и полумесяц в придачу, случится на странице нечто вроде землетрясения, история не получит финала, достойного значительности момента, а этот урок как нельзя лучше годится, чтобы люди осознали всю важность того, что на первый взгляд кажется всего лишь куском одно– или разноцветной материи с нашитыми на нее фигурами – башнями или звездами, львами или единорогами, орлами, солнцами, серпами с молотами, язвами, мечами, ножами, циркулями, шестеренками, кедрами или слонами, быками или шапками, руками, пальмами или конями или канделябрами или черт его знает чем еще, заплутает человек в этом музее без каталога или гида, а еще хуже, если к флагам додумаются присоединить гербы, благо это одна семейка, и вот тогда начнется нескончаемая череда лилий, раковин, леопардов, пчел, деревьев, посохов, митр, колосьев, медведей, саламандр, цапель, гусей с голубями, оленей, девственниц, мостов, воронов и каравелл, копий и книг, да, и книг тоже – Библии, Корана, Капитала, угадывайте, кто может, и из всего этого напрашивается вывод, что люди не способны сказать, кто они такие, если не соотнесут себя с чем-то еще, и это весьма основательный резон для того, чтобы оставить эпизод с обоими флагами – спущенным и поднятым, – но все же мы имели в виду, что эпизод этот – ложь и вымысел, хотя отчасти и небесполезный, а нам стыд и позор, что не набрались смелости ни вычеркнуть весь абзац, ни заменить его основательной истиной – побуждение, конечно, лишнее, но неистребимое, смилуйся над нами Аллах.

Впервые за многие годы своего дотошного ремесла Раймундо Силва не прочтет книгу сплошняком и полностью. Там, как уже было сказано, четыреста тридцать семь страниц, густо испещренных пометками, и на чтение это уйдет вся, ну или почти вся ночь, а он не готов к таким жертвам, потому что окончательно обуян неприязнью к этой книге и к ее автору, из-за которого завтра ведь читатели в невинности своей скажут, а школьники повторят, что у мухи четыре лапки, как утверждал Аристотель, а в ближайшую годовщину отвоевания Лиссабона у мавров, в две тысячи сто сорок седьмом году, если, конечно, будет еще этот самый Лиссабон и будут в нем португальцы, наверняка найдется президент, который напомнит о той высокоторжественной минуте, когда в синем небе над нашим прекрасным городом вместо нечестивого полумесяца триумфально вознеслись пять португальских гербов.

Тем временем профессиональная совесть требует от корректора, чтобы он по крайней мере просмотрел страницы, медленно скользя опытным глазом по словам и зная, что когда он изменит вот так уровень внимания, непременно обратится оно на какой-нибудь мелкий огрех, входящий в корректорскую компетенцию, заметит его, как замечаешь внезапную тень от смещенного светового фокуса, уже исчезающий образ, молниеносно ухваченный в последнее мгновение боковым зрением. Совершенно не важно, сумел ли Раймундо Силва вычистить все утомительные страницы, но стоит отметить, что он перечел обращенную к крестоносцам речь короля Афонсо Энрикеса, данную в версии Осберна и переведенную с латыни самим автором Истории, который не доверяется чужому уму, если речь о таких ответственных моментах, как ни больше ни меньше первая достоверно дошедшая до нас речь короля-основателя. Для Раймундо Силвы вся эта речь от первого до последнего слова есть чистейший абсурд, и не потому, что корректор позволил себе усомниться в точности перевода – видит бог, он не латинист, – а потому, что не может, ну вот просто не может, и все, поверить, что из уст короля, а не клирика какого-нибудь, прости господи, высокоученого лились замысловатые обороты, больше похожие на претенциозные проповеди, которые зазвучат с амвона веков шесть-семь спустя, чем на те слабые достижения в изучении языка, на котором он только-только начал лепетать. Корректор язвительно улыбается, но тут вдруг сердце его вздрагивает при мысли о том, что если Эгас Мониз был таким хорошим воспитателем, каким рисуют его хроники, и если появился на свет не только затем, чтобы отвезти калеку-младенца в Каркере или позднее отправиться босиком и с вервием вкруг шеи в Толедо, наверняка его питомцу вдосталь хватало христианских и политических истин, а поскольку движителем усовершенствования в этих науках в основном была латынь, можно предположить, что царственный мальчуган изъяснялся не только по-галисийски, как ему и пристало, но и латынью владел квантум сатис, то есть в пределах, достаточных для того, чтобы в свой срок продекламировать пред лицом стольких и столь образованных крестоносцев вышеупомянутую торжественную речь, ибо они в ту пору из всех языков могли объясняться с помощью монахов-переводчиков только на родном, с колыбели им внятном, и на жалких начатках другого. Так что король Афонсо Энрикес все же, выходит, знал латынь и не должен был на высокоторжественном собрании выставлять себе замену и, весьма вероятно, сам был автором высокоторжественных слов, и эта гипотеза чрезвычайно мила сердцу того, кто лично, собственноручно и на той же самой латыни написал Историю Покорения Сантарена, как объясняет нам Барбоза Машадо в своей Лузитанской Библиотеке, сообщая еще, что в свое время хранилась оная история в архиве монастыря Алкобасы, а написана была на чистых страницах Книги святого Фульгенция. Надо сказать, корректор не верит не то чтобы своим глазам, а тому, что глаза его видят, – не верит ни единому слову, дух скептицизма силен в нем, как он сам это декларировал, и, чтобы оборвать этот морок, а также отвлечься от тягомотины вынужденного чтения, он припадает к чистому роднику современных источников, ищет там и обретает искомое: Я так и думал, Машадо просто скопировал, не проверяя, сочиненное монахами Бернардо де Брито и Антонио Бранданом[6], вот так и возникают исторические недоразумения: Некто сказал, что Такой-то сказал, что Сякой-то слышал, и три этих авторитета созидают историю, хотя в конце концов выясняется, что ту ее часть, которая относится к завоеванию Сантарена, написал брат-келарь из монастыря Санта-Круз в Коимбре, не оставивший векам даже своего имени и, значит, лишившийся права претендовать на приличествующее ему место в библиотеке, откуда в ином случае выкинули бы короля-узурпатора.

Теперь Раймундо Силва, в наброшенном на плечи одеяле, край которого при каждом движении волочится по полу, вслух, подобно что-то там оглашающему глашатаю, читает речь нашего государя перед крестоносцами, а речь примерно такова: Мы ведали, а теперь еще и воочию видели, что вы все – люди сильные, бесстрашные и поднаторелые в искусстве боя, и наши глаза подтверждают то, что слышали уши. И собрались мы здесь не для переговоров о том, сколько следует посулить вам, людям богатым, чтобы вы, обогатясь еще более нашими даяниями, примкнули к нам для осады этого города. Оттого что вечно не знаем покоя от мавров, нам не удается собрать сокровищ, как не удается и чувствовать себя в безопасности. Но поелику мы не хотим держать вас в неведении относительно наших средств, равно как и наших намерений насчет вас, заявляем, что это не причина отвергать наше обещание, ибо мы предполагаем отдать вам во власть все, чем обилен наш край. И мы можем быть совершенно уверены в одном, а именно в том, что ваше благочестие сильнее привлечет вас к этим бранным трудам и подвигнет осуществить столь великое начинание, нежели наши посулы и обещания отблагодарить вас. И ради того чтобы не пошла катавасия, не началась сумятица, не поднялся шум и чтобы все это не омрачило торжества и не заглушило бы моих речей, предлагаю вам избрать из своей среды тех, кому доверяете, чтобы совместно с ними мы, отойдя в сторону, в спокойствии и благолепии определили размер нашей грядущей признательности и решили, что́ именно выделим вам, а затем сообщили о своем решении всем остальным, после чего обе стороны, придя к соглашению, принесут соответствующие клятвы, установят должные гарантии и утвердят свой договор.

Не верится, что эту речь сочинил начинающий монарх, не имеющий никакого дипломатического опыта, – тут чувствуется хватка и сметка высокопоставленного церковника, может быть, даже самого епископа Порто, дона Педро Питоэнса, и, без сомнения, архиепископа Браги дона Жоана Пекулиара, которые общими и согласными усилиями сумели убедить крестоносцев, плывших по реке Доуро, свернуть на Тежу и поспособствовать отвоеванию Лиссабона, говорили же они им примерно так: По крайней мере, послушайте, какие могут быть у вас основания оказать нам содействие. И поскольку плавание от Порто до Лиссабона длилось три дня, даже тот, кто не особо богато наделен природным воображением, легко себе представит, как два прелата по дороге обдумывали и вчерне набрасывали проект, подбирали аргументы, рассыпали многозначительные обиняки и околичности, предостерегали, давали щедрейшие посулы, завороченные в благопристойную обертку умственных спекуляций, как не скупились на лесть, без меры рассыпая ее в борозды речей своих и памятуя, что этот коварный злак обычно дает урожай сам-тысяча, даже если почва неплодородна и сеятель неумел. Раймундо Силва, воспламенясь, театральным жестом сбрасывает с плеч одеяло, улыбается невесело: Да, пожалуй, в такую речь не поверишь, такие речи больше пристали шекспировским персонажам, а не провинциальным епископам, возвращается к письменному столу и садится в изнеможении, качает головой: Подумать только, мы никогда, никогда не узнаем, что же на самом деле сказал дон Афонсо Энрикес крестоносцам, кроме: Добрый день, ну а что еще, да, что же еще, и слепящее сияние этой очевидности внезапно представляется ему просто несчастьем, он способен отринуть, ох, да не спрашивайте только, что именно и сколь многое, отрешиться от бессмертия души, если она имеется, от благ земных, если бы они у него были, лишь бы только обрести, желательно вот здесь, в той части Лиссабона, который в ту пору весь еще состоял из этой части, да, так вот, в той его части, где имеет Раймундо Силва жительство, обрести, говорю, кусок пергамента, обрывок папируса, клочок бумаги, газетную вырезку, запись на магнитной ленте или, может быть, надпись на надгробной плите – что-нибудь, словом, где сохранилось подлинное высказывание, оригинал, так сказать, пусть даже менее изящный с точки зрения искусства диалектики, нежели эта манерная его версия, где отсутствуют как раз крепкие слова, достойные произнесения по такому случаю.

Ужин был краток, а незамысловатой легкостью превосходил обед, но Раймундо Силва выпил не одну, как обычно, а две чашки кофе, чтобы отогнать сонливость, которая не замедлит предъявить свои права, упроченные полубессонной ночью накануне. В четком ритме страницы переходят из стопки в стопку, картины и эпизоды сменяют друг друга, а историк сейчас расцветил стиль изложения, описывая распрю, возникшую у крестоносцев по заслушании королевской речи и имевшую предметом вопрос, надо ли помогать нашим португальцам осаждать Лиссабон или не надо, задержаться ли там или, первоначальным планам следуя, следовать далее, в Святую землю, где в турецких оковах ждет их Господь наш Иисус Христос. Те, кого прельщала идея задержаться, утверждали, что выбить из Лиссабона нечестивых мавров, а город вернуть в лоно христианства – дело богоугодное не менее, чем освобождение Гроба Господня, а противники возражали им в том смысле, что, может, и богоугодное, да больно мелкое, не служба, так сказать, а службишка, а таким коренным, можно сказать, рыцарям, как те, что собрались здесь, пустяками заниматься не пристало, а надлежит действовать там, где ждут их наибольшие труды и трудности, там, а не в этой заднице мира, среди паршивых и шелудивых, и так надо понимать, что под одними имелись в виду португальцы, а под другими мавры, но кто есть кто, не уточнил историк, не видя, должно быть, смысла выбирать между двумя оскорблениями. Прости меня, Господи, страшно взревели воины, являя ярость словами своими и лицами, а те, кто предлагал продолжить плавание в Святую землю, утверждали, что от встречи в море с кораблями, плывущими из Испании или из Африки, и вот ведь какой вышел тут анахронизм, за который спрос должен быть только с автора, ибо какие там корабли в двенадцатом-то веке, да, так вот, добычи будет больше, нежели при взятии Лиссабона, а опасностей меньше, потому что стены его высоки, а гарнизон многочислен. Как в воду глядел наш государь Афонсо Энрикес, когда предрек, что при обсуждении его предложения поднимется страшнейшая катавасия, а слово это, будучи по национальности греческим, верно служит для обозначения скандального шума и крика и фламандцам, и болонцам, и британцам, и шотландцам с норманнами. Ну, так или иначе, противоборствующие стороны дискутировали весь Петров день, а на следующий, тридцатого то есть июня, представители крестоносцев, достигших согласия, сообщат королю, что, мол, ваше величество, мы поможем вам во взятии Лиссабона в обмен на имущество мавров, глядящих со стен, и на предоставление иных возможностей, прямых и косвенных.

Уже две минуты смотрит Раймундо Силва – и взгляд его так пристален, что кажется рассеянно-невидящим, – на страницу, где запечатлены эти неоспоримые и неколебимые исторические факты, но смотрит не потому, что подозревает последнюю ошибку, которая притаилась там незамеченной, какую-нибудь коварную опечатку, которая умудрилась запрятаться где-нибудь в складках местности, то бишь какого-нибудь грамматически извилистого периода, и теперь дразнит-заманивает, пользуясь тем, что глаза корректора утомлены и все его тело охвачено отупляющей истомой. А подозревать не приходится потому, что еще три минуты назад корректор был так бодр и свеж, словно принял таблетку бензедрина из своего лежащего за книгами запаса, купленного по рецепту доктора-идиота. В умопомрачении он читает, перечитывает и снова читает одну и ту же строку, а она снова и снова округло сообщает, что крестоносцы помогут португальцам взять Лиссабон. Случайно ли, по роковому ли стечению обстоятельств слова эти соединились во фразе и там обрели не только силу легенды, зазвучали дистихом, приговором, обжалованию не подлежащим, но еще и насмешливо-дразнящий тон, каким будто говорят: Если можешь, сделай из нас что-нибудь другое. Напряжение дошло до такой степени, что Раймундо Силва вдруг не выдержал, поднялся, оттолкнув кресло, и теперь в волнении ходит вперед-назад по ограниченному пространству, оставленному ему книжными полками, диваном и письменным столом, снова и снова твердя: Какая чушь, какая несусветная чушь, и, словно в подтверждение такого решительного заявления, снова берет лист, благодаря чему и мы можем теперь, отринув прежние сомнения, убедиться, что не такая уж там чушь, а очень даже вдумчиво и последовательно объясняется, что крестоносцы помогут португальцам взять Лиссабон, а доказательство того, что именно так и случилось, мы найдем на следующих страницах, там, где описываются осада, приступ, схватки на стенах, бои на улицах и в домах, исключительно высокая смертность, объясняющаяся резней и бойней, грабеж и: Скажите нам, сеньор корректор, да где же вы тут усмотрели чушь, притом еще несусветную, мы вот ошибки не заметили, нам, разумеется, далеко до вашей многоопытности, иногда мы смотрим, да не видим, однако читать все же умеем, хоть и, да-да, вы правы, конечно, не всегда понимаем прочитанное, и вы уже угадали, по какой причине, это недостатки технического, сеньор корректор, технического нашего образования, а кроме того, признаемся, нам лень заглянуть в словарь и проверить значения, ну да, сами виноваты. Чушь, чушь, стоит на своем Раймундо Силва, словно отвечая нам, я подобного не сделаю, корректор относится к своему труду серьезно, без шуточек, он не фокусник, он уважает то, что воздвигнуто в грамматиках и справочниках, он свято блюдет неписаный, но незыблемый кодекс профессиональной порядочности, он – консерватор, обязанный все влечения таить, а сомнения, если они порой возникают, хранить при себе, произносить про себя и уж подавно не писать нет там, где автор написал да, и этот корректор так не поступит. Слова, только что произнесенные доктором Джекиллом, пытаются противостоять другим, которые мы еще не успели услышать, а выговорил их доктор Хайд, и нет необходимости упоминать два этих имени, чтобы понять – здесь, в старом доме в квартале Кастело, мы присутствуем при очередной схватке между чемпионом ангелов и чемпионом демонов, меж этими двумя началами, из которых состоят и на которые разделены существа, человеческие, само собой, существа, не исключая и корректоров. Раунд, как ни печально, останется за мистером Хайдом, это явствует из того, как улыбается сейчас Раймундо Силва, а улыбается он так, как никак нельзя было ожидать от него, улыбается с откровенным злорадством, и бесследно стерлись с лица его черты доктора Джекилла, и стало очевидно, что он сию минуту принял некое решение, притом решение коварное, и вот, твердой рукой сжав шариковую ручку, прибавляет к тексту на странице одно слово – слово, которого в тексте у автора нет и во имя исторической истины быть не могло, а слово это – НЕ, и теперь получается, что крестоносцы не помогут португальцам взять Лиссабон, так написано и, стало быть, это станет истиной, пусть и другой, и то, что мы называем ложью, возобладало над тем, что мы называем истиной, заняло ее место, и кто-то должен будет рассказать новую историю, любопытно было бы узнать как.

За столько лет беспорочной службы никогда Раймундо Силва не дерзал намеренно и осознанно нарушить вышеупомянутые заповеди неписаного кодекса, предусматривающего все действия – и бездействия – корректора по отношению к идеям и мнениям авторов. Для корректора, знающего свое место, автор непогрешим. И вот, к примеру, даже если над текстом Ницше работает истово верующий корректор, он победит искушение вставить – да-да, не в пример кое-каким иным своим коллегам – слово НЕ в известную фразу насчет того, что Бог умер. Ах, если бы корректоры могли, если бы не были они связаны по рукам и ногам совокупностью запретов, более всеобъемлюще-суровых, нежели статьи уголовного уложения, они сумели бы преобразить наш мир, установить на земле царство всеобщего счастья, они напоили бы жаждущих, накормили голодных, умиротворили смятенных душой, развеселили бы унылых, приискали бы компанию одиноким, подали бы надежду отчаявшимся, уж не говоря о том, что несчастья и преступления они извели бы легко и просто, потому что совершили бы это, всего лишь заменив одно слово другим, а если кто усомнится в возможностях новоявленных демиургов, пусть припомнит, что именно так – словами, словами такими, а не сякими – сотворены были мир и человек, и стали они этими, а не теми. Да сделается, сказал Бог, и все немедленно сделалось.

Раймундо Силва не станет больше читать. Он измучен и лишился сил, ушедших без остатка на это НЕ, за которое он, несмотря на свою незапятнанную профессиональную репутацию, отдал чистую совесть и мир в душе. С сегодняшнего дня он будет жить ради той минуты – а рано или поздно придет она неминуемо, – когда отчета и ответа за ошибку потребует с него то ли сам рассердившийся автор, то ли неумолимо насмешливый критик, то ли внимательный читатель, отправивший письмо в издательство, а то ли даже, да и прямо завтра, Коста, приехавший забрать гранки, ибо с него вполне станется явиться за ними с видом героического самопожертвования: Сам решил заехать, всегда ведь лучше, когда каждый делает больше, чем предписывает ему долг. А если Косте вздумается пролистать гранки, прежде чем сунуть их в портфель, а если в этом случае бросится ему в глаза страница, запятнанная ложью, если удивит его появление нового слова в сверке, то есть уже в четвертой корректуре, если он даст себе труд прочесть и понять, что́ напечатано на странице, то мир, теперь переправленный, переживет иначе одно краткое мгновение, и Коста, поколебавшись немного, скажет: Сеньор Силва, взгляните-ка, нет ли тут ошибки, и он притворится, что глядит, и ему останется лишь согласиться: Ах, я растяпа, как же это я мог, не понимаю, как такое могло произойти, прозевал от недосыпа, что есть, то есть. И не придется рисовать значок удаления, чтобы истребить негодное слово, достаточно будет просто зачеркнуть его, как поступил бы ребенок, и мир вернется на прежнюю спокойную орбиту, и что было, то и будет дальше, а отныне и впредь у Косты, пусть и предавшего забвению странный эпизод, появится еще один повод возглашать, что Производство превыше всего.

Раймундо Силва прилег. Он лежит на спине, закинув руки за голову, и еще не чувствует холода. Ему трудно размышлять о том, что он сделал, он не может признать всю серьезность своего поступка и даже удивляется, почему же это раньше не додумывался изменять смысл книг, над которыми работал. Внезапно ему кажется, что он раздваивается, отдаляется от себя самого, наблюдает за собой, и немного пугается таких ощущений. Потом пожимает плечами и отстраняет заботу, которая уже начала было проникать в душу: Ладно, видно будет, завтра решу, оставить слово или убрать. Собрался уж было повернуться на правый бок, спиной к пустой половине кровати, но тут вдруг понял, что сирена молчит – и неизвестно, как давно. Нет, я же слышал ее, произнося королевскую речь, точно помню, как между двумя фразами сипло ревела она потерявшимся в тумане, отставшим от стада быком, что взывает к мутно-белесому небу, как странно, что нет морских животных, способных голосами заполнить пустыню моря или вот этой огромной реки, пойду взгляну, что там на небе. Он встал, набросил на плечи толстый халат, которым зимой всегда укрывается поверх одеяла, и распахнул окно. Туман исчез, и не верилось, что и на склоне внизу, и на другом берегу скрывалось такое множество желтых и белых огней, искрящихся, дрожащих на воде светлячков. Похолодало. Раймундо Силва подумал в пессоальном[7] стиле: Если бы я курил, закурил бы сейчас, глядя на реку, думая, как смутно все, как разно, но раз уж я не курю, то подумаю, подумаю всего лишь, как все смутно, как разно, и без сигареты, хотя сигарета, если бы я курил, сама сумела бы выразить разнообразие и неопределенность многого, вот хоть этого самого дыма, который выпускал бы сейчас, если бы курил. Корректор задерживается у окна, и никто не скажет ему: Простудишься, отойди скорее, и он пытается представить, что его нежно позвали, но задерживается еще на миг для мыслей смутных и разнообразных, но вот наконец словно его снова позвали: Отойди от окна, прошу тебя, уступает, снисходит к просьбе и, закрыв окно, возвращается в постель, ложится на правый бок в ожидании. В ожидании сна.

Не было еще восьми, когда в дверь позвонил Коста. Корректор, у которого ночь выдалась трудная, расчлененная на краткие отрезки постоянно прерывавшегося и беспокойного сна, только-только погрузился наконец в тяжелое забытье, как полагала та его часть, что находилась на уровне сознания, достаточном, дабы что-нибудь полагать, и оно, забытье это, наконец ушло, поскольку очень трудно оказалось разбудить другую часть, несмотря на звонки, которые снова и снова, в четвертый и в пятый раз сперва пронзительно настаивали на своем, а потом слились в одну трель, бесконечной продолжительностью своей наводившую на мысль о запавшей кнопке. Раймундо Силва отчетливо сознавал, что должен подняться, но не мог оставить в кровати половину или даже бульшую часть себя, а что скажет Коста, конечно, это Коста, кому же еще быть, как не Косте, полиция теперь не вламывается к нам по утрам, да, так вот, что скажет Коста, увидев пред собой лишь половину Раймундо Силвы, может быть, ту, что зовется Бенвиндо, а человек должен идти на зов в полном комплекте и не может отговариваться: Привел сюда что есть из того, что я есть, а остальное отстало по дороге. Звонок не смолкает, и Коста, наверно, уже начал беспокоиться: Отчего это такая тишина в доме, но вот наконец корректору удается крикнуть хрипло: Иду-иду, и только тогда спящая часть неохотно повиновалась. И теперь, раньше времени собранные, на нетвердых, не своих, а неизвестно чьих ногах, они доходят до двери спальни, дверь на лестницу прямо напротив, и обе можно открыть почти что одним движением, и Коста, которому явно неловко от устроенного им переполоха, говорит: Простите, и надо отметить, что он не поздоровался, однако вот и: Доброе утро, простите меня, сеньор Силва, что я в такую рань нагрянул, но граночки надо забрать, и Коста в самом деле хочет быть прощенным, ибо никак иначе умильно-уменьшительный суффикс объяснить нельзя. Да-да, конечно, говорит корректор, проходите в кабинет.

Когда – завязывая пояс, стягивая на шее отвороты халата в шотландскую клетку, выдержанную в синих тонах, – Раймундо Силва появляется вновь, Коста уже держит в руках пачку оттисков, словно взвешивает ее, и даже говорит понимающе: Ого, какой кирпич, но не листает, а лишь спрашивает не без тревоги: Большая правка, а Раймундо Силва отвечает: Нет, улыбнувшись, и, к счастью, никому не придет в голову осведомиться чему, а Коста, не зная, что обманут этим коротеньким словом, этим НЕТ, которое одним слогом одновременно и скрывает, и являет, спросил только что: Большая правка, а корректор ответил: Нет, улыбнувшись на этот раз несколько принужденно: Взгляните, если хотите, и Косту такая благожелательность удивляет, но чувство это смутно и тотчас рассеивается: Да нет, не стоит, я спешу, еду отсюда прямо в типографию, обещали отправить в печать, как только будет корректура. Корректор думает, что Косту, если бы тот все же перелистал эту стопу бумаг и наткнулся на ошибку, легко было бы убедить двумя-тремя витиеватыми фразами насчет контекста и отрицания, противоречия и видимости, связи и недетерминированности, но Коста желает только удалиться, потому что типография ждет, и он очень доволен еще одной победой Производства в борьбе со временем. Сегодня – первый день остатка твоей жизни, и Коста бы должен – кажись, это ясно – держаться сурово, показывая всем своим видом, как нехорошо, что все делается впопыхах, в последнюю минуту, надо же все-таки иметь какой-никакой запас времени, но корректор в этом своем халате из псевдошотландки, с отросшей за ночь седой щетиной, печальным контрастом уведомляющей, что на голове у него волосы крашеные, выглядит так беспомощно и жалко, что Коста, мужчина, что называется, в самом соку, хоть и принадлежит к поколению, которое сделало из сострадания посмешище, пресекает свои справедливые нарекания и едва ли не ласково достает из портфеля новую рукопись: Она маленькая, всего страниц двести, и не к спеху. Раймундо Силва принимает ее, отдавая должное и словам, и жесту, расшифровывает полутон, добавленный к звуку или удаленный из него, уши его умеют читать не хуже, чем глаза, и потому ощущает нечто вроде раскаяния за то, что обманул доверчивого Косту, который станет полномочным подателем сего безобразия – ошибки, не им совершенной, что, впрочем, бывает очень часто и случается с большинством людей, которые, закоснев в наивности, живя в ней и умирая, утверждают или отрицают чужое, однако платят за него из своих кровных, ибо премудр Аллах, а прочее суть химеры.

Удалился Коста, довольный удачным началом дня, а Раймундо Силва пошел на кухню готовить себе кофе с молоком и тосты с маслом. Тосты для этого человека, так свято придерживающегося принципов и норм, – это едва ли не разнузданно-порочное, но истинное проявление нетерпимого гурманства, которое сочетает в себе множество ощущений, как тактильных, так и зрительных, обонятельных и вкусовых, ощущений, начинающихся с блеска хромированного аппарата, с шелеста лезвия, нарезающего ломтики, с запаха поджаренного хлеба, с тающего масла – и завершающихся совокупным невыразимым наслаждением рта, нёба, языка, зубов, к которым приникает румяно-поджаристая хрустящая мякоть, снова одаривающая ароматом, но на этот раз – уже исходящим из ее нутра, и, наверно, живым на небо взят был тот, кто изобрел такой изыск. Раймундо Силва однажды произнес последние слова вслух, в тот миг, когда ему показалось, что в самую кровь проникло ему совершенное творение огня и хлеба, от которого, кстати, он мог бы отказаться без малейшего неудовольствия, не говоря уж о масле, вообще совершенно излишнем, хотя полным глупцом надо быть, чтобы отвергнуть то дополнительное, что, будучи добавлено к основному, удваивает его аппетитность и вкус, и именно так обстоит дело с маслом, намазанным на поджаренный хлеб, и так же обстояло бы дело, например, с любовью, если бы корректор был шире осведомлен в этой области. Раймундо Силва доел, отправился в ванную мыться, бриться, приводить себя в порядок. Когда не водит бритвой по намыленному лицу, старается не смотреть в зеркало и сегодня жалеет, что начал краситься, ибо стал пленником собственных ухищрений, и сильнее неудовольствия от собственной физиономии гнетет его боязнь того, что если бросит краситься, седина – а она есть, он это знает – нагрянет внезапно, вторгнется бурно, в один миг отменив медленную постепенность естественного процесса, который он по глупой суетности решился однажды прервать. Все это мелкие невзгоды духа, за которые должно платить тело – уж оно-то ни в чем не виновато.

В кабинете, чтобы получить представление о новой работе, Раймундо Силва заглядывает в оригинал, оставленный ему Костой: дай бог, чтобы это оказалась не полная История Португалии, где в изобилии найдутся новые искушения ДА и НЕТ или еще более обольстительного ВЕРОЯТНО, не оставляющего ни камня на камне, ни факта на факте. Но это всего лишь роман – один из многих, – и можно не заботиться о том, чтобы вставить в него и так уже имеющееся, потому что книги такого рода и заключенные в них вымыслы пишутся с постоянным сомнением, не мешающим упорству утверждений, с беспокойством, проистекающим от сознания того, что все там неправда, а надо притворяться, что нет, по крайней мере время от времени, пока не сможем сопротивляться неистребимой очевидности перемены, и тогда она уходит в прошлое или прошедшее время, ибо только его и можно назвать настоящим, простите, истинным временем, и тогда мы пытаемся восстановить миг, когда-то нами непознанный, миновавший, пока мы восстанавливали другой, и так до бесконечности, миг за мигом, и все романы – лишь эта отчаянная, заведомо обреченная попытка сделать так, чтобы прошлое не было потеряно полностью и навсегда. Вот только пока еще не установлено окончательно, роман ли не дает человеку забыться или невозможность забвения заставляет писать романы.

У Раймундо Силвы есть здоровая привычка по окончании большой работы давать самому себе выходной. Это как слабительное, говорит он и спускается из дому в мир, прогуливается по улицам, задерживается на выставках, присаживается на лавочку в сквере, забывается на два часа в кино, заходит в музей, чтобы по внезапно возникшей неотложной надобности в очередной раз увидеть какую-нибудь картину, одним словом, ведет себя как человек, который ушел в гости и не скоро вернется. Впрочем, он не всегда выполняет всю программу целиком. И часто приходит домой еще в середине дня, не чувствуя ни усталости, ни досады потому лишь, что послушался внутреннего голоса, с которым спорить не стоит, а дома ждет его очередная книга – неизменно ждет, поскольку издательство, высоко ценя его и уважая, никогда до сей поры не оставляло без работы. После стольких лет этой монотонной жизни он и поныне не утерял любопытства – какие же слова ждут его, какой конфликт, какая идея, какое мнение, какая несложная интрига, и именно так было с Историей Осады Лиссабона, и это неудивительно, ибо со школьных времен ни случайно, ни по собственному желанию не интересовался он такими отдаленными эпизодами.

На этот раз, однако, Раймундо Силва предвидит, что вернется домой поздно, может быть, даже пойдет на последний сеанс в кино, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться – он желает быть подальше от Косты, когда тот обнаружит ошибку, или, по крайней мере, оставаться в статусе недосягаемости подольше, поскольку одновременно предстает и главным злодеем, и соучастником – как автор он ошибся, как корректор – ошибку не исправил. Меж тем уже почти десять, и в типографии уже, наверно, готовы первые полосы, и метранпаж размеренными и точными движениями, которые отличают истинного профессионала, сейчас приступит к набору, и вот-вот из машины полетят страницы, рассказывающие лживую Историю Осады Лиссабона, а еще через несколько минут, наверно, зазвонит телефон – странно, что еще не зазвонил, – и в трубке раздастся крик Косты: Необъяснимая ошибка, сеньор Силва, счастье, что успел поймать, хватайте такси, приезжайте немедленно, это ваша вина, нет-нет, по телефону такие вопросы не решаются, требую вашего личного присутствия, при свидетелях, и у Косты от волнения срывается голос, а Раймундо Силва, взволнованный столь же сильно или еще сильней, бессильно влачась за разыгравшимся воображением, начинает торопливо одеваться, подбегает к окну взглянуть, что там за погода, а там холодно, но ясно. На том берегу дымы из труб сперва тянутся к небу вертикальными столбами, но под порывом налетевшего ветра обращаются в облако, медлительно ползущее к солнцу. Раймундо Силва опускает взгляд на крыши, покрывающие древнюю землю Лиссабона. Он стоит, опершись о перила, чувствует шершавый холод железа и сейчас спокоен, просто смотрит, ни о чем не думает, и в этот миг в пустое пространство вплывает мысль о том, как же все-таки получше провести свободный день, сделать то, чего не делал никогда в жизни, ибо не имеют права сетовать на быстротечность ее те, кто не сумел использовать данное им.

И ушел с балкона, и прошел в кабинет, и нашел среди бумаг в шкафу первую корректуру Осады, она, так же как вторая и третья, остается у него, в отличие от оригинала, который после редактуры хранится в издательстве, положил оттиски в бумажный мешок, и тут зазвонил телефон. Раймундо Силва вздрогнул, левая рука по привычке сама собой дернулась было взять трубку, но он остановил ее на полдороге – этот черный предмет есть готовая взорваться бомба с часовым механизмом, гремучая змея, подобравшаяся для броска. Медленно, словно опасаясь, что его шаги услышат там, откуда звонят, корректор отходит, бормоча: Это Коста, и ошибается, и никогда не узнает, кто же звонил ему в этот утренний час, кто и зачем, и Коста не скажет ему через несколько дней: Я вам звонил, но никто не подошел, и никто другой – а интересно бы знать, кто именно, – не повторит это заявление: Как жаль, у меня была для вас такая отрадная новость, звонил-звонил, да все без толку. Это правда, телефон звонит и звонит, но Раймундо Силва не возьмет трубку, он вообще уже в коридоре и готов к выходу, после стольких сомнений и терзаний придя к выводу, что это, наверно, кто-то ошибся номером, бывает, а так ли это, мы как раз и не узнаем, это ведь всего лишь предположение, хоть и хочется, конечно, подтвердить гипотезу, призванную внести успокоение в душу корректора, о каковом успокоении сболтнули мы сдуру, ибо оно в данных обстоятельствах всем и во всем подобно будет несколько преждевременному облегчению от полученной отсрочки, да минует меня чаша сия, как сказал некогда некто, да, отсрочки, которая ничего, в сущности, не отсрочит.

Спускаясь по узкой и крутой лестнице, думает Раймундо Силва, что все же есть еще время разминуться с неприятностью, которая последует непременно, как только вскроется его опрометчивый поступок, – достаточно лишь взять такси и примчаться в типографию, где наверняка еще сидит Коста, безмерно довольный, что подтвердил в очередной раз свою высокую эффективность, главную свою особенность, ведь Коста как начальник Производства обожает сам приезжать в типографию, чтобы дать, так сказать, разгон, и вот этим делом будет он, без сомнения, занят, когда с криком: Стойте, постойте, остановитесь, ворвется туда Раймундо Силва, уподобляясь какому-то романному гонцу, который, шпоря взмыленного коня, влетает на площадь и успевает в самую последнюю минуту объявить о королевском помиловании, боже, какое счастье, но ведь, согласимся, радоваться особенно нечему, казнь не отменяется, а всего лишь откладывается, хотя, конечно, как говорится, бездна пролегла между мыслью о неизбежности смерти и расстрельной командой перед глазами, и лучше всех понимает эту разницу тот, кто раньше спасся чудом, а теперь в смертельном ужасе осознает, что надежды нет, и Достоевскому, увернувшемуся в первый раз, во второй – не вывернуться. На улице, при ясном и холодном свете, Раймундо Силва словно бы еще раздумывает, каковы же, в конце концов, его намерения, но раздумье это притворно, это всего лишь видимость. Корректор разыгрывает для себя самого сцену дискуссии с заранее предрешенным итогом, и здесь самое время прозвучать старинному правилу непреклонных шахматистов: Тронуто – хожено, дорогой мой Алехин, что я написал, то написал[8]. Раймундо Силва глубоко вздыхает, оглядывает ряды домов слева и справа со странным ощущением владычества над всем этим, включая и землю у себя под ногами, что особенно странно для человека, не имеющего благ земных и надежды обрести их в будущем, ибо навеки похоронено, если и было когда-то живо, иллюзорное наследство крестной Бенвинды, царствие ей небесное, если обеспечат его молитвы других наследников, законных и облагодетельствованных, эгоистичных не в большей и не в меньшей степени, нежели велит их порода, а она у них одна повсюду. Дело, однако, в том, что корректор, который живет в этом примыкающем к замку квартале страшно сказать, со счета можно сбиться, сколько лет, и никогда ничего от него не хотел, кроме крепкого ощущения, что он – дома, сейчас испытывает, кроме уже упомянутого удовольствия нового собственника, какое-то вольное, нестесненное наслаждение, и неизвестно, продлится ли оно за ближайшим углом, когда он свернет на тенистую улицу Бартоломеу де Гусмана. И, шагая по ней, он спрашивает себя, каким это ветром надуло ему такую уверенность, если хорошо известно, что над ним висит дамоклов меч, принявший форму письма о прекращении сотрудничества по более чем оправданным причинам, а именно некомпетентности, преднамеренному введению в заблуждение, подстрекательству к извращениям. Он задает себе вопрос и мысленно получает ответ относительно допущенной им ошибки, не ошибки как таковой, а ее вполне очевидных последствий, то есть Раймундо Силвой, находящимся сейчас как раз там, где был некогда мавританский город, от этого совпадения, исторического и топографического, овладевает сложное, многообразное, калейдоскопическое какое-то ощущение, полученное, несомненно, благодаря его формальному решению, что крестоносцы не станут помогать португальцам, и пусть, значит, те корячатся сами, справляются собственными и весьма скудными национальными силами, если, конечно, их уже можно счесть таковыми, притом что всего лет семь назад они, несмотря на помощь другого крестоносного воинства, расшибли себе лоб о стены твердыни, а вернее, даже и близко не подошли под ее стены, остановившись в окрестностях, где разоряли сады и огороды и по-иному безобразничали насчет чужой частной собственности. Ну, все эти мелкие соображения имеют своей единственной целью прояснить читателю – хотя очень трудно допустить это при свете грубой реальности, – что для Раймундо Силвы, впредь до особого распоряжения или пока Господь наш не распорядится иначе, Лиссабон продолжает оставаться мавританским, поскольку – уж потерпите повторение – еще и суток не минуло с той роковой минуты, когда на просьбу помочь крестоносцы ответили обескураживающим отказом, а самим португальцам за столь краткий срок не решить сложные тактические и стратегические вопросы блокады, осады, приступа и битвы – будем надеяться, что длительность этих действий в надлежащее время пойдет в убывающем порядке.

Вполне очевидно, что кондитерской Грасиозы, куда входит корректор, не было здесь в тысяча сто сорок седьмом году, где мы с вами сейчас пребываем под великолепным июньским небом, пышущим зноем, несмотря на свежий ветерок с моря. Так уж повелось от века, что нет места лучше, чем кафе, чтобы узнать новости, посетители обычно не спешат, а поскольку квартал не очень аристократический и здесь все друг друга знают, а повседневное близкое общение свело до минимума предварительные подступы к нему, исключая, разумеется, самые простые формулы вроде: Добрый день, Как поживаете, Все ли хорошо дома, которые люди произносят, не обращая особого внимания на вопросы и ответы, естественным порядком переходя вслед за тем на дневные заботы, все без исключения разнообразные и серьезные. Город меж тем полнится хором стенаний, и вбегают люди, отогнанные войском Ибн Арринке по прозвищу Галисиец, чтоб его Аллах испепелил и низверг в самую глубокую преисподнюю, и плачевен вид этих несчастных, залитых кровью, плачущих и вопящих, и у многих вместо рук обрубки, а у других откромсаны уши или нос – это предупреждение, сделанное португальским королем. Сдается мне, говорит хозяин кафе, что морем скоро прибудут крестоносцы, будь они прокляты, слух прошел, идет двести кораблей, так что дела наши хуже некуда, это ясно. Ах, бедняжки, говорит, утирая слезу, какая-то толстуха, я только что от Железных ворот, там прямо скопище несчастий и бедствий, врачи с ног сбились, не знают, куда кидаться, у иных вместо лица – каша кровавая, видела одного с выколотыми глазами, ужас-ужас, да падет на убийц меч пророка. Падет, не сомневайтесь, говорит от стойки молодой человек со стаканом молока, если наша рука будет его держать, Мы не сдадимся, говорит хозяин, семь лет назад тоже вот нагрянули к нам португальцы и крестоносцы, да ни с чем убрались, Ну да, поворачивается к нему молодой человек, утирая губы тылом кисти, но Аллах не помогает тем, кто сам себе не помогает, и я хотел бы знать, почему их корабли уже шесть дней стоят на якорях, а мы до сих пор не напали на них, не пустили ко дну, Какое справедливое было бы воздаяние, отвечает толстуха, за наши страдания. Нет, не справедливое, говорит молодой человек, в отместку мы всегда брали не меньше чем сотню за одного. Но мои глаза – как мертвые голубки, что никогда не вернутся к своим птенцам, говорит муэдзин.

Раймундо Силва вошел и поздоровался, ни на кого не глядя, уселся за столик возле витринки, где был прельстительно выставлен обычный ассортимент яств – пирожные со взбитыми сливками, кексы, слойки, пирожки, рожки и рогалики, крендельки, бисквиты, именуемые также иезуитами, и неизбежные круассаны, получившее такое название потому, что именно так по-французски будет полумесяц или, если угодно, прибывающая луна, которая после первого же укуса станет луной убывающей и будет все убывать и убывать, пока не останутся на тарелке лишь крошки ничтожнейших небесных тел, и, когда, послюнив палец, Аллах положит их в рот, все заполнится наводящей ужас космической пустотой, если, конечно, можно совместить пустоту и заполненность. Человек за стойкой – не хозяин, а буфетчик – прерывает процесс протирания бокалов и подает кофе, заказанный корректором, которого знает, хотя тот не входит в число завсегдатаев и, значит, в эти двери входит лишь иногда, и каждый раз кажется, что пришел заполнить случайно образовавшуюся лакунку, но сегодня вроде бы не торопится и достает из бумажного пакета толстую папку, а из папки – пачку разрозненных листов, буфетчик же ищет, куда бы поставить чашечку и стакан с водой, положить пакетик сахару на блюдце, и, прежде чем удалиться, в который уж раз за сегодняшнее утро высказывается насчет холодов: Но слава богу, хоть тумана нет, встречается такой улыбкой, как если бы посетитель услышал приятнейшее известие: Это правда, слава богу, хоть тумана нет, но толстуха за соседним столом, запивающая галлоном светлого свой наполеон, сообщает, что согласно прогнозу – она имеет в виду прогноз погоды – весьма вероятно появление тумана во второй половине дня, кто бы мог подумать, небо сейчас так ясно, и солнце блещет так ярко, и это поэтическое наблюдение, которое уж наверно принадлежит не ей, просто невозможно не вклеить сюда. Погода, как и фортуна, переменчива, говорит корректор, сознавая, какую глупость говорит. Не отвечает человек за стойкой, не отвечает женщина за столиком, и это, конечно, самое мудрое, что можно сделать, столкнувшись с такими категорическими сентенциями, – выслушать их и промолчать, дождаться, когда время, разбив их на куски, сделает, быть может, еще более категорическими, как изречения древних латинян и греков, тоже, впрочем, в свой срок обреченные на забвение. Буфетчик вновь взялся перетирать бокалы, посетительница – доедать свой наполеон, и очень скоро уже, потихоньку, потому что это неприлично, намусленным указательным пальцем начнет одну за другой собирать крошки с тарелки, но собрать их все ей не удастся, потому что – мы это знаем по собственному опыту – крошки этого лакомства подобны космическим пылинкам, они бессчетны и несметны, как капельки тумана, который не рассеется никогда. В этой кондитерской сидел бы и молодой человек, если бы его не убили на войне, ну а насчет муэдзина не стоит больше напоминать, что мы ведь с вами узнали, как он окончил свои дни – от милосердного испуга при виде крестоносца Осберна, пусть и не того, который надвигается на него и заносит над ним меч, обагренный свежей кровью, да смилуется Аллах над детьми своими – хоть и своими, а все равно несчастными.

Раймундо Силва, пока пил кофе, отыскивал в гранках интересовавшие его места – нет, не речь короля, не эпизоды битвы, он утерял всякий интерес к проблеме баллист и ничего не хочет знать о капитуляции и разграблении города. Вот уже и нашел, что искал и что было заложено полосками бумаги, и теперь внимательно перечитывает, отмечая самое главное желтым светящимся маркером. Толстуха с недоверчивым уважением смотрит на его непостижные уму действия и потом вдруг, совершенно неожиданно и вне прямой причинно-следственной связи между чужими эволюциями и собственными мыслями, торопливо собирает крошки в кучку, сгребает ее, сложив пять пальцев щепотью, уминает и отправляет в рот с истомным стоном наслаждения. Звук этот отвлекает Раймундо Силву, и он смотрит на соседку искоса и осуждающе и, конечно, думает, что регрессивное искушение – постоянное свойство рода человеческого, и манера короля Афонсо Энрикеса есть руками есть примета времени, хотя уже заметны кое-какие новации, и кусок мяса порой уже подносится ко рту на острие ножа, и теперь не хватает нам только человека, которого осенит приделать к острию этому зубчики, а впрочем, можно ничего не изобретать, а всего лишь устремить задумчивый взор на вилы с неструганым деревянным держаком, какими добрые поселяне сгребают, скирдуют и переваливают на телеги сжатые пшеницу и ячмень, и недаром опыт учит нас, что ни за что не продвинешься ни в искусстве, ни в жизни, если позволишь себе замкнуться в придворных роскошествах. Однако этой вот толстой посетительнице кондитерской прощенья нет, сколько трудов родители положили, чтобы научить ее вести себя за столом, а она вон что себе позволяет, быть может взыскуя первобытной простоты прежних нравов, одинаково грубых что у мавров, что у христиан, с чем согласятся далеко не все, ибо многие утверждают и тщатся доказать, будто главный вклад в цивилизацию внесли поклонники пророка, а вот другие были сущими дикарями, радостно косневшими в твердолобом своем упрямстве и только-только начинавшими расчесывать зудящую сыпь приличий, но все переменилось в тот день, когда душу им воспалило исступленное поклонение Пречистой Деве, такое неистовое, что оттеснило немного даже культ Сына Ее, не говоря уж о том оскорбительном пренебрежении, с каким в повседневном обиходе обходятся с Предвечным Отцом. И вот вам наглядное свидетельство, как естественно и без усилия, легко скользя с предмета на предмет, можно подняться от пирожного наполеон, скушанного посетительницей кондитерской Грасиозы, к Тому, Кто сам в еде не нуждается, но в нас, будто в насмешку, вселяет тысячи желаний и потребностей.

Раймундо Силва сует в бумажный мешок гранки Истории Осады Лиссабона, оставляя четыре выбранные им полосы, а их складывает и бережно прячет во внутренний карман пиджака, потом направляется к стойке, где наливают стакан молока молодому человеку, по лицу которого нетрудно прочесть, что, во-первых, он ищет работу, а во-вторых, предвидит, что ничего существенного ему сегодня не светит. Корректор – наблюдатель в должной мере опытный и чуткий, чтобы с одного взгляда считать информацию, информацию – считать, а содержимое ее – счесть исчерпывающим, и мы даже вправе предположить, что когда-то в зеркале у себя дома он видел такие, то есть свои собственные, глаза, об этом можно было бы и не упоминать, а тем более не надо спрашивать его, так ли это, поскольку нас больше интересует его настоящее, а из прошлого – разве что воспоминание, гораздо меньше принадлежащее ему, чем та его часть, которая изменена словом неуместным и опрометчивым. Что ж, посмотрим теперь, далеко ли нас заведет оно, нас и в первую голову, разумеется, Раймундо Силву, поскольку слово, любое, всякое и каждое, обладает способностью, свойством или достоинством вести сначала того, кто произнес его, а потом, быть может – быть может, сказали мы, – и нас, идущих за ним следом, как след ведет легавую, и признаем, что соображения эти явно обнародованы прежде времени, если осада города еще даже не началась и мавры, входя в кондитерскую, возглашают хором: Победа будет за нами, оружие наше будет счастливо, что же, не исключено, однако для этого нужно, чтобы Магомет помог, напрягши все силы и умения, ибо здесь оружия мы не видим, да и в арсенале его, как передает народная молва, а ведь глас народа – глас Божий, недостаточно по отношению к потребности в нем. Раймундо Силва сказал буфетчику за стойкой: Можно я у вас оставлю этот пакет, заберу перед закрытием – кондитерской, имелось в виду, и тот прячет бумажный пакет у себя за спиной, между двух керамических ваз с конфетами: Будьте покойны, здесь его никто не тронет, и ему даже в голову не приходит спросить, почему бы Раймундо Силве не оставить пакет у себя дома, благо дом этот – в двух шагах, на улице Милагре-де-Сан-Антонио, сразу как за угол завернешь, однако служащие в кондитерской, вопреки расхожему мнению, люди скромные, с христианским терпением слушают ходящие по городу слухи и сплетни, слушают день и другой и всю жизнь и уже устали от этого однообразия, и хотя, конечно, по долгу профессиональной вежливости и чтобы не огорчать посетителя, который есть основа их бытия, изображают внимание и интерес, сами обычно думают о другом, и чем бы мог заинтересовать этого, например, буфетчика ответ корректора, дай он его: Боюсь, что телефон зазвонит. Молодой человек доел кекс и теперь незаметно полощет молоком рот, избавляясь от налипших меж зубов и на десны крошек, бережливость лучше богатства, учили нас предки, но эта возвышенная мудрость не снискала им преуспеяния, и, насколько нам известно, не она стала причиной многажды оплаканных достатков крестной Бенвинды, упокой, Господи, ее душу, если можешь, конечно.

И хорошо сделал буфетчик, что не прислушался к толкам и слухам. Ибо отлично известно, что в случаях роста международной напряженности прежде всего теряет стабильность и начинает хиреть туризм. И если бы ситуация тут, в Лиссабоне, в самом деле ухудшилась и если бы осада и штурм и вправду были бы неизбежны, не приезжали бы сюда туристы – эти вот, первые с утра, на двух автобусах, один из которых гружен японцами, очками и фотокамерами, а второй – куртками-анораками и штанами цвета американского флага. Экскурсоводы-переводчики строят их в две отдельные походные колонны и ведут вверх по склону, они войдут через улицу Шау-де-Фейра, через ворота с нишей Георгия Победоносца, полюбуются на святого воителя и дракона, жуткого, но смехотворно маленького, на взгляд японцев, привыкших к чудовищам сверхъестественных размеров. Что же касается американцев, то им нестерпимо унизительно было бы признать, что поистине жалок заарканивший теленка ковбой с Дикого Запада по сравнению с непобедимым воителем в серебряных доспехах, пусть даже в последнее время стали возникать подозрения, что от новых битв он отказывается, а греется исключительно в лучах былой славы. Туристы уже втянулись в улицу, и она внезапно притихла, хочется даже написать – впала в дремотную негу, если бы слово это, неминуемо вызывающее в душе и теле ассоциацию с томлением раскаленного лета, не звучало бы так неуместно в холоде сегодняшнего утра, хотя и в самом деле – город нежится в покое, а люди движутся так плавно. Отсюда, за колокольнями кафедрального собора, под этим углом невидимыми, виднеется река, и, несмотря на расстояние, можно ощутить ее безмятежность и даже различить пульсацию чаячьих крыльев над сверкающей стремниной. Если бы и в самом деле там стояло пять кораблей с крестоносцами, они бы уже начали бить из пушек по беззащитному городу, но этого не случится, поскольку нам хорошо известно, что со стороны реки маврам ничего не угрожает, сказано ведь и пересказано и записано для пущей убедительности и вящей достоверности, что в данном случае не могут португальцы рассчитывать на содействие тех, кто пристал к берегу всего лишь пополнить запасы воды и отдохнуть от трудов и тягот мореплавания, от штормов и бурь, прежде чем продолжить путь, цель которого – вырвать у неверных не заурядный город вроде этого, а ту бесценную почву, что некогда ощущала на себе тяжесть Бога и по сию пору там, где никто и никогда не пройдет больше, хранит не тронутые ни дождем, ни ветром отпечатки божественных босых ступней.

Раймундо Силве, когда он свернул на улицу Милагре-де-Сан-Антонио и проходил мимо своего дома, на миг почудился телефонный звонок – оттого, наверно, что он полубессознательно ловил окружавшие его звуки. Это мне звонят, подумал корректор, но звук был слишком близок, наверно, это из парикмахерской напротив, и в ту же секунду представился ему еще один вариант возможного развития событий – какая с его стороны была идиотская непредусмотрительность, как глупо было считать, что Коста начнет первым делом терзать телефон: Да, может быть, он уже тут, и воображение в тот же миг услужливо нарисовало ему, как пышущий яростью Коста, рыча мотором, летит вверх по улице Лимоейро, как визжит шинами на повороте у собора и, если только не спрятаться куда-нибудь, скоро возникнет у подъезда, скажет, запыхавшись: Поднимайтесь, поднимайтесь, у меня к вам очень серьезный разговор, нет, здесь нельзя, Коста ведь, как бы то ни было, культурный человек, на улице скандал устраивать не станет. Корректор больше не ждет и торопливо спускается по Эскадиньяс-де-Сан-Криспин и, завернув за угол, тревожно всматривается – не показался ли Коста. Присев на ступеньку, чтобы отойти от пережитого страха, он отгоняет приблудного пса, вытянувшему к нему морду и ловящего запахи, а потом достает из кармана листы набора, разворачивает их, разглаживает на коленях.

Идея, которая возникла, когда он с балкона глядел на крыши, ступенями спускающиеся к реке, заключается в том, чтобы пройти вдоль мавританской стены, руководствуясь сведениями господина автора – сведениями скудными и малодостоверными, в чем тот сам имел мужество признаться. Но здесь и сейчас перед глазами Раймундо Силвы как раз фрагмент этой стены, если не вся она во всей целокупности, а та ли это стена или другая – вопрос другой, но, по крайней мере, нынешняя занимает точное место тогдашней и спускается вдоль ступеней под вереницей широких окон, над которыми высятся щипцы крыш. Раймундо Силва, значит, уже находится за городской чертой, он принадлежит теперь к войску осаждающих, и не хватает лишь, чтобы одно из этих окон распахнулось и выглянувшая оттуда юная мавританка исполнила: Нами Лиссабон любим, Вышней волею храним, Пропадешь, христианин, и допев, со стуком, означающим презрение, захлопнула бы створки, но, если глаза не обманывают корректора, муслиновая занавеска задернулась неплотно, и этого хватило, чтобы развеять угрозу, содержавшуюся в словах, понимаемых буквально, вполне ведь может статься, что Лиссабон, вопреки тому, каким кажется, не городом окажется, а женщиной, а пропажу надо истолковывать в смысле всего-навсего любовном, если, конечно, ограничительное наречие уместно здесь, ибо это ли не единственная возможность пропасть счастливо. Снова приблизился пес, и теперь Раймундо Силва глядит на него подозрительно, не бешеный ли, где-то вычитал он, а где – уж и не помнит, что один из признаков этой ужасной болезни – поджатый хвост, а здесь хвост, хоть, впрочем, и отставлен, но виляет тоже не больно-то бодро, но это, скорей всего, от трудной жизни, о которой можно судить по торчащим ребрам, а еще один симптом, решающий симптом, а именно зловещая слюна, бегущая из пасти, капающая с клыков, – у этой дворняги объясняется тем, что здесь, на Эскадиньяс-де-Сан-Криспин, очень вкусно пахнет съестным в процессе приготовления. Однако успокоимся – собака не бешеная, во времена мавров, может, и стоило бы опасаться, но не сейчас же, не в этом современном, чистом городе, упорядоченном до такой степени, что удивительно и само появление бродячей собаки, а спасла ее от сетей, вероятно, привычка ходить этой полузаброшенной и запущенной дорогой, требующей резвых молодых ног и легкого отроческого дыхания, каковые качества не всегда присущи собаколовам.

Раймундо Силва сверяется с бумагами, мысленно прокладывая маршрут, время от время искоса поглядывает на пса, и тут ему вспоминается, как историк описывает ужасы голода, воцарившегося в городе после нескольких месяцев осады, когда не осталось ни собаки, ни кошки и даже крысы исчезли, но, значит, в таком случае прав был сказавший, что слышал собачий лай на том безмятежном рассвете, когда муэдзин поднялся на минарет призвать правоверных к утренней молитве, и ошибался утверждавший, что раз собаки – нечистые животные, мавры не потерпели бы их рядом, ну что ж, допустим, их отторгли от дома, ласки, кормушки, но не от ислама, ибо если мы способны, и очень даже способны, мирно уживаться с нечистотой своей собственной, то почему бы нам столь яростно отвергать нечистоту чужую, в данном случае собачью, которая заведомо невиннее и чище, чем у людей, так нехорошо распорядившихся названием этих животных, налево и направо, по поводу и без швыряющих это ставшее бранным слово в лицо врагу, мавры – христианам, христиане – маврам, те и другие вместе – иудеям. Ну и если говорить лишь о предмете, нам хорошо известном, упомянем, что никто из направляющихся сюда португальских дворян, которые неустанно пекутся и заботятся о своих догах и бульдогах, холят их и лелеют до такой степени, что берут к себе в постель с тем же или даже бо́льшим удовольствием, что и или нежели любовниц своих, – вот поди ж ты – не сумел придумать для злейшего врага оскорбления хуже, чем: Собака, говорят они, и названия обидней, кроме разве что: Сукин Сын. И все это производится по произвольным критериям самих людей, это они создают слова, а бедные животные бесконечно чужды грамматикам и лишь безмолвно следят за ходом дискуссии: Собака, говорит мавр, От собаки слышу, отвечает христианин, и вот уж пошли в ход копье, меч и кинжал, меж тем как сами собаки тоже называют друг друга собаками, но обидного смысла в этом не усматривают.

Уяснив, какой дорогой идти, Раймундо Силва встает, отряхивает брюки и начинает спускаться по ступеням. Держась в отдалении, как существо, обогащенное давним опытом камнеметания, пес следовал за ним, и, чтобы отпугнуть его, человеку достаточно резко нагнуться и сделать вид, будто подбирает с земли камень. Почти в самом низу пес замешкался в нерешительности, словно думал: Идти или не идти, но вот решился наконец и потрусил за корректором, который меж тем был уже в проезде Коррейо-Вельо. Именно здесь или чуть ближе к городской черте, повторяя изгиб Сан-Криспина, стена шла, вероятно, направо, до известных ворот Ферро, от которых ныне и следа не осталось, и если бы взломать современную мостовую перед собором Святого Антония да копать вглубь, может быть, открылись бы нам древний фундамент, старинное вооружение с чешуйками ржави, повеяло бы запахом склепа, увиделись бы два сплетенных – не в любовном объятии, но в единоборстве – скелета, а те, кем были они когда-то, кричали друг другу одновременно: Собака – и одновременно убивали друг друга. Вверх и вниз ездят автомобили, скрежещут на повороте Мадалены трамваи двадцать восьмого маршрута, особо любимого кинорежиссерами, а дальше, заворачивая, движется мимо собора еще один автобус с туристами – наверно, французами, полагающими, что находятся в Испании. Пес снова колеблется, идти ли дальше и удаляться ли от своего небольшого, обжитого и хорошо изученного мира, расположенного там, на верхних улицах, и хоть он видит, что человек, спускаясь по улице Падария, вдоль которой столетия назад тянулось полотно стены до самой улицы Бакальюейрос, оглянулся, все же не решается продолжить путь – то ли нынешний страх сделался нестерпим от воспоминаний о прежнем ужасе, потому что не только пуганая ворона куста боится, но и псу не по себе. И прежней дорогой он возвращается на Эскадиньяс-де-Сан-Криспин поджидать того, кто появится.

Корректор меж тем входит через Арко-Эскуро и видит лестницу, насчет которой историк заявляет, будто она не выводила к проходу в крепостной стене, а верней сказать, утверждает, что всего лишь построена на месте той, что выводила, и ступени ее истерты подошвами всего лишь двух или трех поколений прохожих. Раймундо Силва медленно обводит взглядом темные проемы окон, закопченные неприветливые фасады, изразцовые панели азулежос – и в особенности ту, что датирована тысяча семьсот шестьдесят четвертым годом и изображает святую Анну, обучающую грамоте свою дочь Марию, а по бокам, в медальонах, – святого Марсалия, оберегающего от пожаров, и святого Антония, генерального склеивателя разбитого и верховного отыскивателя утерянного[9]. Изразцовая панель до известной степени может заменить сертификат подлинности, если значащаяся на ней дата, как всё заставляет думать, обозначает год постройки дома, возведенного через девять лет после землетрясения. Корректор ревизует арсенал своих сведений, признает его обширным и, вернувшись на улицу Бакальюейрос, с пренебрежительным превосходством смотрит на прохожих людей – прохожих и невежественных, чуждых этим городским и житейским диковинам до такой степени, что не в силах даже сопоставить две столь очевидные даты. Впрочем, уже через несколько шагов, возле Арко-дас-Портас-до-Мар, признав в глубине души, что если уж сохранилась от былых времен арка, названная Воротами в Море, она заслуживает иного архитектурного применения, иного, более достойного, так сказать, перевода в камень, нежели унылый дом с прозаической табличкой, сулящей растаможивание, и, поразмышляв несколько о несовпадениях слова и смысла, он спросил самого себя и строго спросил с себя самого: Какое, в конце концов, право имею я осуждать других, если живу в Лиссабоне с рождения и не припомню, чтобы собственными глазами увидел то, о чем читал в книгах, то, на что смотрел, и не раз, но так и не увидел, и был почти так же слеп, как тот муэдзин, и если бы не Коста, так бы, вероятно, и не додумался проверить стену и ворота, и, разумеется, окончив свою прогулку, я буду знать больше, но так же очевидно, что знать буду меньше, именно потому – а вот любопытно, сумею ли я объяснить это словами, – именно потому, что желание узнать побольше приводит к сознанию того, что знаешь мало, и тогда хочется спросить, что же такое это знание, нет, прав был автор, мое призвание – философия, мне бы в философы пойти, в те, которые хватают череп и всю жизнь расспрашивают, насколько важен этот череп для мироздания и есть ли у мироздания причина задуматься об этом черепе или чтобы кто-нибудь спросил себя о мироздании и черепе, ну вот мы и пришли, а это уже звучит голос гида, дамы и господа, туристы, иностранцы или здешние зеваки, и перед нами Арко-де-Консейсан, где стоял прежде знаменитый фонтан Лени, и многие, очень многие, что работы алкали, сладчайших вод его полакали и утолили эту жажду, и как тогда повелось, так и сейчас идет.

Раймундо Силва не спешит. С серьезным видом уточняет маршрут, для собственного удовольствия делая мелкие умственные, дополнительные, так сказать, заметки, удостоверяющие его собственную принадлежность к современности, – вон в проезде Коррейо-Вельо угрюмое здание похоронного бюро, инверсионная струя оставляет белопенный след в небесной лазури, а винт стремительного катера – такой же, но в лазури морской, вот пансион Оливейра-Хорошие-Номера, совсем рядом с Воротами в Море – пивная Арко-де-Консейсан, каменный барельеф с гербом дома Маскареньясов на фронтоне дома у Арко-де-Жезус, где полагалось бы некогда быть воротам мавританской стены, вот протестующий лозунг на стене, вот неоклассический фасад дворца графов Кокулинов, что прежде были Маскареньясами, склады железа, вот тебе и все величие, как подвижно, как изменчиво все в этом мире, решительно все, все без исключения, потому что уже растаял в небе инверсионный след, да и со всем прочим управится время, дай только срок. Корректор вошел через Арко-до-Шафариж-до-Рей, пообедает он в харчевне на улице Сан-Жоан-де-Праса, вблизи башни Сан-Педро, а на обед закажет что-нибудь простонародно-национальное, вроде жареной макрели с рисом и помидорами, салата, и, если очень повезет, попадутся ему в тарелке нежнейшие листочки из самой сердцевины салатного кочешка, сбрызнутые, о чем известно далеко не всем, влагой несравненной утренней свежести, или каплями росы, что, впрочем, одно и то же и повторено здесь ради чистого удовольствия написать это и произнести. У дверей ресторанчика цыганская девочка лет двенадцати с безмолвным ожиданием протянула руку, молча, как было сказано, и пристально глядя на корректора, шедшего в окружении занимавших его мыслей и потому увидевшего не цыганку, а мавританку в час первоначальных тягот, когда еще было у кого просить, а собаки, кошки и крысы считали, что жизнь им будет обеспечена до самой смерти, которая последует от естественных причин, как то: болезни или межвидовой войны, и кто что ни говори, прогресс неостановим, и в наши дни никто в Лиссабоне не охотится на этих животных для пропитания: Но глаза ее предупредили – осада еще не снята.

Раймундо Силва, замедлив шаг, обойдет все, что ему еще осталось обследовать, – еще один пролет стены в Патио-де-Сеньор-да-Мурса, улицу Адиса, где стена идет вверх, и улицу Норберто де Араужо, недавно так окрещенную, эти камни и в самом деле живы, они здесь уже веков девять или десять, если не больше, еще со времен варваров, а все стоят, противостоят неколебимо колокольне церкви Санта-Лизия или Санто-Брас, какая разница, минутку внимания, дамы и господа, здесь открываются древние Портас-до-Сол, они первыми на рассвете принимают розоватое дуновение зари, сейчас от них не осталось ничего, кроме площади, унаследовавшей их имя, но спецэффекты зари остались прежними, ибо для солнца тысячелетие – что для нас краткий вздох, сик транзит, ясное дело. Стена проходила по этим местам, заворачивала под тупым углом направо, примыкала к ограде старинного форта, таким образом словно опоясывая город и завязывая этот кушак возле за́мка, у которого голова высоко поднята, руки согнуты и крепкие пальцы переплетены, как у беременной женщины, поддерживающей чрево. Корректор, утомясь, поднимается по улице Слепцов, входит в Патио-Дона-Фрадике, и время размыкается надвое, чтобы не соприкасаться с этой деревней на скалах, и так повелось, по правде сказать, еще со времен готов, или римлян, или финикийцев, а мавры нагрянули уже потом, мы – коренные португальцы, дети и внуки их, вот кто мы, сила и слава, упадок, упадки, первый, второй и третий, и каждый из них подразделяется на рода, виды и отряды. И по ночам сюда, в стиснутую низенькими домиками теснину, сходятся три призрака – то, что было, то, что есть, то, что могло бы быть, и они не говорят друг с другом, а переглядываются так, как это делают слепцы, и молчат.

Раймундо Силва присаживается на каменную скамью, в прохладу послеполуденной тени, в последний раз сверяется со своими листками и убеждается, что смотреть больше нечего, о замке ему известно достаточно, чтобы не возвращаться к нему сегодня, пусть сегодня он и проводит инвентаризацию. Небо начинает белеть, – должно быть, это предвестие обещанного метеорологией тумана, температура быстро падает. Из дворика корректор выходит на улицу Шау-да-Фейра, оказавшись прямо напротив Порта-де-Сан-Жорже, и оттуда ему видно, что туристы все еще фотографируют Победоносца. А вот его дом отсюда не виден, даром что до него меньше полусотни метров, и едва лишь Раймундо Силва успел подумать об этом, как его впервые осеняет – да он ведь живет в том самом месте, где в старину открывались ворота Алфофы, а вот перед или за ними стоит дом, установить в наши дни уже не представляется возможным, и, значит, никак не удастся узнать нам, относится ли Раймундо Силва к осажденным или к осаждающим, будущий ли победитель он или наголову разбитый побежденный.

Под дверью не оказалось гневной записки от Косты. Стемнело, а телефон не звонил. Раймундо Силва покойно провел вечер, отыскивая на полках книги о Лиссабоне эпохи мавританского владычества. Потом вышел на балкон узнать, что за погода на дворе. Туман, но не такой густой, как вчера. Услышал, как перебрехиваются две собаки, и это почему-то вселило в него еще больший покой. Века разнятся, а собаки лают, и, значит, мир все тот же. Раймундо Силва лег в постель. Он так устал от своих дневных экзерсисов, что тотчас же уснул тяжелым сном, хоть и просыпался несколько раз, и каждый раз – когда ему снова и снова снилась похожая на мешок с узкой горловиной стена, за которой ничего не было, – стена, тянувшаяся до самой реки вдоль лесистых холмов, равнин, ручьев, разбросанных тут и там домиков, огородов, оливковых рощ, залива, глубоко врезанного в берег. Вдалеке различимы башни Аморейрас.

Тринадцать долгих, бесконечно тянувшихся дней потребовалось издательству, или кому там оно это поручило, чтобы обнаружить злодеяние, и эту вечность Раймундо Силва прожил так, словно выпил отравы, действовавшей не сразу, но постепенно набравшей гибельную силу молниеносного яда, совершенного подобия смерти, к которой каждый из нас приуготовляется при жизни и для которой сама эта жизнь есть защитный кокон, удобная матка и культурный бульон. Четырежды наведывался корректор в издательство без настоящего повода и дела, поскольку мы с вами знаем, что работу свою он справляет в одиночку и у себя дома и не ведает большей частью цепей, по воле дирекции, редакции, производственного отдела, отдела распространения и склада готовой продукции оковывающих штатных сотрудников, людей подневольных, поднадзорных, с точки зрения которых корректор пребывает в царстве свободы. Его спрашивали, чего ему надо, и он отвечал: Ничего, мимо проходил, дай-ка, думаю, зайду. Он прислушивался к разговорам, ловил взгляды, пытался ухватить нить подозрения в притворной провокационной улыбке, в выуженном из фразы скрытом смысле. Он избегал Косты, но не из боязни какого-то особого ущерба, а потому, что обманул именно его и теперь делал из Косты фигуру оскорбленной невинности, каковой фигуре не в силах мы взглянуть в глаза, ибо о нанесенном ей оскорблении она еще не знает. Так и подмывает сказать, что Раймундо Силву тянуло в издательство, как преступника на место преступления, но это было бы неточно, потому что на самом деле тянуло Раймундо Силву туда, где преступление будет раскрыто и где соберутся судьи для оглашения приговора ему – лживому, наглому, нагому, беззащитному нарушителю долга.

У корректора нет и тени сомнения в том, что он совершает глупейшую ошибку и что в должный час эти его визиты ему припомнят и истолкуют как особо мерзкое выражение извращенного злодейства: Вы сознавали, какое зло причинили, но, несмотря на это, не нашли в себе мужества – да, так и скажут насчет мужества – и порядочности признаться самому, а вместо этого ждали развития событий, злорадно похохатывая в душе, извращенно – я настаиваю на этом определении – наслаждаясь нами, и двусмысленность последних слов прозвучит диссонансом в этой обвинительно-осудительной речи. И бессмысленно будет доказывать им, что Раймундо Силва прежде всего тщился обрести спокойствие, а искал только облегчения: Еще не знают, вздыхал он всякий раз, но недолги были эти облегчение и душевный мир, которые исчезали, как только он входил к себе в дом, где немедленно чувствовал себя в такой осаде, какая Лиссабону и не снилась.

Как человек далекий от суеверий, он не ждал, что тринадцатого числа произойдет какая-нибудь неприятность: Тринадцатого числа разного рода гадости или неурядицы случаются только у людей, опутанных предрассудками, я же никогда не руководствовался таким невежественным вздором, скорей всего ответил бы он тому, кто выдвинул бы подобное предположение. И этим принципиальным скептицизмом объясняется, почему он прежде всего досадливо удивился, когда подошел к телефону и услышал в трубке голос секретарши директора: Сеньор Силва, сегодня к четырем часам вам надлежит быть на совещании, причем звучали эти слова так сухо, словно их читали по бумажке, тщательно отредактированной, чтобы не выпало и не добавилось ни единого слова, способного ослабить действенность морального удара, благо – а благо ли, спросим – теперь досада с изумлением не имеют ни малейшего смысла перед тем очевидным фактом, что тринадцатое число не щадит и наделенных силой духа, а уж силы этой лишенными вертит как хочет. Раймундо Силва медленно положил трубку и огляделся, причем ему показалось, что все вокруг плывет и колеблется: Ну вот оно, готово дело, сказал он себе. В такие минуты стоик улыбается, если, конечно, классическая их разновидность не исчезла полностью, освободив пространство для маневра современному цинику, в свою очередь имеющему самое отдаленное сходство со своим предком, неимущим философом. Так или иначе, на лице Раймундо Силвы возникает бледная улыбка, и безропотная покорность жертвы, приемлющей свой удел, приправлена мужественной печалью, которая чаще всего встречается в романах, – о, сколь многое постигается при перечитывании.

