Наталия Миронина

Немного солнца для Скарлетт

© Миронина Н., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Есть судьбы, по которым время проходит не по касательной. Есть жизни, которые вовлечены временем в его суть. Есть люди, которым довелось испытать все, что уготовано веком. И все же желание счастья оказывается сильнее обстоятельств и рока.

Глава 1

Падающий свет

И вдруг упал софит. Что-то хлопнуло, вспыхнуло, задымилось, потом с высокого штатива свалился, как отрубленная черная железная голова, осветительный прибор. Кто-то закричал, кто-то ойкнул, кто-то ахнул. Поверх всех этих звуков пронеслось протяжное ругательство. Режиссер вскочил со своего кресла, подбежал к осветителям и, жестикулируя, что-то с возмущением стал выговаривать. Рядом толпились ассистенты. Главная героиня подчеркнуто сохраняла спокойствие. Ей, наверное, казалось, что этим самым она подтверждает свой высокий профессиональный статус.

– Сцену успели отснять? – громко спросила она у оператора.

– Нет, придется переснимать, – развел он руками.

– Отлично, надо грим поправить, – произнесла героиня, и опять в этих словах, в самом тоне почувствовалось превосходство звезды. Гримеры не заставили себя ждать – они стояли на страже (только алебард им не хватало) позади кресла с именем актрисы.

– Тони, глаза подправь, ну и остальное… Жарко. – Главная героиня уже сидела перед зеркалом, а Тони, маленькая девушка с куцым хвостиком, орудовала кисточками, щеточками, губками.

На съемочной площадке воцарился хаос – внезапный перерыв каждый пытался использовать в личных целях. И только он оставался там, где был. Он остался сидеть на узком плетеном стуле возле круглого стола, рядом с входом в кафе. Он остался сидеть там, где сидел, когда была прервана съемка.

Он был красив. Эту красоту передать словами было невозможно. Как описать правильные черты и при этом подчеркнуть их своеобразие? Описание получится длинным, бестолковым, непонятным. Поэтому проще сказать, что он был красив. Что его лицо напоминало рисунок тонким грифелем – высокие скулы, чуть заостренный, чуть опущенный книзу нос. Темные прямые брови над узкими, не по-восточному, глазами. Да, еще его губы были тонкими, но не придавали лицу злого выражения. Наверное, потому, что чаще всего он улыбался. Внимательный наблюдатель еще обязательно отметил бы цвет глаз – черных, таких черных, что иногда они казались синими, чернильными. Есть такой оттенок черного – не в коричневый тон, а в темную, лиловую синеву. Его внешность была и красивой, и необычной. Он был худощав и невысок ростом. Впрочем, как часто бывает, манера себя держать, умение двигаться и одеваться порой полностью меняют физические параметры. Он был невысок, но маленьким не казался. Он был худым, но тщедушным не выглядел. Наоборот, в нем чувствовалось напряжение силы. Его облик был обликом тех героев и рыцарей, которые населяют романтические сказки и хорошенькие головки молодых девушек. Только сейчас он сидел за столиком на одной из улиц Парижа, был одет в голубые расклешенные джинсы, узкую рубашку и изображал молодого влюбленного адвоката.

– Господи, да он просто бог! – пробормотала главная героиня, бросив искоса взгляд на него.

– Да, он прелесть! – машинально ответила гримерша Тони и тут же получила замечание:

– Дорогая, не отвлекайся! Еще немного румян – и мне можно будет выходить на пляс Пигаль!

– Извините, – опомнилась Тони. Она на секунду забыла, что главная героиня имеет виды на этого красавца. Вся съемочная группа заключает пари, чем же закончится эта осада. Сама Тони ставки не делала. Она не прочь была бы строить глазки этому молодому актеру, но тот был мягок и неприступен. Что было крайне удивительно для актера, впервые оказавшегося на съемочной площадке.

А съемки длились уже несколько месяцев. Художественный роман, который прошумел как шквалистый ветер года три назад, уже немного подзабыли. Непроданные книжки от огромного тиража отправили в провинциальные магазины – там, как всегда, жизнь немного отставала. Казалось, что тонкая светло-серая книжица ушла в прошлое, как вдруг откуда ни возьмись появился сценарий, потом принесли партитуру – в сюжете многое было завязано на красивой мелодии. Потом появилась актриса. Она была старше героини книги, но была еще очень красива, свежа, талантлива. Она была всем хороша, исключая характер, но кто обращает внимание на такие мелочи? И в конце концов появился он. Недавний студент, сыгравший Гамлета в одном из небольших театриков на Бродвее. Когда появился он, стало ясно, что кино состоится. Именно в нем, в его игре было то, что между строк читалось в том самом романе, в той самой тонкой светло-серой книжице. В нем были предчувствие любви, трагизм страсти и мудрая покорность судьбе. Как это в нем все совмещалось, как у него, двадцатипятилетнего, это все получалось сыграть, оставалось загадкой. Но эта таинственность только добавляла перца. Так часто личные качества влияют на профессиональные, что уже неразличимы реальный человек и образ, который он воплощает.

Его звали Ричард Чемниз. Он, как и вся съемочная группа, прилетел из Америки. Идея снимать нашумевший роман в реальных парижских декорациях принадлежала мужу главной героини. Он же был и продюсером. Впрочем, в этой щедрости загадки было меньше всего. Муж главной героини в это время вынужден был жить во Франции: «Бизнес, понимаете ли, не знает границ!» И как удобно было бы следить за собственной женой, если сниматься она будет здесь же. Съемочная группа наслаждалась этими парижскими каникулами. В конце концов, могли же изобразить все эти изумительные бульвары и набережные где-нибудь в павильонах киностудии. Нет, естественные декорации намного убедительнее. Ричард Чемниз, а это был его первый фильм, снимался с интересом и тосковал по театру. В камерности театральных кулис, на его взгляд, была особая магия. Было почти уединение, было то, что помогало сохранить себя для роли. В кино все было «на продажу» – все чувства, все эмоции, жесты и даже мысли. Нет, не ты играл роль, здесь все принимали участие в твоем образе, как и ты был частью чего-то общего, коммунального. Ричард, или, как его обычно звали, Дик, был индивидуалистом и терпеть не мог ничего общественного, но кино было отличным профессиональным опытом. Наверное, поэтому он и согласился на эту роль. «Приятная история. Хотя и банальная», – отметил он про себя, когда прочел сценарий о любви сорокалетней дамы и двадцатилетнего молодого человека. В театре он взял отпуск и покинул Нью-Йорк, чтобы провести лето и осень на съемках в Париже.

Он приехал скромным актером, а выходил на съемочную площадку почти звездой. Во всяком случае, так к нему стали относиться с первого же дня. Он воспринимал это с досадой, тихой улыбкой, с непроизвольным чувством вины. «Я могу не сыграть. У меня может не получиться. Я учился играть в театре. Я ничего не знаю про кино! Вы рано меня хвалите!» – казалось, он хотел сказать каждому, кто говорил ему комплименты. Но окружающие уже попали под его обаяние, о действенной силе которого Дик сам еще не подозревал. Окружающие не только видели, как он играет, они чувствовали в нем этого самого героя, обреченного на любовь. Именно – обреченного, и, как всякий обреченный, он должен был быть несчастливым. Но в несчастье он был сильным и благородным, а это не могло не вызывать восхищения. Дик Чемниз, играющий сейчас на парижских мостовых, являл собой героя.

– Простите, пожалуйста, надо сменить рубашку. Вот, лучше это переодеть. – Рядом с ним стояла темноволосая девушка в больших темных очках.

– Зачем? Зачем сменить рубашку? – удивился он.

– Цвет, – лаконично пояснила она. – Лучше, если будет присутствовать темно-синий. На пленке он утяжелит, сделает вашу фигуру мощной… – произнесла она и тут же спохватилась: – Извините, я хотела сказать, что… ну, понимаете… Ох!

Девушка вконец растерялась, а он тихо рассмеялся.

– Не переживайте! Слава богу, вы одна не делаете из меня супермена. Это обнадеживает. Давайте вашу синюю рубашку! – Дик, улыбаясь, забрал у нее вешалку и прошел к себе.

Актрису, игравшую главную роль, ту самую сорокалетнюю даму, в которую, по книге, был влюблен молодой человек, звали Анна Гроув. Ей было почти сорок лет. Анна уже давно была звездой. И кинонаграды стояли у нее на камине плотным строем, и множество фотографий в дорогих рамках расположились в причудливом рисунке на центральной стене. И ее имя в титрах гарантировало сборы и благосклонное внимание критиков.

Анна была замужем во второй раз. От первого брака у нее сохранились воспоминания о скандальной жизни и бесконечных требованиях мужа поделиться доходами. От посягательств Анну спас деловой влиятельный человек, нанявший грамотных юристов, которые предъявили убедительные доказательства полной нищеты актрисы, что, безусловно, являлось результатом особенной адвокатской казуистики. Анна успокоилась и отблагодарила влиятельного человека согласием выйти за него замуж. Впрочем, жизнь пары очень скоро приобрела тот самый удобный вид, при котором никто не мозолит друг другу глаза. Но при этом, как во всяком приличном семействе, оба ревновали, оба пытались иногда шпионить, и для обоих газетные сплетни были источником душевного волнения.

Анне казалось, что эти съемки будут развлечением. Неким летним отдыхом, который сможет принести еще немного славы и потешит самолюбие мелким романом. Но, к ее удивлению, все шло не так, как хотелось. В это парижское лето, под ослепительным светом юпитеров, Анна ощущала глухое беспокойство. Она не могла понять источник, причину его. Хуже того, она не могла с ним справиться. С ней такое уже было – что-то вдруг начинает раздражать, мешать. Анна в таких случаях пользовалась патентованным средством голливудских красавиц – она заводила роман. Еще только начиная съемки, она опытным взглядом намечала несколько кандидатов в жертвы. И в случае расстройства чувств начинала флиртовать. Редко какой мужчина оставался равнодушным к ее классическо-кинематографической внешности высокий рост, высокая грудь, плоский живот и лицо – насколько красивое, настолько же лишенное индивидуальности. Иногда казалось, что определенная категория актрис пользуется услугами одного и того же хирурга-косметолога. Их скулы, носы, губы словно были отлиты по одной форме.

Сама Анна к этим «служебным» романам относилась как к профилактике неврозов и забывала о них еще до конца съемок. Сейчас она, обратив свои чары на Дика Чемниза, а больше, по ее мнению, и не на кого было здесь смотреть, вдруг почувствовала, что отсутствие реакции – это не что иное, как форма вежливого общения. Что этот темноволосый худощавый молодой человек представляет собой китайскую шкатулку: пытаешься открыть, открываешь, а там еще одна загадка, а потом еще одна, а дальше следующая. Анна, применив все испытанные действия, поняла, что не достигла ничего, кроме одного и совершенно нежелательного эффекта – с наступлением вечера Дик очень редко выходил из своего номера. И все расчеты провести с ним тихий, романтический парижский вечер были сведены к нулю. Еще Анна обратила внимание на его чуть отстраненный взгляд – а это никак не сочеталось с ее желанием быть центром вселенной. Анна пробовала капризничать во время съемок, но, к своему удивлению, получила жесткий отпор.

Съемки оказались сложными и по другой причине. Режиссеру Стиву Майлзу было недостаточно распространенных лицедейских приемов – улыбка-смущение, взгляд-признание, жест-отчаяние. Ему не нужны были примитивные схемы, ему недостаточно было этих клише, которые, помноженные на ее, Анны, известность, создавали видимость актерской игры. Ему, Стиву Майлзу, режиссеру, снимающему всего лишь вторую картину, требовалось полное соответствие чувствам. Он, как любила язвительно комментировать Анна, где-то набрался сведений о системе Станиславского и теперь требовал полного перевоплощения. Анна пыталась отлынивать, по привычке «включая звезду». Потом она пыталась все компенсировать выигрышными позами, но режиссер был неумолим. Анна могла работать по-настоящему, в полную силу, у нее был потенциал, но здесь, в Париже, она предпочла лениться.

– Дорогая, а почему ты все-таки не прислушаешься к советам Стива? Он знает, что говорит. У него чутье, – как-то за ужином спросил Анну муж.

И она поняла, что ее намерения пожаловаться ему на режиссера потерпели крах – Стив просто ее опередил. Она поняла, что, помимо жалоб на плохую игру, могли последовать жалобы на более серьезные проступки, а ссориться с мужем не хотелось. А еще, и это было самое главное, Анна поняла, что играла она из рук вон плохо. Так плохо, что терпеливый Стив Майлз не выдержал. Впрочем, характер свой Анна победить так сразу не смогла – на следующий день она пыталась отыграться на коллегах, намереваясь наказать всех дрязгами. Она жаловалась на гримеров, на осветителей. «Вы убить меня могли! Вы понимаете, что просто так софиты не падают! Этот бардак на съемочной площадке возмутителен!» – кричала она, не спеша занять свое место в кадре и тем нарушая весь дневной график. Последняя, к кому прицепилась Анна, была так самая девушка – художник по костюмам, которая предлагала Дику надеть синюю рубашку.

– Только человек без вкуса мог предложить такой костюм. Вы, голубушка, забыли, что мы рассказываем парижскую историю. Вам следовало бы повнимательней быть на улицах. Вам следовало бы потрудиться и изучить парижанок! – Это все Анна проговорила язвительным тоном.

К удовольствию группы, девушка не растерялась. Она ответила Анне громко, четко, так, чтобы все ее слышали. Вот только на французском языке. Анна на секунду опешила – она не понимала никакого языка, кроме родного английского.

– Что это? – Анна фыркнула.

– Летти вам объясняет, что она выросла в Париже. И как здесь принято одеваться, она отлично знает, – серьезно, без тени улыбки перевел ей Стив. На него все эти эскапады не действовали.

– Прошу внимания, начинаем съемку! – прокричал он в мегафон.

Поднялась суета, и съемочный день наконец начался.

– Скажи, зачем ты пожаловался мужу?! Кто здесь режиссер?! Ты или муж?! Я знаю свои возможности! Я знаю, что играю хорошо! – Это она уже кричала вечером, когда осталась наедине со Стивом. Тяжелый день не охладил пыл Анны. Но Стив, этот огромного роста светловолосый бородач, словно бы и не замечал ее гнева. Он только спокойно сказал:

– Согласен, ты играешь, Анна, неплохо, но недостаточно хорошо для такого партнера. На его фоне все кажутся картонными.

Анна онемела. Она так привыкла быть первой, она устанавливала планку, она была недосягаемой звездой… И вдруг ей дали понять, что именно главный герой здесь – главный.

На следующий день она вообще уже не играла. Она наблюдала за Диком. И поняла, что Стив прав. Что рядом с ней сейчас совсем другой партнер. И что ему необходимо соответствовать. И что он никогда не будет подстраиваться под кого-то. И тут Анна поняла, что ее раздражало, что все это время мешало ей почувствовать привычную уверенность в себе. Все дело было в нем, в Дике. В его облике, фигуре, манерах, а самое главное, в актерском мастерстве. Он был другим, этот молодой человек, и соответствовать ему было сложно. Анна вдруг почувствовала, как эта разница в годах, разница небольшая, но все равно существенная, проявилась в этом актере. Анна поняла, что она упустила что-то в молодости, что, будь она требовательнее к себе, не предпочти она профессиональную легкость настоящим усилиям, она, пожалуй, смогла бы встать на одну ступень с ним. Но нет. Ее время ушло, оно позволило сохранить ей красоту, свежесть, энергию, однако не оставило того, что не могло оставить, – того, что сама Анна не накопила. Время не оставило ей способности обновляться, способности учиться.

«А ведь и старость недалеко», – вдруг подумала она и тут же решительно выкинула эту страшную мысль из головы.

Когда Анна не знала, как поступить, она тоже влюблялась. Она видела в этом самый простой и естественный выход из затруднительного положения. И в этих предполагаемых условиях свои реплики она знала назубок. Сейчас, на съемочной площадке, оказавшись в растерянности от внезапного открытия, она сделала единственно возможный, как ей казалось, шаг. «Ты хотел, чтобы я не играла, а жила? – Она мысленно адресовала режиссеру свой вопрос. И тут же сама на него ответила: – Пожалуйста. Буду жить».

Гостиница, в которой обосновалась съемочная группа, стояла на окраине города. Здесь они жили, здесь же на близлежащих улицах снимали натуру. Эта часть Парижа, далекая от центра, была еще тем старым городом, где пока не появились аккуратные серые коробочки дешевого муниципального жилья, где не было иммигрантов и местные жители держали огороды. Это была еще старая парижская окраина с узкими домами без удобств, высокими мансардами, с неровными мостовыми, из которых выпирал булыжник. Это был район маленьких, не всегда чистых кафе, завсегдатаи которых отлично знали друг друга. Здесь было удобно снимать кино: машин немного, власти округа не вредничали и не жадничали – разрешения выдавали быстро, денег много не брали.

Среди старых, потертых домов попадались «жемчужинки» – некоторые дальновидные домовладельцы, предчувствуя бум, ремонтировали дома, превращая их в приличные отели. Как и ожидалось, очарование старого города и старой парижской жизни, а также комфорт вновь отреставрированных гостиниц привлекали сюда зажиточных путешественников, средней руки деловых людей и служителей искусств.

В отеле жила вся группа, кроме Анны. Она с мужем занимала особняк в тихом пригороде. Туда ее каждый вечер доставляла машина. Анна поддерживала свой статус. Впрочем, по вечерам, когда все собирались в ресторане отеля, Анна домой не спешила. Она и раньше любила подобные посиделки – ей всегда было обеспечено внимание и восхищение. В этот раз она чувствовала себя обиженной, ущемленной, она нутром понимала условность своей звездности, но отказаться от этих встреч, когда цеховое корпоративное единение заставляло забыть о соперничестве, она не могла. И еще здесь иногда был он, Дик. Молчаливый, с мягкой полуулыбкой, с тревожащим взглядом темных глаз. Анну тянуло туда, где был он, и ничего с этим поделать она не могла.

В этот вечер обсуждали рухнувший софит.

– Накал страстей, не иначе, – пошутил кто-то.

– Неудивительно, когда на площадке такая героиня, – поддержали реплику.

Анна улыбнулась. Ей были приятны эти простые комплименты и дежурная похвала. Они словно сахар в кофе – вещь обычная, но придающая вкус жизни. Анна в такие минуты становилась разнеженной, доброй, великодушной. «Пусть он слышит. Пусть он понимает, с кем пришлось ему играть!» – думала она про себя и наблюдала завороженно за худощавой фигурой. Дик сидел на другом конце большого стола, рядом с ассистентом режиссера и какими-то девушками из технических служб. Он был далек от Анны, но и от людей, сидящих рядом, он был тоже далек. И это свойство его – быть одиноким среди людей – делало его особенно привлекательным для Анны. Она не умела быть одна и всегда старалась быть в гуще людей, в шуме, в суете. Словно ей необходимо было ощутить силу толпы, ощутить ее поддержку. Анна маскировалась среди людей, боясь одиночества как чего-то неприличного, не статусного. И потому это его качество – быть одиноким, а следовательно, быть у всех на виду – представилось ей особенной силой.

Этот ужин почти не отличался от других. Стив Майлз, как обычно, не задержался за столом – он понимал, что в его присутствии люди могут себя чувствовать напряженно. «Целый день я с вами. Надоел, наверное, уже!» – с этой постоянной шуткой он покидал ресторан, и после его ухода все раскрепощались. Начинался открытый флирт. Все без исключения девушки из технического персонала были миловидными – каждая втайне мечтала о карьере актрисы и в свое время пришла на съемочную площадку, соглашаясь на любую работу. Второстепенные героини, красавицы, делали вид, что восхищаются Анной, а Анна подыгрывала им, прекрасно понимая, что, кроме зависти и неприязни, они к ней ничего не могут испытывать. Но, несмотря на сложные внутренние взаимоотношения, эти вечера были приятны.

Мир кино – такой загадочный, такой манящий. Они были его частью. И сознание этого не только окрыляло, оно делало их свободней, раскованней, иногда развязней. Мир, в создании которого они принимали участие, порой обманывал их, притворяясь реальностью. Анна давно все это узнала, ее уже было невозможно провести. Но тем забавнее было наблюдать за ними, теми, для кого жизнь представлялась постановкой, которую можно всегда отрепетировать, или съемкой, где может быть сколько угодно дублей. Анна с первого же взгляда могла определить жертв этих заблуждений. И сейчас за столом их было большинство. Исключение, пожалуй, составляли всего лишь несколько человек, включая ту самую девушку, художника по костюмам, которая так дерзко ответила Анне. Эта девушка сидела в конце стола, совсем близко от Дика. Анна удивилась – на таких ужинах существует иерархия. Здесь все знают свое место в буквальном смысле слова. Но Дику, похоже, это было не важно. Глядя на него, Анна вдруг отчаянно позавидовала независимой молодости.

Стив Майлз не любил декорации. Еще в самом начале съемок он сказал, что в фильме не два главных действующих лица, а три. И этот третий чуть ли не самый главный. Анна при этих словах поморщилась. Подобное она слышала много раз: горы, океан, собака или лошадь – обязательно в картине был третий главный герой, который, по словам режиссера, нес основную смысловую нагрузку. Еще Анна знала, что уже в середине съемок об этой декларации благополучно забудется. График, темп, сроки, прокатчики в конце концов одерживали верх. Но Стив Майлз был другим. Отличительной чертой его характера было упорство. Не упрямство, а упорство. Как известно, разница между тем и другим заключается в разумности действий. Так вот, Стив Майлз был на редкость разумным. Справедливо полагая, что каждая история должна иметь свой акцент, своей истории он придал французский акцент.

– Я не сравниваю литературный материал, – сказал как-то Стив, – ни в коем случае не сравниваю. Но «Ромео и Джульетта» – это запах итальянских апельсинов и лавра. Это теплый камень серых палаццо Вероны. «Пер Гюнт» – это холодный ветер фьордов. Наша история – это мокрые мостовые Парижа. Это не осень героини, это его осень – этого города.

Несмотря на свой внушительный вид и грозные повадки, Стив был трепетным человеком поэтического склада.

Париж так Париж! Стив безжалостно менял сценарий, и все, что можно было снимать в павильонах, снимали на улицах, собирая зевак. Многие ворчали, но Анна была довольна. Ее узнавали сразу, слышался восхищенный шепот. И ей было приятно, что его слышат все, и в особенности Дик.

Анна теперь старалась. Обладая прекрасной профессиональной памятью, тексты она выучивала быстро, при необходимости импровизировала, а накануне ответственных сцен подолгу репетировала дома. Муж был доволен. Стив Майлз почти доволен. Что думал Дик Чемниз по поводу ее внезапной дотошности и требовательности к себе, оставалось загадкой. Он все так же был немногословен, все так же вежливо улыбался.

– Вы помните тот эпизод, когда главный герой задерживает героиню на лестнице и пытается поцеловать? Ему удается это сделать, но она непритворно сердится на него, и они почти ссорятся. Так вот, снимать будем здесь, прямо на этом перекрестке. Не будем загонять вас на какую-то старую лестницу. Это пошло – кидаться на женщину в темноте. Ваш герой, Дик, должен поцеловать ее на виду у всех. На оживленном перекрестке. Не обратив внимания на машины, – сказал им Майлз перед началом съемок.

– Неправдоподобно, задавить могут, – подал кто-то голос.

– А вот в том-то и дело. Он, сгорая от страсти, не может не поцеловать ее, но при этом оберегает от опасности. Это тяжело сыграть. Но стоит попробовать. Это движение души, страсть, но, как только он ее обнимает, он сразу же чувствует, что должен сберечь ее. Он понимает, что женщина в его власти и он отвечает за нее. Дик, вам ясно? – Майлз посмотрел на актера.

– Думаю, да. – Тот просто кивнул. Казалось, он представлял сейчас, как это должно выглядеть.

– А я не очень понимаю, – подала голос Анна. – Сцена на темной лестнице сексуальна, в ней ощущается зов плоти. Здесь же, при дневном свете, это совсем другое, это мальчишество, риск. В этом нет секса. А книга об этом!

Майлз задумчиво посмотрел на Анну.

– Да, это соображение верное. Но я меньше всего хочу, чтобы история была про зов плоти. Про слюнявого влюбленного мальчишку, который щупает женщин в подворотне. Мы о другом. Мы о страсти. Он ведь не может себя побороть, но он хочет узаконить эту страсть. Сделать ее чистой, легальной. А это возможно, только если он сам объявит о ней миру. Вот почему, когда он, переполняемый чувством, обнимает ее на улице и пытается поцеловать, он поднимается в ее глазах. Она сердится, но проникается к нему уважением за то, что он не стесняется любви к женщине, которая старше его.

Майлз замолчал.

– Кажется, я понимаю. – Дик кивнул.

А Анна подумала, что это очень тяжело – влюбить в себя мужчину, когда тебе и ему чуть ли не каждый день напоминают о возрасте.

Перекресток, который выбрали для съемок, был оживленным. Этот уголок был типично городским: стоянка такси, автобусная остановка, пешеходный переход и четыре луча улиц, расходящихся от маленького зеленого пятачка. Таких внезапных клумб с одним или двумя деревцами посередине в городе было полно.

– Так, вы подходите к пешеходному переходу, останавливаетесь – ждете зеленый свет. Анна делает один шаг – и оказывается на проезжей части. Ты, Дик, в это время должен ее поцеловать. Запомни – в тебе любовь и страх за эту женщину, – объяснил им Майлз и сделал предупреждающий жест: – Приготовились, будем снимать.

Анна вздохнула, посмотрела себе под ноги, потом в сторону. Она заставила себя никого и ничего не замечать, она сейчас превращалась в красивую и, на ее взгляд, счастливую женщину, которую любил этот молодой человек с темными глазами. Режиссер дал команду «мотор», и раздался звук хлопушки. Теперь на тротуаре, ожидая сигнала светофора, стояла не Анна, а парижанка средних лет. Тоненькая, в удлиненной юбке и туфлях на невысоких каблуках. На плече у нее была сумка. Парижанка улыбнулась своим мыслям, слегка запрокинула голову, вздохнула, радуясь хорошему дню и собственной беззаботности. Вот она поправила шелковую косынку, вытащила солнечные очки. И в это время рядом с ней остановился мужчина.

– Здравствуйте, я за вами иду уже целых полчаса, – произнес он, внимательно разглядывая светофор, словно боялся смотреть ей в лицо.

– Я знаю. Я заметила, – ответила она.

– Я ничего не мог поделать. Мне страшно потерять вас даже в городе, даже на полчаса.

Она не смотрит на него, она смотрит вперед, она делает шаг с тротуара, а он придерживает ее за руку, потом обнимает за талию и целует. Женщина вырывается, делает резкое движение и пытается перейти дорогу, но со следующим ее шагом раздаются оглушающий визг тормозов, грохот, удар. Молодой человек бросается вперед и буквально вытаскивает женщину из-под колес машины. Женщина, слабея, оседает в его объятиях. Машина уносится на огромной скорости и скрывается за углом.

– Стоп. Снято! – раздается голос, но все, кто присутствовал при съемке, словно парализованы. На улице стоит оглушающая тишина, и только слышен чей-то голос:

– Господи, что это было?!

Анна развернула уже вторую плитку шоколада – еще одно верное средство при расстройстве нервов.

– Стив, мне кажется, ты сошел с ума, – вкрадчиво сказала она режиссеру. За этой вкрадчивостью режиссер безошибочно разглядел надвигающуюся бурю.

– Анна, не волнуйся. Как только на дороге показался этот автомобиль – ты была словно у бога в ладошке. Это наш каскадер. Профессионал высочайшего класса. Я должен был снять эту сцену так, чтобы зритель испугался, восхитился и вздохнул с облегчением. Прости, что не предупредил вас с Диком, но, видишь ли… Господи, Анна, между вами что-то происходит. Я не пойму что, но что-то есть, и это мешает! Безумно мешает съемкам.

– Как? Опять? Опять что-то мешает?! – Анна язвительно рассмеялась.

– Да. – Голос Майлза стал твердым, сухим, почти официальным. – Да, мешает. И пока я не пойму, что это, и не устраню причину, нормальной работы не будет!

– Стив, ты сошел с ума. И сегодняшняя история, и все, что ты сейчас говоришь, – свидетельство твоего помешательства. Мне кажется, что у тебя не получается картина и ты ищешь оправдание этому.

– Ты можешь думать что угодно. Но я вижу, я чувствую, вы не можете находиться в кадре вместе.

– Слушай, ты сам не знаешь, что говоришь! Сначала я не соответствовала этому гению, потом стала лучше играть – твои же слова, а теперь мы не можем находиться в кадре.

– Да, все верно! Именно так. Анна, вы не совпадаете! – Майлз развел руками. – Ну, как тебе объяснить? Вы – случайно попавшие в кадр люди. Случайно! Вы не понимаете другу друга. Ты играешь одно, а он другое. У нас так ничего не получится.

– Отлично. – Анна взяла в рот последний кусочек шоколадки. – Я так понимаю, что если бы не мой муж, то сейчас бы произошла замена главной героини, так ведь, Стив?

– Или героя. – Майлз растерянно развел руками.

– Нет! – Анна даже не заметила, как закричала. – Нет, Стив, не меняй главного героя. Это он, тот самый, из книжки. Это он, неужели ты сам этого не видишь?! Его глаза, фигура, жесты. Стив, это находка, ты сам видишь все!

Анна замолчала, а потом тихо сказала:

– С машиной и каскадером ты придумал, чтобы нас испугать? Чтобы мы сыграли естественно? Ты придумал это, чтобы хоть как-то нас вывести из себя?

– Анна, прости, но это очень важная сцена. Эта сцена, когда она понимает все про него. Когда она впервые задумывается о серьезности его любви. Эту сцену надо было сыграть на одном дыхании.

– Ты уже смотрел сегодняшний материал?

– Да.

– И как?

– Великолепно. Вы оба были великолепны. И этот твой последний жест, когда ты понимаешь, что он спас тебя, когда ты ему доверилась… Это прекрасная сцена.

Анна помолчала, а потом улыбнулась:

– Стив, я тебе обещаю, что с завтрашнего дня мы будем совпадать. Мы не будем другу другу мешать. Я тебе точно обещаю.

Стив Майлз с каким-то сожалением посмотрел на Анну.

– Ты умная. И ты очень сильная. А еще ты хорошая актриса. И никого не слушай. Спасибо тебе. – Майлз наклонился, поцеловал Анне руку и вышел из комнаты.

Последний съемочный день обязательно отмечали. Это была традиция. Как и традицией было то, что вечер устраивал продюсер. Муж Анны любил размах, а также понимал пользу от подобных мероприятий. Он вкладывал деньги в имя жены и хотел если не прибыли чистоганом, то славы для нее. Именно потому особняк с большой лестницей в стиле модерн, выходящей на лужайку, был украшен цветами и огоньками. Сновали официанты, словно грачи на весенней траве, блестели столовые приборы, и сверкал хрусталь. Угощение мистер Гроув заказал в одним из известных ресторанов. Вся эта помпа была, естественно, не ради съемочной группы, а ради тех нескольких господ, которые сейчас потягивали дорогое шампанское. Около них мелькали красавицы в вечерних нарядах: Анна так и не разобралась, откуда муж брал таких красивых и бестолковых барышень – то ли из эскорт-службы, то ли из числа начинающих и готовых на все актрис. Так или иначе, прокатчикам фильмов, кинофункционерам и тем, кто отвечает за отбор фильмов на конкурсы, здесь был организован приятный досуг. Конечно, мистер Гроув обязательно уделял внимание съемочной группе. Он был успешным бизнесменом, поскольку хорошо знал основное правило игры – с теми, кто от тебя зависит, надо быть особенно ласковым. Так ты обеспечиваешь преданность себе.

Пока все приглашенные артисты, осветители, пиротехники, гримеры, каскадеры и прочие старательно принимали независимый и вальяжный вид, мистер Гроув разговаривал с нужными людьми. Он уже поставил себе цель «устроить» картину на ближайший европейский кинофестиваль. «Так, работа началась», – подумала Анна, отлично зная, о чем говорит этот обманчиво беззаботный вид мужа. Он принимал его, когда необходимо было чего-то добиться. Мистер Гроув был симпатичен, говорлив и умел держаться в тени, а с такими качествами было легко усыпить бдительность собеседника.

– Ваша жена все хорошеет, – завистливо сказал один из приглашенных, но посмотрел не в сторону Анны, а в сторону юного создания в длинной пестрой юбке.

– О да! Я сам не перестаю удивляться этому ее качеству, – ответил Гроув и ничуть не соврал. Он был из тех мужей, что умудряются гордиться своим давним выбором, несмотря на прожитые годы и многочисленные романы с обеих сторон. Гроув любил жену, он привык к ней.

– Вы счастливчик! – опять завистливо произнес собеседник.

– Буду окончательным счастливчиком при одном условии.

– Каком же?

Мистер Гроув добился своего – внимание гостя теперь было приковано к бизнесу, а не к юной даме в легкомысленной юбке.

– Я хочу, чтобы эта картина участвовала в фестивале. Она возьмет главный приз.

– О, вы словно на скачках! – рассмеялся гость.

– Нет, я просто знаю выносливость Анны. Я знаю, как она умеет работать. Эта парижская история – ее лучшая работа.

И опять Гроув почти говорил правду – то, что ему показал Майлз, вызывало сильные эмоции. Впрочем, потом, после просмотра, сидя в своем кабинете, Гроув вдруг задался вопросом: а в Анне ли дело? Не в этом ли немного странном пареньке? И еще. Гроув не мог отделаться от ощущения, что на съемочной площадке разыгрывалась драма, только ее коллизии были так глубоко, так далеко спрятаны, что догадаться о них мог только тот, кто хорошо знал Анну. Гроув относил себя к числу этих людей.

– Мистер Гроув, о вас ходят легенды. – Гость улыбнулся, но хозяин дома не обманывался. В их кругах за такими гримасами принято было скрывать опасное оружие. И оно тут же было обнажено. Гость таким же ласковым тоном продолжил:

– О вашем чутье, о вашей деловой хватке ходят легенды. Но, дорогой мой, кино – не финансы, не биржевые котировки и не продукт, который можно сбыть с рук, если договориться со всеми. Кино – что-то, что не поддается урегулированию. Вы же сами понимаете.

– Понимаю. – Гроув был также улыбчив, он предоставил гостю сказать гадость до конца.

– Так вот, вы понимаете, что на фестиваль должна пойти такая картина, о которой заговорят. Не просто хорошее кино. А либо очень хорошее, либо очень плохое. В конце концов, на ком-то надо оттачивать остроумие. – Гость хохотнул.

Гроув все понял: это был намек, что лента, в которой снимается Анна, – обычная любовная история. Таких в год по всему миру делаются сотни.

– Очень здраво, – тем не менее поддакнул хозяин дома. – Нет ничего хуже посредственности.