Он спрашивает себя, томит ли его дурное предчувствие, и ответа не находит. Но совершенно невыносимым кажется ему ждать до четырех часов, чтобы узнать, как распорядится издательство судьбой проштрафившегося корректора, как покарает оно дерзкое покушение на незыблемость исторических фактов, которую, напротив, до́лжно постоянно упрочивать, оборонять от случайностей, грозящих нам утратой нашей собственной значимости, что ведет к перетряхиванию убеждений, которыми мы руководствуемся, и к отклонению от верного курса. Сейчас, когда ошибка обнаружена, бессмысленны умственные спекуляции о последствиях, какие возымело бы в будущем это НЕ в Истории Осады Лиссабона, если бы по чистой случайности эту частицу не выловили бы, а позволили бы ей более длительное внедрение в текст страница за страницей – внедрение, незаметное глазу читателя, но столь же губительное, как работа невидимых жучков-древоточцев, оставляющих пустую оболочку от того, что мы еще продолжаем считать тяжелым и прочным шкафом. Раймундо Силва отодвинул в сторону гранки – нет, не романа, который оставил ему Коста в достопамятный день, а тоненькой книжки стихов – и, обхватив закружившуюся голову, вспомнил историю – и название, и автор в памяти не застряли, – что-то такое о Тарзане и Потерянной Империи, книгу, где рассказывалось о городе древних римлян и первых христиан, затерянном в дебрях африканской сельвы, ну да, разумеется, авторская фантазия удержу не знает и берегов не видит, а автор этот, если все прочее совпадет, может быть только Эдгаром Райсом Берроузом[10]. Там, помнится, был еще цирк, и христиан бросали на съедение хищникам, точнее львам, тем более что в том краю водится их во множестве, и романист писал, не утруждая себя доказательствами или ссылкой на авторитетные источники, что те несчастные, у кого нервы не выдерживали, не ожидали покорно, когда львы на них набросятся, а бросались, так сказать, сами навстречу смерти, и не потому, что стремились первыми войти в Царствие Небесное, а потому, что духу не хватало выдерживать ожидание неизбежного. И это воспоминание о прочитанном в юности по всем известной филиации идей навело Раймундо Силву на мысли о том, что у него в руках – способ ускорить ход истории, пришпорить время, немедленно отправиться в издательство под таким, например, предлогом: На четыре я записан к врачу, и пусть говорят что хотят, но секретарша директора вызывает его не на встречу с Производством, его вопрос будет решаться в высших сферах, это же ясно, и эта ясность, как ни странно, приятно щекочет его самолюбие: Должно быть, я сошел с ума, пробормотал он, повторяя слова, сказанные тринадцать дней назад. В этом смятении чувств ему хотелось бы найти такое, что возобладало бы над остальными, с тем, чтобы позднее, когда спросят: Как же вы себя чувствовали в этом ужасном положении, он смог бы ответить: Мне было беспокойно, или безразлично, или забавно, или не по себе, или страшно, или стыдно, и, по правде говоря, он и сам не знает, что чувствует, и хочет только, чтобы поскорее настали четыре часа и произошла эта роковая встреча со львом, ожидающим его с открытой пастью и под рукоплескания римлян, такое уж свойство у минут, и, хотя обычно они, оцарапав нам кожу, подаются в сторонку и дают пройти, всегда найдется одна такая, которая нас пожрет. Все метафоры времени и рока трагичны и одновременно бесполезны, подумал Раймундо Силва. Подумал, может быть, не этими самыми словами, но, поскольку в зачет идет только смысл, мысль его была именно такова, и он остался ею доволен. Меж тем он едва сумел пообедать, в горле стоял комок – знакомое ощущение, – и желудок сводило спазмами, что говорило о серьезности ситуации. Прислуга – сегодня был как раз ее день – заметила, что он как будто не в себе, и спросила даже: Нездоровится, и эти слова неожиданно возымели ободряющее действие, потому что если уж необычность его состояния так бросается в глаза и глаза эти видят в нем больного, значит пришло время взять себя в руки, стряхнуть гнетущий морок. И потому он ответил: Нет, я прекрасно себя чувствую, и в этот миг так оно и было.

Без пяти четыре он вошел в издательство. Все было так, как он ожидал, – перешептыванья, смешки, взгляды, а кроме этого, на лицах кое у кого некоторая растерянность, какая бывает, когда не довольствуешься очевидностью, а должен еще и поверить в нее. Его провели в приемную директора и оставили дожидаться не менее четверти часа, что служит демонстрацией не отсутствия пунктуальности, а суетного желания внушить страх. Он взглянул на часы – понятно было, что лев задерживается, сегодня трудно ехать по сельве, даже по римским дорогам, хотя в таком случае вероятней всего предположить, что кто-то решил применить проверенную психологическую тактику, а именно измотать ему нервы ожиданием, довести до грани срыва и лишить возможности отбить первую атаку. Раймундо Силва, несмотря на все эти обстоятельства, отмечает, что довольно спокоен, спокоен так, словно всю жизнь заменял истину ложью, не слишком присматриваясь к отличиям, и научился выбирать скопленные на протяжении долгих веков доводы за и против, с какой бы казуистической диалектикой ни расцветали они в голове хомо сапиенса. Дверь резко распахнулась, и на пороге возникла секретарша – нет, не наиглавнейшего директора, а того, кто ведает в этом издательстве литературной частью, то есть главного редактора, и: Прошу вас следовать за собой, Раймундо Силва, машинально заметив дефект в этой фразе, мигом убедился, что спокойствие его было чисто внешним, более того – наносным и деланым, и, когда он поднялся с дивана, колени его задрожали, в крови взбурлил адреналин, обильная испарина внезапно увлажнила ему ладони и подмышки, и протяженная колика дала понять, что желала бы распространиться на всю систему пищеварения. Я похож на бычка, которого ведут на бойню, подумал он и, к счастью, оказался способен запрезирать себя.

Секретарша отступила в сторону: Входите, и закрыла дверь. Раймундо Силва сказал: Здравствуйте, и двое сидевших в кабинете ответили: Здравствуйте, а третий, то есть главный редактор, ограничился лишь: Садитесь, сеньор Силва. Лев тоже сидит и смотрит, и мы вправе предположить – смотрит и облизывается и щерит клыки, оценивая, насколько плотна и вкусна плоть этого бледного христианина. Раймундо Силва садится нога на ногу, но тотчас расплетает ноги и в этот миг понимает, что женщина, сидящая слева от главного редактора, ему неизвестна. Справа-то – начальник производственного отдела, а вот ту, что слева, он никогда прежде не видел в издательстве. Кто бы это мог быть. Он незаметно рассматривает ее, но редактор спрашивает: Вам известно, по какой причине мы вас пригласили. Примерно. Сеньор генеральный директор хотел лично принять участие в разбирательстве, но срочное дело в последнюю минуту помешало ему присутствовать. Он помолчал, давая Раймундо Силве время попенять немного на свой жалкий жребий, посетовать, что потерял возможность быть лично допрошенным сеньором генеральным директором, но, поскольку корректор молчал, впервые позволил себе сдержанно-раздраженные интонации, смягченные, впрочем, примирительным смыслом слов: Мы благодарим вас, сказал он, за то, что признали свою ответственность, тем самым избавляя нас от очень неприятной ситуации, к которой привели бы запирательства или попытки оправдать ваш поступок. Раймундо Силва подумал, что теперь, наверно, от него ждут ответа более развернутого, нежели одно слово: Примерно, но прежде чем он успел заговорить, вмешалось Производство: Я до сих пор в себя не приду, сеньор Силва, как вы, компетентный специалист, столько лет проработавший на наше издательство, могли допустить такую ошибку. Это была не ошибка, оборвал главный редактор, не следует бросать такой спасательный круг сеньору Силве, и мы знаем не хуже его, что сделано это было сознательно, не так ли, сеньор Силва. Что заставляет вас думать, сеньор, что это было сделано сознательно. Я очень надеюсь, что вы не отступитесь от той первой мысли, с которой, как мне кажется, вошли сюда. Я не отступаюсь, я всего лишь спрашиваю. Раздражение главного редактора сделалось вполне очевидным, но все же еще только насмешка сквозила в его словах: Надеюсь также, что мне не придется напоминать вам, что право задавать вопросы и требовать извинений, помимо иных мер, которые мы планируем принять, принадлежит не вам, а нам, в частности и главным образом мне, представляющему здесь генерального директора. Вы совершенно правы, сеньор, и я снимаю свой вопрос. Не трудитесь, не надо, я отвечу вам на него – мы поняли, что это произошло не случайно, а осознанно, когда увидели, как четко, жирно и отчетливо выведено в корректуре слово НЕ, столь непохожее на ваш обычный почерк, небрежный, хотя и разборчивый. На этом месте главный редактор вдруг осекся, словно спохватившись, что сболтнул лишнего и тем самым ослабил свою судейскую позицию. Наступило молчание, и Раймундо Силве показалось, что неизвестная женщина все это время не сводила с него глаз: Да кто это, но она хранила молчание, как будто все происходящее ее нисколько не касалось. В свою очередь начальник Производства, обиженный тем, что его перебили, явно потерял интерес к дискуссии, которая, по его мнению, явно пошла не туда и не так, подумал: Этот идиот не видит, что ли, что разбираться надо было совсем иначе, говорит-говорит, никак не остановится, упивается своими речами, а все козыри у Силвы, а он, похоже, развлекается, как божество, тем, как дирижирует паузами и монологами и так спокойно держится, хотя, наверно, перепуган до смерти. В отношении спокойствия Раймундо Силвы Производство ошибалось, а насчет всего остального очень похоже, что нет, хотя мы и недостаточно близко знакомы с главным редактором, чтобы выносить о нем собственное суждение. А Раймундо Силва на самом деле совсем даже не спокоен, но лишь кажется таковым благодаря тому, что совершенно обескуражен и неожиданным поворотом разговора, который кажется ему катастрофическим, и предъявлением формального обвинения, и собственным невнятным лепетом в защиту защите не подлежащего, позором, тяжелой насмешкой, угрозой и в качестве кульминации – весьма вероятным увольнением: Вы уволены, и прошу не рассчитывать на хорошие рекомендации. Раймундо Силва понимает, что вот сейчас должен заговорить, тем более что лев уже не прямо перед ним, а отошел немного в сторону и рассеянно чешет гриву обломанным когтем, и, быть может, ни один христианин не погибнет в этом цирке, даже не получив сигнала от Тарзана. И Раймундо Силва говорит, обращаясь сперва к Производству, а потом – к неведомой женщине, которая по-прежнему молчит: Не отрицаю, что это слово написано мной, я и не думал отрицать, когда это стало известно, но дело не в том, написал я его или нет, гораздо важней, мне кажется, понять, почему я его написал. Надеюсь, вы не станете утверждать, что не знаете этого, насмешливо спросил Главный, вновь перехватив бразды правления. Да, именно так, не знаю. Вот это мило – вы совершаете с заранее обдуманным намерением некую обманную акцию, которая причинит моральный и материальный ущерб автору и издательству, не находите ни слова в свое оправдание и с самым невинным видом просите нас поверить, что какая-то неведомая сила или чей-то дух водили вашей рукой, а вы, наверно, пребывали в гипнотическом трансе. Довольный тем, как гладко и текуче выстроилась фраза, Главный улыбнулся, однако постарался придать улыбке уничижительно-насмешливое выражение. Не думаю, что пребывал в трансе, ответил Раймундо Силва, я очень хорошо помню, при каких обстоятельствах все было, но это не объясняет, почему же все-таки я допустил эту намеренную ошибку. Ага, значит, вы признаете, что это было намеренно. Разумеется. Теперь осталось лишь признать, что это была не ошибка, а своего рода диверсия и что вы сознательно желали причинить ущерб издательству и выставить на посмешище автора. Допускаю, что совершил подлог, а все прочее, вами упомянутое, не входило в мои намерения. Может быть, какое-то мимолетное помрачение рассудка, спросило Производство, как бы придя на выручку. Раймундо Силва, подождав и не дождавшись бурной реакции главного редактора, понял, что участливый вопрос был приготовлен загодя, что увольнения не будет, а все останется в словах – да, нет, может быть, – и испытал такое облегчение, что тело его обмякло, а с души свалился камень, и теперь надо было всего лишь подобрать в свою очередь нужные, вроде: Да, вот именно, мимолетное помрачение рассудка, однако мы не можем забывать, что до вручения корректуры Косте прошло несколько часов, и Раймундо Силва поздравил себя с тем, как удачно употребил здесь первое лицо множественного, тем самым поставив себя бок о бок с судьями и как бы сказав: Мы не должны обманываться. Сказал главный редактор: Ну, вклеим список замеченных опечаток, а это нелепая ошибка, и там, где написано не, следует читать не не, а там, где крестоносцы не помогут – крестоносцы помогут, над нами будут смеяться, но, в конце концов, мы же спохватились вовремя, автор же проявил понимание, у меня вообще создалось впечатление, что он чрезвычайно высоко вас ценит, он рассказывал мне о вашем разговоре. Да, был у нас разговор, речь зашла о делеатуре. О чем, переспросила неизвестная женщина. О делеатуре, вы разве не знаете, что это такое, напористо ответил Раймундо Силва. Знаю, я просто не расслышала. Совершенно неожиданное вмешательство этой женщины изменило течение беседы. Позвольте вам представить, сказал главный редактор, с сегодняшнего дня ваша собеседница будет отвечать за работу всех наших корректоров, как в отношении сроков и ритмичности, так и в смысле повышения качества, все это теперь – в ее компетенции, но вернемся к нашей теме, могу сообщить, что издательство приняло решение предать забвению это неприятное происшествие, исходя прежде всего из того, что работа сеньора Силвы до сих пор не вызывала ни малейших нареканий, так что будем считать – все дело было в усталости, в случайной и недолгой, так сказать, облитерации чувств, а потому поставим на этой истории крест в надежде, что подобное не повторится, ну и, помимо этого, хорошо бы вам, сеньор Силва, направить письмо с извинениями в издательство и еще одно – автору; автор, впрочем, говорит, что в этом нет необходимости, что при случае сам обсудит с вами досадный инцидент, однако мы все же считаем, сеньор Силва, что ваш долг – написать. Напишу. Ну вот и хорошо, сказал Главный с нескрываемым облегчением, излишне говорить, что в ближайшее время на вашу работу будет обращено особое внимание, и не потому, что вы намеренно вновь исказите текст, но для того, чтобы вовремя пресечь и блокировать рецидивы таких вот случайных и неконтролируемых побуждений, ну да, и можно не добавлять, что в этом случае мы будем не столь терпимы. Главный сделал паузу, давая корректору время продекларировать свои грядущие намерения, по крайней мере – осознанные, поскольку иные, то бишь подсознательные, скрыты, само собой, в подсознании и контролю не подлежат. Раймундо Силва понял, чего от него ждут, и, разумеется, слова требуют слов, недаром же говорится: Слово за слово, но ведь не менее верно и то, что: Когда один не хочет, двое не спорят, и представим на миг, что было бы, откажись Ромейро утолить роковое любопытство Оруженосца Телмо[11], вероятней всего, все уладилось бы, и не было бы конфликта, драмы, смерти, всеобщего несчастья, или вообразим себе, как мужчина спрашивает женщину: Ты меня любишь, а она молчит и только смотрит отстраненным взглядом сфинкса, не желая произнести слово Нет, которое его уничтожит, или Да, которое погубит обоих, так что позвольте в заключение предположить, что мир стал бы стократ совершенней, если бы каждый довольствовался лишь тем, что произносит сам, не ожидая ответа от другого и, более того, ответа не прося и не желая. Но Раймундо Силва обязан сказать так: Понимаю, что издательство обязано принять меры предосторожности, и какое у меня право обижаться на это или толковать в дурную сторону, так что я прошу меня простить и обещаю, что, будучи в здравом уме, никогда не повторю свой проступок, и тут он сделал паузу, как бы спрашивая себя, надо ли продолжать, и, сочтя, что все и так сказано, замолк окончательно. Главный сказал: Ну хорошо – и только приготовился добавить всеми ожидаемое: Будем считать, что инцидент исчерпан, и давайте займемся делами, вставая и в знак примирения с улыбкой протягивая руку Раймундо Силве, как женщина слева от него разрушила эту аллегорию великодушия: Простите, сказала она, вы позволите мне, мне кажется очень странным, что сеньор Раймундо Силва, так, кажется, и не попытался даже объяснить нам причину столь тяжкого проступка, выразившегося в том, что он самовольно изменил смысл фразы, хотя во исполнение своего корректорского долга обязан был, напротив, всемерно оберегать и защищать его, ибо именно для этого и существуют корректоры. Внезапно опять возникает рычащий лев, ощеряя страшные клыки, показывая необломанные, остро отточенные когти, и надежда теперь у нас, пропадающих на арене, только на Тарзана – вот он появится, раскачиваясь на лиане со своим характерным криком – Ах-ахах-хоо, если память нам не изменяет, – и, может быть, приведет с собой на помощь слонов, благо у них хорошая память. При виде такой неожиданной и, в сущности, неуместной атаки Главный и Производство снова принахмурились, вероятно, для того, чтобы не услышать обвинения в слабости со стороны этой хрупкой женщины, которая столь убежденно толковала о своих профессиональных обязанностях, хоть и приступила к ним совсем недавно, и воззрились на корректора с должной суровостью. Причем они не заметили, что на ее лице суровости как раз и не было, а, напротив, играла легкая улыбка, как если бы ситуация чем-то забавляла ее. Раймундо Силва не без растерянности перевел на женщину взгляд и убедился, что она относительно молода, сорока еще нет, высока ростом, что кожа у нее смуглая, волосы каштановые – корректор, подойди он вплотную, заметил бы в них седые нити, – губы пухлые, чтобы не сказать мясистые, хотя и не толстые, и вот странность – по всему телу его прошла волна какого-то беспокойства, которое мы сочли бы уместным назвать возбуждением и, приискивая ему подходящее определение, могли бы прибавить – сексуальным, – могли бы, да не станем. Так долго тянуть с ответом нельзя, хотя в подобных ситуациях и принято говорить, что время остановилось, чего, кстати, за ним не водится от Сотворения мира. Улыбка еще не исчезла с лица женщины, но резкий и сухой тон высказывания, прямота которого непозволительна даже для прямых начальников, мимо ушей не пропустишь, и Раймундо Силва, немного поколебавшись, ответить ли столь же агрессивно или, надев убор субординации, примирительно, тем более что у этой женщины есть возможность в будущем сильно испортить ему жизнь, для чего все средства будут хороши, и взвесив все эти соображения с той мерой точности, какую позволяла скудость отпущенного на размышления времени, часть которого, не забудем, была потрачена на физиогномические наблюдения, наконец произнес: Я, как никто другой, хотел бы получить удовлетворительное объяснение, но если уж не сумел дать его до сих пор, вряд ли мне это удастся и в дальнейшем, а сам я полагаю, что во мне развернулась тогда схватка добра – если есть во мне оно – со злом – оно имеется у каждого, – между доктором Джекиллом и мистером Хайдом, простите ссылку на классику, а говоря своими словами, скажу: между переменчивым искушением зла и консервативным духом добра, и я порой спрашиваю себя, за какие же ошибки, допущенные Фернандо Пессоа в корректуре или еще где, пришлось ему лететь в этом вихре гетеронимов, подобном, полагаю, битве демонов. Женщина, продолжавшая улыбаться во все время этой тирады, с улыбкой же спросила: А помимо Джекилла и Хайда, кто вы еще. Пока что мне удавалось быть Раймундо Силвой. Превосходно, вот и постарайтесь держаться в этих рамках на пользу нашему издательству и во имя наших с вами отношений. По службе. Надеюсь, вам и в голову не пришло что-то другое. Я всего лишь окончил фразу, в обязанности корректора входит предлагать решения, которые устранят двусмысленность, как стилевую, так и смысловую. Полагаю, вы слышали, что двусмысленность – в голове у того, кто слышит или читает. Особенно если он получил стимул от того, кто сказал или написал. Или относится к тем, кто сам себя стимулирует. Думаю, я к ним не отношусь. Думаете. Я вообще не склонен к решительным заявлениям. Однако же решили вписать частицу НЕ в Историю Осады Лиссабона, но не находите в себе решимости если не оправдать этот свой поступок, потому что оправдания ему нет, то хотя бы объяснить. Простите, но мы вернулись к тому, с чего начали. Благодарю вас за это замечание, но мне нетрудно еще раз сказать вам, чту я думаю о вашем поступке. Раймундо Силва открыл было рот, чтобы ответить, но тут заметил на лицах начальства такое изумление, что решил промолчать. Молчали и остальные, а женщина продолжала улыбаться, и оттого, вероятно, что улыбалась она уже так давно, улыбка эта стала похожа на судорожную гримасу, и Раймундо Силва внезапно почувствовал, что задыхается и сгустившаяся в кабинете атмосфера давит ему на плечи: Вот мерзкая тварь, подумал он и перевел глаза на Главного и Производство, взглядом давая понять, что с этой минуты вопросы будет принимать только от них и только им согласен отвечать. Он знал, что партия выиграна, Главный и Производство уже поднялись, и один из них сказал: Ну, вопрос закрыт, пойдемте работать, но никто не протянул Раймундо Силве руку, имея в виду, что этот сомнительный мир не заслуживает торжественных жестов, а когда корректор вышел, Главный сказал Производству: Вообще-то его следовало бы уволить, только и всего, но тут женщина возразила: Потеряли бы хорошего корректора. Ох, боюсь, мы с ним еще наплачемся. А может быть, и нет.

В коридоре Раймундо Силва встретил Косту, только что приехавшего из типографии. Буркнул: Добрый день, и хотел идти своей дорогой, но Коста придержал его, взяв за руку – не грубо, лишь прикоснувшись к рукаву плаща, – в глазах у него были серьез и едва ли не сострадание, а сказанные им слова были ужасны: За что же вы со мной такое сделали, сеньор Силва, спросил он, и корректор Силва в замешательстве не знал, что на это ответить, и потому начал по-детски отнекиваться: Ничего я не сделал. Коста покачал головой, убрал руку и пошел по коридору, невозможно поверить, чтобы этот человек не понимал, что нанес ему личную обиду, что на самом деле вопрос касается только их двоих, Косты и Силвы, обманутого и обманщика, и обоих не спасет вклеенный в последнюю минуту список замеченных опечаток. Уже в самом конце коридора Коста обернулся и спросил: Уволили вас. Нет, не уволили. И то хорошо, если бы уволили, мне было бы еще гаже, чем сейчас, и все же надо признать, что Коста великий человек и исключительно трезв в своих оценках, ибо он не сказал, что ему было бы еще печальней или горше, но сказал – гаже, и слово это точней любого другого передает душевное его состояние, и спроси себя корректор Раймундо Силва, как у него самого сейчас на душе, ответил бы со всей определенностью, что на душе у него гадко.

Когда он вернулся домой, прислуга уже ушла, оставив ему записку, как всегда, когда его не бывало дома: Я ушла, все прибрала, белье унесла, дома выглажу, и эта демонстрация рачительности означала всего лишь, что она воспользовалась отсутствием хозяина, чтобы уйти пораньше, в чем, впрочем, не сознается никогда, и Раймундо Силва, не питающий в отношении отправительницы послания ни сомнений, ни иллюзий, молча принимает ее объяснения. Гармония в известного рода отношениях создается и поддерживается благодаря сложному комплексу мелких неправд и отказов от поисков истины, очень похожему на согласованность движений танцующей пары и сводящемуся к нечасто цитируемой поговорке, а вернее, присловью, ибо это определение точнее передает жанр речения, которое звучит так: Я знаю, ты знаешь, что все мне вдомек, язык за зубами, а рот на замок. Речь тут не о том, что какие-то там тайны, секреты, шкафы со скелетами будут открыты в отношениях между хозяином и служанкой в доме, где Раймундо Силва живет и время от времени наблюдает некую женщину, даже полное имя которой не считает нужным знать. Однако в высшей степени интересно, что жизнь этих двоих одновременно и прозрачна, и непроницаема, потому что никто не стоит к Раймундо Силве ближе, чем она, он же до сей поры не поинтересовался, чем занята она в те дни, когда не приходит к нему, а что касается имени, достаточно сказать: Сеньора Мария, и она возникнет на пороге с вопросом: Что вы хотели, сеньор Раймундо. Сеньора Мария приземиста, худощава, смугла до степени темнокожести, волосы у нее вьются сами собой, от природы, составляя предмет ее гордости – единственный, потому что эта самая природа красотой наделила ее крайне скупо. И когда она пишет или говорит, что все, мол, прибрала, то явным образом употребляет не те слова, ибо ее понимание уборки сводится к золотому правилу, согласно которому достаточно, чтобы все выглядело прибранным или, если толковать это расширительно, чтобы с глаз долой было убрано то, что пока не прибрано, а в иных случаях слова пока не равнозначны слову никогда. Исключение составляет, само собой, кабинет Раймундо Силвы, где беспорядок – это, судя по всему, условие труда в трактовке хозяина, противоречащей стилю других корректоров, которые маниакально привержены геометрической гармонии, выравниванию и симметрии и потому доставили бы изрядные мучения сеньоре Марии, говоря ей: Этот листок лежит не там, где я его оставил, тогда как листки в кабинете нашего героя неизменно пребывают на своих местах по той простой причине, что прислуга не может и не станет к ним прикасаться, и когда хозяин не может чего-то найти, она неизменно протестует: Я ничего не трогала.

Раймундо Силва записку скомкал и, явив пренебрежение к ее содержанию, швырнул в корзину. И лишь потом снял плащ и переоделся, надев плотную рубашку, брюки, употребляемые только дома, вязаный жилет – спасаясь не столько от холода в квартире, сколько от оледенения внутри, – и надо отметить, что, видимо, озяб он всерьез, потому что поверх всего этого натянул еще халат в шотландскую клетку, удобный и теплый, пусть и затрапезный, тем более что гостей не ждет. Путь от издательства до дому он сумел преодолеть, ни о чем не думая, что не каждому удается, но он, Раймундо Силва, научился делать так, чтобы неопределенные мысли плавали в голове наподобие разрозненных тучек, и более того – мощным дуновением воли отгонять ту, что подберется слишком близко, потому что главное тут – не давать им сбиваться в кучу, создавать общность, чреватую, боже упаси, громом и молниями, особенно если душевное пространство чересчур наэлектризовано. На несколько мгновений он сумел занять мысли сеньорой Марией, но сейчас голова уже вновь пуста. И для того чтобы она такой и оставалась, он вошел в свою маленькую гостиную и включил телевизор. В этой комнате было еще холодней. Небо над городом безоблачно, и потому солнце, уже скатившееся в сторону моря, пока еще блещет, пока еще бросает мягкий свет, еще может ласкающими прикосновениями тронуть оконные стекла на склоне, и те скоро ответят ему – сперва вспыхнут и затрепещут факелами, потом, постепенно тускнея, превратятся в подрагивающие кусочки зеркал, а потом и вовсе погаснут, и пепел сумерек медленно просеется над городом, скрывая остроконечные кровли, пряча крыши, и одновременно с этим под натиском тишины, наползающей сверху, с тех улиц, на одной из которых живет Раймундо Силва, будет замирать и отступать городской шум. Телевизор играет молча, да, вот ведь как, звук отключен, лишь снуют светящиеся фигуры, и не только по экрану, но и по стенам, по мебели, по лицу Раймундо Силвы, уставившего на них бездумный и невидящий взгляд. Уже почти час мелькают перед ним видеоклипы – певцы, если, конечно, это слово допустимо здесь, и танцоры, движениями своими передающие все – порой весьма сомнительные – человеческие чувства и ощущения, всё у них на лице, и не важно, что не слышно ни звука, просто не верится, что лицо это может быть до такой степени подвижно – морщится, растягивается, сжимается, корчит угрожающие гримасы, делает прочие ужимки; мелькают двуполые существа, фальшивые и непристойные, зрелые гривастые женщины, юные девушки, пышногрудые и крутобедрые или тонкие как прутик и дьявольски эротичные, и джентльмены средних лет, демонстрирующие отдельные, отборные, особо интересные морщины, и все это сотворено из пульсирующего света и все задушенно безмолвно, словно Раймундо Силва ухватил их за горло и удавил за этим занавесом воды, тоже хлещущей беззвучно, какое-то просто торжество глухоты. Вот в одиночку вышел мужчина, судя по движениям его губ, он поет, и титр сообщает, что это Леонард Коэн, и он глядит на Раймундо Силва пристально и беззвучно артикулирует вопрос: Почему не желаешь послушать меня, одинокий человек, и наверняка добавляет: Лучше сейчас послушай, потом поздно будет, за одним клипом следует другой, и они не повторяются, это ведь не диск, который можно тысячу и один раз слушать с начала, не исключено, конечно, что я вернусь, но не знаю когда, а тебя в это время, может, уже тут и не будет, так что лови момент, пользуйся, пользуйся. Раймундо Силва подался вперед и включил звук, а Леонард Коэн выразил мимикой признательность: Теперь я могу петь, и спел, и сказал то, что говорит всякий, кто жил и теперь спрашивает, сколько и ради чего, и, задав эти вопросы, ответа на них не получает, ни на один, вопреки тому господину, который утверждал, что все ответы – вот они, перед нами, просто пора научиться правильно спрашивать. Когда Леонард Коэн допел, Раймундо Силва снова убрал звук, а вслед за тем выключил и сам телевизор. В комнате внезапно наступила темная ночь – такая тьма, что корректор может поднести руки к глазам и никто этого не увидит.

Теперь пусть самые логически озабоченные спросят: может ли так быть, чтобы за столь долгое время Раймундо Силва ни разу не подумал об унизительной сцене в издательстве, а если подумал, то почему-то не облек свою мысль в подобающую форму во имя правдоподобия ситуации, в которую попал. Ну, на самом-то деле о неприятном эпизоде он, наш персонаж, подумал, и подумал не раз и не два, но действие это в разных случаях выглядит по-разному, и самое большее, что он позволил себе, – это вспомнить о нем, причем так, как уже в других словах было объяснено раньше, когда речь шла о тучках в небе и насыщенной электричеством атмосфере – первые были рассеянны, вторая – минимального вольтажа. Есть разница меж активной мыслью, которая роет ямы вокруг события и ведет туннели от него, и этой вот иной, с позволения сказать, формой мышления, вялой и отчужденной, которая, глянув, не задерживается и продолжает пребывать в святой уверенности, что неназванного и не существует, подобно тому как больной почитает себя здоровым оттого лишь, что название болезни еще не произнесено. Но ошибется тот, кто сочтет, будто эти защитные системы просуществуют вечно, – непременно придет миг, когда смутно брезжущая мысль превратится в идефикс, обычно для этого надо лишь пострадать еще немного. Именно так и случилось с Раймундо Силвой, когда, перемывая после ужина малое количество посуды, он вдруг с ослепительной ясностью понял, что издательству вовсе не потребовалось тринадцати дней, чтобы обнаружить обман, и это обстоятельство, во-первых, отменяло прежнее суеверие, а во-вторых, настоятельно требовало введения суеверия нового, которое зарядило бы негативной энергией какой-нибудь иной, до сей поры ни в чем не замешанный день. И когда корректора вызвали в издательство, там все уже было известно и обсуждено: Ну, что мы будем делать с этим субъектом, спросил генеральный директор, а главный редактор позвонил автору и, рассыпаясь в извинениях, сообщил о нелепой неприятности: Ну просто никому ничего невозможно доверить, на что автор, хоть это и может показаться невероятным, ответил так: Не смертельно, errata решит вопрос – и засмеялся. У нашего Косты родилась идея насчет того, что кто-то должен контролировать корректоров, а уж Коста знает все слабые места, и его предложение до того понравилось Производству, что оно повергло его как свое собственное к стопам вышестоящего начальства, и там оно вызвало такое одобрение, что не истекло еще тринадцати дней, как нужный человек был найден и принят на службу с тем, чтобы всей мочью вверенных ему в полном объеме властных прерогатив вершить высший суд и разбирать вины, очевидные, доказанные и, наконец, признанные, хотя в части признаний, вероятно, будут более чем возможны запирательства и хитроумные увертки виновного, вроде тех, что в конце концов привели новую главу корректорской службы в бешенство, ибо как иначе объяснить ее неистовство при последнем разговоре? Я ответил вам буквально, бормотал Раймундо Силва, покуда вытирал руки и опускал рукава сорочки, закатанные ради работ по дому.

И сейчас, сидя за письменным столом с гранками поэтического сборника, он следует за своей мыслью, хотя правильней было бы сказать – перед нею, поскольку мысль, как известно, до того стремительна, что если идти следом за ней, то след этот быстро простынет – мы еще только изобретаем аэростат, а она уже вознеслась к звездам. Раймундо Силва снова и снова пытается понять, почему же она с первых слов вызывала в нем такое раздражение: Да еще и не знает, что такое делеатур, а больше всего беспокоит его тон, каким был брошен ему вопрос, – тон вызывающий и почти грубый, – тон, а потом еще их финальную схватку, единоборство врагов заклятых и исконных, словно было между ними что-то личное, словно прорвалась давняя, давно тлевшая злоба, хотя они наверняка никогда не встречались раньше, а если даже и встречались, не обращали друг на друга внимания: Да кто же она такая, подумал тогда Раймундо Силва и тем самым незаметно для самого себя отпустил поводья, которыми правил своей мыслью, и этого оказалось достаточно, чтобы она вырвалась вперед и зажила по своей воле и разумению, – женщина эта еще довольна молода, ей нет сорока, и не так высока, как показалось ему сначала, с матовым желтовато-смуглым лицом, с распущенными по плечам темно-каштановыми волосами и светло-карими глазами, с маленьким пухлым ртом, маленьким и пухлым, пухлым, пухлым. Раймундо Силва смотрит на стеллаж перед собой, там собраны все книги, которые он вычитал за долгую корректорскую карьеру, сколько их, он не считал, но набралась, как видим, целая библиотека, названия, заглавия, он – роман, он – поэзия, он – драмы, биографии и политические исследования, он – мемуары, имена и названия, названия и имена, и среди них одни гремят по сию пору, звездный час других миновал, и время для них остановилось, судьба третьих же пока неясна. Характер – это судьба, пробормотал корректор, отвечая своим же недавним мыслям: Наша судьба – это мы сами. И внезапно, хотя обогреватель не был включен, ему стало жарко, и он развязал пояс халата, поднялся с кресла, и лишь кажется, что все эти движения имеют какую-то цель, они всего лишь – нет тут другого объяснения – обозначают неожиданный прилив сил и бодрости, едва ли не комический задор, безоглядное божественное спокойствие. Квартира внезапно сжалась, и даже окно, открытое на три простора – города, реки и неба, – вдруг показалось слепой бойницей, да, снега нет, и даже вечерний холод кажется живительной прохладой. Раймундо Силва не сейчас, а чуть раньше подумал: А как ее зовут, так ведь случается порой, мысль приходит, а мы ее не желаем признать, не хотим ей довериться, оттесняем ее побочными соображениями вроде того, что Раймундо Силва наконец вспомнил – имя женщины не было названо ни разу. Позвольте вам представить, сказал тогда Главный, с сегодняшнего дня ваша собеседница будет отвечать за работу всех наших корректоров, но то ли по необъяснимой невежливости, то ли из-за общей и всеобъемлющей нервозности позабыл сказать: Сеньор Раймундо Силва, сеньора Такая-то. Итак, все эти размышления отодвинули прямой и главный вопрос: Как же ее зовут, но теперь, задав его наконец, корректор уже и думать не может ни о чем другом, словно через столько часов пришел наконец к своему назначению, и слово это употреблено здесь в обыденном смысле, в дорожном значении, без онтологических или экзистенциальных ответвлений, а так, как говорят путешественники: Я на месте, полагая, что знают всё, что их теперь ждет.

Не следует ждать, не стоит требовать объяснения тому, что сделал вслед за этим Раймундо Силва. Он прошел в кабинет, раскрыл на столе Словарь Жозе Педро Машадо, сел и медленно принялся читать раздел ономастики, начав с самого начала, то есть с буквы А, и первым словом-именем оказалось Аала, но род его почему-то, а вернее, по небрежности корректоров был не указан, и оставалось неясным, мужское оно или женское или годится для тех и других, но, так или иначе, поставленную во главе корректорской службы женщину Аалой звать не могут. Дойдя до буквы М, Раймундо Силва задремал, оставив палец на имени Мария, принадлежащем, без сомнения, женщине, но притом не просто женщине, а, как мы знаем, его приходящей прислуге, что вовсе не исключает возможности совпадения, поскольку исключительно богат на них тот мир, где дело происходит.

Письмо, написанное Раймундо Силвой автору Истории Осады Лиссабона, содержало должное количество извинений, чуть тронутых акварельно-легкой иронией, вполне позволительной при сердечных отношениях отправителя с получателем и не выглядевшей неуместно, хотя в финале по замыслу писавшего должны были преобладать искреннее недоумение, угрюмое смятение перед лицом неодолимости абсурда, иной раз руководящего нашими действиями. Ну вроде того размышления над слабостью человеческой, призванного подавить последние очаги сопротивления – если какие еще оставались – у человека, который, будучи информирован о вопиющем захвате своей интеллектуальной собственности, дал такой ошеломивший Главного ответ: Это не смертельно, и, конечно, в реальной жизни примеров подобного самоотречения не встретишь, но само собой разумеется, что не историк ответствен за него, и, стало быть, речь идет всего лишь о проявлении двусмысленности, столь же уместно и своевременно внесенном на данную страницу данного повествования, сколь и на всякую иную. Мусорная корзина заполнилась смятыми листками бумаги с началами без продолжения, пробами пера и каракулями – словом, плодами бесполезных целодневных упражнений в стиле и грамматике, попыток до миллиметра соблюсти гармоническое равновесие между составными частями письма, и Раймундо Силва дошел до того, что даже выдохнул с натугой: Жалко мне писателей, если они так вот мучатся, и до известной степени порадовался, что он всего лишь корректор.

Отнеся письмо на почту, он уже поднимался по лестнице, когда услышал телефонный звонок. Но не прибавил шагу – во-первых, потому, что устал, а во-вторых, от безразличия или отчужденности; скорей всего, звонит Коста, хочет справиться насчет корректуры стихов или романа, оставленного в тот черный день: Ну, помните. Раймундо Силва выждал столько, чтобы, по его расчетам, Коста соскучился слушать длинные гудки, однако телефон не умолкал и продолжал звонить с кроткой настырностью, словно звонивший и не рассчитывал, что трубку снимут, а упорствовал ради выполнения своего долга. Корректор не спеша вставил ключ в замок и тут вспомнил, что Коста никак не мог звонить ему сейчас, не он теперь его непосредственный контакт, не бедный Коста, павший невинной жертвой, страдающий от похмелья в чужом пиру и низведенный до полумеханической функциональности привоза-отвоза, не Коста, который не хуже других смог бы на равных противостоять корректорской мафии. Раймундо Силва задержался на пороге кабинета, и телефон, будто почувствовав его присутствие, задребезжал с удвоенной силой, уподобясь собачке, что сходит с ума от радости, предчувствуя приход хозяина, и для полноты сходства телефону этому еще соскочить бы со стола на пол и ликующе запрыгать вокруг, неистово ласкаясь, вывалив наружу язык и от чистого наслаждения пустив слюни. Есть у Раймундо Силвы сколько-то знакомых, которые могут позвонить время от времени, случалось, что та или иная дама испытывала или изображала острую потребность поговорить с ним и его услышать, но все это было в прошлом, где и осталось, а прозвучи их голоса сейчас, показалось бы, что они донеслись с того света.

Он опустил руку на телефон и выждал еще немного, как бы давая ему последнюю возможность заткнуться, потом поднял трубку с намерением немедленно и точно узнать, что же его ожидает: Сеньор Силва, осведомился женский голос. Он самый, отвечал он лаконически. Так долго никто не подходил, я уж хотела дать отбой. Чем могу служить. Мне – ничем, а сеньора Мария-Сара хотела с вами поговорить, одну минуту. Последовала пауза, послышались шорохи, и длилось это достаточно, чтобы Раймундо Силва успел подумать: Ее зовут Мария-Сара, частично я угадал, ибо если правда, что я заснул, ткнув пробуждательный палец в слово Мария, значит правда и то, что не запомнил этого и, проснувшись и протерев глаза, для чего потребовалось убрать со страницы эту временную вешку в виде распластанной ладони, располагал всего лишь двумя крайними статьями и в лучшем случае знал, что искомое находится между Мануэлой и Марулой, а впрочем, имена эти надлежит исключить из списка возможных за то, что категорически не подходят к этой личности, не вяжутся, иначе говоря, с персоной этого персонажа. Соединяю, произнесла секретарша свою секретарскую формулу, словцо обычное, словцо служебное, но сулящее тем не менее очень многое, как хорошее, так и плохое. Соединяю, говорит она, безразличная к тому, какую службу сослужит ее услуга, и не замечает при этом, что обещает связать, спаять, сплотить, сочетать, хотя имеет в виду всего лишь, что позволит двоим пообщаться, но и это простейшее действие уже несет с собой немалый риск – немалый и, заметим мы, более чем достаточный, чтобы не отнестись к нему, к действию то есть, легкомысленно. Однако предупреждения никого еще не остановили, хотя опыт демонстрирует нам ежедневно, что каждое слово есть опасный ученик чародея.

Раймундо Силва осел в кресло, чувствуя, что в одно мгновение усталость его возросла вдвое. Нам, старикам, дрожащие колени о бренности напомнят и о тлене[12], и эта непременная цитата вспомнилась ему не к месту, потому что нельзя назвать стариком человека, едва шагнувшего за рубеж пятидесятилетия, вот в прежние времена – да, действительно, а теперь мы следим за собой куда лучше, какое появилось множество разнообразных лосьонов, кремов, умягчителей, и где сейчас ты найдешь такого, чтобы мазался после бритья квасцами, беспощадными к коже, в наши дни косметика – королева, а заодно и король с президентом в одном флаконе, и если очевидно, что кто-то в коленках слаб, то никто не скажет, что лицом несвеж. Но сейчас это самое лицо Раймундо Силвы кривится, покуда на другом конце провода Мария-Сара движением безмятежным и, можно не сомневаться, грациозным откидывает назад волосы, чтобы не мешали поднести трубку к левому уху, и наконец говорит так: Нас, помнится, не познакомили, так что позвольте представиться теперь самой, меня зовут Мария-Сара, а вас, если не ошибаюсь, собиралась она сказать, но влекомый привычкой Раймундо Силва ее опередил и назвал свое имя, причем назвал полностью, объявил себя Долгожданным и чуть не помер на месте от смехотворной нелепости этого. Мария-Сара же, ничего не добавившая к своему имени, не обратила внимания на его признание и продолжала именовать его по-прежнему Раймундо Силвой, не зная и не догадываясь, каким целебным бальзамом умащивает сейчас кровоточивую обидчивость собеседника: Я хотела бы обсудить с вами, как будем строить нашу работу, я собираюсь встретиться со всеми корректорами, мне интересно будет узнать, о чем они думают, да-да, личное общение ничто заменить не может, завтра в полдень, если вас устроит, буду вас ждать, итак, до завтра. Она уже дала отбой, а Раймундо Силва все никак не мог вернуть себе прежнее спокойствие, и дом теперь полнится тишиной, в которой еле-еле угадывается чуть слышная пульсация – то ли это город дышит, то ли река струится, то ли стучит корректорское сердце.

Ночью он несколько раз просыпался – вскидывался, как от толчка. Но глаза не открывал, силясь защититься от бессонницы, и через минуту опять переходил от дремотной одури к беспокойному забытью без сновидений. Уже перед рассветом начался дождь, и первым, как всегда, даже когда еле моросит, оповестил об этом навес над балконом, и Раймундо Силва, разбуженный слитным гулким стуком капель, медленно поднял веки, встречая сероватый свет, который едва начинал проникать сквозь щели в ставнях. Как почти всегда это бывает, когда просыпаешься в такой час, он тут же снова погрузился в сон, на этот раз взбаламученный снами, и во сне терзался беспокойством, успеет ли покрасить волосы, давно уже в этом нуждавшиеся, и сумеет ли сделать это так, чтобы не бросалось в глаза. Проснулся после девяти, и первой мыслью его было: Не успею, но потом счел, что успеет. Вошел в ванную и, щурясь, морщась, стал разглядывать себя при свете двух ламп по бокам от зеркала. Виднелись, наводя печаль, отросшие седые корни, их не спрячешь, даже если взбить волосы, так что оставалось единственное средство – краситься. Он в несколько минут покончил с завтраком, пожертвовав на этот раз тягой к пресловутым тостам с маслом, и вернулся в ванную, где и заперся, чтобы без помех заняться персональным фальшивомонетничеством, то есть использовать продукт, как сказано было в приложенном к флакону проспекте. Раймундо Силва всегда запирается, хотя он всегда в квартире один, ибо совершает эту операцию в тайне, каковая, следует отметить, тайной ни для кого не является, и, несомненно, умер бы от стыда, если бы однажды был застигнут за тем, что сам почитает делом позорным. Волосы у него во времена истины были каштановые, как вот у Марии-Сары, но сейчас невозможно было бы сравнить тон тот и этот, потому что у Раймундо Силвы цветом они неумолимо напоминают вылинявший, побитый молью парик, позабытый и вновь найденный на чердаке в куче старых картин, мебели, безделушек, всякой чепухи и мишуры, масок иных времен. В половине двенадцатого примерно он наконец готов к выходу и опаздывает безбожно, и если не посчастливится поймать такси, ситуация уложится в формулу «Пришла беда – отворяй ворота», весьма глубокое речение, подходящее на все случаи жизни. Но видно, в самом деле не зря живет он на улице известного чудотворца святого Антония, ибо только чудом можно объяснить, что на такой глухой улочке, в дождливый день, вдруг, откуда ни возьмись, появляется свободное такси и останавливается на призывный взмах, и водитель не показывает знаком, что спешит по вызову. Счастливый Раймундо Силва уселся, сказал, куда ехать, но потом, пристраивая в ногах зонтик, аттестовал себя идиотом, и его смятение проявлялось в двух противоположных желаниях – ехать было жутко, очень хотелось приехать, издательство перестало быть для него ненавистным местом, и не только ради того, чтобы прибыть точно к сроку, поторапливал он водителя: Пожалуйста, поскорее, я очень спешу, рискуя нажить врага в том, кто показался ему поначалу орудием Провидения. Время потребовалось, чтобы спуститься в нижний город, время ушло на движение в потоке машин, из-за дождя вязших в пробках, как мухи в патоке, Раймундо Силва вспотел от нетерпения, и вот наконец на десять минут позже срока, тяжело дыша и отдуваясь, он вбежал в здание издательства, и вид его менее всего подходил для предстоящей ему беседы, в которой будут поставлены новые ответственные задачи и, несомненно, предъявлены недавние огрехи.

Мария-Сара при его появлении поднялась и пошла навстречу с приветливым: Как поживаете, сеньор Раймундо Силва. Прошу простить за опоздание, такой дождь, такси. Это не важно, присаживайтесь. Корректор уселся и тотчас сделал попытку вскочить, потому что Мария-Сара прошла к столу письменному и: Сидите-сидите, прошу вас, вернулась с какой-то книгой, которую положила на столик журнальный, стоявший между двумя черными кожаными креслами. Затем села сама, закинула ногу на ногу – на ней была плотная и довольно узкая шерстяная юбка – и закурила. Корректор следил за этими ее эволюциями, приводившими в движение нижнюю часть тела, вглядывался в ее лицо, в распущенные волосы до плеч и в ошеломлении заметил ясно видные при ярком верхнем свете седые нити. Она не красится, подумал он, и ему захотелось немедля убежать. Мария-Сара меж тем спросила, не хочет ли он закурить, но он не слышал и: Нет, благодарю вас, я не курю, ответил лишь на повторное предложение и опустил глаза, на которые тотчас попался джемпер с треугольным вырезом, а вот цвет этого джемпера он в замешательстве определить не сумел. После этого он уже не мог оторвать завороженный взгляд от стола, где лежала развернутая в его сторону – и явно с умыслом – История Осады Лиссабона, с именем автора, с крупно набранным заглавием, с картинкой на титуле, где под знаком креста скакали рыцари, а с крепостных стен смотрели непропорционально большие мавры, и нельзя было понять, средневековая ли это миниатюра или стилизованная под старину современная иллюстрация с намеренно нарушенными пропорциями. Раймундо Силве не хотелось больше рассматривать ее, но еще меньше хотелось встречаться глазами с Марией-Сарой, которая как раз сверлила его неумолимым взглядом – совсем как кобра, изготовившаяся к последнему и решительному броску. Но заговорила она очень непринужденным, намеренно нейтральным, никак и ничем не окрашенным тоном и произнесла так же просто, как просты были произнесенные ею три слова: Это ваша книга, а потом помолчала и добавила, на этот раз выделив голосом отдельные слоги: Скажу иначе, эта книга – ваша. Слегка смешавшись, Раймундо Силва поднял голову: Моя, переспросил он и услышал: Да, это единственный экземпляр, куда не вклеили эррату, то есть там по-прежнему утверждается, что крестоносцы не захотели помочь португальцам. Не понимаю. Скажите лучше, что пытаетесь выиграть время, чтобы понять, как говорить со мной. Простите, но мое намерение. Не надо оправдываться, нельзя же постоянно объясняться, на самом деле я надеялась, вы спросите, зачем я вручаю вам неисправленный экземпляр, книгу, которая содержит неверное сведение, которая упорствует в своем заблуждении, которая продолжает коснеть во лжи – нужное подчеркнуть. Спрашиваю. Нет, теперь уже поздно, мне уже не хочется отвечать, и суровость этих слов смягчила улыбка, хотя в движении губ чувствовалось некоторое напряжение. Ну пожалуйста, сказал он настойчиво, улыбнувшись в ответ и сам удивившись этому – ситуация вроде не располагала к улыбкам: Скалить зубы перед незнакомой женщиной, которая к тому же издевается надо мной. Мария-Сара погасила сигарету и как-то нервозно сейчас же взяла другую. Раймундо Силва наблюдал за ней внимательно, чаша весов, казалось, склоняется на его сторону, хотя он не понимал почему, да и вообще не улавливал смысла всего происходящего – в конце концов, его призвали сюда не затем, чтобы обсуждать инструкции по новой работе корректоров, и даже не затем, чтобы инструкции эти получить, – тогда как становилось совершенно ясно, что история с Историей не была окончательно улажена в черный час суда в день тринадцатый: Не надейся, что снова осрамишь меня, подумал он, не желая допустить, что подтасовывает факты, ибо его как раз избавили от срама, не выставив за дверь, он, разумеется, не рассчитывал, что его наградят, или отметят в приказе, или произведут в начальники всех корректоров, предложив должность, которой раньше не было, а теперь, как видно, есть.

Мария-Сара меж тем быстро поднялась – и любопытно было наблюдать за тем, как стремительность движений уживается с их плавной текучестью, теряя при этом всякую резкость, – и, направившись к своему столу, взяла лист бумаги, который и протянула корректору: Отныне вам в своей работе надлежит руководствоваться изложенными здесь правилами, они, впрочем, не слишком отличаются от прежних принципов, и, как видите, самое главное изменение заключается в том, что если корректор работает один – вот как вы, – последняя корректура будет проверяться либо мной лично, либо кем-то еще из наших коллег, что должно восприниматься не как недоверие, но исключительно как стремление в последний раз воспрепятствовать ошибкам и устранить плоды невнимания. Или намеренные искажения, добавил Раймундо Силва, вымучив горькую улыбку. Тут вы ошибаетесь, об этом эпизоде не стоит даже и говорить, потому что после драки кулаками не машут, изложенные в этой памятке правила составлены с учетом обычного здравого смысла, и это не статьи уголовного кодекса, предусматривающие вразумление и кары закоренелым преступникам. Таким, как я. Один-единственный проступок, тем более, повторяю, что он не повторится, не делает из обычного человека преступника, тем более закоренелого. Благодарю за доверие. Доверие мое вам ни к чему, тут всего лишь вопрос элементарных логики и психологии, понятных даже малым детям. У меня есть ограничения. У кого же их нет. Раймундо Силва не ответил на это, вглядываясь в лист бумаги, который держал в руках, но не читал, ибо для столь матерого корректора трудно было бы изображать удивление дольше, чем требуется, чтобы выразить его словами. Мария-Сара продолжала сидеть, но выпрямилась и чуть-чуть подалась вперед, показывая этим движением, что ей больше сказать нечего и что в следующую секунду, если ничего не произойдет, она поднимется на ноги и произнесет последние слова, на которые обычно обращают очень мало внимания, поскольку от частого повторения и от привычки стерся смысл этих формул прощания, и эта мысль, также звучащая не впервые, есть отзвук мысли иной, родившейся в иные времена и в месте ином, а потому и не заслуживает развития, интересующиеся же благоволят обращаться к Портрету Поэта в Год его Смерти[13].

Корректор, сложив листок вдвое, еще провел пальцами по сгибам и спрятал во внутренний карман. Потом ввел в заблуждение свою начальницу, сделав движение, которое можно было бы расценить как намерение подняться, хотя на самом деле было всего лишь способом обрести равновесие, не застрять на середине готовой к произнесению фразы, и все вместе означало более или менее, что эти мгновения – а мгновения всегда долги, даже если кратки секунды, – были прожиты в неустойчивом равновесии, причем корректор невольно повторил движение Марии-Сары, а та переменила собственное намерение, как только поняла, что обманулась насчет намерения собеседника. Театр, а еще лучше кинематограф, сумел бы передать этот почти неуловимый танец движений, справился бы с тем, чтобы разъять их, а потом вновь собрать, однако опыт общения учит и доказывает, что кажущееся изобилие визуальных образов не отменяет надобности в образах вербальных, то бишь в словах, в любых, каких угодно словах, даже если заранее известно, как мало способны сказать они о действиях и взаимодействиях тела, о желании, заключенном в нем или им самим становящемся, о том, что мы за неимением более подходящего термина зовем инстинктом, о химии чувств и особенно о том, что, опять же при отсутствии слов, не произносится. Однако у нас тут не кино и не театр, и вообще не о жизни речь, вот и приходится тратить столько времени, дабы сказать, что требуется, главным образом потому, что мы понимаем – после первой, после второй, а иногда после третьей попытки разъясняется лишь жалкая часть сущностей, да и та очень зависит от толкований и трактовок, а потому в похвальном стремлении наладить связь мы суматошно обращаемся к началу и таким вот образом приближаем или отдаляем фокус, рискуя размыть очертания центрального мотива и, более того, сделать его, так сказать, неопознаваемым. Но впрочем, к счастью, не потеряли из виду ни Раймундо Силвы, оставив его в тот миг, когда волна понесла фразу, ни Марии-Сары, покорившейся, уж извините за чересчур, быть может, сильное слово, и не оттого, поверьте, что утратила волю, и пребывающей в последнем и благожелательном ожидании, и дело теперь лишь в том, сумеет ли корректор произнести нужные слова, и особенно – избежит ли отвратительной какофонии, какая возникает, когда слово не согласуется со звуком, а оба они вместе – с намерением, ну что же, посмотрим, послушаем, как справится с этой трудностью Раймундо Силва: Пожалуйста, начал он, и спору нет, очень хорошо начал, извините мою реакцию при виде этой книги, при известии о том, что она не исправлена, ведь это так понятно, если невзначай коснуться больного места, тело инстинктивно сжимается. Сегодня вы держитесь не так вызывающе, как в прошлый раз. Гаснет пламя, теряется значение былых побед, сникает вызов, и я повторяю, что хотел бы лишь позабыть о случившемся. Боюсь, что если вы примете мое предложение, это будет невозможно. Мария-Сара взяла с низенькой этажерки папку, положила ее себе на колени и сказала так: Здесь собраны ваши отзывы на книги, которые издательство за последние годы выпустило или собиралось выпустить в свет. Да это давняя история. Расскажите мне ее. Вы считаете, стоит. У меня есть основания считать именно так. Ну, издательство тогда только становилось на ноги, всякое содействие было желанно, и кому-то пришло в голову, что я могу не только держать корректуру, но и, например, давать отзывы на те или иные книги, честно говоря, мне и в голову не приходило, что эти рецензии дожили до наших дней. Я наткнулась на них, когда рылась в той части архива, что имеет отношение к моей работе. Я их и не помню. А я прочла все. Уповаю, что вам не пришлось хохотать над этой ерундой. Это вовсе не ерунда, напротив – прекрасные рецензии, тщательно продуманные и отлично написанные. Уповаю также, что вы не нашли замены да на нет, и Раймундо Силва, для которого искушение оказалось неодолимо, позволил себе улыбнуться – но чуть заметно, уголком рта, чтобы не вышло панибратства. И Мария-Сара улыбнулась в ответ: Нет, не нашла, все было в полнейшем порядке и свято стояло на своих местах. Она помолчала, рассеянно перелистала папку, словно преодолевая нерешительность, и наконец: Эти ваши отзывы, во-первых, как я уже сказала, отлично написаны, а во-вторых, обнаруживают не только способность к критическому анализу, но и довольно своеобразную язвительность. Неужели. Только не требуйте от меня объяснений, я так вижу, так воспринимаю их, и это мое восприятие побуждает меня сделать вам некое предложение. И какого же рода. Написать такую историю осады Лиссабона, в которой крестоносцы в самом деле не пришли бы на помощь португальцам, буквально исполнив ваше отклонение и применив слово, услышанное мною от вас совсем недавно. Простите, но я не вполне улавливаю вашу мысль. А мысль между тем вполне ясна. Может, эта ясность и не дает мне понять ее. Вы просто еще не освоились с ней, она прозвучала для вас внезапно, немудрено, что первая реакция – отторжение. Да нет, отчего же отторжение, просто мне она показалась немного абсурдной. Позвольте узнать, бывает ли больший абсурд, нежели ваша самовольная правка. Речь сейчас не об этом. Пусть даже мы говорим не об этом, пусть даже и в этом экземпляре, как и во всех остальных, имеется эррата, пусть даже бракованная часть тиража была полностью уничтожена, все равно – слово НЕ, написанное вами в тот день, было важнейшим событием вашей жизни. Что вы можете знать о моей жизни. Ничего, за исключением этого. Стало быть, не можете и судить о важности всего остального. Да, это так, но мои слова не следует понимать буквально, это была, так сказать, некая гипербола, рассчитанная на сообразительность собеседника. А я несообразителен. Ага, ну вот и еще одна гипербола, которую я оценю так, как она того заслуживает, то есть очень низко. Разрешите вопрос. Слушаю. Скажите, только честно, вы что – развлекаетесь за мой счет. Если честно, нет. Откуда же тогда этот интерес, это предложение, этот разговор. Да ведь не каждый день встречаешь человека, который делает то, что сделали вы. И у вас в уме – сумятица. Ну-ну-ну. С полной определенностью могу сказать, только не обижайтесь, что идея ваша есть совершенная нелепость. В таком случае с той же определенностью считайте, что ее никогда не было. Раймундо Силва поднялся и оправил плащ, который так и не успел снять: Если у вас ко мне больше ничего нет, позвольте откланяться. Заберите вашу книгу, это уникальный экземпляр. На пальцах у Марии-Сары ни одного кольца, даже обручального. А что касается ее блузки, chemisier, или как она там еще называется, то она вроде бы шелковая, неопределенно-светлого тона – цвета беж, старой слоновой кости, светло-серого, – а возможно ли, чтобы кончики пальцев подрагивали по-разному, в зависимости от цвета, который трогают они или гладят, мы не знаем.

Дождь не унялся. У входа в издательство Раймундо Силва хмуро глядел на небо в переплетении нагих ветвей, а небо без единого голубого просвета являло собой одну сплошную грузно набрякшую тучу, откуда с раздражающим постоянством, не утихая, но и не припуская, лил дождь. Другого дня не будет, пробормотал он, припомнив старинную примету людей, привыкших к практической метеорологии, – примету, к которой все же следовало относиться с осторожностью, поскольку за этим днем придут другие, а для Раймундо Силвы он, скорей всего, не последний. Пока он ожидал маловероятного послабления ненастья, потянулись мимо него на обед издательские люди, и оказалось, что уже начало второго – разговор-то затянулся. Раймундо Силва подумал, что не хотелось бы сейчас встречаться с Костой, говорить с ним, слушать его, сносить укоризну его взгляда, и в ту же минуту понял, что еще меньше хотелось бы увидеть и другого человека – Марию-Сару, которая в эту самую минуту, быть может, спускается в лифте, а увидев его в дверях, подумает, чего доброго, будто он задержался намеренно, под навесом крыльца, под предлогом дождя, чтобы продолжить разговор в другой обстановке – скажем, в ресторане, куда он ее пригласит, или, что совсем уж ни в какие ворота, рассчитывая, что она предложит подвезти его и, движимая человечностью и великодушием, доставит домой, потому что дождь все никак не уймется, да что за глупости, мне совершенно не трудно, крюк невелик, садитесь-садитесь, не то совсем промокнете. Разумеется, Раймундо Силва понятия не имеет, есть ли у Марии-Сары машина, но вероятность этого очень высока, и всем видом своим она подтверждает и ее, и то, что человек она современный и решительный, достаточно взглянуть на ее точные и скупые движения, присущие тому, кто умеет управляться с коробкой скоростей и привык быстрым, беглым взглядом оценивать дистанцию и пространство для перестроения. Вот он услышал, как остановился лифт, и быстро оглянулся – это был Главный, придерживавший дверь перед Марией-Сарой, и оба вышли, беседуя оживленно, а больше в лифте никого не было, и тогда Раймундо Силва, машинально оберегая книгу, сунул ее между пиджаком и сорочкой, рывком раскрыл зонт и заскользил вдоль стен, съежившись, как пес под градом камней, да, вот именно, как поджавшая хвост собака. Наверно, решили вместе пообедать, думал он. И приостановил это занятие, покуда шел вниз по улице, потом оглядел себя, чтобы понять, с чего бы вообще его начал, однако обнаружил лишь чистую, без единой надписи, белую стену, а сам был вопросительным знаком.

Домой добирался на двух автобусах, а потом еще на трамвае, и никто из них, само собой, не доставил Раймундо Силву до дверей, однако же делать было нечего, ни одного свободного такси навстречу не попалось. Так или иначе, дождь его не пощадил, и упади наш корректор в море-океан, не вымок бы сильней, чем в реке нашей деревни, а иными словами, проделай он весь путь пешком, не вымок бы больше. В продолжение этого пути пережил он один неприятный – или, если захотим подбавить драматизма в повествование, ужасный – момент, когда вообразил, как Мария-Сара в ресторане рассказывает Главному потешную историю о корректоре: И тогда я ему предложила написать такую книгу, а он растерялся от этого предложения и, более того, ответил, что История Неосады Лиссабона – это плод сумятицы в уме, можешь себе представить. Да, забавный тип, вечно насупленный такой, но дело свое знает, этого у него не отнимешь, и Главный, с похвальным бескорыстием сделав справедливо-милосердный отзыв, эту тему закрывает и переходит к более интересным: Послушай-ка, Мария-Сара, давай как-нибудь на днях поужинаем, а потом пойдем потанцуем, выпьем по рюмочке. Когда Раймундо Силва завернул за угол, внезапный предательский порыв ветра выворотил зонтик, и вся падавшая с неба вода ударила в лицо, а ветер был не ветер, а циклон, ураган, мальстрем, и хоть продолжалось это несколько секунд, то были несколько секунд мучительного отчаяния, а в безопасности оставалась лишь книга, хранимая меж пиджаком и сорочкой. Но вот исчез водоворот, воцарилась прежняя тишь, и зонтик, даже лишившись одной спицы, смог обрести свое предназначение, пусть и в большей степени символическое. Нет, подумал Раймундо Силва и застрял на этом слове, поскольку нам неведомо, его ли употребила Мария-Сара в ответ на приглашение Главного, или же этот человек, поднимающийся сейчас по ступеням Святого Криспина, откуда уже исчезла тень бродячего пса, не верит, будто в мире есть люди столь безжалостные, что решатся так вот использовать бедного беззащитного корректора. Не говоря уж о том, что Мария-Сара, вполне вероятно, обедать отправилась домой.

Переодевшись и более-менее обсохнув, Раймундо Силва приготовил обед и себе, а именно отварил картошки к консервированному тунцу, на котором остановил свой выбор после рассмотрения вариантов – немногочисленных, прямо скажем, – и, дополнив это незатейливое блюдо обычной тарелкой супа, почувствовал, что подкрепился и восстановил силы. А покуда ел, обнаружил в душе своей любопытную странность, такое чисто умозрительное ощущение – показалось, будто он только что вернулся из длинного, долгого путешествия по дальним странам и иным цивилизациям. Само собой разумеется, что-то новенькое, совершенно незначительное для других, способно произвести переворот в его бытии, столь скудном на приключения, хотя, с другой стороны, чтобы далеко не ходить за примером иного, его достопамятное вмешательство в едва ли не священный текст Истории Осады Лиссабона не произвело такого вот действия, а сейчас кажется, что собственный дом принадлежит не ему, а кому-то еще, и даже пахнет в доме как-то иначе, и даже мебель не то сдвинута с места, не то искажена некой перспективой, послушной иным законам. Он приготовил себе кофе погорячее, по своему обыкновению, и, мелкими глотками отпивая на ходу из чашечки, отправился по квартире, чтобы еще раз прочувствовать ее чужеродность, и начал с ванной, где свежи были следы недавней покраски, которой он подверг себя, не догадавшись, что вскоре будет стыдиться ее, потом двинулся в гостиную, где почти не задержался, а лишь обвел взглядом телевизор, низкий столик, большой диван и маленький диванчик и шкаф с застекленными дверцами, а потом в кабинет, вернувший ему знакомое ощущение того, что это тысячу раз видано и трогано, и, наконец, в спальню, где стояла старинная, красного дерева, кровать, и такой же платяной шкаф, и прикроватный столик – всем эти предметам меблировки, рожденным для стен более просторных, здесь было тесно и неудобно. Войдя, он швырнул книгу на кровать, где она сейчас и лежит, последний ирокез истребленного племени, нашедший убежище на улице Милагре-де-Сан-Антонио по непостижимому благоволению, необъяснимому расположению Марии-Сары, ибо недостаточно предложить: Напишите книгу – просто в насмешку, поскольку оттенка сообщничества в этих словах не чувствовалось, а впрочем, может быть, Мария-Сара хотела лишь узнать, как далеко в своем безумии способен зайти корректор, раз уж он сам упомянул о сумятице в уме. Раймундо Силва поставил чашку с блюдцем в изголовье: Как знать, не симптом ли это ощущение отчужденности, словно это не мой дом или словно я не принадлежу этим стенам и этим вещам, но вопрос повис в воздухе и остался без ответа, как и все вопросы, начинающиеся со слов: Как знать. Раймундо Силва взял в руки книгу, убедился, что картинка на обложке в самом деле скопирована со старинной миниатюры, французской или германской, и в этот самый миг его внезапно даже не охватило, а захлестнуло ощущение полноты и силы, и он понял, что держит в руках нечто принадлежащее исключительно ему одному, нечто презираемое всеми остальными, но по этой самой причине: Как знать, еще более ценное, и, в конце концов, эту книгу никто больше не любит, а этому человеку нечего любить, кроме этой книги.

Всем известно, что треть краткой нашей жизни проводим мы во сне, и нетрудно подсчитать часы между подъемом и отбоем с вычетом бессонниц – у тех, кто ими страдает, – и времени, потраченного на полночные упражнения в искусстве любви, почему-то до сих пор чаще всего имеющие место и находящие себе время глубокой ночью, несмотря на все более широкое распространение гибких графиков, которые в данном и в иных случаях ведут нас, кажется, к осуществлению золотого сна анархии, к такой эпохе, когда каждый сможет делать все, что заблагорассудится, лишь бы благо это было не во зло ближнему, а тот, впрочем на тех же условиях, тоже волен будет поступать как знает. Казалось бы, в самом деле нет ничего проще, но уж одно то, что мы до сих пор не выучились с долговременной точностью вычленять близких нам во множестве чужих, доказывает, если кому еще нужны доказательства, что сделать нечто простое многократно превосходит по сложности все устройства и изобретения, или, иначе говоря, куда проще придумать, создать, построить и внедрить электронный мозг, нежели отыскать в самом себе способ быть счастливым. Впрочем, недаром сказано было, что, мол, несется время времени вослед и надежда умирает последней. К сожалению, мы можем прямо сейчас начать оплакивать ее кончину, потому что время, остающееся до наступления вселенского счастья, выражается в астрономических цифрах, и это поколение не рассчитывает прожить столько, что не может не обескураживать.

Это пространное отступление, воспротивиться коему не удалось из-за того, что одни слова должны тянуть за собой другие, причем создается обманчивое впечатление, будто они всего-навсего повинуются воле и желанию человека, который в конце концов обязан будет за них ответить, а ведь это не так, и бывало не раз, что нить повествования рвалась, а само оно оказывалось невесть где, превратившись в бесцельное и беспричинное словоизвержение, и это истечение сделает его пригодным, чтобы служить декорацией или интерьером не важно какой драмы, да, так вот, столь долгое отступление, начавшись с вопроса о часах сна и бодрствования, вдруг забрело в пустые и зряшные умствования о скоротечности жизни и долголетии надежды, все же будет оправданно, если мы вдруг спросим себя, сколько раз на протяжении жизни человек подходит к окну, сколько дней, недель и месяцев проводит он перед ним и зачем проводит. Обычно мы делаем это, чтобы узнать, каково там на дворе, чтобы вглядеться в небо, чтобы проследить взглядом облака, чтобы помечтать при луне, чтобы ответить на раздавшийся снизу зов, чтобы понаблюдать за соседями, а также и чтобы чем-нибудь занять глаза, покуда мысль следует за порожденными ею картинами и образами, рождающимися так же, да, так же, как слова. Мимолетные взгляды, мгновения, долгие созерцания того, что пока не попадало в поле зрения, – гладкой глухой стены, города, пепельно-серой реки или воды, текущей с карниза.

Раймундо Силва не открыл окно, он смотрит сквозь стекло, а в руках держит книгу, открытую на странице, которую мы назовем фальшивой, по аналогии с монетой, считающейся фальшивой, если отчеканена тем, кто не имел на это права. Корректор не слышал, как дождь глухо шумит по цинку навеса, а потому не слышал, что, сказали бы мы, подыскивая подходящее в сем случае сравнение, шум этот похож на еще отдаленный стук копыт по мягкой влажной земле, на плеск воды в лужах, и странно все это, и если в самом деле зимой всегда прекращались военные действия, то что же будет с этими всадниками, скудно прикрытыми плащами поверх лат или кольчуг, и в щелки, зазоры и сочленения доспехов проникают дождевые струйки, а о пехоте и говорить нечего, босые ее ноги шлепают по грязи, а одеревеневшие от холода руки еле держат крошечное оружие, с которым намеревались брать Лиссабон, чего же это короля понесло на войну в такое ненастье. Однако осада Лиссабона все же происходила летом, пробормотал Раймундо Силва. Стук дождевых капель по навесу стал слышнее, хоть бьют они теперь слабее, стук копыт удаляется, кавалеристы возвращаются в лагерь. Резким движением, неожиданным для человека обычно столь сдержанного, Раймундо Силва настежь распахнул окно, и несколько капель забрызгали ему щеку – щеку, но не книгу, потому что ее он оберегал, и вновь, как прежде, переполнила и душу его, и тело его необузданная сила – вот окруженный город, стены спускаются до самого моря, ибо река так огромна, что вполне заслуживает называться так, а теперь уступами поднимаются, пока не скроются из виду, это мавританский Лиссабон, и, не будь воздух в этот зимний день такого буроватого оттенка, мы сумели бы отчетливее различить оливковые рощи и на склоне, идущем к самой воде, и на другом берегу, но теперь они невидимы и как будто скрыты дымной пеленой. Раймундо Силва взглянул раз, а потом другой, вселенная шуршит под дождем, и, господи боже, какая тихая и мягкая печаль объемлет все, и нет в ней недостатка никогда, даже в самые радостные минуты.

Иные писатели, по благоприобретенному убеждению ли, по природному ли свойству душевной организации, мало склонной к терпеливому вопрошанию, терпеть не могут одно очевидное обстоятельство: связь меж тем, что мы называем причиной, и тем, что зовем следствием, не всегда линейна и ясно выражена. Они уверяют – и не без резона, – что с тех пор, как стоит мир, от начала времен, хоть и неизвестно, когда именно они начались, не было еще ни единого следствия, не имевшего причины, а всякая причина, по предопределению или по простому механическому действию, производит и будет производить последствия, которые – а это важно – происходят моментально, хотя самый момент перехода причины в следствие может и быть укрыт от взора наблюдателя или приблизительно восстановлен лишь много времени спустя. Помянутые авторы, отчаянно рискуя, идут и дальше и уверяют, что все те причины, которые сейчас можно увидеть и определить, уже произвели свои следствия и нам остается лишь дождаться их проявлений. Утверждают они также, что и все следствия, уже проявившиеся или еще дремлющие, имеют свои необоримые причины, несмотря на то что бесчисленные виды нашей неспособности не дают нам идентифицировать их и вывести связь, не всегда линейную, не всегда явную, как уже было сказано в начале. А теперь, говоря по-человечески, не дожидаясь, пока эти заковыристые рацеи заведут нас в такие дебри, как доказательство возможности лейбницева мира или кантианской космологии, где нам бы пришлось в глаза спросить Бога, существует ли Он или морочит нам голову невнятицами и недомолвками, недостойными верховного существа, которое обязано выражаться ясно и поступать прямо, так вот, если высказаться попросту, вышеуказанные авторы советуют нам не заморачиваться завтрашним днем, поскольку так или иначе все, что должно произойти, уже произошло, и противоречие здесь кажущееся, ибо если нельзя вернуть камень в швырнувшую его руку, он непременно угодит нам в голову и даже разобьет ее, если прицел был хорош, а мы по беспечности или по невниманию вовремя не пригнулись. Итак, жить – не то что трудно, а почти невозможно, особенно в тех случаях, когда причина не видна, а следствие донимает нас, допытывается, требует, чтобы мы объяснили его до оснований, до корней, а также и как причину, в свой черед образовавшуюся, а поскольку всем известна эта кадриль, то нам и только нам надлежит отыскивать смыслы и определения, тогда как хотелось бы всего лишь тихо смежить вежды и пустить на самотек все происходящее в мире, который куда больше правит нами, чем позволяет править собой. Если подобное произойдет, если перед глазами у нас окажется то, что по всем приметам будет иметь вид следствия, и мы не распознаем в нем причину, ближайшую или отдаленную, останется нам лишь приноровиться к нему, дать, как говорится, времени время, раз уж человеческая порода, о которой, припомним, кстати, хоть, может быть, и не вполне к месту, не существует иного мнения, кроме ее собственного, обречена бесконечно ждать следствия и бесконечно искать причины, чем по сию, по крайней мере, пору бесконечно занималась.