– Вот видите, вы меня понимаете. Да, я читал тот самый роман. Он интересен, хотя уже не популярен. И потом, мистер Гроув, давайте я буду откровенным.

«Вот и главная гадость! – с удовлетворением отметил про себя Гроув. – Слава богу, недолго ждать пришлось!»

– Так вот, понимаете ли, Анна…

– Что – Анна?

– Ну, видите ли, сейчас появилось такое количество молодых и талантливых актрис, с таким почерком, с такой индивидуальностью, и они снимаются в таких фильмах… Простите, но я Анну очень люблю, люблю ее игру, ее красоту, но время, дорогой Гроув. Я буду с вами откровенен, время играет не в вашей команде.

– То есть история сорокалетней женщины, которая боится страсти, – это скучно? – Гроув намеренно пропустил мимо ушей намек на возраст жены и на ее ставшее уже привычным амплуа. – Вы хотите сказать, что зрителю не будет интересна классическая история любви? Добротная, поставленная по всем законам жанра, снятая на улицах Парижа, а не в павильонах, где Париж только вчера был Мадридом? Вы хотите сказать, что зритель разлюбил истории про страсть?

– Что вы, что вы! Я просто хочу сказать, что на фестивале должны быть фильмы, которые привлекут чем-то необычным!

– Правильно! Фестиваль – это своего рода декларация намерений! Это определение художественных тенденций! Ваша позиция очень верная! – Гроув подал гостю фужер с шампанским и добавил как ни в чем не бывало: – Так что вы говорите? Можно что-то предпринять, да?

И в этом был весь муж Анны – задать вопрос, словно это не вопрос, а уже ответ, и ответ положительный, и ответ не твой, а того человека, от которого зависит решение твоей проблемы.

Гость слегка стушевался, а потом стал что-то говорить о конкуренции, правилах и прочем. Но Гроув понял, что этот человек ему поможет. Он сделает так, что картина будет уже весной принимать участие в фестивале. «Ну конечно, Анна не юная актриса, Анна зрелая женщина. Да к тому же с плохим характером – врагов в мире кино она себе нажила предостаточно. И нет в ее глазах того блеска, того света, что был когда-то. Но она снялась в этом фильме, сыграла хорошо, так почему же не поучаствовать в фестивале? – думал про себя Гроув. – А этот мне поможет. Видно, что поможет. Все эти рассуждения о возрасте Анны – всего лишь прием, цену набивает. Ничего, понадобится пара-тройка ужинов, подарки. Еще что-нибудь в этом роде».

Гроув улыбнулся, словно ему не хотелось заканчивать такой приятный разговор и отходить от такого милого собеседника.

– Знакомьтесь, это… – Гроув представил гостю даму и, улыбаясь, обошел гостиную. Он был доволен – история с участием их фильма в фестивале началась. Колесо заскрипело, и вода польется в их с Анной сторону.

«Анна, Анна… – думал Гроув, и вдруг в его душе что-то дрогнуло. Его жена такая красивая, уверенная, колкая, резкая, такая успешная – и вдруг о ней говорят, как о ком-то, кто остался где-то позади, кто опоздал, не успел, отстал. Гроув отыскал ее взглядом – Анна с кем-то разговаривала, улыбалась своей красивой улыбкой, и глаза ее блестели, и осанка, и овал лица – все было таким, как и десять лет назад. Ему ли, ее мужу, не знать этого, не видеть этого! Гроув, движимый каким-то теплым и мягким чувством, приветственно махнул ей рукой. Она заметила его жест, удивленно подняла бровь – так только она умела делать, отчего ее лицо приобрело несколько нахально-вздорный вид. Гроув рассмеялся, а она все поняла – он послал ей знак привязанности, благодарности, что они вместе, что, несмотря ни на что, они рядом друг с другом. Анна в ответ улыбнулась. И ее лицо стало таким, каким было давным-давно, – милым, немного усталым и очень домашним.

«Они в кино этом спятили – в сорок лет в тираж? Сорок лет – возраст?! Да она лучше любой из этих молодых, что слоняются тут с шампанским! – Гроув вдруг вспомнил историю с упавшим софитом. – Падающий свет. Падающий свет. Вот как называется человеческое время в кино. Был свет, и нет его. Не светит, погас, исчез…»

Гроув уже выполнил все, что наметил на этот вечер, – он сделал свой ход. Он обозначил интерес к фестивалю, дал понять степень благодарности. Теперь оставалось ждать. Ему хотелось сбежать к себе в кабинет. Что он незамедлительно и сделал. Впрочем, где-то на полдороге ему повстречался Дик Чемниз. «Ну, хоть про главного героя нашего фильма нельзя сказать, что он стар и глаза его не блестят, как раньше. Например, в пять лет!» – хмыкнул про себя Гроув, приветствуя Дика.

– Простите, у меня безотлагательный звонок! – объяснил свою спешку Гроув.

Уже в своем кабинете, уютно устроившись в кресле и закуривая, Гроув припомнил необычно красивое лицо Дика и неожиданно порадовался: «А может, оно и хорошо?! Хорошо, что появляются эти молодые и необычные актрисы?! Может, это и хорошо?»

Что-то похожее на ревность шевельнулось у него в груди.

Анну удивил взгляд мужа. Это так давно было – среди большой шумной толпы они обычно посылали знаки внимания друг другу. Эти знаки были простым шутливым признанием в принадлежности друг другу. Мол, я помню, ты здесь, люблю тебя. Даже когда их семейные отношения испытали все виды бурь, они все равно прибегали к этому приему. Правда, теперь жесты несли иную смысловую нагрузку – деловую. «Подойти к тому». «Поговори с той». «Спасай, увязла в разговоре». И все же было что-то такое тайно-приятное, касающееся только их двоих в этом. Отвыкли они от этого, как только стали бывать на мероприятиях порознь. Гроув проводил много времени за границей, Анна снималась. Встречались они нечасто. Анна помнила эту привычку – отыскать глазами мужа, но потом и привычка стерлась. И сейчас, когда она увидела жест мужа, она обрадовалась. Чувство родственной любви и благодарности, которое она все-таки испытывала к Гроуву, заставило ее улыбнуться. «Гроув – это Гроув. А Дик… Дик – это совсем другое», – подумала она.

Согретая неожиданным вниманием мужа, Анна с большим рвением стала исполнять обязанности хозяйки. Она отдавала распоряжения официантам, она улыбалась гостям, она радушно угощала членов съемочной группы, которые в этом особняке как-то стушевались. Анна имела плохой характер, но легко оправдывала людей и входила в их положение.

– Прошу, проходите, на улице уже сыро. Здесь же намного уютнее! – зазывала она актеров и актрис, которые, не решаясь войти в дом, смущенно мялись на лужайке. Здесь, где уже было много вечерних теней, они себя чувствовали спокойнее. Анна приглашающе махала руками, а сама тем временем пыталась проследить за Диком. Тот, как обычно, был где-то на втором плане. Он бы одет в темные брюки, темный джемпер, и только ворот светлой рубашки подчеркивал его смуглое лицо. Теплый домашний свет делал его еще красивее – у Анны даже сжалось сердце. Она выполнила обещание, данное Майлзу. Она полностью изменила свое поведение, и на площадке воцарился покой. На площадке вела себя ровно, спокойно, так, что создавалось впечатление, будто влюбленность развеялась как дым, исчезла как летняя роса. Но, впрочем, это было только внешне. Внутри у нее бушевали страсти. Внутри все болело от желания быть рядом с Диком, смотреть на него, разговаривать с ним, заботиться о нем. Но Анна была хорошей актрисой. О ее чувствах никто не догадывался.

– Вот тебе любовь звезды! Еще вчера с ума сходила, а сегодня ноль внимания! – поделилась наблюдением с коллегой гримерша Тони.

– Может, притворяется? – предположила ее собеседница.

– Нет, – уверенно отвечала Тони. – Так невозможно притворяться. Она стала такой, как была раньше. Как будто грим водой смыла.

Анна не стала такой, какой была раньше, она менялась так, что не узнавала себя, но железная дисциплина и жажда добиться своего заставляли ее соблюдать осторожность. Сейчас, на этом вечере, она вела себя так же, как и на съемках. Они ведь для нее не закончились, она не могла себе дать волю и обрушить на Дика свою страсть. Она была с мужем, еще не разъехалась съемочная группа, еще не прошел этот дурман творчества, который так меняет все вокруг. «Да, еще несколько дней… Еще несколько дней… Муж уедет. Я останусь в Париже. Дик тоже. Он говорил что-то такое. И тогда… Господи, да хоть бы ничего не случилось! – обо всем об этом Анна думала машинально, привычно, словно повторяла заклинание. – Главное, чтобы не случилось…» – мелькнуло у нее в голове, и тут словно кто-то ее толкнул. «А если он влюбится? Если его сдерживали съемки, режим, работа, сосредоточенность на роли? Если это только было делом времени?! Кто? С кем? С кем он мог бы встречаться!» – Анна в панике стала мысленно перебирать всех девушек, которые могли бы заинтересовать Дика. Она так вдруг разволновалась от страха и ревности, что отставила бокал с шампанским и налила себе водки. Напиток был правильным – на мгновение из головы вылетело все. А когда холодный жар растекся по телу, она чуть успокоилась. Она осталась стоять на высоком крыльце, на самой верхней ступеньке и таким образом имела возможность наблюдать за теми, кто был в саду, и за теми, кто предпочел яркий свет и домашнее тепло. Она довольно улыбалась: о них с Гроувом ходило много слухов и разговоров, но все без исключения подчеркивали, что и муж, и жена обладали вкусом и умели создать домашнюю атмосферу. Было время, когда Гроувы устраивали по несколько приемов в месяц. Но потом начались командировки мужа, Анна стала все чаще сниматься, и вот только непреложной традицией остались эти вечера, посвященные окончанию съемок. «Это правильно, это разумно – столько времени проработать бок о бок и потом просто разъехаться, как будто чужие?! Нет, съемки – это как брак, недолгий, но бурный. После него всегда есть что сказать другу другу», – думала Анна, наблюдая за гостями. Это сиюминутное одиночество на виду у всех ей нравилось. Это соседство – мрак сада и яркие огни гостиной, – как день и ночь, как зной и холод, напоминали ей собственную жизнь. Анна не страдала от избытка чувствительности, она не была сентиментальной, а в мир кино проникла, покусывая соперниц, льстя возможным покровителям и жестко обороняясь от посягавших на ее достоинство. Анна приняла основное правило игры: актриса должна быть эффектной, умной и работящей. В противном случае ее время будет исчисляться мгновениями. Анна приняла условия и выиграла. Очень скоро в мире кино о ней заговорили и как о партнере. Анна одна из немногих могла дать дельный совет и сценаристу, и режиссеру. Работать с ней было легко – она поддавалась лепке, но при это сохраняла свой стиль. Мужчины, как бы сильно ни были в нее влюблены, виду не показывали и предлоги для встреч изобретали хитроумные – все больше деловые. Это потом, когда ее имя на афишах стали писать большими буквами, Анна стала капризной, слегка грубоватой, циничной. Это потом она могла схалтурить и устроить на площадке скандал. Это потом она доводила до слез гримеров, парикмахеров, костюмеров. Это потом она могла «забить» на съемки и отдаться рискованному флирту. Это все было потом, когда ее признали звездой. Впрочем, хитростей у Анны было предостаточно – при всех своих «завихрениях» она отлично знала границы своего непослушания и эпатажа. Сейчас, стоя на крыльце дома и находясь на границе света и тени, наблюдая за гостями, она безошибочно определяла, кто из этих людей не сумеет пройти путь кинематографических искушений. Она видела оживленных женщин, наряды которых были продуманы до мелочей, жесты которых были обольстительны, губы манили, а глаза обещали бог знает что. И все это было ради одного – ради кино. Ради роли, ради хоть самой маленькой роли. Анна видела мужчин – они вместе с элегантными костюмами надели на себя солидность. Солидность была украшена самоуверенностью и стеснением. Стеснение происходило по причине зыбкости всего, что связано с творчеством. Анна понимала, что комплименты коллег, признание сообществом еще не говорят об успешности. Она знала, что расстояние от «убойного» сценария, от дорогущих съемок и завораживающих спецэффектов до полного провала и отчаяния – полтора часа времени. Всего лишь навсего один киносеанс. Анна уже прошла эту школу иллюзий и грубой реальности. И она всегда считала, что есть один рецепт спасения от этой зыбкости. Он был прост – не заниматься кино. Не играть, не снимать, не писать сценарии. Не вступать ни в какие отношения с этим миром, который и сам-то не понимает, что в нем правда, а что вымысел.

Но так Анна считала до этого дня. До момента, когда Гроув и Майлз ударили по рукам. До этого фильма она самонадеянно и хвастливо, так, как делают выжившие в опасных восхождениях альпинисты, говорила новичкам: «А ты не лезь сюда! Никто не звал. А раз пришел – готовься к худшему!»

Анна смотрела на людей, которые заполнили ее гостиную, и жалела этих людей. Заодно она жалела и себя – в этот раз на этих съемках она познала что-то другое, что-то, что не смогла разглядеть раньше. «Господи, если бы я сообразила это раньше! Хотя бы лет десять назад! Если бы я сообразила, что нельзя быть на виду. Нельзя быть «для всех». Надо что-то оставлять себе. Не такая уж и новая мысль. Но если бы не Дик, я бы не обратила на нее внимания».

Анна поежилась. В саду было холодно, на лужайке почти не осталось никого из гостей. «Надо идти в дом. И Гроув уже там, и Майлз. А где же Дик?! Где он? Я не вижу его ни в саду, ни в доме». – Анна еще раз попыталась вглядеться в темный сад.

Громкий смех заставил ее обернуться – в гостиной Стив Майлз, окруженный слушателями, что-то рассказывал. Он, как всегда, делал это мастерски – с гримасами, забавными интонациями и модуляцией голоса. Анна тихо вошла и прислушалась.

– И тогда падает софит. Я думал, она, Анна, меня убьет! – Майлз, улыбаясь, оглянулся на нее.

– Я думала, что он, софит, меня убьет! – рассмеялась Анна.

– Что ты, что ты, он не мог тебя убить, впереди был трюк с машиной! Ты мне нужна была живая! – Майлз попыхивал трубкой.

– Я тогда испугалась, я подумала, что что-то взорвалось. У нас же в Париже это бывает. Студенты шалят.

– Деточка, они шалили давно, в шестидесятых. Сейчас это не шалости. Это мороженое дружку за шиворот сунуть! – Майлз обрадовался новой теме и стал рассуждать о том, что по-настоящему сильного и правдивого фильма про те волнения и про то, как де Голль себя повел, не было.

– Не важно, что это было недавно. Десять лет для истории не срок. А для человека – почти эпоха. Важно, что эти люди, которые тогда баррикады строили на Монмартре, живут среди нас. Они же почти наши ровесники. Ведь известно, что чем старше становишься, тем больше у тебя «одногодок». – Майлз посмотрел на слушателей. Кто-то тут же стал спорить, кто-то соглашался, кто-то с довольным видом потягивал вино, предвкушая спор. Майлз был мастером полемики, и заканчивалась она не всегда его победой, но его очень яркими фразами. Анна улыбнулась – в их доме, даже если не будешь прикладывать усилий, все все равно пойдет как надо.

– А вы извините меня за ту выходку? Ну, как раз когда этот самый злосчастный софит упал? Я не хотела быть такой невежливой! – Анну кто-то тронул за рукав. Она обернулась и увидела ту самую девушку, художника по костюмам. Анне захотелось отомстить, но, глядя на улыбку, на блестящие глаза, на просящий взгляд, Анна ее пожалела. «Что я, в самом деле?! С виду она же просто ребенок. Это же я все от ревности!»

– Это вы меня простите, я на съемках бываю стервой.

– Прощаю, – весело ответила девушка и добавила: – Как это лестно, простить саму Анну Гроув. Это же за гранью реальности. Но я должна сказать, что быть стервой вам очень идет.

– Спасибо, я постараюсь не нарушать образ! – рассмеялась Анна. Они кивнули друг другу и разошлись. «Господи, да как же ее зовут?! У нее такое короткое имя?!» – пыталась вспомнить Анна, оглядывая присутствуюших. В гостиной стало тесно и шумно, уже слышались громкие возгласы, громкий женский смех. – Ну, наступило время флирта. Очень скоро станет ясно, кто с кем уедет. – Анна наизусть знала «расписание» вечеринок. Сейчас, например, после «официальной части», после признаний в дружбе и любви до гроба или хотя бы до следующих совместных съемок, наступило время личных отношений. Все, что началось под светом софитов, может вполне закончиться в этот вечер. И все, что не успело случиться во время съемок, может случиться сейчас. – Ах, да это даже скучно!» – вздохнула Анна и тут увидела Дика.

Он был один. Впрочем, даже если рядом кто-то был, Дик все равно выглядел одиноким. В его внешности было всего столько странного, а жесты были так скупы, что невольно все начинали приглядываться к нему. А приглядевшись и отметив красивое лицо, начинали подозревать, что человек несчастлив. И к этому человеку было уже непросто подойти и заговорить на первую попавшуюся подходящую тему.

– Дик, что ты здесь делаешь? Один, когда там Стив потешает публику.

– Я не один. Нас тут много. – Дик многозначительно поднял бровь и указал на толпу людей в центре комнаты.

– Ну, они порой совсем не мешают одиночеству.

– Тоже верно.

– Глядя на тебя, я пытаюсь разрешить один вопрос. – Анна обращалась к Дику, но смотрела на гостей.

– Какой?

– Как тебе удается не сливаться с окружающей природой? Это же противоречит законам самосохранения. Кстати, ты в курсе, что тебя терпеть не могут наши «мальчики».

– Я в курсе, что мне плевать на это, – рассмеялся Дик. – А если «мальчикам» больше нечего делать, то мне их жаль. С другой стороны, почему они меня должны любить?

«Мальчиками» Анна называла мужчин-актеров, которые принимали участие в их фильме. Актеров было много, и действительно Дика они недолюбливали. Анна, которой было свойственно «выяснять», как-то пыталась расспросить одного из актеров, но ничего убедительного она не услышала и пришла к выводу, что это просто мужская зависть. Дик был не только красив, он был талантлив и при этом держался настолько в стороне, что неизменно привлекал к себе внимание. Анна подметила этакую странность: если собиралась группа людей, а Дик находился поодаль, то все присутствующие обязательно вскоре начинали поглядывать в его сторону. Словно обращаясь к нему за одобрением, за сопереживанием или из желания вовлечь в общение.

– Анна, я давно не обращаю внимания на такие вещи. В театре такого предостаточно, и, если все это держать в уме и у сердца, сил не хватит на работу.

Анна перевела взгляд на него. Дик стоял перед ней, и от его тонкого и ласкового лица у нее захватило дух. «Он так хорош, так… – подумала было Анна, но тут же опыт ей подсказал: – Просто ты влюбилась так, как давно ни в кого не влюблялась».

– Вот смотрю старые журналы. Это Гроув собирал? Любопытный подбор!

– Что? – Анна, ничего не понимая, посмотрела на то, что показал ей Дик. – Не знаю, наверно. Я не люблю старье!

Дик рассмеялся:

– Зря. Любопытная штука. Та же жизнь, но еще без нас.

– Без нас. Да, Дик. Без нас. Дик, завтра будет день без нас. То есть мы будем, а нас не будет. Фильм закончился, и нас уже нет. Это всегда страшно. Сколько снималась, столько об этом думала. А сейчас, сейчас мне особенно жаль.

– Анна, а я рад, что вернусь домой, в театр. Мне здесь было плохо. Да, работа есть работа. Даже такая, как кино.

– Дик, мы закончили снимать фильм. Все. Теперь Гроув будет заниматься его продвижением. Большая часть людей завтра улетит. И мы тоже, Дик, мы не увидим больше эти жуткие круассаны, это какао в пиалках и тягучий хлеб. Дик, мы поедем туда, где есть гамбургеры.

– Анна, они есть и здесь, ты просто не заметила их.

– Это не патриотично – есть гамбургеры на берегах Сены.

– По-моему, все-равно, если хочется!

– Нет, нет. Иногда еда становится культовой вещью…

Дик, улыбаясь, смотрел на Анну.

– Что ты так смотришь на меня и совсем не слушаешь?

– Я любуюсь тобой. Анна, я хотел сказать тебе спасибо – ты великолепная партнерша. Ты так чувствуешь настроение, ты…

– Тонкая и ранимая. С тобой играть одно удовольствие… – продолжила Анна, подумав, что Дик над ней подшучивает. – Дик. Да, спасибо. Всего этого у меня не отнять.

– И никто не отнимет. Это же уже есть. – Дик вернулся к своему занятию и продолжил листать журнал.

– Отличная коллекция, – повторил он.

– Это Гроув. Это все он, – в тон ему проговорила Анна. Она не знала, что можно сейчас сказать друг другу. Вдруг они с Диком стали свободны. А это означало, что каждый должен принять решение.

– Дик, давай завтра съездим куда-нибудь. Я ведь и Париж-то толком не видела. Гроув занят, а мне надо немного прийти в себя. Судя по фильму, который мы закончили снимать, ничего нет лучше Парижа для этой цели.

– Можно. – Дик отложил журнал и посмотрел на людей в гостиной, которые и не думали расходиться.

– Так как? Во сколько? – спросила Анна.

– Надо сообразить. – Дик все так же смотрел на гостей.

Анна проследила за его взглядом и поняла, что он смотрит на эту самую художницу. Ту, со странным именем. Она разговаривала с Майлзом и чему-то улыбалась.

Анна внимательно присмотрелась к девушке. Приятная лицом, стройная, в отлично скроенном костюме из тонкой замши. И высокие сапожки, и светло-голубая рубашка, и даже этот бокал в руках с тяжелым темно-бордовым напитком – все сочеталось и словно было не в гостиной, а на картине художника, любителя жанровой живописи. Этакая иллюстрация красивой и успешной молодости.

– Что она пьет? Что это у нее там? – неожиданно спросил Дик у Анны.

– Ах. – Анна тут же развеселилась. Так, значит, Дика интересует не она, а напиток, который у девушке в бокале.

– Судя по всему, это вишневый сок.

– Вишневый сок. На вечеринке по случаю окончания съемок. Очень трогательно. По-детски, – заметил Дик, и Анна вновь забеспокоилась.

– Да, главное, чтобы Стив Майлз это помнил, – жестко сказала она.

– Почему Майлз? При чем тут Майлз?

– Дик, ты и впрям живешь как на необитаемом острове.

– Что ты имеешь в виду?

– Он за ней ухаживает. Стив Майлз влюбился. У них роман. – Анна закатила глаза. – Но больше ни о чем меня не спрашивай. Я терпеть не могу сплетничать.

Она улыбнулась с видом скромницы. Дик задумчиво смотрел на пару, которая, похоже, была занята только друг другом.

– Булонский лес – думаю, это то, что надо. – Он неожиданно повернулся к Анне и взял ее за руку. – А потом можно и погулять, и пообедать.

Анна, предпочитая не замечать прямолинейность фразы, торжествующе улыбнулась.

Глава 2

Высота

Есть на земле просто сказочные места. И объяснить их магию лишь красотой невозможно. Это, скорее всего, сочетание неба, воды, горизонта и настроения, с которым смотришь на окружающий мир.

Анна стояла на балконе. Вода плескалась у кромки берега, а берег подступал к желтоватому фасаду старого здания. Этот дом, с двумя террасами, с плоской черепичной крышей, с узкими лестницами, спускавшимися вниз, к воде, когда-то принадлежал епископу. «Когда-то» – это очень давно, в семнадцатом веке. Но с тех пор дом называли Домом прелата. Муж Анны это место выбрал не случайно – дом был удобен, как все, что строили в те времена, когда жилище было и крепостью, и воплощением амбиций. От каменных полов веяло прохладой, только солнечные квадраты окон, которые ложились на плитки неправильными четырехугольниками, были обжигающими. В холодное время года и по вечерам дом согревался печами и каминами. Впрочем, последним владельцам надоела романтика прошлого, и они обустроили дом, обновив все коммуникации и снабдив его необходимой бытовой техникой. Еще этот дом был хорош тем, что выходил к воде, имел свой маленький пляж и был закрыт от посторонних взглядов небольшими утесами, выступающими в море.

Анна немного удивилась выбору мужа. Она любила шум города, тусовку, мелькание знакомых лиц и будоражащее чувство соперничества, которое так свойственно миру кино. А кинофестивали в этом смысле предоставляли массу развлечений. Анна удивилась выбору мужа, потому что тот обычно учитывал ее пожелания. Но в этот год они поселились в Доме прелата.

– Так надо. В этот раз мы не будем мелькать. В этот раз мы будем в стороне – нужна интрига. Мы ее создадим.

Гроув подошел к участию в фестивале так, словно он планировал сложную финансовую операцию. Полугодичной давности разговор с членом фестивального оргкомитета возымел свое действие. Муж Анны рассчитал все правильно, не обратив внимания на колкости, которые услышал в адрес жены. Совершив сделку с самолюбием, он все же добился своего, и фильм о любви сорокалетней женщины и молодого адвоката был включен в основную конкурсную программу. Гроув, дождавшись этого решения, принялся за рекламную кампанию. Он призвал к себе Майлза и объявил ему:

– Стив, я делаю ставку на этот фильм. Я хочу, чтобы это был успех. А успех – это прежде всего результат грамотного маркетинга.

Майлз усмехнулся:

– Чем же я могу быть полезен?

– Молчанием. Прошу вас, не давайте интервью, не обсуждайте фильм и его участие в фестивале. Постарайтесь держаться в тени.

– Вы же знаете, это не по моей части. Я никогда не лезу в газеты, журналы и на телевидение.

– Знаю, потому и выбрал вас, когда мне в руки попался тот сценарий. У меня на этот фильм определенные виды. Я хочу, чтобы Анна ушла из кино. Но уйти она должна громко. На гребне успеха. Моя задача – его обеспечить.

– Это не мое дело, но Анна еще молода. Ей играть и играть. И по моему мнению, она входит в самую лучшую свою пору. Съемки в Европе пошли на пользу. Она избавилась от некоторых американских игровых стандартов.

– Это не Европа. Это ваша заслуга. Это ваша требовательность и ваша идея играть на улицах. Я уже вас благодарил за фильм. И сейчас хочу сказать «спасибо» еще раз. Но прошу, соблюдайте мое требование. У меня есть план.

– Договорились. Однако подумайте о жене. Она отличная актриса.

– Она может быть еще отличной матерью, – Гроув улыбнулся, – но это между нами. Она об этом, по-моему, не догадывается.

– Я нем как рыба. – Майлз развел руками, а про себя подумал, что за все время в кино ни разу не встречал такую странную пару, как эти Гроувы.

И вот Гроувы приехали за несколько дней до открытия фестиваля и поселились не в огромном, респектабельном, неудобном и страшно дорогом отеле, а здесь, в этом небольшом доме, в пяти километрах от города. Они здесь были вдвоем, не считая привратника и двух женщин, которые приезжали каждый день готовить и убирать. Гроув оставил свои дела и решил, что весь фестиваль будет вместе с женой.

– Дорогой, я тебя не узнаю. – Она действительно была удивлена поведением мужа.

– Я сам себя не узнаю. – Тот улыбнулся. – Мне важно, чтобы этот фильм победил.

– Дорогой, у нас заканчиваются деньги? – рассмеялась Анна. – И вся надежда на прокат?

– Нет, деньги у нас не заканчиваются. Просто я хочу, чтобы ты победила. Мне необходимо, чтобы ты победила.

– Я люблю тебя, Гроув. Что бы ты ни думал по этому поводу.

Анна улыбнулась мужу. «Ты меня не любишь, но нам вместе хорошо. Мы вместе не только команда, мы – соратники. А это, пожалуй, важнее, чем любовь. Но я хочу детей. А потому…» – думал Гроув.

– Анна, никуда не уезжай из дома до начала фестиваля. Не удивляйся, если здесь появятся журналисты и фотографы. Делай вид, что не догадываешься об их присутствии. Одним словом, ты уединилась, потому что тебе есть что скрывать.

– Поняла, – кивнула Анна. Она доверяла мужу.

Сейчас она стояла на балконе и прикидывала, сколько же фотографов на той маленькой яхте, которая уже битый час дрейфует у входа в их заливчик.

«Ну что ж, придется изображать затворницу». Анна прикурила сигарету, уселась в небольшое кресло и прикрылась пледом. Весенний воздух пах цветущей мимозой и был по-утреннему свеж. Анна еще какое-то время смотрела на море, потом погасила сигарету и взяла в руки журнал. Но читать ей не хотелось, ей хотелось закрыться от объективов.

«Дорогая, дай им возможность последить за тобой. Пусть охотятся на тебя. Но дом не покидай, оставайся только на виду. Интерес надо поддерживать», – наставлял жену Гроув. И Анна каждое уторо сидела на этом маленьком, залитом солнце балкончике, но лицо ее было скрыто очками и развернутым журналом. «Посижу немного и уйду в комнаты», – думала она, но, как только она закрывалась журналом, она начинала думать о том, что уже давно ей не давало покоя. Она думала о своей любви к Дику Чемнизу.

Когда-то любовь проверяли временем и расстояниями. Любовь проверяли путешествиями, лечениями на водах и экспедициями в горы. В наше время так стало просто преодолевать километры, а время предстает донельзя сжатой пружиной, что испытать чувства стало совершенно невозможно. Географическая доступность и относительно дешевые билеты – вот причина необдуманных, импульсивных поступков. Анна сыграла равнодушие на съемках фильма. Анна с превосходством смотрела на всех, кто ожидал романтической развязки и потирал руки в предвкушении семейной драмы. Анна доказала, что она профессионал, но Анна не смогла заглушить в себе любовь. Она по-своему любила и уважала мужа, но страсть, в которую превратилось увлечение, не отступала, и чем увереннее Анна играла равнодушие, тем изнурительнее была ее внутренняя борьба.

Закончились съемки, Гроува держали в Париже дела, а Анна стала завсегдатаем театра, где играл Дик. Она придумывала себе дела в Штатах, только чтобы не пропустить спектакля, в которых участвовал Дик. Она посещала концерты и встречи с его участием. Съемок в этот период у нее не было, но были рекламные контракты, были записи на студиях, были выступления в благотворительных акциях. Но если было необходимо увидеть Дика, она прилетала с другого конца света, бросая дела, заставляя ждать партнеров. В ее душе поселилось беспокойство влюбленной – вечные опасения, подозрения. Она терялась в догадках, строила предположения и пыталась предвосхитить шаги Дика. Анна следила за ним, за его карьерой, за его растущей славой. Она читала все его интервью, смотрела записи его спектаклей. Но она помнила, что за ней тоже могут следить – ее имя было на слуху, а потому она была осторожна, хотя это и выматывало ее. Последние полгода она жила двойной жизнью и, как разведчик, боялась разоблачений.

Что она получила взамен? Как себя вел он, этот молодой мужчина, который был достаточно умен, проницателен и обладал характером скорее деликатным, нежели грубым. Ей казалось, что она получила все богатства света. При виде его худощавой фигуры, при взгляде в его темные глаза она ощущала себя всемогущей и счастливейшей из женщин. Анна теперь была благодарна Майлзу, который потребовал сдержанности, который заставил ее отказаться от быстрого триумфа, тем самым продлив это изумительное чувство любовной победы. Теперь Анна получала взамен радость встреч, которая подогревалась разлукой. Она получила любовника, который был красив, молод, известен и поэтому… в любой момент мог ускользнуть от нее.

По указанию Гроува все участники фильма должны были приехать накануне конкурсного показа. Никаких встреч с прессой, никаких гуляний по знаменитой набережной и долгих обедов в местных ресторанах. Слово Гроува было законом, к тому же каждый хотел, чтобы фильм получил приз. Поэтому все находились в ожидании, а Анна, не имея возможности встретиться с Диком, томилась от тоски и ревности. Ежедневные телефонные звонки, которые она делала, выходя на почту в поселок, ситуацию не спасали.

Соблюдая ежедневный ритуал появления на балконе, она использовала этот небольшой отрезок времени, чтобы побыть наедине со своими мыслями. «Дик приедет на фестиваль. Он будет здесь. И мы будем вместе стоять на красной дорожке, будем фотографироваться, давать интервью. Мы опять будем вместе, но как, как устроить встречу?! Как сделать так, чтобы свиданиям никто не помешал и чтобы ни о чем не пронюхали газетчики?!» – думала Анна и строила планы, как оказаться наедине с ним.

– Дорогая, потерпи еще немного, время твоего затворничества заканчивается. – Довольный Гроув как-то утром принес ворох свежих газет и журналов. – Все гадают, почему мы поселились здесь. Почему ты не показываешься на публике. И знаешь, какие предположения высказываются?

– Какие же? Кстати, тебе налить кофе? Я уже не могу завтракать в одиночестве, – отозвалась Анна.

– Налей, пожалуй! – Муж сел напротив Анны. – Все думают, что это я прячу тебя. И делаю это потому, что ты страстно влюблена в Дика Чемниза.

– Да ты что?! – только и смогла произнести Анна.

– Представь себе.

Гроув вдруг стал серьезным, или это только показалось Анне?

– Что за ерунда! – Анна наклонилась над столом. Ей совсем не хотелось, чтобы муж заметил ее смущение.

– Ну, как сказать, – вдруг произнес Гроув, – как сказать…

– Что ты имеешь в виду?

– Понимаешь, я подкинул эту идею. Так, осторожно. Она имела успех. Только ленивый не перепечатал мои слова, которые я якобы кому-то сказал.

– А ты этого не говорил?

– Говорил. Но сказать можно по-разному. Иногда достаточно намекнуть. И не уточнять – имеется в виду фильм, сюжет или реальная жизнь. Можно просто не ответить на конкретный вопрос, а высказать предположение.

– Зачем ты это сделал?

– Анна, нам нужен успех. Большой и шумный. Нам нужно внимание.

– Почему ты вцепился в этот фильм? – Анна впервые задала этот вопрос.

Гроув промолчал, а потом, глядя ей в глаза, ответил:

– Анна, я хочу детей. Я очень хочу детей. И, по-моему, победа на этом фестивале отличный повод дать себе отдых. Я хочу, чтобы это был твой последний фильм. Родишь ребенка, а там посмотрим. Захочешь, вернешься в кино.

Анна онемела. Она никак не могла предположить, что муж осмелится решить за нее.

– Тебе надо было спросить у меня. Ну так, на всякий случай.

– Надо было. Но я знал, что ты мне не откажешь в такой малости. – Гроув лукаво улыбнулся.

А маленький городок, где ежегодно проводился фестиваль, гудел, шумел и не спал по ночам. В эти дни в нем можно было встретить знаменитостей, начинающих актеров, неудачливых сценаристов и режиссеров, которые искали деньги для будущих «шедевров». Этот город превратился в базар, на котором торговали всем, что может предложить человек: красотой, умом, талантом. Город уже забыл о своих жителях – они растворились среди приезжих, таких шумных, цепких и бесцеремонных. И местные жители мстили им за это, наказывая баснословными ценами за самые незначительные услуги. Дик появился в городе, как и было велено Гроувом, вечером, накануне показа. Он поселился в заранее снятом номере небольшой гостиницы, стоящей вдалеке от центра. Кроме него, в этом месте из съемочной группы никто не жил. «Это хорошо!» – обрадовался Дик. Он не был слишком общительным, ему не улыбалось провести вечер в бесполезных обсуждениях шансов, которые имеет та или иная картина. Он вообще относился к затее Гроува снисходительно, мол, хозяин барин и я буду участвовать в этом только до тех пор, пока мне лично это не будет мешать. Дик Чемниз понимал, что Гроув хочет увести жену из кино. И, уже изучив Анну, он скорее сочувствовал ее мужу. Анна была не только импульсивна и эмоциональна, у нее был сильный характер. Сладить с ней было тяжело. А потому вместо относительно спокойной семейной жизни Гроувы имели беспокойное хозяйство и необходимость ломать себя, подстраиваясь друг под друга. Теперь Дик понимал, что подстраивался в основном Гроув.

Вообще, это было странно – испытывать совестливость и соблазн такой силы, что невозможно было устоять. Это чувство напоминало чувство начинающего мошенника. Так, во всяком случае, казалось Дику, который встречался с женой человека, пристроившего его к хорошему режиссеру. Дик по-прежнему считал книгу и сценарий слабыми и слегка вымученными. По мнению Дика, ситуацию спас Майлз, талантливый и требовательный режиссер. Если бы не он, фильм вышел бы скучным и даже пошлым. Но Майлз сумел увлечь Анну, и она сыграла ярко и убедительно – у нее получилось передать на экране начинающуюся страсть. Страсть, которая отвоевывает в сопротивляющейся душе пядь за пядью. Некоторые сцены с Анной вызывали у него мурашки. Ощущения от своей игры у него были сложными, да и Дик никогда не мог объективно оценивать себя. Майлз его хвалил, Гроув открыто сказал, что если фильм и получит премию, то благодаря ему, Дику. Слушать это было лестно, но в мире кино принято врать и принято не верить вранью.

Как случилось, что они стали близки? Дик помнил, как осаждала его Анна на съемках. Но тогда у нее не было никаких шансов – Дик не опускался до подобных пошлостей. Он и в театре не заводил интрижек. Все разговоры о «допингах», которые в виде романов необходимы актерам на съемках, Дику казались надуманными. На съемках, как и в театре, ты должен быть сосредоточен на роли, а не на своем чувстве. Только концентрация собственных ресурсов, воспоминания о прошлом опыте позволят тебе верно сыграть. Так рассуждал Дик. К тому же на глазах коллег ставить в идиотское положение Гроува он не мог. Мужская солидарность и профессиональная убежденность оказались сильнее соблазнов. А соблазны были великие – Дик это понял, когда Анна появилась за кулисами во время его спектакля. Дик тогда понял, что на стороне этой женщины не только красота – стандартная, но безусловная. Он понял, что на стороне Анны эмоциональная сила. Дик вдруг осознал, что, как бы он ни сопротивлялся, победителем будет Анна. И он сдался, тем более что его капитуляцию тут же искусно превратили в его победу.

«Ты не оставляешь мне выбора. Ты сильнее меня. Я покоряюсь!» – казалось, говорил взгляд Анны, которая искусно подстроила свой приезд на эту театральную премьеру Дика. Он даже не сообразил ничего, но уже в следующее мгновение сжимал Анну в объятиях. Только через несколько дней, душевного порядка ради, он попытался понять, кто кого соблазнил, кто в кого влюблен и как теперь будет выглядеть его жизнь. Но мысли блуждали, как потерянные овцы, в глазах стояла сильная фигура Анны, а его рубашка слабо пахла ее духами. Дик махнул рукой: «Время покажет!» Он, как всякий мужчина, естественно, не думал об Анне, он не думал о происхождении ее страсти. Он, строго соблюдая свои профессиональные интересы, предоставил Анне решить организационные и иные проблемы. Анна же с упоением отдалась созиданию отношений.

Впрочем, все равно на небосклоне были тучки. Разговоры на тему «В кино тебе делать нечего» стали повторяться все чаще. Гроув не давил открыто, он все больше уговаривал, приводя примеры ровесниц Анны.

– Посмотри, у нее уже двое детей. И что? Она опять на сцене, опять снимается, – горячо толковал он какой-то общей знакомой.

Анна слушала и отмалчивалась. Она предчувствовала конец, с наблюдательностью и интуицией дикой кошки понимая, что Гроув рано или поздно перестанет уговаривать ее, он предъявит ей требование: уйти из кино. Ведь когда-то, очень давно, под влиянием момента она неосторожно ему пообещала:

– Я не хочу устроить из твоей жизни ад. Ты не заслуживаешь этого. Я обещаю, что уйду из кино и мы заживем нормальной человеческой жизнью.

Анна даже помнила, что в тот момент пообещала связать ему свитер. Гроув, деловой человек, но влюбленный до беспамятства, чуть не расплакался:

– Анна, ты свободна в выборе. Но все же я буду ждать этого.

И похоже, момент приближался. А пока Анна с ужасом представляла новую жизнь и одновременно тонула в страсти. Отношения с Диком были самым главным в ее жизни. Время показало, что для них от Дика ничего не требуется. Время показало, что Анна всегда будет опережать его на шаг – она появится там, где он только планирует быть, она предугает его мысли, она проанализирует его шаги и будет всегда рядом, как только у него появится свободная минута. Взамен она ничего не требовала. Кроме любви.

По складу своего характера Дик был деликатен. Он был осторожен в оценках и с выводами не спешил. А потому он не смог бы назвать любовью их страсть. Он молчал, когда Анна начинала рассуждать: «Кто мог подумать, что мы так полюбим друг друга!» Дик слушал, улыбался своей уже знаменитой улыбкой, смотрел абсолютно непроницаемыми темными глазами. И молчал. Но Анна даже не замечала этого молчания. Она говорила, радовалась и чувствовала за двоих.

На фестиваль он приехал, бросив репетиции в шекспировском «Макбете». В театре его отпустили спокойно – Дик умел работать, и наверстать упущенное ему не составит труда. Но сам он ехал с недовольством. Работа в театре занимала его гораздо больше, чем вся эта кинематографическая шумиха.

– Дик, ты зря так. Ты сейчас известный актер. Кино сделает тебя знаменитым. Поверь, так и будет. Не пренебрегай этим. Когда-нибудь тебе это пригодится! – как-то сказал ему Майлз.

Дик улыбнулся. Он никогда никому не пытался объяснить, что удовольствием может быть не известность и все, что она приносит, а сам процесс тихой, кропотливой работы. Он не объяснял это, потому что не поймут. Сочтут кокетством. Сидя в своем отеле и работая над ролью, он почти не думал о конкурсе, о красной дорожке, по которой они завтра пройдут, о показе. Он не думал об Анне. На фестивале, где должен был присутствовать ее муж и многие из тех, кто с удовольствием шпионит за чужими страстями, Дик был намерен отказаться от встреч с Анной. Да, это будет выглядеть нелепой и даже смешной позой, но он поступит именно так. От работы его отвлек телефонный звонок.

– Вам звонят. Соединить? – раздался голос портье.

– Да, пожалуйста. – Дик уже знал, что Анна.

– Здравствуй, ты когда приехал? Почему не позвонил? Когда увидимся? На берегу есть маленький ресторанчик. Там никогда не бывает журналистов. Я уже все разведала!

Это была действительно Анна, и она, как всегда, слушала, говорила, переживала за двоих. Казалось, ей не нужны ответы, не нужно согласия. Она просто извещала мир о своем существовании и своих интересах.

– Анна, боюсь, не получится. Во-первых, мне надо поработать. Я хотел бы улететь сразу после представления фильма.

– А как же награждение? Как же закрытие фестиваля?

– Боюсь, не получится. Работы много. – Дик говорил мягко и тихо. Когда ему надо было в чем-то убедить Анну, он разговаривал с ней как терпеливый гувернер. Она же злилась, горячилась, но, как правило, сдавалась под натиском его спокойствия.

Только сегодня Анна не желала его слушать. Анна так долго ждала его приезда, она так жаждала триумфа, который был обещан Гроувом, и она желала, чтобы этот триумф принадлежал только им – ей и Дику.

– Я не понимаю тебя! Мы не виделись целую вечность! Но когда мы оказались в одном городе и на расстоянии двух километров, ты отказываешься встретиться! Как это понимать?! Как это все понимать?! Ты что, не один?!

Дик рассмеялся. Он уже знал, что Анна была ревнива. Она могла обижаться как ребенок, могла быть агрессивной, могла разразиться слезами – никогда не доводила разговор до ссоры. Она всегда сознавала, что есть граница, которую нельзя нарушать. Словно что-то чувствовала, чего-то боялась. Но сейчас Анна ссорилась, она не могла взять себя в руки, и в ее голосе чувствовались нотки высокомерия.

– Тебе было удобно, когда я прилетала к тебе. Но сейчас тебе стоит преодолеть небольшое расстояние, чтобы увидеть меня, и ты отказываешься? Я, кажется, тебя избаловала!

Дик рассмеялся громче.

– Анна, не говори так. Я всегда ценил твое внимание. И благодарен тебе за все.

Она замолчала. Так говорят, когда подводят итог, так говорят, когда расстаются. Слова прозвучали официально, словно от чужого человека.

– Прости, я не знаю, что говорю. Я так ждала твоего приезда, – спохватилась она.

– Я тоже очень хочу тебя увидеть. Но мне надо закончить сегодня обязательно большой отрывок. И потом, здесь полно журналистов. Они везде. И в моем отеле тоже. Не думаю, что Гроув заслуживает такого сюрприза. Анна, будь благоразумна, увидимся завтра, со всей съемочной группой.

Анна молчала. Она уже знала этот его тон. Тихий, мягкий, даже ласковый, а потому абсолютно непререкаемый.

– Как скажешь. Но я тебя ждала. И очень тебя люблю.

Анна повесила трубку. Она никогда не ждала от него ответного признания. Словно боялась услышать не ту интонацию.

Гроув и Майлз в ожидании конкурсного просмотра время проводили вместе. Они вежливо отказывали в интервью, они не злоупотребляли прогулками по набережной, где фотографов было больше, чем самих участников фестиваля, они не напивались в барах, куда их зазывали коллеги-конкуренты. Они держались особняком, и эта пара добавляла интереса к фильму, о котором уже все писали. Впрочем, как и полагается по законам жанра, писали не о фильме, а об актерах, писали о личной жизни, писали о нарядах главной героини. Если суммировать все написанное, выходило так, что на фестивале ожидается «бомба» в виде необычной любовной драмы, в которой главную роль сыграла та самая Анна Гроув. Муж держит ее в заточении, поскольку приревновал к главному исполнителю красавцу Дику Чемнизу. Тональность изложения менялась в зависимости от желтизны издания. В некоторых Анну даже называли соблазнительницей и содержательницей молодых актеров.

– Да, как правило, этого стараются избежать. Но ты же сам все это устроил! – Майлз кивнул на одну из таких газет.

Гроув довольно улыбнулся:

– Да, я предпочитаю стоять у руля.

– Только слухи и так бы ходили. Не эти, так другие.

– Какие, например?

– Ну, что главный герой влюблен в художника по костюмам. – Майлз как-то смущенно улыбнулся.

– А кто это – художник по костюмам? – Гроув недоуменно поднял брови.

– Ну, эта самая Летти, к которой Анна цеплялась все съемки.

– А-а, понятно. Ну, там не очень поцепляешься. Эта художница отпор кому угодно даст.

– Согласен, – Майлз улыбнулся, – она умеет за себя постоять. Хотя по внешнему виду и не скажешь.

Гроув внимательней посмотрел на Майлза:

– Стив, в твоем голосе я слышу непривычные ноты.

– Какие? – Стив сделал вид, что изучает мундштук трубки.

– Непривычные, – улыбнулся Гроув. – Сдается мне, что, Стив, ты сам влюблен в эту самую Летти. Кстати, я все время хотел спросить, как ее зовут? Ну, не Летти же, в самом деле?

– Ее зовут Скарлетт. Мать дала имя любимой литературной героини. Потом имя сократили до Летти.

– Зачем же? Скарлетт – звучит красиво!

– Из-за фамилии.

– Что, очень неблагозвучная?

– Наоборот. Хорошая фамилия, но… русская.

– Имя – Скарлетт? А фамилия?..

– Ломанова.

– И она стала Летти Ломановой?! – Гроув на минуту задумался. – А ведь молодец девочка. Отлично звучит. Столько загадки, столько истории, столько женственности в этом сочетании – Летти Ломанова!

– Да, – закивал Майлз, и стало ясно, что Гроув прав, что Гроув разгадал эту тайну, которую Стив Майлз пытался скрывать во время съемок и сейчас, на фестивале, старался ничем себя не выдать, а это было нелегко – Летти Ломанова была тоже здесь. И ожидала показа, и от души радовалась возможности побывать в таком месте, где звезды кино каждый день встречались на улицах, где в каждом ресторанчике, в каждом кафе слышались споры известных критиков, тех, кто решал судьбу картин. Это было ее первое и в общем-то совершенно случайное участие в фильме в качестве главного художника. И это был ее первый кинофестиваль, и ей было не очень важно, возьмет ли лента главный приз. Ей был важен сам факт приезда сюда, в этот маленький городок, где оценивается творческий успех и откуда уезжают либо победителями, либо поверженными. Летти была здесь одной из немногих, кто не тешил себя иллюзиями, а наслаждался моментом. А Майлзу, который сразу про нее все понял, отчаянно хотелось ее закружить в развлечениях, познакомить со знаменитостями, показать подноготную этого пафосного и такого громкого мероприятия. Но он стеснялся, он боялся скомпрометировать ее, боялся бросить на нее тень. Летти Ломанова представлялась ему такой неискушенной и такой неиспорченной, что Майлз со своей репутацией бывалого ловеласа старался держать себя в руках. Сейчас он был рад, что Гроув разгадал его тайну – поговорить о предмете увлечения, поговорить о Летти хотелось давно, но его откровенность тоже могла повредить девушке. Гроув же вызывал доверие – он был человеком слова.

– Между нами говоря, очень необычная девушка.

– Что же ты удивляешься. Русские корни. Они, как и этот милый акцент, всегда делают образ трогательным и цельным.

– Это скорее литература, – рассмеялся Майлз, но было видно, что эти слова Гроува ему приятны. Словно Летти уже принадлежала ему и похвала в ее адрес добавляла ему признания.

Зал был набит битком. Люди даже стояли в проходах, хотя это запрещалось правилами. Перед началом показа съемочную группу окружили журналисты – казалось, что в этот момент все они собрались именно здесь, на пороге этого здания, где проходили конкурсные показы. Хитроумная стратегия Гроува дала свои плоды – все хотели посмотреть на Анну, которая впервые за долгое время показалась на публике. Все хотели посмотреть на Дика, который, по слухам, прилетел из Штатов на один день и жил затворником отдельно от съемочной группы. Всем хотелось проверить слухи, которые распространялись вроде бы сами по себе: правда ли, что Анна и Дик состоят в связи, правда ли, что Гроув, профинансировавший фильм с участием жены, подает на развод, правда ли, что режиссер имеет отношение к молодой художнице, которая работала в картине. Этот последний факт оказался неожиданным для самого Майлза – он, увидевший утром свежую газету со сплетнями о себе, выразительно посмотрел на Гроува. Тот так же выразительно развел руками – мол, подслушали… Что ты хочешь, это такая публика! Майлз усмехнулся и покрутил головой – Гроув делал деньги, Гроув шел к своей цели, и все, что помогло бы в этом, все он использовал. Майлз давно отвык обижаться на окружающих его людей, он давно привык считать виноватым себя. «Сам дурак – незачем было о ней рассказывать!» – буркнул он себе под нос. Сейчас он чувствовал, что должен объясниться с Летти, которая тоже, несомненно, увидит эту газету.

Но времени у него не было – просмотр начинался в два часа. Усевшись на отведенные им места, все затихли. Одно дело – ожидать решения жюри, волноваться, и совсем другое – смотреть в зале фильм, который дался с таким трудом. Смотреть то, что еще месяц казалось почти гениальным, а сейчас может оказаться бездарным. Они затихли, даже Гроув, даже Майлз, который никогда не терял присутствия духа и чувства юмора. Но вот закрылись двери, погас свет, на экране появились первые титры… Анна вздохнула и взяла за руку мужа. Она понимала, что из всех участвовавших в этом проекте именно он терял больше всего. И именно он приложил больше всего усилий, чтобы сегодняшний день закончился триумфом. Все остальные почти ничего не теряли, а если выигрывали – то очень многое. Анна на время забыла про Дика, который сидел тут же, рядом, с другой стороны. Она забыла обо всем.

Писатели не любят перечитывать написанное, художники прячут с глаз холсты, композиторы «теряют» партитуры. Актерам и режиссерам несколько сложней – они участвуют в коллективном творческом процессе, а потому просто так не открестишься от того, что сделал. Тем более что рядом с тобой может быть тот, для кого роль – его звездный час. Это ты сыграл плохо, а вот твой партнер как раз был на высоте. Кино – вещь непростая. Анна уже забыла обо всем, что так ее тревожило еще два часа назад. Она забыла о ревности, об обиде на Дика, она забыла даже про самого Дика. Она смотрела на экран и не узнавала себя. Это была не она – это была другая женщина, которая не стеснялась морщинок, не стеснялась намечающейся полноты, эта женщина не прятала рук – руки сорокалетней женщины не могут быть безупречны, как ни ухаживай за ними. Камера была внимательна к ней, к этой женщине, которая жила в Париже и боялась пустить в свою душу любовь. Анна понимала, что Майлз снял картину о времени, о его беспощадности. И одновременно Майлз снял картину о том, что власть человека все равно выше власти времени. Власть человека, власть его духа все равно побеждает. Только победа эта достается ценой жизни.

Анна смотрела на экран, словно не знала сюжет, словно не читала сценарий. Она смотрела так, словно наблюдала за страстью, которая подчиняет людей и которая делает их жизнь невозможной. Анна смотрела трагедию чувств, которую сыграла сама и которая в финале превращается в сказку о прекрасной любви. «Какая музыка!» – восхищенно думала Анна, вслушиваясь в знакомую мелодию. Она ее слышала еще до начала съемок, но она и представить не могла, как это будет выглядеть на экране – прекрасный город, музыка, любовь. Анна вдруг почувствовала, как комок подступил к горлу. Она сжала руку мужа и вдруг поняла, что зал досматривает фильм точно так же – сдерживая слезы. «Господи, я же просила – никаких «соплей»!» – подумала она про себя, но это было кокетство. Фильм был красив, серьезен и наполнен любовью. И все в нем было гармонично – от прекрасных лиц до великолепных городских пейзажей и костюмов.

Зажгли свет. Еще бежали заключительные титры на экране, а зал уже стоя аплодировал. Это были не случайные вежливые хлопки кинематографических зевак. Здесь собрались профессионалы, здесь собрались ценители и завистники, здесь собрались люди, обладающие вкусом и снявшие шедевры. Все они стояли и аплодировали. Тогда на сцену поднялась съемочная группа. Майлз, Дик, Анна, остальные актеры, Летти Ломанова, ассистенты режиссера и, наконец, Гроув – все они выстроились в шеренгу на сцене и, улыбаясь, ждали, пока не закончатся овации. Анна вдруг поймала взгляд Дика. Ей показалось, что его взгляд был растерянным. Она улыбнулась ему ободряюще. «Это я принесла тебе удачу!» – горделиво подумала она. Сейчас почему-то она забыла о том, как Дик сыграл свою роль.

С фестиваля они увозили главный приз. Была ли это заслуга Гроува? Несомненно. Стив Майлз снял отличный фильм, Анна и Дик прекрасно сыграли свои роли, художники, декораторы, Летти Ломанова, создавшая все костюмы, превратили фильм в яркое зрелище. Но именно Гроув привлек внимание ко всему этому. Стив Майлз отдал должное деловой хватке Гроува.

– Это ваш приз! В первую очередь – ваш! – Во время праздничного ужина Майлз поднял бокал с шампанским и поклонился в сторону продюсера.

– Брось! – Гроув радостно улыбался. Рядом с ним сидела Анна. Вместе они производили впечатление счастливейшей пары.

– Нет, дорогой! Стив прав! – Анна неожиданно поднялась со своего места и обратилась к мужу: – Это ты и только ты. Но я хочу поблагодарить всех – и тебя, Стив! Мне казалось, что я умею все. Но ты доказал, что я не умею ничего. Доказал и принялся меня учить. Кое-что все-таки усвоила! – лукаво добавила она под смех всех присутствующих. – Еще я хочу поблагодарить Дика Чемниза и всех, с кем довелось играть в эпизодах. Летти, вам отдельное спасибо! Ваш вкус по-парижски безупречен!

Анна была сегодня великодушна. Она получила чуть ли не главный приз в своей жизни. Они все получили сегодня награды. Жюри приняло единодушное решение и присудило главные призы за фильм, за главные мужскую и женскую роли и за работу художников. Летти Ломанова была в числе специально награжденных. Она сейчас уже не помнила все стычки с Анной. Она сейчас понимала, что именно в этой команде она впервые добилась такого признания.

– Анна, спасибо вам! – Летти, раскрасневшаяся, подняла высоко бокал. – За вас! За вас всех, кто принес мне удачу. – Произнеся это, Летти сконфузилась, еще больше покраснела и села на место.

Майлз тут же поспешил на помощь ей:

– Я присоединяюсь к словам благодарности!

Команда – это очень важно! Мне ли, режиссеру, этого не знать!

Расходились уже под утро. Этот город покорился им, и чувства их были сродни чувствам победителей всех времен. Они растянулись шеренгой на узкой улочке, они дружно шагали навстречу новому дню, дню, в который они войдут совсем в другом качестве. Они были счастливы, забыв все волнения, все размолвки, все обиды. Они в последний раз были вместе, они в последний раз были так дружны, они завершили свой путь, и теперь уже вряд ли кино и жизнь сведут их вместе. Но пока они не покинули этот город, они – команда победителей.

– Анна, дорогая, я устал так, что даже рассказать не могу! – Гроув обнял жену, и это послужило сигналом для остальных. Все стали прощаться, обещая назавтра встретиться вновь. Им предстояла большая пресс-конференция, им предстояли интервью, съемки на телевидении. Их ждало еще закрытие фестиваля, а потом они разъедутся, и этот день, эта ночь станут историей.

– Летти, я вас провожу. – Стив Майлз наконец победил несвойственное ему стеснение.

– Хорошо, – радостно согласилась Летти. Она продолжала все так же счастливо улыбаться.

– Я кажусь себе сейчас ужасно глупой, – призналась она Майлзу, когда они отошли подальше от всех.

– Это почему же? – Майлз сурово пыхтел трубкой.

– Я все время улыбаюсь. Я все время радуюсь.

– Это плохо?

– Это не очень нормально, – расхохоталась Летти, – человеку необходимо быть серьезным.

– Ну, мне кажется, что серьезным все время быть нельзя. Да и невозможно. – Майлз улыбнулся. Состояние этой девушки было ему понятно – она впервые оказалась в таком месте. И ей посчастливилось – она оказалась среди победителей. Как же тут не радоваться, тут голову снесет от эмоций!

– Мне не верится, мне вообще не верится, что это происходит со мной. Вы знаете, Стив, сначала я не верила, что меня возьмут художником по костюмам в ваш фильм. Это же такая случайность!

– Ваши работы оказались лучшими. Я же и отобрал их. – Майлз рассмеялся.

– Так это вы?! Благодаря вам мне так повезло?! – Летти широко раскрыла глаза. – Я думала ваша ассистентка это решала.

– Нет. Решал я.

– Тогда это везение вдвойне! Вы даже не понимаете, какое это везение! Ведь я сделала эскизы случайно. Понимаете, совершенно случайно. Я приехала к своей тете, а она как раз с кем-то обсуждала сценарий. А потом повернулась и говорит: «Вот чем лошадей своих лепить, лучше нарисуй красивые платья!» Я так тогда разозлилась! Понимаете, у меня в семье не могут пережить мое решение…

– Летти, постойте. Дайте я вас сразу же поправлю.

– Да, извините!

– Летти, дорогая! Никогда никому не говорите ничего подобного! Никогда не говорите, что ваши успехи случайны. Что это стечение обстоятельств, чья-то помощь, шутка, спор и так далее.

– Это почему же?!

– Потому что все должны считать, что на своем месте вы оказались именно потому, что шли к этой цели упрямо, вкалывая по двенадцать часов в сутки. Все должны помнить, что у вас, помимо усердия и трудолюбия, есть талант. В вас есть искра, которую невозможно не заметить! Именно благодаря этому – таланту и трудолюбию – вы оказались там, где оказались! Никакого везения, никаких случайностей в карьере не бывает. Во всяком случае, об этом во всеуслышание говорить не принято.

– Хорошо, – быстро согласилась Летти. – Я это учту.

Она отлично знала, как от правильного слова порой зависит успех.

– Но вам-то можно сказать, что я вообще-то еще учусь. – Летти улыбнулась. – Я учусь в Академии художеств и собираюсь стать скульптором.

– Кем? – Майлз даже остановился.

– Вот-вот, точно такое выражение лица у всех моих многочисленных родственников, когда я заговариваю о будущей профессии.

– Погодите-ка, скульптор – это молоток, резец и прочие мужские инструменты. Скульптор – это глыбы мрамора и гранита. А в вас, по-моему, не более тридцати фунтов живого веса?!

– Чуть меньше, – Летти поправила его. – Но при чем тут это? Да, женщин, которые занимаются такими вещами, немного. Я и сейчас на своем факультете одна.

– И что же вы будете делать, когда закончите академию? – Майлз теперь пыхтел трубкой, как старый пакетбот.

– Тетя утверждает, что мне придется склепы для старых итальянских семей ваять.

– Что ж, без денег вы не останетесь, – рассмеялся Майлз. – А если серьезно? Понимаете, я, конечно, не специалист, но, насколько я помню, одним из последних настоящих скульпторов был Роден?

– О, что вы! – рассмеялась Летти. – После него были скульпторы.

– Нет, вы, наверное, меня не поняли. – Стив Майлз вдруг стал серьезен. – Я не имею в виду тех, кто скреплял проволочки, крепил к ним деревяшки и клеил к этому пластмассу. Я имею в виду тех, кто был способен и не ленился заниматься резьбой или моделированием.

– Вы понимаете разницу между этими двумя приемами?

– Да, представьте себе. Резьба – это когда отсекают все лишнее. И из глыбы мрамора получают прелестное женское лицо. А моделирование – это когда лепят скульптуру, а потом ее отливают в металле. Летти, я достаточно грамотный, чтобы не вестись на всякий там джанк-арт!

– Джанк-арт – это скорее коллаж из…

– Из мусора – будем откровенны.

– Стив, мне тоже ближе традиционная скульптура, но согласитесь, что новые формы неизбежны.

– Летти, пусть в это играют лентяи, которым хочется иметь много дармовых денег. Никто и никогда меня не убедит в том, что на одну ступень можно поставить Микеланджело и Раушенберга.

– Честно говоря, и я так думаю. – Летти улыбнулась. – И поэтому буду заниматься традиционной скульптурой.

– Это очень обнадеживает. – Стив Майлз был совершенно серьезен. – И у вас есть планы, мечта? Вы же что-то хотите сделать такое, что до вас никто не делал?

– Конечно, но на эту тему как-то смешно рассуждать, Стив. Я не могу об этом говорить, еще много времени надо учиться.

– Понятно, – произнес с уважением Майлз. В этой девушке, которая выбрала такое необычное для женщины творчество, было что-то чрезвычайно серьезное.

– А вообще у нас жестокие профессии. У всех нас, кто работает в искусстве. – Майлз замедлил шаг. Его спутница была высокого роста, но очень худенькая. В своем, скорее всего, первом настоящем вечернем платье она казалась совсем ребенком. Контраст между стоящей колом жесткой блестящей тканью органди и худенькими загорелыми длинными ногами и тонкими руками был так разителен, что Майлз вдруг подумал, что художник, который смог нарисовать такие прелестные наряды для фильма, мог бы себя одеть в более подходящий наряд.

– Я знаю – платье мне не идет, – заметив взгляд Стива, пробормотала Летти. – Но у меня совсем не было времени на сборы. Гроув приказал мне приехать за день до показа. А в Париже у меня было столько работы, надо было сразу несколько проектов сдать. Я просто забегалась…

– Летти, вы очень трогательная в этом платье, и больше двенадцати лет вам не дашь.

– А мне уже двадцать два!

Громкий смех Майлза, казалось, разбудил весь квартал.

– Летти, вы даже не понимаете, как смешно это звучит! Уже двадцать два года! Вам всего лишь двадцать два года, и вы уже получили премию одного из самых важных кинофестивалей. Вы лепите бюсты и работаете с мрамором! Летти, вы так молоды!

У Майлза то ли от смеха, то ли от умиления выступили слезы на глазах. Он, смутившись, пыхнул трубкой и произнес:

– Мне – тридцать пять. И фильмов я снял уже несколько, и этот фестиваль не первый. И награда не первая, но почему-то мне кажется, что именно это лето, этот город и эти события я запомню на всю жизнь.

Майлз был строг и суров только на съемочной площадке, в жизни он был мягок и чувствителен.

Наконец они дошли до пансиона, где остановилась Летти.

– А вы хорошо устроились. – Майлз с удовольствием оглядел маленький домик с крошечным садом и низкой чугунной оградой.

– Я умею устраиваться, – кивнула Летти. – Понимаете, я иногда чувствую, что надо сделать. Могла же поселиться в отеле – цены в это время в городе везде одинаково высокие, но я выбрала это место. Здесь отдельный вход, и в моем распоряжении двухэтажные апартаменты. Очень удобные – даже своя кухня есть. Но я готовить не успеваю. Здесь, на фестивале, даже о еде не думаешь! Некогда об этом думать!

Майлз продолжал пыхтеть трубкой. Он понимал, что вполне может напроситься на чашку кофе, бокал вина, на стакан воды, наконец. И он мог ожидать, что ему не откажут. И поймут его просьбу как полагается. А полагается ее понять как приглашение к флирту, романтическому или не очень свиданию. Но перед ним была Летти, которая, во-первых, ему очень нравилась, а потому пугать ее натиском не хотелось. И во-вторых, Стив Майлз как-то себе не представлял стремительное соблазнение этой девушки. Что-то мешало представить ее участницей спешной борьбы в гостиной пансиона.

– Э, вот мы и дошли, – глубокомысленно заметил Майлз после минутного и не очень уютного молчания.

– Да, – радостно подтвердила Летти.

– Летти, а вы не хотите что-нибудь выпить? Посидеть где-нибудь?

– Что вы! Спасибо! Уже утро, смотрите, солнце встало! – Летти указала на сбегающую к морю улочку, над которой действительно уже краснело море.

– Да, вы правы. – Стив растерялся, он не знал, что сказать, но и уходить не хотел.

– Завтра закрытие фестиваля, прием. Завтра тяжелый день. А послезавтра я улетаю. Надо возвращаться к работе. – Летти вздохнула.

– А может, мы у вас чаю попьем? – Майлз проявлял упрямство.

– Стив, я могу показаться невежливой, но я откажу вам в чашке чая. Лучше зайдите за мной завтра, и мы вместе отправимся на закрытие. Я одна себя очень неуверенно чувствую. Договорились?

Майлз рассмеялся:

– Договорились. Я, честно говоря, и не рассчитывал на чай. Я так и думал, что вы не пригласите меня к себе.

– А зачем тогда задавали этот вопрос? – Летти удивилась совершенно серьезно. – Я даже не понимаю, зачем люди что-то предпринимают, зная, что ничего не получится.

– Это оттого, что люди крайне самонадеянны, – ответил Стив Майлз. Он вдруг стал серьезным. – Хороших вам снов. До завтра. – Он наклонился и поцеловал ей руку.

– Так вы зайдете завтра? – смущенно уточнила Летти.

– Конечно. И вместе отправимся на прием.

– Отлично! Я буду рада такому спутнику.

Летти открыла калитку и взбежала по ступенькам. Вскоре за спиной Майлза хлопнула дверь. «Ну вот. Завтра у всех появится еще один повод для сплетен». – Майлз не спеша шагал вниз по улице, туда, где над морем вставало солнце.

Пока Майлз пытался ухаживать за Летти, в Доме прелата между Анной и ее мужем происходила ссора. Началась она с пустяка, который ни один из них уже не помнил. Но, как часто это бывает, как только отпадает необходимость быть вместе, как только исчезают повод и причина поддерживать друга друга, когда внешние обстоятельства уже не заставляют видеть друг в друге соратников, когда все это исчезает, центробежные силы начинают действовать стремительно. К тому же Гроув наконец намекнул жене о том старом обещании.

– Как ты можешь требовать от меня такого?! – возмущенно повторяла Анна. – Сейчас, именно сейчас, может, начнется моя карьера. Это важный момент – я перехожу из одного амплуа в другое. Я могу играть серьезное роли. Я, наконец, обращусь к классике. Мне же предлагали, мне столько раз предлагали!..

– Анна, это не тебе предлагали, а мне. Мне предлагали профинансировать негодные сценарии, дешевые переложения из Толстого, Достоевского и Шекспира. Ты играла бы там, если бы я потребовал этого. А так… Так во всех этих случаях им нужны были мои деньги.

– А почему ты не согласился, чтобы я играла?

– Я же тебе объяснил – это все была дешевка, использование знакомых имен. Там не пахло искусством. Поэтому и денег не дал, и тебе не позволил сниматься.

– Гроув, ты не имеешь права запирать меня дома! – Анна вдруг поняла, что, если он всерьез пригрозил, значит, и правда закроет доступ к кино. «Он влиятелен и богат. К нему прислушиваются. Особенно сейчас, после этой победы! Господи, как же я хочу работать, сниматься!»

Анна все это повторяла про себя, но в глубине души ее пугало совсем другое – та жизнь, которую сейчас предлагал муж, не подразумевала той свободы, которая так была ей удобна. Сам Гроув ничего не терял – он по-прежнему мог заниматься своими делами, оставляя для дома столько времени, сколько сочтет нужным. Но она… Она должна будет вести себя иначе. У нее не будет поводов колесить по миру…

«У меня не будет возможности видеться с Диком!» – Эта мысль занозой сидела теперь в голове, и Анна чувствовала, как теряет самообладание. Здесь, на фестивале, ей не удалось даже словом с ним перемолвиться с глазу на глаз. Здесь вокруг были люди, а до этого она по требованию мужа сидела взаперти, да и Дик прилетел только накануне показа. В душе Анны уже бушевала тревога – сейчас ей казалось, что все рушится и только из-за этого фестиваля, из-за этого кино, из-за амбиций мужа. А ей так важно было сохранить Дика, отношения с ним!