И этот более чем уместный вывод, приостановивший плавное течение нашего повествования, искусным маневром выводит нас вновь к корректору Раймундо Силве в тот самый миг, когда он исполнял некое деяние, о мотивах коего мы не могли сообщить читателю, поскольку были погружены во всеобъемлющее исследование причинно-следственных связей, которое, по счастью, прервалось вовремя, не успев еще глубже увязнуть в парализующей трясине онтологической тягомотины. Деяние это, как и все прочие, есть следствие, но вот причина его, вполне вероятно неясная для самого Раймундо Силвы, нам лично представляется непостижимой, ибо невозможно понять, приняв в расчет известные нам обстоятельства, зачем этот человек вылил в кухонную раковину благодетельный флакон бальзама, с помощью которого противостоял безжалостному времени. Так или иначе, при отсутствии объяснений, представленных им самим, и не желая выдвигать скороспелые гипотезы и неосновательные суждения, мы сталкиваемся с невозможностью установить ту желанную и успокоительную прямую связь, которая превращает каждую человеческую жизнь в неразрывно-прочную вереницу фактов, безупречно расчисленных и логически выстроенных. Удовольствуемся же за неимением лучшего, пока по крайней мере, сведением о том, что Раймундо Силва наутро после своего похода в издательство и мучительно-бессонной ночи вошел в кабинет, вынул из потайного ящика краску для волос и, позволив себе кратчайший миг последнего колебания, опорожнил склянку в раковину, а потом пустил воду, обильной струей менее чем за минуту смыв с лица земли – в буквальном смысле – хитроумную жидкость, неудачно обозначенную как Источник Юности.

По свершении этого достославного деяния дальнейшие шаги Раймундо Силвы повторяли ежедневную нерушимую рутину, которая в последний раз будет упомянута здесь, если только не произойдут какие-либо значимые перемены, и состоит из мытья, бритья, завтрака, а потом было распахнуто окно, чтобы квартира выстудилась до самых своих потаенных глубин – вот кровать, к примеру, с выставленной напоказ и уже остывшей постелью, лишенной следов бессонного беспокойства, а тем более – снов, принесенных тяжелым и мучительным сном, и остались от них лишь фрагменты, невнятные обрывки, сохранившиеся там, куда не проникает свет, и недоступные даже взору рассказчика, за которым – все права, а в руках – все ключи, как полагают несведущие люди, не понимая, что в этом случае лишился бы мир такой славной штуки, как приватность персонажей и тайна их. За окном льет по-прежнему, но уже слабей, чем вчера, и, похоже, похолодало, и потому окно закрывается, благо освежающий порыв ветра, прилетевшего с берега, уже очистил атмосферу в квартире. Пора за работу.

История Осады Лиссабона лежит на столике в изголовье. Раймундо Силва взял книгу, дал ей открыться самой там, где нужно, другого чтения сегодня не будет. Сел за письменный стол, где ждет его неоконченный поэтический сборник, то есть невычитанная его корректура, а кроме него, там полученная от Косты – это не к спеху – рукопись прочтенного на треть романа, где указано на кое-какие несогласования, предложены кое-какие разъяснения и даже деликатно исправлены кое-какие орфографические ошибки. Раймундо Силва отодвинул в сторону положенное по службе, поместил перед собой Историю Осады Лиссабона, воздвиг на лбу арку из переплетенных пальцев, пристально вгляделся в книгу, но тотчас и перестал ее видеть, как можно было судить по отсутствующему выражению, постепенно разливавшемуся по его лицу. И уже очень скоро История Осады Лиссабона составила компанию роману и сборнику стихов, и поверхность письменного стола сделалась пуста и чиста, просто tabula rasa, скажем мы, щеголяя эрудицией, и корректор провел так несколько долгих минут, и слышен только шум дождя снаружи, и ничего больше, и города словно не существует. Потом Раймундо Силва вытянул из стопки лист бумаги – тоже чистый, тоже пустой, то есть встретилась нам та же самая табула раза уже два, и вывел вверху разборчивым и аккуратным корректорским почерком – История Осады Лиссабона. Подчеркнул двумя чертами, обвел поотчетливей одну букву и другую, а в следующий миг лист был разорван – разорван на четыре части, что меньше, чем необходимое условие непригодности, но больше, чем требует самая маниакальная предусмотрительность. Потом достал еще один лист, но явно не намереваясь писать на нем, поскольку расположил его так, чтобы четыре его стороны были строго параллельны четырем сторонам стола, и для этого ему пришлось бы изогнуться всем телом, а хотел он чего-то такого, у чего можно было бы спросить: Что же я напишу, а потом хотел ждать ответа – ждать до тех пор, пока глаза не откажут ему и увидят не стерильно-белую поверхность, но смешение слов, всплывающих из глубины, как утопленники, и тотчас опять уходящих на дно.

Что же я напишу – это не единственный вопрос, немедленно следом возник и другой, не менее настырный и требующий безотлагательного ответа столь настоятельно, что почти невозможно было принять его за мгновенный рефлекс, ибо благоразумие учит нас не возвращаться к спору, однажды уже нами проигранному, не увязать в очередной раз в концептуальной путанице, помнить разницу между глубоко личными, жизненно важными отношениями и случайными связями, и это еще самое малое, а в конце концов, к делу относится лишь то, что Раймундо Силва, спросив: Что же я напишу, спросил: С чего же мне начать. Можно было бы сказать, что первый вопрос важнее, ибо ему выпадет судить о целях будущего текста и об уроках его, но поскольку Раймундо Силва не может и не хочет возноситься на такую высоту, чтобы сочинить в конце концов Историю Португалии, дело ограничится Историей Осады Лиссабона, по счастью краткой, ибо она и началась-то за несколько лет до описываемых событий, и временной предел очень даже на виду, да и эпизод, произошедший лишь в тот миг, когда крестоносцы ответили отказом на просьбу короля, лишен должных повествовательных подробностей, и, стало быть, фактические и хронологические очертания второго вопроса совершенно размываются, и в переводе на простой и народный язык долженствует он звучать так: За какой же конец мне взяться.

Похоже все же, что надо будет откатиться малость назад и начать, к примеру, с речи дона Афонсо Энрикеса, что позволило бы снова поразмышлять о стиле и лексике оратора, а то и даже об изобретении некой иной речи, лучше согласующейся со временем, с человеком и с местом, или, проще говоря, с логикой ситуации и сутью своей, как и особенностями, способной оправдать роковой отказ крестоносцев. Так-с, тут неизбежно возникает предварительный вопрос – хотелось бы знать, кем были собеседники короля, к кому он обращался, что за люди стояли перед ним, покуда он ораторствовал. И по счастью, нет ничего невозможного, довольно будет припасть к чистому источнику, к хроникам, к этой самой Истории Осады Лиссабона, что лежит на столе у Раймундо Силвы, она даст исчерпывающие сведения, не надо будет больше ничего листать, нигде рыться, нечего искать, и сведения эти – из надежного источника, говорят, что прямо от славного Осберна, и вот благодаря этому узнаем мы, что стояли перед королем граф Арнольд Третий Арсхотский, командовавший воинами из разных частей Германской империи, и Кристиан Гистельский, предводительствовавший фламандцами и болонцами, и что третью часть воинства возглавляли четверо коннетаблей, а именно Херви Гленвилльский с людьми из Норфолка и Саффолка, Саймон из Дувра с кентскими моряками, Эндрю с лондонцами и Сахер Аршелльский со всеми остальными. Среди тех, кто не обладал всей полнотой власти, но был достаточно весом и влиятелен, чтобы высказывать свои суждения в спорах, следует упомянуть также норманна Гильерма Витуло и брата его Рудольфа.

Однако источники уж тем нехороши, что, как ни тщатся быть правдивыми, в исступленном распространении новостей данные сообщают неточные, ибо имеется у них такое свойство – внутри предоставляемых, продаваемых или предлагаемых ими фактов и версий прорастает некое противоречие и, размножаясь спорами или делением, дает бесконечное изобилие собственных вторых и третьих источников, причем одни слепо копируют основу, другие портят ее, третьи повторяют слухи и сплетни, четвертые простодушно перевирают, а пятые намеренно искажают, есть и такие, что интерпретируют, очищают и исправляют, и такие, которым все безразлично, и такие, которые провозглашают истину единственную, вечную и никакой замене не подлежащую, и сии последние подозрительней всех прочих. Разумеется, все зависит от большего или меньшего количества документов, от большего или меньшего внимания, уделенного решению этой утомительной задачи, но для того, чтобы высказать современную идею о сути рассматриваемой проблемы, достаточно лишь вообразить, что в наши дни, во времена Раймундо Силвы, вообразить, говорю, что он или кто иной из нас решит исследовать какую-либо истину, повторяемую и в каждом повторении изменяемую в газетных новостях, да не забыть при этом, что страна у нас маленькая, а население ее не слишком привержено печатному слову, так что чтение одних лишь заголовков уже производит в мозгах нечто вроде морской болезни, вызванной, конечно, их изобилием – Диарио де Нотисиас, Коррейо де Манья, Секуло, Капитал, Диа, Диарио де Лижбоа, Диарио Популар, Комерсио ду Порту, Эуропеу, Примейро де Жанейро, Диарио де Коимбра, и это еще только ежедневные, ибо за ними, возвещая, просвещая и просто вещая, предрекая и нарекая, анализируя и подлизывая, комментируя и резюмируя, следуют еженедельники и журналы – Эспрессо, Жорнал, Семанарио, Темпо, Дьябо, Индепенденте, Сабадо, Аванте, Асан Сосиалиста, Пово Ливре, и никогда нам не добраться до конца, не добрести до него, если, помимо основных и самых влиятельных изданий, включим в наш перечень те журнальчики и газетки, которые выходят в каждой провинции, ибо и провинция имеет право на жизнь и собственное мнение.

К счастью для корректора, многочисленные его заботы лежат в другой плоскости, ему важно и интересно знать, кем были чужестранцы, которые в те раскаленные летние дни вели беседу с нашим государем Афонсо Энрикесом, и казалось бы, с любым затруднением справишься, если справишься в Истории Осады Лиссабона, раз уж не оказалось под рукой той, что приписывается Осберну и ему подобной – и в этом и во всем прочем – старой рухляди, Арнульфу и Додекину[14], а также слегка коснувшейся этого вопроса Indiculum Fundationis Monasterii Beati Vincentii Vlixbone[15], однако же нет, ничего там не объясняется, хотя вот, к примеру, в Хронике Пяти Королей Португалии, имеющей, без сомнения, право говорить только то, что говорит она, порою кое-что выбрасывая, порою – прибавляя, совсем не упоминаются важные чужестранцы, кроме Гильома Длинное Копье, Жиля де Ролена и еще другого Жиля, фамилия коего до нас не дошла, и, обратите внимание, ни одного из названных нет в Истории Осады Лиссабона, платящей, по всей видимости, дань Осбернову источнику, и в подобных случаях принято выбирать более ранний, то есть более древний, документ, поскольку он ближе к событию, но мы не знаем, как предпочтет поступить Раймундо Силва, по всему судя очарованный терпким средневековым привкусом в имени Гильом Длинное Копье, которому уже по одному этому предопределен был доблестный рыцарский удел. Подобное противоречие принято разрешать, обращаясь к трудам более капитальным, каковым в данном случае выступит Хроника дона Афонсо Энрикеса, принадлежащая перу монаха Антонио Брандана, но, к сожалению, и она не распутает эту неувязку, а, вполне возможно, создаст несколько новых, ибо назовет оного Гильома Длинное Копье Гильермом Длинный Меч и введет имена короля Эрика Датского, епископа Бременского, герцога Бургундского, Теодориха, графа Фландрского, а также, с большой степенью вероятия, уже упоминавшегося Жиля де Ролена, также известного как Шильде Ролен, дона Лишерта, дона Лижеля, братьев дона Гильерма и дона Роберта де ла Корни, и дона Жордана, и дона Аларда, французов, и фламандцев, и норманнов, и англичан, хотя в иных случаях и сомнительно, что они ответят на заданный в лоб вопрос: Какой ты нации, потому что в те времена и еще много времени спустя человек, будь то дворянин или простолюдин, либо не знал, из какой он страны, либо сам еще не принял на этот счет окончательного решения.

Впрочем, поразмыслив о таких расхождениях, Раймундо Силва решил, что, если будет очень уж взыскивать истины, едва ли далеко продвинется в своем деле, потому что обо всех этих крестоносцах – и высшей знати, и тех, кто никто и кого звать никак, – и речи больше не будет с той минуты, как произнесет государь свою речь, ибо к этому побуждает ситуацию отрицание, вставленное в единственный экземпляр Истории Осады Лиссабона, и проистекшие от отрицательной частицы последствия. Но мы, чуждаясь легковесных толкований и пользуясь содействием множества клириков, обеспечивавших перевод и духовное руководство, скажем, что у крестоносцев должны были найтись очень веские основания для отказа португальцам в помощи по осаде и взятию Лиссабона, ибо в противном случае несколько сот человек приступили бы уже к выгрузке, пока еще свыше двенадцати тысяч ожидали бы на кораблях приказа сойти на берег с оружием и вещевыми мешками, равно как и с сопровождающим воинство женским контингентом, общения с коим ни в коем случае нельзя лишать бойца, даже пребывающего в духовных борениях, ибо как иначе получит его нуждающаяся плоть утешение и усладу. Сейчас вот и пришла пора разобраться, отчего же все-таки не состоялась высадка, отыскать все возможные и вероятные причины этого, хоть их покуда и немного.

Давайте посмотрим. Во-первых, климат, но эту версию следует отбросить немедленно, она не годится, поскольку известно, что чужестранцы – все без исключения – обожают это щедрое солнце, этот мягкий ветерок, эту ни с чем не сравнимую синеву неба, и стоит напомнить, что на дворе конец июня, вчера был Петров день и город вместе с рекой сиял в вечной славе, вот только не вполне понятно, под взором ли Бога христиан или мавританского Аллаха, если только оба не сидели рядышком, наслаждаясь этим зрелищем и делая ставки. Вторая гипотеза могла бы, к примеру, быть – бесплодие почвы, скудость земель, безотрадность перспективы, однако подобная чушь может прийти в голову лишь тому, кто не знает Лиссабона и его фруктовых садов, столь радующих всякую добрую душу, кто не видел, как тянутся огороды по берегам сверкающего потока, глубоко вдающегося в сушу, в эту Байшу, которая безмятежно раскинулась между двумя холмами – на одном вознесся город, а другой пограничный, западный – и убедительно доказует собой, что нет искуснее огородников, чем мавры. Третья и последняя версия предполагала бы распространение в здешних краях какой-нибудь тлетворной заразы из разряда тех, что время от времени выкашивали народы Европы и прилегающих к ней стран, и крестоносцы тоже становились ее жертвами, но из-за нескольких случаев заболеваний не оробеет мужчина, человек ко всему привыкает, это ведь не то же ли самое, что трястись от страха, живя у подножья вулкана, хотя, конечно, сравнение не вполне корректное, ибо этот край известен как раз землетрясениями, самое исчерпывающее представление о коих получим мы лет через шестьсот с небольшим[16]. Итак, три версии, и ни одна не годится. А потому, как ни трудно нам признать это, причину, повод, мотив, ключ, исток следует искать и, вероятно, найти в речи короля. Там, и только там.

И Раймундо Силва вернется к этой книге, снова примется за уже упомянутую речь короля, чтобы прочесть ее новыми глазами, предварительно очистив от наростов, завитушек и ответвлений, пока не останется один лишь ствол с самыми толстыми сучьями, и тогда, исполнив нечто вроде заднего сальто, усилием воли заставив себя мыслить и чувствовать как эти люди с такими странными именами, корнями, свойствами, ощутит, как нарастающие в его душе ярость, негодование, разочарование выплеснутся наконец в таких словах: Государь, мы здесь не останемся, несмотря на это доброе солнце, на плодороднейшие пажити, на чистейший воздух, на красивую реку, где прыгают сардины, берите это все себе, и пусть оно вам пойдет на пользу, прощайте. Раймундо Силве, который читал и перечитывал, показалось, что вся загвоздка – в том кусочке фразы, где король Афонсо Энрикес на языке, как уже было отмечено ранее, не вполне ему родном, пытается убедить крестоносцев провести операцию подешевле и – предположим, что с невинным видом, – говорит им: В одном лишь мы уверены, а именно что к этой работе и к вашему желанию свершить столь великое деяние побудит вас в большей степени благочестие, нежели чаяния вознаграждения. Это слышал я, крестоносец Раймундо Силва, слышал собственными ушами и диву давался, как это король не усвоил божественного речения, которое должно было стать нерушимым принципом, неколебимой основой его политики: Дайте Богу Богово, а кесарю – кесарево, а в данном конкретном случае значило, что не пристало португальскому королю путать божий дар с яичницей, ибо одно дело – помогать Господу и совсем другое – здесь, на земле, получать за эту и за все прочие службы мзду, особенно если есть шанс потерять собственную шкуру, да и не ее одну, а со всей требухой, под ней скрывающейся. Разумеется, есть противоречие меж этим фрагментом королевской речи и другим, прозвучавшим следом, когда он сказал, что передает во власть вам, то есть им, крестоносцам, все, чем богаты здешние края, однако нельзя исключить вероятность того, что это была лишь формула вежливости, принятая в ту пору, – формула, которую ни один человек, наделенный мало-мальским разумением, буквально воспринимать не станет, точно так же как в наши времена, когда при знакомстве с кем-нибудь говорим ему, что мы, мол, всецело к его услугам, не следует ловить нас на слове и ждать от нас раболепной покорности.

Раймундо Силва поднялся из-за стола, потоптался в ограниченном пространстве кабинетика, вышел в коридор, чтобы освободиться от небывалого еще напряжения, когтящего его, и теперь думает вслух: Дело-то не в том, хотя и вправду причина разлада между королем и крестоносцами крылась и в этом тоже, да, весьма вероятно, что в подоплеке всего этого конфликта, оскорблений, обоюдного недоверия – поможем, нет, не поможем – лежал вопрос оплаты, король хотел деньги зажать, крестоносцы – вытянуть, но все же мне предстоит разрешить иную проблему. И когда я написал НЕ, крестоносцы ушли прочь, и оттого, что мне не удалось отыскать ответ на Почему в той истории, которую называют подлинной, я и должен сам изобрести ее, такую историю, чтобы стала она иной, способной стать лживой, и лживую, чтобы могла она зваться иной. Утомившись бродить взад-вперед по коридору, Раймундо Силва вернулся в кабинет, но за стол не сел, а глядел с досадой на те несколько строчек, что уцелели от разгрома, – шесть листков один за другим были разорваны, а перечеркнутые исправленные слова кажутся рубцующимися ранами. Он понял, что, пока не одолеет эту трудность, не сможет двинуться дальше, и удивился этой мысли, ибо привык, что в книгах все выглядит само собой разумеющимся и спонтанным, почти необходимым, и не потому, что так оно на самом деле, а потому, что любой текст, хорош он или плох, в конце концов неизменно кажется предопределенным итогом некой кристаллизации, пусть и неизвестно кем, когда и зачем затеянной, да, так вот, Раймундо Силва удивился этой мысли, и ему в голову не пришла мысль другая, следующая, которая должна была бы стать естественным порождением мысли предыдущей, или, напротив, если бы та отказала ей или просто не пришла в голову, то не существовало бы и этой. Седьмой лист тоже был разорван, и снова поверхность стола стала пустой и чистой, пустыней, лишенной самомалейших идей. Раймундо Силва придвинул было к себе гранки поэтического сборника, на несколько минут завис между ничем и хоть чем-то, а потом постепенно сумел сосредоточиться на работе, и через некоторое время, еще до обеда, корректура была вычитана, выправлена, готова к отправке в издательство. Все утро телефон безмолвствовал, почтальон в эти часы редко приносит письма, уличную тишину лишь иногда нарушал деликатный рокот автомобильного мотора, а туристические автобусы сюда не въезжают, они дают круг через Ларго-дос-Лойос, а из-за дождя мало, надо полагать, нашлось тех, кто рискнул лезть так высоко ради того, чтобы увидеть всего лишь заволоченный тучами горизонт. Раймундо Силва поднялся, ибо наступило время поесть, но сначала подошел к окну, небо наконец-то расчистилось, дождь утих, а в разрывах несущихся туч возникают и пропадают лоскутки лазури, и так же, хоть и в другое время года, было и в тот день. Раймундо Силве вдруг расхотелось идти на кухню, греть неизменный суп, шарить среди жестянок с тунцом и сардинами, отваживаться на манипуляции холодильником или кастрюлей – и не потому, что вдруг пробудился в нем интерес к кулинарии более изысканной, а просто так, из-за отсутствия душевного, так сказать, аппетита. Но и в ресторан не тянуло. Пялиться в меню, выбирать между блюдом и ценой, долго сидеть среди посторонних людей, орудовать ножом и вилкой – все эти действия, такие простые, такие обыденные, сейчас показались ему невыносимыми. Он вспомнил, что поблизости есть кафе Грасиозы, где подают разнообразные горячие сэндвичи, способные порадовать вкус даже более взыскательный, чем у него, да еще можно получить в придачу и стакан вина, отличное кафе, желудок, несомненно, останется доволен.

Решился и вышел. Когда одевался, по всему телу побежали мурашки, словно не плащ он натягивал, еще влажный после вчерашнего ливня, а сыроватую шкуру мертвого животного, и особенно неприятно было запястьям и шее, для таких случаев обязательно надо будет завести себе какую-нибудь теплую одежду, и это не роскошь, а необходимость, и тут он принялся вспоминать, в чем – в длинном пальто или в плаще – была Мария-Сара, когда вышла из лифта вместе с Главным, вспоминал, но не вспомнил, да и как он мог вспомнить, если в эту самую минуту удрал. Он не впервые за это утро подумал о Марии-Саре, но раньше она стояла как на страже, иногда присаживаясь где-то на краешке его мыслей и наблюдая на ним. А сейчас она двигалась, выходила, не прерывая разговора, из лифта, под длинным пальто или плащом на ней была перетянутая кушаком юбка из какой-то плотной ткани и блузка или chemisier, не важно, каким французским словом назвать ее, неопределенного цвета, да нет, почему же неопределенного, если Раймундо Силва верно определил тон и оттенок, назвав его белым утром, которого в природе на самом деле не существует, одинаковые утра так сильно отличаются друг от друга, но что с того, если всякий, стоит лишь ему захотеть, может придумать название для собственной пользы и удовольствия, всякий, сказали мы, и даже слепой муэдзин, если бы из чрева своей мавританской матери он не вышел слепым.

У Грасиозы вино в розлив не продают, и Раймундо Силве пришлось потому сопроводить горячие сэндвичи пивом, которое, хоть и было не вполне уместно в такой холод, все же в конце концов, пусть и не сразу, оказало схожее действие, наполнив тело приятной истомой. За соседним столиком читал газету совершенно седой пожилой человек – явный пенсионер. Он не торопился и, пообедав дома, сюда пришел выпить кофе и полистать газету, которую хозяин по старинной лиссабонской традиции предоставляет своим завсегдатаям. Однако внимание Раймундо Силвы привлекла его седина, оттенок которой можно было бы определить как сумеречно-белый или как белый предвечерний, имея в виду, разумеется, преклонные годы ее носителя, но это было бы слишком уж в лоб, чересчур очевидно, изобретать, конечно, дело хорошее, но только если дело того стоит. Следует, впрочем, добавить, что заботы Раймундо Силвы не сводились к классификации цветов, на самом деле его буквально заворожила внезапная мысль о том, что он ведь не знает, сколько у него самого седых волос – много ли или очень много, ибо краситься начал лет десять назад, преследуя седину с такой зверской жестокостью, словно только для этой вот битвы и появился на свет. Растерянный, ошеломленный, он взмолился про себя, чтобы время пронеслось быстрее и он смог бы наконец узнать свой подлинный облик, который появится, наверно, как новоприбывший, медленно входящий в комнату, и поначалу волосы будут нелепо-двухцветными, а потом из-под них, с каждым днем сокращая и обесцвечивая фальшь, неумолимо будут проступать волосы настоящие, природные до самых корней. Что ж, подумал Раймундо Силва, вполне можно сказать, что время движется к белизне, и в воображении мир в последние свои дни, когда иссякает бытие, тотчас представился ему в виде исполинской головы с седой гривой, которую ерошит ветер, вот только это и будет там – ветер и дряблость. Пенсионер меж тем звучно прихлебнул кофе, а вслед за тем ополовинил рюмочку фруктовой, стоявшую перед ним, сказал: А-ах – и продолжил чтение. Раймундо Силва почувствовал глухое, родственное зависти раздражение к этому всеобъемлющему спокойствию, к доверчивой убежденности в незыблемости мироздания, да, конечно, нега и уют, даруемые водкой, многократно превосходят те, что способно произвести пиво, и вот же, видно, доказано практически, что первая совершенна в своем роде до последнего глотка, а второе обречено помирать на дне жестянки, и нет ему иного пути, кроме как в раковину вместе с протухшей водой. Он поспешно попросил кофе: Нет-нет, не надо дижестива, такое имя ресторанный народ дал племени коньяков, ликеров и водок, и нет недостатка в тех, кто под присягой подтвердит их несравненные лечебные свойства, а пенсионер одним махом допил рюмку: А-а-а-ах – и, постучав кончиком указательного пальца по краю, дал понять буфетчику, чтобы тот наполнил ее вновь. Раймундо Силва уплатил по счету и двинулся к выходу, по дороге заметив в пенсионерской седине узкие желтоватые пряди, – может быть, это остатки краски, а может быть, окончательная примета наступившей старости, ведь и слоновая кость с годами темнеет и покрывается трещинами.

Раймундо Силва уже несколько месяцев не бывал в замке, но сейчас идет туда, решение он принял вот только что и думает, будто именно с этой целью и из дому-то вышел, ибо в противном случае эта мысль не пришла бы ему в голову так естественно, как если бы, скажем, внутренний голос, вселив в него непобедимое отвращение, заставил бы стойко сопротивляться необходимости идти на кухню и чего-то там готовить и таким вот образом провел его и подвел к мысли о замке, ибо опасался, что в ответ на его предложение: Пойдем в замок, прозвучало бы брюзгливое: Чего там делать, а вот на этот вопрос внутренний голос не имел либо ответа, либо желания отвечать. От неистовых порывов ветра дыбом встают волосы, полы макинтоша хлопают, как мокрое белье на веревке. Что за глупость – в такую погоду идти в замок, подниматься на продуваемые со всех сторон башни, рискуя сверзиться с какой-нибудь лестницы без перил, а достоинство тут одно – гарантированно никого там не встретишь, и можно наслаждаться экскурсией без свидетелей, оглядеть город, да, Раймундо Силва желает оглядеть город, хоть и не знает зачем. Просторная эспланада пуста и вся в глубоких лужах, по которым ветер гоняет маленькие волны, и деревья скрипят и трещат от его ударов, прямо циклон какой-то, да будет позволено употребить такое преувеличение в городе, который в тысяча девятьсот сорок первом году пострадал от еще довольно умеренных последствий тайфуна, задевшего его своим хвостом, и до сих пор говорит об этом, жалуясь на причиненный ущерб, как и через сто лет будет жаловаться, что у него сожгли Шиадо[17]. Раймундо Силва подходит к стене, глядит вниз и вдаль на верхние этажи зданий, на щипцы крыш, на мутную от глины реку слева, на триумфальную арку улицы Аугуста, на клетчатый лабиринт улочек, на тот или другой угол какой-то площади, на развалины Кармо и те, что остались после пожара. Он стоит там недолго, и не потому, что ветер слишком уж беспокоит его, но потому, что смутно чувствует – он явился сюда не затем, чтобы созерцать колокольни Аморейрас, довольно и того, что они привиделись в кошмарном сне. Раймундо Силва вошел в замок, в очередной раз удивившись, какой же он маленький, просто игрушка какая-то, вроде Лего или Меккано. Высокие стены гасят основной напор ветра, рассекают его на множество встречных потоков, поглощаемых арками и галереями. Раймундо Силва знает дорогу, он поднимется на стену со стороны Сан-Висенте и оттуда взглянет на расположение. И вот она, вершина Монте-да-Граса, как раз напротив самой высокой башни, а вот спуск к Кампо-де-Санта-Клара, где разбил свой лагерь король Афонсо Энрикес и солдаты его, то есть отцы нашей нации, ибо собственные их отцы, родившись слишком рано, португальцами быть не могли. Вообще-то этот сучок генеалогического древа внимания не заслуживает, но все же убеждает, что можно, не имея никакого значения, даровать жизнь, предоставить место и случай тому, что мы провозгласили важным.

Не там происходила встреча крестоносцев с королем, будет она ниже, на другом берегу эстуария, но Раймундо Силва отыскивает некое впечатление, производимое визуальной ощутимостью, если только в этом выражении есть смысл, нечто такое, чего определить бы не смог, в отличие, скажем, от мавританского воина, заметившего силуэты врагов и блеск их мечей, но надеется, что потаенной дорогой мысли придет к нему во всей своей демонстративной очевидности подробность, которой не хватало этому рассказу, а именно бесспорная причина того, почему после своего категорического отказа крестоносцы ушли прочь. Ветер толкает и пихает Раймундо Силву, заставляет вцепиться в зубец стены, чтобы не потерять равновесие. В какую-то минуту корректор вдруг очень остро ощущает всю нелепость ситуации и как со стороны видит всю театральность, а лучше сказать, кинематографичность своей позы – непромокаемый макинтош реет средневековой мантией, волосы вздыблены, как перья на шлеме, а ветер – это уже не ветер, а поток воздуха, порожденный ветродуем. И вот в тот самый миг, когда обращенная на самого себя насмешка сделала его и опасным, и безобидным, в голове наконец столь же отчетливо, сколь и – опять же – насмешливо сложилось долгожданное понимание этого НЕ, окончательное и неопровержимое оправдание его покушения на историческую правду. Теперь Раймундо Силва знает, почему крестоносцы не помогли португальцам окружить и взять город, и возвращается домой писать Историю Осады Лиссабона.

Сообщает История Осады Лиссабона – та, другая История, – что крестоносцы были немало смущены известием, что король португальский направляется к ним, дабы перечислить выгоды и льготы, с помощью коих желает привлечь к делу испытанных воинов, устремивших помыслы свои на освобождение Святой земли. И еще сообщает История, черпая из предусмотрительного Осбернова источника, поскольку почти весь личный состав, богатый и бедный, именно так, ясно и недвусмысленно, на него ссылается, так вот, сообщает История, что при известии о приближении Афонсо Энрикеса все с ликованием устремились ему навстречу, хотя лучше бы им оставаться на месте в ожидании, не более того, но так уж ведется неизменно и в остальной Европе, что когда приближается король, все порываются сократить ему путь и встречают рукоплесканиями и приветственными кликами. Такое услужливо представленное объяснение приятнейшим образом щекотало бы наше национальное самолюбие, если бы, по счастью, в простодушии своем мы не задумались над тем, что европейцы тех времен – как, впрочем, и этих тоже – едва ли понеслись бы сломя голову – и ее же склонив почтительно – навстречу королю португальскому, и ему, столь недавно воссевшему на троне, не тронуть потаенных душевных струн их, когда приближается он верхом и со свитой таких же, как он, галисийцев, причем они, будь то дворяне или клирики, люди одинаково дюжие и неотесанные. Тем не менее помнить надлежит, что королевская власть в ту пору все же уважалась и почиталась в достаточной степени, чтобы вывести людей на дорогу и заставить их говорить друг другу: Давай-ка глянем на короля, пойдем глянем на короля, а король-то – вот этот обросший бородой, с пропотелым телом человек в грязных латах, и под седлом у него и у его свиты не кровные скакуны, а лошаки какие-то, косматые и беспородные, предназначенные не для фокусов высшей школы, а для смерти в бою, и вот, несмотря на то, что все так убого и неприглядно, народ не желает упустить возможность поглазеть, потому что все же не каждый день короля увидишь.

Итак, король Афонсо Энрикес приближался, и верхушка крестоносного воинства, о которой при всей неполноте источников даны уже были исчерпывающие сведения, встречала его, выстроившись в шеренгу с частью своих латников, а прочие стояли нестройной толпой и ожидали, покуда господа определят их судьбу – да и свою собственную тоже. Короля сопровождали архиепископ Браги дон Жоан Пекулиар, епископ Порто дон Педро Питоэнс, достославные переводчики с латыни, а также еще сколько-то людей, способных составить достойную монаршью свиту, и среди них Фернан Мендес, Фернан Кативо, Гонсало Родригес, Мартин Мониз, Пало Делгадо, Перо Виегас, также называемый Перо Паж, Госелино де Соуза и еще другой Госелино, но Сотеро или Соэйро, Мендо Афонсо де Рейфойос, Мусио де Ламего, Педро Пелажио или Паис да Майа, Жоан Раиньо или Ранья и еще некоторые, не упомянутые, но присутствовавшие. Стороны приступили к переговорам, и после того, как крестоносцы были представлены королю, на что ушло сколько-то времени, поскольку, кроме имени и фамилии, назывались и сеньории, епископ Порто объявил, что его величество намерен держать речь, а сам он исполнит роль точного и верного переводчика, в чем и приносит клятву по законам божеским и человеческим. Меж тем все верховые спешились, король же поднялся на камень, чтобы следить за происходящим с возвышения, и оттуда, кстати, открылся ему поверх крестоносных голов волшебный вид на эстуарий по всей его длине, на огороды и сады, заброшенные после того, как португальцы в два предшествующих дня дочиста разорили их и нанесли плодам земли урон невосполнимый. На высоте стоял замок, и на крепостных стенах виднелись крошечные фигурки, а вниз уходила стена с воротами Алфофы и Ферро, затворенными и запертыми на все засовы, и слышался из-за них беспокойный гул голосов – это мавры, покуда еще находившиеся в безопасности, обсуждали, что же из всего этого выйдет, а дальше виднелась река, заполненная кораблями, и некое скопление на пограничном холме, где реяли на ветру штандарты и значки, прекрасное было зрелище, и кое-где горели костры, неведомо зачем, поскольку и день был теплый, и время готовить еду еще не приспело, а муэдзин выслушал объяснения племянника и принялся опасаться худшего, каковое выражение означает, что нынешнее зло еще более или менее переносимо. Тогда король, возвысив свой звучный голос, произнес: К нам сюда, хоть мы и проживаем в самой заднице мира, доходили самые лестные отзывы о вас, и наслышаны мы, что люди вы сильные и в высшей степени искусно владеете оружием, и мы не сомневаемся, что так оно и есть, достаточно лишь взглянуть на могучее сложение, коим можете вы по праву гордиться, а о высокой одаренности вашей в военном деле можно судить по своду подвигов ваших, свершенных как в мирских делах, так и на стезе веры. И невзирая на многие трудности нашего бытия, проистекающие как от скудости здешней неблагодатной земли, так и от разного рода беспечностей, столь губительных для португальского характера, пребывающего еще в поре становления, то есть в пору не вошедшего, мы стараемся изо всех сил, пусть не всё и не всегда у нас получается, особенно если учесть, какое злосчастье свалилось на нас в лице этих мавров, людей небогатых по сравнению с их соплеменниками из Гранады и Кордовы, и потому лучше бы их выкинуть отсюда раз и навсегда, но вот тут-то как раз и возникает некая загвоздочка, иными словами, проблема, которую я и хотел бы повергнуть на ваше рассмотрение, а состоит она в следующем: Попросту говоря, нам больше всего подошла бы помощь безвозмездная, то есть вы побудете здесь какое-то время, окажете содействие и себя покажете, после чего удовольствуетесь неким символическим вознаграждением и проследуете себе дальше на Святую землю, а уж там за бранные труды ваши получите сторицей, как в отношении материальных, с позволения сказать, благ, благо турки ни в какое сравнение не идут со здешними маврами, так и в смысле сокровищ духовных, в тех краях осыпающих верующего христианина, едва лишь ступит на эту землю, к твоему сведению, дон Педро Питоэнс, я достаточно сведущ в латыни, чтобы понимать, как ты меня переводишь, а вас, господа крестоносцы, хочу успокоить, ибо о символическом вознаграждении я упомянул так, к слову, а хотел я сказать, что во обеспечение грядущего процветания нашей нации нам бы, конечно, хотелось оставить за собой все богатства этого города, ничего уж такого особенного, кстати, собой не представляющие, но ведь недаром говорится – или еще будет говориться – свой своему поневоле брат и бедняк бедняка поймет наверняка, а люди зря не скажут, ну так вот, вы определите, сколько вам причитается за бранные ваши труды, а мы здесь посовещаемся и решим, устраивает ли нас такая цена, и хотя истина требует, чтобы я говорил только за себя, есть у меня основания полагать, что даже если не придем к соглашению с вами, мы и сами сумеем одолеть мавров и взять город, подобно тому как три месяца назад с горстью людей и с помощью осадных лестниц мы овладели Сантареном и, ворвавшись в город, истребили всех его жителей без различия пола и возраста, равно как не разбирая, были они вооружены или нет, так что уцелели те лишь, кто успел убежать, а таких было мало, и отсюда следует со всей очевидностью, что если мы это сделали, то и Лиссабон возьмем, и я говорю вам так не потому, что пренебрегаю вашим содействием, но ради того, чтобы вы не считали, будто у нас совсем уж недостанет сил и мужества, и это я еще не назвал иные, наивесомейшие резоны считать, что справимся сами, ибо мы, португальцы, рассчитываем на помощь Господа нашего Иисуса Христа, замолчи, Афонсо.

Надеемся, что никому и в голову не пришло, что это кто-то из королевской свиты или из среды крестоносцев позволил себе вопиющую дерзость и призвал короля заткнуться, да еще с немыслимой фамильярностью обратился к нему просто по имени, словно с ним вместе когда-то гусей пас, нет-нет, это король сказал себе сам, вроде как говорят: Отсохни мой язык, а это, как известно всякому, кто не чуждается обыкновения слушать и искать заключенные в словах потаенные, едва уловимые оттенки значения, идущие с ними вместе, но смысла в себе заключающие куда больше, чем они, да, так вот, формула эта значит на самом деле, что говорящему до смерти хочется произнести то, о чем он якобы вознамерился умолчать. Тут, разумеется, расчет еще и на благожелательное любопытство слушателей, ради которого устраняется эта тактическая препона и бросается приблизительно такая, к примеру, фраза: Ну-ну-ну, раз начал, так уж договаривай, не оставляй людей в напряжении, хотя совершенно не исключен иной вариант, все ведь происходит сообразно личности и обстоятельствам, а в нашем случае таковым стало вмешательство Гильома Витуло, этого наглеца, который то ли был, то ли не был Длинным Мечом, но дерзнул грубовато усомниться: Господь наш Иисус Христос помогает всем христианам одинаково, только еще не хватало, чтоб одним больше, а другим меньше, развалится Церковь, если одни будут чадами, а другие – исчадьями. Кое-кто из крестоносцев поглядел на короля с упреком, больше относившимся, впрочем, к форме, нежели к существу его высказывания, хотя именно оно должно было бы вызвать недовольство, ибо, помимо предосудительной скупости, проникнуто было нестерпимой спесью, гордыней и заносчивостью, и можно подумать, речь держал сам архиепископ, а не заурядный король, который и величеством-то именоваться не имеет права, ибо таковым не признал его папа[18], по особой своей милости три года назад возведший его в герцогское достоинство – и гуляй, будет с тебя. Молчание было не столь продолжительно, как можно судить по нашим пространным объяснениям его причин, но все же более чем достаточным, чтобы атмосфера встречи насытилась грозовым напряжением, однако едва лишь дон Афонсо, которому нимало не понравилось недоверие, открыл рот, чтобы произнести какое-нибудь, без сомнения, скверное слово, как владевший искусством дипломатии крестоносец по имени Сахер Аршелльский сумел перекинуть мостик к примирению: Мы и не сомневаемся, что португальцы взяли Сантарен, ибо с помощью Божией и не то еще можно сделать, как видим мы на примере Иерихона, стены которого рухнули при звуках труб, причем дули в них даже не семеро воинов, но семеро священников, а равным образом не приходится удивляться такому смертоубийству, ибо в том же Иерихоне перебиты были, кроме мужчин, женщин, стариков и детей, еще и волы, овцы и ослы, а до известной степени удивляет лишь, что человек, хотя и король, некоторым образом порочит имя Господа, якобы являющего свою святую волю лишь там и тогда, где и когда ему это угодно, пренебрегая молитвами, мольбами, просьбами, пенями и прочей докукой, а по поводу чад и исчадий я высказываться не стану.

Король дон Афонсо оценил, помимо уместной отсылки к Священному Писанию, благожелательную умеренность тона, и хотя суть высказывания была столь же сомнительна, как и у Гильома Длинное Копье, однако не в пример сему последнему Сахер предусмотрительно озаботился и формой, и мелодикой, а потому король, на несколько минут сойдя с возвышения для совета с архиепископом Браги и епископом Порто, вновь взобрался на камень и сказал так: Известно ли вам, господа, что в португальском краю, куда вы прибыли, нет-нет, не совсем здесь, а несколько южнее, да, так вот, в португальском краю, и не далее чем восемь лет назад, произошло чудесное явление Господа Христа, одержавшего – притом что я не Иисус Навин, а народ мой не иудейский – победу над врагами куда более могучими, нежели засевшие за этими стенами, тем паче что эти-то глядят на нас, дрожа от страха, да, победу, которая ничем не уступит битве при Иерихоне и подобным ей, а если мы оказались способны на такое деяние, вполне может статься, что и под стенами Лиссабона явится нам Спаситель мира, и в сем случае мало чего будет стоить наше и ваше военное искусство, и мы с вами будем лишь изумленными свидетелями Божьего всемогущества. Пока дон Афонсо говорил, архиепископ с епископом согласно кивали в такт словам, а после такой блестящей концовки принялись с восторгом рукоплескать королю, и возликовали, не оставшись в стороне, остальные португальцы. Крестоносцы, переглядываясь в смущении и растерянности, на минуту замялись, не зная, что на такое отвечать, и в конце концов слово взял Жиль де Ролен: Ваше величество совершенно правы в том, что Господь наш Вседержитель мог бы сделать все это без труда, но сейчас нам бы хотелось знать не что Он сделал бы, а что сделал, а потому покорнейше просим ваше величество представить нам обстоятельный доклад о такой великой победе, который, как смеем мы судить в меру нашего разумения, вполне будет стоить столь долгого и трудного путешествия в этот край, принадлежащий вам и покуда еще маврам. Король еще раз посовещался с князьями Церкви и, получив их согласие, ответил: Что же, внемлите.

Раздался телефонный звонок. Телефон был старомодный, из тех, что трезвонят на весь дом, а Раймундо Силва так углубился в работу, что вздрогнул от неожиданности, и дрогнувшая рука чиркнула по бумаге, словно внезапно ускорившийся мир выскользнул из-под пера. Корректор снял трубку, спросил: Кто говорит, и сразу же узнал голос издательской секретарши: Соединяю с сеньорой Марией-Сарой. В ожидании Раймундо Силва взглянул на часы – без десяти шесть: Как время-то летит, сущая правда, летит стремительно, но подумал он об этом для того лишь, чтобы спрятаться под защиту этой мысли – защиту ненадежную и зыбкую, подобную полупрозрачной пелене дыма, которую морской ветер рассеивает и сметает, и, покуда Раймундо Силва занят тем, что думает: Как время-то летит, другое время, то, куда неожиданно забросило нашего корректора, замедлило свой бег, зависло, замерло и только чуть подрагивает под правой рукой, лежащей на листе, и кажется, что это она и дрожит слегка. Говорите, сеньора, сказала неугомонная секретарша, Раймундо Силва сжал кулак, и время, ставшее мутным, смутным, вновь вошло в берега, потекло по своему обычному руслу. Здравствуйте, сеньор Раймундо Силва. Добрый день, сеньора Мария-Сара. Как поживаете. Я хорошо, а ваши как дела. Благодарю вас, все в порядке, продолжаю налаживать здесь работу и как раз в связи с этим хотела узнать, как там подвигается корректура сборника стихов. Только что вычитал, целый день работал над ней, завтра могу отправить в издательство. Вот как, неужели целый день. Ну, не весь, два часа уделил чтению романа, который сеньор Коста мне передал. Смотрю, даром времени не теряете. Мне больше и терять-то нечего. Хорошо сказано. Может быть, но, поверьте, это без умысла, сказалось само собой. Наверно, у вас это хорошо получается. Что – это. Говорить без умысла, поступать без замысла. Да нет, я всегда считал, что склонен размышлять и осмыслять свои поступки. Хотя порой совершаете их под влиянием минуты. Сеньора, если вы постоянно будете напоминать о том, что произошло, ей-богу, я предпочту поискать другую работу. Ну простите-простите, я вовсе не хотела вас уязвить, обещаю, что слова больше не скажу о том случае. Благодарю вас за это. Ну хорошо, завтра привезите мне эти гранки, ну а что касается романа, если вы способны вычитывать его с утра до вечера, то, надеюсь, вскоре завершите и доставите к нам. Не беспокойтесь, не задержу. Я и не беспокоюсь, сеньор Раймундо Силва, потому что знаю, что могу рассчитывать на вас. Я ни разу не подводил тех, кто оказывал мне доверие. Тогда и меня не подведите. Не подведу. До завтра, сеньор Раймундо Силва. До завтра, сеньора Мария-Сара. Плавно опустилась рука, положив трубку на рычаг, поднялась не сразу, словно хозяин не хотел с ней расставаться или все еще ждал слова, которое не могло быть сказано. Право, лучше бы Раймундо Силва думал о словах сказанных, вот, например, всякий бы понял, что Мария-Сара не поверила в его заявление о том, что он целый день сидит и правит стихотворный сборник, пусть даже он уточнил для достоверности, что два часа в день уделяет чтению романа, а впрочем, Мария-Сара не могла, ну никак не могла знать, как проводил он время сегодня, знать-то не могла, а вот догадываться – вполне, ибо женщины наделены даром ясновидения, все они воображают себя сивиллами и кассандрами, а потом в конце концов обманываются не хуже ничтожнейшего представителя племени мужчин, к которым обычно склонны относиться с насмешливо-благожелательной снисходительностью. Однако более всего взволновали Раймундо Силву слова, сказанные очень серьезно, хотя и без особого нажима: Тогда и меня не подведите, и хоть, разумеется, она имела в виду всего лишь многажды доказанную профессиональную компетентность человека, в своей профессиональной, простите за повтор, но на это никогда не обращают внимания, профессиональной, мы настаиваем, деятельности допустившего одну-единственную ошибку, да и та была немедля обнаружена, признана и со вздохом облегчения прощена. Итак, если по вполне очевидным причинам исключить мотивы, имеющие природу более интимную, каковые мотивы выглядят совершенно неубедительно из-за тех зачаточных отношений, что существуют меж этими двумя людьми, остается лишь высокая вероятность того, что прозвучал туманный и косвенный намек на пресловутое предложение написать Новую Историю Осады Лиссабона – предложение, выполнить которое наш корректор совершенно внезапно почел себя обязанным, и не только потому, что уже начал эту работу, но и потому, что с неменьшей, по крайней мере, серьезностью ответил: Не подведу, хоть и не знал еще в тот миг, что́ он говорит.

Раймундо Силва посмотрел на бумагу: Внемлите, и схватил шариковую ручку, чтобы продолжить, но понял в тот же миг, что в голове у него пусто, там – чистый белый лист, белый – а может быть, черный от перечеркнутых, переставленных местами, неразличимых слов. После того, что заявил Афонсо Энрикес, корректору ничего не оставалось, как пересказать своими словами чудо в Оурике, ожидаемо введя, само собой, в рассказ добрую долю современного скептицизма, авторизованного, впрочем, уже великим Эркулано[19], и несколько отпустить поводья языку, хоть и не переходя границ благопристойности, поскольку корректоры вообще – не провозвестники бесстрашия, особенно в тех сферах, за которыми общественное мнение следит особо пристально. Напряжение, надо сказать, все же ослабло или сменилось другим, возможно, порыв вернется попозже, ночью, придет как вдохновение, без которого, по мнению людей знающих, – никуда. Раймундо Силве доводилось слышать, что в подобных случаях не следует насиловать то, что мы называем природой, надо, чтобы плоть следовала за утомленным духом, и, главное, ни в коем случае не допустить, чтобы они боролись друг с другом, сколь ни вдохновляюще звучат истории о подобных битвах, и мнение это разумно, хоть и не вполне по нраву людям, отчетливо сознающим, как должен поступать каждый из нас, но совершенно не желающим применять эти рецепты к себе. Король продолжал: Внемлите, но пластинку явно заело, и гипнотически повторялось одно и то же, одно и то же, одно и то же. Раймундо Силва трет утомленные глаза, страница в мозгу по-прежнему бела и пуста, а та, что на столе, исписана наполовину, правой рукой он придвигает Хронику дона Афонсо Энрикеса, сочиненную Антонио Бранданом и призванную быть путеводителем, когда сегодня вечером или завтра вернется он к работе, а сейчас, не в силах больше писать, читает, чтобы постичь суть туманного и таинственного эпизода, вторую главу: Обстоятельства, в которых вынужденно оказался государь, были столь безрадостного свойства, что вкупе с напряженными размышлениями, которых требовало величие замысла, не давали возможности успокоиться и предаться целительному отдыху. И потому, чтобы хоть как-то отвлечься от снедавшей его тревоги, он взял Священное Писание, лежавшее в его шатре, и, начав читать, прежде всего наткнулся на описание того, как Гедеон, славный иудейский военачальник, с тремястами воинами одолел рати четырех царей мадианитянских и предал мечу сто двадцать тысяч человек. Принц, возвеселясь сердцем от столь радостной встречи и узрев в победе Гедеона знамение победы собственной, еще более укрепился в своем решении дать сражение, а потому, воспламенясь и возведя очи горе, молвил так: Ты знаешь, Господи Иисусе, что во имя твое и на службе тебе начал я эту войну против твоих недругов, и молю тебя в неизреченном могуществе твоем помочь мне в ней, одушевить и укрепить моих солдат, дать нам силы одолеть тех, кто возводит хулу на пречистое имя твое. Сказав таковые слова, он забылся первым легким сном, а во сне увидел старца почтенной наружности, который велел не падать духом, ибо ему, Афонсо Энрикесу, без сомнения, предстоит выиграть эту битву и в доказательство того, что Господь его любит и к нему благоволит, перед началом сражения собственными глазами увидеть Спасителя, который почтит дольний мир державным взором своим. И покуда Афонсо Энрикес нежился в этом блаженном забытьи, пребывая на грани яви и сна, вошел в шатер Жоан Фернандес де Соуза и доложил, что явился некий старец и просит принять его, говорит – по важнейшему делу. Принц велел впустить старика, если это христианин, и сейчас же узнал в вошедшем того, кто явился ему во сне и даровал утешение. Почтенный старец повторил принцу слова, сказанные во сне, подтвердил и явление Христа, и победу, а потом прибавил, что не сомневается – Господь любит его, а потому склонит милосердный взор к нему и к потомкам его до шестнадцатого колена, в котором иссяк бы и пресекся этот род, если бы Господь не призрил на него. И от имени как бы самого Господа предупредил дона Афонсо, что когда на вторую ночь услышит колокол из пу́стыни, где по особенной милости Всевышнего уже больше шестидесяти лет он живет отшельником, пусть выйдет принц из лагеря, ибо Господь намерен показать ему всю безмерность своего милосердия. Католический принц, выслушав то, что передал ему посол всемогущественного властелина, отнесся к нему со всем почтением, а Богу с глубочайшим смирением вознес бесконечные хвалы. Добрый старик покинул шатер и вернулся к себе, принц же в ожидании обещанного знамения провел в горячих молитвах весь остаток ночи, до самой второй стражи, когда услышал звон колокола; тогда, взяв щит свой и меч, вышел за пределы лагеря и, обратив взоры к небу, увидел в восточной части его редкостной красоты свечение, которое ширилось и мало-помалу разлилось по всему небу. Посреди его Афонсо Энрикес заметил живительный знак Святого Креста, а на нем – распятого Спасителя, окруженного неисчислимыми сонмами ангелов в облике прекрасных юношей-слуг в сияющих белых одеждах, и был вознесенный над землей на десять локтей Крест величины необыкновенной. Пораженный столь величественным зрелищем, исполненный благоговейного трепета перед явлением Спасителя, принц опустил свое оружие наземь, разорвал свои августейшие одежды, босым простерся ниц и, заливаясь слезами, принялся молить Господа за своих вассалов, говоря так: Какие заслуги и достоинства, Господи, нашел ты во мне, великом грешнике, что одарил меня столь беспримерной милостью? Если ты сделал это, чтобы укрепить во мне веру, то – напрасно, ибо от крестильной купели знаю тебя и признаю как Бога истинного, происходящего по роду человеческому от Пречистой Девы, а по божественному – от Предвечного Отца. И пусть бы лучше свидетелями этого величайшего чуда стали неверные, чтобы, им, признавшим свои ошибки, воссиял свет истинной веры. Господь же, гласом мягким и негромким, но отчетливо слышным принцу, возговорил такие слова: Я тебе явился не затем, чтобы усилить твою веру, но чтобы укрепить душу твою в предстоящем тебе деянии и чтобы начала царства твоего зиждились на прочнейшем камне. Доверяй мне, ибо ты выиграешь не только эту битву, но и все, какие будешь вести с врагами католической веры. Воинство свое ты найдешь готовым к бою, и люди твои с великим одушевлением попросят тебя, чтобы начал сражение уже в королевском достоинстве; не колеблясь прими его и согласием ответь на их просьбу, потому что я, создатель и разрушитель империй земных, в тебе и в потомстве твоем желаю основать для себя такое царство, через которое имя мое станет известно чужестранным народам. И чтобы потомки твои знали, из чьих рук получили они престол и венец, купишь ты королевские гербы по той же цене, за какую выкупил я род человеческий, по той, за какую был я продан иудеями, и озарится царство твое светом святости, и будет оно любимо мной за чистоту веры и превосходство милосердия. Принц Афонсо, услышав такое необыкновенное обетование, снова пал ниц и с горячей любовью вопросил: За какие достоинства и добродетели ты, Боже мой, являешь столь исключительное милосердие ко мне? Но если являешь и ко мне и к потомству моему, тобой обещанному, призри и на весь народ португальский, отведи от него опасности и беды, а если захочешь за какую-либо вину покарать, покарай прежде меня и потомство мое, но сохрани и обереги народ мой, который люблю я как единственное дитя. К мольбе его Господь отнесся благосклонно, сказав, что никогда не лишит ни самого государя, ни народ его милосердного своего покрова, ибо избрал его тружеников и земледельцев, чтобы в отдаленнейших краях собирали они обильную жатву. После этих слов исчезло видение, а принц дон Афонсо, возвеселясь душой, преисполнясь силы, понять природу коей нечего и пытаться, воротился в стан и скрылся в своем шатре.

Раймундо Силва закрыл книгу. Он, хоть и устал, намерен был продолжить чтение, ознакомиться с эпизодами битвы вплоть до смятения в рядах мавров и их беспорядочного отступления, но тут Жиль де Ролен, взяв слово, уведомил короля от лица присутствующих крестоносцев, что они, выслушав историю о приснопамятном чуде, сотворенном Господом Иисусом в краю отдаленном, на юге Кастро-Верде, в местечке под названием Оурике, провинции Алентежо, ответ дадут завтра. После чего, соответственно с этикетом раскланявшись, разошлись все по своим шатрам.

Король спал плохо, и сон его был не только беспокоен и прерывист, но еще и столь тяжек и черен, словно тому, на кого он навалился, не суждено было больше проснуться, сон без сновидений и кошмаров, и никакой старец почтенной наружности не появился в них, возвещая чудо: Я здесь, и никакая женщина не кричала: Не обижай меня, я ведь твоя мать, нет, ничего не было, кроме густой непостижимой черноты, которая, казалось, обволакивала самое сердце и ослепляла. Король проснулся от жажды и потребовал воды, каковую и выпил в несколько больших жадных глотков, а потом подошел к выходу из шатра, вгляделся в ночь, теряя терпение от медленного хода небесных тел. Светила полная луна – такая, от которой весь мир делается призрачным, и все, что ни есть под ней – и живое, и неодушевленное, – лепечет таинственные откровения, причем каждый свое, и одно никак не сходится с другим, отчего мы и не в силах понять их и обуреваемы тоскою, как бывает, когда чудится, что вот-вот поймаем и поймем, да все никак не получается. Поблескивала между холмов река, струение вод было подобно свечению, а костры на крепостных стенах и стояночные огни крестоносных кораблей терялись в светящейся тьме, как светлячки. Король взглянул в одну сторону, взглянул в другую, представил, как будут эти мавры и эти франки смотреть на костры португальского лагеря и что при этом будет у них в голове – какие мысли, какие страхи, какое пренебрежение, какие планы сражения, какие решения. Он снова прилег на медвежью шкуру, которой застлано было его ложе, и принялся ждать сон. Слышались голоса дозорных, звон оружия, от свечи, горевшей в шатре, плясали по стенам тени, а потом король вплыл в безмолвие и черную бесконечность, задремал.

Проходили часы, спустилась и исчезла луна, ночь сделалась ночью. Звезды теперь усы́пали весь небосвод, замерцали, как блики на воде, давая место белой Дороге Сантьяго[20], а потом, сколько-то времени спустя, первый свет утра медленно забрезжил за городом, черным против этого света, и постепенно стали исчезать минареты, а когда, еще невидимое оттуда, где мы с вами стоим, показалось солнце, полетели, как обычно, отдаваясь эхом среди холмов, голоса муэдзинов, призывающих правоверных на молитву. Христиане так рано не просыпаются, на кораблях покуда еще никаких признаков жизни, и весь португальский лагерь, кроме усталых часовых, клюющих носом, погружен в глубочайший сон, в летаргию, прорезаемую храпом, вздохами, бормотанием, и только много позже, когда выглянет и встанет солнце, он проснется, разомнет затекшие члены, с душераздирающим пристоном зевнет, с хрустом потянется, как происходит всегда, иной раз меньше, иной раз больше. Развели огонь, задымили полевые кухни, и люди уже подвигаются к ним с котелками, часовые сменились, солдаты разбредаются по лагерю, наспех дожевывая последний кусок, а возле шатров знать вкушает свои яства, которые не сильно отличаются от того, чем пробавляются остальные, не считая, понятно, мяса, которое, впрочем, и составляет основное отличие. Подают им в больших деревянных блюдах, а рядом с дворянами сидят клирики, которые между подъемом и трапезой успели отслужить мессу, и все гадают, что же решили крестоносцы, и один говорит, что не останутся, если только не посулят им более обильной добычи, а другой – что удовольствуются славой верных слуг Господа, ну и, разумеется, вознаграждением в разумных пределах – за беспокойство, так сказать. Смотрят издалека на корабли, тщатся угадать по действиям моряков, готовятся ли они к выходу, ставят ли паруса, снимаются ли с якоря, но все это праздное умствование и досужие домыслы, порожденные беспокойством, ибо покуда не получен от крестоносцев определенный ответ королю, корабли с места не сдвинутся, да и потом, даже если решат выходить в открытое море – все равно придется ждать отлива.

Ждет и король. Ждет, поерзывая от нетерпения в своем кресле, поставленном перед шатром, ждет в полном вооружении – только голова непокрыта – и не произнося ни слова, ждет и смотрит, и больше ничего. Время уже к полудню, и солнце высоко, и пот из-под шлема стекает на латы. Заметно, что король раздражен, но старается этого не показывать. Над головой у него растянули полотняный навес, негромко пощелкивающий под морским ветерком в лад и в такт с королевским штандартом. Стоит тишина, но не такая, как ночью, а, быть может, еще тревожнее, потому что днем как-то ждется движения и шума, и эта тишина предвестия объемлет город, реку, окрестные холмы. Ну да, еще трещат цикады, но песнь их доносится из другого мира, откуда невидимая горная гряда грядет на окрестности мира этого. С крепостных стен, стоя меж зубцов, смотрят в ожидании и мавры.

И вот наконец у трех главных галер, стоящих на якорях у входа в бухту, начинают сновать шлюпки, и в каждую спускаются люди, и шлюпки направляются к берегу, и слышно, как шлепают по гладкой воде лопасти весел, вот еще бы чуть-чуть, и сцена исполнится лиризма, чистого, как это синее ясное небо, две лодочки, неторопливо подвигающиеся вперед, не хватает художника, который запечатлел бы эти мягкие краски природы, этот темный город, поднимающийся по склону холма с замком на вершине, а если сменить ракурс – лагерь португальцев среди прихотливо расставленных гор, низин, откосов, разбросанных там и сям оливковых рощ, несжатых полей, недавних пожарищ. Короля уже нет на прежнем месте, он удалился к себе в шатер, потому что королю не пристало ждать кого бы то ни было, а в почтительном ожидании пусть замрут крестоносцы, когда соберутся тут и когда выйдет к ним дон Афонсо Энрикес, закованный в сталь от шеи до пят, дабы выслушать, что же имеют они ему сообщить. Приближаются виднейшие вожди крестоносного воинства, накануне державшие с королем совет, и по лицам их, непроницаемо хмурым, мы уже догадываемся, что они откажутся остаться здесь и помочь португальцам, а те покуда пребывают в святом неведении, питают, как принято говорить, надежду, и вот только ну никак не приходит в голову, какой же резон представят те для столь серьезного решения, а ведь должен, обязан же быть какой-нибудь резон, и надо привести его, чтобы не прослыть людьми легкомысленными и неосновательными. Идут Жиль де Ролен, Лижель, Лишерт, братья де ла Корни, Жордан, Алард, идет и до сих пор не помянутый немец по имени Генрих, уроженец Бонна, украшенный добродетелями рыцарь, который со временем стяжает себе добрую славу, и рыцарь-монах, высокоученый Гилберт, и исполняющий должность официального представителя Гильом Витуло, Длинное Копье или Длинный Меч, и при виде его вздрагивают сердца португальцев от дурного предчувствия, ибо слишком уж хорошо известно им, как нехорошо настроен он против короля, а если бы даже и не было известно, то все равно – так бывает, случается беспричинная, немотивированная неприязнь к кому-то: Вот не нравится он мне, не нравится, и всё тут.

Дон Афонсо Энрикес вышел из шатра вместе со своими советниками доном Педро Питоэнсом и доном Жоаном Пекулиаром, который, кратко перемолвившись с государем, заговорил первым, по-латыни разумеется, приветствуя посланцев крестоносной рати, и приветствия его были не хуже других, тех, которые он через свое посредство довел до сведения своего короля, самым же из всех полезным было славословие Господа нашего. Это отличная формула, поскольку мы, не будучи способны угадать, что больше Богу подойдет, на Его усмотрение оставляем выбор и, соответственно, на Бога возлагаем ответственность, сами же предпочитаем покорно и смиренно принимать его, выбор то есть, если даже он пойдет вразрез с нашими интересами, и не усердствуем чрезмерно с изъявлениями радости, если он, напротив, чудесно служит к нашей пользе и удовольствию. А возможность того, что Богу одинаково безразличны да и нет, добро и зло, не приходит в головы, сотворенные на манер наших, потому что для чего-то же Бог в конце концов пригодится. Впрочем, сейчас не время плыть по столь замысловатым умственным излучинам, ибо Гильом Длинный Меч, и осанкой своей, и движениями дерзостно споря с выражением подобострастной почтительности, каковое надлежало ему принять и сохранять, говорит, что если уж король португальский пользуется столь безотказной и действенной поддержкой Господа нашего Иисуса Христа, какая была выказана в опасном и трудном деле при Оурике, едва ли понравится Тому самонадеянность крестоносцев, буде вознамерятся они заменить Его в новом сражении, а потому он, Гильом, возьмет на себя смелость посоветовать, если, конечно, король соблаговолит оный совет выслушать, чтобы португальцы в бой вступили сами, то есть одни, ибо победа им, конечно, обеспечена, Господь же поблагодарит их за возможность лишний раз и столько раз, сколько потребуется, доказать свое всемогущество. Поскольку и пока Длинный Меч говорил на родном наречии, португальцы внимали ему, как и положено в таких случаях, изобразив на лицах понимание, но даже вообразить себе не могли, до какой степени вразрез с их интересами и выгодами пойдет это решение, что выяснилось уже в следующую – и роковую – минуту, когда сопровождавший Гильома монах-переводчик с запинкой, ибо собственный его язык не поворачивался произнести такие напитанные язвительной насмешкой речи, но со всевозможной точностью довел до сведения собравшихся смысл рыцарской рацеи, которая, несомненно, требует более пристального изучения, поскольку содержит явные признаки кощунственного, богохульного и клеветнического сомнения в божественной способности кроить и шить, полагать и располагать, даровать или отнимать победу, помогать одному выстоять против тысячи, причем известная сложность тут возникает, лишь когда ведут бой христиане с христианами или же мавры с маврами, но в сем последнем случае – Аллах с ними, он пусть и разбирается.

Король выслушал в молчании и в молчании оставался, крепко сцепив руки на рукояти меча, а острие так твердо и прямо уперев в землю, словно та уже ему принадлежала безоговорочно. И не он, а дон Жоан Пекулиар, побагровев от праведного негодования, произнес слова, долженствовавшие пристыдить провокатора: Не искушай Господа Бога твоего, смысл которых все, включая и тех, кто слабо разбирался в вероучении, очень даже распрекрасно поняли, ибо Гильом Витуло, помимо того что желал выказать пренебрежение португальцам, в иной ситуации и в иных выражениях всего лишь повторил гнусную попытку Сатаны, предложившего некогда Иисусу броситься в пропасть, в чем якобы не было ни малейшего риска, поскольку ангелы, без сомнения, подхватили бы его, а Иисус ответил: Не искушай Господа Бога твоего. И крестоносец должен был бы смутиться и устыдиться, однако не смутился нимало – более того, присутствующим показалось, будто губы его скривила издевательская усмешка. Тогда дон Афонсо Энрикес спросил: Это и есть решение крестоносцев. Это и есть, отвечал тот. В таком случае ступайте с богом, и пусть он сопроводит вас до Святой земли, где вы уже не сможете придумать никакого предлога, чтобы уклониться от битвы, как уклоняетесь, если не ошибаюсь, сейчас. Гильом в ответ на это потянулся к мечу, что могло бы возыметь самые прискорбные последствия, если бы его спутники, вмешавшись, не воспрепятствовали ему не только движениями, но и словами, произнесенными одним из них, а именно Гилбертом, единственным, если не считать переводчиков, кто способен был изъясняться по-латыни не менее бегло, чем самый высокоученый князь Церкви, слова же были такие: Государь, Гильом сказал вам сейчас чистую правду – крестоносцы не останутся здесь, – но не привел резонов и мотивов, побудивших их дать отрицательный ответ и лежащих в области материальной, да и бог бы с ними, однако иные решили остаться, и этих иных можете вы лицезреть, ибо для этого и стали они членами посольства, а именно Жиль де Ролен, Лижель, Лишерт, братья де ла Корни, Жордан, Алард, Генрих и, самый изо всех малозначительный, смиренный и убогий, ваш, государь, покорный слуга. Дона Афонсо Энрикеса до того обрадовали эти слова, что и ярость его мигом прошла, а сам он, пренебрегая этикетными предрассудками, приблизился к Гилберту и обнял его, по пути бросив презрительный взгляд на Гильома, и сказал так: Обещаю, что за это решение ты станешь первым епископом Лиссабона, как только город вновь будет христианским, а вас, господа, пожелавшие остаться со мной, заверяю, что вам не придется сетовать на недостаток моей щедрости, после чего повернулся и ушел в шатер. Меж тем у входа в него Гильом остался в одиночестве, и даже сопровождавший его клирик благоразумно отступил на три шага, поглядывая с опаской, не появилось ли козлиных копыт или рогов у продерзостного и теперь низвергнутого рыцаря, совершенно точно одержимого бесами.

Соединив то, что вправду было написано, с тем, что пока рисовалось лишь его воображению, подошел Раймундо Силва к этой критической точке и, надо сказать, зашел довольно далеко, если вспомнить, что, помимо многократно уже упомянутого отсутствия должной подготовки ко всему, кроме умения кропотливо и скрупулезно вычитывать тексты, он пишет довольно медленно, потому что коснеет в неукоснительном согласовании времен, прилежен с прилагательными, употребляет эпитеты с умеренным аппетитом, точен с точками и лишними запятыми не запятнан, и все эти обстоятельства незамедлительно разоблачат его и докажут, что подписанное его именем есть не более чем вольная, адаптированная версия, которая мало схожа со своей основой и по этой причине, насколько мы можем предвидеть, будет вся до последней строчки недоступна любителям истории naïve[21]. Впрочем, достаточно вспомнить, что версия, находящаяся в нашем распоряжении, уже содержит двенадцать страниц густого и плотного текста, и тогда ясно станет, что Раймундо Силва, в котором ничего нет от писателя – ни добродетелей его, ни пороков, – не смог бы за полтора дня понаписать столько и такого, причем, заметьте, о литературных достоинствах и речи не ведем, потому, во-первых, что это текст научный, исторический, а во-вторых, из-за некомпетентности нашей. Все эти предуведомления снова и в очередной раз призваны напомнить, что недопустимо смешивать то, что кажется, с тем, что непреложно есть на самом деле, но неведомо как, а также – для чего, думая, что уверены в какой-нибудь действительности, впадаем мы в сомнения: а то ли мы видим на самом деле, истинный ли это образ, верный ли слепок или всего лишь версия – очередная, одна из многих возможных, или, еще того хуже, единственная и исключительно в качестве таковой провозглашаемая.

Середина дня, время навестить Марию-Сару, которая ждет корректуру поэтического сборника. Прислуга прибирается на кухне или гладит, ее присутствие так безмолвно и незримо, что едва заметно, ибо женщина, должно быть, полагает, что править рукопись – то же самое, что литургию, и Раймундо Силва, с самого утра не покидавший кабинета, выходит осведомиться: Какая погода, и, поскольку говорить с ней, в сущности, не о чем, пользуется представившейся возможностью или изыскивает ее сам и потому, нарушив свое нерушимое обыкновение, не подходит к окну, а следовало бы, ибо день сегодня особенный и, вероятно, в городе уже знают, что крестоносцы уплыли, ведь шпионаж – изобретение не нынешних войн, а сеньора Мария отвечает: Да ничего, используя это универсальное выражение, в данном случае означающее всего лишь, что дождя нет, потому что мы часто говорим: Да ничего, только холодно, или: Да ничего, только ветрено, но никогда: Да ничего, только дождь как из ведра. Раймундо Силва ищет дополнительных сведений, а именно – не собирается ли, и очень ли ветрено, и сколько градусов. Что же, можно выйти из дому, особенно не утепляясь, довольно будет и макинтоша, высохшего и обретшего былую презентабельность, а из двух имеющихся кашне выбрать то, что полегче, и, ах, какая жалость, что не принято говорить душегрея, звучит тоже не очень-то, но все же лучше, чем странно чужестранное кашне и не менее инородный шарф, но что ж поделать, португальский язык еще молод, еще в стадии становления, хоть от побережий Алгарве и распространяется мощно по всему королевству. Раймундо Силва пошел на кухню, чтобы свести с прислугой Марией счеты – уплатить ей, имеется в виду, недельное жалованье, – и она, взяв деньги, вздохнула по своему обыкновению, словно жалуясь, что по получении жалованья должна расстаться с хозяином, который поначалу пугался и терялся от этого и думал, будто таким способом ему дают понять, что платят ей маловато, и беспокоился он до тех пор, пока не получил исчерпывающих сведений о расценках, бытующих в нижнем сегменте среднего класса, к коему принадлежит и относится – неважно, надо сказать, относится, – и не пришел к выводу, что это еще по-божески, и хотя никак не мог счесть себя бессовестным эксплуататором, все же, пусть и со вздохом сожаления, жалованье прислуге прибавил.