– Анна, не сердись. – Гроув разлил по бокалам шампанское. – Сегодня такой день! Сегодня ты – победительница, и именно сегодня ты должна принять решение. Ради себя же самой.

– Что ты имеешь в виду?! – Анна отклонила бокал с шампанским, который протянул ей муж.

– Нам нужен ребенок! Анна, пока не поздно, пока есть время, силы, здоровье. Анна, ты подумай, мы ведь не так молоды. Что будет с нами через лет пять? Через десять?

«Через лет пять я буду старухой. А через десять – дважды старуха! И обо мне все забудут! – Анна в гневе забыла, что сорок пять лет – это не возраст в современном мире. – «Но да, детей заиметь сложно!»

– Ты слышишь меня? Анна, я люблю тебя. Мы столько лет вместе. У нас есть все. А теперь даже то, о чем многие в твоей профессии даже и мечтать не смеют. А ты это получила! Ты сыграла так, что никто ничего и возразить не смог! Эта победа – она только твоя. Поверь мне. Все, что сделал я, – это так, оформление твоего таланта, твоей актерской игры. Ты уж поверь мне. – Гроув говорил тихо, ласково.

– Но я не хочу сидеть дома! Не хочу! Я сойду с ума без работы, без этой жизни!

– А тебя никто не закрывает на веки вечные! Анна, только два года! Только два года: родится ребенок, ему исполнится год, и пожалуйста, возвращайся в кино. Я же сам тебе помогу! Ты же знаешь меня – я никогда не обманываю.

Анна это знала. Гроув был честен с ней. Но она знала и другое, что от партнеров он требовал того же. А что она может обещать ему, если так влюблена в Дика?!

– Анна, все-таки сегодня такой день! Давай выпьем за тебя! А завтра, завтра мы в последний раз встретимся со съемочной группой, завтра мы попрощаемся с этим периодом нашей жизни. И завтра – завтра ты дашь мне ответ.

– Хорошо, завтра. – Анна устало присела на стул. Никто не выкручивает ей руки, никто угрозами и силой не заставляет ее принять решение, никто не прибегает к шантажу, и все же она будет вынуждена поступить так, как просит Гроув. Он сильнее, и он имеет право на семейную жизнь. И она, в конце концов, когда-то обещала.

– …Жаль, только Дик должен улететь сегодня утром… – доносился до нее спокойный голос мужа.

– Что? – очнулась она от своих мыслей. – Дик не будет на закрытии? Он не остается еще на один день?! Он улетает?! Во сколько, когда?! Что же ты молчал?!

Анна вскочила со своего места и бросилась за плащом.

– Ты куда?! – Гроув растерянно посмотрел вслед жене.

– Потом, все потом! – бросила Анна и исчезла.

Гроув поднялся и подошел ко окну. Он видел, как тут же подъехало такси, как Анна нырнула на заднее сиденье и как, повизгивая тормозами, машина понеслась по спящей улице.

«Она успеет. Самолет у него только через три часа», – подумал Гроув и добавил уже вслух:

– Как противно никогда не ошибаться. – Он выпил шампанское и отправился спать.

День его триумфа закончился поражением. Впрочем, он предвидел его давно. Наверное, поэтому так и торопил Анну.

Анна не застала Дика в отеле. На той же машине она домчалась до аэропорта.

– Простите, мне нужен Дик Чемниз, – обратилась она к дежурной.

– Да, конечно, сейчас я все уточню, – быстро ответила дежурная и добавила: – Миссис Гроув, как вы сыграли! Это просто великолепно! Это – как в жизни!

– Вы уже видели фильм? – рассеянно спросила Анна.

– Я была вчера, меня провели. По знакомству. – Девушка улыбнулась.

– Хороший у вас город. Можно все устроить по знакомству, – машинально сказала Анна.

– Да, это так. Вот и Дика Чемниза я найду благодаря своему шурину. Сами же понимаете, Ричард Чемниз в числе почетных пассажиров, он отдельно от всех проходит билетный контроль. И перекусить он может в специальном ресторане для важных персон. Туда никто никого не пустит. Но меня…

– У вас там шурин, свояк… Я поняла. – Анна смягчила иронию улыбкой. – Поторопитесь, пожалуйста. Мне очень надо его видеть.

– Я вас понимаю. – Девушка сделала важное лицо и сняла телефонную трубку.

Анна огляделась вокруг. Несмотря на ранний час, здесь было полно народа. Кто-то уже покидал город – закрытие фестиваля для проигравших, не получивших никаких наград, не представляло никакого интереса. Уезжали туристы-зеваки – уже завтра на вокзалах и в аэропорту будет столпотворение, а самое интересное они уже видели. Анна понимала, что ее узнают, и только благодарила бога, что выскочила из дома в нормальном виде – причесанная и хорошо одетая. «Ах, эти привычки кино! Помирать будешь, а о том, как свет падает, подумаешь!» – усмехнулась она.

– Простите, миссис Гроув, сейчас за вами подойдут и проведут к мистеру Чемнизу. Он уже прошел контроль и ожидает посадки.

– А я успею?! – Анна испуганно посмотрела на девушку.

– Не волнуйтесь, успеете. До вылета еще достаточно времени. Еще даже багаж не грузили в самолет! – В голосе послышалось превосходство, которое сменилось просительной интонацией. – Простите, вы не дадите мне автограф?

– Конечно, конечно! – Анна понимала, что эту девушку надо отблагодарить. Именно от нее сейчас зависело ее счастье. Она полезла в сумку.

– Вот, пожалуйста! Вот вам программа конкурсного показа, и на ней я вам напишу пожелание счастья, самого большого, самого прочного! – Анна размашисто расписалась и отдала девушке буклет.

– О! Я даже не знаю, как вас благодарить!

– Это я не знаю, как вас отблагодарить…

– Что вы, это такая честь, помочь… А вот… Вот за вами пришли. Вас проводят к самому мистеру Чемнизу.

Анна улыбнулась суровому господину, он открыл ключом служебную дверь, и они пошли по длинному коридору. Анна шла задыхаясь, то ли спешка, то ли волнение, то ли усталость от вчерашнего шумного вечера и бессонной ночи – но ей не хватало воздуха. Она шла, пытаясь придумать начало разговора, и вдруг поняла, что сказать ей нечего. Те горячечные, сбивчивые, похожие на горестные восклицания слова, которые она твердила в такси, вдруг потеряли смысл. Что она должна сказать Дику?! Какими фразами она должна остановить его?! На что она должна пожаловаться?! Ни на один из этих вопросов Анна ответить не могла. Не могла же она, в самом деле, пожаловаться Дику на мужа. На то, что Гроув хочет детей. Что упрашивает ее оставить кино, хотя бы на время? Что в этом такого ужасного и невероятного было?! Ничего. Обычные семейные разговоры, касающиеся двоих. Как Анна расскажет Дику, что муж прав – времени у них обоих немного. Ей уже сорок, муж еще старше. Нельзя об этом разговаривать с Диком. И как можно говорить о том, что отныне она будет привязана к дому? У нее не будет поводов бывать там, где будет Дик. Анна чуть ли не застонала. Господи, сейчас она встретится с ним, увидит его спокойную улыбку, его глаза и… И ничего не сможет сказать.

– Пожалуйста. – Служащий аэропорта открыл еще одну безликую служебную дверь, и Анна оказалась в зале большого ресторана. Она огляделась и в углу приметила Дика. Тот читал газету.

– Вот ты где?! Что же ты не сказал, что улетаешь?

– Не хотел тебя беспокоить! Но мне нужно возвращаться – у меня репетиции.

– Дик, останься еще на один день. Пожалуйста. Ты полетишь, но только завтра. – Анна присела за его стол.

– Я не могу, ты знаешь, что я не могу, – и на его лице появилась та самая улыбка.

– Дик, послушай, мне нужен совет. Я собираюсь уйти из кино. Понимаешь… – Анна на мгновение замолчала, а потом продолжила: – Понимаешь, мне нужно с тобой посоветоваться.

– Я рад тебе помочь. – Теперь Дик внимательно на нее посмотрел.

– Это разговор длинный, обстоятельный. Но я должна решение принять здесь. Понимаешь, это очень важно. Вот я и подумала, может, ты останешься? И мы посидим где-нибудь, я все тебе расскажу.

– Почему такая спешка? Ты не обязательно должна все решить здесь и сейчас.

– Да, это связано… – Анна опять замешкалась. – Это связано с одним большим контрактом, я должна дать ответ, но сомневаюсь…

– Что говорит Гроув?

– Он? Он не знает, что и посоветовать. – Анна улыбнулась. – Сам понимаешь, он часто подходит к таким вопросам только с деловой точки зрения.

– Да-да, понимаю. – Дик посмотрел на часы. – Самолет через сорок минут.

– Дик, одни сутки. Одни. – Анна понимала, что выигрывает этот поединок.

– Хорошо, может, мы сейчас и поговорим? – Дик улыбнулся.

– Поехали к тебе. Меня всюду узнают. Да и тебя тоже. Незачем создавать проблемы Гроуву.

Анна интуитивно не сделала ни одной ошибки. Через некоторое время они ехали в гостиницу, которую три часа назад покинул Дик.

– Ты всегда скромно устраиваешься. – Анна улыбнулась, оглядев номер.

– Мне стыдно пускать пыль в глаза. Я все боюсь оказаться самозванцем.

– Это странно. Ты известный актер. Тебя знают, узнают. А теперь за тобой будут охотиться режиссеры.

– Ну, пока они охотятся за тобой! – рассмеялся Дик. Он подошел к бару и налил Анне воды. – Может, что-нибудь покрепче?

– Что ты! Ни в коем случае, я сегодня не спала ни минуты.

– Как все мы. – Дик рассмеялся. – Не представляешь, как мне хотелось, чтобы все как можно быстрее закончилось. Я чувствовал себя полным идиотом.

– Отчего? Ты прекрасно сыграл эту роль! Ты заслужил все. – Анна устроилась в углу дивана.

– Мне кажется, что можно сыграть лучше, иначе, интереснее. Вот почему театр я люблю больше. Там можно все поменять. Сегодня ты играешь доброго злодея, а завтра он у тебя – монстр. Впрочем, Анна, давай о твоих делах.

– Дик, я не знаю, как поступить. Я хотела бы сделать перерыв, какое-то время не сниматься. Я хотела бы отдохнуть. Ну да, автоматически это означает превращение в жену и домохозяйку, если таковая из меня еще получится. Да, я буду рядом с Гроувом.

Анна говорила все это и следила за реакцией Дика. Но Дик сохранял спокойствие, на его лице ничего не отразилось.

– Я вчера вдруг поняла, что устала за последний год. Да и Майлз выкачивал из нас все соки.

– Ну, если ты физически чувствуешь утомление, то лучше так и поступить. Анна, ты отлично ориентируешься в профессиональных тонкостях, и если ты говоришь, что тяжело, значит, это так есть. Значит, это рано или поздно скажется на работе.

– Да, но теперь я не та Анна Гроув, которая была до этого фестиваля. И доказательством тому новое предложение. – Анна многозначительно улыбнулась.

– Я не буду спрашивать про него. Я суеверен, как и все актеры. Но взвесь – стоит ли менять работу на здоровье и нервы? То ли это предложение, чтобы жертвовать собой? – Дик был серьезен, он был заботлив, он говорил о вещах, важных для нее, но Анна уже злилась. Вместо этих здравых рассуждений, проникнутых заботой о ней, она предпочла бы услышать эгоистичные сетования на то, что свидания, встречи теперь, скорее всего, станут редкими, а то и невозможными. Анна злилась на то, что дружеское и человеское участие Дика оказалось сильнее его любовной привязанности.

– Да, но я же все-таки профессионал, я с пятнадцати лет в кино! Я умею бороться. – Анна вдруг заговорила злым голосом.

– Не сердись, я же не отговариваю тебя, я просто волнуюсь, как бы ты не сделала себе хуже. Именно потому что ты умеешь отдаваться работе так, как никто не умеет. – Дик обнял ее за плечи.

Анна поняла, что он ждет ее слов, ее жалоб, ждет ее доводы в защиту того или иного решения. Но Анна ведь разыгрывала сценку, она на ходу придумывала слова и теперь вдруг запнулась. Она не знала, что говорить дальше – врать надо было убедительно, но сейчас, рядом с Диком, ничего хитроумного в голову не приходило. Тогда она решила сыграть одну из привычных ролей – роль обиженной слабой женщины, чьи силы на пределе. Анна всхлипнула в его объятиях, уткнулась ему в плечо, обняла его, а все остальное уже происходило при задернутых шторах, в полумраке большой гостиной. Анна помнила только, что на пол попадали многочисленные подушки, а джинсы Дика, описав замысловатую траекторию, прогремев пряжкой, опустились на одно из кресел.

– Как же я соскучился, – улыбнулся он.

– Так уходить мне из кино или нет?! – лицемерно пробормотала Анна, забывая обо всем на свете.

– Если уходить, то только в театр, – откликнулся Дик, но в его голосе было столько иронии, что Анна предпочла не думать о его словах.

Закрытие фестиваля было шумным и слегка бестолковым. Все уже расслабились. Одни – от того, что победили, другие – что уже ничего не потеряют. А потому после короткой торжественной части все спустились в ресторан, где очень быстро напились. Теперь можно было высказать претензии, неудовольствия, можно было усомниться в честности победы. Над круглыми столами стоял невообразимый гомон, откуда-то слышалась музыка, на веранде толпились люди, которых окликали уличные зеваки.

– Летти, давайте хорошенько поужинаем. – Майлз оглядел столы.

– С удовольствием, – рассмеялась Летти.

Ей нравилась непосредственность Майлза. Да и сама она проголодалась. Сюда, на закрытие, они чуть опоздали, что отметили абсолютно все. Но Летти мысленно уже была в Нью-Йорке, где ее ждали курсы в мастерской одного известного скульптора.

– Вам мало занятий в академии? Вы еще где-то учитесь? – удивился Майлз.

– Да, мне очень нравится его стиль. И потом, он – классик! Но в зрелом возрасте. Мне надо спешить, чтобы поучиться у него мастерству. Хотя от души желаю ему многих лет. Я ему написала, он согласился позаниматься со мной.

– Удивительная увлеченность! – пробормотал Майлз.

– Мне же надо имя себе делать, а для этого я должна уметь все, – просто объяснила Летти.

– Ну конечно. – Стив опять схватился за свою трубку.

Он уже успел внимательным взглядом окинуть зал и пришел к выводу, что за последние сутки не только у него произошли некоторые изменения. Вот, например, Гроув почти не разговаривает с женой. Анна же, напротив, пыталась одновременно разговаривать с мужем и оживленно общаться с Диком, который, все так же спокойно и ласково улыбаясь, посматривает по сторонам. «Эге, да что-то здесь не так! Во-первых, Дик должен был улететь. Во-вторых, Анна никогда не имела такого заискивающего вида. Вот только вопрос: перед кем она больше виновата? Неужели перед Диком?! Неужели равнодушие на съемках, да и потом, не более чем игра. Если так, то она отличная актриса. Я в этом еще раз убеждаюсь!» – Майлз хмыкнул про себя.

– Так вот, я хотела поменять билеты, но не получилось. Поэтому мне надо завтра утром очень рано быть в аэропорту, – донесся до Майлза голос Летти.

– Я вас провожу, даже не волнуйтесь.

– Спасибо, но если вас что-то остановит, не переживайте, я с детских лет путешествую одна.

– Совсем одна?

– Иногда с тетей.

– А родители?

– Родители заняты собой. Они все время разводятся. А потом опять женятся. И опять разводятся. Они у меня молодые и очень эмоциональные.

– О, это такой вид спорта – разводиться?

– Это такой вид досуга, – деловито пояснила Летти.

Майлз уже оставил надежду на легкий флирт, на короткий роман, на спешную связь. На все это он был готов еще на съемках. Летти, она же Скарлетт Ломанова (о, эти чудные русские фамилии!), обращала на себя внимание сразу. Не только внешностью – Летти была хорошего роста, худенькая, но сильная, и это бросалось в глаза. Лицо у нее было не красивое, но значительное, если можно так сказать о лице двадцатидвухлетней девушки. Она была круглолица, с ямочками на щеках, с высоким лбом и синими глазами. У нее был интересный профиль – нос Летти был аккуратный, маленький, но той формы, которую имеют носы древнегреческих статуй – с высокой переносицей. Все вместе плюс мягкий овал лица делали ее внешность интересной с ярко выраженными славянскими чертами. Англосаксонского не было ничего. Майлз отметил сразу эту непохожесть на остальных и сразу же захотел попробовать снять ее на пленку. Впрочем, потом, когда уже на съемочной площадке появилась Анна и завладела всеобщим вниманием, Стиву стало не до экспериментов. Но, даже будучи погруженным в творческий процесс, он невольно следил за Летти. В ее поведении, сосредоточенности, в ее спокойном и совершенно не киношном нраве таилось очарование девицы, получившей домашнее воспитание. Майлз почему-то тогда решил, что это одна из удачливых жительниц пригородов, которую еще не успели испортить классическое образование и кампусы института и которой выпал счастливый билет поработать в кино. Привычка быстрых побед подталкивала Майлза к активности в отношении необычной девушки, но вместе с тем что-то его останавливало. К середине съемок он понял, что предвкушение флирта весьма захватывающее чувство. И он перестал торопиться и строить планы. Он теперь наблюдал, подмечал, действовал осторожно и деликатно. К концу съемок он, успевший благодаря своим неспешным маневрам как следует разглядеть и понять девушку, влюбился. Когда Майлз понял это, он слегка опешил – в его правилах роману было отведено строго съемочное время. Ни днем больше. А тут… А тут к концу съемок необходимо было только начинать. Когда Стив провожал Летти в пансион и напрашивался на чай или кофе, это было не что иное, как проверка самой Летти. Проверка самого себя. Он уже наметил для себя, что, как только закончится фестиваль, он возьмет небольшой тайм-аут и поселится там, где живет Летти, в Париже, и уже там начнет за ней ухаживать по всем правилам. Но тут выяснилось, что Летти должна лететь в Нью-Йорк, а раз так, то времени на личную жизнь, судя по ее замечаниям, у нее не будет. «Хорошо, я подожду!» – упрямо подумал про себя Майлз и рано утром был у пансиона Летти.

– Вы из-за меня опять не выспались. – Летти села в машину рядом с Майлзом.

– Ничего, вот провожу вас и сутки буду спать. Заслужил.

– Да, вы заслужили, – серьезно ответила Летти. – Вы, Анна, Ричард Чемниз. Это вы сделали такое кино, – она вздохнула, – а я даже не представляю, когда можно будет так сказать обо мне: «Она сделала это лучше всех!»

– Летти, господи, да вы еще ребенок, я это вам говорю второй раз за последние сутки. Вы еще столько успеете!

– Для этого надо торопиться, а я все время на что-то отвлекаюсь. Например, на кино.

– Но вы же получили приз! Вы отвлеклись, но сделали это высокопрофессионально!

– Моя профессия – совсем другое.

– Летти, вы привередничаете. Не гневите судьбу. – Майлз вдруг рассердился. Эта девица была еще более капризной, чем Анна Гроув.

– Думаете? – Летти совершенно серьезно посмотрела на Стива. В тесноте машины Майлз вдруг почувствовал себя неуютно – ему захотелось обнять девушку, но он не решился. А потому стушевался и не знал, куда деть руки.

– Вы очень смешной бываете. – Летти вдруг дотронулась ладонью до его щеки. – Такой смешной, что мне хочется вас пожалеть. И погладить.

Майлз закашлялся.

– Как кота? – выдавил он из себя.

– Как черепаху, – отозвалась Летти. – Вы где-то так глубоко себя прячете, что, кажется, выглядывают только толстые неуклюжие ноги.

– Ну вы даете?! – изумился Стив. – Я ведь и обидеться могу!

– На меня? – Летти округлила свои синие глаза. – На меня-то за что? На себя и обижайтесь. Но лучше приезжайте в Нью-Йорк, я, как устроюсь, так сразу напишу свой адрес. Вы же там все знаете, а я не была ни разу. Вот вы мне город и покажете. Не буду же я целыми сутками в мастерской сидеть?!

Майлз глупо улыбнулся и сжал руку Летти.

– Это вы зря, я ведь и ответить могу, – рассмеялась она и в свою очередь сжала пальцы.

– Ого! – уважительно произнес Майлз, скривившись от боли.

– А вы как думали? Я будущий скульптор!

В аэропорт они прибыли вовремя. Летти оставалось только пройти билетный контроль, сдать багаж и пройти в зону ожидания посадки.

– Ну, буду ждать от вас известий. – Стив взял Летти за локоть. – Как прилетите – отправьте мне телеграмму. Или позвоните. Телефон у вас мой есть. Он на визитке.

– Хорошо, не волнуйтесь. Я всегда звоню – тете, родителям, и вам позвоню.

– Осторожно с такси. В Нью-Йорке это бессовестные обиралы.

– Не переживайте, доеду, доберусь. Конечно, в Париже таксисты – потомки русских аристократов, но и они обдерут как липку.

– Летти, я прошу вас, будьте осторожны. И позвоните мне. И напишите адрес. Я готов вылететь прямо сейчас…

– Кто это еще готов улететь из этих благословенных мест прямо сейчас?!

Голос раздался за их спинами. Они оглянулись и обнаружили улыбающегося Дика.

– Я улетаю, а Стив хотел бы присоединиться, – рассмеялась Летти.

– Я волнуюсь за нее. Она в Нью-Йорк летит, города не знает. На месте решила устроиться. Вот я и думаю, не проводить ли девушку, – разъяснил Стив Дику.

– Не переживайте – если в Нью-Йорк, значит, мы попутчики. Я ведь туда же. Я вас провожу, довезу, все покажу и не отойду от вас, пока не увижу, что вы в безопасности. Стив, не волнуйтесь, под мою ответственность!

– Вот и отлично! – Стив Майлз как-то странно посмотрел на Летти.

– Стив, не переживайте. Видите, как все решилось. Но я бы и сама не пропала!

– Никто не сомневается, но лучше подстраховать. – Дик протянул руку Майлзу: – До свидания. И не переживайте.

– Спасибо, Дик. – Стив пожал руку.

– Я пошел, мне еще надо пару звонков сделать. – Дик деликатно оставил Летти и Стива вдвоем.

– Ну, что вы опять расстроились, Стив? – Летти непонимающее заглянула в глаза Майлзу.

– Все хорошо, – ответил он. – Все просто замечательно. Я жду звонка от вас, Летти. Я жду ваш адрес.

Он постоял еще немного, посмотрел, как Летти исчезает в длинных коридорах аэропорта, потом вышел на стоянку такси, но в машину не сел. Он решил, что до города дойдет пешком. Стиву Майлзу было о чем подумать и о чем поволноваться. Во всяком случае, ему так сейчас казалось.

Но не только Майлз покидал аэропорт в смешанных чувствах. Был кое-кто еще, кто, сидя на веранде открытого кафе, наблюдал за взлетающими лайнерами и ждал объявления о посадке на нью-йоркский рейс. Это была Анна. Она попрощалась с Диком у больших стеклянных дверей, ведущих в здание аэропорта, но внутрь не зашла. Ей не хотелось сейчас оказаться среди толпы людей, где ее, конечно бы, узнали. Она поцеловала Дика и пошла сюда – в обычное кафе для встречающих и провожающих. Она надела темные очки, повязала на голову косынку и, заказав крепкий кофе, стала ждать, когда улетит Дик. Как только его самолет превратился в галочку на голубом фоне, она мыслями вернулась в дом, где ее ждал Гроув. Возвращаться туда не хотелось. Она не боялась гнева мужа – она вообще никогда не боялась чьего-либо гнева. Она сама умела сердиться, обвинять, нападать. Но сейчас было что-то особенно неприятное в ее ситуации. Анна пыталась себя успокоить – ведь об изменах друга друга они с мужем узнавали не раз, но, будучи людьми деловыми, умели сделать так, чтобы на их отношениях и на их образе жизни подобные происшествия не сказывались. Однако история с Диком и тот самый разговор с мужем после награждения – все это придавало ее роману неприятный, какой-то пошлый оттенок. Анна попыталась оправдаться перед собой:

«Я его люблю! Я действительно его люблю! Иначе как бы я могла так обойтись с Гроувом». Но это заклинание не помогло – ей не двадцать лет, она известный человек, и, что тоже важно, ее муж, которого сейчас она поставила в смешное положение, тоже попадет под прицел любопытных и злорадствующих. И тут Анна попыталась облегчить себе положение: «Боже! Сколько же романов было у актрис и сколько раз изменяли им их мужья?! И никто не застрелился, никто не повесился! Но почему же мне так тошно сейчас?» Последний вопрос никуда не исчез, и ответа на него не было. Анна вдруг представила, что Дик никуда не улетел, что они вдвоем, что они поддерживают другу друга – этот вариант ей понравился. Но самолет Дика сейчас разворачивался над Средиземным морем и брал курс на американский континент, а она сидела здесь, в этом кафе, и с ужасом представляла свое возвращение в Дом прелата. Особенно мучительно было думать о муже – если до вчерашнего дня он имел такую роскошь, как сомнения, то вчера все стало настолько очевидным, насколько и безнадежным. Анна с ужасом понимала, что ей придется пройти через самое старшное – ожидание. Ожидание Дика, который с головой погружен в работу, и ожидание решений мужа. Сама она ни на что повлиять уже не могла. И для деятельной и всегда находчивой Анны это сочетание безусловной вины и вынужденной зависимости было самым страшным наказанием.

«Я буду ждать Дика. Он обязательно мне позвонит. И я полечу к нему», – кое-как утешила себя Анна и махнула рукой официанту.

Глава 3

Отсечь все ненужное

Летти действительно привыкла путешествовать одна. Так получалось, что, как только ей надо было собираться в дорогу, у родителей вспыхивала очередная ссора, и Летти поручали теткам, старшим двоюродным братьям или просто подругам матери. Летти уже привыкла к этим дорожным, ничего не значащим разговорам – с ней всегда обращались осторожно, стараясь не задеть брошенного, по сути, ребенка. Летти взрослела быстро и быстро училась одиночеству. Оно ей нравилось, оно позволяло уделять внимание тому, что так увлекало ее с малых лет. А с малых лет она обожала рисовать и лепить. В конце концов последнее занятие – лепка – победило. Летти всюду с собой носила кусочек специальной глины, и, как только выдавалась минута, из-под ее длинных и сильных пальцев появлялись фигурки животных или забавные человечки.

– Скарлетт, – обращалась к ней мать. Она предпочитала называть дочь полным именем. – Скарлетт, почему ты пренебрегаешь спортом, играми и вообще коллективными занятиями?

– Мне не нравится, когда кто-то толкается, мешается, орет у меня над ухом.

– Но спорт необходим. Это фигура, это здоровье! – восклицала мать.

Летти задумалась над этим и стала ходить «таскать железо». Нет, конечно, там был и бег, и прыжки, и различные разминки. Но все, кто туда ходил, хотели главного – иметь накачанные бицепсы, трицепсы и остальную мускулатуру.

Мать Скарлетт пришла в ужас:

– Ты понимаешь, что превратишься в парня! В мужика. Ты и так высокого роста, у тебя крупные руки и ноги. Через полгода из своего спортклуба ты выйдешь громилой!

Летти все это выслушала и продолжила занятия. Но, как только она в зеркале увидела свое рельефное поджарое тело, как только ее руки стали тонкими, но сильными, она с этими занятиями распрощалась. Отныне она только утром выполняла несколько силовых упражнений, которые всего лишь поддерживали форму.

Следующим ударом для семьи было поступление на отделение, где готовили скульпторов.

– Меня это пугает, она выбирает абсолютно мужские занятия, – как-то пожаловалась мать отцу.

Отец, ловелас и ценитель женской красоты – именно это его увлечение приводило к многочисленным домашним ссорам, – внимательно присмотрелся к дочери. И ничего, кроме очаровательной, женственной, современной девушки, не обнаружил. Более того, по его мнению, фигура Скарлетт только выиграла от силовых упражнений. Не осталось следа от юношеской рыхлости, невнятной талии и покатых плеч. Теперь фигура дочери была выточена мастерским резцом художника. Кстати, о резце. Выбор дочери отец тоже одобрил.

– Ты не понимаешь, она будет одна из немногих женщин среди множества мужчин. К ней будет приковано внимание, а в сочетании с ее неплохой внешностью это обеспечит ей успех.

Мать Скарлетт предпочла бы акварель и моделирование одежды. Как-то привычнее, знаете ли. На съемки к Майлзу Летти попала благодаря связям матери. Впрочем, то, что предложила двадцатидвухлетняя студентка, было действительно хорошо. Ассистент режиссера (знакомая знакомой матери Скарлетт) это сразу отметила. Так Летти попала на съемочную площадку и познакомилась с Майлзом.

Сейчас, устроившись поудобней в салоне второго класса – Летти была экономной, и победа на фестивале абсолютно не повлияла на эту привычку, – она достала альбом, карандаши и принялась рисовать. Это она делала везде. Еще она возила с собой кусочек специальной глины, из которой лепила фигурки. Впрочем, второе занятие вызывало интерес у окружающих, а это страшно смущало и раздражало Летти. Рисование же почти никого не удивляло.

Сейчас, сидя в самолете, Летти думала о том, что совершенно неожиданно в ее жизни произошло большое событие. Что нежданно-негаданно она добилась победы в деле, которое считала развлечением, хобби и даже отдыхом. «Что ж, это хорошо. Майлз правильно сказал, что любой успех – это часть нашей жизни. Это кусочек нашего прошлого. Странный этот Стив. Большой, грозный и страшно сентиментальный», – думала Летти, и тут же из-под карандаша на листе появилось лицо Стива. Потом Летти нарисовала Анну – она была величественно красивой. Именно такой она казалась Летти.

– Так-так, вот вы чем занимаетесь! – над ней склонился Дик.

Летти засмущалась, словно совершила что-то неприличное.

– Это так, воспоминания о вчерашних днях, – улыбнулась Летти.

– У вас здорово получаются портреты. Гораздо лучше, чем пиджаки и рубашки. Ваша та самая синяя рубашка красива, но чертовски неудобна. Узкая.

– Так это чтобы вы модным на экране были! – рассмеялась Летти.

– Понятно. А мой портрет вы не нарисовали? – Дик нахмурился. – А почему? Чем я вам плох?

Летти рассмеялась в ответ на этот притворно-обиженный тон:

– Не успела. Но сейчас нарисую. – На чистом листе она в три штриха изобразила Дика.

– Здорово. Просто здорово. Вы ухватываете главное в лице. Ну, теперь моя душа похищена вами.

– Это как? – улыбнулась Летти.

– Как? В некоторых африканских племенах существует поверье, что, если человек тебя рисует или фотографирует, он крадет твою душу.

– Понятно, а если я вам отдам рисунок?

– Спасибо, возьму. Не откажусь. Но все равно – душу вы мою похитили.

Летти покраснела – разговор вдруг приобрел оттенок флирта. Двадцатидвухлетняя Скарлетт имела небольшой личный опыт – на первом курсе она влюбилась в стажера, прибывшего из Лондона. Связь между ними была короткой и для Летти очень болезненной. Стажер через три месяца бросил ее, заведя интрижку с красавицей пейзажисткой.

– Ну, когда-нибудь это бы случилось. Будь осторожна впредь, – сказала ей мать, когда Летти в порыве отчаяния пожаловалась на ветреного английского любовника.

Услышав этот спокойный тон и не услышав гнева или возмущения по поводу легкомыслия дочери, Летти нашла в себе силы посмотреть на произошедшее как на приобретение полезного опыта. «Так, ну, теперь я буду выбирать», – пообещала она сама себе и стала сторониться каждого, кто пытался с ней разговаривать вот этим самым тоном, с которым заговорил с ней Дик.

– Это не ко мне. Я не собирательница подобных трофеев, – вежливо парировала Летти.

Было видно, что Дик от неожиданности опешил.

– Я не хотел вас обидеть. Только подчеркнул, что сходство полное, словно вы знаете меня много лет.

Он улыбнулся, бережно свернул рисунок и отправился в свой первый класс.

«Какого черта я его обидела?» – Летти стало стыдно.

Длинная дорога хороша тем, что успеваешь обо всем подумать. Летти порадовалась тому, что находилась во втором классе. Все, кто возвращался с фестиваля, а в самолете таких было немало, сидели в основном в салоне первого класса. Оттуда доносились смех, громкие голоса. Стюардессы разносили шампанское и другие спиртные напитки. «Интересно, что же он там делает? Тоже пьет, шумит, громко обсуждает картины? На него это так не похоже». – Летти даже вытянула шею, чтобы разглядеть, чем занят Дик. Но она ничего не увидела – в проходе первого салона стояли люди и, активно жестикулируя, над чем-то смеялись. Летти отложила рисунок, посмотрела в иллюминатор и стала представлять свою жизнь в Нью-Йорке. Там она должна была пробыть полтора месяца – за это время она надеялась узнать все секреты старого скульптора. Летти прекрасно понимала, что без дара, без таланта любое копирование чужих приемов превратит искусство в ремесло. И ей было бы страшно убедиться в том, что она способна лишь на повторение чужих опытов. Летти часто задавала себе вопрос, не ошиблась ли она с выбором занятия. Но не отсутствие уверенности в собственных силах заставляло еще и еще раз возвращаться к тем дням, когда она определялась с выбором факультета. Летти пыталась удостовериться, что путь, который она себе наметила, ей по силам. Что амбиции не растрачены, что планы такие же грандиозные, что сил и упрямства достаточно. Летти никогда ни с кем не говорила об этом – она не боялась, что ее разубедят, она предпочитала сохранить в неприкосновенности свою цель.

День в самолете длился долго. Вот внизу показались воды Атлантики, сумерки окрасили небосвод, но это был не вечер, а занимающийся день. Летти казалось, что она перемещается в машине времени – и вот уже утро повторилось, и день, который она прожила, сейчас проживет еще раз.

Стюардесса разбудила Летти, когда самолет пошел на снижение.

– Пристегнитесь, сейчас будет посадка. Я вас не стала будить к завтраку. Если хотите, принесу крекеры и воду.

– Нет, спасибо, я поем в городе!

Летти лихорадочно приводила себя в порядок. Вот-вот они приземлятся, а она заспанная. Лайнер уже покачивался в низких облаках, сквозь них были видны силуэты зданий. Летти внимательно посмотрела вниз – все было залито солнцем. То ли оттого, что она выспалась, то ли от осознания своей победы, своей предприимчивости и решительности, но ее вдруг захлестнуло ликование. «Я буду жить в этом городе! Я буду учиться у известного скульптура. Я буду свободна и самостоятельна!» – Летти мысленно перечислила все прелести предстоящей жизни.

– Господин Чемниз просил вам передать, что будет вас ждать на месте получения багажа. Он хотел сам к вам подойти, но мы уже не разрешаем ходить по салону, – обратилась стюардесса к Летти.

– Да, спасибо, я поняла. – Она вдруг пожалела, что Дик будет ее опекать. Ей так хотелось все сделать самостоятельно – и найти гостиницу, и отыскать мастерскую скульптора, и сделать необходимые покупки, и, наконец, просто побродить по городу, осваивая его. Но Дик обещал Майлзу, и теперь никуда от него не денешься.

Самолет тем временем разворачивался над городом, прямо из облаков вынырнули шпили небоскребов, побежали машинки по автострадам, были видны фигурки людей и даже собак на зеленых лужайках возле одинаковых белых домиков. От нетерпения у Летти даже вспотели руки. И вот посадочная полоса, вот раздался глухой стук – это лайнер коснулся земли. Еще несколько минут – и пассажиры бодро пошли по проходам. Летти подхватила сумку, планшет, в котором были рисовальные принадлежности, и почти последняя покинула самолет.

Аэропорт окружил ее шумом и суетой. Она старательно читала указатели, а потом сообразила, что лучше следовать за пассажирами, которые летели с ней вместе. И вот уже она увидела длинную извивающуюся ленту, куда скидывали чемоданы, сумки, коробки. Свои вещи Летти узнала сразу – они аккуратно стояли на полу, а охранял их Дик Чемниз.

– Как вы узнали, что это мои чемоданы? – улыбнулась Летти.

– На них же бирка с вашим именем, – рассмеялся Дик.

– Ах да. – Летти смутилась. – Куда мы теперь?

– Я обещал Стиву устроить вас в приличное место. Конечно, отель Pierre я вам не предложу. Но и кроме него есть кое-что в этом городе. Вот мы сейчас и поедем туда.

– А что это за отель такой – Pierre?

– О, это почти легенда города. Отель-люкс, который предпочитают «тихие» деньги. Там селятся достойные богатые люди.

– Понятно, мы – достойные, но еще не настолько богатые, – рассмеялась Летти. – Так куда же поедем мы? В гостиницу?

– В пансион. В Нью-Йорке таких немало. Жить в них очень удобно, главное – правильно сделать выбор. Попадаются совсем дешевые, но там беспокойно – обычно селятся студенты или просто сбежавшие из-под опеки родителей юнцы. Но есть очень достойные, куда не грех поселить строгую девицу-хористку.

– Это вы про меня? – рассмеялась Летти.

– Ну, почти про вас, – серьезно ответил Дик. – Во всяком случае, перед Стивом мне не будет неудобно.

– Ну, если только перед Стивом, – ехидно заметила Летти.

– И без Стива. Кстати, и без Стива я бы вам помог. Я же понимаю, что, хоть вы и самостоятельная дама, мужская помощь вам не помешает. И вообще, свой человек в городе, да еще в таком городе, – это много значит.

– Вы меня пугаете! Что значит – в таком городе?

– Это значит, что он большой и разный. Есть места весьма неприятные. И вечером там ходить не стоит.

– Понятно, вы мне на карте их отметите? Стив меня уже пугал. – Летти рассмеялась.

– Стив правильно делал. И не шутите. Я отмечу на карте опасные районы, а вы пообещаете там не появляться. – Дик был серьезен.

Тем временем они дошли до стоянки такси.

– Может, мы на метро или на автобусе поедем? – Летти оглянулась на Дика. – Понимаете, так интересней. Мы посмотрим пригороды, да и сам город.

– Я его очень хорошо знаю, учтите, я коренной житель этих мест. А вам необходимо отдохнуть. Это только кажется, что вы не устали. Разница во времени скажется очень быстро.

– Я проспала почти весь полет.

– Я знаю. Я к вам подходил и даже один раз укрыл получше. В салоне было холодно.

– Да что вы! – Летти смутилась.

– А почему вы так покраснели? – рассмеялся Дик.

– Да потому что я во сне иногда по-дурацки выгляжу.

– Не заметил, – пожал плечами Дик. – По-моему, все было очень мило. А вот и такси, садитесь, пожалуйста.

Дик галантно усадил Летти, сел сам и назвал таксисту адрес. Такси тронулось с места, а Летти не отрываясь смотрела в окно – город, в который она прилетела, имел тысячу ликов, она уже это поняла. Пока они ехали, он менялся от улицы к улице, от шоссе к шоссе. Он превращался в зеленый пригород, в кирпичные трущобы, в берег океана, и, наконец, он стал таким, каким все его видят на снимках, – завораживающе огромным, высоким и вздымающим к небу фасады серых домов.

– Летти, имейте в виду, можно садиться только в желтое такси. Никаких частных машин или машин другого цвета, поучал ее Дик.

– Увезут на край света? – пошутила Летти.

– В лучшем случае.

– Понятно. Что это вы меня так пугаете?

– Я не пугаю. Я несу за вас ответственность. Перед серьезным и суровым человеком по имени Стив Майлз. Вы вот, например, хотели бы нарушить слово, данное такому человеку, как Майлз?

– Вы уже меня об этом спрашивали.

– Но вы не ответили. – Дик улыбнулся. – Если говорить серьезно – Нью-Йорк хороший город. Интересный. И жизнь в нем такая резвая, такая быстрая, что невольно стараешься приспособиться к его ритму.

– Париж совсем другой, – улыбнулась Летти.

– Вам на контрасте здесь очень понравится. Вы же отдохнуть сюда приехали? Посмотреть город, походить по музеям?

– Я приехала сюда учиться.

– Вот как? И чему же?

– Я будущий скульптор и приехала сюда на мастер-класс одного очень известного человека.

– Что вы говорите! – Дик с удивлением оглядел Летти.

– Силенок хватит, – понимающе кивнула она. – Все сразу спрашивают, как это я буду мраморные глыбы обтесывать.

– Ну, вообще, конечно, вопрос возникает, – улыбнулся Дик.

– Нормально. Я сильная. У меня такая мускулатура, что иной мужчина позавидует.

– Тогда я спокоен. – Дик склонил голову. – Кстати, вы есть хотите?

Летти вдруг вспомнила, что в самолете не ела.

– Хочу, очень хочу!

– Выбирайте, как поступим – сначала вас поселим, а потом пообедаем? Или прямо сейчас в ресторан.

– Неудобно, Дик, у вас свои дела. Вы меня до гостиницы довезите, а я там уж сама…

– Тогда так – сейчас мы вас устроим в пансион. Вы бросите там свои вещи, и я вас отвезу пообедать.

– Договорились, – согласилась Летти.

Пансион, который оказался приятной маленькой гостиницей, занимал два этажа пятиэтажного узкого дома. Высокое крыльцо, большие горшки с белыми цветами на его верхней площадке, звонок – и вот они уже в холле. Дик разговаривает быстро, улыбаясь, бросая на даму за стойкой ласковые взгляды. «Даже если она не знает его как актера, что весьма сомнительно, все равно она им очарована. Ему невозможно отказать!» – думает Летти, даже не пытаясь поучаствовать в беседе. Она так была потрясена городом, что эмоции ее переполняли, и она сочла теперь удобной и даже приятной помощь Дика.

Еще через двадцать минут Летти оказалась в своей комнате, которая была прелестна, словно картинка в дамском журнале. Занавесочки, покрывало, скатерть и даже обивка на диване – все одного тона и расцветки – розовато-кремовые с цветочками. Цветок в горшке, картинки на стенах, удобное кресло в углу у маленького столика с настольной лампой. Летти рассмеялась:

– Отсюда не хочется выходить. Уютно, чисто, красиво.

– Нью-Йорк не тот город. Он вас вытащит из дома. Да что там из дома – из постели. – Дик поставил ее вещи.

– Похоже, да! – улыбнулась Летти, а сама подумала: «Сам Дик Чемниз провожает меня! Ой!»

– Но я не люблю бывать в популярных городских местах, – развел руками Дик.

– Почему?

– Слишком много людей, – улыбнулся Дик.

– Вы знаете, я допускаю, что порой многолюдность может означать уединение. Так бывает. Противоположности иногда замещают друг друга. И весьма удачно.

– Странно, вы, едва приехав в этот город, уже ухватили его суть. Да, это есть. Но я все равно не люблю толпу.

– У меня бывает по-разному. Иногда хочется в компанию, иногда побыть одной. Но большей частью я занята. Как и вы. Только у вас театр. А у меня – мастерская.

– Как вы попали в кино? Майлз?

– В каком смысле? – не поняла Летти.

Дик вдруг покраснел.

– Я хотел спросить. – Дик даже запнулся. – Это Стив Майлз уговорил вас работать с ним?

– Отчего вы так решили? – Летти серьезно посмотрела на Дика.

– Ну, может, он знал ваши способности…

– А, поняла! – воскликнула Летти и в свою очередь покраснела. – Это родственники, им не нравится, что я занимаюсь скульптурой. Не видят перспектив, а работа тяжелая. Вот они и решили, что я должна попробовать в кино. А я не собиралась и не собираюсь бросать скульптуру. Мне просто было интересно, справлюсь я или нет. Так, спортивный азарт. Стиву понравились мои эскизы. Он же требовательный, дотошный, он даже интересуется, какими нитками я буду отстрачивать ваши джинсы. Понимаете, в то время как некоторые компании чуть-чуть поменяли цвет ниток, Майлз требовал, чтобы все было по-настоящему. Чтобы зритель смотрел фильм и думал: «Ах какая любовь!», а не морщился, что костюм героини явно из другой эпохи.

– Он требовательный, я тоже это почувствовал. – Дик покачал головой. – Но, наверное, только на съемочной площадке. В жизни он добрый?

– Не знаю, – пожала плечами Летти. – Но мне кажется, что да. А почему вы так расспрашиваете о нем?

– Интересно.

– Дик, я Стива Майлза знаю намного меньше, чем вы. Я незнакома близко с ним.

– Что вы, Скарлетт, – смутился Дик.

– Нет, нет, я поняла вас. Уж не знаю, что сплетничали там, в Париже, во время съемок, но вам я скажу, что Стив Майлз мой знакомый. Но, к сожалению, даже не друг.

– Ах, вот как! – Дик как-то странно посмотрел на Летти.

– Именно, и давайте лучше про Нью-Йорк. Мне здесь понравится. Я это уже знаю. Только времени у меня будет мало – занятия с господином Лероем, я же приехала из-за них. Поэтому я буду смотреть здесь только самое важное, самое главное.

– Правильно. А сейчас вам надо отдохнуть.

– Надо, но побродить по городу тянет. Здорово здесь. Дик, скажите, а вы смогли бы мне показать Нью-Йорк? Я понимаю, вы заняты, но вдруг будет минутка?

Дик внимательно посмотрел на Летти.

– Я хотел вам сам это предложить. Но боялся…

– Боялись? – Летти с недоумением посмотрела на него, а потом рассмеялась. – Ах да! Стив Майлз?! Отношения с ним?! Боже, кто же так сплетничал за моей спиной.

– Не знаю, – улыбнулся Дик.

Звонок раздался рано утром. Летти даже толком не проснулась, она схватила трубку, боясь, что это звонит мистер Лерой. «Он, наверное, плохо себя чувствует и переносит занятие!» – подумала она и по привычке прокричала:

– Да, слушаю!

– Скарлетт, что вы так кричите?! – на том конце провода раздался веселый смех Дика.

– Ох, простите, я думала, это мой мистер Лерой. Он глуховат, поэтому я стараюсь говорить громче.

– Тогда понятно. Летти, простите, если я вас разбудил, но мне не терпелось вам сообщить, что завтра у нас в театре премьера. Завтра мы показываем «Чайку» Чехова. Я играю Треплева. Мне очень хочется, чтобы вы пришли.

– О, это же здорово! Я так рада! Что же вы молчали, что репетируете в таком спектакле?! Это же классика. Дик, я с удовольствием приду.

– Вот и отлично. – В голосе Дика она услышала благодарность. – Я вам оставлю контрамарку на входе. Запишите адрес театра.

– Пишу. – Летти потянулась за карандашом и нацарапала на листке несколько строчек. – Мне кажется, что это недалеко от меня?

– Совершенно верно, Летти, вы можете дойти пешком.

– Договорились, я обязательно буду.

Летти положила трубку и, поразмыслив, опять забралась под одеяло. «Что-то я не помню ни одного здания, похожего на театр!» – подумала она, припоминая ту часть Бродвея, о которой говорил Дик. «Впрочем, я недостаточно хорошо все еще знаю». – Летти свернулась калачиком и стала думать, что она наденет на премьеру. Ей вдруг захотелось выглядеть роскошно – театр, премьера, почетные гости, успех. Все это превратилось в одну целую картинку, и у Летти забилось сердце. Она любила театр, и в детстве отец часто ее водил на спектакли. Потом она с матерью и теткой обязательно зимой бывали в опере. Летти вдруг подумала, что театр – это что-то очень семейное и очень праздничное. «Надо обязательно купить что-нибудь подходящее. У меня, конечно, есть приличное платье, но хочется новое. Все-таки премьера!» – Летти поняла, что больше не уснет, и стала собираться. Ей предстояло найти что-то красивое, достойное и не очень дорогое.

Выходя из дома, она уже представляла себя в чем-то воздушном, в чем-то похожем на облако. Но, увидев свое отражение в ближайшей витрине, рассмеялась: романтический стиль и она – вещи, плохо сочетающиеся.

Магазины Пятой авеню она обошла стороной – уж больно резали глаза цены, а Летти была девушкой рассудительной. «Здесь, похоже, можно найти вещи интересные и не такие дорогие!» – думала она и заходила в небольшие магазинчики, встречавшиеся на окрестных улицах. Так она добралась до Лексингтон-авеню, и перед ее глазами вырос универмаг «Блумингдейл». Летти, порядком озадаченная, что до сих пор ничего подходящего не встретила, зашла сюда.

На всякую женщину благотворно влияют ровный свет, ряды платьев, примерочные с льстивыми зеркалами. Умные магазины соблазняют нас по-умному – они не намекают, что одежда нас изменит, они убеждают, что мы достойны красивой одежды. Летти мало беспокоилась о своем внешнем виде: ей с детства внушили, что красота для женщины – это чистота и простота. Что себе можно запросто навредить украшательством. Сейчас, обходя с замиранием сердца универмаг «Блумингдейл», она все же поддалась соблазнам и, уже забыв, что дала себе слово найти платье, соответствующее своему возрасту и положению, бросилась рассматривать все, что блестело, переливалось и сверкало. Впрочем, посещение примерочной отрезвило. «Там будут знакомые Дика, его коллеги. Я не хочу выглядеть гранд-дамой. И не хочу быть девушкой с дискотеки. Я не хочу быть как эти местные девушки – платья в мелкий цветочек, оборки и кружева. И костюм, в котором ходят на работу, я тоже не хочу. Настоящее же вечернее платья, во-первых, будет неуместно, во-вторых, скорее всего, будет не по карману!» Она обходила отдел за отделом и ничего не могла себе подобрать. В конце концов после полутора часов она остановилась на двух вариантах. Первое – это было зеленое платье, прямое с узким пояском и аппликацией из золотых листьев на плече. Платье ей понравилось тем, что оно было оригинальным, с одной стороны, и не было громоздким – с другой. В нем было немного вечернего блеска, были лаконичная элегантность и необычный зеленый цвет. «Мне этот цвет идет», – подумала одобрительно Летти. Второй вариант был более вечерним – платье было длинным, из блестящего трикотажа бледно-бежевого цвета. Никаких украшений, никаких деталей, которые делали ли бы его вычурным. Но Летти больше всего понравилась ткань – она была настолько шелковистая, настолько тонкая и льнула к телу как вторая кожа. В примерочную Летти взяла оба платья.

– Вам идет этот оттенок зеленого. – Продавщица окинула ее взглядом.

– Спасибо, – улыбнулась ей Летти и примерила второе платье.

– Вы – просто королева в нем! – воскликнула та же продавщица.

Но Летти и сама это видела.

Купив платье, она направилась в отдел обуви – в ее гардеробе не было ничего, что подошло бы к бежево-золотистой роскоши. С выбором туфель было проще – в глаза Летти бросились босоножки на высоких каблуках. Они были цвета меда и на ноге сидели необыкновенно элегантно. «Пора остановиться. Все остальное – сумка, сережки – у меня есть!» – Летти вернулась в пансион и оставшийся день посвятила занятиям.

На следующий день она позвонила Дику.

– Ничего не изменилось? Вечером я буду в театре, – ответ она слушала с волнением. Уж больно ей хотелось надеть платье и сережки, которые ей подарила мать. Летти вдруг поняла, что соскучилась по той жизни, которую оставила там, дома, в Париже. Жизнь, в которой хватало места и занятиям, и домашним делам, и обязательным развлечениям – театру, концертам, музеям. Здесь, в Нью-Йорке, она сосредоточилась на занятиях у мистера Лероя, на том, из-за чего приехала в этот город. Но сейчас, через три недели, почувствовала голод по прежней жизни. И потом, Летти здесь так ни с кем и не подружилась. Она всегда была немного замкнутой, а в Нью-Йорке, городе шумном, многолюдном, это ее качество только укрепилось. В пансионе, заведении очень достойном, жили ее сверстники и сверстницы, они иногда собирались в большой гостиной, но Летти, несмотря на неоднократные приглашения, никогда к ним не присоединялась. Во-первых, она уставала – занятия в мастерской требовали физических сил. Во-вторых, ей надо было читать много литературы и писать письма. Оставшееся вечернее время она отводила рисованию. Приглашение Дика было очень своевременным – Летти уже начинала тосковать.

В день премьеры она отпросилась пораньше с занятий.

– У вас свидание? Ах, мне бы оказаться на месте вашего кавалера. – Лукаво осведомился мистер Лерой. Несмотря на возраст, он был весьма симпатичен и бодр. Когда Летти впервые попала в его мастерскую, то была встречена такой фразой: «Мне осталось недолго, поэтому счастлив поделиться своими секретами!»

Летти хмыкнула про себя – скульптор был не таким уж и старым. И чем больше времени она проводила у него, тем больше убеждалось, что разговоры о близкой кончине не более чем кокетство. Мистер Лерой был крепок как дуб.

– Мистер Лерой, прошу вас так не говорить. Вы настолько энергичны, что и мысли печальной не стоит допускать, – привычно ответила Летти и добавила: – У меня не свидание, у меня – театр. Премьера. Представляете, мой друг, очень известный актер, будет играть роль Треплева в пьесе Чехова.

– О, Чехова здесь любят ставить, – покачал головой скульптор и отпустил ее домой.

В пансионе Летти завертелась вихрем – ей надо было помыть голову, уложить волосы, отдохнуть. Она решила нарушить свои правила и все-таки подкрасить глаза и губы. «Ну надо же привести все в соответствие! Если такое платье и такие сказочные туфли, то и лицо должно сиять!» – Она разглядывала себя в зеркале и находила весьма симпатичной. К шести часам у нее были холодные руки и ноги и хотелось сию минуту выскочить из дома и понестись к театру. Но путь ей предстоял недлинный, а приходить раньше и стоять под дверью ей показалось смешным. Она посмотрела на часы и решила, что выйдет ровно за двадцать минут до начала. «На такси туда добираться минут десять, не больше!» – Летти еще раз взглянула на карту. Дело в том, что за все время жизни здесь в ту сторону Бродвея она ни разу не ходила. Если они встречались с Диком, то это было на западных улицах Мидтауна. Дик знал множество мест, где можно было спокойно выпить кофе и поболтать. Гулять они ходили в Центральный парк, но Летти никогда не бывала на Бродвее выше Сороковой улицы.

Стрелки часов так медленно ползли, что Летти, одетая в новое платье и туфли на высоченных каблуках, устала ждать собою же назначенного времени и выскочила на улицу. Желтое такси тут же подъехало, и она протянула листочек с адресом.

– Ок, – кивнул водитель, и они двинулись по заполненным улицам. Летти ежеминутно поправляла платье, чувствуя себя участницей бала дебютанток.

– Приехали, – такси остановилось напротив высокого здания весьма обшарпанного вида.

– Бродвей? Театр? – на всякий случай уточнила Летти. То, что она увидела из окна такси, было мало похоже на вход театр. И уж тем более не было похоже на вход в театр в день премьеры.

– Да, театр, Бродвей, – подтвердил таксист, возвращая ей сдачу и квитанцию.

Летти, подобрав подол золотисто-бежевого платья, вышла и ступила на мостовую. Она огляделась. Вокруг нее были дома, на фасадах которых была реклама спектаклей – сомнений не было, это был Бродвей. Но реклама имела дешевый ярмарочный вид, а сами здания были давно не ремонтированы, подъезды – то, что всегда бросается в глаза и что создает первое впечатление о театре, – были похожи на унылые подворотни. Летти обескураженно повернулась на каблуках, еще раз сверилась с бумажкой, на которой записала адрес. Сомнений не было – перед ней был тот самый театр, в котором играл Дик. Летти сделала несколько шагов по направлению к кассе – стеклянной будке, которая выступала полукругом на пешеходную часть улицы. Будка была закрыта, висело объявление, что билетов на сегодняшний спектакль нет. Мимо Летти прошли люди – они проскользнули в неприметные двери. Летти спохватилась и поспешила за ними. На контроле она назвала свое имя, девица в джинсовом комбинезоне улыбнулась ей и протянула билеты.

– Поторопитесь, уже был звонок.

Летти прошла через невзрачное фойе, увешанное афишами и фотографиями. Большой снимок Дика она увидела сразу – он был в центре стены. «Как все странно здесь!» – подумала Летти, нырнула за плотный занавес и очутилась в зале. Зал удивил ее больше всего – неровные ряды мягких стульев окружили небольшу сцену. Закрытый занавес освещался одним-единственным прожектором.

– Присаживайтесь, спектакль уже начинается. – Кто-то одернул ее сзади, и она, так и не рассмотрев свой билет, поспешила сесть. Тотчас же заиграла музыка, распахнулась сцена, и начался спектакль. Летти облегченно вздохнула – в темноте ее нарядное бежевое платье не так привлекало внимание. Большинство зрителей были одеты буднично – джинсы, твидовые пиджаки, только пара зрительниц в преклонном возрасте были в чем-то бархатном. «Зря я такие каблуки надела!» – вздохнула Летти и посмотрела под ноги. Пол довершил общую картину – широкие доски были окрашены глухой серой краской. «Неужели это – театр!» – вздохнула Летти и перевела взгляд на сцену.

Они встретились после спектакля в баре рядом с театром. Летти поняла, что это место, куда любили ходить актеры и служащие этого района. Бар был большим, темным, на стенах висело множество актерских фотографий и афиш. Летти пришла первой – Дик задерживался. Она забилась в дальний угол. В Нью-Йорке, как она уже поняла, меньше всего внимания обращали на внешний вид, но ей самой ее наряд сейчас казался неуместным. Она вообще несколько растерялась – то, что происходило на сцене, и то, что было вне ее, являло собой разительный контраст. На сцене была отличная актерская игра, были явно звезды театра. На сцене был тот самый Чехов, которого так любили режиссеры всего мира. Вокруг была нищенская обстановка полулегального богемного заведения. Летти, привыкшая к гармонии и требовавшая ее от всех и от всего, была обескуражена. Она поняла, что Дик действительно гениален. Несчастного, брошенного матерью Треплева он сыграл так, что слезы наворачивались на глаза, а гнев мешал смотреть на Аркадину. Летти так увлеклась игрой Дика, что даже на какое-то время забыла про то, где находится. Но колдовство игры быстро растаяло, стоило ей только после спектакля снова окинуть взглядом тяжелые пыльные шторы, прикрывавшие вход в зрительный зал. Летти, привыкшая к совсем другому театру, с замиранием в сердце ждала Дика. Она врать не умела, а потому прямо сейчас собиралась высказать ему все, что думала по поводу его работы.

Дик появился внезапно, окруженный коллегами. Они ввалились шумной толпой, перебрасываясь шутками, подначивая друг друга. Летти с удивлением обнаружила, что от Дика, от того тихого, молчаливого человека, которого она видела на съемках фильма, ничего не осталось. Перед ней был живой, открытый и даже резкий мужчина. Летти обнаружила, что он как будто стал выше и крупнее. Но это был обман зрения – Дик просто сейчас еще испытывал кураж от того, что исполнил задуманное, что у него получилось сделать так, как требовалось, как хотелось. Летти невольно позавидовала ему – вот человек, который добился результата. Она отлично понимала его состояние. Она сама стремилась к этой вершине, но пока путь ее был долог. Дик не сразу ее заметил. Он какое-то время стоял у стойки, а его поздравляли, кто-то жал руку, кто-то хлопал по плечу. Рядом с ним оказалась актриса, та самая, которая играла Аркадину. Она поцеловала Дика в щеку, потом обняла. Летти и этому позавидовала: корпоративность, цеховая поддержка – это так важно для творчества. Летти знала, что в ее случае – не важно, будет она заниматься памятниками или строить склепы для богатых клиентов, – скорее всего, и победы, и поражения она будет встречать в одиночестве.

– Вот ты где! Почему ты тут? В самом темном углу? – воскликнул Дик.

– Платье прячу.

– А что с ним не так, с этим изумительным платьем? – Дик внимательно оглядел ее.

– Оно было неуместно, мне надо было прийти в джинсах.

– Можно было и в джинсах, но все-таки в платье лучше. Ты просто восхитительна в нем. – Дик улыбнулся, а Летти поняла, что слова он произносит машинально. Он почти не задумывается над ними, он все еще там, на сцене, среди актеров. Он все еще переживает успех, да что там успех, триумф. Он действительно сыграл прекрасно и еще был весь в плену победных ощущений.

– Послушай, тебе лучше побыть с ними. – Летти кивнула на актеров, которые заняли один большой стол. На столе, кроме пива, орешков и печенья, ничего не было, но дело было не в угощении, дело было в том, что они праздновали. А они праздновали победу. И Дик был ее частью.

– Не выдумывай. Я очень хочу знать твое мнение. А их мнение я знаю. – Дик улыбнулся. – Скажи, как спектакль? Тебе понравилось?

Летти ждала этого вопроса. Ждала и не сумела удержаться от правды. Она не смогла скрыть то, что ее задело и взволновало в этот день.

– Ты играл прекрасно. Поверь мне, я Чехова хорошо знаю. И родители меня водили на все чеховские пьесы. Мама любит театр, отец его обожает. И поверь, кто такая Аркадина и как она относится к Треплеву, я отлично понимаю. И это понимание позволяет мне сказать, что ты сыграл великолепно…

– Но… – Дик внимательно посмотрел на Летти.

– Что – но? – Она подняла на него глаза.

– Продолжай. Ты же не только это хочешь сказать. Что-то еще?

– Да, – упрямо нагнув голову, ответила Летти, – хочу.

– Говори, не бойся. Я же не съем тебя и не обижусь.

– Хорошо. Дик, я не понимаю такой театр. Я вообще не понимаю, как театр может быть таким!

– Каким? – спросил Дик.

– Таким. – Летти обвела рукой вокруг. – Понимаешь, зал, в котором ты играл, очень мало отличается от этого бара. Вообще не отличается. Я не сноб, не капризная, я не привередничаю. Я искренне не понимаю, почему театр выглядит убого. Внешне – убого. Почему он неухоженный, и такое впечатление, что пыль по углам лежит. Не спасает красный ковер в фойе. Не спасают афиши в нарядных рамках. Дик, я не понимаю, как такое искусство можно так оформить?!

– Ты это серьезно? – Дик Чимниз уставился на собеседницу.

– Да, – твердо произнесла Летти. – Я всегда была убеждена, что форма и содержание суть одно. Понимаешь, они так тесно иногда переплетены и так могут повлиять друг на друга, что страшно, когда у прекрасного содержания появляется отвратительное оформление.

– Летти, я правильно тебя понимаю – тебе не понравилось здание театра? – осторожно спросил Дик.

– Правильно понимаешь. Мне не понравились улица, здание, помещение, мне не понравились эти стулья и занавес.

– Тебе было неудобно сидеть?

– Удобно.

– Тогда в чем же дело? В зале было холодно? Жарко? Душно, влажно?

– Нет, было нормально, – сказала Летти.

– Конечно, потому что там работал кондиционер – вещь, призванная создать действительный комфорт. Понимаешь, не внешний, а действительный.

– Понимаю. А что еще, кроме кондиционера, в этом театре «действительного»?

– Оснащение сцены, механизмы, освещение, пожарные краны, огнетушители, запасные выходы и лестницы. Все, что создает комфорт, безопасность и обеспечивает качественную работу. Красоты мало, это да. Но здесь это не главное. И главным было только тогда, давно, когда Бродвей только начинался.

Летти не нашлась, что ответить Дику. Рассуждая о внешне непрезентабельном театральном мире Бродвея, она имела в виду нечто другое. Она сетовала не на то, что здесь так все выглядит, она сетовала на то, что Дик здесь играет. Что он, актер, способный на выражение самых сложных, самых сокровенных чувств и эмоций, служит в театре, который по своему влиянию близок к театральной студии, но никак не к традиционному драматическому театру.

– Летти, ты в плену историй и иллюзий. – Дик улыбнулся. – Бродвей в огнях и толпах людей, Бродвей с мировыми постановками – это прошлое Бродвея. Увы, это так. Теперь здесь малобюджетные сцены. Но театральная школа, театральная традиция здесь сильны. Кстати, на Бродвее всем хватает места – и авангардистам, и классике. Пусть тебя не смущает внешний вид. Ему не всегда можно доверять.

– Я это понимаю. Но ты, Дик, ты должен играть в другом месте!

Это Летти произнесла с такой интонацией, что невольно покраснела. Ей вдруг стало неудобно, что она в такой вечер, после премьеры, заговорила о подобных вещах. Сегодня полагалось только хвалить и восхищаться, тем более что Дик это полностью заслужил. Летти испугалась, что Дик обидится.

– Я не обиделся и даже рад, что ты об этом заговорила. Мне было бы неприятно услышать ложь.

– Зачем мне врать. Я ведь знаю, как ты играешь! Именно ты получил приз за исполнение главной роли в фильме Майлза. Дик, и все же… И все же не понимаю, если ты говоришь, что Бродвей, тот самый театральный мир, давно закончился, давно исчез, то ради чего ты тогда работаешь здесь? Маленький театр, постановки неизвестных режиссеров, мало зрителей… Ради чего ты тратишь столько сил и времени. Ведь время не будет тебя ждать. – Летти не могла успокоиться, но стеснялась сказать, что в ее представлении Дик должен был работать в красивом большом здании, похожем на Гранд-опера, например. Его должны окружать бархат, позолота, красивая сцена. Летти все равно никак не могла взять в толк, как можно играть в театре, зрительный зал которого состоит из нескольких рядов дешевых стульев и черного занавеса.

– Летти, это действительно нелегко понять. Но начало драматического театра порой может быть именно здесь. Понимаешь, это как ты дома возишься с пластилином – смешно, по-детски, но ты-то знаешь, что эта возня тебе пригодится. Эта возня когда-нибудь превратится в грандиозный замысел, в серьезную работу. Понимаешь, с фильмом ведь так и получилось. Я использовал то, чему научился в театре. – Лицо Дика было грустным. А Летти готова была заплакать. Она вдруг вспомнила, как Дик вел себя на съемках – он всегда был сосредоточен, внимателен, и всегда у него была тетрадь с ролью. Теперь Летти понимала, что в душе Дика живет мечта (совсем похожая на ее мечту) – сделать то, что, может быть, потом будет всегда связано с его именем.

– Дик, тебе надо уходить отсюда. Ты должен играть в нормальном театре, тебе прочат такое будущее, а ты… Ты остаешься здесь, среди людей, которые, скорее всего, ошиблись с выбором профессии. Ты тащишь их на себе, ты тратишь на них силы, и рано или поздно ты сделаешь шаг назад и окажешься с ними на одной ступени.

– Ты не права. Здесь работают сильные актеры.

– Но ты выше их всех. – Летти решительно выпила пиво, которое давно уже стояло перед ней.

С этого вечера их отношения стали другими. С этого вечера, когда Летти наговорила столько неуместного, Дик почувствовал к ней доверие. Она с удивлением это отметила и старалась держаться деликатно. Все, что так ее растревожило, она сказала ему. Больше давить на человека она не могла. Но, казалось, Дику самому нужны были эти разговоры. Словно он проверял сам себя, проверял свои мысли, свои планы, свои мечты. После этого разговора между ними возникла простота, которая привела к доверию и пониманию. Летти однажды попробовала извиниться:

– Дик, прости, мне не надо было тогда заводить этот разговор. Неуместен он был. Но ты не представляешь, как ты выделялся на этой сцене. Я помнила тебя в фильме, я помнила тебя на съемках. И мне показалось, что этот театр для тебя мал, мелок, незначителен. Я и сейчас так думаю, но говорить в тот вечер об этом не надо было.

Дик только улыбнулся:

– Ты права была. Но дело не в плохом фойе театра, а в том, что я должен не бояться другого.

– А ты боишься? – удивилась Летти.

– Я опасаюсь.

– С твоим именем? Тебя уже знают и в мире кино, и в театральном мире.

Она в этом убедилась. На следующее утро после премьеры она ради интереса помчалась в газетный киоск, что располагался на углу улицы. Каково было ее удивление, когда она увидела, что почти все газеты написали про премьеру и про игру Дика. Нет, Дик, конечно, уже был звездой, но Летти чувствовала, что ему требуется другая среда.

Впрочем, нерешительность Ричарда Чемниза объяснялась легко. Как и все, что с нами происходит в юности и зрелости, берет свое начало в детстве. А в детстве у Ричарда почти не было близких. Мать умерла, когда Дику было совсем мало лет. Отец оставил сына на попечении бабушки и ее сестры, а сам уехал в Канаду, где обзавелся новой семьей. Дик рос в любви и заботе, но его попечительницы были стары, и к моменту окончания школы он уже был почти сиротой. Эту свою историю Дик никому не рассказывал, несмотря на то, что это была сущая правда, веяло от нее то ли святочными рассказами, то ли Диккенсом в кратком изложении. Выжимать слезы из слушателей Дику казалось неприличным, да и чем могли ему помочь? Ничем. А потому Дик никогда и никому ничего не рассказывал. О своем детстве он рассказал Летти после ее настойчивых просьб и после ее собственного рассказа.

– Понимаешь, у меня такое количество родни, что даже перечислить трудно. Родители, бабушки, родные тети с обеих сторон, братья, они же кузены и куча еще дальних родственников. Я в них иногда путаюсь.

– Тебе повезло, – улыбнулся Дик и рассказал про себя.

– А с отцом ты поддерживаешь отношения? – спросила Летти.

– Зачем? – пожал плечами Дик. – Я даже не помню, как он выглядит.