Три главные дороги связывают дом Раймундо Силвы с городом христиан – одна идет по улице Милагре-де-Сан-Антонио и, в зависимости от того, какую из трех ветвей выберешь, ведет либо на Калдас и на Мадалену, либо на Ларго-де-Роза и прилегающие к этой площади высоты и низины, вверх на Коста-де-Кастело, в глубину Эскадиньяс-де-Сауде и Ларго-де-Мартин-Мониз, средний же луч – на Калсада-де-Санто-Андре, Террейриньо и улицу Кавалейрос. Другая через Ларго-дос-Лойос идет в сторону Портас-до-Сол, и третья, самая ходовая – по Эскадиньяс-де-Сан-Криспин все вниз да вниз, пока через несколько минут не упрется в Порта-де-Ферро, откуда трамваем доберешься в Шиадо или на своих двоих – на Праса-да-Фигейра, где сядешь на метро, если захочешь им воспользоваться, и сегодня как раз этот случай. Издательство расположено вблизи от Авениде-Дуке-де-Луле, но слишком далеко, чтобы в этот час уже на исходе дня подняться по Авениде-да-Либердаде, обычно по правой его стороне, потому что левая неведомо почему никогда Раймундо Силве не нравилась, хотя понятие «нравится – не нравится» знает свои подъемы и спуски, что на одной стороне, что на другой, но все же на правой он себя чувствует лучше. Однажды, самого себя сквозь зубы обругав маньяком, он решил отметить на плане города, по каким отрезкам проспекта ему ходить приятно, а по каким нет, и с удивлением обнаружил, что приятные участки левой стороны оказались протяженней, однако по степени доставляемого удовольствия все же перевесила правая сторона, так что в итоге он часто по одной стороне поднимался, а на другую поглядывал, жалея, что идет не по ней. И разумеется, Раймундо Силва не относится слишком уж серьезно к этим навязчивым идейкам, недаром же судьба сделала его корректором, и ведь еще несколько дней назад в беседе с автором Истории Осады Лиссабона доказывая, что корректоры разбираются в литературе и в жизни, он имел в виду, что если они чего в жизни не постигли или не пожелали постичь, литература более или менее возьмет обучение на себя, особенный упор сделав на той главе, где описываются тики, бзики и закидоны, ибо общеизвестно, что совершенно нормальных персонажей не бывает, иначе, полагаю, они не были бы персонажами, и все вместе это должно означать, что Раймундо Силва отыскивал в книгах какие-то заметные черты, которые по прошествии должного времени, прибавившись к тому, что заложено от природы, сформировали в нем последовательно-противоречивое явление, именуемое характером. И сейчас, стоя на Эскадиньяс-де-Сан-Криспин и глядя на собаку, которая глядит на него, он мог бы спросить себя, героем какого романа предстает, и очень жаль, что животное на ступенях не волк, благодаря которому моментально соотнес бы себя со святым Франциском, и не свинья, что привела бы на память Антония Великого, и не лев, тянущий за собой святого Марка, и не бык со святым Лукой, и не рыба со святым Антонием, и не ягненок, чтобы уподобиться Крестителю, и не орел, сопровождающий Евангелиста, но разве мало твердили мы, что собака – друг человека, и, судя по тому, что творится в мире, вполне может оказаться другом единственным.

Но лишь с тем условием, чтобы за дружбу платили ей дружбой, думает Раймундо Силва, глядя на тощего пса, и более чем очевидно, что местные жители не любят семейство псовых, оттого, может быть, что по прямой происходят от мавров, которые по требованиям веры тоже в свое время терпеть не могли собак, хотя тех и других сотворил один Аллах. И этот пес, неся в генетической памяти и в крови восемь веков мытарств, задирает голову, чтобы завыть жалобно, отчаянно и бесстыдно, но вместе с тем и безнадежно, а протягивать ли руку или завывать, клянча пропитание, – это прежде всего изнутри идущее отречение, а не унижение, навязанное извне. Точный час встречи Раймундо Силве не назначен, Мария-Сара сказала лишь: До завтра, однако дело уже к вечеру, а этот пес, не давая идти своей дорогой, уже не воет, а плачет не в пример людям, которые сперва плачут, а потом воют, просит, молит, требует, как будто этот обыкновенный человек – сам Бог во плоти, подайте хоть корочку хлебца, хоть косточку, еду сейчас стали закатывать в жестяные банки, а их поди-ка открой, оттого и возникает такая острая нужда, Господи. Раймундо Силва, застряв между стремлением идти дальше и угрызениями совести за то, что сделает это, решает вернуться домой, поискать там что-нибудь, чего голодная собака не осмелится отвергнуть, а поднимаясь по ступенькам, взглядывает на часы и: Дело к вечеру, повторил он и влетел домой, напугал прислугу, застигнутую врасплох наедине с телевизором, и, не обращая на нее внимания, прошел на кухню, стал рыться в ящиках, на полках, открыл холодильник, а сеньора Мария не осмеливалась спросить, что он ищет, равно как и воспользоваться своим законным правом удивиться, ибо, повторяю, была застигнута на месте преступления нерадивости и теперь, пытаясь реабилитироваться, выключает телевизор, принимается двигать мебель, производит демонстративный шум лихорадочной деятельности – и совершенно напрасно старается, потому что Раймундо Силва, если и заметил огрех, даже и не подумал о нем, будучи крайне озабочен и поздним временем, и тем, как предстанет перед собакой благодетелем с завороченным в газетку подаянием в виде кусочка колбаски, ломтика жирной ветчины, трех горбушек хлеба, и жаль, что не со здоровой суповой костью, которую так славно погрызть на закуску, пока идет процесс пищеварения, ибо ничего нет полезней для слюнных желез и укрепления зубов. Дверь хлопнула, Раймундо Силва уже спускается по лестнице, а сеньора Мария, можно не сомневаться, поглядела в окно, а потом вернулась в комнату и снова включила телевизор, не потеряв сюжетной нити сериала.

Пес не сошел с места, лишь понурился так, что мордой оказался у самой земли. Выпирающие, как у распятого бога, ребра подрагивают, все-таки этот пес – настоящий дурень, раз так упорно стремится жить, жестоко голодуя, на Эскадиньяс-де-Сан-Криспин, а изобилием Лиссабона, Европы, Мира пренебрегает, но суждение это поверхностное, ибо дело тут не в упрямстве, а в робости, почтенном, в сущности, качестве, а дерзким нахалам не дано понять, что форменное землетрясение происходит в голове у собаки, обнаружившей, вот к примеру, что к ста тридцати четырем хорошо известным ступеням неожиданно прибавилась еще одна, да нет же, этого не произошло, мы же предупредили – к примеру, или как несчастна будет божья тварь, оказавшись перед неодолимой пропастью, мы ведь еще помним, чего стоило ей не так давно проследовать за этим человеком до Порта-де-Ферро, а иные эксперименты лучше, знаете ли, не повторять. Отойдя шага на три, Раймундо Силва видит, как собака приближается к разостланной газете, явно не зная, что делать – смотреть ли на него, остерегаясь вероятного пинка, или броситься к еде, от запаха которой немилосердно крутит и сводит ей нутро и слюна заливает клыки, о бог собак, зачем для стольких из нас ты сделал жизнь столь тяжкой, и вот так всегда – вечно мы возлагаем на богов вину за то и за это, меж тем как это и то мы сами изобретаем и стряпаем все, все, включая оправдания за эти и другие вины. Раймундо Силва, понимая собачий страх, отходит, и пес приближается, подрагивая ноздрями в мучительном томлении, а еда была – и вот, в два приема проглоченная, внезапно быть перестала, и длинный бледный язык елозит по засалившейся бумаге. Плачевное зрелище даровала судьба Раймундо Силве, теперь позабывшему о Марии-Саре, неожиданно обнаружившему давно искомое сходство и отождествившему себя со святым Рохом, которому пес пришел на выручку[22], и вот пришло время отплатить за добро добром, чтобы не опровергать утверждение, будто все на свете имеет свое соответствие, пусть иногда, с нашей, и только нашей, разумеется, точки зрения, и выйдет наоборот, ибо касательно двух псов мы не знаем, кем и чем предстает Раймундо Силва в глазах этого пса, ну, скажем, живым существом с человеческим лицом, и тогда закроется наконец начатая прежде выставка апокалипсических животных, и если станет Раймундо Силва еще и недостающим святым Матфеем, любопытно будет узнать, как справится он с таким бременем.

Да, видно, не столь уж тяжко оно ему, если взглянем, как проворно он в ту же секунду начал спускаться по ступеням, внезапно вспомнив об ожидающей его Марии-Саре, теперь только на такси и успеешь, как можно разбазаривать жизнь на зряшные траты, черти бы взяли этого пса, я просто какой-то самаритянин стал, а ведь совершенно точно не пошел бы домой за едой, если бы повстречал на ступенях Святого Криспина какую-нибудь старуху-нищенку, ну, впрочем, если старушку – пошел бы, а ради старика – да ни за что, и любопытно удостовериться, как само понятие доброты – мы ведь о доброте толкуем, не правда ли, – меняется в зависимости от обстоятельств и объектов, от того, насколько здоров этот миг и благодушен случай, а доброта – она ведь, извините за такое сравнение, как резина, она тянется или сжимается, может обвернуть собой все человечество или одного человека, ну да, она себялюбива и добра к себе самой, и все же одно-единственное доброе дело освежает душу, а пес остался позади в безмерной благодарности, впрочем, он так наголодался, что это угощение было ему, что называется, на один зуб, бедный песик, как принято жалостно выражаться, хотя он не такой уж маленький и, по крайней мере, в отличие от домашних питомцев, которые и на улицу-то не выходят, а если выходят, то на поводке и в подобии набедренной повязки, гуляет на воле, тешится с бродячими суками, но что это будет за утешение, если никогда не сойдет он с Эскадиньяс-де-Сан-Криспин, не спустится со ступеней Святого Криспина. На этом месте Раймундо Силва усилием воли прервал течение мысли, по которому плыл, оказавшись в такси, и почувствовал внезапную дурноту, но не физическую, а скорей схожую с ощущениями человека, заснувшего и неожиданно проснувшегося и вскрикнувшего от испуга, потому что оказался погружен в глубокую темноту, и вот именно поэтому повторил наш корректор, чтобы отогнать страх: если никогда не сойдет с Эскадиньяс-де-Сан-Криспин, а кому это я говорю, спросил он себя, а такси меж тем въехало на Руа-де-Прата и покатило по ней, и наконец-то он оказался в стране людей, а не собак, и может сойти с Эскадиньяс-де-Сан-Криспин, как только заблагорассудится или понадобится, и демонстрирует это, шагая в издательство на встречу с Марией-Сарой, которая руководит корректорской службой, и намеревается вручить ей окончательную корректуру поэтического сборника, а потом, вероятно, решит не возвращаться домой, раз уж завершил работу над книгой, пусть и такой тоненькой, что и названия этого не заслуживает, и, по обычаю, отправится в ресторан обедать, сходит в кино, хотя еще вероятней, что у него не хватит денег на столь обширную программу, и он мысленно подсчитывает, сколько у него в бумажнике, и в разгар этих подсчетов сознает, что никуда не пойдет сегодня вечером, ведь он начал новую книгу, нет-нет, не тот роман, что дал ему Коста, и, поглядев на часы, убедился, что уже пять, а такси поднимается по Авениде-Дуке-де-Луле, останавливается на светофоре, проезжает еще немного, вот здесь, будьте добры, и Раймундо Силва, расплачиваясь с водителем, убеждается, что и на ресторан, и на кино денег ему не хватит, уж что-нибудь одно, но одно без другого неинтересно: Дома поужинаю, а потом займусь этим, а под этим он имеет в виду Историю Осады Лиссабона, и, кажется, он уже произносил эти слова, когда работал над книгой с таким заглавием, и было это до его грехопадения.

Кабина старинного издательского лифта так тесна, что располагала бы к близости, если бы не прозрачность дверей и боковых стенок, но тем не менее по пути с одного этажа на другой можно, предварительно оглядев бдительным оком лестничные марши, отсюда поднимающиеся, оттуда спускающиеся, слегка распустить руки или даже сорвать беглый поцелуй в случае безотлагательной надобы. За долгие теперь уже годы работы Раймундо Силва ездил в этой механической клетке много-много раз, ездил и в одиночестве, и с попутчиками, но никогда до сего дня не испытывал – ну или не помнил – таких будоражащих чувств, да-да, а ведь сперва он собирался подняться пешком, потому что не хватало терпения дождаться лифта и еще потому, что легкостью ног и бодростью сердца мог бы поспорить с юностью всех этих кабинетов, включая и издательство, где, впрочем, средний возраст всегда выше, чем в иных конторах. Путь недалек, всего два этажа, хотя следует учесть, что в этом здании старинной постройки потолки едва ли не вдвое выше нынешних, и в этом отношении оно напоминает обиталище корректора в Кастело, в чем, впрочем, нет ничего нового, ибо за подъемом неизменно следует спуск, а за спуском – подъем, и, быть может, так проявляется один из законов жизни, вероятно, и на нашего отца, который когда-то казался нам великаном, мы теперь глядим свысока, и год от году он, бедняга, делается все меньше, но тсс, умолкнем, чтобы несчастный мог пострадать в тишине. Несусветной чушью кажется Раймундо Силве, что он вспомнил в этом лифте о покойном отце, как раз когда его стали одолевать эротические видения, а истина в том, что тот, кто думает, знает, что думает, а не почему подумал то или это, и думаем мы с рождения, но не знаем, какова была наша первая мысль, та, после которой все остальные были уже после, и биография каждого из нас была бы плаваньем вверх по течению мыслей к самому ее истоку и переменой этой самой жизни, и если бы возможно было на этом пути вдруг подумать о чем-то ином и двинуться следом за этой новой мыслью, быть может, мы приплыли бы туда, где и сейчас находимся, если, конечно, избирая другую жизнь, ненароком не укоротили бы ее, а если бы даже и эту, то обошлись бы с ней не так, как корректор, и ехали бы сейчас в другом лифте, и беседовать бы собирались не с Марией-Сарой, а еще с кем-нибудь. И лучше бы Раймундо Силве стоять там, где в тот день он увидел, как спускаются главный над редакторами вместе с главной над корректорами, а теперь мы видим, как он вперился в пустое пространство с таким суровым презрением, словно порицает женщину за недостойное поведение, потому что такие вещи, к вашему сведению, в лифте не делаются, то есть не должны делаться, ибо нет недостатка в тех, кто очень даже делает это и это и даже кое-что еще похуже: Да я всего лишь прижал ее слегка, сеньор корректор, да это был всего лишь поцелуй, сеньор корректор. Не важно, это совершенно нетерпимо, и от имени собственной моей неисцелимой зависти я вас осуждаю, и на последних сантиметрах подъема возвысился Раймундо Силва посреди кабины лифта, и прочим не хватило там места, и они принуждены были выйти, гонимые стыдом, если, конечно, есть еще стыд в этом мире, хотя, вероятней всего, хихикали втихомолку над лицемерным моралистом: Зелен, мол, виноград.

Смотреть, видеть и замечать – это разные способы использовать орган зрения, у каждого – своя собственная интенсивность, доходящая порой до полного вырождения, ведь, к примеру, можно смотреть и не видеть, как происходит обычно в старинных романах, когда герой столь полно погружен в себя, или видеть, но не замечать, что происходит, когда глаза от усталости или отвращения защищают себя от неприятных перегрузок. А вот заметить может развернуться в полноценное видеть, когда то ли одномоментно, то ли постепенно сосредоточивается внимание, причем это может произойти и от намеренного усилия воли, и от бессознательного синестетического эффекта, при котором иными глазами увидится однажды увиденное, а ощущения сменяют друг друга, задерживая взгляд, заставляя его переползать с точки на точку так, словно изображение возникает в двух разных участках мозга, причем не одновременно, а с временным зазором в сотую долю секунды – сперва упрощенный сигнал, потом схематично-строгий рисунок, и вот наконец, внезапно становясь непреложной реальностью, заблистало желтой латунью на темной полировке двери внушительное, отчетливое обозначение массивной дверной ручки. Сколько раз у этой двери ожидал Раймундо Силва, когда щелкнет выстрел дистанционного запора и она откроется изнутри, но никогда еще не воспринимал с такой почти пугающе острой отчетливостью вещественность предметов – структуру ручки, не теряющей своей гладкой блестящей поверхности, можно пронизывать взглядом насквозь, пока он не упрется в иную структуру, в вещество дерево, причем все это ощупывалось, ощущалось, испытывалось в мозгу так явственно, словно не только зрение, а все его, все до единого чувства обновились, обрели новую силу, направленную на дверь и дверную ручку. Замок выстрелил, пальцы толкнули дверь, свет внутри показался ослепительным, хоть это и не так, однако Раймундо Силве, которому чудится, будто он вплывает в пространство, залитое светом, какой теперь в моде в фильмах о сверхъестественных явлениях или о вторжении инопланетян, где на вольтах не экономят, ожидает, что секретарша завопит от ужаса или впадет в экстатический транс, если перед нею вдруг в множащемся клубке чутких щупалец или в сиянии неземной красоты предстанет это калейдоскопическое подрагивание, в которое на единый и уже истекающий миг обратилась его чувствительность. Однако секретарша, в чьи обязанности входит не только управляться с селектором, но и впускать посетителей, нажимая кнопку дистанционного замка, сделала ему, не прекращая телефонного разговора, ручкой, а потом приветливо, фамильярно и ничуть не удивленно произнесла: Привет, сеньор Силва, благо знает его давно и при каждой встрече обнаруживает в нем перемен не больше, чем в протекшем времени, и если спросить погодя немного, как ей сегодня показался корректор, она ответит простодушно и убежденно: Да не знаю, может, немного нервный какой-то, так и никак иначе скажет она, и тут уж одно из двух – либо она ненаблюдательна, либо Раймундо Силва уже вернулся в свое обычное состояние, если, конечно, со стороны вообще можно судить о том, что там происходит внутри. Мне надо видеть сеньору Марию-Сару, произнес он, а секретарша, которая, кстати, тоже Сара, только не Мария, а просто, причем гордится этим полусовпадением, уведомляет его, что сеньора сейчас у Главного, и его не надо называть по имени или уточнять, в чем главенство, и так понятно, что речь о главном редакторе, который был всегда и пребудет вечно, а все прочие, начиная от директора всего и вся и кончая Костой, – временны и преходящи, а Раймундо Силва резче и отрывистей, чем обычно, просит справиться, примут ли его, или лучше оставить корректуру поэтического сборника здесь, сеньора знает, о чем речь. Сара просто, выслушав вердикт Марии-Сары, кивает, и при всей краткости этого диалога Раймундо Силва, благодаря остатку своего обострившегося зрения, хоть это лишь бледная тень того, каким оно было по ту сторону двери, разглядывает волосок за волоском мокрую солому белокурых секретаршиных волос, а она сидит с опущенной головой и потому не видит, какая злоба пылает в его взгляде, ну, злоба – это, пожалуй, все же преувеличение, ибо сам-то он зла ей не желает, а за взгляд не отвечает и ждет всего лишь, чтобы ему сказали, что делать, он приехал издалека и очень спешил, а теперь должен будет положить гранки на стойку у входа, как какой-нибудь курьер, принесший письмо, не требующее ответа: Сеньора Мария-Сара просит пройти в кабинет и там обождать, это секретарша подняла голову и улыбается. Спасибо, барышня Сара, барышней ее называют от начала времен и будут называть до скончания века, пусть даже она сто раз выйдет замуж и овдовеет, есть такие везучие люди, женщины разумеется, потому что мужчинам мало времени отпущено оставаться мальчиками, а иные и вовсе никогда ими не были, о чем хорошо известно, да и написано не хуже, а другие такими останутся навсегда, хоть и не осмеливаются в этом признаться.

Долго ждать Раймундо Силве не пришлось – всего минуты три-четыре. Он остался на ногах, со странным ощущением, будто попал сюда впервые, потому что в памяти не запечатлелся этот кабинет, быть может павший жертвой административного рвения и изменивший облик, и, более того, недоуменно спохватывается корректор, не запомнилось ничего из виденного раньше, когда Мария-Сара приглашала его сюда, – вот, скажем, стояла ли на письменном столе ваза с одинокой белой розой, висел ли на стене график движения корректур, где в верхней строчке он может прочитать и свое имя, а ниже – имена других корректоров-надомников, и в отдельных клеточках-графах указаны сокращенные названия книг, находящихся в работе, даты, разноцветные значки, так что получается вроде как план города корректоров, которых, впрочем, всего шестеро. Легко представить себе, как сидят они каждый у себя дома – в Кастело, на Авенидас-Новас, в Алмаде, может быть, или в Амадоре, на Кампо-де-Оурике, – склонясь над гранками, читая и правя, а Мария-Сара думает о них, меняет даты, переставляет зеленую метку на синюю, и через небольшое время потеряют всякое значение их имена, корректоры станут всего лишь графиком, вызывающим ассоциации и порождающим идеи, но пока еще каждое имя предоставляет кое-какие сведения, и первым идет Раймундо Силва, а за ним Карлос Фонсека, Албертина Сантос, Марио Родригес, Рита Паис, Родолфо Шавьер, и, раз уж дело происходит в служебном кабинете, логично было бы расположить их в алфавитном порядке, но нет, вовсе даже нет, и первую строку занимает Раймундо Силва, а объяснение такой странности сыщется легко и быстро – этот график позволяет судить о том, кто более всего заботит сейчас Марию-Сару.

Которая в эту минуту и появляется со словами: Простите, что заставила вас ждать, и звук ее голоса вместе с внезапным стуком закрывшейся двери заставляет корректора вздрогнуть от неожиданности – он стоит спиной – и поспешно обернуться. Ничего-ничего, отвечает он, я зашел только – и осекается, потому что и это лицо видит он словно впервые, а ведь столько раз в последние дни думал о Марии-Саре, хоть перед глазами у него не стоял ее образ, а само это имя занимало все доступное пространство памяти, постепенно и неуклонно вытесняя волосы и глаза, черты лица и движения, и мягкость шелка он мог различить издали не потому, что когда-либо, как мы помним, дотрагивался до него, и тут следует еще пояснить, что корректор не перебирал в памяти ощущения давние, чтобы создать отдаленно-бледное представление о том, на что были бы похожи нынешние, ибо, как ни трудно в это поверить, Раймундо Силва знает об этом шелке все, знает и его блеск, и мягкое движение ткани, и складки, играющие подобно песку под ветром, хотя цвет нынешний отличен от цвета тогдашнего, тоже затерянного в дымке памяти, да простится нам цитата из патриотического гимна[23]. Я принес, как мы договаривались, гранки, сказал Раймундо Силва, а Мария-Сара приняла их, так сказать, мимоходом, мимо то есть проходя, и теперь уже сидит за своим столом и предложила присесть корректору, но тот ответил: Да не стоит, наверно, и перевел взгляд на белую розу, и так близко она, что он видит даже ее нежнейшую сердцевину, а поскольку слово, как говорится, к слову тянется, тотчас вспоминает некую стихотворную строчку, где говорится о том сокровенном шорохе, с каким распускаются розы, и ему показалось, что это прекрасный оборот – да, с посредственными поэтами так иногда случается. И распускающейся розы мне сокровенный шорох мил, повторил он про себя и услышал, как это ни невероятно, невыразимый словами шелест лепестков, а может быть, это шелк рукава проскользил по изгибу груди, о боже мой, смилуйся над мужчинами и неуемным их воображением.

Мария-Сара сказала: Очень хорошо. Всего два слова и тоном, не предполагавшим продолжения, а потому Раймундо Силва, который все схватывает не то что с двух, а и с полуслова, понял, что больше ему тут делать нечего, он пришел передать корректуру, а раз передал, остается только откланяться, сказав: Всего наилучшего, или осведомившись: Я вам нужен еще, а этот весьма распространенный вопрос в равной степени способен выразить как смиренную почтительность подчиненного, так и сдержанное нетерпение, а в данном случае, если правильно интонировать, – еще и язвительную иронию, и в том лишь беда, что получатель чаще всего слышит фразу, но не дает себе труда задуматься о намерении, с которым она посылалась ему, хватит и того, что с профессиональным вниманием просматривает гранки, тем более что это стихи, требующие особой заботы: Нет, не нужен, ответила она и поднялась, и в этот самый миг Раймундо Силва если не бездумно, то уж точно необдуманно, столь же мало сообразуясь как с приличиями, нарушенными этим поступком, так и с последствиями его, двумя пальцами прикоснулся к белой розе, а Мария-Сара взглянула на него в ошеломлении, которое было не меньше, чем если бы по воле корректора цветок возник из ничего или произошло еще какое-нибудь чудо, и вот уж никак нельзя было ожидать от столь уверенной в себе женщины, что лицо ее вспыхнет – пусть на одну секунду, но и той хватило для разоблачения, и в самом деле не верится, что в наши времена еще умеют так краснеть, а он, если бы о чем-нибудь думал, подумал бы, что мужчина, прикоснувшись к розе, вызвал из глубины – из глубины души, а не плоти – потаенную чувственность. Однако самое необыкновенное заключалось в том, что покраснел и Раймундо Силва – и оставался таковым дольше, нежели она, оттого, вероятно, что почувствовал всю нелепость своего поведения. Стыд какой, сказал он или сейчас скажет себе. В подобных ситуациях, когда не хватает решимости – и, заметьте, мы не спрашиваем: Решимости на что, – лучше всего спасаться бегством, инстинкт самосохранения дурного не посоветует, но дальше – хуже, и мы повторяем ужасные слова: Стыд какой, все мы проходили через подобные ужасы, и от унижения и ярости били кулаком в подушку, мыча: Как мог я выставить себя таким глупцом, и не находя ответа, оттого, вероятно, что потребен немалый ум, чтобы объяснить глупость, и хорошо лишь, что мы защищены темнотою в комнате и никто нас не видит, хотя есть у ночи, отчего мы так и боимся ее, есть, говорю, это волшебное свойство превращать в нечто чудовищное и непоправимое даже маленькие противоречия, что уж говорить о таком несчастье, как это вот, нынешнее. Раймундо Силва резко отвернулся, смутно сознавая, что все в его жизни потеряно и что никогда больше не бывать ему здесь: Чушь какая-то, чушь, повторял он беззвучно, и ему казалось, что, пока бежал к дверям, повторил тысячу раз: Через две секунды выйду, буду далеко отсюда, но в самый последний миг – не раньше и не позже – его остановил голос Марии-Сары, неожиданным спокойствием своим так сильно противоречивший всему происходящему здесь, что смысл слов словно бы бесследно рассеялся в воздухе, и если бы не убежденность нелепого корректора, он, конечно, притворился бы, что не расслышал, однако ему ничего не оставалось, как поверить, что все же было сказано: Выйду через пять минут, мне надо заглянуть в дирекцию, а потом, если хотите, я вас подброшу. Вцепясь пальцами в дверную ручку, он из последних сил тщился выглядеть естественно, и давалось ему это, видит бог, нелегко, и одна часть его существа приказывала: Уходи прочь, а другая глядела на него судьею и выносила приговор: Другого шанса у тебя не будет, и всякое смущение вместе с замешательством ничего не значили по сравнению с огромным шагом, сделанным Марией-Сарой, только в каком направлении, вот вопрос, о боже, в каком направлении, и тут-то обнаруживается, как мы, смертные люди, сотворены, ибо вопреки тому смятению чувств, в котором он находился, ему все же хватило хладнокровия и здравомыслия установить причину внезапной досады, порожденной, оказывается, словом подброшу, вопиюще вульгарным в данном контексте: Отвезу вас, куда захотите, могла бы сказать Мария-Сара, но, вероятно, не вспомнила строчку из шлягера или решила избежать двусмысленности, неотъемлемой от этой фразы: Отвезу вас, куда захотите, отвезу вас, куда захочу, да-да, возвышенный стиль обычно дает осечку, именно когда мы так нуждаемся в нем. Раймундо Силва сумел отцепиться от двери и сохранить твердость, и могло бы показаться, что наше наблюдение – сомнительного вкуса, не будь это выражение выражением дружелюбной насмешки, меж тем как мы ожидали, что он ответит: Очень вам благодарен, но не хочу, чтобы из-за меня вы сворачивали со своего пути, и вот здесь крайне уместно будет сказать, что дорогб ложка к обеду, так что невезучему корректору оставалось бы лишь прикусить язык, если бы запоздалая жертва имела хоть какой-нибудь самомалейший смысл, и, к счастью, Мария-Сара не заметила или сделала вид, что не заметила пресловутой двусмысленности, и, когда произнесла: Я быстро, присядьте пока, по крайней мере, голос ее не дрогнул, корректор же сделал все, что было в его силах, чтобы и его не задрожал в ответ: Ничего, я постою, и если по сказанным ранее словам можно было бы заключить, что любезное предложение отвергнуто, то теперь видно, что нет – принято. Она выходит, а вернется даже не через пять минут, а раньше, и будем надеяться, что оба за это время успеют утишить пульс, выровнять дыхание, вернуть себе умение правильно оценивать дистанцию, а это далеко не пустяк после таких опасных пересечений. Раймундо Силва смотрит на розу, нет, не одни лишь люди не знают, ради чего рождаются.

Когда-нибудь, быть может, оттого, что свет будет напоминать этот чистый и студеный, уже меркнущий день, прозвучат слова: Ты помнишь, как сначала молчали в машине, слова не шли с языка, глаза глядели напряженно и выжидательно, как протест сменялся настоянием: Пожалуйста, высадите меня на Байше, я там сяду на трамвай. Нет-нет, довезу до дому, мне это совсем не трудно. Вам же не по дороге. При чем тут я – машина едет. Туда, где я живу, неудобно подъезжать. У подножья замка. Вы знаете, где я живу. На улице Чуда Святого Антония, видела вашу анкету, а потом, после того как все еще сомневающееся напряжение ослабнет, когда размякнет душа и расслабится плоть, но слова покуда останутся осторожно-настороженными, Мария-Сара сказала: Подумать только, мы оказались там, где был когда-то мавританский город, и Раймундо Силва, прикидываясь, что не понял ее намерения, ответил: Да, это здесь, и попытался сменить тему, но не вышло: Иногда я пытаюсь представить, как все это было, вообразить людей, дома, жизнь, а он молчит, молчит упорно, чувствуя, что ненавидит ее, как ненавидят захватчика, и уже готов сказать: Я сойду здесь, тут рядом, но она не остановилась и не ответила, и остаток пути проделали в молчании. Когда же автомобиль затормозил у подъезда, Раймундо Силва, хоть и не вполне был уверен, что это будет свидетельствовать о хорошем воспитании, счел нужным предложить ей зайти и только принялся раскаиваться в содеянном, подумав: Это неуместно, и к тому же не следует забывать, что я – ее подчиненный, как Мария-Сара сказала: В другой раз, сегодня уже поздно. По поводу этой исторической фразы можно дискутировать всласть, но Раймундо Силва готов поклясться, что прозвучали другие, не менее исторические слова: Сегодня еще рано.

Если бы в последние дни муэдзин забывался тяжелым сном, сейчас, без сомнения, его разбудил бы, а может быть, и вовсе не дал бы ему заснуть шум города, кипящего тревогой, – вооруженные люди взбираются на стены и башни, а простонародье толпится на улицах и рынках, спрашивая друг друга, идут ли уже франки и галисийцы. Ясно, они опасаются за жизнь свою и имущество, однако в еще большем смятении пребывают те, кому пришлось бросить свои дома, расположенные за крепостной стеной, на подступах к городу, где покуда еще держат оборону воины, но скоро неминуемо вспыхнут первые схватки, если будет на то воля Аллаха, благословенно будь имя Его, и если даже Лиссабон одолеет захватчиков, от его изобильного и беспечного предместья ничего, кроме развалин, не останется. Муэдзин испустил свой пронзительный вопль, как всегда, с высоты минарета главной мечети, зная, что никого уж не разбудит, ибо спят сейчас разве что невинные младенцы, и, против обыкновения, не успел еще последний отзвук его призыва к молитве раствориться в воздухе, сразу же стало слышно, как город принимается бормотать ее, да и то сказать – долго ли стряхнуть с себя пелену сна тому, кто едва успел окутаться ею. Во всей своей июльской красе, овеваемой мягким благодатным ветерком, наступает утро, и, если опыт нас не обманывает, день обещает быть жарким. Окончив молитву, муэдзин уже собирается начать спуск, как вдруг снизу долетает шум такой отчаянный и устрашающий, что в первую минуту кажется, будто сейчас рухнет минарет, а во вторую – что проклятые христиане бросились на приступ, и лишь потом становится ясно, что эти крики, грянувшие отовсюду и озарившие небо над городом чем-то вроде сияния, исторг восторг, и муэдзин может сказать, что знает теперь, что́ такое свет, если он производит такое же действие на глаза зрячего, как эти радостные вопли – на уши слепого. Однако в чем же причина. Может быть, Аллах, тронутый пламенными мольбами народа, послал ангелов своих Мункара и Накира истребить неверных, может быть, с неба обрушил огонь неугасимый на корабли крестоносцев, может быть, ответ следует искать на земле, а разгадку – среди людей, и это король Эворы, проведав об опасности, грозящей лиссабонским братьям его, отправил гонца с таким посланием: Держитесь, давайте собакам отпор, ибо уже выступило в поход войско моих алентежанцев, и мы говорим так потому, что придут эти люди из-за реки Тежу, продемонстрировав попутно, что и португальцев еще в помине не было, а алентежанцы-то – вот они. Рискуя сверзиться с крутых ступеней и переломать свои хрупкие кости, спешит муэдзин вниз по узкой спирали, и вот уже на земле сильное головокружение сшибает его с ног, бедный старик вроде бы снова хочет уйти под землю, но нет, эту иллюзию навеяли нам былые происшествия, а теперь мы и сами видим, что нет, ничего подобного, совсем наоборот, он как раз хочет подняться и вопрошает обступившую его тьму: Что случилось, скажите же мне, что случилось. В следующее мгновение чьи-то руки помогают ему подняться, чей-то молодой звучный голос почти кричит: Крестоносцы уходят, крестоносцы собираются отчаливать. От волнения и веры подогнулись было колени у муэдзина, однако всему свое время, и Аллах не взыщет, если должную хвалу ему вознесут с небольшим опозданием, а сначала следует изъявить радость. Добрый самарянин немного подержал старика на весу, потом окончательно поставил на ноги, поправил ему чалму, размотавшуюся от суматошного спуска по лестнице и от падения, и сказал так: Да бросай ты это, пойдем-ка лучше на стены, взглянем, как отчаливают неверные, и эти слова, где нет обдуманного злорадства, объясняются тем, что глаза муэдзина не выглядят незрячими, они на вид здоровы, видите, он же смотрит на нас, глаза его устремлены в нашу сторону, но не видят нас, какая жалость, даже не верится, что подобные прозрачность и чистота суть всего лишь непроницаемая оболочка тьмы. Муэдзин поднимает руки, дотрагивается ими до глаз: Я слеп, и тут второй узнает его: А-а, ты же муэдзин, и уже отстраняется было, но сейчас же отменяет это движение: Это не важно, пойдем со мной на стену, я все тебе буду рассказывать, подобные души прекрасные порывы принято называть христианским милосердием, что лишний раз показывает, до какой же степени идеология сбивает слова с толку и с пути.

Новый знакомец протискивался в толпе людей, которые жались у подножья лестницы, ведущей к проходу на крепостной стене: Дорогу муэдзину, братья мои, дорогу муэдзину, муэдзин идет, восклицал он, и люди сторонились, улыбались в приливе чистой братской любви, но поскольку всякий путь выстлан не одними лишь розами, нашелся некто недоверчивый, заподозривший жульничество и, хотя показать лицо ему не хватило смелости, все же выкрикнувший из задних рядов: Вот ведь наглец, чего только не придумают, чтоб вперед пролезть, но муэдзин, зная наверное, что дело обстояло вовсе не так, сказал, обратясь в ту сторону, откуда долетел этот голос: Покарай тебя Аллах за клевету, что изрыгнули твои уста, Аллах же, надо полагать, чрезвычайно внимательно отнесся к поручению, ибо при осаде Лиссабона клеветник погибнет первым, погибнет даже раньше кого-либо из христиан, и это обстоятельство много говорит нам о гневе Всемогущего и Всемилостивого. Меж тем старик и его нежданный провожатый добрались доверху и, действуя тем же методом, сочетавшим уведомление и просьбу, всеми, и на этот раз без исключения, принимаемым благожелательно, получили места в главной, можно сказать, ложе, откуда открывался дивный вид на бухту, на широкую реку, на безбрежное море, но не грандиозность этой панорамы побудила муэдзинова спутника воскликнуть: О-о, какое чудо, и добавить вслед за тем: Ах, муэдзин, если бы я мог отдать тебе мои глаза, чтобы ты увидел то, что вижу я, крестоносная флотилия плывет вниз по глади реки, блистающей, как только она одна и умеет, голубой, как купол небес над нею, а весла мерно поднимаются и опускаются, а корабли кажутся стаей птиц, снизившихся над самой водой и пьющих на лету, двести перелетных птиц из породы галер, галиотов, галеонов и еще каких-то неведомых мне, потому что я человек сухопутный, не морской, и как быстро идут, весла и отлив несут их, они воспользовались им, чтобы двинуться в открытое море, и головные, наверно, уже почуяли свежий ветер, ставят паруса, о-о, и еще одним чудом больше стало бы, будь они белыми, сегодня день великого праздника, о муэдзин, а там, на другом берегу реки, наши братья из Алмады машут нам и ликуют так же, как мы, ибо тоже спасены волею Всевышнего, Всемогущего, Милостивого и Милосердного, спасены и избавлены от страшной угрозы, которую несли нам эти псы, а сейчас уже у выхода из гавани они, крестоносны они и поносных слов заслуживают, и да умрет с ними вместе и уйдет в забвение и прекрасное зрелище их ухода, и пусть Малик, караульный у адских врат, примет нечестивцев и обречет на муки вечные. Окружающие встретили рукоплесканиями это финальное пожелание, и лишь муэдзин воздержался – и не потому, что был не согласен, а потому, что уже ранее исполнил свою партию стража морали, попросив покарать дерзнувших не уверовать, и в самом деле, странно и нехорошо бы выглядело, начни сейчас расточать хулы и проклятия тот, кому по должности предписано призывать на молитву все сообщество братьев своих, и один-то раз в день наказывать – за глаза простому смертному человеку, так что неизвестно, согласился бы сам Всевышний принять такую ответственность на себя и навеки. Муэдзин хранил молчание по этой причине, но и по другой тоже – он ведь был слеп и, значит, не знал, есть ли основания радоваться полно и безудержно: Все ушли, спросил он, и спутник его после небольшой паузы, нужной, чтобы удостовериться и убедиться, ответил: Корабли – все. Объясни потолковей, а кто же остался. Остались те, кто сошел на берег и сейчас направляется в сторону лагеря галисийцев, числом около сотни, несут с собой оружие и пожитки свои, отсюда сосчитать их трудно, но никак не более ста человек. Сказал муэдзин: Если остались, то либо отказались участвовать в крестовом походе и сменили свой край на этот, либо, когда начнутся осада и сражение, пойдут против нас вместе с Ибн Арринке. Неужели ты полагаешь, муэдзин, что с таким немногочисленным войском и с той горсточкой людей, которая присоединилась к нему, отважится осадить Лиссабон Ибн Арринке, будь проклят он и весь род его. Он уже отваживался однажды вместе с крестоносцами и потерпел неудачу, а теперь намерен показать, что и не нуждается в них, этих же призовет в свидетели. Лазутчики доносят, что двенадцати тысяч солдат, которые есть у галисийца, никак не хватит, чтобы обложить город. Не знаю, что там есть у галисийца, а вот нам есть скоро будет нечего, и будем мы не просто сидеть в этой осаде, а голодом сидеть. В черном свете ты видишь будущее, муэдзин. В каком же еще может видеть его слепец. В этот миг некто, стоявший рядом с ними, указал рукой: Большая суматоха, галисийцы сворачивают лагерь. Не по-твоему выходит-то, муэдзин, ты наконец ошибся. Выйдет не по-моему, когда выйдет отсюда последний христианский солдат и ты скажешь мне, что на всем пространстве вокруг не видно больше ни единого. Останусь здесь наблюдать, дождусь этого, а потом приду в мечеть и сообщу тебе. Ты добрый мусульманин, да воздаст тебе Аллах по заслугам и на этом свете, и на том. Тут мы, опять же предваряя события, сообщим, что Аллах в очередной раз склонил слух к пожеланию муэдзина, и если насчет земной жизни того, кто не вполне кстати назван был Добрым Самарянином, доподлинно известно, что он будет предпоследним мавром, павшим при осаде Лиссабона, то сведений о жизни вечной придется нам с вами обождать, пока в свой срок не появится кто-нибудь более сведущий да не расскажет, что же это было за воздаяние такое и за что оно было. Мы же, со своей стороны, пользуемся случаем показать, что теперь, когда муэдзин вопросил: Кто поможет мне сойти с лестницы, оказалось, что не вовсе чужды люди милосердию, состраданию и братскому чувству.

Вот и корректор Раймундо Силва явно нуждается в том, чтобы ему объяснили, как это так получается, что сколько-то крестоносцев, про которых он написал, что они не остались осаждать город, теперь вот сошло на берег, человек сто, если верить подсчетам мавров, сделанным издалека и на глазок. Да, конечно, для нас это не бог весть какая новость, мы ведь знаем, что хотя после некрасивой выходки, которую позволил себе Гильом Длинный Меч, так неучтиво говоривший с королем, несколько чужеземных дворян прямо там и тогда объявили, что мы можем на них рассчитывать, однако ведь мотивы своего решения не объяснили, и дон Афонсо Энрикес желания узнать их не выказал или, по крайней мере, не высказал его вслух, ежели же втайне вопрос этот прояснил, то все так в тайне и сохранилось, в отличие от каких бы то ни было записей, ибо король не озаботился и этим. Так или иначе, Раймундо Силва не может твердить свое, то есть утверждать, будто ни один крестоносец не захотел иметь дела с королем, поскольку имеющаяся у нас Достоверная История говорит, что за небольшими исключениями все эти господа сильно процвели в землях португальских, и, дабы не быть голословными и в доказательство полной несостоятельности этой невесть откуда взявшейся частицы НЕ, довольно напомнить, что наш добрый государь отдал Вилу-Верде французу дону Аларду, а другому французу, дону Жордану, – Лоуринью, а братьям де ла Корни, со временем сменившим фамилию на Коррейа, – Атугийю, а вот с местностью Азамбужей вышло небольшое недоразумение, ибо неизвестно, сразу ли даровал ее король Жилю де Ролену или же спустя какое-то время – сыну его, и в данном случае дело не в отсутствии документов, а в неточностях, в них содержащихся. Само собой разумеется, для того, чтобы своими дарами смогли воспользоваться эти и другие персоны, надо было для начала заставить их сойти с корабля, потом еще дать им возможность заслужить их своей доблестью, так что решительное корректорское НЕ отчасти примиряется с ДА или с МОЖЕТ БЫТЬ и ХОТЯ, из коих и сплетена отечественная история. Скажут, что все перечисленные вместе с неупомянутыми не составят и полудюжины и что к лагерю направляются еще многие и многие, и с законным любопытством всякий вправе спросить, кто они и пожалуют ли их за труды землями. Вопрос этот неуместен, неоснователен и может быть просто-напросто оставлен без внимания и ответа, однако терпимость по отношению к невинному невежеству, как и умение терпеливо сносить дерзость, характеризует личность, воспитанную в духе высокой морали, а потому разъясняем, что бульшая часть этой братии, не считая нескольких наемных воинов, – это слуги, которые применяются для операций погрузо-разгрузочных и иных, какие потребуются, а на должностях наложниц в услужении и для оказания особых услуг трем дворянам имеется еще сколько-то женщин, причем одна – с самого начала, от истока, так сказать, а остальных подобрали в ходе плаванья, когда причаливали к берегу за водой и продовольствием, да и то сказать – плодов благодатнее по сию пору и здесь не найдено, и в неведомых мирах не замечено.

Раймундо Силва положил на стол шариковую ручку, потер пальцы, в которые врезались грани ее, а потом медленно, утомленно откинулся на спинку кресла. Он сидит в спальне, придвинув к окну маленький столик, так что, если взглянет налево, увидит крыши и – в прогалинах меж щипцами – реку. Он решил, что корректуру чужих книг будет держать, как прежде и всегда, за своим письменным столом, а писать свое – станет ли оно или не станет историей осады Лиссабона – при естественном свете, льющемся из окна ему на руки, на листы бумаги, на слова, которые рождаются и остаются, впрочем остаются не все из родившихся, и в свою очередь проливают свет на вещи и явления, помогают постичь их, пройти благодаря им докуда можно и куда без них не дойти никак. На отдельном листке он записал эту, с позволения сказать, мысль в надежде использовать ее впоследствии, если случится и придется, в каком-нибудь размышлении о тайне писания, высшая точка которой, если следовать наставлению поэта, точно и трезво провозглашает, что тайна писания заключается в том, что нет никакой тайны в писании, а если мы эту формулу примем, и, мало того, примем на веру, она вовсе не приведет нас к выводу, что если нет тайны в писании, то нет ее, значит, и в писателе. Раймундо Силва забавляется этой пародией на глубокие размышления, в его корректорской памяти хранится множество не только стихотворных и прозаических строк, отрывков, обрывков, но и цельных осмысленных фраз, которые плавно парят в голове наподобие светящихся, посверкивающих частиц из каких-то иных миров, создавая ощущение, что он погружен в космос и там постигает истинное, лишенное тайны значение всего. Если бы Раймундо Силва мог записать в определенном порядке все те разрозненные слова и фразы, что содержит память, довольно было бы наговорить их, скажем, на магнитофон, и тогда, обойдясь без мучительного усилия, создать Историю Осады Лиссабона, а будь порядок слов и фраз другим, другая вышла бы история, другая осада, да и Лиссабон другой, и так до бесконечности.

Уже уплыли по морю крестоносцы, избавив нас от неудобного и навязчивого присутствия тринадцати тысяч статистов, однако задача Раймундо Силвы упростилась не намного, ибо португальцев осталось по меньшей мере столько же и во много-много раз больше, чем тех и других, вместе взятых, имеется в городе мавров, включая и несчастных израненных бедолаг, которые бежали сюда из Сантарена, надеясь найти защиту за стенами Лиссабона. Каким образом намерен Раймундо Силва со всей этой оравой справиться – вопрос для проформы. Будучи осведомлены о его вкусах, мы вправе с большой долей уверенности предположить, что он возьмет каждого по отдельности, изучит жизнь его, предков и потомков, любовные увлечения, ссоры-распри, добрые и скверные стороны характера, а особое внимание уделит людям, которым в самом скором времени суждено будет умереть, ибо едва ли в обозримом будущем появится другая возможность оставить письменное свидетельство о том, кем были они и что делали. Довольно отчетливо представляет Раймундо Силва, что на такое может не хватить его ограниченных дарований, ибо, во-первых, он – не Бог, да и никакому богу, что бы там о нем ни толковали, не под силу исполнить нечто, хотя бы отдаленно напоминающее это намерение, ну а во-вторых, он – не историк, а люди этой категории по способу видеть мир ближе всего стоят к божествам, и, в-третьих, о чем следовало бы заявить с самого начала, никогда не имел склонности и вкуса к литературному творчеству, и порок этот совершенно явно затруднит ему то изобретательное умение сочинять, коему все мы в большей или меньшей степени отдаем дань. Что касается мавров, то наивысшим достижением автора пока стал муэдзин, который появляется время от времени и находится в самом что ни на есть невыгодном положении, поскольку из толпы статистов он хоть и выделился, но не настолько, чтобы стать героем. Что же до португальцев, то, за вычетом короля, архи– и просто епископа и еще нескольких дворян, кои, впрочем, фигурируют исключительно как носители имен, главную сложность представляет собой нерасчленимое множество лиц, неизвестно кому принадлежащих, и тринадцать тысяч человек говорят не разбери-пойми что и как, а чувства свои – ну кто бы сомневался, что они у них есть, – выражают способом, столь бесконечно далеким от нашего понимания, что кажется, будто стоят несравнимо ближе к своим врагам-маврам, нежели к нам, носящим чин и осененным стягом их потомков.

Раймундо Силва встает, открывает окно. Отсюда, если верить Истории Осады Лиссабона, корректуру которой он вычитывал, видно ему место, где разбили свой лагерь англичане, аквитанцы, бретонцы, а на склоне Триндаде к югу и до самой улицы Святого Франциска, метром дальше, метром ближе, стоит церковь Мучеников, и она не даст соврать. Теперь, в Новой Истории, это бивак португальцев, и покуда еще они все держатся вместе, ожидая, что решит король – снимаемся, остаемся или как. Между городом и лагерем лузитан – назовем их так, как сами себя они не называют, – видим протяженный и широкий эстуарий, так глубоко вдающийся в сушу, что если кто захочет обойти его посуху, придется двинуться на восток до начала улицы Палма, а на запад – до улицы Претас, изрядный, надо сказать, путь через поля, вчера еще ухоженные и возделанные, а нынче не только дочиста разграбленные в поисках съестного, но еще и вытоптанные и сожженные, будто огненными копытами своих коней прошлись по ним всадники Апокалипсиса. Мавр со стены давеча объявил, что в португальском лагере заметно движение, так оно и было, но потом все угомонилось и замерло, потому что дон Афонсо Энрикес со всем своим войском желает устроить торжественную встречу господам крестоносцам, воздать почести этому крошечному воинству, сошедшему с кораблей, и тем больше будут эти почести, чем сильнее огорчили его остальные рыцари. Поскольку мы уже вполне осведомлены об этих встречах и собраниях людей с голубой кровью и в высоком ранге, сейчас самое время узнать, кто же там есть еще, что представляют собой эти солдаты, наши то есть, распыленные между Кармо и Триндаде, ожидающие команды и даже не имеющие возможности покурить и оправиться, – вот они сидят на земле, или стоят, или прохаживаются в тени олив, потому что погода хороша, а палаток и шатров мало, и большинство солдат предпочитают ночевать под открытым небом, подложив под голову щит и одну часть ночи чувствуя нагретую землю, а другую – согревая ее теплом собственного тела, покуда не пришел день лечь в нее и соединить свой хлад с ее стыдью, дай бог, чтоб еще не скоро. Веские основания имеются у нас поглядеть на этих людей, так слабо вооруженных по сравнению с современными арсеналами Бонда, Рэмбо и компании, основания же эти – отыскать среди них того, кто смог бы послужить персонажем Раймундо Силве, поскольку сам он, человек застенчивый от природы или по сегодняшнему расположению духа, человек, избегающий многолюдства, остался у своего окна в доме по улице Чуда Святого Антония, не решаясь выйти на улицу, и мы никак не можем одобрить такое поведение, робеешь идти один – предложи свое общество Марии-Саре, чьи решительные действия уже показали, до какой же степени не робкого она десятка, а еще того лучше, еще романтичней и интересней демонстрируя свое одиночество, если не слепоту, взять с собой пса с Эскадиньяс-де-Сан-Криспин, и какая чудная картина будет, когда лодочка на веслах заскользит по глади реки, по ничейной воде, корректор будет грести, а пес, устроившись на корме, упиваться свежим воздухом, а в паузах – как можно незаметней выкусывать блох, больно впивающихся ему в самые нежные места. Что ж, оставим в покое этого человека, который еще не вполне готов смотреть и искать и, хотя высматривать и выискивать – это его профессия, лишь изредка, случайно, повинуясь мимолетному психологическому волнению, замечает что-либо, и приищем ему в замену того, кто пусть не в силу личных достоинств, более чем сомнительных кстати, но по некоему предназначению сможет занять его место в повествовании и чувствовать себя там естественно, так естественно, что потом скажут, как принято говорить о явных и очевидных совпадениях, что они с ним просто рождены друг для друга. Дело это, однако, непростое. Мало того что не простое, оно еще и не одно, потому что одно дело – взять человека и поместить его в толпу, что мы уже не раз видели, и совсем другое – отыскать человека в толпе и, так сказать, с первого взгляда заявить: Вот он. В лагере совсем почти нет стариков, в те времена люди умирают часто, живут мало, не говоря уж о том, что для войны у стариков в ногах нет легкости, а в руках – силы, и далеко не каждый выдержит столько, сколько Гонсало Мендес-да-Майа по прозвищу Боец, который тогда, в семьдесят лет, казался в самом расцвете сил, а в девяносто еще вступит в схватку с королем Танжера, впрочем последнюю свою. Что же, отправимся искать, пойдем послушаем, что люди говорят и на каком же диковинном языке они говорят, и ко всем прочим трудностям присовокупите и эту, ибо так трудно нам понимать их, как и им – нас, хоть мы с ними и принадлежим к одной и той же португальской нации, и это именно то, что в наше время называется конфликтом поколений, хотя можно предположить, что это всего лишь языковые различия. И вот кружком сидят на земле люди под раскидистой оливой, которая, если судить по искривленному стволу и общей дряхлости вида, по крайней мере дважды в два раза старше Бойца, и если он ранит и убивает, она довольствуется тем, что дает масло, как говорится, где родился, там и сгодился, хотя это верно лишь по отношению к оливам, но никак не к людям. А эти люди сейчас заняты тем лишь, что слушают некоего молодого человека, высокого ростом, черноволосого, с бородкой. Одни всем видом своим показывают, что, мол, слышали мы уже это все, но досады не выказывают, это те, кто был при Сантарене в час знаменитого штурма, а иные, судя по тому, как завороженно внимают они рассказу, явно принадлежат к недавнему пополнению, они присоединились к войску по дороге и платят им, как и всем, раз в три месяца, как говорится, кто от казны кормится, отказа ни в чем не знает, а покуда война еще не началась, утоляют жажду собственной славы россказнями о славе чужой. Рассказчику подобает иметь имя, и оно у него, разумеется, есть, как и у любого из нас, однако сложность тут в том, что придется выбрать меж именем, которое он полагает своим, – Могейме – и другим, которое дадут ему позже, – Мойгема, и не надо думать, что подобная путаница случалась лишь в старину, в древности, во тьме невежественных веков, кое о ком из живших в ту пору известно, что он тридцать лет назывался Диоклом, пока в один прекрасный день, когда пришлось предъявить документы, не обнаружилось, что он Диоклетиан, и от этой смены он, несмотря что император, ничего не выиграл. И важность вопроса имен не следует недооценивать – Раймундо не смог бы жить Жозе, Мария-Сара не пожелает быть Карлотой, а Могейме не заслуживает, чтобы его звали Мойгемой. После этого предуведомления мы можем подойти поближе, присесть на землю, если захотелось, и послушать.

Сказал Могейме: Дело было ночью, и мы ждали до рассвета в долине открытой и пустынной, затаившись так близко к городу, что слышали, как перекликаются часовые на стенах, а сами держали поводья, чтобы не заржали наши кони, когда же на четверть показалась луна, наши капитаны поняли, что караульных сморил сон, и мы все, оставив пажей с лошадьми в долине, устремились вперед и по тропинке добрались до ручья Атамарма, названного так потому, что сладки были его воды, потом же – до самых стен, но тут как раз сменились караулы, так что пришлось нам снова ждать на пшеничном поле, когда же Мему Рамиресу, начальствовавшему над нами, показалось, что пора, он подал нам знак, и задача была – одним махом закинуть веревочную лестницу на стену, но не повезло нам, или вмешался Лукавый, чтоб испортить все дело, и лестница, соскользнув, с шумом обрушилась наземь, и мы все замерли, припав к земле в тени стены, ибо, если бы проснулись часовые, все пропало бы, но поскольку мавры тревоги не подняли, Мем Рамирес позвал меня, как самого высокого, и приказал залезть ему на плечи, и я закинул лестницу на стену, и поднялся он, и я за ним, и еще один из наших, но, покуда мы уже внутри ждали, когда же влезут остальные, проснулись часовые, и один спросил: Менфу, что по-ихнему значит: Кто идет, но Мем Рамирес, который по-арабски говорил как мавр, ответил, что смена пришла, когда же мавр спустился с башни, отсек ему голову и выбросил ее наружу, чтобы наши уверились – мы вошли в город, но другой воин заподозрил неладное и завопил во всю мочь: Анаухара, анаухара, что на их языке значит: Вылазка христиан, а нас уже тогда было за стеной человек десять, подскочил караул, и началась свалка, и ревел Мем Рамирес, призывая на помощь святого Иакова, Сантьяго, покровителя Испании, а король дон Афонсо по ту сторону стены отвечал: Сантьяго и Пресвятая Дева, помогите нам, и еще сказал: Бей их, пусть ни один не уйдет, обычные в таких случаях призывы, а меж тем с другой стороны поднялись двадцать пять наших и побежали к воротам, тщась отворить их, но преуспели в своем намерении, лишь когда сверху сбросили им железную кувалду, и ею они сумели разнести петли и впустить короля, и тот, преклонив колени на пороге, начал было возносить хвалу Господу, но принужден был тотчас подняться и дать отпор ринувшимся на защиту ворот маврам, которым тут и смерть пришла, потому что наши поспешили истребить их всех, а заодно женщин и малых детей и домашней скотины во множестве неимоверном, так что кровь по улицам текла ручьями, и так вот был взят Сантарен, и при штурме был я и другие, которые здесь вот со мной. Кое-кто из этих других закивал подтверждающе – им, без сомнения, тоже было что поведать, но поскольку относились они к тем, кому вечно не дают слова, во-первых, потому, что слова у них всегда не в должном количестве, а во-вторых, потому, что отказываются, когда их просят, то и остались они сидеть как сидели, сидеть кружком да помалкивать, слушая златоуста, который столь преуспел в зарождающемся искусстве говорить по-португальски, и да не покажется преувеличением наше утверждение, что у нас самый продвинутый и богатый язык в мире, если еще восемь с половиной веков назад простой, рядовой солдат сумел смастерить такую ясную и отчетливую речь, где имеется все – и счастливые повествовательные ходы и находки, и ритмичное чередование долготы и краткости, и смена планов, и возрастающая напряженность – сиречь саспенс, – и даже чуть-чуть непочтительная ирония по адресу короля, принужденного прервать благодарственную молитву, пока самому не пришел аминь от вражеского меча, и о поступке сем, в тысячный раз зачерпнув из неиссякаемого кладезя народной мудрости, скажем мы так: Аминем квашни не замесишь, молитву твори да муку клади. Один из новобранцев, боевой опыт коего сводился к тому, что он видел, как мимо проходит войско, однако по природе своей парень был сметливый и рассудительный, понял, что никто из ветеранов высказываться не желает, и высказал в словах то, что, без сомнения, было в мыслях у каждого: Такой хрящик поди-ка разгрызи, не обломать бы нам зубы об этот самый Лиссабон, вот ведь какая интересная метафора, возвращающая в наше повествование и уже знакомого нам пса, и других собак, ибо много, очень, неисчислимо много потребуется их, чтобы обглодать высокие, крепостью своей достойные определения крепостные, стены, на которых надменно белеют бурнусы и сверкают клинки. Это невеселое пророчество смутило дух его товарищей, ибо на войне нипочем не узнаешь, кому придется умирать, а жребий порой и в самом деле выпадает только однажды, а лиссабонские мавры должны были бы рехнуться, чтобы лечь спать, когда уже близок час роковой, и, можно об заклад биться, что на этот раз никакому часовому не придется кричать: Менфу, поскольку осажденные слишком даже хорошо знают, кто идет и чего он хочет. По счастью, воцарившееся было уныние развеяли двое пажей – тех самых, что держали коней в долине открытой и пустынной под Сантареном, – принявшихся с громким хохотом рассказывать, что сделали они и другие с несколькими мавританками, бежавшими из города, на свою беду бежавшими, потому что сперва надругались над ними, взяв силой по многу раз, а потом убили без жалости, как нехристей, каковыми они и были. Могейме тогда вступился было за них всей силой своего авторитета, как боец с передовой, говоря, что в пылу боя можно убивать налево и направо, не глядя, кто перед тобой, но теперь, когда насладились плотью этих мавританок, по-христиански лучше было бы отпустить их, однако на проявление такого гуманизма пажи ответствовали, что убивать их надо всегда, не важно, изнасилованных или нет, чтобы больше не рожали мусульманских собак. Похоже было, что Могейме не нашелся, чем возразить на такой радикальный довод, но из каких-то потайных глубин своего разума извлек соображение, заставившее пажей онеметь: Подумайте, что вы, может быть, с ними вместе убьете и детей-христиан у них во чреве, и вот тогда уж и эти молодцы лишились, как уже было сказано, дара речи и промолчали в замешательстве, хоть и могли бы отбить этот выпад, сказав, что, мол, ребенок считается христианином, если у него оба родителя христиане, а что мавританок, может статься, обрюхатили, так то было внезапное осознание своего апостольского долга, ибо бросали семя свое куда попало, неся христианство. Случись тут какое-нибудь духовное лицо – например, проходил бы мимо в это время полковой капеллан, – он, без сомнения, окончательно прояснил бы теологический вопрос, очистил бы души от сомнений, а умы укрепил бы в вере, но, как на грех, все клирики были при короле и ожидали чужестранных дворян и только сейчас, кажется, возвращаются, судя по кликам и возгласам, каждый празднует ведь как может и как от веку повелось, хотя в данном случае, прямо скажем, радоваться особенно нечему.

А Раймундо Силве, которого более всего занимает, как бы получше обосновать еретический постулат о крестоносцах, отказавшихся помочь в осаде Лиссабона, как до одного персонажа, так и до другого дела мало, хотя, разумеется, как человек импульсивный, он не может избежать тех мгновенных притяжений или отталкиваний, которые находятся, так сказать, не в сердцевине вопроса и нередко в конце концов ставят в зависимость от некритически воспринятых личных предпочтений или неприязни то, что должно решаться сообразно данным разума и – в данном случае – истории. В Могейме привлекла его непринужденность, чтобы не сказать блеск, с которым тот изложил эпизод штурма, но, помимо чисто литературных достоинств, пленил его порыв человечности – свидетельство хорошо развитой души, упрямо сопротивляющейся пагубному воздействию извне, – проявленный в жалости к несчастным мавританкам, и не потому, что не влекли его Евины дочери, пусть и испортившие породу, вовсе нет, случись ему тогда оказаться в долине, а не рубиться с мужьями этих женщин, он бы насладился их телом так же и с таким же удовольствием, что и его сотоварищи, но вот резать горло, в которое еще минуту назад впивался он поцелуем, – нет, не стал бы. И потому Раймундо Силва избирает в герои его, хоть и считает, что кое-какие моменты должны быть предварительно прояснены, дабы не возникло недоразумений, способных омрачить впоследствии, когда непременные узы приязни, связывающие автора с его мирами, сделаются неразрывными, так вот, сказали мы, омрачить полную гармонию причин и следствий, которые стянут этот узел с двойной силой необходимости и неизбежности. И стало быть, надо разобраться, кто здесь лжет, а кто речет истину, и в данном случае мы имеем в виду не имена – Могейме, или Мокейме, ибо и на такой манер зовут его многие, или Мойгема – и хотя имена важны, спору нет, все же важность свою они обретают лишь после того, как мы узнаем их, а пока не узнали, человек для нас – всего лишь человек, да и все на этом, вот он тут, перед нами, мы глядим на него и, значит, узна́ем, если он попадется нам в другом месте: Я знаю его, говорим мы – и баста. А узнав наконец и как зовут его, верней всего, из составного имени мы ограничимся лишь частью этого имени, выберем ее или примем как самую точную идентификацию, и это доказывает, что имя, конечно, важно, но не всеми своими частями одинаково, ибо нам безразлично, что Эйнштейна звали Альбертом и что фамилия Гомера неизвестна. А если и хотелось бы Раймундо Силве на самом деле в чем-то удостовериться, то разве лишь в том, что вуды в ручье Атамарма и вправду сладкие, как уверял Могейме, провозвещая будущую главу в Хронике Пяти Португальских Королей, или, наоборот, горькие, как заявляет в своей почтенной Хронике дона Афонсо Энрикеса уже не раз помянутый нами Антонио Брандан, договорившийся до того, что не горчи вода в ручье хоть немного, не получил бы он такого названия, ибо если перевести его на местный и доступный пониманию язык, это и значит Горькие Воды. Вопрос был не из самых главных и важных, однако Раймундо Силва дал себе труд задуматься над ним и прийти к выводу, что, рассуждая логически – хоть мы-то с вами знаем, что действительность не всегда избирает торную стезю логики, – и приняв в расчет, что все источники на земле в большинстве своем пресноводные, а потому бессмысленна попытка определить этот ручей по тем его свойствам, какие имеются у всех иных, и ведь не называем же мы Венериным Волосом воды, окружающие зародыша, так что корректор, в другие источники, исторические и документальные, еще не заглянув, подумал, что все же горьки должны быть воды Атамармы, и, продолжая размышлять, решил, что когда-нибудь сам зачерпнет оттуда и окончательно убедится, что они солоноваты, и таким образом все разрешится ко всеобщему удовольствию, ибо солоноватость – как раз на полдороге от сладкого к горькому.

Тут надо сказать, что о названиях и вкусах Раймундо Силва думал меньше, чем могло бы показаться при чтении этих пространных и неспешных дум, призванных, быть может, всего лишь продемонстрировать те особенности его мышления, которые приметила в нем и за ним признала Мария-Сара, признала, да, хотя его еще не знала. Так вот, на самом деле у корректора, раз уж он выбрал Могейме в свои герои, забота теперь иная, а именно – поймать его на противоречии, если не на откровенной лжи, в ситуации, альтернативой коей может быть только правда, потому что тут нет пространства для нового ручья Атамармы, примирительно катящего свои воды – воды не такие и не этакие. Могейме, помнится, сказал совершенно ясно, что забрался на плечи Мему Рамиресу, чтобы забросить крючья лестницы за зубцы крепостной стены, и это обстоятельство с непреложностью исторического факта показывает, что описываемый век не очень далеко ушел от века золотого, ибо еще сохранился в нем блеск иных деяний, вот, например, когда дворянин из свиты дона Афонсо, ну то есть приближенный его, обратил свое драгоценное тело в опору, подставку или, если угодно, подножку для простонароднейших ступней рядового солдата, не имеющего иных достоинств и заслуг, кроме того, что вышел рослее других. Но сказанное Могейме и подтвержденное Антонио Бранданом опровергается более ранним текстом Хроники Пяти Королей, где заявлено ясно и прямо, несмотря на все лексические и орфографические выкрутасы того далекого времени, что это Могейме согнулся и подставил спину Мему Рамиресу и сделал это по приказу последнего, и никакие фокусы с толкованием, равно как и языковая казуистика, не допускают иного прочтения. Раймундо Силва сравнивает два лежащих перед ним текста – никаких сомнений, Могейме солгал, и это следует как из логической нестыковки в иерархии, ибо с чего бы капитану служить цоколем рядовому, так и из весомого авторитета более раннего источника. Конечно, тем, кого интересуют только великие исторические события, подобные вопросы покажутся полнейшей нелепостью, но ведь надо же понять и Раймундо Силву – он выполняет данное ему поручение и вот прямо при входе сталкивается с невозможностью взаимодействовать с подобным Могейме, Мокейме или Мойгемой, не только точно не знающим, кто он и как пишется, но еще и, по всему судя, злостно искажающим истину, которую, между прочим, как очевидец, обязан свято чтить и в неприкосновенности передать потомкам.

Впрочем, когда еще было сказано, что, мол, кто без греха, пусть первым бросит камень. В самом деле, осуждать легко: Могейме лжет, Могейме лгал, но мы-то, здорово поднаторев за последние двадцать веков в лжах и истинах, приняв на вооружение разъедающую души психологию и скверно переведенный психоанализ и еще очень-очень многое другое – для простого перечисления потребуется страниц пятьдесят, – не должны разить нашим неумолимым клинком чужие недостатки, если уж к своим столь снисходительны, чему лучшее доказательство – то, что не сохранилось в веках имя человека, который осудил бы свои деяния с суровостью столь бескомпромиссной, что, приводя в исполнение приговор, вынесенный духом, дошел бы до такой крайности, как побивание камнями собственной плоти. Впрочем, если уж мы затронули евангельские темы, позволительно будет поинтересоваться, вправду ли тогдашний мир столь закоснел во грехе и пороке, что для спасения его потребовался Сын Божий собственной персоной, ибо сам этот эпизод с прелюбодейкой показывает нам, что дела по этой части обстояли в Палестине совсем даже не плохо – не плохо, а отвратительно, поскольку в те далекие дни ни один камень не полетел в бедную женщину, и стоило лишь Иисусу произнести эти роковые слова, как сразу опустились занесенные руки, тем самым давая понять, что да, все так, ничего не попишешь, не без греха мы. Что же, народ, способный публично, пусть и в косвенной форме, повиниться, не вполне, значит, еще пропащий народ, сохранил он в неприкосновенности начало доброты, и мы рискнем, благо риск ошибиться минимальный, да, рискнем предположить, что Спаситель несколько поторопился со своим явлением. А вот в наши дни стоило бы это сделать, потому что не одни только развращенные неуклонно следуют стезей разврата, но и с каждым днем все меньше оснований останавливать уже начинающуюся казнь.

На первый взгляд кажется, что эти морализаторские отступления слабо соотносятся с упорством, какое проявил Раймундо Силва в попытках принять Могейме как персонажа, но польза их наверняка станет ясна, если вспомнить, что упомянутый, полагая, что свободен от крупных пороков и недостатков, повинен был в ином грехе, который хоть, вероятно, не меньше остальных, но в силу своей невероятной распространенности в мире и легкости в использовании повсеместно воспринимается как простительный. Грех этот – притворство. Раймундо Силва прекрасно знает, что нет разницы между тем, чтобы соврать, кто кому залез на плечи – я ли Мему Рамиресу, Мем Рамирес ли мне, – и – ну, это так, к примеру – банальной процедурой окрашивания волос, и ведь все, в конце-то концов, есть вопрос тщеславия, желания выглядеть лучше и в физическом плане, и в аморальном, а раз так, нетрудно вообразить себе время, когда любое человеческое поведение будет искусственно и отринет, не вглядываясь, искренность, непосредственность, простоту, все эти прекраснейшие, светлейшие свойства натуры, которые так трудно поддавались определению и которые так трудно было применять в те, теперь уже отдаленные времена, когда мы, хоть и сознавали, что уже выдумали ложь, еще думали, что способны жить по правде.

Во второй половине дня, в паузе между трудностями осады и эфемерностями романа – того, что ждут в издательстве, – Раймундо Силва вышел на улицу проветриться. И думал лишь пройтись немного, отвлечься, привести в порядок мысли. Однако, проходя мимо цветочного магазина, вошел и купил одну розу. Белую. И вот теперь возвращается домой, слегка смущаясь тем, что в руке у него роза.

Не говоря не то что худого, а и никакого слова вообще, внезапно и вероломно японские самолеты некогда атаковали американскую эскадру, стоявшую в Пёрл-Харборе, отчего и произошла известная катастрофа, довольно, впрочем, заурядная по людским потерям в сравнении с Хиросимой и Нагасаки, однако совершенно чудовищная в отношении материального и финансового ущерба, причиненного крейсерам, авианосцам, эсминцам, а всего тринадцати кораблям, которые пошли на дно, так и не произведя ни одного залпа – учебные стрельбы не в счет. Косвенной причиной морской трагедии явилось то, что однажды, в некий час одной прекрасной ночи, теряющейся во тьме времен, исчез рыцарский обычай объявлять войну с трехдневным упреждением, чтобы противник успел подготовиться или, если захочет, смыться, а также и для того, чтобы решивший нарушить перемирие не запятнал позором свою воинскую честь. Безвозвратно минули и канули те времена. Потому что, согласитесь, одно дело – атаковать под покровом ночи, без барабанного боя и пенья труб, но известив об этом заранее, и совсем другое – напасть врасплох, дойти неслышно, на цыпочках, можно сказать, оружьем на солнце не сверкая, до беспечно отворенных ворот, а потом проникнуть в город и там устроить резню. Мы уже поняли, что от судьбы не уйдешь, и потому совершенно ясно, что сантаренским женщинам и детям суждено было погибнуть в ту ночь, и в этом пункте пришли к соглашению мавританский Аллах с христианским Богом, однако несчастные не вправе были, по крайней мере, сетовать, что их не предупредили, а если они остались в городе, то по своей по доброй воле, ибо наш государь прислал в Сантарен Мартина Моаба с двумя спутниками, поручив им сообщить, что объявляет маврам войну, имеющую быть через три дня, и, следовательно, не опорочил ни душевные свои свойства, ни августейшее достоинство, когда сказал перед битвой: Убивайте всех без различия пола и возраста, не щадите ни ребенка на руках у матери, ни согбенного бременем лет старца, ни невинную девушку, ни дряхлую старуху, и, стало быть, не воображал себе, раз уж сделал такую оговорку, что грудью встретят его одни мавританские воины, все сплошь мужчины в расцвете сил.