– Ну, знаешь ли, – возразила Летти, – можно и познакомиться. Откуда ты знаешь, может, он жалеет о случившемся. И потом, ты ничего не знаешь об отношении матери к нему. Иногда шаблоны не срабатывают!

– Может, ты и права. Но мне надо решиться на это.

– Прошлое иногда не ждет, – мудро изрекла Летти.

Недавнее же прошлое настигло их два раза. Первый раз оно явилось в образе Стива Майлза, второй – в образе прекрасной Анны Гроув. И тот и другой случай подтолкнули Летти и Дика к решительным шагам.

Как только Дик устроил Летти в пансион, она сразу же позвонила и написала Майлзу. Радостным, возбужденным тоном она прокричала в трубку адрес, потом первые впечатления и от избытка чувств короткую фразу по-французски. «Я так буду скучать по вашему фильму!» – примерно так тогда сказала Летти Майлзу. Конечно, она хотела сказать немного другое. Например, что она уже скучает по нему, по Стиву Майлзу. Что она хотела бы, чтобы он оказался рядом – с ним она чувствовала себя спокойной и защищенной. А город, в котором она теперь поселилась, порой пугал. Летти хотела сказать Стиву, что дни, проведенные в Париже рядом с ним, останутся самыми прекрасными воспоминаниями. Она все это хотела ему сказать, и все это было правдой. Она сразу же заскучала по Майлзу, как по доброму и общительному соседу, без которого и вечер не вечер. Но по телефону она упомянула только его фильм. Через пару дней она села писать письма. Летти умела это делать, хотя ее никто никогда специально этому не обучал. К этому занятию она подходила основательно – выбирала бумагу, конверт, обязательно открытку с красивым видом. Она была серьезна, ни на что не отвлекалась, а в письме старательно и художественно описывала все, что с ней происходило. Как-то ей пришло в голову, что любовь к эпистолярным занятиям у нее связана с тем, что мать, как правило, была далеко, а поделиться и поболтать с ней хотелось. Майлзу она написала огромное письмо на пяти страницах. Летти описала перелет через Атлантику, свои мысли о только что закончившемся фестивале, о победе Майлза и о том, как важно уметь подбирать команду. Потом Летти описала пансион, впечатления от Нью-Йорка и занятий с мистером Лероем. Летти не скупилась на детали и оценки. Потом, когда она перечитала письмо, она с удивлением обнаружила, что, описывая пребывание в Нью-Йорке, тщательно обходит имя Дика Чемниза.

Ответ от Майлза пришел очень быстро. Он сетовал, что некоторые дела задерживают его в Европе, но, как только все решится (а речь шла о новом фильме), он сразу вылетает к ней. Надо сказать, что по объему письмо Майлза почти не уступало письму Летти. Там тоже было много подробностей, описаний и рассуждений по поводу новой картины, к съемкам которой он должен будет приступить в недалеком будущем. Но Летти сквозь строчки прочитала обеспокоенность, а фраза: «Передайте привет Дику, вы, наверное, теперь часто видитесь» – довершила картину. Летти давно поняла, что Майлз влюбился в нее и, возможно, ревнует к Дику. Но тогда, в самом начале пребывания в Нью-Йорке, она так была занята привыканием и сложными занятиями у скульптора Лероя, что решила во всем разобраться позже.

Майлз прилетел не скоро. Летти была в Нью-Йорке уже достаточно времени. Она наконец нашла общий язык с довольно заносчивым мистером Лероем и теперь приезжала к нему почти каждый день. Их занятия длились недолго – Лерой вечно спешил, но Летти умела даже из немногого взять максимум. Майлз прилетел тогда, когда Летти уже освоила город, уже знала, где, в каком месте приятно выпить кофе, где лучше встретиться со знакомыми, а где стоит заказывать обед на дом. Она перестала одеваться как европейка. Она полюбила ходить в расклешенных джинсах, коротеньких маечках, а волосы закалывала на макушке детской заколкой. От парижанки, в которой всегда бросается в глаза непреднамеренная тщательность в выборе одежды, почти ничего не осталось. Впрочем, Дик, который теперь всегда был рядом, понимал, что это типично женская мимикрия. В Летти все же чувствовалась внутренняя сдержанность – девушки этого континента были более бесшабашные.

Майлзу удалось выбраться в Нью-Йорк только тогда, когда Летти в нем уже чувствовала себя вполне уютно и в защите и поддержке не нуждалась.

– Летти, вы еще не спите? – голос в телефонной трубке был знакомым.

– Кто это? – Летти уже была сонной.

– Стив, Летти, это Стив Майлз.

– Стив! Где вы? Вас так плохо слышно!

– Неудивительно, в баре рядом с вашим пансионом отмечают день рождение.

– Стив, вы здесь, в Нью-Йорке?!

– Да, более того, я рядом с вами. И надеюсь, что вы ко мне выйдете. Но если поздно, и хотите спать, и завтра увидиться… – последнюю фразу Майл произнес несколько нерешительно.

– Что вы! Я бегу, я буду через пять минут.

Летти на ходу сорвала с головы бигуди – с некоторых пор она носила задиристую челку, переодела футболку и выскочила на улицу.

Майлз сидел у окна. Они не виделись всего месяц, но Летти показалось, что за то время, что они не виделись, Майлз постарел. Ей показалось, что он стал еще полнее, а в светлых волосах на макушке образовалась проплешина. «Я все придумываю, просто я никогда не обращала внимания на то, что он выглядит старше своих тридцати пяти лет. Он выглядит на все сорок. А по сравнению с Диком… По сравнению с Диком он просто старик». – Летти на всякий случай широко улыбнулась, она очень не хотела, чтобы Стив хоть немного догадался о том, какое впечатление он произвел на нее.

– Здравствуйте, Стив! Как же я рада видеть вас.

Стив оглянулся и не смог сдержать восклицания – перед ним стояла совсем другая девушка. Это была не та чопорная, замкнутая и очень сдержанная девица неопределенных лет. Это была веселая, загорелая, худенькая красавица, которых по улицам Нью-Йорка бродят толпы.

– Вас не узнать, Скарлетт. – Майлз намеренно назвал ее полным именем. Ему нравилось ее отождествлять с героиней известного романа, хотя внешне они вовсе не были похоже.

– Но это я! – Летти села на высокий табурет и, перекрикивая шум, добавила: – Хотите попьем чаю у меня в пансионе? Здесь просто ад.

– Хочу, если туда допускают мужчин, – рассмеялся Стив.

– Таких благонадежных, как вы, допускают, – рассмеялась Летти. Они вышли на улицу, и Летти взяла его под руку. – Ну, здравствуйте! Как же долго ехали!

– Извините, так получилось. – Майлз развел руками. – Мне предложили один сценарий. Очень любопытная вещь. Вообще, после главной премии на фестивале меня забросали предложениями. Я могу выбирать.

– Насколько я знаю, вы давно уже можете выбирать, Стив, – улыбнулась Летти.

– Да, но тут просто коробка конфет, а не предложение.

Они шли не спеша. То расстояние, которое Летти преодолела вприпрыжку за пять минут, они прошли за тридцать. Они так были поглощены разговором, что забыли, зачем и куда идут. Но оба чувствовали, что эта часть беседы только прелюдия, главное – впереди. И к этому главному надо подойти осторожно и деликатно.

– Вот, пейте чай и ешьте печенье. Я могу вам еще и сэндвич сделать, и налить стакана молока. – Летти поставила перед Стивом поднос. В пансионе была большая и очень приятная кухня. Тут частенько собирались постояльцы со своими гостями.

– О, вы, я смотрю, за месяц превратились в настоящую нью-йоркскую жительницу.

– Почему же это?

– Сэндвич с курицей и стакан молока – традиционный перекус.

– Ну, честно говоря, сочетание странное. Но, наверное, питательное. Я сама так не ем.

– Ясно. – Стив пристально посмотрел на нее. – Как вы поживаете здесь?

– Хорошо. – Летти смутилась, во взгляде Стива читалось гораздо больше вопросов, чем он уже задал.

– Хорошо поживаю. Я учусь. И договорилась, что останусь здесь до конца лета. Я останусь, чтобы заниматься скульптурой, – зачем-то поспешила она объяснить.

– Это хорошо. – Майлз улыбнулся.

– А вы? Вы сюда надолго?

– Я проведать вас. Потом у меня начинаются съемки.

– Где? Где они будут проходить?

– В Европе. По сценарию действие происходит там. Я и буду снимать…

– На натуре! – рассмеялась Летти.

– Верно, на натуре.

– Вы уже подобрали актеров?

– Нет. – Майлз улыбаясь посмотрел на Летти. – Вы хотите узнать, кто будет сниматься у меня в новой картине?

– Интересно. – Она улыбнулась.

– Я еще не решил.

– Пригласите Дика Чемниза. Стив, он же прекрасно сыграл.

– Да, вы правы, Летти. Я обязательно подумаю. Как у него дела, кстати?

– Ну, – тут Летти замялась, – мы нечасто видимся. У меня много занятий, он в театре играет. Вы знаете, Стив, здесь очень странные театры!

– В каком смысле? – удивился Майлз.

– В прямом. Они совершенно не похожи на европейские.

– А, вы о бродвейской системе! – догадался Стив. – Да это вам кажется. В том же Париже полно маленьких театров, которые занимаются тем же самым – ставят авангардистские пьесы, экспериментируют… Нет, Бродвей просто сосредоточил все на своих тротуарах. А так…

– Нет-нет, я была на премьере. Они ставили «Чайку»! Хороший спектакль, но зрителей – всего ничего.

– Но пресса у спектакля отличная, и Дика хвалили. Хвалили даже те, кто его недолюбливает. – Стало ясно, что Майлз был в курсе последних событий.

– А есть такие? – простодушно удивилась Летти.

Майлз рассмеялся:

– Летти, мне надо было приехать раньше. Я уже осознал свою ошибку!

– Вы о чем? – Она смутилась.

– Ах, Летти, как же я рад вас видеть! Как рад, что вы живете здесь, теперь я буду сюда возвращаться как домой.

– Стив, я тоже рада вас видеть!

– Ну и отлично! А теперь я поеду к себе в отель. Я умираю хочу спать. Скарлетт, дорогая, ведите себя хорошо. Здесь, в Нью-Йорке, все иногда становится таким простым и незначительным. Но это только кажется. Это только кажется. Все равно есть вещи, с которыми надо обращаться очень осторожно и бережно.

Летти ничего не сказала, она проводила Майлза до дверей и пожелала ему спокойной ночи.

– Звоните мне завтра. Я очень хочу увидеться с вами.

– Мы завтра с вами обязательно пойдем погулять, – устало кивнул он и вышел на улицу.

Летти помыла посуду, все расставила по местам, но к себе подниматься не стала. Она села у окна и в темноте стала смотреть на улицу. Стив Майлз разгадал ее тайну. Он понял все сразу, и теперь Летти оставалось только все произнести вслух. Да, она влюбилась в Дика Чемниза. И бедный Майлз, который летел сюда, чтобы увидеться с ней, должен обязательно об том узнать.

На следующий день Летти отпросилась у мистера Лероя.

– Ко мне приехал друг. Хороший друг. Он ненадолго, – пояснила она.

– Хорошо, придете через два дня, – как и все люди зрелого возраста, мистер Лерой относился уважительно к дружбе и любви. Тем более что эта девушка, которая проводила в его мастерской все больше и больше времени, была, безусловно, талантлива. Более того, мистер Лерой, повидавший на своем веку скульпторов-мужчин, неожиданно для себя сделал вывод, что эта молодая дама не только талантлива, но и имеет определенно жесткий характер. «Она не будет вышивать гладью, она не будет ходить кругами, она пойдет к своей цели напрямую!» – подумал мистер Лерой, понаблюдав за подопечной. Летти заслужила уважение мастера, и теперь их отношения постепенно приобретали желаемую мягкость.

– Стив, я сегодня свободна! – Летти позвонила Майлзу в отель. – Я целый день могу провести с вами!

– Отлично! – Майлз искренне обрадовался. – Встречаемся на углу, около киоска.

Этот день они провели вдвоем. Прелесть этого свидания была в полной свободе. Летти стало легко – Майлз понял, что ей нравится Дик. Майлз же, с одной стороны, расстроился – Летти ему очень нравилась, но вот ухаживать за такой девушкой ему, привыкшему к простоте нравов, было трудно. Сейчас же все как-то устроилось, Майлз оставался влюбленным, но действовать ему не позволяла мужская солидарность. Поэтому Летти и Майлз, не обремененные сильными чувствами, с удовольствием воспользовались тем, что предоставил им летний город. Между пустяшными разговорами, шутками, рассказами Летти о занятиях у Лероя и забавными историями Майлза возникла тема, которая была достаточно деликатна для обоих.

– Летти, я подумал, – Майлз откашлялся, что выдало его смущение и решительность одновременно, – в этот фильм я Дика не приглашу. Я говорю вам об этом честно и прямо. Он талантлив, как черт, но…

– Но в чем же тогда дело? – Летти схватила за рукав Стива. – Почему тогда вы не хотите с ним работать?!

– Летти, эта роль не для него. Понимаете, она мелкая. Она не такая интересная. Он достоин лучшего.

– Стив, какая бы она ни была, все лучше, чем этот театр! – в отчаянии воскликнула Летти.

Если Майлз и был удивлен, то виду не подал. Стив вдруг вспомнил, как он провожал Летти в Америку и как поручил Дику опекать ее. «Опекун!» – хмыкнул про себя Майлз, а вслух сказал:

– Летти, я вам обещаю, что, как только в руках у меня будет сильный сценарий и подходящая роль, я сразу дам знать. Поверьте мне, сейчас ему у меня делать нечего.

– Стив, а вы не обманываете меня? – Летти внимательно посмотрела на Майлза. – Стив, вы же уже все поняли…

– Скарлетт, я ни о чем не хочу слышать. Ни о чем, кроме ваших успехов в монументальном искусстве и о том, куда бы вы хотели сходить в Нью-Йорке. Наверняка вы еще не везде побывали? – Майлз рассмеялся.

– Я, я хочу… – Летти растерялась. – Я никуда не хочу, я хочу просто гулять по улицам.

– Вот и отлично. – Майлз галантно предложил ей руку, и они пошли в сторону Таймс-сквер.

Вопреки своим намерениям, Анна Гроув прилетела в Нью-Йорк только в конце июля. В жизни Анны должны были произойти изменения. То самое ожидание, которое так страшило в тот последний день фестиваля, закончилось событиями тревожными. Гроув собирался подать на развод. Он сообщил об этом Анне буквально через неделю после того, как удостоверился, что его жена встречается с Диком Чемнизом. Претензий к Дику у него не было – в конце концов, Дик ему никто. А вот Анна… Анна – жена, с которой было связано много всего хорошего и которую Гроув любил. Он не знал, как бы все случилось, не кинься так спешно Анна в аэропорт уговаривать Дика вернуться. Скорее всего, сомнения в связи жены с Диком остались сомнениями и в конце концов Гроува бы отвлекли дела более важные. Но в тот вечер они с Анной обсуждали вопросы, которые давно надлежало обсудить. Вопросы, решения которых могли изменить их жизнь. Но Анна сбежала, не договорив, не выслушав его. И объяснение этому поведению было самое прозаическое – Дик ее любовник. Так по-кинематографически пошло.

Проводив Дика, Анна вернулась домой. Гроув был спокоен, доброжелателен, но ей хотелось разговоров, выяснений, объяснений. Тогда, может, под влиянием эмоций ситуация сгладится. Так иногда бывает, люди хватаются за любую соломинку, чтобы не принимать окончательных решений. Но Гроув был деловым человеком. И в ситуации, когда появилась опасность, сработали механизмы защиты. Гроув «закрыл шлюзы», чтобы ничто не просочилось внутрь его укреплений. А замкнувшись, он уже потерял способность понимать, объяснять, быть снисходительным и прощать. А коль так, единственный выход – развод. Анна упустила момент, когда в семье можно было все наладить. Она упустила его, надеясь на свою любовь. Она по привычке попробовала рецепты прошлого – «ничего не подтверждаем, ничего не опровергаем, время как-нибудь само разберется».

– Анна, я подписал все необходимые бумаги. Адвокаты с тобой свяжутся, – сказал Гроув и отправился в свой офис.

Анна опять стала ждать.

Адвокаты медлили – у супругов был общий бизнес. Когда-то сильно влюбленный Гроув отдал на этот счет распоряжения. И вот теперь юристы и экономисты вычисляли, изымали, извлекали, отчуждали. Чем это все закончится, Анна не думала. Она, не питая особых надежд на примирение, пыталась выстроить свою жизнь. И только когда хоть что-то стало ясно, она прилетела к Дику. Летела она в растерянности и замешательстве – Дик с трудом подходил на роль спасителя и утешителя. Он никак не годился на роль того, кто решит создавшуюся проблему, – совершенно ясно, что карьера для Дика важнее всего. Но Анне необходимо было видеть его – любовь на расстоянии окрепла, а неприятности с Гроувом добавили чувствам надежду.

Анна помнила свой возраст. Это в двадцать лет после перелета она выглядела так же, как и до него. Сейчас, подлетая к Нью-Йорку, она старалась не смотреть на себя в зеркало и от идеи сразу приехать к Дику в театр отказалась. «Сначала в отель. Поспать часа три, привести себя в порядок, а только потом…» – Анна улыбнулась. Как все-таки приятно иметь в душе собственную тайну, секрет, и как приятно знать, что тебя ждут. Анна была измучена неизвестностью – адвокаты «скрипели перьями», Гроув не звонил. С Диком она связывала большие надежды. «Ну, сегодня все решится. Сегодня мы все обсудим! Надо будет заказать столик в ресторане…» – Анна вдруг почувствовала необходимость в хлопотах. Так жена готовится встретить мужа.

В отеле, в номере, где она обычно останавливалась, было все, к чему она привыкла за эти годы. Цветы в вазах, фрукты, ее любимая минеральная вода (по поводу воды Анна, женщина трезвомыслящая, говорила: «Господи, да мне все равно, что пить, но, коль они хотят хвастаться моим выбором, пусть хлопочут!»). В ее номере были ее любимые конфеты, стопочка приглашений на ближайшие светские мероприятия. И даже температура воздуха была та, которую она всегда требовала. Анна терпеть не могла духоту, и температура в номере была на градусов пять ниже, чем в остальных номерах. «Как ты можешь жить при восемнадцати градусах?!» – вопрошал Гроув и ежился. А Анна наслаждалась прохладой.

Уже выходя из такси, Анна видела улыбку швейцара. Сам старший администратор поспешил ей навстречу. Анна сразу же воспряла духом. В конце концов, она звезда, и каждое напоминание об этом прибавляло ей хорошего настроения.

– Чарльз, дорогой, – обратилась она к старшему администратору, – меня ни с кем ни соединять, не будить, не трогать…. Я должна выспаться.

– Конечно, все понятно, все будет сделано, – ответил старший администратор.

Анна благосклонно улыбнулась. «Вот что значит Нью-Йорк! Входишь в жизнь, как нож в масло!» Думая так, Анна забывала свои первые дни в этом городе – тогда ей совсем не радовались, тогда она даже работу найти себе не могла. Впрочем, это прошлое было давно, настоящее же выглядело красивым и безмятежным.

Она действительно устала. Анна уснула моментально, даже не успев заказать себе завтрак. И проснулась она поздно, когда на город опустились летние сумерки и улицы освещала неоновая реклама. Анна открыла глаза, с минуту полежала, а потом попросила соединить ее с театром Дика.

– Здравствуй, я прилетела, – проговорила она улыбаясь.

– Анна, ты где?! – На том конце провода послышалось восклицание.

– Я же говорю тебе – я в Нью-Йорке! – рассмеялась она. – Я еще утром прилетела. Но страшно устала! Так устала, что свалилась замертво и только открыла глаза. – Анна говорила быстро, ей не терпелось увидеть Дика. Хоть они и переписывались, и довольно часто звонили друг другу, встреча наедине – это то, что больше всего сейчас ей было нужно.

– Анна, здравствуй, я сегодня занят в спектакле, – голос Дика звучал ровно-вежливо.

– Когда освободишься? Или мне приехать в театр?

– Лучше, – как-то неуверенно ответил Дик, а потом добавил: – Давай увидимся «У Марка».

Дик назвал известное бродвейское кафе.

– Анна, только после спектакля у нас прогон. Я даже не знаю, как поздно я освобожусь.

– Почему мы не можем встретиться в театре? Или у тебя? – Анна не ожидала, что разговор примет такой оборот. Ей хотелось, чтобы Дик, забыв обо всем, отменил спектакль, прогон и все, что не имеет отношения к ней. В голосе Анны появились истеричные ноты:

– Послушай, Дик, если ты не хочешь…

– Анна, Анна, постой! Ты же не предупредила меня о своем приезде. А в театре много дел. Прогон назначен давно, завтра мы уже играем этот спектакль. Режиссер недоволен. Когда я освобожусь, будет поздно…

– Хорошо, но если я приду на спектакль, а потом зайду к тебе… Мы сможем переговорить? – Анна старалась не волноваться и говорить радостным тоном.

– Нет, не стоит. – Дик был тверд.

«Что это? У него шашни с какой-нибудь девкой из труппы?!» – догадалась Анна.

– Дик, я не буду торчать в Нью-Йорке вечно. У меня дела в Европе. У меня много важных дел в Европе. – Анна сделала ударение на слове «важных».

– Анна, я понимаю, не сердись. Почему не предупредила меня, что прилетаешь?! Ты же сама знаешь, что такое работа!

– Знаю, но минуту найти можно. – Анна скатилась на типично бабское брюзжание. В этот момент она себя ненавидела и была близка к панике. Раньше, когда что-то случалось в ее жизни, спасительная и отрадная мысль была такой: «Плевать я хотела на них на всех! Меня дома ждет Гроув!» И это срабатывало. Во-первых, Гроув всегда ждал. Во-вторых, он никогда не задавал вопросов и всегда умел найти нужный тон. Рядом с Гроувом после съемочной нервотрепки, после изматывающего соперничества с другими актрисами, после мелких и не всегда удачных романов, после всего этого рядом с Гроувом, надежным, умным и любящим ее, было спокойно. Но сейчас, как только она обиделась на Дика и по привычке вспомнила о муже, успокоения не наступило. Более того, она вдруг поняла, что отныне в тихую и надежную гавань путь закрыт.

– Дик, я все поняла. Давай завтра «У Марка». Это действительно будет лучше всего. Мне ведь тоже надо отдохнуть. – Анна улыбнулась. – Удачи тебе сегодня!

– Да, Анна, спасибо тебе. Буду рад тебя завтра видеть! – ответил Дик и повесил трубку.

«Как это не похоже на страсть! «Буду рад тебя видеть!» – подумала она и решила, что сегодня поужинает в номере. Даже случайные встречи со знакомыми удовольствия не доставят.

Анна обиделась на Дика. Ей казалось, что он должен бросить все дела и кинуться к ней, тем более у нее столько новостей. Но, с другой стороны, она его понимала.

На его месте она сама поступила бы точно так же – предпочла работу свиданию.

– «У Марка», значит, «У Марка», – сказала она себе, стараясь не думать, почему ей нельзя подождать Дика у него дома.

На следующий день Анна постаралась превратиться из звезды в бродвейскую простушку. Чутьем она понимала, что пугать Дика своей звездностью нельзя, что куда-то надо убрать известность и солидность и что желательно притвориться молодой. Она уже битый час меняла платья и костюмы, но все равно не была довольна. Анна не всегда любила солнечный свет – он подчеркивал то, чего по вечерами как бы не существовало.

«У Марка» Анна появилась с опозданием на тридцать минут. Она сделала это намеренно. Она специально воспользовалась этой женской уловкой, правда, пришлось одетой и полностью собранной томиться от нетерпения, но выдержать эти минуты ей все же пришлось.

Когда она вошла в ресторан, Дик бросил на нее взгляд, и стало ясно, что узнал он ее не сразу. И это заставило Анну восторжествовать. Все ее усилия не прошли даром. А не узнал ее Дик потому, что в ресторан вошла не звезда, роскошная зрелая женщина, дорого одетая и украшенная средь бела дня бриллиантами. Вошла молодая женщина, которой на первый взгляд можно было дать лет тридцать. Она была в джинсовой юбке, ярком батничке, а на ее ногах были грубые сабо. Эта мода на стучащую по мостовым обувь вошла сравнительно недавно, и следовали ей преимущественно студентки и молодые девицы. Свой камуфляж Анна завершила маленьким пучком – роскошные белые волосы были собраны и завязаны яркой косынкой. Два длинных конца косынки лоскутиками ложились на плечи. В руках у Анны была большая плетеная торба – точь-в-точь домохозяйка собралась в магазин.

– Ты почему не здороваешься? – Анна остановилась около Дика.

Дик встал со своего места.

– Анна, я тебя просто не узнал! Я вообще не мог подумать, что это ты! – Он поцеловал ее в щеку.

– Почему? – Анна пристально посмотрела на него. Дик не смутился:

– Обычно ты одеваешься совсем не так. Но надо сказать, что этот стиль тебе идет гораздо больше.

– Это меня молодит, не так ли? – Анна, увидев Дика, вдруг почувствовала раздражение. Складывалось впечатление, что время ведет Дика в обратную сторону – сейчас он выглядел моложе, чем был на самом деле.

– Тебе нет нужды молодиться. Ты отлично выглядишь! – Дик был галантен, но и эта фраза Анну не успокоила, только добавила раздражения.

– О, как люблю эти дежурные комплименты! Знаешь, после определенного возраста их слышишь так часто, что перестаешь им верить вовсе.

– Не верь, – охотно согласился Дик, – но я же имею право на свое мнение.

Анне стало не по себе. Опять она не услышала того, что могло ее успокоить. А успокоит ее: «Дорогая, как давно я тебя не видел! Как я соскучился, нам нельзя так надолго расставаться! Что, скажи, что у тебя случилось?»

Анна, словно опытный сценарист, уже давно расписала роли этой встречи. Но Дик, похоже, не был в курсе этого.

– Я рад, я очень рад тебя видеть. – Он улыбнулся ей, и Анна на мгновение успокоилась. «Что это я? Он же устал. Вчера был спектакль, потом прогон. Он на нервах, а вечером спектакль. Ему бы поспать немного!» – сказала она себе, но тут же в голову закралась мысль: «А почему мы не можем встретиться у него? Почему, если так долго не виделись и так давно не были близки?» Анна вдруг вспомнила их последнюю встречу, и у нее вспыхнули щеки. «Господи, как девица малолетняя!» – подумала она.

– Как у тебя дела? Как прогон? – Анна решила проявить терпение.

– Так себе. Не все получается. Мне самому не нравится, режиссер недоволен, а сегодня вечером уже спектакль.

– Не переживай, знаешь, в таких случаях говорят про второе дыхание. Так вот, это не вранье. Оно открывается, и начинаешь играть как надо. Главное, не убеждать себя в грозящей неудаче. – Сколько раз сама она была в такой ситуации, как Дик, и сколько раз ей казалось, что грозит неминуемый провал. Но действительно, что-то случалось в самый последний момент, и то, что не удавалось, то, чего невозможно было добиться многочисленными повторениями и репетициями, вдруг выходило с легкостью, почти виртуозно.

– Да-да, я знаю, но… – Дик устало улыбнулся. Анне вдруг его стало жалко. Он так отдавался театру, он так был предан тому, что делает, и для него так важен был сегодняшний вечер, что ей стало совестно давить на него, обижаться и придираться.

– Дик, у меня все хорошо, я просто хотела тебя увидеть.

– Как хорошо, что ты все понимаешь. – Дик взял ее за руку. – Прости, видишь, я просто в каком-то ступоре.

– Вижу и хочу, чтобы ты сию минуту пошел домой спать. Мы успеем поговорить. Мы успеем все обсудить. Только потом, завтра или когда ты будешь в силах.

– Что-то случилось? – Дик задал этот вопрос, но Анна видела, что это вежливость, это участие почти равнодушного человека. Но равнодушие это не из-за черствости, а из-за нехватки сил.

– Ничего такого, что мы с тобой бы не преодолели. Мы же – профессионалы. – Анна ободряющее улыбнулась.

– А, ты об этом! – Дик улыбнулся. Похоже, он ждал совсем других разговоров.

– Дик, срочно домой. Спать. Поверь мне, только одно лекарство поможет тебе сегодня вечером – отдых.

Анна дождалась, пока Дик расплатится, и они вышли на залитую солнцем улицу. При дневном свете Анну поразил землистый цвет лица Дика.

– Слушай, ты сколько спал этой ночью?

– Мало, – улыбнулся Дик. – Спасибо тебе. Я действительно поеду. Извини, что не провожаю.

– Брось. Я остаюсь здесь – мне надо по магазинам.

Дик нырнул в такси, Анна свернула за угол и вошла в большой универмаг.

Анна чувствовала себя странно. За последнее время она часто мысленно обращалась за помощью к Дику, но сейчас, когда увидела его и поняла, в каком он состоянии, безоговорочно уступила. В ней проснулись и жалость, и понимание, и сочувствие. Она, как никто другой, угадывала беззащитность перед страхом, перед невозможностью воплотить замысел. Она понимала, что это часть жизни, что без этого все остальное будет казаться мелким и несущественным. И еще она поняла, что если хочет отношений с ним, то должна безоговорочно уважать его работу. Анна бесцельно бродила по магазину – ей ничего не хотелось. Она, так любящая наряды, теперь смотрела на красивую одежду, как на что-то совершенно неважное и не влияющее на жизнь. «Какая же я врушка, – сказала она себе, вспомнив, как тщательно готовилась к встрече с Диком. Но это же совсем другое дело. Это ведь Дик…» – Анна посмотрела на свое отражение в одном из зеркал. Она внимательно, с пристрастием, изучила лицо и фигуру. Она осталась довольна увиденным. «Я в отличной форме». Ей на глаза попалась молодая девушка в кудряшках. «Вот если не знать правду и не подходить ближе, чем на пять шагов, я от этой молоденькой девицы ничем не отличаюсь», – подумала Анна и внимательней пригляделась с девушке. Что-то знакомое показалось ей в фигуре и жестах.

«Это же… Это же та, та самая Скарлетт… Летти, как все ее звали. Что она здесь делает?» Анна проследила за девушкой взглядом, а потом, помедлив, пошла за ней следом.

Анна кружила по магазину и чувствовала себя крайне неуютно. Во-первых, она боялась, что ее узнают, во-вторых, она боялась, что Летти заметит ее маневры, а в-третьих, и это было самое главное и самое ужасное, Анна понимала, что она занимается самой настоящей слежкой, что она полностью подчинилась этому ужасному чувству – ревности. Анна делала вид, что рассматривает шелковые платки, и, сгорая от стыда, решала, что делать, если Летти выйдет из магазина, как проследить, куда она отправится. Анна понимала, что Летти могла здесь оказаться совершенно случайно, что она как-то говорила о своих занятиях здесь. Анна именно сейчас пожалела, что не имеет привычки внимательно слушать людей. «Ну да, она что-то говорила, она собиралась, точно!» – успокаивала себя Анна и уже знала, что проследит за девушкой обязательно.

Жизнь в кино подразумевает толстокожесть. Иначе как пережить, перетерпеть критику, невнимание и пренебрежение к тому, что считается твоей работой. Кино требует прочности, иначе как заставить себя идти дальше, когда в ответ на твои усилия кривят губы. Анна была успешной, но и она прошла этот нелегкий путь закалки и тренировки собственного самолюбия. Анна прошла этот путь и научилась управлять эмоциями, научилась внушать людям, что она особенная, что одна из немногих. И на этом пути у Анны было неоспоримое преимущество – она была красива. Ее внешность была тем бонусом, который прилагался к таланту и мастерству. Но даже Анна, в которую были влюблены многие красивые и достойные мужчины, была уязвима. И слабым местом была ее собственная любовь. Со времен романа с Гроувом она не испытывала таких чувств. Все, что было в промежутке между Гроувом и Диком, теперь не имело ни веса, ни смысла, все это даже в памяти не удерживалось. Силу своей любви к Дику Анна осознала именно сейчас, стоя между чулочно-носочным отделом и отделом постельного белья. Пирамиды пуховых подушек служили хорошим укрытием и давали спокойно рассмотреть Летти, которая уже битых полчаса выбирала одеяло.

– Могу ли я вам помочь? Я смотрю, вы растерялись. Это неудивительно, у нас такой выбор! Вот, пожалуйста, новые ортопедические подушки, а вот валики под коленные суставы. – Продавщица, которая словно подкралась сзади, обрушила на Анну ворох предложений.

– О, спасибо, – пробормотала та и стала внимательно рассматривать маленькие полотенца, которые были разложены на низком столике. Не хватало еще, чтобы ее сейчас узнали. Анна ужасно испугалась возможного шума, поэтому произнесла:

– А вот это что такое? – Она указала на что-то серое и тонкое, свернутое трубочкой и перевязанное кожаным ремнем. Этот предмет находился в противоположном от кассы углу отдела. Анна видела, как Летти уже держит в руках огромное одеяло, которое ей собирались упаковать.

– О, – обрадовалась продавщица, словно Анна спросила о ее любимой племяннице, – это очень удобная вещь, это специально для походов, может служить и одеялом, и пледом, и матрасом. Очень недорого и удобно в использовании.

Анна краем глаза увидела, что Летти уже оплатила покупку и покидает отдел.

– Заверните, – бросила Анна, указав на этот очень удобный для походов рулон. – Только быстро!

Последняя фраза была сказана таким приказным и властным тоном, что продавщицу словно ветром сдуло, и вернулась она уже с пакетом и чеком:

– Прошу, вот сдача.

– Оставьте себе, – бросила Анна и, подхватив дурацкий рулон, помчалась по магазину. Ей надо было обязательно догнать Летти. Ей обязательно надо было посмотреть, куда она отправится с этим только что купленным одеялом.

Анна потеряла ее из виду. Она пробежала несколько этажей, потом вошла в стеклянный лифт, выскочила из дверей универмага, оказалась у стоянки такси и теперь растерянно озиралась вокруг. В руках у нее был матрас для походов. Анна оглянулась в поисках помощи. На этой улице рядом с роскошными универмагами день и ночь толклись частенько бездомные, им перепадала солидная милостыня. «Господи, да куда же вы все пропали!» – пробормотала Анна и тут увидела Летти. Девушка преспокойно вынырнула из соседнего магазинчика, в одной руке у нее был огромный пакет с одеялом, в другой – мороженое. Анна вдруг даже почувствовала на губах этот вкус вишни, так аппетитно девушка облизывала вафельный рожок. «Черт, я тоже бы съела такое! Или лимонное!» – подумала Анна, но в следующее мгновение она уже садилась в такси и командовала водителю:

– Видите ту машину? Поезжайте за ней. Остановите там, где остановится она.

Водитель кивнул, машина отъехала от тротуара и завязла в первой же пробке.

– Господи, да что же это?! – Анна в отчаянии посмотрела в окно. Машина Летти успела миновать светофор, и теперь нагнать ее было почти невозможно – она могла свернуть в любой переулок.

– Мисс, – водитель посмотрел на Анну, – вам нужно догнать машину или узнать, куда она едет?

Анна в замешательстве уставилась на водителя.

– Ну, скорее узнать, куда она едет.

– Да не проблема, мисс. Я узнаю. Оплатите дорогу именно в этот адрес. Ну, если не захотите ехать.

– Хорошо. – Анна кивнула, а водитель уже связывался по рации с коллегой.

– Ну, вот и все проблемы. – Водитель назвал адрес. – Там водителем мой друг. Он мне и сказал. Так как, поедете туда?

– Да. – Анна откинулась на спинку сиденья. Теперь можно было спокойно ехать в тот район, где жил Дик. «Вот и скажите мне, пожалуйста, как мы, женщины, это все чувствуем?» – спросила себя Анна и вдруг сказал водителю:

– Тормозните у любого мороженщика. Я на секунду только, порцию куплю.

И все же к дому Дика Анна приехала первой. Она попросила водителя задержаться:

– Я оплачу вам и простой, и дорогу назад. Не волнуйтесь, будете довольны.

Водитель кивнул, а когда они прибыли на место, сам предложил:

– Вы можете в машине посидеть, а я тут быстро перекушу. Вот видите кафе, столики стоят?

– Хорошо. – Анна с облегчением вздохнула. Без посторонних глаз следить было проще.

Такси Летти подъехало через несколько минут. Видимо, таксист не знал кратчайшей дороги. Анна видела, как Летти вышла из машины и вошла в подъезд. Анна вздохнула – ей казалось, что это она проходит мимо швейцара, мимо маленького зимнего сада, мимо детской – дом, в котором Дик снимал квартиру, предоставлял своим жильцам массу возможностей и делал их жизнь максимально комфортной. Впрочем, и стоило это достаточно дорого. Анна вспомнила, как впервые она побывала в этом доме, в этой квартире. Тогда она приехала не таясь, насмешливо улыбнулась встретившимся ей дамам и порадовалась, когда услышала за спиной шепот:

– Это она, Анна Гроув. К кому же она приехала?!

– К этому актеру. Ну, который сыграл адвоката. Симпатичному, с темными глазами.

Тогда Анна порадовалась – ее узнали, а о Дике говорили так, словно о соседе, которого и в лицо-то не знают. Сейчас Анне показалось, что главное тогда было не это признание. Главным было другое. Главным было то, что она спешила на свидание, что ее ждал мужчина, которого она очень любила, главным было то, что им предстояло провести несколько дней вместе. Они их и провели. Анна прилетела в Нью-Йорк одна, почти инкогнито и была свободна от обязательств, от дел, от встреч. Она провела несколько дней в квартире Дика – готовила ему завтраки, испекла пирог и даже погладила пару рубашек. В своей жизни она теперь это делала все нечасто или не делала вовсе. Но здесь, в его квартире, это было выражением ее чувства к нему. Ей нравилось представлять, что они женаты и что она ждет мужа к ужину. Один раз они сходили в кино. Но на сеанс намеренно опоздали – в темноте вряд ли бы ее кто-то узнал. Когда она уезжала, Дик ее провожал. Он был все так же немногословен, но ласков и уговаривал остаться еще хоть на пару дней. Но ее ждали Гроув, дела, очередные кинопробы.

Сейчас она сидела в душной машине и наблюдала за подъездом. «Зря я сюда приехала, мало ли почему здесь эта Летти. Может, тоже здесь живет. И Дик ей подсказал, где можно снять хорошую квартиру», – попробовала убедить себя Анна. И как только она подумала так, из подъезда вышли двое – Летти и Дик. Дик был серьезен. Он что-то говорил, а Летти его слушала. Потом они остановились, и Дик, продолжая что-то говорить, обнял девушку и поцеловал. Анна была взрослой опытной женщиной и, хоть она была влюблена в Дика, обманываться не стала.

– Приятель, поехали. – Она выглянула в окно машины и помахала таксисту, который уже дожевывал хот-дог.

– Куда? – спросил водитель, усаживаясь в машину.

– В аэропорт. Только сначала минут на пять заглянем в мой отель. Я возьму свои вещи.

Самолет Анны улетал ровно в полночь. Она, измученная жарой, усталостью и событиями, которых вроде бы и не было, сидела в кафе и ела уже третью за сегодня порцию мороженого.

Глава 4

Стеклянный дом

Дик и Летти поженились в августе одна тысяча девятьсот восьмидесятого года. Поженились тайно. По настоянию Летти они обвенчались в небольшой церквушке в Гринвич-Виллидж. Свидетелем Дика был его давний приятель и коллега по театру. Свидетельницей Летти была экономка мистера Лероя, пожилая дама с испанскими корнями. Летти оказалась не настолько общительной, чтобы завязать в Нью-Йорке с кем-то дружеские отношения. Она ограничивалась общими фразами, общими разговорами, но в душу к себе не пускала, не жаловалась, не откровенничала. Мистер Лерой, который неожиданно привязался к своей ученице и, несмотря на то что их занятия давно закончились, оказывал покровительство, сделал дорогой подарок. На свадьбу он подарил Летти свою маленькую скульптуру, которая называлась «Ветер» и выглядела так, словно небольшой кусочек мрамора каким-то волшебным образом сделали пластичным, мягким, а потом вылепили из него кусочек развивающейся ткани. Дик, увидевший подарок, только охнул.

– Неужели из камня такое можно сделать?!

– Можно, – вздохнула Летти, – если ты гениальный скульптор.

Свидетельница убедила невесту последовать традиции и надеть на свадьбу «что-то новое, что-то старое, что-то чужое, что-то голубое». В результате на невесте было новое шелковое платье на тонких бретельках, а сверху жакетик, который когда-то ей сшили в Париже. Чужим был серебряный пояс с бирюзой, который торжественно вручила ей свидетельница. Голубой была сумочка.

– Это такой обычай, и все девушки здесь так поступают, – произнесла свидетельница и, окинув взглядом невесту, воскликнула: – Отлично, сумочка очень подходит к моему поясу.

Летти тоже понравилось, как она выглядит. И ей еще нравилось, что никакого особенного торжества не будет. Летти оставалась все такой же серьезной, немного замкнутой и очень целеустремленной девушкой. Все свободное время она посвящала занятиям скульптурой.

В день венчания Дик взял выходной, Летти на целый день забросила работу. Они обвенчались, потом последовал торжественный обед в ресторане, а на следующий день жизнь понеслась по тем же рельсам.

Своим родным о замужестве Летти сказала только через месяц: зная нравы семьи, она опасалась, что насладиться самостоятельной жизнью ей не дадут многочисленные родственники. Собственно, все случилось, как она и ожидала: известие о свадьбе шокировало семейство Ломановых. Сначала в Нью-Йорк примчались отец и мать, которые ради такого случая заключили перемирие.

Мать Летти познакомилась с зятем, посетила все спектакли с его участием, выяснила его родословную. Дик даже бровью не повел. Он подробно рассказал о всех своих родственниках и даже показал семейный альбом, о существовании которого Летти не подозревала.

– Он мне нравится, – сделала заключение мать Летти.

– Нормальный парень. Немного худой, но это поправимо, – откликнулся отец.

Летти только перевела дух и хотела было успокоиться, как родители тут же потребовали, чтобы молодые посетили Париж. Там будет устроен обед в их честь, и присутствовать на нем будут все родственники.

– Мама, у нас дела здесь. Понимаешь, у Дика театр. Его никто не сможет заменить. Он сейчас играет все главные роли. Понимаешь, он не может рисковать.

– Кстати, почему он так редко снимается в кино? – вдруг поинтересовалась мать. Она как бы даже не услышала доводы дочери.

– Мама, я не знаю. Он очень разборчивый. Он не хочет сниматься в чем попало. Понимаешь, он ждет хороший сценарий.

– Да, но если не пишут хорошие сценарии? – разумно возразила мать. – Вот я ни одного приличного фильма со времен фильма Стива Майлза и не видела.

– Мама, это решает он. Я не могу повлиять на его выбор, – вздохнула Летти. Ей самой хотелось, чтобы Дик дал согласие на съемки в кино. Кстати, Стив Майлз прислал им поздравления и обещал все простить, если они его сделают крестным отцом их первого ребенка.

– Дики, мы немного подождем, – краснея, сказала Летти по этому поводу. – Мне надо выиграть конкурс на памятник, который будет стоять в городской филармонии.

– Дорогая, не будем загадывать, – дипломатично произнес Дик.

Летти поджала губы. Она окончила Академию художеств, защитила с отличием диплом, представив работу, посвященную покорению космоса. Сложная скульптура, в которой сказывалось влияние мистера Лероя, привела в восторг всех членов комиссии. В Нью-Йорке, где Летти жила с мужем, ей хотелось сделать себе имя.

– Но в Париж лететь надо. Твои родственники обидятся. Это будет нехорошо, – сказал задумчиво Дик.

– А как же твои спектакли?

– Придумаем что-нибудь.

Он придумал, и одним осенним вечером они вылетели в Париж.

Семейство Ломановых было огромным. Сама Летти даже не знала точно количество теток, дядей, дальних племянников и кузенов третьестепенного родства. Зато всех знала тетка Аглая, которая занимала огромную квартиру неподалеку от бульвара Осман. Тетка Аглая, которая жила во Франции уже лет пятьдесят. Она была вдовой весьма почтенного господина, который занимался таким нехитрым делом, как изготовление носовых платков. Нехитрый бизнес принес ему не только приличный счет в банке, но и вполне приличный портфель ценных бумаг, квартиру в центре Парижа и домик неподалеку от курорта Биарриц. Господин был старше тети Аглаи и очень скоро оставил ее вдовой при деньгах. Тетя Аглая, которая умудрилась сохранить свое имя в русской транскрипции, больше замуж не вышла, а поставила своей целью объединить всех Ломановых, которые оказались на чужбине. Та же тетя Аглая писала летопись семьи и разыскивала родственников. Так уже получилось, что в квартиру неподалеку от бульвара Осман приезжали все родственники, если надо было получить совет, выяснить отношения, пожаловаться, похвастаться, передать послание в случае очередного семейного бойкота или отпраздновать какое-либо событие. Понятно, что той осенью восьмидесятого года свадьба Летти стала событием номер один в семействе Ломановых, и праздновали его именно у тети Аглаи.

Все большие семьи имеют одну особенность – они крайне жизнеспособны. Когда внешние силы начинают оказывать свое разрушительное действие, на защиту клана встает сам клан. Именно в этот момент все забывают о распрях и вспоминают об ответственности перед родственниками. В минуты торжеств это единение демонстрируется точно так же.

– Если тебе вдруг захочется осудить кого-то – вспомни, что не все люди на свете обладают теми преимуществами, которыми обладала ты, – так, перефразируя Скотта Фитцджеральда, напутствовала тетя Аглая свою любимую внучатую племянницу Скарлетт.

Когда же Скарлетт спросила, что имеется в виду под «преимуществами», тетя сделала возмущенное лицо и ответила:

– Я думала, ты это уже поняла. Я думала, ты поняла, что не каждому повезло вырасти в такой большой семье. Твоя сила – это сила всех нас. И сила всех нас – это твоя сила.

Позже Летти будет объяснять нежелание иметь много знакомых и друзей, свою способность существовать, по сути, в одиночестве тем, что она всегда чувствовала за спиной многочисленную родню. У нее никогда не было ощущения земного одиночества.

По возвращении из Штатов родители Летти держали ответ перед тетей Аглаей. Они сидели в гостиной и, словно гимназисты, подробно и обстоятельно рассказывали о том, что увидели в Нью-Йорке.

– Так вы их пригласили в Париж? – на всякий случай спросила тетя Аглая.

– Конечно, – в одни голос ответили родители Скарлетт.

– Отлично! – воскликнула тетя, и с этой минуты началась подготовка к операции «Свадьба».

В Париже, равно как и в других городах Европы, да и мира, принято было отмечать торжества в ресторанах, кафе или в специально устроенных местах. Но тетя Аглая не признавала этот обычай. Когда речь шла о семейном торжестве – распахивались двери ее огромной квартиры, доставались огромные скатерти и раздвигались длинные столы. Тетя Аглая сохранила эту типично русскую привычку – созывать гостей в дом.

– Я сама всех посчитаю и извещу! – сказала она и принялась за дело. Ровно неделю она висела на телефоне, посылала телеграммы и писала срочные письма. Ровно неделю она составляла список гостей, которые должны были пожаловать на свадьбу ее любимой Скарлетт. Тетя Аглая детей не имела и с удовольствием растила девочку, тем более что мама Летти была больше занята своей личной жизнью. Надо сказать, что последнее обстоятельство не вызывало у тети Аглаи никакого раздражения. Она была мудра и любила говорить:

– У каждого свои задачи на этой земле. И они не всегда поражают воображение своей грандиозностью.

Наконец была назначена дата и стали съезжаться гости.

– Летти, девочка, я должна тебя предупредить: уже приехали тридцать человек, – сообщила мать Летти.

Летти деликатно осведомилась у мужа:

– Дик, а ты точно не хочешь позвонить отцу? Может, он полетит с нами в Париж? Познакомится с нашей семьей?

– Не хочу, дорогая, – отвечал Дик.

На этом тема родственников была закрыта. Впрочем, уже в самолете Летти сочла своим долгом предупредить мужа:

– Ты только не пугайся, нас очень много. Нас поздравить приехали тридцать человек. Почти.

– Да что ты! – удивление Дика было неподдельным, а в глазах загорелся интерес. – Это же здорово!

Летти вздохнула с облегчением. Им оставалось лететь всего пару часов, а там уже ее родной Париж, ее родители и тетя Аглая. Летти почувствовала себя сильной и счастливой.

Провидение все-таки стоит на страже наших интересов. Как только Летти и Дик сошли с трапа, как только такси, которое их везло, застряло в пробке на площади Бастилии, стало ясно, что вот и наступил их настоящий медовый месяц, а во всем, что происходило до этого момента, есть своя тайная логика и тайный смысл. Как только Летти и Дик оказались в городе, который их познакомил, они осознали, что такое их любовь. Они пережили заново все, что, так или иначе, оказалось скрыто суетой, буднями, хлопотами и переживаниями.

– Скарлетт, – торжественно произнес Дик, – я по гроб обязан Майлзу, Парижу и знакомой твоей мамы. Не видать мне тебя, если бы не они все.

– Дик, – так же торжественно отвечала Летти, – какое совпадение – я думала сейчас именно об этом.

Остаток пути они проделали, держась за руки. Таксист, пожилой араб, как и всякий работник сферы обслуживания, отличный психолог, на прощание подарил Летти бумажное сердечко. Такими украшают салоны автомобилей.

– Он подумал, что мы молодожены. И у нас медовый месяц, – улыбнулась Летти.

– Он правильно все понял, – обнял ее Дик.

Они поселились в маленьком отеле, рядом с домом тети Аглаи. Летти уже представила, сколько предстоит услышать упреков по этому поводу, но тут она была непреклонна – количество людей, обитавших у тетки, было таково, что вряд ли они с Диком смогли бы остаться наедине хоть на пять минут.

– Ричард, я очень рада с вами познакомиться, – произнесла тетя Аглая. – Как вы устроились? Мне очень жаль, что вы послушались Скарлетт и поселились в отеле. У нас здесь хватило бы места.

Дик слушал английский со странным акцентом и любовался тетей Аглаей: худая, прямая как жердь, с лицом, напоминавшим лицо жены, она была красива даже в своем возрасте.

– Спасибо вам большое, – улыбнулся Дик. – Но мы же будем рядом. У вас хороший английский язык.

– На всех языках я говорю с русским акцентом. Это при том, что родилась во Франции.

– Во всяком случае, английский язык это не портит.

– Спасибо. В доме у нас всегда разговаривали по-русски. И книг было много на русском языке. И песни слушали русские. Мы старались не потерять корни. Кстати, Летти тоже знает русский.

– Да что вы?! – Дик был удивлен. – Я даже не подозревал об этом.

– Она и разговаривает, и читает, и пишет. Впрочем, я стараюсь, чтобы это умели все наши.

Тетя Аглая сделала такой характерный королевский жест – правой рукой обвела пространство вокруг себя.

– А кто ваши родители? Почему они не приехали? Мы бы рады были их видеть.

Если мать Летти и рассказывала что-либо о Дике, то догадаться об этом было нельзя. Вопрос прозвучал совершенно естественно. Ответ Дика был лаконичен.

– Добро пожаловать в семью Ломановых. – Тетка Аглая встала с кресла как с трона, подошла к Дику и поцеловала его. – Дик, мальчик мой, рассчитывайте на нас. Мы живем шумно, но дружно, иногда бестолково. Однако на ногах стоим крепко. Добро пожаловать в нашу семьи.

– Ты не говорила, что знаешь русский, – сказал вечером Дик.

– Ты не спрашивал. Но по правде говоря, у меня страшный акцент, и я ошибаюсь с падежами. – Летти вздохнула. – Но это поправимо, небольшая практика, и язык восстановится.

– Восстановится?

– Да, в детстве я говорила правильно. Я рада, что ты понравился тете Аглае.

– Ну, об этом рано говорить, она же меня не знает. Но слова произнесла самые теплые.

– Дик, у нас принимают так только потому, что ты стал своим, родственником. Родней. Это потом, понаблюдав за твоим поведением, определятся с отношением. Сейчас ты наш, ты свой. По закону.

– О, словно русская мафия.

– Мафия бывает только итальянской. У русских ее быть не может.

– Почему это?

– Мы добрые. Мы всегда и все прощаем. Ты же знаком с настоящей литературой.

– Судя по Чехову, это не совсем так.

– У Чехова все переживают, поскольку не могут быть добрыми. Но это же характеризует точно так же. Где ты видел переживающую мафию? – рассмеялась Летти.

Торжественный ужин был намечен на ближайшую субботу. Тетя Аглая наказала Летти и Дику появиться у нее в четыре часа.

– Мы будем вас ждать. А в пятницу занимайтесь своими делами, погуляйте. Летти, покажи Дику Париж, тот, который действительно Париж.

– Хорошо, тетя, – ответила Летти.

– Дик, тебе показать Париж? Или проведем день в номере? – Летти лукаво посмотрела на мужа.

– Да вроде же я знаю Париж. Я ведь когда-то снимался в этом городе.

– Неужели? – Летти сделала удивленные глаза.

– Представь себе. А потом этот фильм получил премию.

– Да что ты говоришь?! – Летти театрально закивала головой.

– Да, да. Кстати, в этом фильме мне подсунули какую-то дурацкую синюю рубашку, я в ней даже вздохнуть не мог.

– Что вы? В самом деле?!

– Ужасная рубашка была. Из такой жесткой ткани, и так она сшита была плохо!

– Ах ты бессовестный! Майлз мне приказал эту рубашку за ночь сшить. Чтобы ты на следующий же день в ней снимался! Я так и не поняла зачем! Но я всю ночь ее шила! А ты теперь говоришь, что она была ужасная!

– Я всегда говорю правду. – Дик обнял Летти.

Она вдруг серьезно на него посмотрела и спросила:

– Дик, Анна тебе звонит? Скажи, если ты честный.

– Летти, странная история. Я тебе не говорил, но ты и не спрашивала никогда. Мне казалось, что ты совершенно не ревнуешь к прошлому. И тебя не интересует ничего, что не касается сегодняшней жизни.

– Так-то оно так. Я действительно не люблю ворошить былое. Но все же… Ведь у тебя был с ней роман? Был ведь? Это же не приснилось мне? Роман происходил на съемках. И потом, когда был фестиваль. Ты пойми, я не следила. Тогда мне и в голову не могло прийти, что мы будем вместе. Невероятным это казалось тогда. Анну я вспомнила случайно, поверь.

– А я верю. И отвечу тебе так. У нас были отношения. Только не заставляй меня подробно о них рассказывать. Все равно не расскажу. Не потому, что что-то хочу скрыть, а потому, что не считаю возможным такие вещи обсуждать. Но ты жена, и ты спросила. Так вот, отношения были. Но они прекратились. И прекратились внезапно, безо всяких объяснений. Она приезжала в Нью-Йорк. В то лето, после фестиваля. Мы уже с тобой встречались, и я был готов к объяснениям. Анна прилетела, позвонила, мы должны были встретиться. Но она не пришла. И не позвонила. Понимаешь, наверное, мне надо было узнать, в чем дело. Но я не узнал. Я предпочел не заметить этого недоразумения. И больше ей никогда не звонил.

– Ты не боялся, что с ней что-то могло случиться?

– Не боялся, я звонил Майлзу и от него узнал, что поговаривали о разводе Анны и Гроува. Понимаешь, я счел невозможным вмешиваться в эту историю. Анна мне ничего об этом не говорила, видимо, на то были причины. И потом, Летти, у меня уже была ты.

– Дик, ты не врешь? Ты больше ни разу не видел Анну?

– Не вру. Ни разу. В мир кино я не вхож. У меня знакомых – Майлз и еще пара приятелей. Но им не до сплетен.

– Понятно. Интересно, они развелись? И если да, то почему?

– Не из-за меня. Иначе я об этом бы знал. Анна обязательно поставила бы меня в известность. Это было бы логично.

– Согласна. Дик, ты меня не обманывай. Я прошу. Конечно, я понимаю, что все жены просят и все мужья обманывают.

– Или жены, – улыбнулся Дик и, помолчав, добавил: – Летти, мы в Париже. Завтра торжественный обед. А мы с тобой разговариваем о том, что не имеет отношения ко всему этому.

– Да-да, ты прав. – Летти прижалась к Дику и подумала, что прошлому на этой широкой кровати не место. В конце концов, у них же медовый месяц.

Искусство давать обеды потихоньку вымирает. Во всяком случае, так принято считать и так утверждают те, кто не был на обеде в доме тети Аглаи. Примерно так выразилась мать Летти, когда заметила, с каким выражением новоиспеченный зять смотрит на накрытый стол.

– Похоже, вы правы, – отозвался Дик.

Огромный прямоугольный стол, казалось, не имел конца. Он стоял сразу в двух комнатах, которые образовали одну – широкие двухстворчатые двери были раздвинуты. Длинная белая скатерть, хрусталь, серебро, удобные бархатные стулья – все напоминало реквизит к дорогостоящему фильму. Только красивые и аппетитные деликатесы, разложенные на тарелках, блюдах и в вазах, возвращали «зрителя» в реальность. Все пахло, благоухало и способствовало обильному слюноотделению.

Дик уже успел познакомиться со многими родственниками жены и теперь, ожидая чуть опаздывающей тети Аглаи, с ужасом представлял, как многочисленные гости будут поздравлять их с бракосочетанием, желать здоровья и счастья. Дику показалось, что в этом доме придется сидеть до утра.

– Не переживай, – шепнула ему Летти.

И действительно, официальная часть заняла всего несколько минут. Состояла она из короткой и энергичной речи тети Аглаи.

– Дорогие Скарлетт и Ричард! Вы очень правильно сделали, что поженились почти тайно и не впутали наше огромное семейство в решение этого сугубо личного вопроса. Вы, как взрослые и умные люди, не возложили ответственность за ваше решение на наши многочисленные родственные плечи. А потому я вас хочу поздравить с тем, что отныне виноваты в своих счастьях и несчастьях будете только вы сами. Я приветствую такую линию поведения и рада, что в нашей семье прибавилось решительных и самостоятельных людей. Предлагаю поднять бокалы за ваше здоровье, здравый смысл и смелость. А также желаю вам счастья.

Сказав это, тетя Аглая подняла огромный фужер с шампанским.

– Спасибо, тетя Аглая, – пробормотали молодожены. А в ответ зазвенели бокалы остальных гостей, кто-то хихикнул, кто-то всхлипнул, кто-то рассмеялся, а самый маленький гость громко попросился в туалет. После этого все приступили к еде.

– А ты так переживал! В конце нам надо будет поблагодарить всех за то, что они приехали нас поздравить.

– И все? – Дик, заметив, что на них не обращают никакого внимания, воспрял духом.

– И все! – рассмеялась Летти. – Давай-ка я тебе положу салатика с крабами. Очень его уважаю.

– Давай, – расстерянно произнес Дик. Обстановка вокруг него была самая домашняя, как во многих семьях, когда за столом собирается самая близкая родня. Почти никто не обращал внимания на молодоженов. Так, случайные замечания, вежливые вопросы.

– А я видела ваш фильм. Вы такой там красивый! Совсем как в жизни, – произнес кто-то справа, и Дик, улыбаясь, стал рассказывать о съемках фильма.

Летти сначала отведала яств, потом подошла к матери, поболтала с ней, потом поцеловала отца, а потом подсела к тете Аглае.

– Тетя, а тебе нравится Дик? – спросила она.

Тетя Аглая была стара, мудра и наблюдательна.

– Скарлетт, мне он нравится, хотя не думаю, что это имеет какое-то значение.

– Неправда, я всегда прислушивалась к твоему мнению.

– О да, особенно когда шла портить руки этой самой глиной, натирать мозоли резцом. Ты не слушала меня, когда я тебя отговаривала от занятий скульптурой.

– Это другое. Но о всех своих увлечениях я тебе рассказывала.

– И что? Можно подумать, ты следовала советам!

– А ты мне их не давала. Ты просто высказывала оценочные суждения.

– Проще говоря, мы с тобой сплетничали, – рассмеялась тетя Аглая.

– Ну да, – согласилась Летти. – Давай и сейчас посплетничаем.

– Давай, – кивнула тетя, – сразу скажу: ты влюбилась в очень красивого мужчину. Он любит тебя. Это видно. И будет любить тебя. Но он…

– Что он? – насторожилась Летти и продолжила сама: – Да, он известен уже. Он даже знаменит, но что с этого? Я тоже добьюсь успеха, но только позже!

Тетя Аглая с досадой посмотрела на нее.

– Кто тебе сказал, что речь идет об известности?! Я говорю, о том, что он – душа мятущаяся. Не спрашивай, откуда я это взяла. Но это так. Поверь мне, Скарлетт, просто поверь. Сильной будешь ты.

– Ты ошибаешься, он очень сильный. Очень целеустремленный. Он добивается своего! Я-то знаю! – Летти чуть не плакала. Она так была влюблена в Дика, что любое слово, сказанное против него, вызывало обиду.

– Летти, не будь такой примитивной! Не обязательно мужчине бегать с дубинкой и орать! Мужественность может быть в мускулах, но в душе… В душе могут быть такая неразбериха, такая неуспокоенность, такие сомнения, что сил не останется для внешней жизни.

– Ты хочешь сказать, что он именно такой?

– Я хочу сказать, что ты, девочка моя, сильнее.

Дик, привыкший больше к одиночеству или в крайнем случае к небольшим компаниям, с удивлением наблюдал, как все эти люди, такие разные и по возрасту и по темпераменту, умудрялись слушать друг друга, слышать друг друга, понимать и поддерживать общую беседу. Дику показалось, что ими управляет кто-то невидимый. Никакого разброда или гвалта не наблюдалось, и все сохраняли внимание, и никто не раздражался. Было любопытно наблюдать, как общий разговор, подобно морской волне, начинает свой разбег на одном конце стола и, перекатываясь, переходит к другому, где его постепенно подхватывают остальные гости. Дик уже понял, что присутствующие разговаривают по крайней мере на трех языках, четвертый, немецкий, вклинивался примерно с таким же звуком, с каким в стену врезается шуруп.

– Летти, скажи, не все эти люди живут во Франции? – улучил момент Дик и отвлек жену от беседы с какой-то дамой.

– Не все. Кто где. И в Германии тоже. Семья большая была всегда. Но тетя Аглая собрала всех.

– А в России кто-нибудь есть?

– Есть. Опять же, тетя Аглая через инюрколлегию отыскала.

– Это что такое – инюрколлегия?

– Это ведомство такое там, в СССР. Занимается розыском родственников, занимается наследствами.

– И как?

– Что – как?

– Они могут с вами встретиться? – Дик вдруг понял, что жизнь этого семейства вполне подходит для сценария фильма. Тут есть все: и железный занавес, и наследство, и Париж, и Германия.

– Точно не знаю, но думаю, что против тети Аглаи мало кто выстоит, – улыбнулась Летти.

– Здорово! – Дик присвистнул в восхищении. – Вот это я понимаю.

– Да, многие так говорят. Но в таком составе мы собираемся нечасто.

– Нам такую честь оказали?

– Вот именно.

– Тогда можно я скажу пару слов? – Дик вдруг покраснел.

Летти удивленно взглянула на него, а потом встала и попросила тишины:

– Дорогие гости, просим вашего внимания! Мой муж, Дик, хотел бы сказать несколько слов.

Дик поднялся, и Летти увидела, как он покраснел. Она вдруг поняла, что чувствовал он здесь, среди всех этих людей, которые, так или иначе, были ей близки. Дик же был один. На этом свете, кроме отца, который почему-то совсем не вспоминал о нем, у Дика никого больше не было. Ну, кроме нее, Летти. У Летти защемило сердце – она была и растрогана, и ей стало жалко его, и стали понятны его замкнутость, его нежелание и неумение идти на контакт. Дик скрывал в себе все, что могло бы вызвать жалость, и прежде всего он скрывал свое одиночество.

– Я не знаю, как обращаться к вам, уважаемым людям, которые пришли сегодня поздравить нас с Летти. Не знаю, потому что сегодня я вижу вас впервые, да и вы не подозревали о моем существовании. И все же я рискну и назову всех вас своей родней. И хочу вам сказать, что отныне каждому из вас принадлежит частица моего сердца, частица моей души. Я очень рад, что моей женой стала Скарлетт. Девушка не только красивая, но умная и талантливая. И наверное, только такая могла вырасти среди таких замечательных людей.

В этом месте все захлопали, а мама Летти всхлипнула. Дик сделал паузу и продолжил:

– Так вот, пользуясь таким замечательным случаем, я приглашаю всех вас… Всех, абсолютно всех, – тут Дик выразительно посмотрел на двухлетнего малыша, который капризничал в начале обеда, а теперь уже безмятежно спал на руках у матери, – к нам в гости. Это только кажется, что Америка далеко. Она близко. А место, где стоит наш дом, необыкновенно красивое.

Тут Дик достал откуда-то большой пакет и вытащил из него фотографию. Он поднял ее так, чтобы все увидели, что на ней изображено.

– Вот наш дом. Он удивительно прекрасный, в нем столько солнца и света, что кажется, что стен вовсе не существует.

– Дик, что это?! – Летти взяла фотографию. – Это же тот самый дом!

– Да, Скарлетт, это тот самый дом. И теперь он наш. А вернее, твой. Жить мы будем там вместе, но принадлежит он тебе.

Тут Дик достал из конверта какие-то бумаги и ключи.

– Вот, это полагается хозяйке.

За столом на минуту воцарилась тишина, а потом раздались аплодисменты. Летти секунду рассматривала то, что ей дал муж, а потом бросилась к нему на шею.

– Ты сделал это для меня! Спасибо тебе огромное! Но как?! Господи, Дик! Как же я хотела этот дом!

Дик смотрел на переполох, который возник после его слов, на то, как все пытались рассмотреть дом, как его обсуждали – фотографию давно выхватили из рук Летти, и она уже оказалась на другом конце стола.

– Думаю, это очень дорогой подарок! – произнесла тетя Аглая, глядя на Дика.

– Как сказать, – пожал плечами тот, – мы иногда не можем правильно оценить намерения, поступки и предметы.

– Верно, – улыбнулась тетя Аглая, – но, кажется, мне это удалось.

– Вы проницательны, но не преувеличивайте заслуг кого бы то ни было. – Дик улыбнулся.

– Господи! Этот дом – наш! – Рядом с ними оказалась Летти, которая никак не могла поверить в произошедшее.

Дом этот они увидели случайно. Летти и Дик тогда еще не поженились. Они жили на две страны – Дик по-прежнему играл на Бродвее, Летти заканчивала учебу в Париже. Это был год, который они провели в самолетах и такси. Каждый из них любую свободную минуту тратил на дорогу. Обоим казалось, что прожить друг без друга невозможно.

Однажды Летти проснулась ночью и испугалась. Она лежала в своей квартирке, недалеко шумели бульвары и ухали туристические автобусы, говорливо растекались по улицам их пассажиры. В этом районе жизнь гудела и днем и ночью. Впрочем, ночью добавлялась подгулявшая молодежь. Место, где жила она в то время, было не самым спокойным. Она привыкла к ночным звукам и вовсе не беспокоилась по этому поводу. Она думала о Дике. Сейчас, ночью, ей показалось, что любая случайность, которыми так богата жизнь, может перевернуть, переиначить все, что они уже имели. Еще она думала о том, что такие отношения – на расстоянии, издалека – могут длиться бесконечно долго, но ничем не закончатся. И Летти стало страшно. Как она уснула в ту ночь, Летти не помнила, только рано утром она уже поднималась по трапу самолета, который отправлялся в Штаты.

Когда Летти появилась в театре, а она прилетела к началу репетиций – расписание Дика Летти знала, как «Отче наш», – Дик был на сцене. Он был один. То ли опаздывали остальные актеры, то ли это была его сцена, но Летти из темного зала, в который она вошла совершенно бесшумно, увидела красивого и абсолютно несчастного мужчину.

– Дик! – позвала она его негромко, и он, всматриваясь в темный зал, вдруг изменился. Он понял, что это она. Что она прилетела, словно почувствовала его тоску и откликнулась на нее.

– Летти, ты здесь?! Ты опередила меня, я сегодня собирался лететь к тебе.

– У тебя спектакль сегодня, – улыбаясь, напомнила ему Летти.

– Черт с ним, – ответил Дик.

– Если черт с ним – поехали на наше место? – попросила Летти.

– Поехали, – тотчас же ответил Дик.

Пять сосен и куст можжевельника. Пять сосен и куст можжевельника на невысокой дюне. Пять сосен росли здесь давно, и, скорее всего, их никто никогда и не сажал. Они были взращены ветром, песком, солнцем и нечастыми, но сильными дождями. Куст можжевельника посадил, вероятнее всего, человек, но зачем надо было высаживать его здесь, в этом уединенном месте, вблизи океанского побережья, никому не известно. Летти и Дик приезжали сюда часто – здесь было мало людей даже в выходные. Здесь было тихо. Здесь слышался шум волн, и здесь казалось, что солнце никогда не исчезнет с темно-синего небосклона.

– Знаешь, я ничего так не люблю, как солнце. Понимаешь, бывает приятный уютный дождь. Хорошо осенью – грустно и спокойно. Весна – словно лихорадка. Но мне, если честно, все равно. Мне главное, чтобы было солнце. Тогда любое настроение превратится в хорошее. – Летти так ласково жмурилась солнцу, что Дик рассмеялся. Летти и солнце очень хорошо сочетались – они подходили друг другу.