Ну а в нашем с вами случае, то есть в истории с осадой Лиссабона, любое предупреждение было бы излишне, и не потому лишь, что все горшки были переколочены после взятия Сантарена, но и потому, что чересчур уж явные и очевидные намерения выказал тот, кто собрал за дальними холмами столь многочисленное войско, а еще сколько-то дивизий не прибавил к нему исключительно по причине типографской опечатки и уязвленного тщеславия. Но впрочем, даже и в таком положении, а вернее, в таком положении – особенно следует уважать и исполнять формальности, приноравливая их к каждой отдельной ситуации, и потому король решил отправить парламентерами дона Жоана Пекулиара и дона Педро Питоэнса с подобающей свитой и надлежащим вооруженным конвоем, нужным сколько для торжественности, столько и для безопасности. Во избежание погибельного предательства с противной стороны решено было на тот берег не переходить, ибо не надо быть стратегом масштаба Наполеона или Клаузевица, чтобы понимать: если мавры на своем берегу захотят захватить посланцев, а те попытаются убежать, река воспрепятствует любой попытке быстрого отступления, тем паче что ударные отряды мусульман, совершив обходной маневр, к этому времени уже наверняка уничтожат баржи. Вот поэтому наши повернули там, где было им сказано повернуть, проследовали вниз по улице Тайпас до самой Салитре, а потом, с естественным страхом, присущим всякому, кто вступает на вражескую землю, зашлепали по грязи в сторону улицы Претас, то поднимаясь, то опускаясь, сперва по Монте-де-Санта-Ана, потом по улице Сан-Лазаро, вброд перешли ручей, текший от улицы Адмирала Рейса, и, уже едва волоча ноги от усталости, побрели дальше, да кто же это выдумал – покорять город, где косогор на косогоре, – потом по улице Кавалейрос и Калсада-де-Санто-Андре дошли наконец до ворот, ныне именуемых невесть почему в честь Мартина Мониза. Путь долог, и еще тяжче делается от зноя, хотя вышли спозаранку, и мулы все в пене, и взмылены немногие лошади, которым приходится, пожалуй, еще хуже, чем их родичам, потому что они их гораздо нежней и далеко не так выносливы. Что касается пехоты, то пехота буквально обливается потом, но не жалуется, а покуда все ждут, когда откроются ворота, думает только об одном: неужто же после такого адского пекла придется еще и малость подраться. Здесь и Могейме, его тоже включили в состав отряда, а впереди, у стремени архиепископа, видим мы и Мема Рамиреса, вот ведь какое примечательное совпадение, в один и тот же исторический момент оказались рядом двое главных действующих лиц лестничного эпизода, причем оба оказали решающее воздействие на развитие его – до тех пор, впрочем, пока не будет досконально установлено, кто же у кого стоял на плечах. Все, кто направляется на эти переговоры, – португальцы, ибо государю показалось, что нехорошо будет использовать чужестранцев в таком деле, как ультиматум, хоть и есть, заметим мимоходом, серьезные сомнения в том, что в жилах архиепископа Браги течет наша, лузитанская кровь, но, впрочем, еще в те отдаленные эпохи возник и до нашего времени продержался обычай радушно принимать у нас людей со стороны, назначать их на ответственные посты, осыпать милостями, а что до этого дона Жоана Пекулиара, то он патриотической своей деятельностью воздал за все милости сторицею. Если же он все-таки, как уверяют иные, португалец родом из Коимбры, можно рассматривать его как первопроходца наших миграционных потоков, поскольку всю свою юность провел во Франции, где получал образование, и вот здесь следует отметить значительное изменение тенденций мотиваций переезда в эту страну, которая ныне стремится использовать нас plutôt[24] на работе самой грязной и тяжелой. Ну а чужестранцем несомненным, хоть он как бы не в счет, поскольку не парламентер и не конвойный, а выполняет некое особое поручение, следует признать этого вот рыжего веснушчатого монаха, вон он, сейчас мы слышим, как к нему обращаются: Рожерио, а на самом деле зовут его Роджером, что оставляло бы открытым вопрос о его национальной принадлежности – то ли англичанин он, то ли норманн, – если бы вопрос этот хоть в малейшей степени имел отношение к теме нашего повествования. Епископ Порто предупредил его давеча, чтобы готов был записывать, из чего мы заключаем, что исполнял этот Рожерио или Роджер обязанности хрониста, и он сейчас подтверждает это извлеченными из сумы письменными принадлежностями – палочками да табличками, – потому что от спотыкливой рыси мула прольются чернила, разбредутся в разные стороны буквы, и все это, вы уж сами поняли, уловки рассказчика, озабоченного правдоподобием сильнее, нежели правдой, которую считает недостижимой. Этот самый Рожерио не знает ни слова по-арабски, как и по-галисийски, но в данном случае невежество помехой не станет, потому что все переговоры, где бы ни велись они и, добавим, куда бы ни вели, неизменно ведутся на латыни, спасибо синхронным драгоманам. По-латыни будет говорить архиепископ Браги, на арабский переведет его один из сопровождающих его монахов, если, конечно, он не предпочтет прибегнуть к услугам Мема Рамиреса, представителя нашей славной армии, уже успевшего доказать свою более чем достаточную состоятельность, потом ответит ему на своем языке мавр, которого тот же или иной монах перетолмачит на латынь и так далее, хоть и неведомо нам, найдется ли такой, кто изложит по-галисийски суть дела португальцам, знающим только один язык, чтобы те не оставались в неведении о ходе беседы. Так или иначе, сомнению не подлежит одно: со всеми этими проволочками, если речи будут долгими, мы здесь прокукуем до вечера.

На крепостные стены высыпала толпа смуглых бородатых мавров, которые хоть и держатся угрожающе, но молчат, зря слов не тратят, надеясь, быть может, что неверные в конце концов уйдут, как ушли они пять лет назад, а раз так, зачем сотрясать воздух пустой бранью. Распахнулись настежь обе створки ворот, окованных железом, и медленным шагом вышли наружу несколько мавров, и один из них, годами постарше остальных, наверно, губернатор – слово это в данном случае использовано здесь за неимением другого, верного и точного, не употребленного в связи с тем, что трудно выбрать из двух-трех подходящих, ну и, кроме того, не следует исключать, что оттуда, из крепости, выслали для переговоров факиха, скажем, или кади, или эмира, или даже муфтия, а следуют за ним какие-то должностные лица и воины, причем число их в точности соответствует числу португальцев снаружи, потому-то мавры и промедлили так с выходом, что надо было собрать делегацию. Вообще-то, имейте в виду, что в старину у представителей власти гражданской, военной и религиозной органы речи были совершенно исключительной зычности, что позволяло им быть услышанными с очень большого расстояния, и недаром же в исторических романах, когда какой-нибудь полководец обращается к своим воинам или к другому людскому множеству, никого не удивляет, что его слова доносятся до сотен и тысяч слушателей – шумных, порою беспокойных, меж тем как в наши дни немалых трудов стоит установить и настроить акустическую аппаратуру так, чтобы слышно было и в последних рядах, да притом без помех, без сбоев и искажений, больно ранящих чувства публики и явно меняющих смысл сказанного. А потому, попирая обычаи и приличия, безмерно скорбя, что приходится идти вразрез с обреченными на овации традициями спектакля в исторических декорациях, мы обязаны, из любви к истине и чистой правды ради, сообщить, что высокие договаривающиеся стороны остановились в нескольких шагах друг от друга и вели свою беседу на этом расстоянии, достаточном лишь для того, чтобы слышать друг друга, предоставив окружающим – и маврам из крепости, и португальцам из лагеря – дожидаться окончания встречи или надеяться, что выйдут к ним вестовщики и донесут до них обрывки фраз, пылкую риторику, сомнительные упования, внезапную унылость. Так что пусть станет окончательно ясно, что эхо дипломатических дебатов не раскатывалось по окрестным долам и не перелетало с одной горной гряды на другую, не разверзлись небеса, не содрогнулась земля, не потекла вспять река – и до сего дня не способны на такое слова человеческие, даже если грозит война и вопреки всему, что напридумывали мы, в безмерном своем простодушии доверившись эпическим преувеличениям.

Сказал архиепископ, и Рожерио скорописью вкратце немедленно занес его слова, ораторские красоты и риторические обороты оставив на радость своему отдаленному получателю по имени Осберн – пусть вставляет их куда и какие захочет по своему усмотрению, – но, впрочем, повинуясь собственному вдохновению, и сам изготовил округлые околичности, да, значит, та́к вот сказал архиепископ: Мы прибыли сюда для примирения, и продолжил: Ибо подумали, что и вы, и мы суть дети одной природы, одного начала, нехорошо нам продолжать эту более чем неприятную распрю, а потому хотелось бы, чтобы вы поверили, что мы не намереваемся брать город или изгонять вас оттуда, ибо вы уже могли оценить, сколь умеренны и благостны христиане как таковые, да и потом, согласитесь, требовать свое не значит присваивать чужое, а если вы возразите, что, мол, именно затем мы и прибыли, мы ответим, что всего лишь отстаиваем наше законное право владеть этим городом, и, если в вас сохранились еще хоть какие-то остатки или начатки понятий о естественной справедливости, вы без дальнейших уговоров и просьб со всеми своими пожитками, и скарбом, и имуществом, и женами с детьми отправитесь в страну мавров, коими и сами являетесь и из коей не в добрый час пришли сюда, а нам оставите принадлежащее нам по праву, да-да, я сейчас закончу, вижу-вижу, что вы качаете головой не вверх-вниз, но из стороны в сторону, движением этим обозначая то, что еще не успели вымолвить уста, так знайте же, что вы, люди из племени мавров и моавитян, изменнически и вероломно отторгли у нас королевство Лузитания, непрестанно и по сей день разоряя города, деревни и храмы, и на протяжении вот уж трехсот пятидесяти восьми лет незаконно владеете нашими землями, но мы, приняв в рассуждение, как давно уже обосновались вы в Лиссабоне, ставшем колыбелью для многих и многих ваших соплеменников, и действуя с обычной для нас благожелательной умеренностью, просим вас отдать нам лишь крепость вашего замка, а самим же пользоваться, как издавна повелось, полной свободой, ибо мы не хотим изгонять вас из жилищ ваших, где вы, ручаюсь вам, сможете жить по своим обычаям и уставам, если только не изъявите желания добровольно войти в лоно христианской Церкви, приняв веру истинную и единственную, и, поверьте, это слова искреннего друга вашего, ведь такой город, как Лиссабон, прельщает многих и многих богатствами своими, о коих хорошо известно, и благополучием своим, о коем можно догадываться, и я заклинаю вас и молю – взгляните на эти биваки, на корабли, на неисчислимую рать, готовую ополчиться на вас, взгляните – и спасите от разорения свои поля и плоды трудов земледельческих, пожалейте свое богатство, пожалейте свою кровь, пожалейте и примите предлагаемый вам мир, покуда условия его еще очень благоприятны для вас, и вам ли не знать, что мир, обретенный без борьбы, лучше того, который добыт большой кровью, точно так же как крепкое от природы здоровье лучше восстановленного после недугов тяжких и едва ли не смертельных, и я не случайно упомянул сейчас о них, взгляните, какая опасная болезнь надвигается на вас и нападет, если только вы не примете здравого решения, и тогда одно из двух – либо сумеете справиться с напастью, либо падете жертвой ее, и заранее говорю, что не стоит выбиваться из сил в поисках третьего пути, лучше остерегитесь вовремя, заботьтесь о здоровье, покуда есть оно, помните римскую пословицу – гладиатор принимает решение на арене[25], только не говорите, что вы мавры, а не гладиаторы, ибо пословица подходит к вам, как и к ним, если идете умирать, а потому мне больше сказать вам нечего, а если у вас есть что – говорите, только покороче.

Странновато звучали слова эти в устах пастыря душ человеческих, и неприязненный холод, угадывавшийся под медовой ласковостью, резко прорвался под конец, но мы, прежде чем двинуться дальше, задержимся мысленным взором на прозвучавшем замечании, несколько неожиданно, быть может, подчеркнувшем, что собравшиеся там люди – и христиане, и мавры – соприродны и одноначальны, а означает это, надо понимать, что Бог, творец природы и единственный создатель того начала, из которого произошли все прочие, – это, стало быть, отец и несомненный творец всех этих детей, и, враждуя друг с другом, те наносят тяжкую обиду общему своему родителю, так что можно даже сказать, не рискуя впасть в преувеличение, что, по беззащитному телу Бога топчась, дерутся насмерть чада его. Архиепископ Браги этими словами ясно дал понять, что сознает, что Господь и Аллах – это одно и то же и что тождество их уходит в те времена, когда ни у кого и ни у чего не было ни имен, ни названий, и не было в ту пору различий меж христианами и маврами, кроме тех, какие существуют меж людьми в цвете кожи, телосложении, чертах лица, но, вероятно, не подумал прелат – и мы не вправе требовать от него этого, ибо учитываем интеллектуальную неразвитость и повальную неграмотность тех времен, – так вот, не подумал почтенный прелат, что проблемы неизменно начинаются после того, как выходят на сцену посредники Бога, и зовутся они Иисус или Магомет, не говоря уж о пророках меньшего масштаба. Уж и за то низкий поклон архиепископу Браги, что в своих теологических построениях так далеко зашел он, одетый и вооруженный для битвы – в кольчуге, в шлеме с забралом, с мечом у седла, и, быть может, эти самые доспехи не дают ему дойти до умозаключений гуманитарной логики, ибо уже в ту пору было видно, до какой степени инакомыслия способна довести человека вся эта боевая военная сбруя, в наши дни это, разумеется, известно лучше, но все же не настолько, чтобы отнять оружие у того, кому оно успешно заменяет мозги. Впрочем, мы бесконечно далеки от намерения обидеть этих людей – еще не вполне португальцев, – собравшихся сражаться ради того, чтобы создать себе отчизну, надо – на поле брани, надо – предательством, потому что именно так, и никак иначе, рождаются и плодоносят все без исключения отчизны, ибо позорное пятно, если ложится на всех, может сойти за украшение и знак взаимного всепрощения.

Отвлекшись на эти довольно рискованные умствования, мы с вами пропустили ответ мавританского губернатора, и очень жаль, что пропустили, потому что, судя по тем обрывкам, какие сумел разобрать и резюмировать вестник, начал он, мавританский то есть начальник, с того, что усомнился в праве по чисто географическим соображениям отнести вверенный его попечению город к королевству Лузитания. Жалко, сказали мы и повторим, что жалко, ибо противоречивый и путаный вопрос границ и проблема того, являемся ли мы с вами потомками и наследниками легендарных лузитан, усилиями столь просвещенных людей, каковыми были в те времена мавры, будет до известной степени прояснен, хотя они и отметут с порога, как нечто совершенно неуместное, горделиво-патриотическое самомнение тех, кто не может считаться живым, если в жилах его нет по крайней мере двух-трех капель крови славного Вириата[26]. И, придя к заключению, что от Лузитании у нас и того нет, а потому напрасно некогда Андре де Резенде[27] был склонен производить лузитан от Луза[28], почти с полной уверенностью можно сказать, что Камоэнс поступил бы хорошо и правильно, назвав свою книгу попроще – Португальцы. Ибо кто же мы, как не португальцы, раз, должно быть, за грехи наши лучшего не заслуживаем. Так, а теперь, пока мы не пропустили остальную часть речи, прислушаемся со всем вниманием к словам губернатора, заметив сразу же, как спокоен его голос, как безмятежно рассуждает он о предметах вполне очевидных и не намерен от них отдаляться. Неужели вы, спросил он, хотите уверить нас, будто хотите лишь получить крепость, а взамен дать нам свободу, вовсе не намереваясь изгнать нас из наших жилищ, как можем мы поверить вашим словам, если в памяти еще свеж пример Сантарена, где вы устроили кровавую расправу даже над стариками, отняв и тот малый остаток жизни, что еще был у них, даже над беззащитными женщинами, которых резали как невинных овечек, и над детьми, которых разрубали на куски, и слабые пени обреченных не заставили дрогнуть ваши сердца, и только прошу вас теперь не говорить, что эти скорбные события успели изгладиться из вашей памяти, и если нельзя привести сюда всех павших в Сантарене, то вполне можно позвать всех раненых, искалеченных, обожженных, что нашли в себе силы укрыться в нашем городе, да, позвать всех тех, кого вы намереваетесь теперь добить окончательно, их, да и нас заодно, ибо не собираетесь, как видно, удовольствоваться одним преступлением, а потому и не мечтайте, что мы без боя сдадим вам Лиссабон или, оставшись здесь, отдадим его под вашу власть, согласитесь, непростительным простодушием было бы с нашей стороны менять синицу в руке на журавля в небе, руководствуясь единственно лишь словом, вашим словом, а стоит оно очень мало. В этом месте епископ Порто дернулся было, словно намереваясь перебить оратора, однако архиепископ удержал его: Стой спокойно, дослушаем до конца, последнее слово будет за тобой. Мавр продолжал: Этот город некогда принадлежал вам, но теперь он наш, а в будущем, возможно, опять станет вашим, но это решать Всевышнему, который отдал его нам, а захочет – у нас его отнимет, ибо никакая стена не устоит против воли Его, так веруем мы и верили всегда, ибо хотим всего лишь радовать Его, столько раз спасавшего нас от ваших мечей, Его, которому не устаем мы удивляться, как и непреложности благих Его начинаний, и не потому лишь, что все зло мира покорно Его власти, но и потому, что высшим разумом своим Он избавляет нас от несчастий и скорбей, так что ступайте отсюда и знайте, что только оружием можно открыть врата Лиссабона, ну а те неизбежные бедствия, коими вы нас тщитесь испугать, если даже и случатся, то в будущем, страдать же из-за того, чего еще нет, не значит ли впасть в безумие и по доброй воле приваживать несчастья. Мавр помолчал, будто подыскивая новые доводы, но потом счел их, наверно, излишними, пожал плечами и договорил: Не тратьте время попусту, делайте, что можете, мы же вверяем себя воле Всевышнего.

Эти взвешенные слова крепко запали в душу Раймундо Силве – и не потому, что Богу поручили разрешить разногласия, которые во имя его и именно как раз из-за него стравливали людей друг с другом, а из-за этой восхитительной безмятежности перед лицом предвидимой смерти, а она, и так-то всегда неизбежная, становится, так сказать, неотвратимой, появляясь в обличье вероятия, и, лишь немного поразмыслив, поймет всякий, что возникающее тут противоречие – кажущееся. Сопоставляя две речи, корректор огорчился, что какой-то мавр, пусть и в ранге губернатора, но лишенный света истинной веры, сумел в красноречии и взвешенности воспарить выше архиепископа Браги со всеми его конклавами, буллами и доктринами. Совершенно естественно желать, чтобы победу всегда и во всем одерживали наши, то есть свои, и хотя Раймундо Силва подозревает, что в жилах нации, к которой принадлежит, мавританской крови больше, нежели арийско-лузитанской, он все же с удовольствием рукоплескал бы диалектике дона Жоана Пекулиара, а не терзался бы интеллектуальным унижением от образцовой речи этого неверного, не оставившего векам свое имя. Однако надежда и шанс возобладать в итоге над врагом возрождается, когда слово берет епископ Порто, он тоже, кстати, в полном вооружении, руки сложил на крестообразной рукояти своего меча, а говорит так: Мы обращались к вам с открытой душой и надеялись, что и выслушаете вы нас так же, но если вы в ответ направляете нам слова, продиктованные досадой и гневом, то и мы найдем у себя такие, чтобы вы знали, сколь нестерпим нам ваш обычай ожидать, что ход событий навлечет на нас несчастья, тогда как очевидна хрупкость и слабость надежды, возлагаемой не на веру в собственную ценность, а на чужую неудачу, это ведь то же самое, что заранее признать себя побежденными, и раз уж упомянуто было неверное будущее, я вспомнил, что чем плачевней для нас исход того или иного предприятия, тем упорней следует стремиться, чтобы оно в конце концов удалось, и если до сего дня мы терпели неудачи в борьбе с вами, то сейчас пришли попытаться вновь, дабы вы узнали, что за судьба будет вас ждать, когда мы войдем в те ворота, которые сейчас не желаете открыть нам, и если живете вы по воле Божьей, то мы по той же самой воле одолеем вас, а теперь, поскольку ни о чем более говорить не стоит, мы уходим, не приветствуя вас, и ваших приветствий не ждем. Произнеся эти оскорбительные прощальные слова, епископ Порто развернул своего мула, как бы готовясь двинуться прочь, хотя ему, второму по иерархии, не по чину было выступать с такой инициативой, но, видно, силен был порыв его обозленной души, и вся компания совсем уж было последовала за ним, как внезапно раздался голос мавра, и в голосе этом, лишенном и намека на ту дерзостную покорность судьбе, от которой – от покорности, а не от судьбы, хотя и от судьбы тоже, – так взбесился прелат, не звучало сейчас ни гордыни, ни вызова, а сказано было следующее: Опасную ошибку совершаете вы, путая терпеливость с малодушием и страхом смерти, вспомните, что не так поступали деды и отцы ваши, которых тысячу раз побеждали мы силой оружия по всей Испании, и вы ступаете по той самой земле, где лежат многие из тех, кто полагал, будто сможет противиться нашему владычеству, но не считайте, что кончились для вас поражения, здесь, об эти стены переломаны будут ваши кости, у этих ворот отрублены ваши загребущие руки, а теперь ступайте, готовьтесь к смерти, ибо мы, как вам известно, готовы к ней всегда.

На небе ни облачка, солнце стоит высоко, блещет ярко и греет жарко, ласточки носятся взад-вперед, вьются над головами двух противников и кричат пронзительно. Могейме глядит на небо и ощущает озноб, причина его, быть может, в этом заполошном птичьем гомоне, а может быть – в угрозе мавра, и припекающее солнце не унимает неприятное ощущение, и от странного холода вдруг застучали зубы, и это позор для того, кто с одной лестницей заставил пасть Сантарен. В тишине слышится голос архиепископа Браги, отдающего приказ писцу: Брат Рожейро, не заноси на бумагу сказанное этим мавром, его слова были брошены на ветер, а нас здесь уже нет, мы спускаемся по склону Санто-Андре, на дорогу, где ждет нас король, и он, увидев, что мы обнажили мечи и клинки их засверкали на солнце, поймет – битва началась, вот это можешь записать.

В первые дни после того, как Раймундо Силва отринул краску для волос, на протяжении многих лет скрывавшую ущерб от времени, он, подобно простодушному сеятелю, который ожидает немедленных всходов, пытливо и напряженно вглядывался по утрам и вечерам в корни своих волос, с болезненным наслаждением предвкушая, какое потрясение испытает, когда заметит появление волоса неокрашенного во всей его неприкрашенной правде. Но то ли потому, что волосы, как известно, после определенного возраста рост свой замедляют, то ли толика краски в последний раз проникла глубоко в подкожные слои – заметим мимоходом, что это всего лишь предположение, вызванное необходимостью обозначить такое, что особенного значения не имеет, – Раймундо Силва стал уделять этому явлению все меньше внимания, а в конце концов – погружать гребень в волосы так же бездумно, как делал это во дни первой юности, хоть и следует отметить, что эта его беспечность носила оттенок обмана, какого-то, можно сказать, надувательства себя самого и более или менее укладывалась в формулу, пусть не высказанную и даже не подуманную: Не вижу, потому что способен притвориться, что не вижу, а та переросла в некое убеждение, еще менее, если только это возможно, формулируемое и вполне притом иррационального толка, убеждение, сказали мы, в том, что последнее по времени окрашивание оказалось окончательным – чем-то вроде премии, которую выписала ему судьба в награду за то, что он так мужественно отринул мелочную тщету и пустячную суету мира сего. Но сегодня, впрочем, побуждаемый к сему необходимостью отвезти в издательство наконец-то вычитанный и приготовленный для типографии роман, Раймундо Силва, войдя в ванную, медленно придвинул лицо к зеркалу, трепетными пальцами приподнял волосы спереди и не поверил своим глазам – корни волос были седыми, такими белыми, что по контрасту казались совсем белоснежными, и вид имели такой, с позволения сказать, внезапный, словно пробились за одну ночь, покуда утомленный сеятель позволил себе уснуть. И Раймундо Силва немедленно пожалел о своем решении, ну то есть не то чтобы пожалел, но подумал, что поторопился с ним, опрометчиво выбрал совершенно неподходящее время, и столь сильно сделалось его недовольство собой, что он начал вспоминать, не завалялся ли у него где-нибудь забытый флакон с краской на донышке, чтоб хватило хоть на сегодня, а уж завтра он вернется к неколебимо твердым решениям. Но искать не стал, отчасти потому, что не надеялся найти искомое, отчасти – из опасений, что, если вдруг найдет, побоится снова решиться, поскольку возникнет возможность принять противоположное решение, и застрял в этих метаниях воли, которая и сильна недостаточно, но и уступить раз и навсегда, расписавшись в собственной слабости, не согласна.

Много-много лет минуло с той поры, когда Раймундо Силва впервые надел на руку часы, а был он в ту пору едва подрощенным подростком, и судьбина потешила его тщеславие, пустив гулять по Лиссабону с чудной обновкой на запястье и послав ему навстречу не менее четырех прохожих, снедаемых желанием знать, сколько времени: Час который, не подскажешь, спрашивали они, и он великодушно подсказывал час, который имел тогда место, и движение вытянутой и согнутой в локте руки, высвобождавшее из-под рукава сверкающий циферблат, наполняло его таким ощущением собственной значительности, какого он никогда больше не испытывал. И даже сейчас, когда он свершает путь от дома до издательства, стараясь оставаться незамеченным на улице и в автобусе, избегая малейших движений, способных привлечь к нему внимание того, кто, тоже поинтересовавшись временем, уставится с насмешкой на разоблачительно-разграничительную белую линию, по горизонтали отчеркивающую лоб, покуда корректор, путаясь в трех, нет, не соснах, а рукавах – сорочки, пиджака, макинтоша, – будет вытягивать из-под них часы: Половина одиннадцатого, отвечает наконец пристыженный и взбешенный Раймундо Силва. Тут бы шляпа пригодилась, но не носит он шляп и никогда не носил, а если бы даже и надел сегодня, решая с ее помощью ничтожно малую часть проблем, все равно не войдет в здание издательства, имея ее на голове: Всем привет, как вы тут поживаете, и в таком же виде не проследует в кабинет Марии-Сары: Вот он, ваш роман, и лучше бы, конечно, притвориться, будто нет ничего естественней и нормальней и все это – совершенно в порядке вещей, велика важность – седой, черный, крашеный, глянут раз, глянут два, а в третий и глядеть не станут. Однако одно дело – этак-то умствовать, подвергать испытанию ту относительность, которая примиряет любые разногласия, спрашивать себя со стоической непринужденностью, что такое белая линия у корней волос, если глядеть на нее с Венеры, и совсем другое – предстать перед секретаршей, снести ее нескромный взгляд, вообразить смешки и пересуды, которые будут заполнять досуги сотрудников в ближайшие дни: Силва-то, видали, краситься перестал, ну форменный клоун, а раньше смеялись, что красится, есть люди, которые везде найдут повод позабавиться. Внезапно все эти смешные заботы и тревоги будто смыло, потому что секретарша говорит ему: Сеньоры Марии-Сары нет сегодня, приболела, уже два дня не выходит на работу, и от этих простых слов Раймундо Силва чувствует, как раздирают его два противоположных чувства – он рад, что она не увидит его отросшую седину, а с другой стороны, охвачен безмерной тревогой, и не из-за болезни, потому что степень ее серьезности ему пока неведома, может, это легкий грипп или просто периодическое недомогание, обычное у женщин, но отчего же тогда он вдруг стал как потерянный, человек ведь так рисковал, подвергал себя позору и насмешкам ради того, чтобы передать оригинал романа в собственные руки, а рук-то и нет, подложены, наверно, под бледную щеку на подушке, а где и на сколько – бог весть. Раймундо Силва в один миг понимает, что так долго тянул с передачей рукописи только для того, чтобы с бессознательным сладострастием ожидать этот миг, а тот теперь от него ускользнул. Сеньоры Марии-Сары нет сегодня, сказала секретарша, и он уж было хотел ретироваться, но потом вспомнил, что должен все же передать рукопись, а кому, спрашивается, передать, ну, наверно, Косте. А сеньор Коста на месте, спросил он и в этот миг сообразил, что стоит к секретарше боком, с явным намерением лишить ее обзора, и, взбешенный таким очевидным проявлением слабости, развернулся к ней анфас, демонстрируя все наличествующие диковины, однако секретарша даже не взглянула на него, потому что была занята всовыванием и высовыванием штекеров в гнезда допотопного аппарата, и ограничилась лишь кивком, одновременно мотнув головой в сторону коридора и обозначив этими движениями, что Коста на месте и что Косте не надо докладывать о посетителе, а Раймундо Силва, впрочем, отлично знает это и сам, потому что до появления в издательстве сеньоры Марии-Сары неизменно отправлялся на поиски Косты, который в качестве Производства мог быть в каком угодно кабинете, прося, требуя, скандаля или оправдываясь перед начальством за любые сбои и проволочки, его ли была в них вина или нет.

Дверь в кабинет Марии-Сары закрыта. Раймундо Силва открывает ее, заглядывает внутрь и чувствует холодок под ложечкой – не потому, что нет хозяйки, а от опустошительного ощущения пустоты, порожденного, наверно, безупречно-строгим порядком, который, как подумалось ему однажды, вынести можно, лишь когда его нарушает присутствие человека. На письменном столе поникла поблекшая белая роза, два лепестка уже осыпались. Раймундо Силва нервно закрыл дверь, не в силах дольше оставаться здесь, рискуя, что его здесь застанут, но вид пустого кабинета, где жива, однако, только белая роза, да и та медленно увядает, переходя к смерти долгим испарением влаги из своих клеток, нагнал на него дурные предчувствия, показался скверным предзнаменованием, хоть и неизвестно почему, и он подумает немного погодя: Да что́ мне до этой женщины, но и такое вот вымученное безразличие его не успокоит. Коста принял его сердечно: Да, Мария-Сара больна, я всем занимаюсь, какие все это были пустые и ненужные слова – что Мария-Сара больна, Раймундо Силва знал и так, что Коста всем занимается, было вполне предсказуемо, а остальное его не сильно беспокоило, включая ближайшее или отдаленное будущее вычитанной рукописи, и хотелось лишь получить сведения, которые ему никто не давал бы, разумеется, потому что он не спрашивал, болезнь служащей издательства – не такое событие, чтоб каждый час выпускать бюллетени о состоянии здоровья. Рискуя тем, что Коста удивится такому интересу, Раймундо Силва все же отважился: Серьезно, Что серьезно, в свою очередь спросил спрошенный, не уловив связи: Что-нибудь серьезное с ней, и теперь Раймундо Силва с мучительным стыдом подумает, что, наверно, покраснел, но нет, обошлось, и он сделал вид, что тревоги его – профессионального свойства, и Коста добавил с легчайшей насмешкой, адресованной как отсутствующей начальнице, так и наличествующему корректору: Да вы не беспокойтесь, даже если слегла надолго, работа издательства не застопорится. В этот миг он чуть-чуть изменил направление взгляда, и по лицу его скользнула лукавая улыбка. В ожидании комментария Раймундо Силва поспешил насупиться, но Коста уже занялся рукописью – перелистал ее, словно в поисках чего-то, что и сам не смог бы определить, и тут надо понимать, что было это не вполне сознательно, и потому пришел черед улыбнуться корректору, припомнившему день, когда Коста листал другую книгу, гранки Истории Осады Лиссабона, от неудавшейся и разоблаченной фальсификации которых воспоследовали эти вот крупные перемены, многообразные волнения, новая осада, никем не предугаданная встреча, чувства, медленно, как волны ртутного моря, пришедшие в движение. Коста, внезапно заметив, что за ним наблюдают, решил понять почему и с видом человека, совершающего запоздалое возмездие, спросил: Ну а сюда НЕ не вставили, на что Раймундо Силва со спокойной насмешкой ответил: Не тревожьтесь, сюда я вставил ДА. Коста отшвырнул пачку листов и сказал сухо: Если у вас больше ничего, и оставил фразу на полдороге, украсив ее невидимыми многоточиями, но опытному корректору Раймундо Силве, дабы понять, что ему пора удалиться, они и не нужны.

Секретарша Сара тем временем воспользовалась паузой, чтобы с тысячей предосторожностей привести в порядок ноготь, сломанный за минуту до этого в адской машине коммутатора, а теперь осторожно полирует его пилочкой, она очень сосредоточенна и, конечно, ответит не так, как хотелось бы Раймундо Силве, которого, пока шел по коридору, осенила блестящая идея, подсказанная, наверно, диалектическим словесным единоборством с Костой, вот они, преимущества интеллектуальной гимнастики, а сейчас пусть-ка докажут, на что они пригодны, вопрос же такой: Не знаете, сеньора Мария-Сара подходит к телефону, у меня к ней, и фраза тоже обрывается, а взгляд выражает мольбу, хоть, по правде говоря, едва ли можно было выбрать более удачный момент, чтобы навлечь на себя неизбежное раздражение девушки, только что подпилившей удлиненный овал ноготка, а теперь вынужденной искать в списке телефонов нужный номер, и с чего это он взял, что она его найдет и вручит. Не везет мне, думает Раймундо Силва, как не вовремя все это – ноготь, пилка: Ой, сеньор Силва, не представляете, сколько мороки с этой рухлядью, когда уж ее выкинут, а мне поставят человеческий коммутатор, электронный, с кнопочками, а то постоянно ногти ломаю, насчет того, подходит ли к телефону, сказать не могу, а номер дам, записывайте. Она помнит его наизусть, память – предмет ее гордости, феноменальная память, и пришлось повторять дважды, потому что Раймундо Силва в смятении сперва не знал, на чем записать, потом не расслышал и записал не так, меж тем как мозг его продолжает работать над неким вопросом, и вот он наконец его, что называется, облек в слова, как бы между прочим, как бы говоря о чем-то маловажном: Ну, понятно, отсюда ведь нельзя позвонить, да. Это я не могу, а дирекция может связаться напрямую, минуя коммутатор, и говорите себе на здоровье, и Раймундо Силва вроде бы даже вспоминает, что в кабинете главного редактора подобный телефон имеется. Сара завершила реконструкцию ногтя и теперь критически оглядывает результат, лучше которого с учетом тяжести ущерба и представить себе невозможно, и относительно удовлетворена им, отчего и предлагает: Хотите, я вас отсюда соединю, и Раймундо Силва вместо ответа сильно и резко помотал головой, и в этот миг божьим промыслом раздался сигнал вызова, да не один, а два почти одновременно, и мир вернулся на свою обычную орбиту, как показалось бы тому, кто не знает, что номер Марии-Сары уже в кармане корректора, а это обстоятельство сильно меняет мироздание.

В нарушение своих правил, присущих человеку экономному, домой он вернулся на такси, но, правда, и случай был, можно сказать, исключительный, потому что хотелось как можно скорее сесть к столу, придвинуть телефон, набрать номер Марии-Сары, сказать: Узнал, что вы нездоровы, надеюсь, ничего серьезного, корректуру романа отдал Косте, желаю вам поскорее, да-да, вы правы, чтобы болеть, надо быть очень здоровым человеком, какую глупую фразу вложили мы ему в уста, но по крайней мере половина того, что мы произносим, мудростью не блещет, нет-нет, Коста дал мне другую работу, нет, неважную, воспользуюсь этим и отдохну, да, разложу по порядку бумаги, уравновешу свою жизнь, но ведь это только так говорится, фигура речи, как говорится, на самом деле я занят тем, что думаю, что думаю о жизни, а на самом деле я ни о чем не думаю, но я не затем позвонил вам, чтобы докучать моими трудностями и проблемами, переживем, разумеется, желаю вам скорейшего выздоровления, надеюсь скоро увидеть вас в издательстве, до свидания. Но дома оказалась просто Мария, вышедшая на работу, хотя сегодня не ее день, и она объясняет, что завтра ей надо вести племянника к врачу, а завтра ведь здесь надо быть, вот она и решила прийти сегодня, а Раймундо Силва и не знал, что у его прислуги есть племянник: А сестра не сможет отпроситься с работы. Ну хорошо-хорошо, и с этими словами он заперся в кабинете, чтобы позвонить. Но решимость уже исчезла. Да и потом, даже за плотно закрытой дверью не захочется вести разговор на такую простую тему, вот справиться о здоровье непосредственного начальника: Как вы себя чувствуете, сеньора Мария-Сара, это было бы дело другое и, наверно, легче, особенно если бы произносить приходилось не сеньора, а сеньор, но Раймундо Силва, будучи приперт к стенке, должен будет сознаться, что сколько бы и чем бы ни болело за все эти годы издательское начальство, ни разу он не соизволил позвонить им домой и справиться об их драгоценном здоровье. Ну, короче говоря, по каким-то своим резонам, таинственным или, напротив, совершенно ясным, особенно если вспомнить, что по характеру этот человек крайне замкнутый и нерешительный, Раймундо Силва не желает, чтобы его прислуга Мария догадывалась, что хозяин разговаривает с женщиной. Результатом этого абсурдного конфликта станет его просьба накрыть на кухне стол к обеду и выйти на кухню самому, чтобы избавиться от навязчивого присутствия обоих – телефона и сеньоры Марии, причем оба совершенно ни в чем не повинны и понятия не имеют о схватке, в которую ненароком вступили. И Раймундо Силва уже хлебает свой обычный фасолевый суп с овощами, покуда тушеное мясо с овощами дожидается своей очереди, когда из глубины квартиры доносится голос сеньоры Марии: Можно я выброшу эту розу, она уже завяла, на что следует ответ едва ли не панический: Нет-нет, оставьте, не трогайте, я сам, а из следующей реплики в этом диалоге до нас долетает лишь несколько слов, которые, если не были проникнуты досадой, имитировали ее артистически, и в очередной раз напомним, что женщину, пусть даже это приходящая прислуга, обмануть нельзя, и тем более если в доме, где никогда прежде не было цветов в вазе, появляется роза, да еще белая, так что, вероятней всего, сеньора Мария произнесла нечто вроде: Никак мавры высадились, употребив историческое популярное речение, выражающее недоверчивое изумление и появившееся в те времена, когда уже изгнанные с португальской земли мавры совершали налеты на наше побережье, разоряли приморские городки, а ныне ужавшееся всего лишь до простого риторического припоминания, но притом все же, как мы только что видели, небесполезного.

Без помощи крестоносцев, уже уплывших за моря, без этих тринадцати тысяч человек, на которых было нами возложено столько надежд, Раймундо Силва чувствует нехватку воинской силы, ибо в его распоряжении осталось приблизительно такое же число португальцев, и число это недостаточно, чтобы взять город в сплошное кольцо, да еще у мавров на глазах незаметно перебросить, к примеру, воинов на штурм тех или иных ворот, ибо осажденные немедля разгадают этот маневр и успеют укрепить угрожаемое место, двигаясь куда проворней осаждающих, которым придется идти отсюда туда по горам, по долам и по воде, притом немалой. И значит, совершенно необходимо изменить всю стратегию, и вот для того, чтобы in loco[29] оглядеть театр военных действий, снова поднимается Раймундо Силва к замку, с возвышенных башен которого открывается глазам вся панорама, подобная шахматной доске, где под взглядами короля и епископов сражаться, в сущности, будут пешки и кони, ну, может быть, с помощью нескольких наскоро выстроенных тур, если, конечно, осуществится предложение одного из тех иностранцев, что остались еще с нами: Возведем башни вровень с крепостными стенами и докатим до них вплотную, и тогда останется лишь спрыгнуть вниз и перебить нехристей. Звучит заманчиво, ответил на это король, а надо бы узнать, хватит ли у нас для такого дела плотников. В этом нет сомнения, сказал тот, по имени Генрих, большого благочестия человек, мы, по счастью, живем в такие времена, когда человек все умеет – и вспашет, и засеет, и уберет, и зерно смелет, и хлеб испечет, а потом в один присест сам и съест, если раньше не помрет, или вот как в данном случае – воздвигнет деревянную башню на колесах, поднимется на нее с мечом в руке, чтоб убить мавра или самому быть убитым.

Покуда идет обсуждение вопроса, по коему окончательного решения пока не принято, но процент потерь уже учтен, Раймундо Силва мысленно проверяет расположение ворот – Алфофы, над стенами которой живет, Ферро, Алфамы, Сол, прямо выводящими в город, и Мартина Мониза. Совершенно понятно, что тринадцать тысяч солдат короля Афонсо должны быть разделены на пять групп, по одной на каждые ворота, а кто говорит пять, должен сказать шесть, потому что не надо забывать о море, которое на самом деле не море, а река, однако, как говорится, закон обычаем творится, и как называли ее мавры морем, так и мы по сей день называем, и в этом случае – тут мы уж перескочили назад к отрядам – получается смехотворное воинство в две тысячи человек на каждый участок фронта. Не считая, господи помилуй, сложностей, создаваемых излучиной. Мало того что доступ ко всем воротам затруднен из-за рельефа местности, кроме ворот Алфамы, находящихся на ровной низменности, так врезается еще и этот самый эстуарий, осложняя и без того сложное расположение войск, которые покуда рассредоточены на склонах и откосах холмов Святого Франциска и Святого Роха, отдыхают, набираются сил в благодатной тени, но если на таком расстоянии не страшны ни вылазка осажденных, ни выстрел со стены, то и осада эта – на смех курам из-за этого самого рукава, по которому свободно можно доставить подкрепление и припасы из Оутра-Банды, ибо не считать же серьезным препятствием слабую морскую блокаду. А если так, единственным решением кажется послать туда четыре тысячи человек, а остальные пусть пройдут той же дорогой, что парламентарии Жоан Пекулиар и Педро Питоэнс, и станут перед тремя воротами, обращенными на север и на восток, а ворота эти – Мартина Мониза, Сол и Алфама, как уже было сказано раньше и повторяется теперь для удобства читателя и завершенности повествования. Обратившись к осторожно-раздумчивой фразе короля Афонсо, заметим, что одного взгляда на карту довольно, чтобы понять, какие неимоверные проблемы логистики и управления придется решать в этой ситуации. Прежде всего – сложности доставки по воде, и вот здесь особенно станет заметно отсутствие крестоносцев с их флотилией и сотнями вспомогательных судов, которые, будь они тут, в мгновение ока доставили бы солдат на самый протяженный участок фронта, тем самым вынудив мавров растянуться вдоль берега и, следовательно, ослабить свою оборону. Второе и сейчас решающее – это выбор пункта или пунктов высадки, вопрос чрезвычайной важности, причем учитывать надо не только близость к крепостным воротам или удаленность от них, но и особенности ландшафта, начиная с топких, болотистых берегов в устье и кончая крутейшими склонами, защищающими с юга подступы к воротам Алфофы. Третье, четвертое и пятое – а равно и шестое с седьмым заодно – мы могли бы перечислять сколько угодно, не будь они все в той или иной степени следствием первых двух факторов, и потому и ограничимся лишь одной подробностью, весьма, впрочем, многообещающей в смысле правдоподобия нашего повествования, как станет очевидно из дальнейшего его развития, подробность же эта – то ничтожное расстояние, которое отделяет Порта-де-Ферро от берега, там и ста шагов не будет, а если в современных мерах длины – метров восемьдесят, и это обстоятельство необыкновенно затруднит высадку, ибо едва лишь тяжело груженная флотилия устало дошлепает до середины устья, как на стенах крепости появятся мавры, а другие займут позицию у самого берегового уреза, ожидая приближения португальцев с тем, чтобы устроить им достойную встречу да изрешетить копьями и стрелами. И потому своему главному штабу король дон Афонсо Энрикес сказал так: В общем, вижу я, что это не легко, а легко – не это, а покуда они обсуждают новые тактические схемы, вспомним, как в начале всех этих событий тучная дама из кафе Грасиозы рассказывала о том, в каком бедственном виде прибывают в город беженцы, она, мол, видела, как входят они, все в крови, через Порта-де-Ферро, и в ту минуту все сочли этот рассказ чистой правдой, ибо как было не поверить очевидице. Что ж, будем логичны. Ясно, что из-за своей близости к берегу ворота эти предназначены были главным образом для полноводного потока людей и товаров, что, разумеется, не помешало бы и беженцам, если бы не одно обстоятельство: ворота расположены, так сказать, в крайней южной точке стены, а потому дальше всех остальных для тех, кто бежит с севера, со стороны Сантарена. Вполне допустимо представить себе, что сколько-то несчастных, выметенных с линии Каскайс – Синтра, дошли до города по дорогам, ведущим к реке, добрались до нее и нашли потребное количество лодок и баркасов, готовых доставить их на другой берег. Но все же не могло их быть столько, чтобы дать толстухе основания специально упомянуть о Порта-де-Ферро, хотя она-то сама находилась так близко к Порта-де-Алфофа, что даже самый невнимательный топограф и рассеянный картограф признает, что наилучший и кратчайший путь для этого печального исхода лежит через ворота Сол и Алфама. И забавно, что никто из присутствующих словом не воспротивился этому неточному изложению фактов, а меж тем, чтобы восстановить истину, надо сделать всего несколько шагов, и это обстоятельство показывает нам, до чего при отсутствии любознательности и наличии интеллектуальной лени может довести веское суждение, кто бы его ни вынес и не вывесил – толстуха в кафе или Аллах, не говоря уж о других хорошо известных источниках.

Сказал король: Выслушав ваши мнения и осмыслив все невыгоды и достоинства повергнутых на наше рассмотрение планов, объявляем нашу монаршую волю – всему войску сняться оттуда и стать лагерем вокруг города как можно ближе к нему, ибо здесь мы победы не обрящем до скончания века, а тысяче человек, знакомых с морским делом, повелеваем погрузиться на имеющиеся у нас корабли, ибо большее число людей не поместится на корабли наши, даже считая те, которые достались нам как трофеи, потому что мавры не успели втащить их за стены или разрушить, и поручаем этой тысяче воспрепятствовать тому, чтобы что-либо доставлялось в город водным путем, а равно и следить, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти, остальному же войску, то есть самой большой его части, сосредоточиться на Монте-да-Граса, где мы наконец разделимся, и две пятых пойдут к восточным воротам, а прочие останутся у ворот северных. Тут взял слово Мем Рамирес, который в связи с тем, что солдатам, отправляющимся на штурм ворот Алфофа и Ферро, задача поставлена куда опаснее и труднее, поскольку они будут, так сказать, зажаты между эстуарием и городом, так вот, спросил, не разумно ли будет их усилить, по крайней мере на то время, что потребно для укрепления позиций, ибо произойдет настоящая катастрофа, если мавры совершат стремительную вылазку и прижмут нас к самому урезу, где нам останется лишь выбирать, какая смерть предпочтительней – утопленными быть или зарубленными, хотя, между нами говоря, хрен хоть и слаще редьки, но не намного. Совет показался королю дельным, и он немедля отдал Рамиресу под начало восточное крыло, отложив на время другие назначения: Что касается меня, то я по монаршему моему долгу и по природе объявляю себя верховным главнокомандующим и беру также под свою руку те части, что останутся на Монте-да-Граса, где и будет моя ставка. Тут пришел черед высказаться епископу дону Жоану Пекулиару о том, что, по его мнению, нехорошо хоронить на этих холмах и равнинах павших в битве за покорение города Лиссабона, ибо они заслуживают христианского погребения на кладбище, а поскольку со дня прибытия сюда португальцев иные из них уже окончили свои дни от болезни ли, в драке ли с поножовщиной и были преданы земле в окрестностях лагеря, то пускай там и будет кладбище, раз уж оно в этом месте, в сущности, и так имеется. Вслед за ним выступил англичанин Гилберт, от имени чужестранцев возразивший, что не годится класть в одну землю португальцев и крестоносцев, потому что если последние волей Божьей окончили свои дни в сих краях, то должны быть причислены к лику мучеников, точно так же как в будущем – те рыцари, которые, плывя сейчас по морю, погибнут на Святой земле, а потому следует устроить не одно место последнего упокоения, а два, и пусть на каждого покойного свой усопший найдется. Король одобрил предложение, не смутившись ропотом португальцев, недовольных, что и героической гибелью не стяжать им мученического венца, и в следующую минуту, когда все вышли наружу, уже разметили границы двух кладбищ, освящение же их порешили отложить до того времени, когда землю очистят от живых грешников, и отданы уж были соответствующие указания, чтобы в должное время вырыли и вновь похоронили, но уже по обряду, тела первых погибших – по случайности были они все до единого португальцы. Король, когда завершилось это межевание, объявил закрытым заседание совета, об итогах коего был составлен толковый протокол, а Раймундо Силва вернулся домой, когда день перевалил за середину.

Сеньоры Марии уже не было, и это рассердило Раймундо Силву – и не потому, что прислуга самовольно сузила, если и вправду сузила, себе круг обязанностей, а потому, что теперь никого нет между ним и телефоном, нет больше нескромного свидетеля, самым фактом своего присутствия способного оправдать его трусость или – изберем иную, менее ранящую лексику – слабодушие, победившее иную его ипостась, которая с таким изощренным хитроумием сумела выманить у издательской секретарши телефон Марии-Сары, тайну, охраняемую, если помните, как мало что в мире. Но этот другой Раймундо Силва – компаньон ненадежный, у него свои дни – или нет, скорее, даже часы или секунды, порою он вламывается сюда с такой силой, что кажется – может мирами двигать, миром внешним и, само собой, внутренним, но это ненадолго, появился – и тотчас исчез, просто светлячок какой-то, что гаснет, толком не успев ничего осветить. Сейчас над телефоном, не находя в себе сил поднять трубку и набрать номер, стоит тот самый человек, который когда-то со стены замка видел простертый у ног своих город, человек, сказали мы, который был способен выработать самую удачную тактику для выполнения труднейшей задачи – взять Лиссабон в осаду, а потом просто взять, но вот сейчас он едва ли не раскаивается, что в приступе какой-то безумной отваги уступил воле второго, и раскаивается, представьте, так сильно, что даже шарит по карманам в поисках бумажки с номером, да не затем, чтобы набрать его, а в надежде, что потерял. Но нет, не потерял, вот она лежит, на ладони, смятая, как будто – да не как будто, а именно так оно и было, хоть Раймундо Силва этого не помнит, – он все это время держал, мусолил ее в руках, боясь потерять. Присев к столу перед телефоном, Раймундо Силва представляет, что может случиться, если он решится набрать номер, и какой начнется разговор, и как не похож он будет на все, что рисовало ему воображение, и пока он перебирает варианты, его вдруг осеняет – и самое смешное и нелепое, что осеняет впервые, – что ведь он ничего не знает о частной жизни Марии-Сары, не знает, замужем ли она, не замужем, вдова ли, разведена, есть ли у нее дети, живет ли с родителями или с кем-то одним из них, и эта неведомая действительность, становясь угрожающей, сотрясает и рушит хлипкие постройки мечты и глупой надежды, которую он уже несколько недель возводит на песке: Предположим, я наберу номер, и вдруг мужской голос сообщит мне, что она нездорова, лежит, подойти не может, а что передать, может быть, вы хотите что-то сообщить или, наоборот, спросить, да нет, я хотел всего лишь справиться, как себя чувствует сеньора Мария-Сара, да, ее коллега, и, произнося это слово, спрошу себя, можно ли употребить его в данной ситуации, когда речь идет о служебных взаимоотношениях корректора и его начальницы, а под занавес разговора спрошу: Простите, а с кем имею честь, а он скажет: Это ее муж, хотя, кажется, она не носит обручального кольца, но это ведь ничего не значит, очень многие супружеские пары тоже не носят и при этом вовсе не считают себя несчастными, не только не считают, но таковыми и не являются, какая, в сущности, разница, но ответ в любом случае будет один и тот же: Это ее муж, даже если никакой он ей не муж, но уж наверно он не скажет: Это ее друг, это слово вышло из употребления, и уж тем более: Я – мужчина, с которым она живет, никто не изъясняется так грубо, впрочем, что-то в ее облике подсказывает мне, что она не замужем, и не в том тут дело, что кольца нет, ну да, кольца нет, а вот что-то неуловимое, не определимое словами – есть, то ли манера говорить, то ли эта ее внимательность, которая, кажется, в любой миг может переключиться на что-то другое, а когда я говорю – замужняя, то имею в виду, что она живет с кем-то, а житье с кем-то, не обязательно под одной крышей, обычно называется связью или близкими отношениями без обязательств и последствий и в наши времена встречается очень часто, впрочем, не могу сказать, что хорошо разбираюсь в таких блаженствах, опыт мой ограничен едва ли не тем, что я созерцаю мир и учусь у знающих, и девяносто процентов познаний, которыми, как нам кажется, мы располагаем, черпается из этого источника, из того, что к нам приходит, а не из того, чем живем, ну и еще из предчувствий, из той бесформенной туманности, время от времени озаряемой внезапным светом, который мы называем интуицией, и вот я, кажется, провижу и предчувствую, что никакого мужчины в жизни Марии-Сары нет, хоть и кажется невероятным, что такая красивая, ну не то чтобы неземной красы, но красивая, я имею в виду то, что открыто взгляду, – лицо и фигуру, что касается тела, ну, об этом позволительно судить, лишь когда тело обнажено, это правильный подход, что видно, то и очевидно, а еще лучше, когда познал скрытое и оно тебе пришлось по вкусу.

Общеизвестно, какой громадной силой наделено воображение, и в данном случае это в очередной раз подтвердилось, когда Раймундо Силва начал ощущать собственное тело и то, что в нем происходит, – сначала медленное, почти неощутимое колебание, потом резкая, повторяющаяся, безотлагательно требовательная пульсация. Раймундо Силва, полузакрыв глаза, следит за процессом, словно мысленно припоминая знакомую страницу, и остается в неподвижном ожидании до тех пор, пока кровь постепенно не отхлынет, словно отлив, неспешно покидающий пещеру, когда новые волны еще пытаются заполнить пустоты, но безуспешно, море отступает, вот последние толчки, и вот уж нет ничего, кроме тихого струения воды, и в водорослях, облепивших прибрежные камни, скоро спрячутся испуганные крабики, которые оставляют на мокром песке едва заметные следы. И Раймундо Силва, загнав себя в такое вот отупение, желает знать, откуда взялись и что хотят сказать своим появлением эти нелепые существа, чей причудливый способ передвигаться наводит на тревожные мысли – не с них ли начала природа вполне предсказуемый всеобщий распад: В будущем мы все станем такими крабами, подумал он, и воображение немедленно предъявило ему, как солдат Могейме на берегу эстуария моет окровавленные руки и поглядывает на тогдашних крабов, которые бегут на глубину, сливая с тенью воды собственный цвет земли. Картинка эта пропала, сменившись другой, как мелькающие диапозитивы, – и вновь возник эстуарий, но теперь на берегу стояла женщина и стирала, Раймундо Силва и Могейме знают, кто это, им уже рассказали, что она любовница некоего рыцаря Генриха, немца из Бонна, а взята была в Галисии, когда крестоносцы пристали к берегу пополнить запас пресной воды, и слуга одного из них ее похитил, рыцарь же потом пал в бою при неудачном приступе, а женщина, можно сказать, пошла по рукам, можно, но не стоит, ибо идет она не всегда по доброй воле, но двоих солдат, взявших ее силой, обнаружили спустя несколько дней зарезанными, а кто это сделал, так и не выяснилось, да и немудрено – в таком скоплении мужчин неизбежны беспорядок и стычки, не говоря уж о том, что это могли сделать внедрившиеся в португальский стан мавры, подвигнутые к сему своей ложной верой и ночной тьмой. Могейме приблизился к женщине, уселся на камень в нескольких шагах, уставился на нее. Она не обернулась – уже заметила краем глаза, как он подходил, узнала его по фигуре и по манере двигаться, но не знала имени его, да и вообще ничего, кроме того, что он португалец, потому что слышала однажды, как он говорил по-галисийски. Размеренное движение ее бедер волнует Могейме. Впрочем, он давно уже, еще до того, как погиб рыцарь Генрих, положил на нее глаз, но рядовому солдату, тем более средневековому, не стоит отбивать у прапорщика его женщину, если даже она и наложница. Потом кипел он от тоскливой ярости, видя, как уводят ее другие, хоть она ни с кем не желала быть постоянно, даже если ее любили, так сильно ее любили – вот вроде тех двоих зарезанных, – что силой пытались взять. Следовать этому примеру Могейме не собирался, особенно сейчас, на людях, когда вокруг полно солдат, свободных, как и он, от караулов, и пажи купают неподалеку коней своих господ, идиллия, словом, даже не скажешь, что это осада и попытка покорения, особенно вот сейчас, если повернуться к городу и к крепости спиной, чтобы перед глазами были гладкие воды эстуария, так далеко врезающегося в сушу, что сюда никакое волнение с реки не доходит, и холмы – пожелтевшие или темно-зеленые, в зависимости от того, покрыты ли они рощами вечнозеленых деревьев или выжженными летним зноем лугами. Жарко, и время к полудню, и приходится отвести глаза от слепящего блеска воды под солнцем, да нет, разумеется, не Могейме приходится, ибо он уперся взглядом в женщину. Вот она распрямилась, поднялась, опустила руку в воду выполоскать белье, и хлопки идут по реке, этот звук ни с чем не спутаешь, и еще раз, и еще, а потом наступает тишина, и женщина покоит руки на белом камне римской могильной плиты, а Могейме глядит не шевелясь, и тут ветер доносит пронзительный крик муэдзина, почти заглушенный далью, но внятный для того, кто, хоть и не знает арабского, вот уже месяц трижды на дню слышит его. Вожделение Могайме угасло, достигнув предела, и только сердце колотилось, словно от дикого страха, трудное, между прочим, это дело – описывать ситуацию дальше, потому как следует постоянно принимать в расчет первобытную простоту тогдашних нравов и бытовавших тогда чувствований, и автор постоянно рискует сорваться в анахронизм, украсив, к примеру, железную корону алмазами или вложив утонченную эротику в тела, которые довольствуются тем, что начинают скоро и идут споро. Но этот солдат Могейме уже показал, что он чем-то явно выбивается из общего ряда, – показал, еще когда звучали рассказы о взятии Сантарена и об изнасилованных, а потом зарезанных мавританках, – и если верно, что и в ту пору он выказал склонность к изобретательным фантазиям, то очень может быть, что именно потому, если правда прежде всего, корень его инакости отыщем мы в сомнении, в умении задним числом перетолковать значение и смысл события и допытаться до его мотивов, в простодушных расспросах о некоем нам самим неведомом влиянии, которое каждый из нас оказывает на действия другого, сознательно презирая тех, кто тщится выглядеть их единственным творцом. Босые ноги, упирающиеся в крупный влажный песок, чувствуют тяжесть тела, будто сделавшегося частью камня, на котором он сидит, и королевские трубы могут сколько влезет звать на приступ, потому что безопасней вовсе их не слышать, зато звучит в голове призыв муэдзина, и Могейме продолжает слышать его, пока смотрит на женщину, когда же она отводит наконец глаза, безмолвие становится всеобъемлющим, да, конечно, вокруг раздаются какие-то звуки, но принадлежат они другому миру – мулы, фыркая, шумно пьют из ручья-притока, а поскольку не найти, наверно, лучший способ начать то, что до́лжно сделать, Могейме спрашивает женщину: Как тебя зовут, и сколько раз от начала времен задавали мы друг другу этот вопрос: Как тебя зовут, порою тотчас сообщая собственное имя: Меня – Могейме, ради того чтобы проложить путь, чтобы дать, прежде чем получить, а потом ждем, пока не услышим ответ, если ответом нам не служит молчание – но это явно не тот случай: Оуроана, сказала она.

Бумажка с телефонным номером по-прежнему лежит на столе, и что может быть проще, чем набрать шесть цифр – и в скольких-то километрах отсюда раздастся голос, и нам не важно – Марии-Сары или ее мужа, но следует учитывать разницу меж тем временем и этим, чтобы поговорить, как и для того, чтобы убить, надо приблизиться вплотную друг к другу, как и поступили Могейме и Оуроана, которая не по своей воле попала сюда из Галисии, была она любовницей одного крестоносца, которого уж нет больше на свете, а теперь, пропитания ради, стирает одежду дворянам, а он после взятия Сантарена приехал стяжать себе еще бо́льшую славу под могучими стенами Лиссабона. Пять цифр набрал Раймундо Силва, остается всего одна, но он не может решиться, притворяется перед самим собой, что смакует предвкушение удовольствия, предчувствие холодка страха, говорит себе, что может по собственному желанию одним движением пальца завершить серию, однако не хочет и, пробормотав: Не могу, кладет на рычаг трубку, словно избавившись от страшной тяжести, грозившей его раздавить. Встает и, подумав: Пить хочется, идет на кухню. Наполняет стакан из-под крана, медленно пьет, наслаждаясь прохладой, какое простое это наслаждение, быть может, самое простое из всех – выпить стакан воды, когда мучит жажда, а покуда пьет, воображает ручей-приток и мулов, которые погружают губы в студеный поток, люди подбадривают их свистом, и в самом деле, не много есть под солнцем по-настоящему нового, сам царь Соломон не смог выдумать что-нибудь, и как же прав он был. Раймундо Силва поставил стакан, повернулся и увидел на кухонном столе записку – обычную, ненужную объяснительную записку от прислуги: Я ушла, все прибрала, однако нет, на этот раз все не так, о том, что справила свои обязанности, ни слова, а вместо этого: Вам звонила какая-то дама, просила перезвонить вот по этому номеру, и Раймундо Силве не надо бежать в кабинет, чтобы сверить этот номер с тем, который записан на мятом листке, с тем самым номером, который стоило таких трудов достать. Или не потерять.

Причина того, почему Раймундо Силва сумел не позвонить Марии-Саре, была столь же проста, сколь и запутанна, и это немедленно начинает выглядеть словесным оборотом, не гарантирующим точности, благо эти определения плохо применимы к здравомыслию, с которым указанная причина должна как-то согласовываться. В точности как в детективах, главным был фактор времени, иными словами – звонок Марии-Сары был произведен в отсутствие Раймундо Силвы, в неустановленный час, и с таким же успехом мог случиться и через минуту после его ухода, и за минуту до того, как удалилась прислуга, а равным образом – в любое другое время. В первом случае Раймундо Силва узнал о нем спустя четыре с лишним часа, во втором – больше трех. По трезвом размышлении это значит, что у Марии-Сары, ожидавшей звонка ответного, было время подумать, что Раймундо Силва вернулся домой слишком поздно, когда уже неприлично звонить домой кому-либо, а тем более – больной. Тем более что – замечание ограничительного, но не иронического свойства – больна она, оказывается, не столь тяжко, чтобы собственной своей рукой и голосом не позвонить в тот дом рядом с замком, где Раймундо Силва ищет и не находит ответа на неизбежный вопрос: Зачем я ей понадобился. Остаток дня и весь вечер, прежде чем лечь спать, провел он, раскладывая бесчисленное количество вариантов, поднимаясь от самого простого к сложному, спускаясь от общего к частному, представляя, к примеру, что ей надо было что-то у него выяснить, что само по себе выглядит в данных обстоятельствах полным абсурдом, или еще большую нелепость – что она захотела объясниться ему в любви, да-да, так вот, прямо по телефону, ибо не смогла больше противиться сладостному искушению. Досада на самого себя, допустившего столь безумную гипотезу, достигла такого накала, что в злобе он схватил белую розу, в самом деле увядшую от одиночества, и выбросил ее в мусорное ведро, с силой захлопнув после этого крышку и проговорив в качестве окончательного приговора: Я идиот, причем в полный голос, но не объяснив, потому ли, что запустил свои мысли так далеко, или потому, что так расправился с безобидным цветком, который пышно цвел несколько дней и вполне заслуживал, чтобы ему дали вянуть, нежно и кротко теряя влагу, еще сохраняя аромат и последнюю тайную белизну в самой глубине своей сокровенной сердцевины. Тут еще надо добавить, что, улегшись спать, потому что была уже глубокая ночь, и поворочавшись без сна, Раймундо Силва в конце концов поднялся и пошел на кухню, вытащил мусорное ведро, а из него – опороченную розу, осторожно почистил ее и вымыл под струей воды, стараясь не повредить хрупкие лепестки, после чего опять поставил в вазу, подперев поникший венчик стопкой книг, причем сверху, по интересному совпадению, оказалась История Осады Лиссабона, экземпляр, не пущенный в продажу. Прежде чем уснуть, Раймундо Силва еще успел подумать: Завтра позвоню, что для него, человека нерешительного, было равносильно категорическому обещанию, как если бы кто-то непреклонный принял окончательное решение, другое дело, что не все возможно сделать сегодня, но ведь достаточно и твердого намерения не откладывать выполнения на послезавтра.

Наутро Раймундо Силва проснулся с очень ясным планом того, как расположить на равнине войска для приступа, и включил в диспозицию кое-какие тактические уловки собственного изготовления. А глубокий крепкий сон, снабженный еще кое-каким дополнительным сновидением, вмиг развеял томившие его сомнения, столь естественные для человека, не знакомого с опасностями и случайностями военного дела, да еще и облеченного немалыми командными полномочиями. Вполне очевидно было, что уже нельзя воспользоваться так называемым эффектом внезапности, от которого противник, что называется, ни тпру ни ну, и особенно близко это касается осажденных – они понимают, что, узнав об этом не заранее, а потом, узнают слишком поздно. По всему этому щеголянию своей мощью, по мельтешению парламентеров, по обходным маневрам мавры превосходно знают, что их ждет, и лучшее доказательство этому – ощетиненные копьями башни, заполненные воинами стены. Раймундо Силва находится в интересном положении шахматиста, который взялся играть с самим собой и знает наперед исход партии, однако же старается играть так, словно это ему неведомо, и, более того, не подыгрывать ни одной из противоборствующих сторон – ни белым, ни черным, то есть в данном случае соответственно цвету – ни христианам, ни маврам. Уже ведь вполне открыто была продемонстрирована уважительная симпатия и, можно даже сказать, теплое чувство в обрисовке неверных, особенно муэдзина, не говоря уж о несомненном уважении, проявленном к представителю мавра на переговорах, – какой благородный был взят тон – особенно заметный по сравнению с неприязненно-нетерпеливой насмешливостью, которая возникает неизменно всякий раз, как речь заходит о христианах. Из этого, впрочем, никоим образом не следует, будто Раймундо Силва склоняется на сторону мавров, нет, это, наоборот, понимать следует как спонтанный порыв милосердия, потому что корректор, как бы ни пытался, не сумел бы забыть, что мавров разобьют, и главным образом потому, что его как христианина, пусть и невоцерковленного, возмущают лицемерие, зависть, клевета, которым в лагере португальцев дан карт-бланш. И вот игра начата, пока ходят лишь пешками да изредка – конями, а по мнению Раймундо Силвы, следует предпринять одновременный штурм всех пяти ворот Лиссабона, благо пять – все же меньше, чем семь, как в Фивах, с целью узнать силы осажденных, и если, на наше счастье, какие-нибудь из них будет защищать нестойкий и малодушный отряд, победа нас ждет скорая и с небольшими потерями невинных людей с обеих сторон.

Однако перед великим начинанием надо позвонить. Затягивать паузу дольше суток – не только очень неучтиво, но и может омрачить и осложнить дальнейшие отношения – служебные, разумеется. Так что Раймундо Силва позвонит. Но для начала – не ей, а в издательство, поскольку вполне допустима и даже весьма основательна гипотеза, что Мария-Сара, оправясь от своего краткого нездоровья, сегодня уже вышла на работу, и нельзя исключить, что именно это обстоятельство явилось причиной звонка, принятого прислугой, а цель его была – просьба явиться завтра в издательство, чтобы, не теряя времени, приняться за следующую корректуру. Раймундо Силва до того уверовал в этот вариант, что, услышав от секретарши, что сеньоры Марии-Сары нет: Заболела она, сеньор Силва, я ведь вам вчера еще сказала, забыли, ответил: Вы уверены, что ее нет, посмотрите хорошенько, на что секретарша оскорбленно воскликнула: Я знаю, кто есть, а кого нет, однако корректор не унимался: Вы могли не заметить, Я замечаю все, сеньор Силва, я все замечаю, не беспокойтесь, и Раймундо Силва задрожал от змеиного посвиста, возвещавшего угрозу или вопрос вроде: Вы что, меня слабоумной считаете, или: Вы что, меня за дуру держите, но не стал дожидаться дальнейшего развития событий, пробурчал что-то примирительное и дал отбой. Дон Афонсо Энрикес обращается к войскам, собранным на Монте-да-Граса, говорит им об отчизне, да-да, уже в те времена это было в ходу, о родном крае, о будущем, что ожидает нас, и только о предках не упоминает, потому что предков тогда, в сущности, почти и не было, зато вот как ставит вопрос: Если мы не победим, Португалия сгинет, не успев появиться, и не смогут стать португальцами столькие короли и президенты, столько военных, святых и поэтов, министров, землекопов, епископов, мореплавателей, рабочих, счетоводов, монахов и директоров, для удобства перечисления я упоминаю только лиц мужеского пола, но не думайте, будто я забыл о португалках, о королевах, святых, поэтессах, министершах, землекопшах, бухгалтершах, монахинях, директрисах, и все это будет в нашей истории, а больше я ничего пока не скажу, чтобы не затягивать мою речь и потому что не все еще сегодня известно, а для того чтобы въяве увидеть все это, надо сначала взять Лиссабон, вот этим и займемся. Солдаты ответили королю дружными кликами, а потом двинулись на отведенные им места по команде своих капитанов и прапорщиков, а те получили монарший приказ завтра, в полдень, когда мавры начнут молитву, ударить одновременно на все пять ворот, и – Господи, помоги нам всем, потому что тебе мы служим.

Подобную же мольбу, только в первом лице единственного числа, вознес, набирая номер, и Раймундо Силва, но так приглушенно, что казалось, и звука не сорвалось с его губ, дрожащих, как у испуганного подростка, ему самому есть теперь о чем подумать, если он в самом деле думает, а не превратился весь целиком в одно огромное ухо, где стонут и отдаются гулким отзвуком гудки, которые вдруг прервутся и голос произнесет: Алло или Слушаю вас или Да, кто говорит, немало существует возможностей выбора среди устоявшихся оборотов и их современных вариантов, но, впрочем, Раймундо Силва пребывал в таком ошеломлении, что и слов-то не мог разобрать, а понял только, что ему ответила женщина, которую он спросил, не заботясь об учтивости: Это Мария-Сара, но нет, это не она: А кто ее спрашивает, осведомился голос, Раймундо Силва, сотрудник издательства, и это не было неоспоримой истиной, но послужило благому делу, упростив представление, да, впрочем, мы и не рассчитывали, что он скажет: Раймундо Бенвиндо Силва, корректор, работаю дома, и последовал ответ: Подождите минутку, я узнаю, может ли сеньора Мария-Сара подойти, и никогда еще минутка не была так коротка: Не кладите трубку, а за этим последовала тишина. Раймундо Силва представил себе, как женщина – это, без сомнения, прислуга, – выдернув штекер и обеими руками прижимая к груди аппарат – так вот по-детски наивно это ему видится, – несет его в полутемную спальню и, наклонившись, втыкает в другой разъем – и: Как поживаете, неожиданно раздался голос, Раймундо Силва думал услышать от прислуги: Передаю трубку или что-то в этом роде, да еще секунды через три-четыре, а вместо этого последовал прямой вопрос: Как поживаете, переворачивающий ситуацию с ног на голову, ибо это ему бы надлежало выказать интерес к ее самочувствию: Спасибо, хорошо, и торопливо добавил: Хотел узнать, получше ли вам. А как вы узнали, что я больна. В издательстве сказали. Когда. Вчера утром. И вы решили справиться о моем здоровье. Ну да. Спасибо вам за вашу заботу, вы – единственный корректор, который поинтересовался. Ну, я счел нужным, надеюсь, не слишком вас обеспокоил. Напротив, спасибо вам большое, мне лучше, думаю, завтра, ну или послезавтра смогу выйти на службу. Не хочу вас больше утомлять, выздоравливайте поскорей. Ну, перед тем как мы попрощаемся, скажите, как вы узнали мой телефон. Сара дала. Когда. Я же говорю – вчера утром. А позвонили вы только сегодня. Я боялся показаться назойливым. Теперь побороли страх. Вроде бы да, раз беседую с вами. Тем не менее вы, наверно, знаете, что сначала я хотела с вами поговорить. Секунды две Раймундо Силва думал, не притвориться ли, что ему ничего не передавали, но потом, на третьей секунде, все же ответил так: Знаю. И потому я могу допустить, что вы мне позвонили по обязанности, раз уж я проявила инициативу. Допускать все, что угодно, – это ваше право, но все же допустите еще, что я попросил номер у секретарши Сары не затем, чтобы положить его в карман и ждать неизвестно чего. Но ведь именно так и было – вы и ждали неизвестно чего. Не в этом дело. А в чем же. Просто не мог решиться. Вашей смелости, судя по всему, хватило лишь на один эпизод с правкой, о котором вы не любите вспоминать. На самом деле я позвонил справиться о вашем здоровье и пожелать всех благ. А вам не кажется, что пора спросить, зачем я вам звонила. Ну и зачем же вы мне звонили. Мне не очень нравится ваш тон. Важен смысл слов, а не интонации. Я думала, ваш опыт корректора подсказывает вам, что слова без интонации лишены смысла. Слово написанное – немо. Слово прочтенное обретает голос. Это если читать вслух. Даже если про себя, неужели же вы, сеньор Раймундо Силва, полагаете, что мозг – безмолвный орган. Я всего лишь корректор и поступаю подобно сапожнику, который судит не свыше сапога, мой мозг знает обо мне все, а я о нем – ничего. Любопытное наблюдение. Но вы не ответили на мой вопрос. На какой вопрос. Зачем вы мне звонили. Что-то мне не хочется отвечать. Значит, не я один тут труслив. Не припомню, чтобы я говорила о трусости. Вы говорили о недостатке смелости. Это не одно и то же. У монеты две стороны, но монета-то одна. Номинал указан только на одной. Не понимаю, о чем мы ведем разговор, и считаю, что продолжать его не стоит, тем более что вы нездоровы. Цинизм вам не к лицу. Это вовсе не цинизм. Я знаю, потому и прошу вас не притворяться. Нет, в самом деле, мы уже сами не знаем, что говорим. Я, например, прекрасно знаю. Тогда объясните мне. Вы не нуждаетесь в объяснениях. Вы уходите от ответа. Это вы уходите, прячетесь за себя самого, хотите, чтобы я вам сказала то, что вы и сами знаете. Прошу вас. О чем. Право, нам лучше прервать разговор, он уходит в игру слов. Это вы его туда уводите. Я. Да, вы. Ошибаетесь, я люблю ясность. В таком случае разъясните мне, почему вы всегда так агрессивны, когда говорите со мной. Я ни с кем не агрессивен, я вообще лишен этого современного качества. А со мной – агрессивны, почему. Вовсе нет. С первого дня нашего знакомства, если уж надо вам напоминать. Обстоятельства. Обстоятельства потом изменились, а тон остался. Простите, это ненамеренно. Так, теперь уже я должна вас попросить не произносить ненужных слов. Молчу. Вот и правильно, молчите и слушайте – я позвонила вам, потому что мне было одиноко, потому что желала знать, работаете ли вы, потому что хотела, чтобы вы пожелали мне скорейшего выздоровления, потому что. Мария-Сара. Не произносите так мое имя. Мария-Сара, вы мне очень нравитесь. Наступило долгое молчание. Правда. Правда. Долго же вы собирались. Может быть, и совсем бы не собрался. Почему. Потому что мы очень разные и живем в разных мирах. Да что вы можете знать об этих различиях – нас с вами и наших миров. Воображаю, вижу, делаю выводы. Эти три операции могут установить истину, а могут привести к ошибке. Допускаю, и первейшая моя ошибка сейчас – в том, что сделал вам такое признание. Почему. Ничего не знаю о вашей жизни, не знаю даже. Замужем ли я. Ну да, или. Не связана ли я, как говорили в старину, какими-то обязательствами. Ну да. Но если даже я замужем или состою с кем-то в близких отношениях, как бы это могло помешать мне, предположим, полюбить кого-то. Не знаю. В таком случае знайте, что и вы мне очень нравитесь, снова долгая пауза. Это правда. Правда. Послушайте, Мария-Сара. Слушаю, Раймундо, но сначала сообщаю вам, что уже три года как развелась с мужем, что три месяца назад рассталась с любовником, что не завела новый роман, что у меня нет детей, что хотела бы иметь их, что живу в доме моего брата, а к телефону подходила моя невестка, а говорить мне, кому я оставила свой номер, не надо, я и так знаю, что это ваша прислуга, а теперь, пожалуйста, сеньор корректор, вам слово, да не обращайте внимания, я сейчас просто лопну от удовольствия. Скажите, чем же я вам понравился. Не знаю, понравился – и все. А не боитесь, что как начнете узнавать, так, может, и разонравлюсь. Да, такое бывает, и довольно часто. Ну и. Ну и ничего, а что будет потом, потом и узнается. Вы мне нравитесь. Думаю, да. Когда мы увидимся. Когда я восстану с одра болезни. А где. Где угодно. А можно спросить, что за болезнь с вами приключилась. Ничего серьезного, или, точнее, это был самый серьезный грипп в моей жизни. Вам не видно, но я улыбаюсь. Вот это новость, до сего дня никто не видел на ваших устах улыбки. А можно мне сказать, что я люблю вас. Нет, ограничьтесь пока лишь тем, что я вам нравлюсь. Я уже это говорил. Тогда приберегите остальное на тот день, когда это станет правдой, если, конечно, этот день придет. Придет. Не будем загадывать на будущее, дождемся, когда оно признает нас, а теперь одна слабая от жара дама просит дать ей отдохнуть и набраться сил перед тем, как ей с весьма высокой степенью вероятности позвонят сегодня. Ей. Мне. Вам. А звонить ей – вам, такая вот грамматическая двусмысленность. Это не всегда порок. До свиданья. Позвольте вас поцеловать на прощанье. Время поцелуев еще придет. Для меня оно что-то запаздывает. Да, еще один вопрос. Слушаю. Вы уже начали писать Историю Осады Лиссабона. Да. Не уверена, что, скажи вы нет, нравились бы мне по-прежнему, до свиданья.

До свиданья, было сказано. У себя в спальне Мария-Сара, лежа в постели, медленно опускает трубку на рычаг одновременно с тем, как у себя в кабинете Раймундо Силва, сидя за столом, медленно опускает трубку на рычаг. Волнообразным движением Мария-Сара томно раскидывается в простынях, покуда Раймундо Силва в самозабвении откидывается на спинку кресла. Оба счастливы – и до такой степени, что несправедливо было бы отрывать взгляд от одного, чтобы рассказать о другом, однако мы вынуждены это в той или иной степени делать, поскольку, как уже было поведано в другом, фантастическом повествовании, физически невозможно описывать одновременные действия двух персонажей[30], особенно если они находятся на известном расстоянии друг от друга, и, значит, читателю поневоле придется предаться на усмотрение прихотей и предпочтений рассказчика, который всегда гораздо сильнее хлопочет о том, что ему представляется объективными интересами рассказа, нежели о совершенно законных надеждах того или иного персонажа, пусть даже и второстепенного, больше печется о своих самых ничтожных поступках и невнятных речах, нежели о важнейших деяниях и судьбоносных речах главных героев. А раз уж мы упомянули героев, приведем в качестве наглядного примера чудесные встречи рыцарей Круглого стола или Кубка Святого Грааля с мудрыми отшельниками или таинственными девицами, попадающимися им на пути, а потом, по завершении теоретического курса и практических занятий, отправляется рыцарь дальше, навстречу новым приключениям и пирам, и мы поневоле вместе с ним, оставляя на страницах брошенных, а порой, и даже зачастую, навсегда покинутых там – отшельника, сям – девицу, хотя ужасно бы хотелось знать, что с ними было дальше, не извлекла ли отшельника из его затвора влюбившаяся в него королева, не отправилась ли девица, вместо того чтобы мыкаться по лесу в ожидании очередного заплутавшего рыцаря, искать себе подходящего мужа. В случае с Марией-Сарой и Раймундо Силвой дело сильно осложняется тем еще, что оба они – главные герои, стало быть, их поступки, душевные движения и мысли приобретают особое значение, и в связи с этой неустранимой трудностью нам остается лишь избрать нечто такое, что читатель соблаговолит признать основным, ну вот, к примеру, оброним, что в движении Марии-Сары, относительно которого мы сперва ограничились лишь определением томно, сквозит некая сладострастная нега, или что губы у Раймундо Силвы пересохли, словно от внезапного жара, от сильнейшей горячки, и весь он дрожит крупной дрожью, такая вот схожая с похмельем реакция нервов, натянувшихся в продолжение телефонного разговора, на кратчайший миг обманчиво ослабевших после прощания и вновь загудевших, как тугая проволока или, если выразиться поизящней и покрасивей, как струны эоловой арфы, застонавшие под циклоническим ветром. Надо еще сказать, что улыбка держалась на устах Марии-Сары так долго и была столь непритворно счастливой, что невестка с любопытством осведомилась: Кто это – Раймундо Силва, приведший тебя в такое состояние, на что Мария-Сара, не переставая блаженно улыбаться, отвечала: Еще не знаю. Раймундо Силве разговаривать не с кем, и потому он просто улыбается, и теперь, когда спокойствие мало-помалу возвращается к нему, встает наконец из-за стола, и совсем другой человек направляется из кабинета в спальню и не узнает себя в зеркале, но, впрочем, человек этот так непреложно убежден, что он-то истинный – здесь, а никак не там, что, заметив белую линию у корней волос, ограничивается тем лишь, что пожимает плечами с безразличием не наигранным, а разве что самую малость нетерпеливым, потому, наверно, что неспешен ход восстановления истины. Мария-Сара, взглянув на часы, понимает, что для нового телефонного звонка еще слишком рано, как рано и ей решиться позвонить самой, и настоящее испытание для житейской мудрости – не забывать, что даже чувства должны уметь правильно распределять время. Раймундо Силва, взглянув на часы, выходит из дому. На улице он пробыл ровно столько, сколько потребовалось, чтобы дойти до цветочной лавки и купить четыре розы – самых нежно-белых, какие только нашлись. Вел с продавщицей оживленный диалог, прежде чем сумел добиться того, что ему было надо и во имя чего должен был показать, что заплатит значительно щедрее, чем это принято вообще и свойственно ему в частности, поскольку продавщицу поначалу не убедили многочисленные испытанные аргументы, начиная от попытки объяснить ей, что разница между двумя розами и двенадцатью – чисто арифметическая, а не качественная, и кончая многозначительно-туманными намеками на некое данное им обещание, суть которого он в свое время торжественно поклялся не раскрывать, как бы ни хотелось: Как бы ни хотелось отблагодарить вас за ваше терпение и любезность. И продавщица, уже ощутив в кармане рабочего халатика успокоительную тяжесть вознаграждения, позволила себе проникнуться и, продолжая разговор, не удивилась бы, заключив, что деньги никак не повлияли на воодушевление, с коим она в конце концов исполнила необычное, да, весьма необычное пожелание клиента, потому что две розы, как ты их ни крути, это не дюжина и даже не орхидея, ибо она и одна была бы самодостаточна и даже предпочтительна. Раймундо Силва схватил такси, чтобы не вышло так, что хватились, а его нет, то есть чтобы не оказаться в отсутствии, обескураживающем вдвойне, примчался домой и буквально взлетел по лестнице, от какового атлетического подвига ему пришлось несколько минут отдыхиваться: Что за безрассудство, думал он, в мои года не стоит карабкаться на пьедестал Славы, а когда понял, что сказал, сам рассмеялся над собственными преувеличениями, физическими и словарными, а потом вынул из вазы завядшую розу, налил свежей воды и со всеми икебанскими переплясами поставил в нее две принесенные.

В окно видно, как по лиловатому предвечернему небу медленно плывут бурые грузные тучи. Весна ранняя, но все никак не решится отворить двери теплу, впустить одуряющий южный ветер, который даст открыть шею и снять пиджак, и Раймундо Силва в известном смысле живет в двух временах – временах просто и временах года, в жгучем июле, от которого раскаляется оружие, обступившее Лиссабон, и в этом сыроватом сереньком апреле, где все же временами выглядывает солнце, жестким блеском своим подобное гладкому, безупречно отшлифованному бриллианту. Раймундо Силва открыл балкон, облокотился о перила, ему было хорошо, несмотря на студеный воздух, дом, по счастью, повернут тылом к Борею, как раз сейчас задувающему внезапными и краткими, но сильными порывами, которые огибают дом и прохладной лаской гладят щеки. Но вскоре чувствует, что замерз, и думает, не пора ли вернуться, и в этот самый миг его пронизывает, да, буквально пронизывает мысль, что отсюда, с балкона, может не услышать телефонного звонка. Корректор торопливо метнулся назад, устремился в кабинет, словно надеясь еще поймать последние колебания телефона, но тот, тихий и черный, как всегда, был уже не источающим угрозу животным, не насекомым, ощетиненным шипами и стрекалами, а скорее котом, который задремал, угревшись в собственном тепле, а проснувшись, не выпустит угрожающе когти маленького, но смертельно опасного хищника, а скорей уж подставит спину под чувственное, сочувственное поглаживание. Раймундо Силва вернулся в спальню, не зажигая света, присел к столику у окна в ожидании. Привычно упер лоб в ладони, так что кончики пальцев рассеянно ерошили волосы у корней, где некогда писалась другая история, потому что историю, начавшуюся ныне, можно будет прочесть лишь зрячими и открытыми глазами, а вот слепцу, сколь бы ни было изощренно его осязание, пальцы не скажут, что волосы стали теперь вот такого, нового цвета. Близится вечер, но полутьма в комнате не была бы столь густа, если бы не навес над балконом, и в ясные-то дни заслоняющий комнату от прямых солнечных лучей, а сейчас и вовсе устроивший в спальне ночь, хотя снаружи, с близкого неба сквозь прогалины медлительно плывущих туч, еще проникает последний свет, который солнце, проходя за морем, мечет до самого верха небосвода. В темно-синей полутьме спальни белеют две вытянувшиеся в узкой вазе розы, а руки Раймундо Силвы лежат на последнем исписанном листе, на черных неразборчивых строчках – должно быть, они по-арабски, – мы не внемлем голосу муэдзина, впустую он кричит, а солнце задержалось над отчетливым горизонтом еще на одну долгую минуту, помедлило, выждало и вот стало погружаться, и теперь уж что ни скажи – будет поздно. Силуэт Раймундо Силвы постепенно истаивает, сливаясь с густеющей тьмой, но задержанный оконными стеклами, почти неощутимый уже отсвет еще омывает розы, и те испускают из самой глубины своих венчиков неожиданный аромат. Медленно приподнявшись, руки Раймундо Силвы прикасаются к ним, к одной, потом к другой, словно к щекам, к одной, потом к другой, как прелюдия следующего движения, когда медленно приближаются и дотрагиваются до лепестков губы, готовые прильнуть к устам цветка – а их у него много. Вот сейчас телефон не должен звонить, и ничего не должно прерывать этот миг, покуда он не истечет сам собой, а завтра собранные на Монте-да-Граса солдаты, сближаясь с запада и с востока, как губки клещей, двинутся к берегу реки, пройдут на глазах у Раймундо Силвы, который живет в северной башне у ворот Алфофы, и когда он, любопытствуя, выйдет с одной розой или с обеими на крепостную стену, ему крикнут снизу, что время роз миновало, пришло время последней крови и смерти. В эту сторону, по направлению к воротам Ферро, пройдет под началом Мема Рамиреса колонна, и в рядах ее будет шагать Могейме, и его командир, увидев его и узнав, мы полагаем, по росту, потому что обросшее бородой лицо неотличимо от прочих, крикнет ему со смехом добродушным и средневековым: Эй, парень, тут стены такой высоты, что я не смогу снова залезть к тебе на плечи и закинуть лестницу, как сделали мы в Сантарене и чем так славно воспользовался наш государь, и польщенный доверием Могейме, которому, однако, и в голову не придет оспорить версию своего капитана насчет соотношения и взаиморасположения элементов этой уже знаменитой живой лестницы, отвечает с чисто солдатским стоицизмом, как спокон веку отвечают те, кто идет в бой, тем, кто проезжает мимо на джипе: Если там за стенами еще увидимся, значит мы оба выиграли войну, а если кого из нас двоих недосчитаемся, тот, значит, ее проиграл, а теперь, ваша милость, прикройтесь щитом, потому что стрелы градом сыплются. Раймундо Силва зажег лампу на столе, и от быстрого света показалось на мгновение, что розы угасли, но нет, они тотчас возникли вновь, словно восстановившись сами собой, хоть и лишившись при этом своей таинственной ауры, и вопреки тому, как принято считать, автор знаменитой фразы: Роза это роза это роза[31] – был ботаником, ботаником, а не поэтом, потому что поэт сказал бы всего лишь: Роза, а все прочее добавилось бы из безмолвного созерцания ее.

И вот наконец звонок. Раймундо Силва вскочил так резко, что отброшенное назад кресло закачалось и упало, а он уже шел по коридору, немного опережая того, кто наблюдал за ним с беззлобной насмешкой: Кто бы мог подумать, милейший, что с нами может случиться такое, да не надо, не отвечай, чего время терять в обмене риторическими вопросами, мы уже не раз говорили об этом, давай-давай, я за тобой, я никогда не тороплюсь, я – то, чем ты станешь когда-нибудь, я – тот, кто неизменно приходит потом, я проживаю каждый миг, прожитый тобой, так, словно вдыхаю хранящийся только в твоей памяти аромат роз, или, выражаясь не столь поэтично, запах фасолевого супа с овощами, в памяти, где каждый миг воскресает твое детство, а ты не видишь его и не захотел бы поверить, если бы нужно было сказать тебе об этом. Раймундо Силва бросился к телефону, успев еще с секундным сомнением подумать: А если это не она, но это была она, Мария-Сара, которая сказала так: Не стоило это делать. Почему же, спросил он растерянно. Потому что с сегодняшнего дня я не смогу не получать розы каждое утро. А вы будете их получать. Я не о розах как таковых. А о чем же. О том, что никто не вправе давать меньше, чем дал когда-то, и нельзя сегодня дать розы, а завтра – пустыню. Пустыни не будет. Это лишь слова, нам не дано знать – будет или не будет. Да, это так, не дано, я и сам не знал, что пошлю вам две розы, и вы, Мария-Сара, в свою очередь, не знаете, что две розы – точно такие же – стоят сейчас в вазе у меня на столе, где лежат исписанные страницы, излагающие никогда не бывшую историю осады, а стол стоит у окна, выходящего на несуществующий, насколько я могу видеть, город. Я хочу увидеть этот дом. Может, он вам не понравится. Почему. Не знаю, это простой дом, и это еще мягко сказано, никакой красоты, здесь я да еще какие-то разрозненные предметы меблировки, книг много, я же ими живу, хоть и неизменно остаюсь снаружи, даже когда исправляю ошибку автора или наборщика, все равно остаюсь помешанным на чистоте чудаком, что прогуливается в этом саду, подбирает с земли опавший лист и, не зная, куда его девать, сует себе в карман, вот и получается, что я все ношу с собой – сухие листочки, увядшие цветы, и все это несъедобно. Я приду к вам. Я ничего на свете так не хочу, и, осекшись на миг, прибавил: Сейчас, но, словно раскаявшись в сказанном или сочтя, что это прозвучало слишком вольно, поправился: Простите, я нечаянно, а поскольку собеседница молчала, вымолвил такое, о чем и помыслить бы никогда раньше не смел, произнес слова прямые, откровенные, определенные ими же самими, а не какой-нибудь игрой боязливого намека: Разумеется, чаянно, и прощения не прошу. Она засмеялась и слегка закашлялась: Я в затруднительном положении – не знаю, сейчас ли мне покраснеть или уже давно бы следовало. А я помню, как вы однажды покраснели. Когда. Когда я прикоснулся к розе у вас в кабинете. Женщины краснеют легче мужчин, мы – слабый пол. Оба пола – слабые, я тоже покраснел. Вы так сведущи в слабостях обоих полов. Я сведущ в собственных слабостях и немного разбираюсь в слабостях других, если книги, конечно, знают, о чем говорят. Раймундо. Что. Как только мне разрешат выходить, я приду к вам, но. Я буду ждать. Это хорошо, но. Не понимаю. Когда я уже буду у вас, вы, пожалуйста, продолжайте меня ждать, как я буду ждать вас, тем более что мы ведь не знаем, когда придем. Буду ждать. До скорого, Раймундо. Не задерживайтесь. Что вы будете сейчас делать. Разобью лагерь у Порта-де-Ферро и вознесу молитву Деве Пречистой, чтобы мавры не вздумали напасть на нас под покровом ночи. Вам страшно. Я дрожу от ужаса. Даже так. Прежде чем отправиться на эту войну, я был всего лишь корректором, у которого только и заботы – правильно поставить знак вымарки, чтобы объяснить его автору. Какой-то шум в трубке. Вы слышите крики мавров, грозящих нам со стен. Берегите себя. До такого, чтобы пасть под стенами Лиссабона, дело не дойдет.

Если счесть факты, изложенные вышеупомянутым братом Рожейро в письме к Осберну, заслуживающими доверия, придется объяснить Раймундо Силве, что он заблуждается, предполагая, будто стать лагерем у ворот Ферро, как и любых других, – дело простое и легкое, ибо проклятое племя мавров не столь боязливо и робко, чтобы запереться на семь замков и, не вступая в борьбу, ждать, когда Аллах совершит чудо, способное убедить неверных собак отказаться от своих гнусных намерений. И скажем наперед, что и перед стенами Лиссабона имеется довольно много домов, и не то чтобы каких-нибудь хибарок или садовых сторожек, совсем нет – это настоящий город, окружающий другой город, и если известно, что уже через несколько дней после того, как осада стала наконец геометрической реальностью, в нем с удобствами разместятся штабы и важные лица из числа военных и духовенства, таким образом избавленные от необходимости сносить относительный дискомфорт шатров и палаток, то само собой понятно: чтобы выбить мавританскую нечисть из этих уютных предместий, с боем очищая от нее каждую улицу, каждый дом, каждый двор, предстоит жестокая битва, и битва эта продлится никак не меньше недели и увенчается успехом лишь потому, что за португальцами в данном случае оказалось численное превосходство, объясняющееся тем, что мавры не вывели из города все свои силы, арбалетчики же и пращники на стенах не могли вмешаться в схватку из страха задеть своих, убить или ранить братьев, которые по доброй или не очень воле клали свои жизни на первой линии обороны. Не будем, впрочем, строго судить Раймундо Силву, ведь он неустанно напоминает, что всего лишь корректор, освобожденный в свое время от воинской повинности, не разбирающийся в тонкостях военного искусства, хотя в библиотеке его имеется сборник работ Клаузевица, купленный много лет назад в лавке букиниста, но так ни разу и не открытый. Может быть, он и сам захочет сократить свое повествование, рассудив, что по прошествии стольких веков значение имеют только важные эпизоды. В наше время нет у людей ни терпения, ни желания держать в голове мелкие исторические подробности, это годилось лишь для современников короля дона Альфонса Первого, которым, ясное дело, исторических сведений запоминать приходилось гораздо меньше, ибо разница в восемь веков в их пользу – это не пустяк, это ведь у нас есть компьютеры, закладываем туда все энциклопедии и словари – и готово, сами же обходимся без собственной памяти, но такой подход – поспешим сказать мы, пока нам кто другой не сказал, – абсолютно и предосудительно реакционен, ибо библиотеки наших отцов и дедов для того именно и служили, чтобы не загружать чрезмерно притаившийся в глубине мозга и со всех сторон окруженный электроцепями неокортекс, который и так при столь крошечных размерах делает очень много, и когда Мем Рамирес сказал Могейме: Ну-ка встань вот так, я заберусь к тебе на спину, он, наверно, думать не думал, что эту фразу произвел на свет неокортекс, где, помимо воспоминания об осадных лестницах и исполнительных солдатах, имеются также и ум, и умение сопоставлять, и способность увязывать причину со следствием, чем не может похвастаться компьютер, который все знает, да ничего не смыслит. Говорят.

Лиссабон наконец взят в осаду, уже есть кого хоронить, и вместе с ними на тех же баркасах перевозят на другой берег раненых, а там вверх по склону несут одних на кладбища, других – в кровавые лазареты, первых – сообразно нации и статусу, вторых – без разбору. В лагере, помимо скорби и печали по поводу потерь, не слишком, впрочем, значительных – мы имеем в виду не потери, а скорбь и печаль, поскольку люди здесь все больше суровые и мало склонные к слезам, – царит полная уверенность в будущем и исступленная вера в помощь Господа нашего Иисуса Христа, который на этот раз не даст себе труд появиться, как тогда в Оурике, но уже свершил немалое чудо, заставив торопливо отступающих мавров оставить на произвол неприятельского, нашего то есть, аппетита большой груз зерна, муки, овощей и прочих припасов, предназначенных для снабжения города и, поскольку там их хранить было негде, спрятанных в пещерах, что отрыты посреди склона, как раз на полдороге от ворот Ферро к воротам Алфофа. Это ведь именно тогда, по случаю этой счастливой находки, наш государь дон Афонсо с мудростью удивительной для его возраста – всего тридцать восемь лет, ребенок еще, в сущности, – произнес знаменитую фразу, сразу же вошедшую в обиход португальской идеологии: У кого есть, тот и будет есть, и предусмотрительно распорядился спрятать нежданно обнаружившийся провиант, чтобы не надо было раньше времени изобретать другой афоризм: У бедняка утроба не набьется до гроба, и добавил, что уреза́ть лучше, пока еще есть что.

Целая неделя миновала уже после того, как Раймундо Силва ошибся в расчетах и избрал неверную стратегию, намереваясь в полдень следующего дня двинуть войска с Монте-да-Граса на одновременный штурм всех пяти ворот, рассчитывая либо обнаружить в обороне города слабое место, либо оттянуть туда силы мавров с других участков, отчего те, естественно, станут уязвимей, и тогда. Даже нет смысла завершать фразу. На бумаге все планы более или менее хороши, однако действительность уже проявила свою необоримую склонность рвать их в клочки. И это касалось не только предместий, превращенных маврами в редуты и бастионы, этот вопрос, в конце концов, решаемый, пусть и ценой больших потерь, тут интересней другое – как войти через эти ворота, столь сильно укрепленные, защищаемые тучей стрелков на башнях, или как штурмовать стены такой высоты, что никаких лестниц не хватит, да и часовые, надо полагать, спать не будут. Так что для Раймундо Силвы наконец создались исключительно благоприятные условия, чтобы оценить трудности этой затеи, поскольку с балкона ему видно, что и без оптических прицелов можно уложить любое количество христиан, едва лишь они попытаются приблизиться к воротам Алфофа – если те еще существуют. По лагерю ходят и множатся слухи, что кипит рознь среди высшего командования, разделившегося на тех, кто требует предпринять немедленный и решительный штурм всеми наличествующими силами, сначала беглым огнем сметя арбалетчиков с башен, а затем введя в действие катапульты и высадив ворота, и теми, кто склоняется к идее обложить город наглухо, столь плотно, что и мышь не проскочит ни туда, ни оттуда, а точнее говоря, чтобы кто хочет покидал Лиссабон беспрепятственно, а вот войти в него не войдет никто, так что в конце концов голод заставит его защитников капитулировать. Сторонникам первого варианта указывают, что они исходят из ложной посылки, что, мол, заградительный огонь сгонит стрелков с башен, но это, сеньоры, не то же самое ли, что считать, сколько яиц снесет курочка, которую еще петушок не топтал, мавры же и на пядь не сдвинутся, а построят укрытия и навесы и из-за них спокойно будут бить по нашим или, по своему излюбленному обыкновению, лить им на головы кипящее масло. Отвечают защитники немедленной атаки, что ждать, покуда мавров вынудит сдаться голод, недостойно дворян столь знатного происхождения, как те, что собрались здесь, и что незаслуженным милосердием будет дать маврам уйти со всеми пожитками и имуществом, и теперь только кровь может смыть со стен лиссабонских позорное пятно, вот уж триста пятьдесят лет оскверняющее их и весь здешний край, который давно пора уж вернуть в лоно Христово. Король слушает тех и других, признает и отвергает правоту, ибо если ему и вправду недостойным делом кажется ждать, пока спелый плод сам свалится ему в руки, то нет и уверенности, что желанные плоды принесет приступ отчаянный, очертя голову, даже если в ворота мавританской твердыни будут биться лбами все бараны[32] королевства. Рыцарь Генрих испросил тогда позволения напомнить, что по всей Европе при штурме крепостей используют – и весьма удачно – самодвижущиеся деревянные башни, что, впрочем, не вполне точно – двигались они не сами по себе, а благодаря усилиям огромного количества людей и тягловых скотов, но, впрочем, не это важно, а то, что на верхушке этой башни мы соорудим такой, что ли, мостик, хорошо защищенный от стрел и камней противника, и вот по нему, когда башня окажется вровень со стеной, неудержимой лавиной хлынут наши солдаты, не давая сброду нехристей ни пощады, ни возможности перебросить резервы, и завершил свое выступление, сказав так: Огромные, неисчислимые выгоды получит Португалия, если позаимствует и в этом, и в иных случаях последние европейские изобретения, и пусть сначала технологические новшества будут приживаться с трудом, но я лично знаю о конструктивных особенностях таких башен достаточно, чтобы взяться за обучение здешнего народа, а вашему величеству надо лишь отдать мне соответствующее распоряжение да проследить, чтобы в час раздачи наград не оказалась позабыта особая важность моего вклада в те усилия, благодаря которым пробьет для Португалии решающий час ее истории.

Король, выслушав столь взвешенные советы, собрался уж огласить свое решение, когда поднялись и попросили слова еще двое крестоносцев, норманн и француз, сказавшие, что тоже разбираются в строительстве осадных башен и прямо сейчас готовы доказать свои дарования, не говоря уж о том, что никому не уступят ни опытностью, ни умелостью, создавая конструкцию, отвечающую всем требованиям. Что же касается условий, они полностью полагаются на великодушие короля, рассчитывают на его благодарность и готовы вслед за рыцарем Генрихом от себя повторить все его слова по точно тем же причинам и резонам. Такому повороту беседы не рады оказались португальцы, как ратовавшие за немедленный штурм, так и советовавшие взять город измором, и, хоть причины недовольства были у них различны, сошлись те и другие в неприятии гипотезы, весьма и опасно вероятной, что на первые роли пролезут чужестранцы, оттеснив местных туда, где им суждено будет стать лишь безымянной рабочей скотиной, без права расписаться под созданием рук своих и в премиальной ведомости. Правда и то, что сторонники пассивной осады не отвергали саму идею осадных башен, ясно сознавая, что в сумятице атак и приступов их не построишь, но патриотическая гордость немедля брала верх над этими соображениями, так что они тотчас выступали единым фронтом с нетерпеливыми сторонниками действий прямых и немедленных и таким образом всячески способствовали отказу от чужестранных предложений. Но лучшее доказательство, что дон Афонсо Энрикес достоин быть королем, да не просто королем, а нашим королем, – в том, что он сумел принять решение, достойное царя Соломона, еще одного представителя просвещенного деспотизма, и сплавить различные элементы в единый стратегический замысел, расположив их в гармонической и логической последовательности. Перво-наперво он похвалил сторонников штурма за проявленные мужество и отвагу, потом создателей башен – за практическую сметку, украшенную современными дарованиями в виде креативного начала и изобретательности, еще потом – всех остальных за обнаружившиеся у них благоразумие и терпение, которые противостоят скороспелым решениям и ненужному риску. Затем последовал синтез: Определяю следующий порядок действий – сначала общий штурм, буде же он не удастся – выдвигаем башни, французскую, норманнскую и немецкую, если же провалится и эта попытка взять город – возьмем его в правильную осаду на неопределенный срок, когда-нибудь же должны они будут сдаться. Раздались дружные рукоплескания – оттого ли, что ими положено встречать слова короля, или оттого, что всех устроило принятое решение, а итоги подвели тремя емкими формулами: Кто рано встает, тому бог подает, сказали одни. Поспешишь – людей насмешишь, возразили им другие, а третьи заметили с насмешкой: Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Ход едва ли не всех событий, составлявших до сей поры суть этого повествования, с редкостной наглядностью продемонстрировал Раймундо Силве всю тщету его попыток сделать так, чтобы возобладала его точка зрения, пусть даже точка эта по прямой, так сказать, происходила от отрицательной частицы, введенной в некую историю, которая до его вмешательства была в плену у особой разновидности фатума по имени факты, проявлялись ли они во взаимоотношениях с другими фактами или в какой-то определенный момент необъяснимо возникали из состояния нашего разума. Корректор отчетливо сознает, что свобода его началась и кончилась в тот самый миг, когда он написал слово НЕ, а с этого самого мига властно вступил в свои права новый фатум, и теперь ему, Раймундо Силве, надо всего-навсего попытаться понять следующее: то, что начиналось как плод его мысли и проявление его воли, оказалось следствием некой внешней силы, о механизме которой он имеет весьма смутные представления и в работу которой вмешивается, наугад дергая некие рычаги и нажимая кнопки, причем совершенно не понимает, как же это устройство устроено, но сознает лишь, что именно в том заключается его роль, чтобы нажимать эти кнопки или дергать рычаги, которые, в свою очередь, произвольно движимы совершенно внезапными импульсами, причем если их, импульсы эти или побуждения, еще можно предугадать и даже отчасти вызвать, то их последствия, отдаленные или немедленные, предусмотреть решительно невозможно. И потому с уверенностью можно заявить, что он, никак не предвидя, что новая история осады Лиссабона будет рассказываться так, как она тут рассказывается, нежданно обнаружил, что, когда надеялся уклониться от одной необходимости, полагая, будто для этого довольно просто-напросто и всего только поменять знак на противоположный, тотчас же столкнулся с другой, столь же неумолимой, но идущей теперь под знаком минус, ну или иначе говоря, как если бы решил изменить сочиненную им музыку, всего лишь понизив на полтона каждую ноту. Раймундо Силва всерьез подумывает поставить в своем повествовании точку, вернуть крестоносцев на Тежу, обратный путь им лежит недальний – сейчас они, наверно, где-то между Алгарве и Гибралтаром, – и таким манером дать истории идти и развиваться своим чередом, повторяя всего лишь известные факты, изложенные в учебниках и в Истории Осады Лиссабона. Он полагает, что посаженное им маленькое деревце Науки Ошибаться уже принесло свои истинные плоды – или пообещало, что станет этот мужчина перед этой женщиной, а поскольку это произойдет непременно, то пусть же начнется новая глава, подобно тому как закрывается вахтенный журнал, когда открывается новая земля, и, разумеется, никому не возбраняется вносить в него новые записи, но это ведь будет уже другая история, не история плавания, которое, слава богу, завершено, но – встречи и того, что встретилось. Однако Раймундо Силва подозревает, что такое решение, прими он его, сильно не понравится Марии-Саре и она поглядит на него хорошо если с негодованием, а не с непереносимым отвращением. А следовательно, финальной точки пока не будет, по крайней мере вплоть до обещанного визита, но сейчас он не мог бы выдавить из себя больше ни слова, ни строчки и вовсе бы утратил душевное спокойствие, если бы представил, как Могейме накануне уже решенного приступа, имея перед глазами огоньки факелов на стенах Лиссабона, обратил свои думы к некой женщине, раза два виданной им в эти дни, к Оуроане, наложнице немецкого крестоносца, а она сейчас спит, наверно, со своим хозяином там, на Монте-да-Граса и, наверно, нет, даже наверняка – под крышей, на циновке, расстеленной поверх холодных каменных плит, и на них никогда больше не уляжется мавр. Могейме душно в палатке, и он выходит наружу продышаться, а в свете факелов кажется, будто стены Лиссабона отлиты из меди: Господи, не дай мне погибнуть, не насладясь жизнью. Раймундо Силва осведомляется у себя, что общего меж этой воображенной картинкой и его отношениями с Марией-Сарой, которая ничья, слава богу, не наложница, благо и слова-то такого больше нет в словаре наших нравов, и разве не она сказала: Три месяца назад рассталась со своим прежним любовником, а нового не завела, но ведь это, согласимся, совершенно несхожие ситуации, и общего у них разве что вожделение, которое тогда томило Могейме, как томит Раймундо сейчас, различия же если есть, то исключительно культурного плана, да-с.

На одном из витков подобных размышлений Раймундо Силва от них отвлекся, внезапно вспомнив, что Мария-Сара ни разу не выказала любопытства к тому, как у него обстоят дела со сферой чувств, обобщенно говоря. И хотя подобное безразличие пробуждало в его душе раздражение: В конце концов, мне еще не сто лет, за кого, интересно, она меня принимает, сразу же вслед за тем он понял, что дал слово ребяческой досаде, отчасти простительной с учетом того хорошо известного обстоятельства, что мужчины – все без исключения – совершеннейшие дети, досаде, осложненной еще и уязвленным мужским самолюбием: Мужская гордость, достоинство самца, пробурчал он и оценил лапидарную выразительность определения, семантически неприступного. На самом деле это может оказаться никаким не безразличием, а природной деликатностью, ведь есть же натуры, решительно неспособные ломиться в двери чужой личной жизни, хотя по здравом размышлении следует признать, что это не тот случай, ибо с самого начала и во всех обстоятельствах инициативу проявляла она и пустой созерцательностью не грешила. Нет, тут надобно искать другое объяснение, Мария-Сара, к примеру, рассчитывала, что за ее откровенность ей немедленно отплатят той же монетой, а потому не исключено, что она сейчас терзается черными мыслями в таком примерно роде: Не доверяй собаке, что не лает, и мужчине, что молчит. Также не следует сбрасывать со счетов возможность, отлично, кстати, укладывающуюся в рамки современной морали, – возможность, сказали мы, того, что она расценила его гипотетическую связь с кем-то как фактор маловажный и незначительный: Мое дело – показать, что чувствую, и я не собираюсь сначала узнавать, свободен ли кавалер или нет, пусть сам скажет. Во всяком случае, та, кому пришло в голову посмотреть в картотеке адрес этого корректора, вполне могла бы воспользоваться случаем и узнать и его гражданское состояние, пусть даже эта информация устарела. Холост, значится в формуляре Раймундо Силвы, а если он потом и женился, никому, разумеется, и в голову не пришло внести эти изменения в анкету. Да и потом, между статусом холост и статусом женат, или разведен, или вдов есть немало возможных ситуаций – до, во время и после, – сводящихся к ответам на вопрос, задаваемый себе каждым: А кого я люблю, независимо от того, кого он любит, включая сюда, разумеется, все основные и дополнительные варианты, как активные, так и пассивные.

В последующие два дня Мария-Сара и Раймундо Силва подолгу разговаривали по телефону, повторяя порой то, что уже бывало сказано раньше, дивясь порой, что подыскивают и находят самые лучшие слова, дабы выразить это самое то иначе, что, как всем известно, практически невозможно. И средь бела дня – второго – Мария-Сара объявила: Завтра выйду на работу, а уйду на час раньше и приду к вам. И с той минуты, как было ему это возвещено, Раймундо Силва своими действиями блистательно подтверждал все, что утверждал ранее относительно присущей мужчинам инфантильности, суетился, словно стремясь избыть как-то избыток энергии, томился, потому что медлительней времени все же нет ничего на свете, капризничал и придирался и вообще совершенно ошалел, если воспользоваться определением, мысленно сформулированным сеньорой Марией при виде того, как к ее привычным и обычным усилиям по наведению чистоты и поддержанию порядка вдруг стали предъявляться абсолютно непомерные, несуразные, невозможные для нормального человека требования. Впервые она заметила мавров на побережье, то есть заподозрила неладное, еще когда в вазе появилась роза, а когда роз стало две, подозрения, переросшие в почти непреложную уверенность, пусть пока беспредметную и безадресную, сменились твердокаменной убежденностью, да и может ли, спросим, быть иначе, если устроенный в доме и более чем неуместный переполох доходит до того, что тебе суют под нос палец, выпачканный в пыли, оказавшейся на дверной притолоке, то есть ведут себя в наихудших традициях помешанных на чистоте хозяек. Раймундо Силва понял, что должен наконец взять себя в руки, лишь когда сеньора Мария с явно провокационной целью спросила: Белье постельное сегодня поменять или, как всегда, в пятницу. Мужчины не только инфантильны, они еще и слезы прозрачней. Хорошо еще, что Раймундо Силвы не было в эту минуту в спальне и сеньора Мария не видела его смятения, хотя подтверждением того, что выстрел попал в цель, послужила едва заметная дрожь в голосе, едва уловимая, но достаточная для изощренно-тонкого слуха: Не понимаю, почему надо ломать раз и навсегда заведенный порядок, и эта фраза не только не обманула прислугу, но и в душу хозяина вселила новое беспокойство – смутное и какое-то извилистое, призванное отразить те единственные слова, которые здесь были бы законны и уместны, но в его внутреннем монологе прозвучали бы с неуместной и грубой откровенностью: Достаточно ли свежа окажется постель, когда мы в нее ляжем, должен был бы он спросить и не знает, что ответить, и слышит непристойный ответ сеньоры Марии, такой вот, ни больше ни меньше: Да я думала, вы хотите, чтоб я перестелила, и трусливо молчит, исходя из того, что если она поменяет белье на собственный страх и риск, то уж, значит, это судьба. И только когда за нею закроется дверь, Раймундо Силва, зайдя в спальню удостовериться и увидев свежие простыни, ибо сеньора Мария, несмотря ни на что, исполнена милосердия, так и не сумеет определить, доволен он этим или рассержен. Как все сложно в этой жизни.

Не прошло и пяти часов – и вот раздался звонок. Именно потому, что он был такой слабый, легкий, будто мимолетный, и бросился Раймундо Силва к двери, будто опасаясь, что это не повторится, это ведь только у Бетховена судьба настойчиво повторяет свой зов, в жизни все не так, иногда нам кажется, что кто-то стоит снаружи и ждет нас, а выглянем – и нет никого, а бывает, что и наоборот – промедлим всего на секунду и никого не застанем, и разница лишь в том, что в последнем случае еще можем спросить себя: А кто бы это мог быть, и до конца дней своих промечтать о нем. Раймундо Силве это не грозит. Мария-Сара стоит на пороге, входит: Привет, сказала она, а он ответил: Привет, и оба остались стоять в коридоре – узком и теперь, когда дверь закрылась, полутемном. Раймундо Силва, пробормотав: Извините, зажег свет, словно прочитав подозрительную и двусмысленную мысль Марии-Сары: Знаю-знаю, хочешь воспользоваться темнотой, думаешь, я не понимаю, и, по правде сказать, столь желанный визит поначалу не задался, по телефону оба столько раз демонстрировали ум и блеск, а тут вот не сказали пока ничего, кроме этого Привет, и даже не верится в это после стольких неявно высказанных обещаний, после игры с розами, после дерзко-отважных шагов, на которые решилась она, и, как знать, не разочаровал ли ее такой прием. По счастью, в столь затруднительных положениях, как это, тело быстро смекает, что мозг не в состоянии им руководить, и начинает действовать и двигаться само и само по себе и, как правило, стремится к тому, что ему нравится, причем кратчайшим путем, либо совсем без слов, либо беря из них все самое безобидное и случайное, и таким манером Раймундо Силва и Мария-Сара оказываются в кабинете, она еще не присела и держит его за руку, и, кажется, ни он, ни она не сознают этого, нет, не сознают, а знают только, что как взялись в передней за руки, так и держатся, он левой, она правой, и, заметив, что Мария-Сара взглядом ищет стул, Раймундо Силва, словно не найдя иного способа задержать ее еще на мгновение, подносит ее руку к губам и, будьте уверены, достигает результата, потому что вслед за тем Мария-Сара взглянула на него прямо, он смог слегка притянуть ее к себе, так что губы скользнули вдоль ее лба, у корней волос. Так близко и сейчас же – так далеко, потому что она высвободилась, правда совсем не резко, и сказала: Я с визитом, не забывайте. Он отпустил: Помню, и показал на кресло: Рядом еще комнатка, там можно было бы расположиться поудобней, но мне кажется, вам лучше будет здесь, после чего сам присел на единственный оставшийся стул к письменному столу, который разделял их теперь, словно на консультации у врача: На что жалуетесь, однако Мария-Сара не сказала этого, как и ничего другого, и оба знали, что говорить сейчас должен он, и не о том, как он рад ее приходу. И он заговорил. Заговорил ровно, избегая – и ему это почти удавалось – убеждающих или намекающих интонаций, стараясь, чтобы каждое слово было ценно само по себе и действовало лишь тем голым смыслом, который в этот миг и в этой ситуации несло в себе: Я живу здесь один, и уже давно, обхожусь без женщины, кроме разве что когда необходимость прижмет, но и тогда у меня все равно ее по-прежнему нет, я человек мало чем примечательный, обычный даже в недостатках, и от жизни многого не жду, ну, впрочем, желал бы сохранить здоровье, потому что это удобно, ну, еще чтобы работа была, мои устремления сводятся к этому, что, впрочем, совсем не мало, но теперь хочу получить от жизни такое, чего я даже и не упомню, чтоб когда-нибудь было, а именно – почувствовать ее вкус. Мария-Сара слушала, не сводя с него глаз – разве что лишь однажды, на краткий миг, когда напряженное внимание сменилось удивлением и любопытством, а когда Раймундо Силва дошел до конца, сказала так: Полагаю, мы не обговариваем условия договора, да и незачем было сообщать мне то, что я и так знаю. Я впервые говорю вам о моей личной жизни. То, что мы считаем своей личной жизнью, почти всегда общеизвестно, вы даже не представляете, как много можно почерпнуть из двух-трех пустых на первый взгляд разговоров. Вы расспрашивали обо мне. Я интересовалась корректорами, работающими на издательство, просто чтобы войти в курс дела, поймите, но люди обычно склонны говорить не только о том, что их спрашивают, их всего лишь надо немножко направить и подтолкнуть, но так, чтобы это вышло незаметно. Однако я заметил это ваше искусство, заметил в самом начале. Я им пользуюсь лишь в благих целях. Да я ведь не в упрек. Раймундо Силва провел ладонью по лбу, помедлил секунду в нерешительности и потом сказал: Я красился, теперь бросил, седые корни – неприятное, наверно, зрелище, простите уж, скоро обрету свой естественный вид. А я – наоборот, рассталась с ним, ради вас была сегодня в парикмахерской и уничтожила мои почтенные седины. Стоило ли – их было наперечет. Однако вы заметили. Я смотрел на вас вблизи, как смотрели вы на меня, чтобы спросить – почему это у мужчины моих лет нет седых волос. Никогда я не спрашивала такого, хоть и заметила и недоумевала, кого он хочет обмануть. Самого себя, вероятно. Вроде того, как я сегодня решила начать это делать. Одно и то же. Что именно. Ваше решение начать краситься и мое – бросить. Не понимаю. Я перестал краситься, чтобы стать как вы. А я, я-то зачем покрасилась. Чтобы остаться такой, как были. Восхитительная казуистика, мне надо будет ежедневно заниматься такой умственной гимнастикой, чтобы держаться на высоте. Из нас двоих я не выше, я – старше. Мария-Сара слегка улыбнулась: Да, это очевидность неустранимая, и она вас, кажется, заботит. Да нет, не очень, ведь истинное значение того, сколько нам лет, узнается лишь в сравнении с возрастом другого, полагаю, что для семидесятилетнего я буду юнцом, и не сомневаюсь, что древним старцем – для двадцатилетнего. А по отношению ко мне. Ну, сейчас, когда вы свою седину закрасили, а я свою – допустил, чувствую себя лет на семьдесят рядом с девицей, которой двадцать. Вы ошиблись в расчетах, у нас всего пятнадцать лет разницы. Ну, значит, мне тридцать пять. Оба рассмеялись, и Мария-Сара сказала: Давайте сразу условимся. О чем же. О возрасте упоминать не будем. Постараюсь не затрагивать эту тему. Да уж постарайтесь изо всех сил, потому что тут я вам не собеседница. Ладно, буду беседовать с зеркалом. Вы можете, конечно, беседовать с самим собой, если угодно, но я не затем к вам пришла. Боюсь, что если спросить: А зачем, это прозвучит самонадеянно. Или даже пошловато. Я и так не говорю то, что надо, а теперь, боюсь, еще и сказал то, чего говорить не надо было, и все испортил. Не бойтесь, ничего вы не испортили, на самом деле боимся мы оба. Что я, например, встану и поцелую вас, да. Нет, но во всяком случае не оповещайте о своем намерении заранее. Еще хуже сделал, другой бы на моем месте знал, как себя вести. Если бы на вашем месте был другой, то на моем – другая. Сдаюсь. Я ведь вас предупредила – это визит, и просила вас подождать. Да я и жду, но знаю, чего хочу. Согласна, знать, чего хочешь, – это важно, но, на мой взгляд, куда важней – хотеть то, что знаешь, но это требует большего времени, а люди нетерпеливы. И опять же – сдаюсь, что мне еще остается. Вам остается показать мне свой дом, обычно с этого все и начинается. Скажи мне, как живешь, и я скажу, кто ты, не так ли. Не так, наоборот, если скажешь мне, кто ты, я скажу, как ты не должен жить. Я и пытаюсь сказать вам, кто я. А я – понять, как мы будем жить. Раймундо Силва поднялся, и поднялась Мария-Сара, он обогнул письменный стол, подошел поближе, но не вплотную, тронул ее за руку, словно показывая ей, что визит начинается, но она все медлила, оглядывала стол и все, что было на нем, – лампу, бумаги, два словаря: Вы здесь работаете, спросила она. Да, здесь я работаю. Не вижу определенных признаков осады. Увидите, цитадель не ограничивается этим кабинетом.

Мы-то с вами знаем, что в квартире не больно много чего еще есть, кроме этого кабинета, – ванная комната, еще несколько недель назад исполнявшая и обязанности салона красоты, кухня, обитель поджаренных хлебцев и однообразно-непритязательной пищи, кабинет, где мы сейчас и находимся, запущенная и неприветливая гостиная, а эта дверь ведет в спальню. Взявшись за ручку, Раймундо Силва, похоже, колеблется, открыть ли, его останавливает нечто вроде суеверного почтения, нет, определенно это человек другого времени, раз уж боится оскорбить стыдливость дамы сладострастным видением кровати, пусть даже дама сама попросила показать ей дом, что, впрочем, не дает нам оснований предполагать, будто она точно знала, что ее ждет. Дверь наконец открывается, и глазам предстает спальня во всей чрезмерности своего красного дерева, и впереди, то есть по длинной грани, стоит кровать с толстым белым матрасом, и у подушки белеет отогнутым углом пододеяльник, а сочащийся из окна свет смягчает очертания предметов и это дышащее молчание. На дворе апрель, вечера стали долги, дни тянутся и тянутся, и потому, наверно, Раймундо Силва не зажигает света, потому и, быть может, еще и для того, чтобы не спугнуть этот едва установившийся полумрак, от которого, впрочем, ему самому как-то не по себе, но Мария-Сара не истолкует во зло его намерения, слишком уж хорошо знаем все мы, по собственному ли опыту или от людей, как часто приводит к ослепительному помрачению ума погруженная во мрак дорога из самой сердцевины тьмы. Мария-Сара сразу увидела две розы в вазе на столике у окна, исписанный до середины лист бумаги, а Раймундо Силва теперь должен бы зажечь лампу, чтобы создать атмосферу и произвести нужное действие, однако он этого не сделал, а отошел в сторону, к изножью кровати, словно хотел спрятаться за нее, и ждал слов, и дрожал оттого, что не знал, какие слова должны быть произнесены, и не думал ни о жестах, ни о действиях, а только о словах, здесь, в этой комнате.

Мария-Сара подошла к столу. И на несколько секунд замерла перед ним, словно ожидая от экскурсовода пояснений, а он мог бы, к примеру, сказать: Взгляните на розы, и ей бы тогда пришлось отвести взгляд, заинтересоваться цветами – близнецами тех, что стояли у нее дома, – а потом, как сообщнический намек с ее стороны, как скромное изъявление чувства, не исключено, что и любовного, прозвучало бы: Наши розы, с ударением на первом слове, но Раймундо Силва продолжает молчать, и ей ничего не остается, как смотреть на полуисписанный лист, и ей не надо спрашивать, она и так знает, что там – следы и приметы осады, из-за полумрака cмутные и неразборчивые, несмотря на отчетливый почерк летописца. Она понимает, что Раймундо Силва не заговорит, а ей и хочется, и в то же время не хочется, чтобы он говорил, и ничто не нарушит этого молчания, но произойдет нечто, способное отразить вторжение иного мира в этот, в наш, в тот, где мы пребываем, ведь и у самой смерти, у единственного на самом-то деле мира иного, находящегося между марсианами и нами, землянами, неизменно находится с жизнью много общего. Не раньше и не позже, а в тот самый, точно выбранный миг она слегка отодвигает кресло и садится, левой рукой зажигает лампу, и та заливает столешницу светом, а по всей спальне распространяет свечение, подобное неощутимо легкому туману. Раймундо Силва неподвижен, он пытается постичь смутное впечатление – кажется, что этим движением Мария-Сара только что заключила в вещественную оболочку то, чем раньше обладало только сознание, – и сразу же думает, что, сколько бы он ни прожил еще, никогда больше не будет такого мига, пусть даже эта женщина станет приходить в этот дом и в эту комнату еще много-много раз, пусть даже – что за чушь в голову лезет – здесь протекут все мгновения ее жизни. Мария-Сара не прикоснулась к бумаге, руки ее сложены на коленях, она читает с первой строки, не зная, что там было раньше, на предыдущей странице и в самом начале истории, читает так, словно в этих десяти строчках – все, что ей важно и нужно знать о жизни, окончательный приговор, последний вывод или, напротив, извлеченный из только что вскрытого конверта новый курс, которым приказано следовать. Вот дочитала и, не поворачивая головы, спрашивает: А кто такая эта Оуроана и кто такой этот Могейме, это ведь, как мы с вами знаем, были всего лишь имена, ну разве что чуть больше. Раймундо Силва сделал два коротких шага к столу, остановился: Сам пока толком не знаю, сказал он и осекся, сразу надо было сообразить, что первые слова Марии-Сары были сказаны, чтобы узнать, кто они – эти, те, другие, короче говоря, мы все. Но ответ вроде бы удовлетворил ее, она была достаточно опытной читательницей, чтобы знать – автору о его персонажах известно лишь, кем были они, да и то не все, и крайне мало – о том, кем они будут. И Раймундо Силва сказал, словно отвечая на это не высказанное вслух наблюдение: Не думаю, что их можно назвать персонажами. Как еще назвать тех, кто живет в книге, возразила она. Для меня они по-особенному свободны и скорей уж находятся где-то в промежутке, по отношению к которому нет смысла говорить ни о логике персонажа, ни о случайной необходимости реального человека. Если не можете сказать, кто они, скажите, по крайней мере, чем они заняты. Он солдат, участвовал в штурме Сантарена, а ее прихватил с собой из Галисии один крестоносец. Значит, это любовная история, так надо понимать. Если можно ее так назвать. Вы сомневаетесь. Да я, видите ли, не знаю, как любили в те времена, я, может, и способен представить себе чувство, но совершенно не представляю себе и даже не читал нигде, как в ту пору изъясняли его мужчина и женщина из народа, ну, язык в данном случае не помеха, оба говорят по-галисийски. Придумайте историю любви без слов любви, sans mots d’amour, полагаю, такое уже бывало. Сомневаюсь я что-то, по крайней мере, в реальной жизни такое невозможно. А эта ваша Оуроана, она ведь наложница крестоносца, рыцаря, значит, как же будет с солдатом Могейме. Мир вертится, а мы и подавно, и как ни вертись – конец один, вот и крестоносец Генрих – так его зовут – скоро умрет. А-а, этот крестоносец – он оттуда, из Истории Осады Лиссабона. Именно так. И вы расскажете о чудесах, которые творил он после смерти. Да уж не премину. О двух немых. Да, но внеся небольшие изменения, и этот ответ Раймундо Силва сопроводил легкой улыбкой. Мария-Сара положила руку на небольшую стопку листов: Можно взглянуть. Ну, вы же не станете сейчас читать, тем более что это еще далеко не конец, история не кончена. Я не утерплю, здесь ведь совсем немного страниц. Пожалуйста, не сегодня, очень вас прошу. Но мне до смерти хочется узнать, как же решилась проблема с отказом крестоносцев. Завтра скопирую и принесу вам в издательство. Ну ладно, если уж мне никак вас не улестить. Она поднялась. Раймундо Силва оказался совсем рядом. Уже поздно, сказала Мария-Сара и посмотрела на окно: Можете открыть. Да вы не беспокойтесь, я вас не обижу, я помню, помню, что вы наносите визит, ничего больше. Запомните заодно, что говорите глупости, я хочу подышать и посмотреть отсюда на город, ничего больше.

Были мягкие сумерки, вечерняя прохлада почти не чувствовалась. Облокотившись о перила, Мария-Сара и Раймундо Силва стояли бок о бок, и каждый остро сознавал близость другого и ощущал прикосновение его руки, а потом, постепенно – и теплоту струящейся под кожей крови. Сердце у Раймундо Силвы билось сильно, отдавалось гулким стуком в ушах, а у Марии-Сары – так, что она пошатывалась. Его рука подобралась еще ближе, ее рука оставалась где была, напряглась в ожидании, однако Раймундо Силва не решился идти дальше, им мало-помалу овладевал страх: Могу все испортить, думал он, сам не очень отчетливо понимая или не желая понимать, что именно он может испортить, и от этой неопределенности страх только возрастал. Мария-Сара почувствовала, как он весь сжался, как улитка, торопящаяся укрыться в своем домике, залезть туда поглубже, и сказала осторожно: Красивый вид отсюда. На оконных стеклах, где еще подрагивали последние отблески дня, вспыхнули блики, это где-то поблизости сию минуту зажглись уличные фонари, и кто-то громко говорил поблизости, на Ларго-дос-Лайос наверно, и кто-то отвечал ему, но слов было не разобрать. Раймундо Силва спросил: Слышите. Слышу. Не могу разобрать, что они говорят. И я не могу. Даже и представить нельзя, как разительно переменилась бы наша жизнь, если бы мы поняли то, что услышали, да не разобрали. Еще лучше было бы, мне кажется, если бы не притворялись, что не поняли сказанное прямо, отчетливо и ясно. Вы правы, конечно, но есть люди, которых сильнее влечет сомнительное, чем несомненное, и след вещи – больше ее самой, и чей-то след на песке – больше, чем оставивший его зверь, такие вот они мечтатели. Вы, конечно, относите себя к их числу. В известной степени, но хочу напомнить, что не моя была идея – написать эту новую историю осады. Скажем, я предчувствовала, что передо мной возникнет некто указанный мне. Или что благоразумно не пожелаете отвечать за его сны. Было бы так, разве стояла бы я здесь. Нет. Вся разница лишь в том, что я не ищу следов на песке. Раймундо Силва знал, что не должен спрашивать, что же в таком случае ищет Мария-Сара, и теперь он мог бы словно ненамеренно, как бы случайно, движением простым и в чем-то даже братским обхватить ее за плечи и посмотреть, что из этого выйдет, – может быть, мягко высвободится, а может быть, сделает, так сказать, полуоборот и склонится чуть-чуть, всего ничего, повернув голову в ожидании дальнейшего. Или вся напряжется, выражая безмолвный протест и давая понять, что еще не время. А когда же будет оно, время это, спросил самого себя Раймундо Силва, позабыв свой страх: После того, что мы тут сказали словами и что, не облекая в слова, пообещали друг другу, было бы логично обняться и по крайней мере поцеловаться, да, по крайней, по меньшей мере. Он выпрямился, словно предлагая вернуться в комнату, но Мария-Сара продолжала стоять облокотясь, и тогда он спросил: Не замерзли, Нет, нисколько. Совладав со своим нетерпением, он тоже занял прежнюю позицию, решительно не зная, о чем теперь говорить, воображая, как она в душе потешается над ним, и насколько же все было проще, когда они разговаривали по телефону, однако не может же он сказать ей: Дуй домой, потому что хочу тебе позвонить. Тут в голову ему в качестве избавления от неловкости пришла нейтральная тема: Видите, вон тот дом впереди построен на месте одной из башен, защищавшей здешние ворота, это еще заметно по форме фундамента. А где же вторая, их ведь две должно быть. Вот здесь, где мы с вами стоим. Вы уверены. Ну, не абсолютно, но, судя по всему, да, если вспомнить, как шла крепостная стена. В таком случае кто тут на башне, которой стали мы, – мавры или христиане. Пока еще мавры, и мы здесь как раз чтобы не пускать христиан. Не выйдет это у нас, даже не надо будет ждать конца осады, достаточно взглянуть на изразцы с чудесами святого Антония. Отвратительными. Вы про чудеса. Я про изразцы. Почему эта улица называется Чуда Святого Антония, а тут представлены целых три. Не знаю, может быть, святой оказал какую-нибудь особую услугу муниципальным депутатам, да, конечно, правильней было бы назвать ее улицей Чудес, вот только не следует полагать, что святой Антоний оказал военную помощь войскам, штурмовавшим Лиссабон, он в ту пору еще не родился. Два хорошо известны, это чудо о явлении Христа-младенца и о разбитом кувшине, а третьего не знаю, то ли о коне, то ли о муле, не помню точно. О муле. И в чем оно заключается. У меня есть книжка, восемнадцатого, что ли, столетия, где перечислены все сотворенные им чудеса, включая и это. Ну расскажите. Лучше, если сами прочтете. В следующий раз. Когда он будет. Не знаю, завтра, потом, как-нибудь. Раймундо Силва глубоко вздохнул, потому что невозможно было притвориться, будто он не понял этих слов, и поклялся самому себе безапелляционно напомнить их Марии-Саре как твердое обещание, настоятельно требующее исполнения. От радости он обрел такую свободу, что, не раздумывая больше, положил ей руку на плечо и сказал: Нет, историю с мулом я прочту вам сейчас, пойдемте в комнату. Длинная она. Такая же, как все на свете, может в десять слов уложиться, может в сто или тысячу, а может и вообще не кончиться никогда.

Раймундо Силва закрыл окно и пошел в кабинет. Мария-Сара слышала, как он бормочет: Здесь нет, куда, к черту, я ее засунул, потом, вернувшись в гостиную, стал открывать и закрывать дверцы книжного шкафа, и вот наконец: А-а, вот. И возник снова с толстенной книгой ин-кварто, переплетенной в кожу не впоследствии, а явно при рождении, и с очень довольным видом, какой бывает, когда ищешь и обретаешь искомое, причем это – не книга, и сказал: Садитесь, и она опустилась в кресло, а руку положила на лист бумаги, где значились имена Могейме и Оуроаны, а сам Раймундо Силва остался на ногах, он казался неузнаваемо помолодевшим и был счастлив: Теперь слушайте внимательно, оно того стоит, я начну с заглавия, вот оно: Похвальное Слово и Описание Удивительной Жизни и Чудодейственных Поступков Солнца Вставшего на Западе и Зашедшего на Востоке, Святого Антония Португальского, Величайшего Светила на Небосклоне Церкви Среди Меньших Звезд в Орбите Франциска, Которое Написал и Преподносит Светлейшей Державнейшей Августейшей Фамилии Португальского Королевского Дома, Чьи Преславные Имена Украшены и Осчастливлены Священными Обозначениями Францисков и Антониев, Высокопреподобный Антонио Тейшейра Алверес, Член Совета Его Величества, Да Хранит Его Господь, Член Генерального Совета Святой Инквизиции, Член Высшего Королевского Суда, Каноник Коимбрского Кафедрального Собора, Почетный Профессор Факультета Теологии и Факультета Права, мирской помощник Святейшей Инквизиции и прочая и прочая, Брас Луис де Абреу, уф. Мария-Сара рассмеялась: Правильно ли я понимаю, что автор этого изумительного труда и есть Брас Луис де Абреу. Совершенно правильно понимаете, с чем вас и поздравляю, а теперь слушайте, страница сто двадцать третья, внимание, я начинаю. Узнав, что некоторые провинции того королевства, а королевство это было Франция, поражены, как поясняется двумя строчками выше, чумою ереси, отправился Антоний из Лиможа в Тулузу, в те времена столь же обильную богатствами, сколь и грехами и, что хуже всего, бывшую рассадником беззакония – семинарией безбожников, отрицающих присутствие Господа в Святых Дарах. Святой только тогда обнаружил себя на арене заблуждений, когда стал спускаться на ристалище распрей, для того, впрочем, чтобы вскоре подняться на колесницу триумфа. Изъязвленный жгучей заботой о славе Господней и непогрешимой истине своей Веры, взметнул он на древках Милости стяги Святого учения и оружие Креста – на мачтах Смирения, и, протрубив, словно труба Господня, поднял голоса христиан на смертный бой с мерзостью греха. Ненависть, которую питал он к еретикам, была столь же безжалостна, сколько неугасим огонь его служения. Всего себя принес он в жертву католической Вере, словно бы всю жизнь готовил себя к смерти, а чувства свои – к мученичеству. Птицы-зловестники, что, живучи в непроглядной ночи собственных заблуждений, готовы были смирить свою жестоковыйную гордыню только пред орудием света, не рискнули посягнуть ни на жизнь Святого, изливая скрытый яд, ни на его честь – дьявольскими выдумками, ни на его репутацию – адскими изобретениями, но пытались, насколько доставало сил их злобе и ненависти, очернить и замутнить свет учения, бросить тень на заслуги Святости. Антоний начал проповедовать под рукоплескания всех католиков и к великому их восхищению, потому что, полагая в нем чужеземца, обнаружили они, что изъясняется он на их языке с таким изяществом, легкостью и столь доступно, словно бы это был родной для него язык. И разлетелась слава о чудесном действии, производимом на души слушающих его, и о действенности слов его, и еретики-догмоучители, увидевшие, какой урон наносит им деятельность нового проповедника, поскольку чем больше заблуждавшихся отказывались от своих прежних взглядов, тем меньше веры было им, со всею гордыней и заносчивостью, грехами, столь свойственными этим нечестивым тварям, решили вступить с Антонием в публичную дискуссию в надежде оплести Святого своими хитростями и уловками и выиграть битву. Что-то пока никаких следов мула, сказала Мария-Сара. В те времена и мирские пути не были особенно удобными, что уж тут говорить о путях книжных, заметил Раймундо Силва и продолжил: Поверили и доверили эту задачу знаменитому набольшему тулузских еретиков, чье имя – Гиальдо – славилось среди них, человеку отважному, чрезвычайно сведущему в Священном Писании, большому знатоку древнееврейского, прямому в обращении, пылкому нравом и всегда готовому вступить в длительный спор. Не отклонил Святой вызова и согласился на поединок во имя Веры, всецело вручив себя Господу. Были назначены место и день. Поглазеть на битву явилось бесчисленное множество католиков и еретиков. Ересиарх начал прежде Антония, поскольку на подмостках этого мира он всегда играл роль первого Зла, и принялся вещать, тщеславно похваляясь пустыми своими знаниями и вплетая в пышные словеса мошеннические рассуждения. Святой в скромности своей дождался, пока не отгремит эта речь, богатая притворствами, но бедная истиной, и сразу принялся опровергать порочные заблуждения, часто прибегая к цитатам из Священного Писания, обильно украшая свои слова живыми подтверждениями, и речи его, уместные и исполненные смыслом, почти сломили упорство Еретика, чьи усталые слова зазвучали примирительно, и если он и не был полностью переубежден, то только из-за дьявольских капризов его воли. Я не стану перечислять остроумные дилеммы, какими Антоний украсил этот поединок: будучи бесконечно выше скромного рассказа о них, они укроются в безмолвии истории среди прочих ее тайн, достаточно сказать, что он выказал столь блестящие познания, что, превзойдя самого себя, прославил свой успех немыслимою победою. Теперь, Мария-Сара, слушайте внимательно, уже слышится стук копыт. Нечестивец чувствовал себя униженным и оконфуженным, ибо его собратья по заблуждениям, высокомерно ожидавшие его триумфа, стали очевидцами его разгрома. И видя, что Святой изорвал в клочья сети, сплетенные из уловок и хитростей, решил Еретик теперь испытать его кротость и смирение и с этим недобрым умыслом сказал ему: Ну же, брат Антоний, давай оставим советы, идеи и теории и перейдем к деяниям, раз ты, столь уважаемый католик и сын Римской церкви, веришь в чудеса, которые когда-то, в былые простодушные времена, сильнее всего прочего побудили людей хоть и с осторожностью, но уверовать, то и я готов буду признать свое окончательное поражение, если Господь в подтвержденье реального присутствия тела Христова в Святых Дарах явит нам какое-нибудь чудо. Антоний, который в спорах всегда вверял себя руке Божьей, надеясь на Него, ответил: Я рад сему и верую в милость Господа моего Иисуса Христа, Который, чтобы спасти твою душу и души тех несчастных, что слепо следуют за тобою по пути нечестивого учения и разделяют твои заблуждения, явит тебе Свою бесконечную власть, чтобы и ты уверовал в эту священную для католиков истину. На это решенье, высказанное с такой твердостью и святостью, Еретик ответил: Я выбираю чудо, и продолжал: Есть у меня мул, так вот, если он проведет три дня без еды и питья и после этого при виде освященной Гостии не захочет и глядеть на предлагаемые кушанья, сколь бы его ни искушали ими, я твердо поверю в то, что истинно присутствует Христос в Святых Дарах. Движимый божественным разумением, Святой с готовностью согласился, заранее ощущая удовольствие от будущего триумфа, и великое его сердце в воодушевлении забилось чаще. И столь сильна была его вера в то, что дело его правое и от Бога, что он приготовился к победе, вооружившись для битвы Смирением и укрывшись в апрошах Молитвы. У меня, сказала Мария-Сара, мурашки по коже от торжественности момента и чистоты языка, только вот эти апроши кажутся мне возмутительным галлицизмом, Это чтобы мы не забывали, что садится пятно и на дорогое полотно, однако продолжим. Назначенный день настал, и снова явились сочувствующие с обеих сторон: католики, уверенные в победе, но исполненные смирения, и еретики, прикрывающие неверие спесью. Отслужив великолепную мессу в ближайшем Храме и со всем благоговением приняв в руки освященную Гостию, Антоний вышел на площадь, где ждала изголодавшаяся скотинка. Перед глазами и носом, вернее, пастью у нее поставили добрую меру ячменя, и тут же Святой сказал величественным голосом: Во имя Иисуса Христа я, недостойный, велю тебе, о неразумное Создание, презреть этот корм, возблагодарить Творца своего, дабы высокомерное и безнравственное упрямство этих людей склонилось перед истинностью Католической веры, уже признанной менее жестоковыйным скотом. И не успел Антоний произнести эти слова, как мул, который принялся было жевать ячмень, покорно оставил еду, подавив в себе могущественный зов своего природного аппетита, приблизился к Святому и, упав на колени у ног его, благоговейно застыл перед Святыми Дарами, к изумлению и восторгу всех собравшихся. При виде этой чудесной сцены никто не смог сдержать слез, хоть и лились они по разным причинам: у католиков то были слезы преданности и любви, у еретиков – слезы раскаяния и сожаления. И восславили католики победу истинной Веры, и возненавидели многие и многие еретики заблуждения своей Секты. Лишь некоторые восстали против очевидного и в любви своей к нелепостям, казалось, не сознавали бесславного своего проигрыша. Но даже они, смущенные и неподвижные, не могли отрицать, что перед битвою посулили триумф и рукоплескания своей гордыне, а теперь окаменели от срама, как безмолвные статуи, украсившие победу католиков. Раймундо Силва сделал паузу. Дальше идет абзац, описывающий обращение Гиальдо и его родственников и друзей, я вас от этого избавлю, но не могу оставить без внимания заключительную часть: О великолепная добродетель Антония! Благодаря ей Скот уподобился человеку, к вящему замешательству Людей, а Люди, усвоив урок, преподанный им Скотом, перестали быть животными. Давид жаловался на неразумных тварей, что признают лишь стойло и кормушку, не повинуясь руке Господа, осыпающей их милостями, но по воле Антония тварь, забывши грубую свою природу, презрела корм и хлев ради благоговения перед Господом, дающим ей жизнь и хлеб. О благословенное животное! Ты доказало, что скот может быть благороден, и предупредило людей, чтобы не вели они себя как неблагодарная скотина. Однажды в Вифлееме ты отказался от еды, чтобы предназначенная тебе в пищу солома согрела рожденного Бога, и теперь в Тулузе ты отказываешься от ячменя, чтобы преклонить колена перед Тем, Кто присутствует в Святых Дарах. Ты не тронул солому в яслях из благоговения перед Младенцем в хлеве своем и оставил ячмень, чтобы благоговеть перед Христом, сокрытым в Хлебе. Ты оказался способен на разумение и заслужил рукоплескания. Ты бессловесен, но деяния твои красноречивы, ты неразумен, но постиг главное. Нет у тебя учености, но сколь мудро выбрал ты, что предпочесть. Нет у тебя свободной воли, но кажется, будто ты добровольно избрал, перед Кем склониться, ты не ведаешь, что творишь, но кажется, будто ты разумен. Два дива явил в тебе Антоний, чтобы не единожды, но много раз удивить всех одним лишь чудом. Он сделал так, чтобы твой инстинкт скота сменился истинным смиренномудрием, поскольку ты преклонил колена, и чтобы твоя животная прожорливость преобразилась в аскезу и послушание, ибо ты воздержался от пищи. Но не только эти два чуда произошли в этот день, потому что на площади, кроме тебя, были и другие скоты. Был слепой в своем неверии Гиальдо, чья вера хромала, но Вера Антониева исцелила духовную слепоту зрелищем невиданного чуда, и дальше вера Гиальдова двинулась вперед как никогда легким и верным шагом. Вот как от одного лишь деяния Великолепного Антония произошло три изумительных чуда, ибо во имя Троицы трикрат возросла в нем добродетель – и втрое чудеснее было явлено Превосходство Господне. Аминь.

Раймундо Силва с шутливой торжественностью закрыл фолиант и повторил: Аминь. Там в тексте этот Аминь или это ваше позднейшее добавление, спросила Мария-Сара. Как можно было обойтись без аминь при такой риторической шишке. Во что только верили и о чем писали в том мире, подумать страшно. Я бы сказал, что в наши дни еще и не в такое верят, да только не пишут. В самом деле, мы безумны. Мы с вами. Я вообще о людях. Я отношусь к числу тех, для кого человек – это прежде всего душевнобольной. Что ж, в виде банальности сойдет. Может быть, вам покажется не столь банальной моя гипотеза о том, что безумие есть последствие шока, произведенного на человека его собственным умом, а мы и три миллиона лет спустя от этого потрясения все никак не отойдем. И если верить вам, делаемся все хуже. Я не прорицатель, но всерьез опасаюсь, что да. Он наклонился, чтобы положить книгу на стол, как раз в ту минуту, когда Мария-Сара поднялась, они оказались лицом к лицу, бежать было некуда, да они и не хотели. Он взял ее за плечи, впервые дотронувшись до нее так вот, она подняла голову, глаза ее сильно блестели от шедшего понизу света настольной лампы, и пробормотала: Не говорите ничего, ни слова не говорите, не говорите, что я вам нравлюсь, что любите меня, просто поцелуйте. Он слегка притянул ее к себе, но не настолько, чтобы тела их прильнули друг к другу, и стал медленно склоняться к ней, пока не дотронулся губами до ее губ, и сперва это было лишь легчайшее, едва ощутимое соприкосновение, а потом, словно поборов миг нерешительности, губы разомкнулись в жадном, требовательном, полноценном поцелуе. Мария-Сара, Мария-Сара, повторял он, не рискуя на другие слова, она не отвечала, тоже, быть может, еще не в силах сказать Раймундо, и сильно ошибется тот, кто думает, будто это очень легко и просто – произнести имя, в любви, да еще и впервые. Мария-Сара отстранилась, он потянулся было за ней, но она покачала головой, отступила, мягко выскользнув из его рук: Мне пора, сказала она, принесите, пожалуйста, мое пальто, оно в кабинете, и портфель. Когда Раймундо Силва вернулся, она держала в руке лист бумаги и улыбалась: Мир полон таких безумцев, сказала она, а Раймундо Силва ответил: Могейме, я вижу, он внизу, перед воротами Ферро, ждет приказа к атаке, Оуроану, когда стемнеет, приведут в шатер к рыцарю Генриху для услады его, ну а мы – мы с вами мавры, которые думают разглядеть с верхушки башни приход судьбы. Мария-Сара берет у него свой жакет, но не надевает, берет портфель и направляется к двери. Раймундо Силва идет следом, делает движение задержать ее: Нет, и вот уже открыта дверь входная, и уже из-за двери возвещается: Я вернусь завтра, ксерокс приносить в издательство не надо, и не звони мне, пожалуйста.

Раймундо Силва отужинал, съев очень мало, потом допоздна писал, а когда пришло время идти в постель, понял, что у него просто рука не поднимается откинуть покрывало, смять свежие простыни и даже всего лишь нарушить симметрию подушки и пододеяльника. И потому вынул из шкафа два запасных одеяла, и отнес их в гостиную, и устроил себе ложе на узком диване, и уснул там.

Принято считать, что наивысшее проявление непревзойденной отваги – это когда приговоренный к смерти сам приказывает расстрельной команде: Пли, и даже самые миролюбивые или малодушные из нас порой мечтали о такой героической кончине, с тем, разумеется, единственным условием, чтоб нашлось кому и кому рассказать об этом, ибо слава, так сказать, с внутренним швом ценится меньше. В самом деле, в этот мир являться надо с нервами крепче самого прочного сплава, ну или уж если они ходят ходуном и лопаются с треском, надо, чтоб страсть выше средней, страсть патриотическая или ей подобная, охватывала тебя, когда собственным хрипловатым голосом, который уже через мгновение смолкнет навеки, ты выкрикнешь: Пли, до известной степени облегчая этим совесть убийц, а собственное самосознание последней вспышкой вознося в надзвездные выси самопожертвования и полнейшего самоотречения. Весьма вероятно, что обычный антураж таких действ – особенно в кинематографической их версии – способствует особого рода воодушевлению, способному превратить в героя обычного человека, не оказавшегося на месте действия лишь случайно, а вернее, потому как раз, что сидел в кино, смотрел, насколько фальшиво или натурально изображает свою гибель знаменитый актер или как на самом деле умирает в хронике некто приговоренный и безымянный. И нет в этом сомнении и следа злорадного недоверия к нашей твердой убежденности, что ни один приговоренный к казни на электрическом стуле, через повешение или на гильотине, к удушению гарротой или к сожжению на костре не подаст голос, а с ним – и команду замкнуть цепь, или открыть люк, или освободить падающий нож, или крутануть винт, или чиркнуть спичкой, потому, должно быть, что эти смерти, включая и те, у которых самая долгая традиция в искусстве, недостаточно благородны из-за отсутствия, должно быть, военного фактора, института вооруженных сил, где настолько чаще обычного вьет себе гнездо героизм, что даже если казнимый – это заурядный штатский, пули, бьющие ему в грудь, выводят его из разряда посредственностей и становятся пропуском, по которому в свое время впустят его в рай для героев – впустят, не разбирая и не допытываясь, ибо оттуда, сверху, здешние различия теряются из виду.

Столь пространное умствование оправдать можно лишь желанием показать – случается порой так, что некто может в невинности своей накликать на себя смерть, пусть и с отсрочкой, а не в тот же миг, и как в сем случае слова, сказанные со святой целью, превращаются в разъяренных змей, которые ни за что на свете не повернут назад. Был полдень, и муэдзины уже поднялись на минареты призвать правоверных к молитве, ибо если город плотно обложен и брошен в сумятицу войны, это не значит, что не должны исполняться обряды, и хотя муэдзин главной мечети знает, что со всех сторон следят за ним глаза христианских солдат, а особенно тех, кто совсем близко, у ворот Ферро, его это не заботит потому, во-первых, что все же досюда не долетит наугад пущенная стрела, а во-вторых, потому, что должны уберечь от опасности его собственные слова: Ля иляха илля Ллах, возглашает он, Нет Бога, кроме Бога, и зачем бы Он был нужен, будь оно не так. А португальское воинство, расположившись у пяти ворот, словно только и ожидает этого крика, чтобы ринуться на штурм, общий и одновременный, во исполнение, как мы помним, первого из трех пунктов, предначертанных окончательной диспозицией, утвержденных нашим добрым государем с учетом мнения штабных. В этом месте, говоря об издевательском замысле вложить в уста ничего не подозревающих мавров сигнал к штурму, мы просто обязаны преодолеть искушение и не потревожить тень Никколо Макиавелли, поскольку он тогда еще не родился, а никто из живших до, после или во время осады Лиссабона международной известности в искусстве обмана не достиг. Со словами вообще надо обращаться очень осторожно, не употребляя их по отношению к той эпохе, когда они еще не вошли в обиход и не облекли своей плотью циркулирующие идеи, иначе есть опасность, что тебе немедленно предъявят обвинение в анахронизме, а в краю пишущих это преступление по особой тяжести содеянного уступает только плагиату. По правде говоря, были бы мы тогда нацией столь же значительной, как сегодня, можно было бы не ждать триста лет этого Макиавелли, чтобы обогатить практику и лексику политической изворотливости, а без долгих раздумий присвоить этой гениальной уловке имя Афонсо Энрикеса: Нет Бога, кроме Аллаха, кричит муэдзин, а португальцы, все как один, беглым шагом и подбадривая себя бранными кликами, бросаются к крепостным воротам, хотя любой сторонний, мало-мальски опытный и при этом беспристрастный наблюдатель не оставил бы без внимания довольно слабое воодушевление в рядах атакующих, которые как бы не вполне уверены, что с таким численным недовесом добьются успеха, тут гляди, как бы самих не добили. Да, конечно, луки и арбалеты обрушили град стрел на стены с целью отогнать с них караульных мавров, а своих подбодрить, чтобы передовые отряды сумели высадить ворота, покуда остальные по приставным лестницам вскарабкались бы на стены, однако не тут-то было – мавры даже не попятились, благо укрывались за навесами, смастеренными загодя, а потом, когда с помощью обмотанных горящей паклей стрел навесы эти удалось поджечь, их еще и обрушили на головы португальцам, и те, опаленные, что твои свиные туши, принуждены были отступить. После того как погасили самое буйное пламя, для чего иным солдатам Мема Рамиреса пришлось бросаться в воды эстуария, откуда вылезали они обожженные и просили мази, вновь начали обстрел, но на этот раз осмотрительнее, то есть предпочитая теперь метать в осажденных камни и глиняные шары, потому что мавры с поистине дьявольским коварством давали нам сдачи нашим же собственным боеприпасом, отчего порою погибал португалец – дело такое, своей судьбы никто не избегнет – от своего же копья либо дротика, пущенного обратно. На войне случается это, хоть и редко, главным образом при осаде городов и крепостей, ибо там используется все, что можно, стрела туда, стрела отсюда, и, если бы не вызванная частым использованием амортизация, битва могла бы продолжаться бесконечно, даже без учета завода Брасо де Прата[33], который беспрестанно клепает свою продукцию, так что если и дальше так пойдет, в конце концов будет на одного выжившего приходиться целый арсенал, да, вот ведь как – оружия гора, а убивать некого.

С площадки минарета муэдзин слышит гибельный шум схватки, столь непохожий на веселый многоголосый гомон, что достигал его ушей на этом самом месте, когда отплывали крестоносцы. Сейчас муэдзину не надо опрометью нестись вниз, дабы узнать, что происходит, – он и так знает, что происходит битва, вернее, она возобновилась после краткого затишья, когда христиане взяли предместья, – однако он не чувствует тревоги, ибо в доносящихся сюда голосах его братьев звучит не отчаяние и не горечь поражения, но бодрая отвага, так ему, по крайней мере, кажется, и наверняка так оно и есть, потому что в возмещение слепоты слух его развит в совершенстве и с годами не притупился. На других городских минаретах сейчас, вероятно, тоже вслушиваются в смятении муэдзины, шесть, восемь, десять слепцов, стоящих в черной тьме между небом и землей. Они ответственны за этот натиск, ибо подали сигнал к атаке, но все же невиновны, ибо не связали свои слова с произведенным ими и явным эффектом, и каждый из них скажет: Простое совпадение, и предпочтет думать, что пока еще парящие в воздухе отзвуки призыва к молитве, пусть даже и перемешавшиеся уже с ревом и бранью воинов, – это вроде ощутимого присутствия Аллаха, который защищает город и накрывает его громадным куполом, состоящим из мириад крохотных подрагивающих куполов, спускающихся от замка по склону до самого берега, меж тем как христианскому Богу не хватает, должно быть, щитов, чтобы защитить от летящих сверху стрел и камней своих скептических солдат. Лают испуганные столпотворением собаки, ищут, куда бы схорониться, поглубже зарывают косточки, ибо для чего-то же дан им инстинкт, если даже люди, наделенные всего лишь разумом, предчувствуют приближение черных дней, тяжких времен.

Эта отсылка к мавританским собакам, ох, ну то есть к собакам, которые пока еще живут при маврах, пусть хоть и в прежнем качестве самых что ни на есть нечистых тварей, но уже в самом скором времени станут питать своей грязной плотью истощенную плоть Аллаховых детей, – так вот, эта отсылка напоминает Раймундо Силве про того пса с Эскадиньяс-де-Сан-Криспин, если, конечно, не это неосознанное воспоминание о нем, наоборот, вызвало у него в голове аллегорическую картину с кратким комментарием насчет разума и инстинкта. Раймундо Силва почти всегда садится на трамвай у Портас-до-Сол, хотя и до этой остановки идти дольше, ну и, соответственно, от нее домой – тоже. А вот спросишь его, зачем он так поступает, наш корректор ответит, что профессия его предполагает сидячий образ жизни, а стало быть, надо побольше ходить пешком, но на самом деле причина не в этом, и его бы совершенно не затруднило спуститься по ста тридцати четырем ступеням, выиграв время и благотворно воздействовав на все шестьдесят семь связок каждого из своих колен, если бы, теша свое мужское самолюбие, он не считал себя обязанным по ступеням этим и подняться, отчего утомился бы до полусмерти, и эта диалектика отчасти объясняет нам, отчего на свете так немного альпинистов. Разумным компромиссом, соломоновым решением было бы спуститься там до Порта-де-Ферро, а подняться потом более долгим, но зато и несравненно более пологим путем, однако в этом случае пришлось бы признать, причем вполне себе недвусмысленно, что и легкие, и ноги уже не те, что прежде, хотя оценка эта весьма предположительного свойства, поскольку эпоха телесной крепости героя осталась за рамками нашего повествования. Совершая этот путь за последние недели раза два или три, Раймундо Силва пса не повстречал ни разу и думал, что тот, перестав надеяться на местных скупердяев, способных обеспечить ему минимальную подкормку, переместился, наверно, в места, более обильные объедками, а может быть, просто-напросто окончил свои дни, ибо надеялся слишком на многое. Раймундо Силва вспомнил о своем милосердном поступке, подумал, что мог бы ведь и повторить его, но ведь собаки, сами знаете, – они такие, их день и ночь снедает навязчивая идея завести себе хозяина, чтоб оделял любовью и хлебом насущным и чтоб вечно был у ноги, а от невротической тоски, с которой взирают они на нас, одно лекарство – застегнуть ошейник, выправить лицензию да взять в дом. Альтернатива этому – заморить их голодом, причем так медленно, чтобы не оставалось места для угрызений совести, ну и по возможности – на ступенях Святого Криспина, где никто не ходит.

Стало известно, что на равнине, примыкающей к замку у подножья холма, что по левую руку от королевской ставки, возникло новое кладбище, потому что очень уж большого труда стоило таскать покойников по оврагам и балкам к Монте-де-Сан-Франсиско, и пока доставишь их к месту вечного упокоения, они при такой-то жаре, извините, протухнут и смердеть будут пуще живых. Кладбище на Сан-Висенте тоже двойное, португальцы – тут, чужестранцы – там, и это, хоть и может показаться зряшным разбазариванием земли, на самом деле отвечает стремлению, неотъемлемо присущему роду человеческому, а для исполнения этого мертвые могут пригодиться не хуже живых. Там в свой час уснет вечным сном и рыцарь Генрих, но сначала придет другой час – звездный его час, когда он докажет тактическое преимущество штурмовых башен, подтверждая, благо прямые атаки на ворота и стены к успеху не привели, первый пункт стратегического плана. Но вот только не знает он, бедный Генрих, и некому ему сказать, что тот миг, когда с надеждой обратятся к нему взоры всей армии, не считая, понятно, завистников, а они и в ту эпоху уже существовали, – так вот, этот самый миг, на самом пороге славы, станет мигом его бесславной гибели, определение же это следует воспринимать в чисто военном значении, потому что иная, высшая слава будет в конце концов суждена издалека прибывшему. Но не будем забегать вперед. Сейчас речь у нас еще о том, что надо предать земле тела тридцати наших соотечественников, чьими жизнями заплатили мы за попытку взять ворота Ферро, а для того убитых сперва надо еще перевезти на другой берег эстуария, а потом протащить вверх по склону, да притом на руках, на самодельных носилках из грубо сколоченных жердей. На краю братской могилы покойников разденут, потому что одежда их живым сгодится, если, конечно, не испорчена непоправимо кровью, а впрочем, если даже и так, всегда найдется кто-нибудь небрезгливый и заберет ее себе, так что в итоге убитые лягут в землю такими же голыми, как та земля, на которой спали они не раз при жизни.

Положенные в ряд так, что босые ступни касаются кромки тины, остуженной и разрыхленной приливом, мертвецы ждут погрузки под устремленными на них с высоты стен взглядами и насмешками мавров-победителей. Задержка из-за того, что желающих доставить покойников к месту захоронения больше, нежели необходимо, и это вызывает удивление, если вспомнить, что прельстительная перспектива разжиться одежонкой с убитых не покроет издержки и протори этой тяжкой и скорбной работы, однако факт остается фактом – все рвутся в лодочники и могильщики, потому что рядом с кладбищем только что, то есть буквально на днях, возникло поселение потаскух, которые до сей поры были рассеяны по всяким там уединенным пещерам и гротам и ждали, каков же будет ход военных действий, если пришел-увидел-победил, то сойдет любое временное пристанище, если же осада затянется, а по всему судя, именно так оно и будет, невольно захочется большего удобства, и в этих обстоятельствах – какого-нибудь тенистого приволья, потому что в такие знойные дни трудно исполнять свои обязанности, вот и появились сколько-то лачужек, бог знает из чего смастеренных, из прутьев сплетенных, а для ложа сойдет стожок сена или охапка каких-нибудь полевых трав, которые со временем, смешавшись с прахом усопших, станут перегноем. И не надо быть всесветным эрудитом, чтобы заметить, что как ныне, так и в те средневековые времена, как ни противилась Церковь подобным классикам, неразлучной парочкой ходят Эрос и Танатос, а в нашем случае – еще и взяв в посредники Гермеса, потому что нередко одеждой покойных оплачиваются добрые услуги женщин, которые, поскольку искусство еще в зачатке, а страна в колыбели, сопутствуют восторгам клиентуры искренне и радостно. Ну и в связи с этим уже неудивителен спор: Я пойду, Нет, я пойду, и это не сожаление о павших товарищах и не предлог для того, чтобы на несколько часов отлучиться с передовой, но попросту неуемный зов плоти, утоление коего зависит от расположения или неприязни сержанта.

А теперь давайте пройдемся немного вдоль этой шеренги грязных и окровавленных тел, лежащих плечом к плечу в ожидании погрузки, одни убитые пялятся в небо вытаращенными глазами, другие, полузакрыв веки, кажется, еле сдерживают смех, напоказ выставлены язвы, зияющие раны, облепленные мухами, не узнать теперь, кто эти люди или кем были они, лишь ближайшие друзья смогли бы назвать их имена – потому ли, что земляки, потому ли, что вместе пережили одну и ту же опасность: Отдали жизнь за родину, сказал бы король, если бы явился сюда отдать героям последнюю почесть, но у дона Афонсо поблизости – свои павшие, и незачем идти так далеко, а речь или надгробное слово, если оно все же будет произнесено, должно быть оценено и воспринято как обращенное более или менее поровну ко всем, кто сейчас дожидается отправки, покуда решаются важные вопросы – кому на весла сесть, кому на кладбище могилы рыть. Командование не станет извещать семьи погибших телеграммой: Верный присяге и долгу, пал смертью храбрых, что, бесспорно, звучит не в пример изящней, чем объясняться напрямик: Какая-то сволочь мавританская башку ему размозжила, швырнув со стены камень, потому что в тогдашних армиях еще не было точных списков личного состава, генералы в самом лучшем случае и очень приблизительно знают, что при начале дела было у них тринадцать тысяч бойцов, ну и каждый день списывать в расход скольких-то, солдату на фронте имя не нужно: Вперед-вперед, сукины дети, кто попятится – своей рукой прикончу, вот он и не отступил, а тут камень со стены упал и пришиб его. Звали-то его Галиндо, этого вот, но сейчас он в таком виде, что и мать родная не узнает, голова сбоку расколота, все лицо в засохшей крови, а справа от него – Ремиго, на траве расстеленной он лежит простреленный[34], причем сразу двумя стрелами, потому что на прицел взяли его сразу два мавра, а у них соколиный глаз и самсонова рука, но они тоже здесь не задержатся, через несколько дней придет и их черед, и их, в точности как тех, выставят на солнце ждать погребения, а поскольку город обложен, не попадешь на кладбище, где теперь поганые галисийцы правят свои мерзостные обряды. Ну, маврам легче, с позволения сказать, лишь в том отношении, что их провожают в последний путь семьи, что над ними стенают и причитают женщины, хотя, как знать, не снизят ли боевой дух войска безутешные рыдания: Сын мой, сын мой, тогда как в лагере христиан обряд происходит в исключительно мужском обществе, а женщины, если имеются, имеются, извините, не в том смысле и служат другим целям, их дело – укладываться под каждого, кто придет, различия в длине и объеме благодаря привычке уже не замечаются, кроме каких-то уж совсем исключительных случаев. Галиндо и Ремиго переплывут залив в последний раз, если, конечно, случалось им это делать раньше, а уподобляя жизнь человеческую стремнине, скажем, что многие проплыли по той реке недалеко, и не успели истратить свои потаенные нутряные соки, и в смерть отправились, полные жизни, которая никому не пригодилась. А вместе с ними на дне баркаса, вповалку, друг на друге, потому что места мало, поплывут Диого, Гонсало, Фернан, Мартиньо, Мендо, Гарсия, Лоуренсо, Перо, Саншо, Алваро, Годиньо, Фуас, Арналдо, Соэйро и прочие, кои не упомянуты здесь по той причине, что они тезки вышеназванных, и, стало быть, из желания избежать протеста: Этот вроде уже был, а ведь это неправда, вполне можно было написать: Плывет на баркасе Бернардо, имея в виду тридцать покойников с одним и тем же именем, и никогда мы не устанем повторять: Имя ничего не значит, и лучшее этому доказательство – то, что Аллах, у которого их девяносто девять, так и не сумел стать больше чем Богом.

Плывет на баркасе и Могейме, но плывет живым. Он остался цел и невредим после штурма, не получил ни царапины, и не потому, что держался поодаль, напротив, можно поклясться, что был в самой гуще, держал лестницы, как и Галиндо, но тому не повезло. А быть назначенным на церемонию погребения – честь не меньшая, чем быть отмеченным в приказе или получить благодарность перед строем, это так называемое увольнение в город, потому что сержанту небезызвестно, как будут его люди проводить время между отбытием и прибытием, и так жаль, что сам не может отправиться со своими подчиненными, ему надо сопровождать капитана Мема Родригеса в ставку дона Афонсо, куда вызвали командиров и начальников подвести баланс – отрицательный, ясное дело, – неудавшегося штурма, из чего можно заключить, что и у них служба не мед, не говоря уж о более чем вероятной ответственности, которую король возложит на капитанов, а те спихнут вину на сержантов, а те, бедолаги, не смогут сослаться на трусость своих солдат, потому что, как известно, всем хорошим в себе рядовой обязан сержанту. Если и впрямь так произойдет, непременно срежут число сопровождающих, ничего, пусть, мол, убитые сами доплывут, в конце концов, курс у них один, тем более что пора уж заводить историю про Летучего Голландца. С ближайшего откоса, с порога своих лачужек смотрят женщины, как приближаются лодки с грузом мертвецов и похоти, а та, что задержалась с посетителем внутри, начнет бессовестно подмахивать живей, чтобы поскорей отделаться да освободиться, потому что солдаты из этих плавучих похоронных команд, оттого, вероятно, что им остро требуется уравновесить неизбежность смерти правами бытия, не в пример горячей, чем любой вояка или штатский, совершающий рутинное совокупление, а ведь хорошо известно, что щедрость возрастает прямо пропорционально утоленному пылу. Сколь бы мало ни значили имена, есть они и у этих женщин, помимо общего, родового названия, зовут же их Тарежами, как матушку нашего государя, или Мафалдами, как королеву, о прошлом годе приехавшую к нам из Савойи, или Саншами, или Эльвирами, или Дордиями, или Эндеркинами, или Урраками, или Доротеями, или Леонорами, а у двух имена просто драгоценные, одну зовут Шамоа, другую – Монинья, так и хочется забрать обеих из вертепа и отвести домой, подобно тому как Раймундо Силва чуть было не поступил с бродячим псом на Эскадиньяс-де-Сан-Криспин, то есть не из жалости, а из любознательности, интересно же, какие таинственные узы связывают человека с его именем, даже когда он кажется еще меньше, чем оно.

Могейме пускается в путь, преследуя две цели явные и одну тайную. Насчет явных говорено уже было достаточно, отрыты могильные ямы, чтобы принять мертвых, открыты женские объятия, чтобы принять живых. Еще грязными от черной сырой земли руками Могейме расстегнет штаны и, ограничившись тем лишь, что задерет рубаху, подойдет к облюбованной и выбранной, а она тоже всего лишь взобьет юбку, закатает ее до поясницы, науку любви еще только предстоит внедрить в этих краях, столь недавно отвоеванных у мавров, которые, уходя, унесли с собой многие ее положения и открытия, так, по крайней мере, говорят про них, если же кто-нибудь из этих шлюх, будучи с мавританскими корнями, по несчастной случайности, по житейскому невезению перешла в международное пользование, то она свое искусство будет скрывать и таить, пока не сможет продавать новации за лучшую цену. Разумеется, в этом деле португальцы вовсе не всегда ведут себя как грубые скоты, ведь, как ни крути, возможности зависят от средств, более или менее одинаковых у всех народов, но нашим соотечественникам явно не хватает изысканности и воображения, склонности к движению легкому и тонкому, умения нагнетать и умело приостанавливаться, одним словом, то есть двумя, – культуры и цивилизованности. Для полной обрисовки персонажа не очень, в сущности, существенно, что Могейме артистичней и квалифицированней всех своих однополчан. И если рядом рычит от наслаждения Лоуренсо и воет Эльвира, то другая пара ответствует им не меньшим пылом, и Доротея делом чести почитает ни на шаг не отстать от коллеги в излиянии чувств, столь же бурном, сколь и прихотливом, а Могейме, судя по всему, не видит никаких резонов молчать. Что ж, покуда не взошел на престол поэт дон Динис[35], будем довольствоваться тем, что есть.

Когда, значительно полегчав, воротятся на другой берег лодки, Могейме ни на одной не будет. Не потому, что он задумал дезертировать, это и в голову не могло прийти ему, человеку с такой репутацией, человеку, уже обеспечившему себе место в Большой Истории Португалии, которое нельзя потерять по легкомыслию или вздорной прихоти, он – Могейме, бывший при взятии Сантарена, да и все на этом. А тайная его цель, о которой он не поведает даже Галиндо, состоит в том, чтобы уйти отсюда по дорогам, ставшим знакомыми, еще когда войско с Монте-де-Сан-Франсиско переместилось на Монте-да-Граса, в ставку короля, где в отдалении, отдельно от других, стоят палатки крестоносцев, а уйти в надежде, что по счастливой случайности вдруг завернет за угол и встретит наложницу немца, Оуроана зовут ее, о которой думает день и ночь, сознавая, впрочем, что сколь ни лаком этот кусочек, да ему не по зубам, потому что рядовому солдату рассчитывать можно только на всесветных потаскух, а девки разбором повыше – это удел и утеха важных господ, и девки эти если и переходят из рук в руки, то лишь среди равных. В глубине души он и сам не верит, что выпадет ему счастье повстречать ее в лагере, но так хотелось бы еще раз испытать тот уже дважды испытанный толчок где-то под ложечкой, однако грех ему жаловаться, потому что, несмотря на неусыпно бдительный присмотр – немудрено, при таком изобилии изголодавшихся мужиков – за женщинами, их все же порой отпускают прогуляться, пусть даже оную Оуроану сопровождает при этом слуга рыцаря Генриха в полном вооружении, как для боя, хоть и предназначен для услуг, ибо относится к челяди.

Разительно различаются меж собой мир и война. Покуда войска еще только стояли лагерем, крестоносцы решали, оставаться им тут или нет, а боевые действия сводились к мимолетным стычкам, перестрелкам и перебранкам, Лиссабон, как драгоценный камень, прислоненный, так сказать, к склону холма, сладострастно млел под ласками солнечных лучей, переливался, искрился в них, вспыхивал и мерцал, а сверху отвечала ему блеском зелено-синей мозаики мечеть в замке, и преддверием рая казалось раскинувшееся по откосу предместье, откуда в ту пору еще не сбежали жители. Сейчас за воротами крепости – сожженные дома, поваленные стены, и даже из такой дали предугадывается ход беды, как будто португальское войско – это полчище белых муравьев, способных сгрызть что дерево, что камень, и пусть даже от этой злой работы сточатся зубы до корней и нить жизни пресечется, они все равно не остановятся. Могейме сам не знает, боится ли он умереть. Ему кажется вполне естественным, что умирают другие, – на то и война, или для того, чтобы так происходило, и существуют войны, – но если бы в состоянии был спросить самого себя, что же на самом деле внушает ему страх в эти дни, ответил бы, что не столько вероятность смерти – как знать, может, уже при следующем штурме, – сколько что-то другое, которое мы попросту назвали бы потерей, нет, не собственной жизни, а того, что могло бы в жизни этой случиться, вот, например, Оуроана послезавтра могла бы принадлежать ему, если только судьбина не распорядится или Господь не захочет, чтобы никакого послезавтра не было, потому что завтра он будет убит. Мы уж успели понять, что подобного рода мысли в голове у Могейме крутиться не могут, он идет по дорожке попрямей – пусть смерть придет попозже, а Оуроана пораньше, а между тем, как она придет, и тем, как уйдет он, пусть будет жизнь, да нет, и эта мысль чересчур затейлива для Могейме, ладно, помиримся на том, что не знаем, о чем на самом деле он думает, займемся не думами, а делами, благо они относительно ясны и, в сущности, осуществленные думы, хотя при переходе от одних к другим что-то непременно теряется, а что-то прибавляется, и из этого со всей очевидностью следует, что мы крайне мало знаем о том, что делаем, да и о том, что думаем, – не больше. Солнце уже высоко, скоро полдень, и можно не сомневаться, мавры смотрят со стен, что там творится в лагере, гадают, будет ли сегодня как вчера, когда португальцы пошли на штурм, едва лишь муэдзины призвали к молитве, ибо видно же, что в грош не ставят эти бездушные твари чужую веру. Могейме, срезая путь и воспользовавшись отливом, переходит эстуарий вброд на уровне площади Рестаурадорес. И здесь же, отходя от пережитых страхов и пытаясь ухватить мелкую рыбешку, бродят солдаты, бравшие ворота Алфофы, эк куда их занесло, но, впрочем, уже и в те времена существовала поговорка насчет того, что с глаз долой – из сердца вон, хотя в данном случае речь не о перебоях в страсти, а о попытках найти отдохновение где-нибудь подальше от театра военных действий, каковой театр, когда спадет горячка боя, самые нежные просто видеть не могут. А чтобы не дать им ускользнуть, охранять стадо на манер пастухов или сторожевых псов расставлены там и тут в немалом количестве сержанты и капралы, и не придумано пока иного способа, потому что жалованье уплачено солдатам до августа, а жизнью надо жертвовать каждый день и день за днем, до самого конца срока, разве только помехой исполнению договорных обязательств станет преждевременное истечение другого срока – мы разумеем здесь жизнь. Второй рукав эстуария вброд не перейти, там глубоко, даже когда отлив, и потому Могейме идет вдоль берега до речушки или ручья с пресной водой, в которой Оуроана на днях будет стирать белье, а он спросит ее: Как тебя зовут, но спросит лишь для затравки разговора, и если хоть что-то в этой женщине не составляет для него тайны, то это как раз имя ее, ибо так часто он произносил его, а дни не столько повторяют друг друга, сколько друг другу подражают: Как тебя зовут, спросил Раймундо Силва, а она ответила: Мария-Сара.

Было уже почти семь, когда пришла Мария-Сара. Раймундо Силва писал до пяти, не в силах толком сосредоточиться – едва выведя две-три строчки, отвлекался на облака в окне, на голубя, который с разворота присел на перила и строго глянул на него красным глазом, быстро и одновременно плавно встряхивая головой, мусорная корзина, уже давно принесенная в кабинет, полна разорванных и смятых листов, полный разгром, если работа каждый день будет идти так, как сегодня, есть серьезная опасность, что его история не кончится никогда и португальцы до скончания века останутся перед этим городом под названием Лиссабон, и у них не хватит ни духу, чтобы покорить его, ни сил, чтобы отказаться от своей затеи. Тысячу раз за день перебарывал он искушение позвонить, и эта борьба еще сильнее отвлекала его от того, что собирался написать, так что в результате получилась всего страница, да и та благодаря снисходительности, так часто позволяющей нам принимать за достоинство всего лишь отсутствие вопиющих недостатков. Последние полчаса он вообще провел у окна, то и дело высовываясь без утайки, как подобает человеку, который томится в ожидании и потому уже не обращает внимания на досужие пересуды, но чаще все же прислонясь к раме, то есть наполовину спрятавшись в комнате и украдкой поглядывая на Ларго-де-Лойос, где Мария-Сара оставит машину. И вот увидел, как она появилась из-за угла дома с чудесами святого Антония на изразцах по фасаду, вышла спокойным шагом, не быстро и не медленно, в знакомом ему жакете и юбке, с сумкой через плечо, с пляшущими под ветром распущенными волосами, и от внезапного вожделения ощутил холодок в районе грудобрюшной преграды не в пример Могейме, который, если помните, в аналогичных обстоятельствах чувствовал толчок под ложечкой. Он понял, что это оно и есть – настоящее желание, потому что вчерашние ощущения больше напоминали длительные судорожные подрагивания, пробивавшие все его существо, и накануне с ними, быть может, удалось бы справиться скоротечным физическим контактом, в случае завершения своего оставляющим следы разочарования или хуже того – провала. Он открыл дверь и теперь стоял на пороге, Мария-Сара уже поднималась и с улыбкой смотрела вверх, и он улыбнулся ей, сказав: Как долго. Знаете, пробки ужасные, вчера просто повезло, я вышла загодя, ответила она и, шагнув вперед, прикоснулась быстрым поцелуем к его щеке, после чего вошла. Ближайшая дверь, как мы помним, ведет в спальню, и дела обстоят таким образом, что не имеет ни малейшего смысла искать другую, тем более что это не только спальня, это еще и рабочее место, пусть временное, то есть до известной степени – нейтральное. Но Раймундо Силва замедленным движением, словно раздевая гостью, снял сумку у нее с плеча – и намерение это не было обдуманным заранее, и признаем, что в иных ситуациях чутье помогает тому, что уже позабыто опытом: Когда вы вчера уходили, мы были на ты, сказал он. Еще не привыкла, ответила Мария-Сара. Хотите, перейдем в кабинет. Нет, эхом откликнулась она, но тебе здесь сесть негде. Сейчас принесу стул. Когда он вернулся, Мария-Сара читала последнюю страницу рукописи: Застрял немножко, сказала она. Почему бы это. Да, почему бы это, повторила она на этот раз без улыбки и глядя на него так, как смотрят, когда ждут ответа: Посмотрите на кровать, сказал он. При чем тут кровать, спросила она и сейчас же другим тоном: Ты у нас какое-то одностороннее, не находите. Мне, наверно, труднее привыкать, но я постараюсь и скажу: Посмотри на кровать. А я отвечу: А при чем тут кровать. Замечаешь какую-нибудь разницу по сравнению со вчера. Нет, такая же кровать. Разумеется, такая же, прежняя кровать, я хочу лишь, чтобы ты ответила, расстилали ли постель на ней, по-твоему, использовали ли ее, и ты женским своим глазом сейчас же заметишь, что, судя по складкам и отворотам, она нетронута, а на подушке и на покрывале ни вмятинки, ни морщинки. Да, верно. Она такая, какой оставила ее вчера прислуга. Значит, ты не спал здесь. Нет. А почему, а где же. Отвечать начну с конца – на диване. А почему. Потому что я мальчишка-подросток, прежде времени поседевший, потому что не мог спать здесь один, вот и все. Мария-Сара положила лист на столешницу, подошла к Раймундо Силве и обняла его. Ты не считаешь нужным сказать, что любишь меня. Считаю, скажу. Не так. Хорошо, скажу словами. А я хочу их услышать, знаю, что многие забуду, и место, и час, и миг, но знаю, что не забуду этого и как ты прикоснулся к розе. Они уже держали друг друга в объятиях, но еще не поцеловались, лишь смотрели с широкими улыбками на счастливых лицах, а потом улыбки стали медленно гаснуть, исчезать, как исчезает вода, уходя в землю и пропитывая ее собой, пока не пропадет вовсе, оставив их наедине, и быстрая легкая тень мелькнула по комнате, скользнула и выскользнула прочь, и тогда огромные мощные крылья подхватили Марию-Сару и Раймундо Силву, окутали их собой, притянули их друг к другу, слив их тела воедино, и начавшийся поцелуй был так не похож на вчерашний, люди были и те же, и совсем другие, но сказать так – значит ничего не сказать, ибо никто не знает, что такое поцелуй на самом деле, может быть, это дьявольское причастие, может быть, ненасытимое поглощение, а может быть, начало смерти. Не Раймундо Силва повел Мария-Сару к кровати, и не Мария-Сара мягко и словно бы невзначай подтолкнула его туда, но вот они оказались там, сперва сели на край постели, сминая белое покрывало, потом она откинулась назад, обхватила, не прерывая поцелуя, его затылок, а его правая рука сделалась ей изголовьем, а левая замерла, будто не зная, что дальше делать, или зная, да не решаясь и будто наткнувшись на невидимую преграду, воздвигшуюся в последнюю секунду, но умные пальцы повели ее, направили, прикоснулись к талии Марии-Сары, спустились к бедру и там остановились, почти неощутимой тяжестью легли на его изгиб, медленно двинулись вверх, до груди, и в памяти пальцев воскресло ощущение мягкой материи, до которой дотронулись впервые, ощущение мимолетное и уже в следующий миг смытое потрясающим осознанием того, что под обыкновенной рукой мужчины – чудо женской груди. Ошеломленный этим, Раймундо Силва поднял голову, он хотел взглянуть, увидеть, узнать, убедиться, увериться, что это его собственная рука, и вот теперь невидимая стена рассыпалась, но за ней оказался город ее тела, с площадями и улицами, тенью и светом, птичьей песнью, звучащей неизвестно откуда, с бесконечными рядами окон, – город, по которому можно странствовать нескончаемо. Он целовал руку, лежавшую поверх его ладони, снова и снова, до тех пор пока Мария-Сара не убрала ее, прихватив заодно и его, и подставила поцелуям грудь, еще скрытую под одеждой. Она сама, не торопясь, наслаждаясь собственными движениями, расстегнула блузку, развела ее в стороны, как створки, и под белым кружевом обнаружилась грудь с розовым, о боже, с розовым торчащим соском, и тогда рука Раймундо Силвы, рука неистовая и нежная, вернулась и одним решительным движением высвободила из-под ткани упругую и плотную грудь. Когда он припал к ней жаждущими губами, Мария-Сара застонала, вздрогнула всем телом и тотчас же – еще сильней, потому что его рука неожиданно оказалась у нее на животе, чтобы, уже не вызывая удивления, сдвинуться вниз, к промежности и там напрячься, стать настойчивой, вторгнуться. Они были еще одеты, она лишь распахнула жакет и расстегнула блузку, и тогда Раймундо Силва прикрыл обнаженную грудь так осторожно и бережно, что глаза Марии-Сары заволокло слезами. Полумрак в комнате вдруг исчез – это наверняка из раздернувшихся туч косо ударил в окно последний свет дня, заплясал на стене вишневыми бликами, которые заполнили всю комнату невидимым трепетанием, суматошной дрожью атомов, разбуженных гаснущим сиянием, как если бы этот мир только что родился и еще был по-младенчески слаб или уже слишком долго прожил и лишился сил. Мария-Сара и Раймундо Силва, по стыдливости ли или интуитивно, не стали раздеваться полностью, остались в последних интимных предметах туалета, а она не сняла с себя и лифчик. Они лежали, укрывшись, и дрожали. Он поцеловал ей руки, она ответила тем же, а потом волнообразным движением тел сблизились так тесно, что дыхание их смешалось и губы прильнули к губам, после чего поцелуй стал пожиранием губ и языков, меж тем как руки одного искали тело другого, сжимали, стискивали, ласкали и гладили, и тогда зазвучали слова – обрывочные, задыхающиеся, осекающиеся: Любовь моя, люблю тебя, как это возможно, не знаю, так должно быть, обними меня крепче, хочу тебя, и тот древнейший лепет, который в этих ли, в других ли словах, еще более нежных, или грубых, или косноязычно-неловких, от начала времен, простите, что снова употребляем это выражение, тщится выразить невыразимое. Неумелые пальцы Раймундо Силва воевали с застежкой лифчика, но сама Мария-Сара одним прикосновением пальцев и движением плеч освободилась от него, и груди, выйдя на волю, предложили себя его глазам, рукам, устам. Тут наконец они разделись полностью, и каждый помогал другому или позволял себе помочь: Раздень меня, шептали они, а на самом деле оба уже были раздеты, но теперь могли без помехи трогать и щупать и проникать, и Раймундо Силва внезапно отбросил одежду назад, и когда перед ним оказалась Мария-Сара, ее груди, живот, выпуклый лобок, длинные бедра, он бесстыдно и бесстрашно явил себя свету, пусть и меркнущему с каждой минутой, так что теперь лишь белая простыня сверкала, словно под луной, темнота очень медленно опускалась на город, и казалось, мир вокруг притаился в ожидании нового чуда, но никто не заметил, когда оно вдруг случилось здесь, и эти двое впервые стали плотью единой, впервые застонали в унисон и глухо вскрикнули, когда все хляби небесные разверзлись над землей и над водами земными, а потом по широкому простору Тежу двое, соединив руки, безмятежно заскользили рядом, и в ответ на слова: О любовь моя, послышалось: Пусть же никогда в будущем не будет меньше, чем сейчас, и внезапно оба испугались своих речей и обнялись, и в темной комнате раздался голос женщины: Зажги свет, я хочу знать, что все это правда.

Мария-Сара провела ночь в доме Раймундо Силвы. Попросив, как мы помним, зажечь свет и убедившись всеми пятью чувствами в истинности происходящего, в том, что лежит голая с голым же мужчиной под боком, глядя на него, трогая его и без зазрения совести подставляя себя его рукам и глазам, она меж двумя поцелуями сказала: Мне надо позвонить невестке. Завернулась в белое одеяло и босиком побежала в кабинет, и Раймундо Силва слышал из спальни, как она набирала номер, а за прозвучавшим: Это я, последовала тишина, вероятно, невестка высказывала недоумение по случаю столь длительного отсутствия и спрашивала, ну например: Что-нибудь случилось, и Мария-Сара, которая только об огромном ворохе случившегося и способна была говорить, ответила: Нет, я просто хотела предупредить, что ночевать не приду, и было это известие в самом деле чем-то из ряда вон выходящим, если вспомнить, что произошло такое впервые с тех самых пор, как она после развода переехала жить к брату. Новая пауза, без сомнения заполненная на том конце провода интеллигентно-сдержанным изумлением невестки, немедленно сменившимся соучастливым любопытством, и на ее слова Мария-Сара ответила со смехом: Потом расскажу, а мужу передай, чтобы не примерял на себя доспехи защитника вдов и невинных девушек, потому что это не тот случай. На другом конце невестка выразила совершенно резонную родственную озабоченность: Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, и, согласимся, это самое малое, что можно было бы сказать в данных обстоятельствах, а Мария-Сара ответила: Сейчас мне достаточно лишь знать, что это правда, а после новой паузы добавила просто: Он самый, и Раймундо Силве вполне хватило этого, дабы понять, что это ответ на вопрос невестки: Так это что – корректор. Положив трубку, она еще побыла немного в кабинете, потому что все внезапно показалось совершенно нереальным – эта мебель, эти книги, а за стеной, в спальне, мужчина в постели, и, почувствовав, как ползет вдоль ляжки ласкающий влажный холодок, подумала: Это – его, вздрогнула от внезапного озноба, поплотнее завернулась в одеяло, но от этого как-то полнее осознала свою наготу, и тотчас в душе ее память о недавних ощущениях вступила в борьбу с раздражающе неотвязной мыслью: А если он так и лежит голый в кровати, и здесь мысль эта обрывалась, то ли сама собой обрывалась, то ли она отказывалась додумывать ее до конца, но при этом очень отчетливо сознавалось, что речь идет о некой угрозе, о принятом решении, хотя цель его и суть не были выражены с полной определенностью. Странно, что он не зовет ее, тихое звяканье должно было оповестить его, что телефонный разговор окончен, и теперь воцарившаяся в доме тишина тревожила, как притаившийся враг, но вскоре причина нашлась – он же не знает, как позвать ее, ну да, он мог бы окликнуть по имени: Мария-Сара, но дело ведь не в словах, а в том, как они будут произнесены, и так трудно выбрать между властным тоном человека, уже возомнившего себя собственником этого тела, и сентиментально-умильной нежностью, которую назвать притворной язык не поворачивается, а естественной – рука не поднимается, потому как слишком явно звучит в ней осознанная намеренность. Мария-Сара вернулась в спальню, а пока шла по коридору, твердила про себя: Глупый, глупый, так страстно, словно от этого зависело все, что в будущем скажут они и сделают. Раймундо Силва меж тем укрылся простыней по плечи.

Отужинали в ресторане на Байше, Мария-Сара спросила, как подвигается история осады. Довольно бодро, мне кажется, для такой абсурдной затеи. И много ли еще осталось. Да я могу окончить ее тремя строчками в духе стали они жить-поживать и добра наживать, то есть в данном случае – португальцы в неимоверном усилии взяли город, а могу начать перечислять вооружение и обозную кладь, плести кружева из героев и персонажей, так и не дойдя до конца, а еще один вариант – оставить все так, как есть, особенно теперь, когда мы с тобой встретились. Я бы хотела, чтобы ты ее дописал, ты должен решить, как поступить с этим Могейме и с этой Оуроаной, прочее уже не столь важно, мы так или иначе знаем, чем закончится история, и лучшее тому доказательство – то, что мы с тобой ужинаем в Лиссабоне, хоть и не мавры и не туристы в мавританской стране. Быть может, проплывут мимо баркасы, везущие на кладбище убитых при штурме городских ворот. Когда вернемся домой, сяду и прочту все с самого начала. Если не случится более интересных занятий. У нас много времени, любезный мой сеньор. А впрочем, история короткая, за полчаса одолеешь, я ограничился, как ты сама увидишь, лишь самым главным и важным из того, что, как мне казалось, воспоследовало за уходом крестоносцев, отказавшихся помочь португальцам. Тема для романа. Возможно, но ты, когда втравливала меня в это дело, знала, что я – обычный, скромный корректор, не наделенный иными талантами. Того, что имеется, было достаточно, чтобы принять вызов. Тогда это следовало бы назвать провокацией. Пусть будет провокация. О чем ты думала, когда подбивала меня на это, чего добивалась. В ту пору мне самой это было неясно, как я ни старалась объяснить это себе – себе или тебе, когда ты об этом попросил, но теперь уже вполне очевидно, что добивалась я тебя. Тощего, до тошноты основательного субъекта с плохо прокрашенными волосами, живущего в четырех стенах, печального, как бесхозяйный пес. Мужчину, который понравился мне с первого взгляда, мужчину, который намеренно совершил ошибку там, где должен был их исправлять, мужчину, который понял, что разница между нет и да – это всего лишь результат некой умственной операции, имеющей в виду только выживание. Что ж, это убедительный довод. Это эгоистический довод. И полезный в плане социальном. Разумеется, хотя все зависит от того, кто владеет этим нет и этим да. Мы руководствуемся нормами, появившимися на свет в результате согласия между собственниками, и вполне очевидно, что с переменой собственника изменится и консенсус. То есть выхода нет. А поскольку выхода нет, мы заточены в четырех стенах и рисуем на них мир и вселенную. Вспомни, что люди уже побывали на Луне. И с ними вместе побывала там их закупоренная квартиренка. Пессимистический у тебя взгляд. Ну что ты, куда мне, я всего лишь скептик радикального толка. Скептик не может любить. Напротив, любовь – едва ли не единственное, во что он еще может верить. Думаешь, может. Ну, правильней сказать – хочет. Они допили кофе, Раймундо Силва попросил счет, однако Мария-Сара, опередив его, стремительно достала и положила на поднос кредитную карточку: Я директор службы, не забудь, и не могу допустить, чтобы ты платил за ужин, исчезнет всякое понятие о субординации, если подчиненные начнут кормить начальников. Ладно, на этот раз будь по-твоему, однако напоминаю, что намереваюсь податься в авторы, и уж тогда. И уж тогда вообще ни за что платить не будешь, где это видано, чтобы автор угощал издателя, я вижу, ты совсем не понимаешь тонкостей социального этикета. А я всегда слышал, что издателей хлебом не корми – дай поесть за счет автора. Низкая клевета, недостойное проявление классовой ненависти. Я всего лишь корректор и стою в стороне от этой войны. Ну, если ты принимаешь это так близко к. Да нет, чего уж теперь, но знай, что я позволил тебе расплатиться по другим причинам. По каким же это, интересно. Да по таким, что из-за этой бесконечной истории с осадой я забросил корректуры, а за столь бедственное положение моих активов ответственна ты, значит по справедливости и платить тебе, я же в благодарность приготовлю тебе на завтрак тосты с маслом. Из-за тебя мое дебетовое сальдо трещит.

Машину Мария-Сара оставила на Ларго-де-Лойос, но обоим хотелось пройтись в этот теплый, чуть сыроватый вечер. Прежде чем спуститься к Лимоейро, постояли на смотровой площадке, глядя на Тежу, на таинственную ширь этого внутреннего моря. Раймундо Силва положил руку на плечо Марии-Саре, он познавал ее тело, и от этого рождалось чувство бесконечной силы, а вместе с ним приходило другое, противоположное ему – столь же бесконечной пустоты, ленивого томления, и казалось, огромная птица парит над миром, выбирая момент, чтобы присесть. Сейчас они медленно возвращались домой, и ночь казалась им нескончаемой, и не надо было бегом бежать, чтобы остановить ход времени или погнать его скорее, потому что ничего иного оно сделать с собой не позволяет. Сказала Мария-Сара: Мне ужасно хочется прочесть то, что ты сочинил, может быть, ты прав, говоря, что пойдешь по стезе сочинительства. Я думал, у тебя хватит здравомыслия не принимать меня всерьез. Как знать, как знать, солнце ведь хорошо не только тем, что на нем есть пятна. Ну знаешь ли, если я как корректор обречен гореть в аду, страшно и подумать, какая кара уготована мне как автору. Хуже самого ада, мне кажется, только лимб, первый круг его. Согласен, но меня уже по возрасту туда не пустят, да и потом, если я, как крещеный, избегну за гробом кары, то уж награда меня точно не минует, так что, боюсь, альтернативы нет, а вот здесь были ворота Ферро, их снесли лет двести назад, ну, не их, а то, что от них оставалось. Не переводи разговор, мысль удачная. Какая. Напечатать эту историю. В нашем издательстве, что ли. Эта гипотеза имеет право на. Ты была бы никуда не годным главным редактором, потому что позволяешь чувствам управлять собой. Я исхожу из того, что книга обладает определенными достоинствами. И ты веришь, что наше начальство, после того как оказалось в глупом положении, может. Может, если у него есть хоть в зачатке чувство юмора. Никогда не думал об издании, я, наверно, человек зашоренный и косный. Дописывай книгу, а там видно будет, попытка, сам знаешь. То, что у меня имеется, – это не книга, а несколько десятков страниц с разрозненными эпизодами. Прекрасный задел на. Ну ладно, только с одним условием. Каким же. Я сам буду держать корректуру моей первой книги. Это еще зачем, автор, как правило, вычитывает невнимательно. Затем, чтобы никому не взбрело в голову поставить ДА вместо НЕТ. Мария-Сара засмеялась и сказала: Все же ты мне ужасно нравишься. А Раймундо Силва: Сделаю все для того, чтобы продолжать это делать. Они уже поднимались по проезду Коррейо-Вельо, то есть шли маршрутом, которого он обычно избегал, но вот сегодня он чувствовал себя легким и крылатым, да и усталость, хоть, разумеется, и ощущалась, была какой-то другой и требовала не роздыха, а новой нагрузки. На пустынной в этот час улице Раймундо Силва, благо время и место благоприятствовали, поцеловал Марию-Сару, и хотя в наши дни нет ничего обыденнее, чем поцелуи в общественном месте, все же следует иметь в виду, что Раймундо Силва принадлежит к целомудренному поколению, избегающему публичного выражения чувств, а тем паче желаний. Впрочем, особой решимости для этого не потребовалось, улица была безлюдна и скудно освещена, однако важен принцип. Они продолжали подниматься и остановились у подножия лестницы: У Святого Криспина сто тридцать четыре ступени, сказал Раймундо Силва, крутых, как в ацтекских храмах, зато как доберемся доверху, сразу будем дома. Да я не жалуюсь, идем. Там, наверху, под этими огромными панорамными окнами еще видны следы крепостной стены, возведенной готами, – так, по крайней мере, уверяют знатоки: И ты теперь в их числе. Ну что ты, куда мне, я всего лишь прочел несколько книг, я развлекался и учился, постепенно определяя разницу между смотреть и видеть, видеть и замечать, это интересно. Это элементарно, я даже считаю, что истинное познание будет заключено в понимании того, что нам необходим переход с одного уровня восприятия на другой. Варвар, самый гот из всех гутов, который должен поменять уровни, – это я, и стал таковым, как только мы начали карабкаться на эту гору, давай-ка остановимся, присядем на этой ступеньке хоть на минутку, отдышусь. Это слово и последовавшее за ним действие мгновенно напомнили Раймундо Силве тот день, когда он в страхе, что Коста негодующий, Коста грозный перехватит его, слетел, спотыкаясь, с этих самых ступеней и присел на одну из них, прячась не только от своей трусости, но и от стыда за нее, и глаза его, наверно, обвиняли. Придет день, и он, достаточно уверясь в этой родившейся сейчас любви, должен будет рассказать Марии-Саре о мелкой нищете духа, хотя, вполне вероятно, решит промолчать, чтобы не претерпел никакого ущерба тот светлый образ, который он в будущем сумеет создать из себя, создать и поддерживать. Впрочем, уже и в этот миг, хотя еще не решено, что же он в конце концов сделает, корректору неловко оттого, что пренебрег щепетильностью, и угрызение совести не дает ему покоя, как заноза в душе. И, обещая себе, что не забудет этого предостережения, вдруг сознает, что вокруг них с Марией-Сарой уже довольно давно стоит молчание, если не напряжение, но нет, безмятежно спокойно лицо ее, чуть тронутое отсветом лунного сияния, от которого немного поредела темнота там, где они находятся и куда не доходит свет уличных фонарей, а напряжен он, Раймундо Силва, и не почему-либо, а оттого, что скрывает нечто, и, можно сказать, он не страха стыдится, а страшится стыда. И если Мария-Сара молчит, то лишь потому, что не считает нужным говорить, а если Раймундо Силва заговорит, то исключительно чтобы не объяснять истинную причину молчания: Здесь раньше жила собака, овчарка вроде, а сейчас исчезла, и, сделав эту декларацию, смастерил историю своей встречи с нею, добавив для большего правдоподобия толику вымысла: Не хотел уходить с этого места, я ему раза два-три носил еду, да и другие жители, наверно, нет-нет да и подкармливали, правда, это нет-нет случалось не в пример чаще этого, да и потому, что казалось, он просто умирает с голоду, не знаю, что с ним сталось, хватило ли у него отваги пойти по свету за лучшей долей или здесь же и издох, и, думается мне, надо было проявить к нему больше сострадания, в конце концов, невелик был бы труд ежедневно приносить сюда объедки или просто покупать для него собачьего корма, не разорился бы я от такого расхода. Еще несколько минут Раймундо Силва повторял свои покаянные речи, не снимал с себя вины, а ответственность, наоборот, возлагал, сознавая при этом, что прикрывает фальшивым раскаянием другое, истинное, и сомнительно было как одно, так и другое, а потом внезапно замолчал, почувствовав себя нелепым и ребячливым, сколько разглагольствований по поводу одной собачки, не хватало только, чтобы Мария-Сара поддакнула каким-нибудь безразличным: Бедный песик, например, и именно это она сказала в следующую минуту: Бедный песик, а сразу вслед за тем: Вставай, и поднялась.

Сидя за маленьким столиком, где он писал Историю Осады Лиссабона, глядя на последнюю страницу в ожидании того судьбоносного слова, которое вновь пустит перекрытый было поток, Раймундо Силва должен повторить себе то, что сказала ему вчера вечером Мария-Сара на Эскадиньяс-де-Сан-Криспин: Вставай, но только иначе – приказным, властным тоном: Вставай давай, пиши, наступай, развивай, сокращай, комментируй, завершай, потому что без малейшего сходства с нежной модуляцией другого Вставай, которое, так недолго прозвучав в воздухе, продолжало отдаваться где-то внутри его существа, постепенно нарастая эхом до тех пор, пока не превратилось в ликующе победную песнь в тот миг, когда снова открылась постель, готовая их принять. Раймундо Силву отвлекает воспоминание об этой чудесной ночи, о том, как удивительно было, проснувшись утром, ощутить рядом ее тело, о невыразимом удовольствии притрагиваться к нему тут и там, прикасаться осторожно, как к розе, шепча про себя: Потихоньку, не разбуди, роза, тело, цветок, и потом – долгая, настойчивая ласка жаждущих пальцев, длящаяся до тех пор, пока Мария-Сара с улыбкой не открывает глаза, и за одновременным: Любовь моя, следует объятие. Раймундо Силва подыскивает слово, в других обстоятельствах сошли бы и эти самые: Любовь моя, однако сомнительно, чтобы Могейме и Оуроана сумели хоть раз произнести их, не говоря уж о том, что наши герои пока еще не встретились, а потому и не смогли так лихо объявить о своих чувствах, тем более – в невозможных для них выражениях.

Меж тем рыцарь Генрих, выступая в роли орудия судьбы, о чем даже не подозревает, держит сам с собой совет – взять ли Оуроану с собой в лагерь Мема Родригеса или же оставить в лагере короля на попечение и под присмотром верного слуги. Впрочем, к слуге он так привык, что даже не представляет, как будет обходиться без него, а потому, все взвесив, позвал его и велел собирать пожитки и оружие, с тем чтобы рано утром сойти с этих защищенных высот и присоединиться к атакующим ворота Ферро, у которых под его началом и водительством будет воздвигнута штурмовая башня: Любопытно, кто раньше справится – мы, французы или норманны у ворот Сол и у ворот Алфамы. А с Оуроаной как быть, спросил слуга. Возьму с собой. Это ведь очень опасно, нос к носу сойдутся мавры с христианами. Там видно будет, разберемся на месте, но одно ясно: неверные не осмелятся вступить в схватку за пределами крепостных стен. После этих слов отправился слуга предупредить Оуроану и готовить переезд, с Генрихом отправятся пятеро его воинов, поскольку немец этот не такой вельможа, чтобы на свой счет содержать целое войско, он больше по инженерному делу, ибо если от числа людей, которые обслуживают машины и устройства, зависит это дело в значительной степени, то от устройства инженеровой головы, от того, сколько там знаний, умений и дарований, зависит всегда, целиком и полностью. Наутро, раненько, как и было сказано, сразу после мессы, рыцарь Генрих припал к стопам государя: Прощайте, государь, отправляюсь работать. Позади, как положено, не имея права на королевские напутствия и пожелания, стояли доверенный слуга и прочие воины, Оуроана же сидела в паланкине, причем более для того, чтобы потешить тщеславие своего повелителя, нежели по причине хрупкости сложения, поскольку в Галисии, откуда ее увезли силой, она росла в крестьянской семье и с нею вместе возделывала землю. Дон Афонсо Энрикес обнял рыцаря: Святая Дева да пребудет с тобой, да защитит она тебя, сказал он, да поможет тебе воздвигнуть башню, подобной которой не видано было в здешних краях, а работать будешь с судовыми плотниками, они все же ближе всех прочих к твоему делу, и если будут они столь же прилежными учениками, сколь ты, как я наслышан, хороший учитель, то при следующих моих штурмах задействуем только отечественных производителей, без участия чужестранцев. Государь, до моих родных краев докатилась молва о скромности, смирении, самоуничижении португальцев, всегда готовых послужить родине и семье, ну и вот, если к стольким и столь редкостным качествам присовокупят они еще и толику ума, и известную твердость нрава, и силу воли, то заверяю вас, ваше величество, не будет такой башни, которую не сумеют они построить, что в ближайшем будущем, то бишь завтра, что в любой из дней грядущих. Слова эти и обетования, дышащие уверенной надеждой, а тем более исходящие из уст такого человека, упали на самое дно души дона Афонсо и вселили в него такую веру, что, отойдя немного в сторонку от посторонних ушей, по секрету поведал он рыцарю одну свою неизбывную докуку, а именно: Ты уж, конечно, заметил, что кое-кому из моего штаба не пришелся по душе ваш замысел, это все люди консервативного склада, любители воевать по старинке, а проще говоря, приверженцы всяческой кустарщины, а потому, если кто под разными предлогами будет ставить тебе палки в колеса или сеять пораженческие настроения, немедля докладывай, потому что я считаю себя современным монархом, принимаю наш проект близко к сердцу и кровно заинтересован, чтобы двигался он без проволочек и отлагательств, тем более что моя казна опустошена этой войной, сам видишь, мне нечем, ну совсем то есть нечем платить жалованье войскам в конце августа, когда истекут сроки, и хотя каждый солдат получает немного, все вместе они пробивают в бюджете громадную брешь, так что если удастся взять город к этому времени, это будет бальзам на душу, сам понимаешь, какие надежды и упования связаны с твоей и другими башнями, и вот я подстрекаю тебя, побуждаю и подталкиваю к тому, чтобы неукоснительно проводил ты и до победного конца довел нашу затею, о вознаграждении же не беспокойся, ибо все мавританские богатства только того и ждут, чтобы попасть вам в руки, и уплачено вам будет не один раз, но десять. Рыцарь Генрих отвечал в том смысле, что король может быть совершенно спокоен, он, мол, с Божьей помощью все сделает в лучшем виде, о бюджетном дефиците никому не скажет ни слова, а об оплате своих услуг никогда не станет беспокоиться: Ибо высшая награда, государь, ждет нас на небесах, а чтобы взять райский град, иные потребны башни, и называются они добрыми делами, и одним из них, например, можно будет счесть это сооружение, с помощью коего не оставим мы ни одного мавра живым, если только он не сложит оружие. Король простился с Генрихом, пообещав себе самому не терять его из виду, ибо годен он хоть в епископы, хоть в генералы, и, если удастся затея с башнями, он предложит ему стать его подданным, дарует и земли, и титул, чтобы было с чем начать новую жизнь.

Очень скоро, буквально сразу же выяснилось, что оный Генрих времени попусту терять не намерен – едва прибыв в расположение войск, собравшихся штурмовать ворота Ферро, он сразу же имел беседу с Мемом Рамиресом, потребовав, чтобы выделено ему было потребное для амбициозной задачи число людей, и начал с того, что принялся рубить деревья, как те, что выросли там в округе сами собой, так и посаженные некогда маврами, не предполагавшими, что, образно и в обратном смысле говоря, пилят сук, на котором сидят, и вот она, в очередной раз скажем, ирония судьбы. Однако нам не следует углубляться в эти описания, сначала не предуведомив читателя, что прибытие рыцаря Генриха и сопровождавших его лиц вызвало в лагере большой переполох, поскольку явился иностранный технический специалист и вдобавок немец, то есть дважды спец, и одни по врожденному ли или дорогой ценой приобретенному скептицизму сильно сомневались в его достоинствах и, значит, в достижении результатов, другие считали, что раньше времени не стоит судить того, кто еще не получил возможности показать себя и во всей красе проявить, третьи же, люди практической складки, а потому склонные к объективности суждений, признавали тот очевидный факт, что мавра лучше воевать, когда он перед нами и вровень с нами, нежели когда с высоты стен швыряет в нас камни, используя всемирное тяготение себе во благо, тогда как мы внизу в равной степени страдаем от последствий этого закона, равно как от камней. Но, не встревая в эту полемику, неотъемлемую от проблем военно-промышленного комплекса, Могейме не сводил с женщины в паланкине глаз и не верил ни им, ни своему счастью. Никогда больше не придется ему шататься по Грасе, постоянно подвергаясь опасности нарваться на патруль военной полиции, который поинтересуется: А что это ты тут делаешь в таком отдалении от своей части, теперь гора пришла к Магомету, и не потому, что Магомет не захотел идти к горе, мы все здесь свидетельствуем, как сильно было его желание, а потому, что над Магометом поставлены сержант, прапорщик, капитан, а поскольку время военное, увольнительных еще меньше, чем возможностей, пусть даже подкрепленных изобретательностью. Оуроана эта едва ли будет сидеть сиднем в шатре и в ожидании, когда же рыцарь Генрих придет избыть в ее объятиях те тревоги, что так легко переходят от духа, который хочет мистической связи с Богом, к телу, потому что мистика мечтает быть лишь с плотью, и, если взять в расчет ограниченное пространство театра военных действий, будет гораздо больше шансов увидеть, как оная Оуроана прогуливается по лагерю или, наблюдая за играющим в волнах тунцом, стоит на берегу в покойные часы отдохновения, случающиеся обычно в предвечерье, когда солдаты приходят к реке в попытке прийти в себя от неистово жаркого дня и от битвы, что еще жарче. Следует ожидать, что все усилия личного состава будут сосредоточены на сооружении башен, ибо при такой скудости сил и средств безумием было бы распылять их на действия, обреченные на неуспех, не считая, понятно, диверсий, призванных отвлекать противника и тем самым обеспечивать плотникам спокойствие, без которого не довести до конца рискованную работу. В черновике письма к Осберну брат Рожейро подробнейшим образом описал прибытие рыцаря Генриха в лагерь у ворот Ферро и даже, пусть и вскользь, все же упомянул о сопровождавшей его даме по имени Оуроана, прекрасной, как утренняя заря, таинственной, как восход луны, каковые образы отправитель, движимый, с одной стороны, собственным благоразумием, а с другой – опасением оскорбить целомудрие получателя, все же предпочел из окончательного текста исключить. Что же, не исключено, что это и иные затаенные движения души объясняют, почему брат Рожейро так пристально – явно сублимируя – следил за всеми словами и делами немецкого рыцаря Генриха и до, и главным образом после его кончины, злосчастной, но не бесславной, о чем в свое время будет рассказано. Для ясности скажем еще, что брат Рожейро, не имея возможности удовлетворить свое влечение к Оуроане, не находил иного способа и выхода – кроме, быть может, глубоко тайных – канализировать его, нежели превозносить до небес человека, регулярно ею обладавшего. Натура человеческая так сложна, что от нее всего-всего можно ждать.

Сеньора Мария пришла в обычный час, после обеда, и, едва ступив за порог, принялась бурчать, причем в равной степени как бы про себя, но вместе с тем и вслух, и достичь такого сочетания необыкновенно трудно, поскольку у него двойное целеполагание – вроде бы и скрыть желание что-то узнать, а одновременно показать, что недопонимания не допустит. Это великолепный образчик высокого дипломатического искусства, управляемого, однако, интуицией, если не инстинктом, и подобное поведение достигло главной своей цели – вселить безотчетный панический страх в душу корректора, которому пора готовиться к тому, что всеобщим достоянием сделаются его самые сокровенные тайны. Сеньора Мария склонна к садизму, хоть и не подозревает об этом. Она поздоровалась у дверей в спальню, проворчала что-то два раза, дабы Раймундо Силва не сомневался, что она, хоть и простая приходящая прислуга, обонянием наделена в достаточной мере и способна уловить оставшийся в воздухе аромат духов. Раймундо Силва ответил на приветствие и продолжал писать, ограничившись быстрым взглядом на нее и решив притвориться, будто не понимает сути происходящего, а на лице сеньоры Марии первоначальное удивление быстро сменилось особым выражением, означающим: Меня не проведешь, покуда она пристально оглядывала кровать – не наспех оправленную так, как научился делать это Раймундо Силва в попытках хоть немного отличить свое ложе от лежака какого-нибудь бродяги, но застеленную идеально, с той безупречностью, что доступна лишь женским рукам. Сеньора Мария кашлянула, чтобы привлечь к себе внимание, но Раймундо Силва сделал вид, будто погружен в работу, хотя на самом деле сердце его билось в нелепом смятении: Я не обязан давать отчет о своей жизни, думал он и негодовал на самого себя за поиски трусливых оправданий, на себя, начавшего сейчас такую полную и совершенную любовь, а потом все же поднял голову и спросил: что вы хотели, и этот суховато-непринужденный тон унял наступательный порыв женщины: Нет, сеньор, ничего не хотела, просто так смотрю. Раймундо Силва мог бы удовольствоваться этим путаным ответом, но предпочел гнуть свое: И куда же вы смотрите. Да никуда, на кровать. И что же кровать. Да ничего кровать, застелена. Ну застелена, и что с того. Да ничего, и сеньора Мария повернулась спиной, оробев, и не задала вопрос, вертевшийся у нее на языке: Кто же ее застелил, и так и не узнала, какой ответ получила бы от Раймундо Силвы, который в свой черед этого не знал тоже. Весь свой рабочий день сеньора Мария не входила в спальню, как бы давая понять хозяину, что считает эту часть квартиры уже вне своей юрисдикции, однако горькое разочарование в душе не смогла или не захотела заглушить, как и шум, производимый домашними трудами, который она, напротив, усилила. Раймундо Силва поначалу решил отнестись к этому со снисходительной улыбкой, и лишь когда злой умысел стал слишком уж очевиден, вышел в коридор: Нельзя ли немного потише, я работаю, на что сеньора Мария могла бы ответить, что и она тут не баклуши бьет и что не с нашим счастьем зарабатывать себе на прожитье, за столом сидючи тихо и молча, однако сухая резкость просьбы, пусть даже и столь чреватой конфликтом, переборола желание и заткнула ей рот. Более же всего раздражало сеньору Марию, что столь разительные перемены происходят в ее отсутствие, и, не будь она столь наблюдательна, в один прекрасный день ее вполне могла бы здесь, в доме, застать врасплох встреча с другой женщиной, которой притом совершенно невозможно было бы поставить ребром самый жгучий вопрос: Кто вы такая, кто вас звал сюда, мужчины бесчувственны и ничего ни в чем не смыслят, ну что бы стоило Раймундо Силве удостоить ее хоть полсловечком улыбчиво-доверительного признания, способного, без сомнения, смягчить нестерпимую боль черной ревности, ибо именно так называется недуг, от которого страждет сеньора Мария и сама того не знает. Вертятся у нее в голове и иные соображения, более практического и прозаического толка, и главное из них – мысль о том, во что превратится ее работа по дому, если эта неизвестная женщина, оказавшись не случайно подцепленной мимолетной подружкой, начнет тут командовать: Вот здесь еще протрите, указывая грязным от пыли кончиком пальца на дверную притолоку, то есть совершая совершенно гнусное деяние, на которое до сей поры еще ни одна прислуга не ответила фразой, достойной занесения в анналы: В задницу себе засунь – еще грязней выйдет. Горе человеку, пришедшему в мир, чтобы подчиняться, думает сеньора Мария и принимается чистить уже однажды вычищенное, а слезы меж тем поднимаются от сердца к глазам неизвестно почему, а верней всего, потому, что дело происходит перед зеркалом в ванной, и в этот миг даже дивные волосы сеньоры Марии не вносят умиротворения в ее истерзанную душу. Ближе к вечеру зазвонил телефон, и Раймундо Силва взял трубку, звонили из издательства, обманывая ожидания прислуги, по делу звонили: Да, говорил он, свободен и могу, пришлите рукопись в любое время, или, если угодно, я сам заберу, и дальше разговор крутился вокруг тех же предметов – вычитка, сверка, сроки, и подобные монологи сеньора Мария слышала много раз, разница лишь в невидимом собеседнике, раньше это был некий Коста, а сейчас какая-то, по всему видать, дама, и по этой, наверно, причине Раймундо Силва так любезничает, любезничает – это термин сеньоры Марии, ох уж эти мужчины, но при всей своей проницательности она и подумать не может, что хозяин разговаривает с той самой женщиной, проведшей у него прошлую ночь, и получает несказанное удовольствие, произнося нейтрально звучащие слова, которые лишь для них двоих переводятся на другой язык – язык чувств и эмоций, как говорится, говорится книга, а читается поцелуй, говорится да, а слышится навсегда, говорится добрый день, а звучит я люблю тебя. О, если бы сеньора Мария владела наукой криптофонией и, благодаря ей, разгадала бы весь секрет, смеясь над теми, кто вздумал посмеяться над ней, о-о, мысль эта явным образом притянута за уши и может объясняться только досадой, поскольку ни Раймундо Силва, ни Мария-Сара не могут и вообразить, что причиняют сеньоре Марии такие муки, а вот если бы могли, все равно не стали бы над ней потешаться, иначе недостойны были бы именоваться людьми. С учетом всего вышеизложенного совершенно нельзя исключать, что сеньора Мария полюбит Марию-Сару, ведь и от сердца тоже можно ждать чего угодно – даже и того, что противоречия его обретут гармонию.

Раймундо Силва снова остается один и еще несколько секунд с любопытством спрашивает себя, что бы мог значить елейный тон, каким произнесла сеньора Мария прощальные слова, вот ведь шальная тетка, как же стремительно переходит она от мрачности к явному желанию угнездиться у вас в сердце, но История Осады Лиссабона уже призвала его к иной реальности, к сооружению башни, призванной раз и навсегда сокрушить сопротивление мавров, и мы-то, знающие, что от этого зависит само существование нашей отчизны, не возьмем на себя смелость прерывать ход его творчества, пусть даже Раймундо Силва несравненно сильней хотел бы пообщаться с Марией-Сарой, нежели описывать совершенно неизвестные ему военные операции, а также подготовку брусьев, возведение лестниц-сходней, прикручивание болтов, натягивание канатов и прочие работы, которые в совокупности постепенно создадут башню, хоть и не Вавилонскую, эта вот вовсе не претендует на то, чтоб вознестись превыше зубцов стены, что же касается смешения языков, дон Афонсо Энрикес намеревался не повторить множественность их, но напротив – подрубить ее под самый корень, как в смысле переносном, фигуральном и аллегорическом, так и в самом что ни на есть прямом и кровавом. Когда Мария-Сара, как обещала перед уходом, вернется, чтобы провести здесь эту ночь и следующую, а также день между ними, благо день этот воскресный, работа будет отодвинута, ибо иные свершения ждут своего часа и время сменило имя свое и зовется теперь срочностью: Тише-тише, скажет она, иной миг богаче на события, чем иной год, и не размер сосуда важен, но то, чем каждый из нас может заполнить его, пусть даже он переполнится и рухнет. Как рухнет и эта башня.

Сооружали ее больше недели. С утра до ночи рыцарь Генрих жил исключительно своей затеей, и даже когда отдыхал в шатре, внезапно просыпался при мысли, что такую-то опору следует укрепить, и даже до того доходило, что ни свет ни заря он являлся на место действия удостовериться, что канаты прочны и гнезда-пазы держат на совесть. Таких отменных душевных свойств был этот великолепный сеньор, что не гнушался самолично подставить плечо под тяжкую кладь, если у кого из обессилевших солдат, что называется, пупок развязывался. И вот однажды в такой ситуации обнаружился позади него Могейме, потому что и Могейме принимал участие в постройке башни, и тут-то как-то раз углядел Оуроану, которая тоже пришла поглядеть, и хоть и смотрела лишь на того, на кого и должна была смотреть, – на хозяина своего и повелителя, все же не смогла не заметить шедшего позади него высокого солдата, а уж он-то глаз с нее не спускал, и вспомнила, что он пялился на нее, где ни встретит, сперва в лагере Монте-де-Сан-Франсиско, потом в ставке короля, а теперь вот на этом узком кусочке земли, таком узком, что чудом казалось, как это тут все друг друга не передавят, как не наткнутся друг на друга вот, к примеру, хоть эти двое, мужчина и женщина, которые так неотрывно друг на друга уставились. Не далее пяди от себя Могейме видел широкий затылок немца, спускавшиеся на шею длинные рыжие пряди, склеенные потом и пылью, и думал, что убить его в этом столпотворении ничего не стоит, но Оуроана, хоть и свободная, ближе, чем сейчас, не станет. Искушение чьей-либо насильственной смертью, а проще говоря, убийством приводит потом к угрызениям совести, от которых можно избавиться, облегчив душу, но даже на исповеди признаться, что вожделею к пусть незаконной, но все же сожительнице того, кто намечен в жертву, смелости не хватало. В злобе и ярости Могейме ткнул немца кулаком в спину, и тот обернулся, но – спокойно и без удивления, ибо при таких неимоверных усилиях подобное случалось сплошь и рядом, и этого прямого взгляда оказалось довольно, чтобы ярость Могейме испарилась, рыцарь ведь не сделал ему ничего плохого, нельзя же ненавидеть человека только потому, что слишком сильно вожделеешь его женщину.

И наконец башню воздвигли. Это чудо военной инженерии перемещалось на громадных катках и состояло из замысловатой системы внутренних и внешних балок, соединявших четыре платформы, которые образовывали вертикальную структуру – нижняя сидела на осях, соединенных с катками, верхняя была угрожающе вытянута в сторону города, а две промежуточные укрепляли всю конструкцию и служили временным убежищем для солдат, поднимавшихся наверх. Ручная лебедка позволяла быстро подавать наверх большие сетчатые корзины с оружием и боеприпасами, чтобы в них не было нехватки даже в самом ожесточенном бою. Увидев готовое сооружение, войско разразилось ликующими и восторженными криками и готово было немедля ринуться на приступ, казавшийся теперь таким легким. Даже мавры, по всей видимости, испугались, ошеломленное молчание сменило потоки оскорблений и брани, низвергавшиеся со стен. Ликование в португальском стане еще усилилось, когда стало известно, что башни французская и норманнская запаздывают, а потому слава – вот она, рукой подать, осталось лишь оттолкать боевую колесницу вплотную к стене, и тут пришло время Мему Рамиресу подать голос: Давай, ребята, взялись, ребята, навались, ребята, дружней, и все впряглись что было сил. К сожалению, не заметили, что дорога идет под уклон, и потому по мере продвижения вперед уже под неприятельским огнем башня наклонялась то вперед, то назад, и делалось очевидно, что даже если сумеет докатиться до стены, верхняя платформа вплотную к ней не станет, а значит, проку от нее никакого не будет. Тогда рыцарь Генрих, сокрушаясь о своей непредусмотрительности, отдал приказ остановиться и вернуться, и плотникам теперь пришлось уступить место саперам, а тем надлежало выправить и выпрямить дорогу, что было чрезвычайно опасно, ибо чем ближе они подходили к стенам, тем гуще летели на них со стен разнообразные стрелы, дротики и копья. Тем не менее, несмотря на понесенные потери, прокопали и выровняли метров двадцать пути, по которым башня могла двигаться, прикрывая следующий штурм. Так обстояли дела, и каждый старался изо всех сил – мавры со своей стороны, христиане со своей, – как вдруг почва сбоку подалась, провалилась, и с ней вместе ушли вглубь три катка, отчего все сооружение опасно накренилось. Грянул общий крик, в португальском стане – исполненный ужаса и огорчения, а со стен, как из театральной ложи, – сатанинского веселья. Застыв в неустойчивом равновесии, башня застонала и затрещала сверху донизу, поскольку все элементы конструкции подверглись непредусмотренным нагрузкам, а иные части немедленно расстыковались. Мы сказали бы, что при виде того, как вершина его торжества становится небывалым провалом, рыцарь Генрих потерял голову и рвал на себе волосы, если бы два столь мощных образа хоть как-то сочетались меж собой, и изрыгал на родном немецком языке проклятия, которые совсем, разумеется, не вязались с его добрым именем, более чем заслуженным, но были более чем уместны в эти грубые и простые времена. Потом, несколько остыв, он отправился осматривать ущерб на месте и оценил, что единственно возможный выход из положения в данных обстоятельствах – привязать длинные канаты со стороны, противоположной наклону, и всей командой тянуть башню на себя, чтобы высвободить катки и постепенно вернуть башню в вертикальное положение. План был просто превосходен, но чтобы осуществить его, следовало провести рискованнейшую операцию – убрать из-под колес-катков землю, которая пока еще поддерживала нижнюю платформу. В этом-то и состояла главная трудность – предстояло решить головоломное уравнение с огромным и страшным неизвестным, однако и это решение, по совести, следовало бы назвать крайне проблематичным. Именно этот миг мавры сочли наиболее благоприятным, чтобы пустить со стен тучу стрел с горящей паклей, которые гудели в воздухе, как рой пчел, и падали там и сям, тут и опять же там, поскольку поднявшийся ветер давал, по счастью, сильный снос и мешал лучникам, но сказано ведь, что повадился кувшин по воду ходить и так далее, а потому стоило лишь одному дротику попасть в цель, как остальные нащупали верный путь, так что башню ожидала печальная участь, и рухнула она не столько уже из-за опасного перекоса, усугубленного земляными работами, сколько из-за неимоверных и беспорядочных усилий потушить вспыхнувший сразу в нескольких местах пожар. При падении погибли или были тяжело ранены солдаты, крепившие тросы на верхушке ее, равно как и те, кто работал лопатами на земле, откапывая колеса, и – потеря невосполнимая – сам рыцарь Генрих, пронзенный горящим дротиком, который погас в его благородной крови. А вместе со своим господином – но от страшного удара в грудь отвалившейся балкой – пал и его верный слуга, и осталась Оуроана одна на всем белом свете, о чем в своем месте уже было упомянуто с учетом важности этого обстоятельства для продолжения всей истории. Совершенно невозможно описать ликование, обуявшее мавров, когда они убедились лишний раз в неоспоримом превосходстве Аллаха над Господом, каковое доказано было громоподобным падением проклятой осадной башни. Точно так же не передать словами отчаяние, ярость и скорбь лузитан, хотя кое-кто из них и не постеснялся пробормотать, что всякий, у кого имеется хоть капля разума и мало-мальский опыт, знает – войны выигрываются мечом, а не чужестранными уловками, которые столь же способны пойти на пользу, сколь и навредить. Исковерканная башня горела, как исполинская жаровня, и так никогда и не узналось, сколько в ней обуглилось и испепелилось людей, застрявших в путанице переломанных конструкций. Беда.

Тело рыцаря Генриха отнесли в его шатер, где Оуроана, уже извещенная о несчастье, голосила по убитому в меру, подобающую наложнице, – и не больше того. Убитого опустили на топчан, руки ему сложили как для молитвы и связали на груди, а поскольку смерть ему досталась мгновенная, легкая, можно сказать, смерть, лежал он со спокойным лицом, таким спокойным, что казался спящим, а тому, кто подошел бы поближе, померещилось бы даже, что усопший улыбается, находясь как бы у райских врат, оставив позади башню и не имея теперь иного оружия, кроме добрых дел на земле, но веруя в вечное блаженство так же непреложно, как и в собственную гибель. Оуроана распустила волосы – белокурые, доставшиеся ей от светловолосого галисийца – и плакала, уже утомившись немного оттого, что не чувствует печали, а всего лишь легкую смутную жалость к человеку, которому пенять могла разве лишь на то, что увез ее силой, а во всем прочем обращался с нею хорошо, не обижал, из чего мы сегодня можем представить, что же восемьсот лет назад происходило меж наложницей и знатным дворянином, ее хозяином. Оуроана хотела знать, какой конец ждал верного слугу, ведь он, наверно, убит или тяжело ранен, раз не пришел к изголовью оплакать рыцаря, а ей сказали, что слугу сразу же свезли на кладбище на другом берегу, благо уже начали расчищать место от обугленных балок и столбов, чтобы не мешали дальнейшим военным действиям, и в ходе этой уникальной операции заодно подобрали и увезли цельные тела, а найденные фрагменты спешно захоронили у подножья склона на этом берегу, откуда нелегко им, наверно, будет восставать из могилы, когда грянут трубы Страшного суда. Так что Оуроана, лишившись хозяев прямых и непосредственных, стала сама себе хозяйкой и решила показать это при первой же возможности, каковая представилась, когда один из оруженосцев рыцаря Генриха, не стесняясь покойного, решил, что раз она теперь одна, то пускай будет его, и, что называется, наложил на нее руку. Но в руке у нее молниеносно появился кинжал, который она предусмотрительно сняла с пояса рыцаря, когда того принесли в шатер, и, по счастью, прошло незамеченным это деяние, преступное, добавим, деяние, потому что рыцаря положено опускать в могилу если не в полном вооружении, то, по крайней мере, с малой частью его. Ну, впрочем, кинжал в слабых женских руках, если даже и привычны они к трудам земледелия и скотоводства, не особо напугал тевтонского воина, без сомнения уверенного в превосходстве своей расы, однако есть такие глаза, что разят почище любого оружия, и если не могут выпустить негодяю кишки, то способны с трех шагов смутить его, а слова подтвердили то, что и так было ясно: Вот только тронь, либо тебя убью, либо себя, сказала Оуроана, и немец попятился, испугавшись не столько сам умереть, сколько что обвинят в ее смерти, хотя всегда ведь можно было отпереться, сказав, что бедняжка, не вынеся утраты, закололась прямо у него на глазах. И солдат предпочел ретироваться, бормоча просьбу к Господу Богу, чтобы если из этих передряг в чужом краю выведет Он его невредимо, пусть пошлет ему здесь ли, вздумай он тут остаться, или в далекой Германии такую женщину, как эта Оуроана, которую, хоть она и не его соплеменница, принял бы с большим удовольствием.

Раймундо Силва положил ручку, потер утомленные глаза, потом перечел последние строки. Недурно. Поднялся, заложил руки за спину и наклонился назад, прогнувшись в пояснице, потом облегченно вздохнул. Он работал несколько часов кряду, и поужинать-то забыв, и был так захвачен предметом, процессом и поиском слов, иногда от него убегающих, что даже и не вспомнил про Марию-Сару, и его забывчивость была бы достойна всяческого осуждения, если бы эта женщина не присутствовала в нем, простите за свойственный метафоре перехлест, как кровь в жилах, – кровь, которая на самом деле тоже ведь не предмет наших постоянных дум, но зато непременное условие нашего бытия. Свойственный метафоре перехлест, повторил он. Две розы в вазе купают стебли в воде, питаются ею, да, они здесь ненадолго, да, все так, но ведь нам на этом свете отмерено еще меньше. Он открыл окно и взглянул на город. Мавры ликуют по случаю падения башни. Аморейрас, улыбнулся Раймундо Силва. В той стороне стоит шатер рыцаря Генриха, который завтра будет предан земле на кладбище Сан-Висенте. Оуроана, слезинки не уронив, бдит над покойником, от которого уже начинает попахивать. Из пяти оруженосцев одного ранило. А тот, кто пытался наложить руку на Оуроану, время от времени поглядывает на нее и думает. А снаружи скрытно кружит Могейме, как мотылек, завороженный светом больших восковых свечей, что проникает из-за парусинового полога шатра. Раймундо Силва глядит на часы, если через полчаса Мария-Сара не позвонит, позвонит он сам: Как ты там, любовь моя. Жива, скажет она, а он скажет: Какое чудо.

Говорит брат Рожейро, что именно тогда появились первые признаки того, что в городе начался голод. Да и неудивительно, если вспомним, что там, как в мышеловке, оказались заперты шестьдесят тысяч семей – цифра на первый взгляд поразительная, а на второй – поразительная еще более, ибо в те давние времена семья, состоящая из папы, мамы и ребенка, была редкостью из ряда вон выходящей и на подозрения наводящей, но даже если оперировать такими заниженными данными, получим население в двести тысяч жителей, что также опровергается иными источниками информации, согласно которым одних мужчин в Лиссабоне было сто пятьдесят четыре тысячи. Если же мы вспомним, что Коран позволяет каждому мужчине иметь не более четырех жен, а все они, естественно, производят на свет детей, и если не забудем о рабах, первыми испытывающих на себе нехватку продовольствия, получим показатели, в достоверности коих благоразумие велит усомниться, а именно что-то около четырехсот пятидесяти или пятисот тысяч душ, нет, вы только вообразите. Так или иначе, если даже было в Лиссабоне жителей не столько, то все равно много, очень, а с точки зрения тех, кто там жил, – даже чересчур много.

Если бы не постоянная жажда славы, с незапамятных времен снедающая монархов, президентов и военачальников, отбить Лиссабон у мавров можно было бы совершенно спокойно, не поднимая шума, и, в конце концов, неразумен тот, кто лезет в клетку ко льву и там вступает с ним в схватку, а не перекрывает ему источники снабжения, чтобы потом сесть и смотреть, как лев подохнет. Да, конечно, с течением времени мы чему-то обучились, и в наши дни шире практикуется метод лишения еды и прочих благ в целях вразумления тех, кто из упрямства или по неразумию остался глух к более классическим аргументам. Однако эти пятьсот тысяч – другие, и другой должна быть история их. В данном конкретном случае важно отметить сосуществование двух разноплановых событий – неудачи с разрушенной и сгоревшей осадной башней у ворот Ферро и первых тревожных признаков голода в городе, – которые, соединяясь и вступив в противодействие в головах королевских полководцев, объяснили им, что необходимо, не прекращая боевых действий в собственном смысле слова для вящей славы португальской державы, еще туже стягивать кольцо осады, и тогда мавры съедят все до последней крошки и крысы и начнут пожирать друг друга. Продолжат ли французы и норманны возводить свои башни, воспользуются ли португальцы уроками рыцаря Генриха, чтобы соорудить свою, будет ли артиллерия бомбардировать город, будут ли стрелки посылать свои стрелы, дротики и копья, чтобы не простаивали в праздности производственные мощности оружейных заводов, – все это не более чем символические жесты, которые будут фигурировать в эпосах и эпопеях, перед окончательным решением – решением последним и решительным, извините за тавтологию, а иными словами – перед голодом. И потому капитаны отдавали строгие приказы своим солдатам день и ночь неусыпно следить не за одними только воротами, а за всем поясом крепостных стен, а особенно зорко – за потайными ходами и лазами, особенно за теми, что выводят к морю, и не ради того, чтобы пресечь пути, по каким доставляют в город припасы, потому что путями этими сколько ни доставляй, все будет мало, а чтобы не вышли из города лазутчики, отправленные в города Алентежу молить о помощи, заключающейся как в подвозе продовольствия, так и в ударе в спину осаждающим – то и другое было желанно. Спустя небольшое время оказалось, что предосторожности были нелишними, ибо в одну темную безлунную ночь перехватили маленький баркас, пытавшийся прошмыгнуть меж стоявшими на якоре португальскими галиотами, и шкиперу его, приведенному к адмиралу, ничего не оставалось, как выдать письма, адресованные алькальдам Алмады и Палмелы, из каковых писем очевидно стало, до какой же крайней нужды дошел несчастный народ лиссабонский. Невзирая на все меры безопасности, еще один гонец сумел, как видно, преодолеть посты, потому что спустя несколько недель у подножья стены, примыкавшей к самой реке, обнаружили мавра, который, будучи поднят на борт ближайшего парусника, оказался посланцем короля Эворы и должен был доставить от него осажденным письмо, которому лучше было бы не попадать в руки адресатам, столь бесчеловечного, столь жестокого и вдобавок столь лицемерного было оно содержания, если принять в рассуждение, что речь-то шла о братьях по вере и по расе, и вот что сказано было в нем: Я, король Эворы, желаю лиссабонцам телесной свободы и уведомляю, что в течение уже продолжительного времени связан с королем португальцев мирным договором и не могу нарушить клятву и обеспокоить его военными действиями, а вам надлежит выкупить свою жизнь своими же деньгами, чтобы не принесло вам несчастья то, что должно было бы послужить ко спасению, прощайте. Вот тебе и король Эворы, который ради сохранения перемирия с нашим государем, позабыв, верно, что тот ради штурма и взятия Сантарена на мирный договор не посмотрел, да, так вот, ради сохранения перемирия обречет черной, тяжкой смерти жителей Лиссабона, меж тем как гонец, выбравшийся из осажденного города с мольбой о помощи, не воспользовался случаем и не удрал в безопасные края, и лучше бы помереть ему, нежели воротится он с дурным известием, возвещавшим предательство и произвол судьбы. Да, разумеется, люди не всегда оказываются на своем месте, уж был бы этот мавр королем Эворы, он-то пришел бы на помощь Лиссабону, а уж король Эворы совершенно явно смылся бы еще по дороге туда, если бы, конечно, под конвоем не доставили его с ответом в Касильяс да не сказали бы: Ну давай, прыгай в воду и даже не помышляй о том, чтобы пойти на попятный.

Доставить тело рыцаря Генриха на кладбище Сан-Висенте по мучительным тропам крутого откоса, да притом еще – держась поближе к береговому урезу, чтобы избежать камнепада или еще чего похуже, было, как уж, наверно, стали говорить в ту пору, египетской работой. Однако знатность покойного и значительность его последнего деяния оправдывали тяготы и усилия, да в любом случае их и сравнить нельзя было с теми муками, которые пришлись на долю войск, стоявших сейчас перед воротами Ферро, куда попали той же самой дорогой, о чем в свое время было упомянуто, хотя и очень вскользь. Гроб несли четверо оруженосцев, сопровождаемых почетным караулом португальцев под командой Мема Рамиреса, Оуроана же замыкала шествие и шла пешком, как подобает женщине, лишившейся того, кому служила предметом гордости и тщеславия. Ну, вообще-то ее, всего лишь случайную подружку усопшего, никто не заставлял участвовать в похоронной процессии, однако совесть подсказала ей, что недостойно христианки отказать покойному в прощальной встрече, хотя после смерти они, господин и наложница, не стали друг от друга дальше, чем были при жизни. Впрочем, требовательно и настоятельно шагает позади и в отдалении другая жизнь, принявшая образ солдата, который не входит в состав кортежа, но эта женщина, заметив его, спрашивает: Слушай, что тебе надо от меня, солдат, чего тебе от меня надо, а он не отвечает, она и сама знает чего – занять место рыцаря Генриха, нет, не то, где тело его находится ныне, тяжело покачиваясь в гробу под грязным саваном, а другое – где тело обнаруживает, что живо, в настоящей ли кровати, на траве ли, в стогу ли сена, на береговом ли песке. Могейме сознает, что Оуроана, скорей всего, достанется другому – другому знатному сеньору, но это его не волнует, оттого, наверно, что в глубине души не верит, что когда-нибудь, даже если судьба поможет, прикоснется он к этой женщине хоть пальцем, а если даже она, никого не полюбив, не найдет ничего лучше, кроме как присоединиться к женщинам с другой стороны, все равно не ворваться ему в ее лачужку и не насладиться ее телом, ибо тело, принадлежащее всем, не принадлежит никому – и ему, значит, тоже. Этот самый солдат по имени Могейме, который не умеет ни читать, ни писать, не знает ни где на свет появился, ни почему получил такое имя, больше смахивающее на мавританское, нежели на христианское, – так вот, этот самый солдат Могейме, служивший всего лишь ступенькой той лестницы, по которой вошли португальцы в Сантарен, а теперь слабыми своими руками пехотинца затягивает вокруг Лиссабона кушак осады, идет сейчас за Оуроаной, словно не ведая иного способа отдалиться от смерти, но памятуя при этом, что будет снова и снова встречаться с ней, и не желая верить, что жизнь его будет не более чем чередой отсрочек – не бесконечных, хочется заметить. Солдат Могейме ни о чем таком не думает, солдат Могейме просто хочет эту женщину, а португальская поэзия в ту пору еще не родилась.

Несколько выше было уже написано, благодаря непостижным уму ясновидческим проникновениям в будущее, что в водах реки вымыл однажды Могейме окровавленные руки и что двоих солдат из королевского лагеря, силою взявших Оуроану, потом нашли зарезанными. Зная, как ловко орудовала она кинжалом покойного рыцаря, отшивая оруженосца, который первым начал домогаться ее, ничего не стоит поддаться искусительной игре воображения и представить, как оная Оуроана, мстя за поруганную честь и воспользовавшись отсутствием свидетелей в рассветных ли, в вечерних ли сумерках, подпустила к себе насильников вплотную, улучила момент и сунула им клинок глубоко в ту часть живота, что не прикрыта была кольчужной рубашкой. Да, солдаты погибли именно такой смертью, но не от рук Оуроаны. А поскольку неугомонное воображение продолжает работать, а сильная любовь Могейме могла бы заставить его из ревности совершить эти преступления, тем более что на предыдущей картинке мы видели, как он моет окровавленные руки, мы вправе предположить, что вода смывала и уносила кровь несчастных жертв, как смывает и уносит время саму жизнь. Да, так могло бы быть, но так не было, гибель этих людей – чистое совпадение, да, оно и в те времена уже бывало, хоть и не замечалось. Однажды, когда между Оуроаной и Могейме, помимо иных проявлений близости, даже и разговоры начались, она спросила, не он ли зарезал злоумышленных солдат. Да нет, отвечал он и подумал, что, вероятно, должен был бы это сделать, чтоб уж заслужить так заслужить любовь этой женщины.

Нет, ну не бывает худа без добра, и это красивое высказывание, родившееся раньше бесчисленных философских релятивизмов, мудро внушает нам, что напрасный труд – перебирать случившееся в жизни, пытаясь отделить хорошее от дурного, как зерно от мякины. Помнится, наш Могейме опасался некогда потерять надежду заполучить Оуроану, если какой-нибудь рыцарь, по прихоти, или ради хвастовства, или даже, кто знает, чувства более глубокого, хоть и не менее скоропреходящего, возьмет ее жить к себе, уведет из стойбища гулящих девиц хотя бы на время войны. Опасения эти не сбылись, что следует признать добром, а вот причина того, почему это не произошло, явно относится ко злу, поскольку стало обще– и широко известно, что эта одинокая женщина, хоть и не присяжная потаскуха, продавала свои ласки рядовым солдатам, из коих двое погибли при загадочных обстоятельствах, и из-за этого среди благородных дворян, не желавших питаться объедками и в достаточной степени суеверных, чтобы не искушать дьявола, даже если он принял столь соблазнительный облик, укрепились резоны не заводить с ней долговременных шашней. И вот однажды, когда Оуроана, пребывавшая в забросе и небрежении по стольким и столь разным причинам, занималась стиркой белья в ручье, впадавшем в эстуарий, – за это во всех смыслах чистое ремесло пришлось ей приняться, чтобы поддерживать существование, – краем глаза увидела того, что неизменно возникал рядом, где бы она ни была. Хоть обросшие бородой солдаты казались все на одно лицо, его все же ни с кем было не спутать, потому что был он выше всех самое малое на полголовы, да и сложением под стать росту, всем, как говорится, взял. Сейчас он присел на камень невдалеке и принялся наблюдать, вот она выпрямляется, вот поднимает и опускает руку с вальком, которым бьет белье, и хлопки бегут над водой, этот звук ни с чем не спутаешь, вот опять и опять, а теперь стало тихо, и женщина кладет обе руки на белый камень римского надгробья, Могейме смотрит и не шевелится, и тут ветер доносит пронзительный крик муэдзина. Женщина чуть поворачивает голову влево, словно прислушиваясь к призыву, а поскольку Могейме именно там, чуть позади, и находится, решительно невозможно не встретиться с ним глазами. Босыми ступнями, попирающими крупный влажный песок, Могейме чувствует вес всего своего тела, будто сделавшегося частью камня, на котором он сидит, и грянь сейчас, зовя на приступ, все трубы королевского войска, он, скорей всего, их не услышит, и в голове у него звучит и отдается только крик муэдзина, Могейме слышит его, продолжая смотреть на женщину, а когда она отводит наконец взгляд и тишина становится всеобъемлющей, хоть раздаются, надо признать, еще какие-то звуки, но они принадлежат к другому миру – мулы с фырканьем пьют из ручья, – и раз уж, наверно, нет лучше способа приступить к тому, что надлежит сделать, Могейме спрашивает женщину: Как тебя зовут, и сколько же раз от начала времен спрашивали мы друг друга: Как тебя зовут, порой прибавляя к вопросу собственное имя: Меня – Могейме, чтобы проторить путь, чтобы дать прежде, чем получить, а потом замираем в ожидании, пока не получим ответа, если, конечно, он последует и если ответом нам не будет молчание, но это не тот случай: Оуроана, сказала она, и он уже знал это, но из ее уст услышал впервые.

Могейме встал и сделал в ее сторону шесть шагов, человек за жизнь проходит тысячи миль и ничего от них не получает, кроме ссадин на ногах, а иногда – на душе, но наступает день, когда делает всего шесть шагов – и находит, что искал, здесь, во время осады Лиссабона, и эта женщина, что стояла на коленях, а теперь поднялась, принимая меня, у нее мокрые руки, и юбка тоже мокрая, и я не знаю, как мы оба оказались на мелководье, и я чувствую нежное прикосновение течения к моим щиколоткам, слышу, как поскрипывает галька на дне, а один из пажей, поивших мулов, сказал насмешливо: Эх, куда ты, словно обращался к бычку на арене, и сразу же исчез, а Могейме не слышит его, а видит только лицо Оуроаны, наконец-то видит его так близко, что может прикоснуться к нему, как к распустившемуся цветку, молча дотронуться двумя пальцами, проскользить ими вдоль щеки и губ, вдоль бровей, сперва одной, а потом другой, повторяя этими движениями их узор, а потом по лбу и волосам, до тех пор пока не спросит, уже опустив всю ладонь ей на плечо: Хочешь теперь быть со мной, а она отвечает: Да, хочу, и вот тогда отверзаются уши Могейме, и все королевские трубы трубят славу так громоподобно, что не может быть, чтобы не откликнулись им трубы небесные. Покуда Оуроана выполняла дневной урок, ибо оттого, что настал возвещенный день, никто не освобождал прачку от ее обязанностей, да, так вот, покуда она достирывала, Могейме рассказывал ей свою жизнь, а о родителях не сказал ничего, потому что не знал их, а она вот, наоборот, ни словом не упомянула о своей жизни после того, как ее умыкнули, а та, что была до, была такая же, как у всех, кто землю возделывает, и это не совпадение, а просто уже в те времена было так. Потом она понесла выстиранное в лагерь Монте-да-Граса, где жила в те дни, ей сказали, что, мол, на днях заплатят, заплатят, само собой, не деньгами, а кое-какими съестными припасами, но это ей все равно, ее не тревожат задержки с оплатой, не о чем тревожиться тому, кто дворянам служит, потому что она вот-вот начнет новую жизнь вместе с этим мужчиной, шагающим рядом, а кому я понадоблюсь, пусть ищет меня там, где война в самом разгаре, перед воротами Ферро, но только не сегодня, сегодня будет наша первая ночь, и мы отойдем от лагеря подальше, чтоб без посторонних глаз прошло взаимное наше обладание, под звездным небом, под лепет прибоя, а когда родится месяц, глаза у нас будут еще открыты, и Могейме скажет: Как в раю, а я отвечу: Лучше, у Адама с Евой не так было, потому что Господь сказал, что на них грех.

Мария-Сара пришла в назначенный час. Принесла кое-какой еды, которую с большей словарной точностью следовало бы назвать провиантом, поскольку шла она на войну и очень четко сознавала свою ответственность: Да, поцелуй, еще раз, второй и третий, но не отвлекайся, работаешь – работай, времени хватит на все, даже если его мало, а у нас будет целых две ночи и полный день, это же вечность просто, ну еще раз поцелуй меня, а теперь садись, скажи только, что там происходит. Могейме и Оуроана уже встретились. А говоря без иносказаний – легли в постель. Ну, в каком-то смысле. Что значит – в каком-то смысле. Это значит, что постели никакой не было, на земле лежали, небом укрывались. Повезло. Звездное небо, теплая ночь, они были вместе, и начинался прилив. Я надеюсь, ты так и написал. Нет, не написал, но еще есть время. Мария-Сара понесла свертки на кухню, а Раймундо Силва стоял над рукописями и смотрел на них с видом человека, думающего о другом. Не пишется, спросила она, вернувшись, мой приход отвлек тебя. Когда ты здесь и когда тебя нет – это не одно и то же, мы с тобой ведь не супруги, сто лет прожившие бок о бок и потерявшие не только яркие чувства, но и самую память о том, что они вообще когда-то были, наоборот, мы – начинающие Оуроана и Могейме. Значит, все же я тебя отвлекаю. И слава богу, но я думал о том, что больше здесь писать не стану. Почему. Сам не знаю, но из кабинета я ушел, чтобы сбежать от рутины, поломать стереотип, и думал, что это поможет мне войти в другое время, а теперь, когда я едва ли не возвращаюсь, меня тянет в кабинет, за письменный стол и кресло корректора, каковым я, в сущности, и являюсь. Почему такой акцент на корректоре. Чтобы все стало ясно между Могейме и Оуроаной. Объясни получше. Как он никогда не станет капитаном, так я не буду писателем. И ты боишься, что Оуроана, поняв, что ей не ходить в капитаншах, бросит его. Очевидно. Видишь ли, эта женщина знавала лучшие времена, когда жила с рыцарем, а теперь полюбила Могейме, он же ее не принудил. Я говорю не про нее. Ты говоришь про меня, знаю-знаю, но то, что ты говоришь, меня не радует. Могу себе представить. Пусть продлится это столько, сколько продлится, и я хочу прожить это время чисто, ты понравился мне таким, каков есть, думаю, что и то, какая я, не мешает тебе любить меня, и довольно об этом. Прости. Да нечего извиняться, все дело в вас, в мужчинах, во всех без исключения, это ваше всеобщее свойство, вас вечно что-то гложет – не профессия, так возраст, не возраст, так классовая рознь, а не она, так деньги, и неужели вы никогда не решитесь жить естественно и просто. Ни одно человеческое существо не живет естественно и просто. Не нужно быть корректором, чтобы додуматься до такого, простая лиценциатка – и та это знает. Кажется, мы с тобой воюем. Разумеется, воюем, это осада, один окружает другого, а тот – его, мы хотим свалить стены противника и сохранить собственные, а любовь – это когда нет больше стен, любовь – это снятие осады. Раймундо Силва улыбнулся: Эту историю должна была написать ты. Мне в голову никогда не приходило то, что пришло тебе, – отрицать абсолютно достоверный исторический факт. Я сегодня и сам бы не смог объяснить, почему я это сделал. На самом деле я думаю, что раскол в мире проходит между теми, кто говорит да, и теми, кто говорит нет, да знаю, не трудись напоминать, что есть богатые и бедные, есть сильные и слабые, но я не о том, блаженны говорящие нет, ибо им бы наследовать землю. Бы, сказала ты. Без сослагательного наклонения никак, царствие земное принадлежит тем, кто сумел поставить нет на службу да, или тем творцам нет, что быстро уничтожили его, заменив на да. Хорошо сказано, милая Оуроана. Спасибо, дорогой Могейме, но я всего лишь женщина, пусть и лиценциатка. А я просто мужчина, хоть и корректор. Они рассмеялись, а потом, помогая друг другу, перенесли из спальни в кабинет бумаги, словарь, справочники, Раймундо Силва взял и вазу с двумя розами: Пусть будет со мной, я же это придумал. Разложил и расставил все, уселся за письменный стол, взглянул на Марию-Сару очень серьезно, словно оценивая, как она смотрится в кабинете и насколько изменился интерьер от ее присутствия: Теперь начну писать о чудесах, сотворенных человеком, который, до того как умер и в землю лег, по иным замечательным причинам прославлен был, по имени рыцарь Генрих из германского города Бонна, если верить подробному рассказу, содержащемуся в письме брата Рожейро тому самому Осберну, стяжавшему себе добрую славу хрониста, письмо же это не заслуживает ни малейшего доверия, но внушает веру безоговорочную, а не это ли главное. А я, ответила Мария-Сара, пока не пришло время ужина, который сегодня будет и приготовлен и съеден дома, сяду вот на этот диван и примусь за возвышающее душу чтение о чудесах святого Антония, аппетит к которому разожгла твоя история о чудесном муле, обменявшем меру ячменя на Святое причастие, и ничего подобного этому феномену больше уже не случалось, ибо эта тварь – она ведь была самкой, – будучи бесплодной, как и все женские особи этого вида, потомства не оставила. Приступим. Приступим.

Спустя не более недели с того дня, как рыцаря Генриха похоронили в той части кладбища Сан-Висенте, что отведена была под могилы чужестранных мучеников, брат Рожейро сидел в своем шатре, компонуя и компилируя заметки, сделанные во время поездки по всем лагерям португальской армии, поездки верхом на верном муле, который на самом деле обладал всеми свойствами вида, но страдал неукротимым обжорством, так что ни единая травинка, ни зернышко овса не могло спастись от желтых его зубов, да, так вот, сидел Рожейро глубокой ночью у себя в шатре и, утомленный дорогой, трижды уже слегка клюнул носом, а потом и вовсе погрузился в какой-то просто даже сверхъестественно глубокий сон. Сказано здесь, что святой Антоний, который ухаживал в лазарете за умирающим, а потому не мог присутствовать на рождественской мессе, сделал так, что разомкнулись стены, и он обрел возможность почтить священную гостию. Итак, крепким сном спал Рожейро, когда вошел в шатер рыцарь в полном вооружении, за исключением кинжала, обратился к нему и, ответа не получив, потряс его за плечо трижды – сперва осторожно, потом посильней, а потом и совсем крепко. Сказано здесь, что однажды, когда святой Антоний проповедовал под открытым небом и хлынул с неба этого дождь, он сделал так, что ни одна капля не упала на слушателей, хотя вокруг по-прежнему ливмя лило. Рожейро в испуге открыл глаза и увидел перед собой рыцаря Генриха, и тот молвил ему так: Встань и ступай туда, где португальцы похоронили моего слугу отдельно от меня, достань его оттуда и положи со мной вместе, в мою могилу. Говорят, что одной богомолке голос святого Антония по воле его слышен стал на расстоянии в целую лигу, а другой присоединил состриженные волосы к тем, что росли на голове. Рожейро, взглянув и не увидев больше ни рыцаря, ни могилы, решил, что спит и видит сон, а потому, чтобы самому себе не противоречить, в самом деле уснул. Говорят, что святой Антоний повстречал как-то раз кающегося и, сочтя, что тот заслуживает отпущения грехов, их ему отпустил, одновременно сделав так, что с бумаги, где были они записаны, исчезли все буквы до единой. Итак, Рожейро снова крепко уснул и только увидел во сне, что это, наверно, от какой-то испорченной пищи снится ему такая напасть, как снова вошел рыцарь, снова растолкал его и разбудил и сказал: Не спи, монашек, я ведь велел тебе найти могилу моего оруженосца, где лежит он вдали от меня, и ты прекрасно меня слышал, однако не сделал ничего. Говорят, что святой Антоний однажды в погребке сделал так, что пролитое вино вернулось в бочку. Должно быть, уж так устал Рожейро, что сразу же заснул опять, презрев сперва просьбу, а потом и приказ, но теперь сон его был беспокоен, а сам он будто предугадывал, что разбудят его снова, так оно и вышло – в страшной ярости появился рыцарь, ужас наводя зверским своим видом, слова же он выкрикнул такие: Я не знаю, что сейчас с тобой сделаю, если тотчас не исполнишь то, о чем я тебе твержу. Говорят, что, перекрестив жабу, святой Антоний превратил ее в каплуна, а потом каплуна – в рыбину. Что же, недостоин был бы брат Рожейро своего сана, если бы не усвоил преподанный апостолом Петром урок, согласно коему отрицать или отказываться можно только дважды, а на третий раз, даже если петух не пропоет, рискуешь навлечь на себя суровые кары, особенно в тех ситуациях, где действуют духи и призраки, ибо их материальная сила превосходит силу живых не знаю на сколько процентов. Говорят, что святой Антоний чудесным образом собрал воедино осколки двух разбитых стаканов, а вино, пролитое еще одной богомолкой, вернул в бочку, показав тем самым, что чудеса могут повторяться, а чудотворная сила оттого не иссякнет ни на йоту. Неведомо, где брат Рожейро взял силы, потребные для геркулесовых подвигов, предстоявших ему, – очень может быть, что переплавил в них собственный страх, – однако вскоре уже раскопал могилу и извлек оттуда тело слуги, взвалил на спину, донес до лодки и, обливаясь холодным потом, как, впрочем, и горячим, вернулся в исходную точку, взволок ужасную ношу вверх по склону до кладбища Сан-Висенте и там, рядом с могилой рыцаря Генриха, устроил новые похороны. Говорят, что святой Антоний в бытность свою в Сицилии увидел, как одна богомолка упала в лужу, и сделал так, что она, in continenti[36], что называется, поднялась из нее чистенькой и нимало не замаравшейся. Вошел брат Рожейро в свой шатер и остаток ночи проспал как каменный, а когда пробудился наутро и вспомнил, что было накануне, не усомнившись, что оно и вправду было, ибо и руки, и одежда были у него выпачканы землей и еще чем-то подозрительно липким, да, так вот, возмутился неблагодарностью рыцаря Генриха, который столько раз за ночь с дорогой душой будил его, а вот теперь прийти к нему и выразить признательность труда себе не дал. Говорят, что святой Антоний в бытность свою в Риме читал проповедь на одном языке, а люди разных наций прекрасно его при этом понимали. Впрочем, на этом не кончились таинственные явления вокруг рыцаря Генриха – в изголовье его могилы выросла пальма, очень похожая на те, ветвями которых три века спустя будут помавать паломники, входя в Иерусалим. Говорят, что в бытность свою в Ферраре святой Антоний избавил некую женщину от смерти, которой грозил ей муж, – ее новорожденный сын по воле чудотворца заговорил и доказал, что мать ни в чем не виновата. Пальма пошла в рост, оделась листвой, и король со всеми своими солдатами и простонародьем, коего много ошивалось по лагерям, пришел взглянуть на нее, и все славили Господа. Говорят, что в Аримино святой Антоний, которого еретики забросали камнями, пришел на берег моря и, созвав рыб, обратился к ним с восхитительной проповедью. Стали приходить больные и, приложив листья пальмы к груди, излечивались в тот же миг от своих недугов – каждый от того, каким страдал. Говорят, что святой Антоний по пути из Аримино в Падую одной проповедью сумел вернуть к праведной жизни двадцать семь воров. Какое чудо, какое прекрасное чудо. Говорят, что когда святой Антоний строго упрекнул парня, пнувшего родную мать, тот устыдился до такой степени, что под бременем вины за содеянное зло взял тесак и, не говоря худого слова, отрубил себе ногу. Другие больные собирали листья, высушивали их и толкли, измельчали, растирали в пыль, а потом, смешав ее с водой или вином, выпивали этот настой и избавлялись от всех скорбей своих. Говорят еще, что паренек этот истекал кровью и вот-вот должен был уж скончаться, и стоны его были столь громки, что собрали толпу, желавшую знать, что с ним случилось, а он с плачем объяснял, что святой Антоний сказал ему, что это кара, заслуженная им, и тут прибежала мать несчастного, жалуясь, что это святой убил ее сына, и сетуя на чрезмерное святого рвение. Пошла молва о целебных свойствах пальмы, и в скором времени ободрали с нее и листья, и ветки, так что ничего не осталось над землей, а поскольку охрану у могилы не выставили, неизвестные ночью выкопали и то, что было под землей, выкопали и унесли. Говорят, что святой Антоний оказался тут же и, собственными руками взяв отрубленную ступню, приложил ее точно по линии отреза, сотворил над ней крестное знамение – и она тотчас приросла к ноге. Нескончаем был бы благословенный перечень чудесных деяний рыцаря Генриха, возьмись мы в подробностях описывать их все, и дорога эта увела бы нас слишком далеко от цели нашего повествования, каковая заключается не только в том, чтобы узнать дальнейшую судьбу Лиссабона, что ни для кого, впрочем, не секрет, но и в том, чтобы объяснить, как это умудрились мы одни, без помощи крестоносцев, довести до конца патриотическое начинание нашего государя Афонсо, первого и единственного португальского короля с этим именем. Говорят, что когда святой Антоний проповедовал в Милане, появился он в Лиссабоне и уплатил долг отца своего, а еще говорят, что в бытность свою в Падуе появился он опять же в Лиссабоне, где спас отца уже не от бесчестья, но от смерти, а одному покойнику вернул дар речи. Ну, свидетели-очевидцы стольких и столь значительных чудодейственных событий, двое служивших на флоте глухонемых неведомой нации – неизвестно, англичане они были, аквитанцы, бретонцы, фламандцы или, может, и вовсе уроженцы города Кёльна, – явились однажды на могилу рыцаря и простерлись рядом с ней, с большим жаром прося явить к ним жалость и сострадание. Говорят еще, что все это были основные чудеса, сотворенные святым Антонием при жизни, однако же и по смерти его наблюдались они в количестве неисчислимом и в качестве таком, что по сей день ничем не уступают тем, что творились в пору его полноценного присутствия на этом свете, и упоминается в рукописи одно из них как убедительное подтверждение сказанного, ибо святой Антоний одну свою ревностную почитательницу избавил от бесплодия, и более того – превратил ее рыхлую бесформенность в статное изящество, таким образом преобразовав полчуда в чудо полное. Ну и вот, лежали, простершись, эти глухонемые да и задремали ненароком, и сразу же явился им во сне рыцарь Генрих в обличье паломника, а в руке он держал посох из пальмового дерева, и он заговорил с ними и сказал им так: Поднимайтесь, возрадуйтесь и возликуйте, ступайте и знайте, что за мои заслуги, мои и тех, кто покоится здесь, сподобились вы Божьей милости и благодати, и она с вами пребудет отныне, и с этими словами исчез, а эти двое, пробудившись, обнаружили, что могут слышать, и говорить тоже, хоть и с сильной запинкой, а потому никто не разбирал, по-каковски они говорят, на языке англичан ли, аквитанцев, бретонцев, фламандцев или жителей города Кёльна или даже – как многие утверждали – на языке португальцев. А потом. Потом двое заик вернулись на могилу рыцаря Генриха молиться с еще большим жаром, если только такое возможно, однако сколько ни воссылали они молитв, все пропали втуне, чему, в конце концов, удивляться не приходится, ибо в деле чудотворства куда же рыцарю Генриху до святого Антония.

Пойдем ужинать, сказала Мария-Сара, и Раймундо Силва спросил: А что у нас на ужин, а она ответила: То ли рыба, то ли каплун, но если чудеса тоже имеют обратную силу, не удивляйся, если из кастрюли выскочит к нам жаба.

Меж тем прошло два месяца с начала осады и три оставалось до выплаты очередного жалованья солдатам. Король дон Афонсо Энрикес, как мы уже в свое время узнали, очень надеялся на чудеса военной инженерии рыцаря Генриха, а равно и безымянных французов и норманнов, однако лютая смерть святого человека, хоть и породила множество иных чудес, а равно разрушение осадной башни, долженствовавшей атаковать стену к югу от ворот Ферро, сделала так, что огонь воинственного воодушевления совсем почти угас, о чем можно судить по тому, с какой прохладцей стали работать все эти чужестранные специалисты, и по бесконечным спорам и препирательствам, на которые тратили золотое время португальские плотники, так и не сумевшие прийти к согласию – надо ли повторить один в один конструкцию покойного рыцаря, хотя бы из уважения к его памяти, или же следует внести структурные изменения, чтобы, так сказать, придать будущей башне национальный колорит. Указанное выше упование короля подпитывалось двумя резонами, причем первый был прямым следствием второго, и, если бы в результате удачного штурма город взяли, войско можно было бы распустить и отправить по домам до следующей кампании, а денежки сберечь. В силу природной своей честности король дон Афонсо не скрывал ни бедственного положения, в котором пребывала его казна, ни дефицита ликвидности, и эта простодушная откровенность должна была сыграть ему на руку, ибо качества эти не часто украшают владык земных. Впрочем, такая манера вести политику никогда не вознаграждается по заслугам, и вот теперь получили мы короля, имеющего полное право высказаться о городе Лиссабоне так: Видит око, да зуб неймет, и к тому же вынужденного поскрести по сусекам своих сейфов, чтобы выплатить денежное содержание армии, которая уже начала роптать на задержку. Конечно, корона не впервые задерживает платежи, особенно в состоянии войны, прикинем в уме превратности боевых действий, сбор денег, доставку, размен – и поймем, что, как правило, к окошечку кассы подзывают с опозданием, и нередки случаи такого невезения, что погибает солдат раньше, чем получает жалованье, – иногда на несколько минут.

И если бы на несколько дней раньше дон Афонсо Энрикес раздобыл денег, история этой осады хоть и пришла бы к тому же итогу, да шла бы иначе. Время меж тем на месте не стояло, была уже середина сентября, и – притом что совершенно неизвестно, откуда взялась эта неслыханная доселе идея, – стали солдаты поговаривать, что раз уж они такие же люди, ну или так же мало похожи на людей, как крестоносцы, то и заслуживают того же в точности, а раз наравне с ними рискуют жизнью, то и получать должны, когда придет час расплаты, столько же. Проще выражаясь, они хотели знать, с какого это перепугу крестоносцам дадут право грабить, и нужды нет, что большинству их это неинтересно, а бедный португальский солдатик должен довольствоваться скудным жалованьем, а потом и вовсе без гроша в кармане терпеть в чужом, чужестранном пиру похмелье. Отзвуки этих настроений и высказываний доходили до ушей капитанов, однако притязания были до такой степени нелепы, так шли вразрез со всеми законами и обычаями, как писаными, так и нет, что ответить можно было, лишь пожав плечами да процедив скучливо: Убогие, что в те времена было еще не так обидно благодаря прозрачной этимологии, а потому могло и сойти с рук. Так или иначе, капитаны послали королю письмо с просьбой погасить задолженность, потому что дисциплина расшаталась и всякий раз на приказ сержанта идти в атаку солдаты ворчали: А не пошел бы ты сам, что было до крайности несправедливо, ибо никогда еще ни один сержант не оставался в траншее поглядеть, где на этот раз захлебнулся штурм и надо ли идти вперед пожинать лавры или постоять и наказать струсивших и отступивших. Когда прошла еще неделя и крамольные речи зазвучали уже не втихомолку, а в полный голос, на стихийных ли, на подготовленных сборищах и сходках, прошел слух, что жалованье наконец заплатят. Капитаны вздохнули с облегчением, но тотчас же пресеклось у них дыхание, когда кассиры – или как там они в ту пору назывались – сообщили, что никто за деньгами не приходит. Даже в том лагере, при котором находился сам король, наплыв желающих был минимальный, да и тот, судя по всему, следовало бы истолковывать как следствие понятного малодушия, ибо в любой момент можно было нос к носу столкнуться с доном Афонсо Энрикесом, а если тот спросит: Ну что, солдат, получил уже, где же робкому рядовому набраться смелости, чтобы ответить: Нет, ваше величество, не получил, либо платите мне по тарифу крестоносцев, либо воевать больше не пойду.

Капитаны пуще всего опасались, как бы мавры не пронюхали о таком разброде и брожении да не воспользовались бы этим, предприняв молниеносную вылазку одновременно из всех пяти ворот, чтобы одних португальцев сбросить в море, а других загнать в горы. И вот решили, пока не поздно, пока не случилось непоправимое, созвать, да нет, не закоперщиков-коноводов, каковых, вообще-то, не имелось, а рядовых из числа тех, кто говорил громче других и потому обладал известным влиянием на остальных, и судьбе было угодно, чтобы одним из них оказался Могейме, которого любовь к Оуроане не отвлекла от гражданского долга и от защиты интересов личных и общественных. Итак, трое уполномоченных отправились к капитану и, будучи спрошены, представили ему свои разумные соображения. Мем Рамирес – и есть основания полагать, что в других лагерях произносились в точности те же самые речи, – сперва упирал на патриотизм, давил на сознательность, но, заметив, что это, хоть и было в те времена еще внове, решимости солдат не поколебало, перешел на крик и угрозы, также нужного действия не произведшие, а потом, обращаясь непосредственно к Могейме, воскликнул, причем голос ему от волнения изменил: Как могло статься, что оказался замешан в этом заговоре ты, Могейме, мой боевой товарищ еще по Сантарену, под стенами которого так благородно предоставил мне свои плечи, дабы, воспользовавшись твоим ростом, я закинул крючья лестницы на зубцы крепостной стены, а теперь, позабыв, как достойно показал себя в том славном деле, явил черную неблагодарность своему капитану, бесчестие по отношение к своему королю, спознался с тщеславными проходимцами, да как же ты мог, Могейме, а тот, не мудрствуя, отвечал всего лишь: Капитан, если потребуется влезть ко мне на закорки, чтоб дотянуться мечом или лестницей до самой высокой лиссабонской стены, рассчитывайте на меня, однако же дело не в этом, а в том, что мы желаем получать как чужестранцы, и заметьте, сеньор капитан, заметьте и оцените наше благоразумие – мы ведь не просим, чтобы чужестранцам платили, как платят нам. Двое других выборных кивали согласно, но молча, чтобы не разбодяживать подобное красноречие, тем переговоры и кончились.

Мем Рамирес представил королю свой доклад, в основном совпадавший с докладами двух других капитанов и всеподданнейше предлагавший, чтобы его величество призвал к себе представителей движения вооруженных сил, ибо есть надежда, что в его присутствии они уймут свою дерзость и урежут непомерные требования. Дон Афонсо Энрикес сильно сомневался, снизойти ли, однако ситуация накалялась – мавры в любую минуту могли воспользоваться бездействием противника, – и, смирившись поневоле, что не умерило его ярости, распорядился, чтобы выборные предстали пред его светлыми очами. Когда пятеро вошли в шатер, король, нахмурив чело, скрестив на груди могучие руки, напустился на них с бранью и упреками: Не знаю, право, приказать ли, чтоб отрубили вам ноги, принесшие вас сюда, или же головы, откуда исходят столь наглые речи, причем мечущие молнии глаза его устремлены были на самого рослого из делегатов, которым был, как вы уже догадались, Могейме. И любо-дорого было видеть возможную, наверно, лишь в те невинные времена картину, когда Могейме, выпрямив стан, отчего стал еще выше ростом, голосом ясным и звучным произнес: Если вы, государь, прикажете отсечь нам головы и ноги, вся осада наша будет поставлена с ног на голову, и наголову же нас мавры разобьют. Король не поверил собственным ушам – какая-то рядовая пехотная рвань будет здесь еще пыжиться и требовать для своего подлого сословия тех же прав, что признаны за благородной рыцарской конницей, которая на самом деле и есть войско, меж тем как пехтура для того только и создана, чтобы округлять численность на поле битвы и держать осаду вокруг крепости, чем и должна заниматься сейчас. Тем не менее король, поскольку от природы был не обделен чувством юмора, сообразным, ясное дело, с обстоятельствами времени, оценил ответ не столько за глубину его, более чем сомнительную, сколько за удачную игру слов. Обернувшись к своим четырем капитанам, также призванным в шатер, сказал он с язвительной насмешкой: Судя по всему, неважное начало у этой страны, а потом, сменив тон и приглядевшись к Могейме повнимательней, добавил: А ведь твое лицо мне знакомо, кто таков будешь. Я, государь, был при штурме Сантарена, и это у меня на спине стоял капитан Мем Рамирес, здесь присутствующий. И ты поэтому считаешь себя вправе являться сюда протестовать и требовать то, что не может быть твоим. Нет, не поэтому, а потому, что товарищи удостоили меня своего доверия и устами моими говорят они. Так чего вам надо – им и тебе. Вы ведь уже знаете, государь, – справедливой доли в добыче, поскольку пролитая нами кровь не отличается по цвету от крови чужестранных крестоносцев, точно так же как настигнутые смертью тела наши будут смердеть одинаково. А если я скажу, что не дам тебе доли, тогда что. Тогда, государь, будете брать город с теми немногими крестоносцами, что остались от тех, что остались. А ведь это называется мятеж. Прошу вас, государь, не воспринимать это так, а если и впрямь есть хоть капля алчности в наших побуждениях, рассудите также, что платить за одно и то же одним и тем же – справедливо, и, если начинать с несправедливости, скверное выйдет начало у этой страны, что только-только начинает жить, и припомните, государь, еще наши деды утверждали, что горбатого могила исправит, и вы ведь не хотите, государь, чтобы горбатой родилась Португалия, ведь нет же. Где это ты так насобачился речи произносить, не всякий епископ так сумеет. Слова, государь, они ведь тут, в воздухе витают, каждый может им научиться. Дон Афонсо уже и вовсе перестал хмуриться, правой рукой взялся за бороду, а во взгляде его засквозила некая меланхолия, словно он вдруг усомнился, что вся прорва деяний, им уже свершенных и иных, ему пока еще неведомых, ожидавших его в будущем, помогут ему, когда подойдут к нему с меркой души, и, погрузившись на несколько минут в молчание, которое никто не смел нарушить, сказал наконец: Ладно, ступайте, ваши капитаны оповестят вас о нашем с ними решении.

Во всех пяти лагерях началось ликование, и даже в Монте-да-Граса потеряли былую робость, когда войска подняли, выстроили как на парад, и прибывшие герольды оповестили, что по милости его величества всем солдатам, без различия званий или срока службы, дается право на долю в добыче после того, как город будет взят, но, по обычаю, некая часть должна принадлежать короне, а другая, согласно обещанию, выделена крестоносцам. Крики радости были столь сильны и продолжительны, что мавры с полной определенностью подумали, будто настал час решительного приступа, хотя по отсутствию какой бы то ни было подготовки он не предполагался. Не предполагался и не произошел, но с высоты стен осажденные могли наблюдать невиданное оживление на португальских позициях, которое очень напоминало ту бешеную суету, какую устраивают обитатели муравейника, внезапно обнаружив, что совсем рядом, на полянке, где можно промыслить разве что сухие ости да жалкие крошки, вдруг щедро раскинута самобраная скатерть. Через какой-то час сговорились плотницкие десятники, через два – ретиво забегали по лесам, на которых еще недавно над строящимися башнями трудился с прохладцей лишь жучок-древоточец, что следует понимать как фигуру речи, ибо ни жуки-точильщики, ни черные домовые дровосеки не оснащены колющим и режущим инструментарием, способным схватиться с молодой древесиной и ее одолеть, через три – кому-то пришло в голову сделать подкоп под стену, завалить яму хворостом, поджечь его и устроить такое пекло, чтобы камни от жара расширились, расшатались в стыках, и тогда при небольшом содействии Божьей помощи аминь сказать не успеешь – рухнут стены. В этом месте наверняка пробормочут скептики и те, кто вечно клевещет на род человеческий, что вот, мол, как раскрылись эти люди, чуждые любви к отчизне и безразличные к будущим поколениям, как самоотверженно трудятся они, причем не только, так сказать, физически, но и с напряжением всех сил душевных и умственных, стоило лишь обуять их дьявольской страсти к наживе, – и мизантропам этим ответим мы, что они кругом не правы, ибо истинным движителем их трудолюбия, равно как и источником их радостного рвения, в несопоставимо большей степени было то удовлетворение, которое неизменно порождает в душе торжество справедливости – одинаковой для всех и наделяющей каждого отдельного человека цельными и неподкупными правами.

При виде этих даже издали заметных перемен в лагере христиан уныние постепенно стало овладевать душами мавров, и хотя в большинстве случаев то была лишь совершенно необходимая борьба с нарастающей душевной слабостью, нашлись среди осажденных и такие, что, уступив страхам истинным и воображаемым, ради спасения плоти поспешили крещением осудить свою исламскую душу. Под покровом, что называется, ночи, смастерив из чего пришлось веревки, они спустились со стен и, схоронясь в разрушенных домах предместья или в кустах, ожидали зари, чтобы выйти на свет божий. С поднятыми руками, с веревкой – той же, что помогла слезть со стены, – окрученной вокруг шеи в знак покорности, они двигались к лагерю, одновременно громко взывая: Креститься, креститься, ибо уповали на спасительную силу того самого слова, которое до тех пор, пока пребывали тверды в своей вере, так презирали и ненавидели. Португальцы же, завидев их издали, решили поначалу, что они пришли на переговоры о капитуляции города, хоть и удивительно им было, что сперва не открыли ворота и не вышли оттуда с соблюдением воинского этикета, предписанного для таких случаев, но потом, когда мавры приблизились, по их оборванным и грязным одеждам ясно стало, что люди эти – не высшего разбора. Когда же наконец выяснилось, чего хотят они, неописуемо бешеная ярость обуяла солдат, и достаточно сказать, что отрезанных языков, ушей, носов было как на скотобойне, и мало того – пинками, затрещинами, оплеухами, сопровождаемыми самой черной бранью, мавров принудили вернуться на стены, и как знать, может быть, кто-то из них и питал безумную надежду получить прощение у тех, кого предал, но упования эти, как и следовало ожидать, не сбылись, и все перебежчики были забиты камнями или заколоты копьями, приняв смерть от рук своих же единоверцев. После такой трагической авантюры погрузился город в каменное безмолвие, словно глубоким трауром хотел очиститься то ли от оскорбления, нанесенного вере, то ли от нестерпимого раскаяния за братоубийство, и вот тогда, прорвав последние препоны достоинства и стыдливости, явился во всей своей непристойной наготе голод, ибо не так непристойно выставлять напоказ сокровенные движения плоти, как видеть угасание этой самой плоти оттого, что нечем питать ее под насмешливо-безразличными взорами богов, которые, бросив воевать друг с другом по причине своего бессмертия, тщатся разогнать вечную томительную скуку, награждая рукоплесканиями победителей и побежденных, одних – потому что убивают, других – потому что умирают. В нарушение естественной очередности гасли, как догоревшие свечи, сначала грудные младенцы, не находившие в иссохших материнских грудях ни единой капли молока и сгнивавшие заживо от той замены ему, что давали им в попытках спасти, потом дети постарше, которым, чтобы выжить, недостаточно было пищи, что отрывали от себя взрослые, потом и сами взрослые, причем, разумеется, женщины чаще мужчин, ибо последние крохи первые отдавали вторым, чтобы у тех нашлись силы оборонять город, потом старики, которые сопротивлялись голоду дольше молодых, потому, быть может, что старческой плоти требуется меньше, да и сами они предпочитают не перегружать ладью и уплывать через последнюю свою реку налегке. К этому времени уже исчезли собаки и кошки, а крысы, за которыми шла непрестанная охота, укрывались в зловонных потемках, и теперь, когда во дворах и в садах не осталось ни травинки, ужин из собаки или кошки сделался сном золотым, сладким воспоминанием о годах изобилия, когда люди еще позволяли себе роскошь выбрасывать полуобглоданные кости. На мусорных свалках сейчас искали хоть что-то пригодное в пищу – сразу ли, не сходя с места, либо тем или иным способом могущее быть превращенным в нечто съедобное, и охотничий азарт был таков, что последние мыши, во тьме ночной выныривая из невидимого, почти не находили поживы для своей неразборчивой прожорливости. Лиссабон стенал от бедствий своих, и был какой-то насмешливо-злобный выверт судьбы в том, что наступил Рамадан и надо было держать пост в то время, когда от голода и так ноги не держали.

Вот при каких обстоятельствах пришла та Ночь Судьбы, о которой говорится в девяносто седьмой суре Корана, где поминается первое откровение Пророка, – ночь, когда узна́ется все, что произойдет в этом году. Однако по отношению к лиссабонским маврам судьба так долго ждать не станет, все исполнится уже в ближайшие дни и придет нежданно, ибо прошлогодняя Ночь Судьбы это не предрекала, а может быть, мы просто не сумели постичь ее тайный смысл, поскольку тешили себя иллюзиями, что христиане – этот самый Ибн Арринке со своим галисийским воинством – где-то там, далеко на севере. Неведомо, ради чего и зачем на всем протяжении крепостных стен развели мавры большие костры, увенчавшие город исполинской светящейся короной и горевшие всю эту ночь, вселяя страх и трепет в сердца португальцев, которых это жуткое зрелище заставило бы, вероятно, потерять надежду на скорую победу, если бы из надежных источников не получали они сведений о том, до какой степени дошло отчаяние несчастных жителей. На заре, когда муэдзины призвали к молитве, последние столбы черного дыма вознеслись в чистейшее небо, высветились красным в лучах рождающегося солнца и под легким бризом двинулись над рекой в сторону Алмады – как угроза.

И в самом деле, настали дни. Подвели сапу, и три осадные башни – норманнская, французская и спешно достроенная вдогонку двум другим португальская – воздвиглись у стен, как три великана, занесшие чудовищные кулаки, чтобы прошибить их, и у обороняющихся не хватит цемента воли и отваги заделать эту брешь. Мавры словно во сне видят, как надвигаются на них башни, и чувствуют, что руки их уже не в силах поднять меч и натянуть тетиву, а их помутнелым взорам, не различающим расстояния, предстает поражение, что хуже смерти. Внизу уже грызет подножье стен огонь, из подкопа, как из пасти издыхающего дракона, валят огромные клубы дыма. Вот тогда мавры последним порывом, в самом отчаянии черпая остаток сил, вырываются из ворот Ферро, чтобы еще раз сжечь грозно нависающую над ними башню, потому что теперь она защищена лучше, чем тогда, и с высоты стен с ней не справиться. С обеих сторон убивают и умирают. Башня уже охвачена огнем, но дальше он не пошел, португальцы защищают ее так же яростно, как мавры ее атакуют, но все же была минута, когда они в ужасе – кто ранен, кто притворился, кто бросил меч, кто опирается на него – кинулись спасаться в воду, стыд какой, хорошо еще, что тут нет крестоносцев и они не проведали о нашем малодушии и не понесли эту позорную весть дальше, за границу, ибо там, за границей, создаются или губятся репутации. Что касается брата Рожейро, он вне опасности, наблюдает издали или ждет, пока расскажут ему о том, что тут происходит, и всегда можно будет возразить: Да откуда ему знать, раз его самого там не было. Теперь, в свой черед, дрогнули мавры, а португальцы с беспримерной отвагой ломят вперед, прося помощи у всех святых и у Пречистой Девы и – то ли по их предстательству, то ли потому, что у каждого материала есть свой предел сопротивления, – так или иначе, с ужасающим грохотом рушится часть стены, открывается огромный пролом, и сквозь него, сквозь дым и пыль можно наконец увидеть город, его узкие улочки, пчелиные соты домов, бегущих в панике людей. Мавры, обескураженные таким несчастьем, отступают, ворота Ферро закрываются, велика важность, ведь почти рядом появился проем, и он не прикрыт ничем, кроме – такая малость – мавров, которые грудью защищают его, сражаясь с такой отчаянной яростью, что португальцы снова дрогнули, замялись, но, слава богу, башня смогла наконец добраться до стены, как раз когда вопли ужаса и муки грянули в другой части города, потому что две другие башни стали впритык, образовав мост, и с них, подбадривая себя криками, посыпались на стены португальцы. Лиссабон сдан, Лиссабон взят. Когда пала цитадель, резня прекратилась. Но когда, опускаясь в море, солнце коснулось четкого горизонта, с высоты, с минарета главной мечети, где укрылся он, в последний раз воззвал муэдзин: Аллаху акбар. Мороз прошел по коже у мавров, но призыв оборвался, потому что португальский солдат, то ли обуянный исступлением веры, то ли решивший, что нужен еще один убитый, дабы счесть войну оконченной, взлетел по ступеням минарета и одним ударом обезглавил старика, в чьих слепых глазах свет вспыхнул в тот самый миг, когда угасла жизнь.

Три часа ночи. Раймундо кладет ручку, упирается ладонями в столешницу, поднимается – так медленно, словно его внезапно придавили все прожитые годы. Входит в спальню, едва освещенную слабой лампочкой ночника, и раздевается – осторожно, стараясь не шуметь, но в душе желая, чтобы Мария-Сара проснулась, ни за чем, просто так, просто чтобы сказать ей, что история подошла к концу, а Мария-Сара, оказывается, не спит и спрашивает его: Дописал, и он ответил: Дописал. И чем же кончается. Смертью муэдзина. А Могейме, а Оуроана, что с ними станется. Я полагаю, Оуроана вернется в Галисию, а Могейме пойдет с нею, а перед тем как тронуться в путь, найдут в Лиссабоне спрятавшегося пса, возьмут его с собой. Почему ты думаешь, что они должны уйти. Сам не знаю, по логике им бы, конечно, остаться. Ну и ладно, мы зато останемся. Голова Марии-Сары лежит на плече у Раймундо, левой рукой он гладит ее волосы и щеку. Они заснули не сразу. Под навесом балкона дышит тьма.

Примечания

1

Эса де Кейрож Жозе Мария (1845–1900) – португальский писатель, представитель критического реализма. – Здесь и далее примеч. перев.

2

25 июля 1139 г. на юге Португалии, в долине между городами Кастро-Верде и Оурике, португальская армия принца Афонсо Энрикеса (Альфонса I) разбила мавританское войско под предводительством Али ибн Юсуфа. С этого момента Португалия фактически уже не феодальный удел Кастилии, а независимое государство.

3

Имеется в виду строчка из эпопеи Луиса де Камоэнса «Лузиады» (Os Lusíadas, 1556): «Неверным, Господи, яви себя, неверным!» («Aos infiéis, Senhor, aos infiéis!»).

4

От португ. bem vindo – добро пожаловать.

5

Осберн, или Осберт, – условно исторический персонаж, англичанин или норманн, чье имя связывается с историей завоевания португальцами Лиссабона. Предполагается, что он был одним из многих крестоносцев, пришедших на помощь португальскому королю Афонсо Энрикесу, и автором письма, называющегося сегодня De expugnatione Lyxbonensi, в котором живо, со множеством подробностей описывается осада Лиссабона.

6

Бернардо де Брито (1569–1617) и Антонио Брандан (1584–1637) – монахи ордена цистерцианцев, португальские историографы.

7

Имеется в виду Фернандо Пессоа (1888–1935) – крупнейший португальский поэт ХХ в. В этом фрагменте автор имитирует характерный стиль некоторых его верлибров.

8

Ин. 19: 22, слова Понтия Пилата.

9

Святой Антоний Падуанский (1195–1231), уроженец и покровитель Лиссабона, встретив у ручья девушку, которая плакала оттого, что разбила свой кувшин, сотворил чудо и восстановил его.

10

Эдгар Райс Бeрроуз (1875–1950) – американский писатель, получивший большую популярность благодаря книгам о Тарзане. Здесь имеется в виду 12-й роман серии «Тарзан и Потерянная Империя» (Tarzan and the Lost Empire, 1928).

11

Герои пьесы писателя-романтика Жуана Батисты де Алмейды-Гарретта (1799–1854) «Брат Луис де Соуза» (Frei Luís de Sousa, 1844).

12

Строчка из поэмы Томаса Антонио Рибейро Феррейры (1861–1901) «Дон Хайме, или Владычество Кастилии» (D. Jaime ou a dominaзгo de Castela, 1862).

13

Имеется в виду роман Жозе Сарамаго «Год смерти Рикардо Рейса» (O ano da morte de Ricardo Reis, 1984, рус. перев. 2003).

14

Арнульф и Додекин – двое крестоносцев, чьи письма также описывают завоевание Лиссабона. Основное их отличие от Осберна заключается в том, что Осберн писал свое письмо скорее как «дневник военных действий», тогда как письма Арнульфа и Додекина составлены в виде отчетов.

15

Indiculum Fundationis Monasterii Beati Vincentii Vlixbone (1188) – анонимные хроники завоевания Лиссабона и основания монастыря Святого Викентия Сарагосского, покровителя Лиссабона; до наших дней дошла только копия XIII в.

16

Намек на разрушительное лиссабонское землетрясение 1 ноября 1755 г.

17

Имеется в виду вспыхнувший в Лиссабоне в 1988 г. пожар, уничтоживший несколько знаменитых старинных зданий.

18

Папа Александр III особой буллой признал Афонсо Энрикеса королем Португалии лишь в 1179 г., через 32 года после описываемых событий.

19

Алешандре Эркулано (1810–1877) – португальский писатель, историк, политический деятель либеральных взглядов, автор «Истории Португалии от истоков монархии до конца царствования Афонсо III» (História de Portugal: 1.Є época, desde a origem da monarquia até D. Afonso III, 1846–1853), в которой довел исследование до конца XIII в.

20

Млечный Путь.

21

Наивной (фр.).

22

По легенде, собака принесла хлеб святому Роху, который, заболев чумой, лежал, всеми брошенный, в уединенной лесной хижине.

23

Слова из патриотической песни Portuguesa, названной так по аналогии с «Марсельезой» и написанной в 1890 г. композитором Альфредом Кейлом на слова Энрике Лопеса-де-Мендонсы и ставшей национальным гимном.

24

Зд.: главным образом (фр.).

25

Цитата из «Нравственных писем к Луцилию» Луция Аннея Сенеки, письмо XXII, перев. С. Ошерова.

26

Вириат (?–139 до н. э.) – один из вождей лузитан, противостоявший вторжению римлян на Иберийский полуостров. Тит Ливий описывает его как пастуха, ставшего охотником, а затем солдатом, но это не более чем популярный сюжет о «пастухе-короле». Сегодня предполагается, что по рождению Вириато принадлежал к правящей касте воинов. Существует также теория о том, что слово «вириато» не было именем собственным, но означало вождя, и у каждой группы лузитан был свой «вириато», из-за чего и возникли множественные мифы о том, что воин Вириато появлялся одновременно во многих местах.

27

Андре де Резенде (ок. 1500–1573) – доминиканский монах, мыслитель, гуманист, теолог, первый португальский археолог.

28

Луз – по мнению Андре де Резенде, сын или спутник Вакха, основатель Лузитании, располагавшейся на территории нынешней Португалии и испанской провинции Эстремадура. Сегодня считается, что мифологический Луз возник из-за ошибки в переводе выражения «lusum enim Liberi patris» из «Естественной истории» Плиния Старшего. Скорее всего, речь в тексте шла не о «Лузе, спутнике отца своего Вакха», а об «играх папаши Вакха».

29

На местности (лат.).

30

Речь идет о романе «Каменный плот» (A Jangada de pedra, 1986, рус. перев. 1998), где Сарамаго впервые использовал этот прием.

31

Строчка из стихотворения Гертруды Стайн (1874–1946) «Священная Эмилия» (Sacred Emily, 1913, опубл. 1922).

32

На ударном конце тарана закрепляли бронзовую отливку в форме бараньей головы: у этой формы оказалась наивысшая ударостойкость.

33

Брасо де Прата – оружейный завод в Лиссабоне, основанный в 1909 г. и прекративший свое существование в 1990-м.

34

Цитата из хрестоматийного стихотворения Фернандо Пессоа «Мамин сын» (O Menino de Sua Mãe, 1926), перев. Г. Шмакова.

35

Португальский король Динис Первый (1261–1325) был одним из самых ярких и плодовитых галисийско-португальских поэтов.

36

Тотчас; без промедления (лат.).

Content

Жозе Сарамаго
История осады Лиссабона

Примечания