– А ты заметила, здесь всегда солнечно? – Он обвел взглядом берег.

Две мамаши с малышами, старик с газетой, несколько подростков с волейбольным мячом, и больше никого. Только эти пять сосен, можжевельник-недоросток и солнце. Его так много было, что казалось, оно не светило, а разлилось по берегу.

– Вот бы жить в таком месте! – Летти мечтательно вздохнула.

– Здорово было бы, – согласился Дик.

В этот день они пробыли там почти до вечера. Они плавали, загорали, перекусили сэндвичами. Потом Летти заснула, а когда проснулась, обнаружила, что Дик накрыл ее своей футболкой, а то кожа обгорела бы еще сильнее.

– Ох, вот теперь ночью болеть будет! – посетовала она, показывая на красные пятна.

– Прости, я недоглядел. Мне казалось, что ты вся укрыта. Ну-ка, собирайся быстрее, может, успеем еще мазь купить в аптеке.

Они вскочили, быстро сложили вещи и пошли к машине. Только против обыкновения пошли не мимо пяти сосен, а чуть левее, чтобы путь был короче, и когда Летти поднялась на маленькую дюну, в глаза ей ударила вспышка света.

– Ой, что это? – Она зажмурилась, а потом вскрикнула: – Дик, смотри, стеклянный дом!

Дик посмотрел, куда она указывала, и увидел его. Он увидел дом, который словно прозрачный куб высился над берегом и казался чем-то фантастическим.

– Пойдем посмотрим? – Летти потерла глаз.

– А как же твои ожоги?

– Ах, потом, Дик, ничего не будет. Пойдем посмотрим дом!

И они пошли. Белый песок под их ногами из обжигающего превращался в ледяной – так бывает, когда наступаешь на него, а потом песчинки просачиваются между пальцами, и ты вдруг чуть-чуть проваливаешься в холодный, скрытый от солнца слой. От этого ощущения – будто тонешь в зыбком песке – создавалось чувство невероятной свободы. Летти сказала об этом Дику и добавила:

– Это ужасно смешно и наивно – говорить о свободе и голых пятках на песке.

– Ничего подобного – это совсем не смешно. Это правильно. Не важно, перебираешь ли ты песок пальцами, утопаешь ли в нем, бредешь по кромке воды или лежишь на солнце, закрыв глаза, – ты всегда растворяешься в этом мире. Ты ближе к нему как никогда, а это и дает ощущение пространства и свободы. Понимаешь, ты не скован домами, улицей, дорогами. Ты – в пространстве, которое можешь пощупать, потрогать!

Тем временем они подошли к дому. Вблизи он казался еще более странным – высокий фундамент, обложенный крупным камнем, врастал в песок. Фундамент добавлял роста строению, само оно было плоским, развернутым на дюне. Летти увидела, что только совсем небольшая часть дома скрыта от глаз и традиционно выложена из красного кирпича, остальные же три стены были прозрачными. Они были из толстого прочного стекла без всяких оттенков. Дом был огорожен низкой оградой, Летти понимала, что это кажущаяся доступность – подойди они ближе, наверняка сработают датчики и приедет охрана.

Они были поражены – дом удивлял своей простотой и открытостью. Казалось, что человек, живущий здесь, растворяется в природе так же, как и когда плавает в океане или лежит на песке.

– Дик, как же здорово! – Летти, как всякая женщина, уже обратила внимание на обстановку – через стекло были видны низкие кресла, диваны, тонкие тканые ковры на деревянном полу. Через стекло был виден низкий второй этаж – там находилась, видимо, спальня. Летти метким взглядом обнаружила длинную широкую штору, которой можно было закрыться от внешнего мира. Летти уже поняла, что в задней части дома, непрозрачной, находятся службы и подсобные помещения, а вся жизнь должна проходить на открытом месте.

– Какой дом! – еще раз восхитилась Летти. Она успела даже придумать перестановку, которую обязательно сделала бы, если бы этот дом принадлежал ей.

– Что тебе в нем нравится больше всего? – Дик стоял на дюне и щурился.

– Солнце, больше всего мне в нем нравится солнце.

Дик рассмеялся и подумал, что Летти, как всегда, права: дом был солнечным, более того, казалось, что солнце взяли и опустили в большой стеклянный куб. И оно оттуда разливает свои жаркие и радостные лучи.

– Отличный дом. И ведь кто-то живет в нем.

Они еще немного постояли и пошли к машине. После, когда они приезжали на свое любимое место, они всегда подходили к нему. Они уже не обсуждали его, просто на минуту задерживались, убеждались, что даже в пасмурную погоду это сооружение какое-то радостное, словно солнце покидать его не желает.

Летти так была поглощена своей любовью к Дику и своей карьерой, что мало задумывалась о бытовой стороне жизни.

Однажды, когда Летти была в Париже, Дик побывал на побережье. Он проделал весь тот путь, который они вдвоем проделывали в свои выходные дни. Он прошел по песку, сквозь который пробивалась жесткая осока, он посидел на дюне, побродил по воде, а потом направился к дому. К его удивлению, там он встретил пожилую пару – мужчину и женщину, одетых в светлые спортивные костюмы.

– Добрый день, – поздоровался Дик. Он сгорал от любопытства – за все время здесь никогда никого не было.

– Здравствуйте, наконец-то вы приехали. Мы думали, что вы свернули на другое шоссе! – поспешил ему навстречу мужчина.

– Все норовят через большие дюны сюда попасть и теряют дорогу. А надо по маленькой тропинке, мимо маленьких дюн, – улыбнулась приветливо женщина.

– Но отлично, что вы приехали, пойдемте, мы вам все покажем. – Мужчина решительно направился в дом. – Вы знаете, я возмущен нашим агентом. Как будто он не хочет заработать денег. За все время ни одного покупателя.

– А вы – хозяева? – Дик посмотрел на мужчину.

– Да, хозяева. Построили, дом дорогой вышел, а теперь вот я на пенсии. И жить хочу в городе. Уже присмотрели себе большую квартиру. Понимаете, сил все меньше, а от цивилизации не хочется уезжать. Хочется не тишины – иной раз пугает, – а шума человеческого. Здесь же – здесь тишина, иногда даже в ушах звенит.

– Хорошо, мне нравится, – улыбнулся Дик.

– Так вы молоды, вам еще нужна тишина. Она вас еще не пугает, – вздохнул мужчина.

Через двадцать минут Дик понял, что дом внутри так же прекрасен, как и снаружи. Он так же удобен и светел, он необычен и создает настроение, которое Дик однажды испытал в горах. Дом оказался достаточно высоким – с улицы он не производил такого впечатления. И через его стены-окна были видны океан, небо и солнце.

– Здесь всегда такая погода? – спросил Дик.

– Да, здесь всегда солнце, – к ним присоединилась жена хозяина.

– Многолетние наблюдения синоптиков подтверждают наш опыт, – улыбнулся хозяин, – тут действительно редко бывает пасмурно.

– Никакого волшебства, никакой мистики, – на всякий случай поторопилась пояснить жена, – здесь так все устроено – залив, закрытое место, все непогоды проходят там, дальше, над океаном.

Дик смотрел, слушал и понимал, что ему все равно, сколько дней в году здесь солнце. Все равно, потому что главное было то, что дом продается и что от него без ума Летти.

– Как и где обсудить с вами условия? Я хотел бы его купить. – Дик повернулся к хозяевам.

– О! – обрадовались они.

– Дорогой, тебе надо идти в агенты. Первый же клиент оказался покупателем! – рассмеялась жена.

– Я не клиент. Но я не случайно здесь проходил. Нам очень нравился ваш дом, и мы всегда здесь останавливались, чтобы представить, как мы тут живем. – Дик развел руками. – Извините, что я сначала ввел вас в заблуждение. Если вы не против, можно обсудить условия.

Условия были суровые – дом стоил дорого, и Дик даже на какое-то мгновение засомневался, стоило ли его покупать. «Нельзя, нельзя тратить все деньги. Мало ли как может все повернуться. Я возьму кредит, однако на счете должна лежать хоть какая-то сумма. И выплаты должны быть по плечу», – думал Дик.

Позже он уже побывал в банке, и ему с радостью предложили кредитную кабалу на внешне привлекательных условиях. Но сумма все равно пугала – выплаты по кредиту он потянет, но все же… Дик мучился сомнениями, причем мучился один. Он ни в коем случае не хотел ничего говорить Летти.

Так шли недели, и только бытовая мелочь – смешная и нелепая – вдруг ускорила события. В Нью-Йорк прилетела Скарлетт, она бегала по магазинам, наводила порядок в квартире Дика, как бы помечая свою подведомственную территорию. Так Летти поступала всегда – ей казалось, что она делает их жизнь более благоустроенной. В этот раз она решила во что бы то ни стало поменять занавески. Когда Дик явился из театра, то обнаружил голые рамы и кирпичный пейзаж за окнами.

– Это так близко соседние дома? – с недоумением спросил он.

– Вот живем и даже не подозреваем, что живем впритык к друг другу, – ответила Летти, – мы ведь даже штор не открываем, откуда же нам знать, что за ними. Что за окнами. И потом, ты сам говорил – это Нью-Йорк. Город большой и тесный.

Дик невольно сравнил два вида – тот, который открывался из окон стеклянного дома, и этот, демонстрирующий серость городских улиц.

На следующее утро Дик был в банке – он оформил кредит и внес первые деньги за дом.

Сейчас в Париже он и смущался, и радовался, и был горд собой – у них с Летти появился свой дом. И не простой, а наполненный солнцем.

Переезд был событием, которое, казалось, не закончится никогда. Во всяком случае, так думал Дик. В свой стеклянный дом на дюнах они въехали сразу, но из квартиры выезжать не спешили. Дик даже и не подозревал, что такое может быть. Когда он сказал об этом Летти, она рассмеялась и рассказала о знаменитом коте физика Шредингера. Она рассказала ему о том самом коте, о котором можно было сказать, жив он или мертв, только открыв коробку, в которой он содержался. Летти опустила в своем рассказе детали, подчеркнув, что об их переезде можно сказать, только понаблюдав за ними. Если они в старой квартире – значит, они не переехали. А если в доме – значит, переехали. Дик явно не был знаком с «историями» из квантовой механики, автором которой был этот самый Шредингер, но с Летти согласился – иногда установить истину можно только при помощи непосредственного наблюдения.

Их теперешнее положение, в отличие от положения кота Шредингера, было более веселым – они однозначно были живы, но ощущали себя в смешанном состоянии.

– Дик, как ты думаешь, нам надо переделать террасу? – Летти придумывала массу предлогов, чтобы застрять в магазине и выйти оттуда с ворохом домашних мелочей.

– Летти, думаю, нам не надо переделывать террасу. Она прекрасна, ты же сама об этом недавно говорила, – отвечал ей Дик. – Но если ты хочешь что-нибудь туда купить – покупай.

Он отлично понимал жену и с удовольствием наблюдал за ее суетой.

Перед Рождеством они наконец расстались с городскими улицами. Перед Рождеством они перевезли последние вещи и кота по имени Хвост. Кота нашла Летти и притащила в квартиру.

– Удивительно, как природа не рассчитала силы, – заметила она, указывая на тщедушное тельце и широкий пушистый хвост. Кот был неопределенного цвета – то ли палевого, то ли серого, то ли зеленоватого.

– Природа еще и запуталась в цветах, – сказал Дик. Он не знал, как реагировать на гостя. В детстве у него не было никаких животных – бабушка и тетка считали, что от них только беспорядок. Дик, кстати, именно из этих лет вынес во взрослую жизнь почти маниакальную страсть к чистоте и порядку. В этом смысле с Летти они были очень разные. Летти была чистоплотная, но любила повторять, что к микробам надо привыкать, чтобы иммунитет выработать.

– Котик, мой хороший, ложись, ложись, отдохни, – замурлыкала Летти и водрузила кота на постель.

– Он будет спать здесь? – Дик поднял бровь.

– Ну, он же очень устал. Нервничал, мы должны дать ему почувствовать, что он дома, – терпеливо объяснила Летти.

– Он заставит нас прислуживать ему. Или сожрет, – уверенно произнес Дик.

– Ты посмотри на него! У него душа в теле не помещается! Он тощий, только хвост и есть.

– Я по выражению его морды все вижу.

– Ох, Дик, брось! – отмахнулась Летти и стала выгружать из пакетов кошачьи игрушки.

Дик оказался прав – кот очень быстро сел им на голову. Ни его тщедушная комплекция, ни притворно несчастные глаза не могли скрыть натуры агрессивной и вероломной. А большой нарядный хвост, который, казалось, кот у кого-то стащил и пришпилил себе в качестве трофея, только добавлял ему воинственности.

Как только они въехали, как только Хвост выбрал себе место, как только они установили большую елку и украсили ее игрушками, Летти тут же стала обустраивать себе мастерскую.

– Дик, счастье ты мое, – говорила Летти и вымеряла свободное пространство, стены которого были прозрачны, и теперь накануне Рождества сквозь них проникало немного бледного зимнего солнца. Океан тоже стал зимним – от него веяло холодным ветром, и окрашен он был в серо-бирюзовые тона.

– Точно? Ты ничего не путаешь? – откликался Дик. Он теперь учил роли в маленьком кабинетике, который от гостиной был отгорожен высокими книжными полками.

– Что не путаю? – рассеянно спрашивала Летти. Она в пылу обустройства была невнимательная к своим словам.

– Ничего, давай тебе помогу. – Дик вскакивал и начинал передвигать предметы, которые Летти двигала с места на место.

К Новому году они окончательно устроились в новом доме, и даже Хвост смирился с тем, что чайки и другие бестолковые и глупые птицы толпятся на веранде. Хвосту хотелось выскочить, напасть, но стены были крепкими и только дразнили Хвоста своей прозрачностью.

Она все время забывала, как называется этот ветер. О нем писали в газетах, о нем говорили дальние соседи – они иногда встречались на берегу, – но она забывала это красивое имя. Этот ветер захаживал к ним нечасто, но его приближение она чувствовала заранее – у нее начинала болеть голова. Летти бросала работу, выпивала таблетку и выходила на улицу. Этот коварный ветер с красивым именем она предпочитала встретить лицом к лицу. Но прежде чем устроиться в большом деревянном кресле, Летти заваривала чай. Она обычно выбирала что-нибудь «сладкое» – с цветами акации или землянику. На маленький поднос она ставила чашку – не большую, «утреннюю», а тонкую, красивую, на изящном блюдечке. Ставила заварочный чайничек, на тарелку выкладывала что-нибудь сладкое и обязательно большое яблоко. Так, вооружившись, она шла на веранду, поднос ставила на стол, закутывалась в плед и замирала. Казалось, что она почти дремала, но это только казалось. Она впитывала в себя океан, запах мокрого песка, запах водорослей, которые кружевом были выложены у воды. Летти впитывала в себя солнце – такое холодное зимой. И ветер, который был ледяным, и солнце с ним не справлялось. Оно, казалось, остывало само. А остывая, бледнело от собственной немощи. Летти любила солнце, и она прощала его. Она терпеливо ждала, когда над горизонтом уже пробегут облака, когда засыпет веранду песком, когда вдруг пригнет к земле и без того низкие сосны. Как только ветер пройдет по их дюне, все вернется вновь – и тишина, и мирный плеск воды, и солнце. Уже яркое, сильное и словно вынутое из печи. Но этого надо было дождаться. И вот Летти сидела, наблюдала, а за ней наблюдал Хвост. Из этого кота со временем получится замечательный сторожевой пес, думала Летти. Чуткий, тихий, готовый и к обороне, и к нападению, Хвост выбрал Летти своим вожаком и теперь не отставал от нее ни на шаг. Даже Дику, который в спальню заходил позже, перепадало от Хвоста. Тот лежал в ногах Летти и при появлении ее мужа яростно урчал. И это урчание мало походило на кошачьи ласки. Это было предупреждение о возможном нападении.

– Слушай, объясни ему, что это мое место в моей спальне, – просил Дик.

– Хорошо, я поговорю, – отвечала Летти. Кот Хвост был совершенно очеловечен ими.

Когда дул этот самый ветер и Летти застывала в кресле, Хвост неизменно был рядом. Он следил, чтобы ни один незнакомец не вторгся в их с Летти пространство.

А Летти ждала, когда стихнет головная боль, и думала. Она отводила это время воспоминаниям, размышлениям, тому, на что сил порой у нее недоставало. Есть категория размышлений, которая доступна нам лишь иногда. Лишь в полном одиночестве или наедине с тем, что сильнее нас и что подчиняет нас себе, что доставляет неудобство и при этом неизменно восхищает. Есть категория размышлений, которые возможны только рядом с природой. Летти, сидя на веранде, отпускала все повседневное, все ежеминутное, все, что ее окружало. Она оставляла то, что требовало исключительного внимания.

Дик и Летти жили счастливо. Сейчас, сидя на этой веранде, она могла себе в этом признаться. Летти была уверена в себе, она была уверена в Дике. И она точно знала, почему у них так получилось. Они оба оказались полными сосудами. И никому из них не пришлось делиться, заполнять, выравнивать. Они были полны своим творчеством, своим серьезным отношением к нему. И она, и Дик свои жизни выстроили так, что ориентированы были не только на творческий успех, но и на каждодневную работу, а самое главное, на потребность в этой работе. Летти иногда себе представляла, как выглядели бы их отношения, окажись она, допустим, врачом. Спору нет, профессия нужная, захватывающая и требующая полной отдачи. Но как сложно было бы говорить о творчестве. Как сложно было бы понять друг друга. Понять это стремление к полной, без остатка, отдаче. Летти сравнивала и понимала, что их профессии не подчиняются ничему – ни времени, ни внешним условиям, ни каким-либо другим обстоятельствам. Творить с девяти до восемнадцати и делать перерыв на обед в строго указанное время здесь не получается. А потому они оба были в состоянии прислушивания к себе. Они больше уделяли внимания своим мыслям, чем друг другу, потому что оба понимали, что очень важно поймать момент – когда реальность превращается в дым, а остаются ты и замысел.

Летти и Дик никогда не соревновались и никогда не пытались мериться известностью. Телефон Дика разрывался от звонков с предложениями, агент его вынужден был отказывать просителям, которые приглашали Дика на телевидение и на концертные площадки. Дик был неумолим – он не хотел сниматься в кино. Он не доверял сценариям, не доверял режиссерам, он не хотел менять свою манеру игры. Он отлично сознавал разницу между сценой и кинопленкой. Летти переживала по этому поводу, но вскоре поняла, что бессильна что-либо изменить. Она оставила Дика в покое, только изредка советовалась с Майлзом.

– Стив, но что же делать? Время идет. Он уже сыграл всю классику. Стив, мы же понимаем, что кино не избежать!

Майлз молчал. Да, он знал, что Дик безумно талантлив, но он также знал, что Дик Чемниз относится к той категории артистов, на которых давить категорически нельзя. «Этот тип актера – сам себе режиссер!» – любил повторять Майлз о Дике.

Сама Летти сделала несколько работ, которые успешно выставлялись. Она была верна своему слову – работала резцом, она лепила и отливала скульптуру в бронзе. Летти не стала современным скульптором, который, лукаво и многозначительно улыбаясь, нанизывал мусор на проволочки и выдавал это за высокое искусство. Летти несколько раз вступала в полемику с такими мастерами и как-то, обвиненная в предвзятости и необъективности, написала своим оппонентам ответ. Она написала большую статью в известное издание и тем самым привлекла к себе внимание. Летти стали приглашать на выставки, в разные передачи. Но она, как и Дик, не любила публичности. Планы относительно себя у нее были иные. И она, как и в институте, свой день начинала в мастерской. И для нее не было странным и удивительным планировать свой день – она не выходила за порог дома, но отрабатывала рабочее время, словно над ней довлела офисная дисциплина. Разница была лишь в том, что даже после того, как прозвенел условный звонок, Летти не спешила покидать мастерскую, она готова была работать хоть до поздней ночи. Дик, глядя на жену, переживал. Он понимал, что после первых внезапных успехов начинается самая тяжелая пора творческого человека, начинается пора выбора цели. А если цель уже есть, начинается долгий путь к ней. И очень многое зависит от человека – сумеет ли он не раствориться в желаниях, исканиях. Дик понимал, что для Летти наступил сложный период.

– Не бойся. Я знаю, что я делаю, – успокоила его жена.

И вскоре Дик понял, что Летти сильнее, чем можно подумать. Летти работала над двумя сложными заказами, которые выиграла на общих основаниях. Она боролась с маститыми художниками, она противопоставила себя мэтрам и… неожиданно выиграла.

– Как у тебя это получилось? – спрашивал Дик, радуясь за жену.

– Я не поленилась. Я представила несколько вариантов, и все они были добросовестно классическими.

Но были дни, когда они превращались в нормальных людей. И это была награда за их будни. Такие дни они всегда проводили вместе, как будто не виделись вечность. Так много надо было рассказать друг другу, объяснить.

Летти и Дик были одиночками. Они сторонились людей – общество друг друга было достаточным условием для душевного комфорта. Близкие люди, а к ним относились Стив Майлз и еще несколько человек, бывали у них часто. Но эти посещения носили характер странный, как бы родственный. Ни один из гостей не удивлялся, если Летти сутки не показывается из мастерской, а Дик пропадает на репетициях или учит роль. Гости чувствовали себя как дома, а хозяева относились к ним как к близким родственникам, которые сами все объяснят себе и оправдают их. Одним словом, жизнь Летти и Дика была гармоничной. И Летти не переставала этому радоваться.

Детей у них не было. Об этом Летти тоже думала. Она считала, что ничего страшного в этом нет. Они молоды. И дети могут еще появиться. Летти окидывала взглядом горизонт, смотрела на волны, тучки, сначала бродившие где-то далеко, а потом потихоньку превращавшиеся в небо, и понимала, что всему свое время.

Летти наконец вспомнила о чае. Он уже остыл, и в чашку нанесло песчинки. Летти вздохнула, все поставила обратно на стол и взялась за яблоко. Его форма была почти совершенна – такие рисуют в детских книжках. Летти, обожавшая из всего представлять скульптуры, подержала яблоко на ладони. «И постамент, небольшой, но вытянутый вверх! – подумала она машинально и тут же добавила: – И кому это нужно – яблоко, хоть и классическое, на постаменте». Летти вытянула ноги, плотнее запахнула плед и тут краем глаза уловила движение кота. Кот навострил уши, вжался в пол и посмотрел на Летти. «Иди, это – тебя, но не бойся, я за тобой пойду!» – словно бы говорил он. Летти прислушалась – должно быть, приехал Дик. Но нет, шагов слышно не было. Был слышен странный звук, словно в стеклянную стену ударился камешек. Летти вскочила на ноги и осмотрелась. Стекло было ровное, прозрачное, не было никаких камней, не было ничего, что могло издать такой звук. «Я задремала, и мне все приснилось!» – подумала про себя Летти, и тут опять на глаза ей попался кот. Он деловитой трусцой бежал в дом. Летти вошла вслед за ним и услышала, как разрывается телефон. «Я тебе говорил!» – так и было написано на пушистой кошачьей морде. Летти подошла к телефону и сняла трубку.

– Да, Стив, здравствуй! Очень рада слышать! Нет, ничего не делаю. Сижу и смотрю на небо. Да? Конечно, очень будем рады. Ты по делам в Нью-Йорк? Ах, так! Конечно, ждем тебя.

Летти положила трубку и подошла к огромному окну. Она посмотрела на океан и обнаружила, что облака над горизонтом исчезли, небо стало синим, а солнце – ярким. Сегодня она даже и не заметила, когда и как пролетел ветер с красивым именем.

Глава 5

Холодное блюдо

Когда Дик приехал домой, у Летти был накрыт стол. Она решила, что ужинать они будут на веранде. За стеклом уже был вечер, но вечер тихий, спокойный, с отблеском ярких солнечных лучей. Летти достала скатерть, приборы, сбегала в сад – там на небольшой клумбе у нее росла обычная столовая зелень. Летти нарвала всего понемногу, и получился забавный пахучий букетик. Его она поставила в маленькую вазочку. Летти задернула с одной стороны плотные занавески, зажгла лампы, и на веранде стало уютно.

На кухне в ожидании Стива Майлза и мужа она развила такую деятельность, словно ей предстояло принять не одного человека, а сразу двадцать. Гастрономический азарт овладел ею, и вскоре уже она одновременно месила тесто, резала овощи, мешала суп. Летти вдруг вспомнила все рецепты, какие когда-то знала, когда-то переписала у тети Аглаи, и теперь старалась вовсю. Она вспомнила, что тысячу лет никого у себя не принимали. Летти вдруг почувствовала тоску по людям, по разговорам, по смеху. «Нет, причиной всему этот дурацкий ветер! – подумала она про себя и опять сморщилась. – Господи, да как же его называют?!»

Кот Хвост мешался на кухне. Летти не исключала возможность попадания его шерсти в салат или пирог, но не прогоняла. Она понимала, что Хвост вертится здесь не из-за голода, он всегда сытно ел. Коту было все любопытно, интересно, тем более такой суматохи на его памяти давно не было.

– Что это у нас? – Они оба пропустили появление Дика. Летти гремела миксером, кот вылизывал миску с кремом.

– У нас – гости. – Летти подставила мужу щеку. – Майлз в Нью-Йорке! Звонил, будет с минуты на минуту.

– И ты затеяла это все ради одного Майлза? – Дик рассмеялся. Их домашняя кухня напоминала кухню небольшого ресторанчика.

– Я не рассчитала, да и потом есть сама хотела, а когда голодный, и покупаешь всего много, и готовишь много, – рассмеялась Летти.

– Вкусно. – Дик ухватил кусочек курицы.

– Еще бы! – откликнулась Летти и тоже взяла кусок.

– Как ты думаешь, Стиву достанется что-нибудь? – Дик озабоченно склонился теперь над тарелкой с пирогом.

– Думаю, нет. Обжоры вы этакие! – Стив Майлз вошел на кухню, за ним бежал оравший Хвост.

– Привет, как же мы рады тебя видеть! – Летти обняла Стива, а Дик пожал ему руку.

– Были бы рады, своего льва уняли бы. Под ноги бросается, пройти не дает да еще орет! – Майлз кивнул на кота.

– Прости, Стив, это у него такие обязанности, – улыбнулась Летти.

Она с удовольствием посмотрела на Стива. Тот почти не менялся, оставался таким же крупным, но толстым не был, он так же внимательно относился ко всему, так же был улыбчив. Он так же вертел в руках свою трубку. Летти только заметила, что его борода из пшеничной превратилась в пегую. Стив Майлз оставался интересным и все таким же одиноким мужчиной. Иногда Летти видела Стива с какой-нибудь дамой, но одного опытного женского взгляда было достаточно, чтобы понять – это не связь, не дружба, это просто дама – случайная попутчица. В доме Летти и Дика Стив появлялся всегда в одиночестве. Летти чувствовала, что нравится Майлзу, видела его интерес к ней, но, испытывая к нему исключительно дружеские чувства, сама никогда не пользовалась своей властью. Для нее Майлз был другом, и для Дика он был другом. «Сколько лет он так на меня смотрит!» – иногда мелькало у нее в голове, когда она замечала взгляд Стива. Но это было мгновение. Она любила Дика, Дик любил ее. И Летти видела, что Майлз это понимает.

– Как хорошо, что ты сразу к нам! – Лети уже раскладывала ужин по тарелкам.

– Так у меня и выхода не было никакого! – отвечал Стив, уже что-то жуя.

– Что-то случилось, тебе нужна помощь? – Дик стал серьезен.

– Погоди, все по порядку. – Стив откупорил бутылку вина, которую принес с собой. Он не торопясь разлил вино по бокалам, подал бокал Летти, Дику, взял сам. Потом он подумал и поднялся со своего места.

– Скарлетт, Дик! Кто из вас помнит, сколько лет назад мы закончили съемки нашего фильма?

В этом был весь Майлз. Он не сказал: «Я закончил фильм», он сказал: «Мы закончили…»

– Помним! – Летти с готовностью собралась посчитать, но Стив ее остановил:

– Летти, все вопросы риторические. Я сам же на них и отвечу. А вы слушайте. Так вот, мы закончили фильм ровно десять лет назад. В одна тысяча девятьсот семьдесят восьмом году. А сейчас у нас какой год?

Стив совершенно серьезно посмотрел на хозяев. Те молчали, как им и было велено.

– Сейчас у нас одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмой, – продолжил Майлз, – не то чтобы я был любителем нумерологии, но прислушиваться и присматриваться к забавным совпадениям люблю. А потому счел знаком, что именно сейчас мне предложили один замечательный сценарий. И что на съемки фильма по этому замечательному сценарию есть деньги. Хорошие деньги. И я счел знаком, что ни один из претендентов на главную роль не был утвержден. Я счел знаком, что сразу несколько человек из съемочной группы напомнили мне о тебе, Дик. – Майлз откашлялся и продолжил: – Но я прежде всего режиссер, а потом друг…

– Это ты врешь, Стив, – улыбнулась Летти.

Стив сделал рукой предупреждающий знак:

– Тихо. Так вот. Я ждал. Я думал. Я читал сценарий. Я прочел книгу, по которой сценарий написан. И я понял, что только Дик справится с этой ролью. И вот ровно десять лет спустя как дар, как благодарность за терпение, выдержку, за требовательность к себе тебе выпадает роль. Удивительная роль. Дик, – Майлз с торжественного тона перешел на повседневный, – отказ не принимается. Подведешь старика Майлза.

Летти расхохоталась. Она так была счастлива видеть Стива у них дома, она так соскучилась по нему, по их разговорам, по их долгим вечерним посиделкам, и она так была благодарна ему за этот приезд. Дары волхвов в этот день были бесценны.

– Стив, прости, но я так рада, что ты у нас, что даже не смогла сдержаться. – Летти отпила вино.

– Стив, спасибо, но что за роль? – улыбнулся Дик и тут же добавил: – Можешь не отвечать. Я согласен. Стив, я согласен, потому что это предлагаешь ты. И даже если это роль одного из трех поросенков из сказки, я все равно соглашусь.

– Нет, уважаемые мои друзья. Это не поросенок Наф-Наф. И не Серый волк. Это и не Том, и не Джерри. Это совсем другая история. Красивая и сильная история. Дик, помнишь, я тебе обещал, что скажу, когда в руках у меня будет отличный сценарий?

– Помню, – улыбнулся Дик.

– Так вот, спустя десять лет – обратите внимание, что жизнь нас не балует шедеврами. – Стив ухмыльнулся и продолжил: – Спустя десять лет я могу предложить тебе стоящую работу!

– Действительно, хороший сценарий?! – Летти восторженно глядела на Стива.

– Не сценарий, а событие, – вдруг устало кивнул Майлз. – К сожалению.

– Почему же? – в один голос воскликнули Летти и Дик.

– Потому что я устал отбиваться от любовниц, жен и любого мало-мальски важного кинематографического деятеля. Они все, решительно все, хотят, чтобы их дамы играли в этом фильме. Понятное дело – сценарист известный, денег на съемки отвалили вагон. А слухи в нашем мире словно бензиновое пятно в луже – расплываются мгновенно.

– Спасибо, Стив, – улыбнулся Дик. – Скажи, когда и куда вылетать для съемок.

– Но вот теперь мы можем выпить, а то у меня рука онемела. – Майлз залпом осушил бокал.

Ужин был забыт. Летти и Дик, но больше, конечно, Летти, забросали Майлза вопросами. Их интересовало все: кто написал сценарий, кто дает деньги, кто принимает участие в съемках, где они будут проходить.

– Нет, ты скажи, действие где происходит? Сценарий очень от книжки отличается? – волновалась Летти. Она когда-то читала этот роман, он ей понравился, но как будет выглядеть история любви времен Первой мировой войны в кино, ей было интересно.

– Скарлетт, немного отличается. Но ты с вопросами не приставай. Сейчас я даже не знаю, как буду снимать. И Дику тоже голову не забивай – я ему роман дам почитать, а потом только сценарий.

– А когда съемки должны начаться? – спросила Летти.

– С формальностями закончим, Дика утвердим – и в путь. Снимать будем в Югославии. Там проще договориться – натуру ассистенты уже подобрали.

– А кто, кто еще у тебя будет сниматься?

– На женские роли тоже еще не утверждены актрисы. Я же говорю, все хотят сыграть в исторической драме. Но я думаю, что как только главный герой будет, так все сразу и решится. Во всяком случае, я уже знаю, кто будет играть героинь. Но молчу, тяну дипломатическую паузу.

– Для Анны у тебя роль найдется? – сама не зная почему, Летти задала этот вопрос.

– Для Анны Гроув? – удивился Стив.

– Ну да, – в свою очередь удивилась Летти. – Впрочем, ей сейчас лет пятьдесят?

– А вы что, ничего про нее не знаете? – Стив перевел взгляд с Летти на Дика.

– Откуда же? – за обоих ответила Летти. – Мы совершенно нигде не бываем, не читаем сплетни в газетах. Я серьезно, Стив, мы ничего про нее не знаем.

– А-а, – протянул Майлз и добавил: – Анна не снимается. Она ушла из кино. Давно. Они и с Гроувом разошлись. Вы что же, ничего не слышали?

– Нет, – покачал головой Дик и, чувствуя на себе взгляд Летти, добавил: – Я ей как-то звонил. Но она не ответила. Я подумал, что не захотела разговаривать.

– Так, все остыло, поэтому давайте пить кофе! – Летти вскочила из-за стола.

Стив не остался у них на ночь, с утра его ждали переговоры, и он уехал в город. Летти и Дик не спешили идти спать. Летти быстро убрала посуду, налила им с Диком вина, они погасили свет и долго сидели, тихо переговариваясь. Они обсуждали Майлза, его предложение, они радовались, что Дик дождался своего часа. Они говорили о том, как важно не спешить, а двигаться упрямо той дорогой, которую сам себе наметил. Летти гордилась Диком: он не превратился в «сериального» героя красавчика – а сколько таких предложений поступало, и какие деньги они сулили! Он не стал околачиваться на телешоу, рассказывая о «былом», он не колесил из театра в театр, он оставался на своем месте, сохраняя самообладание и набираясь мастерства. И вот теперь все это ему пригодится. Летти была довольна собой – они, купив этот дом, порой переживали нелегкие минуты. Денег иногда не хватало. Но они держались вместе, подбадривая друг друга, и Летти самоотверженно отказывалась от помощи родных. И тетя Аглая, и мать, и отец частенько предлагали деньги, но Летти никогда не брала у них.

Летти и Дик и так были счастливы, но сейчас, после отъезда Майлза, они неосторожным словом боялись спугнуть свою удачу.

В углу сопел Хвост, за огромным окном едва брезжил рассвет и просыпался океан.

– Дики, пойдем спать. – Летти повернулась к мужу.

– Да, уже утро, а вечером у меня спектакль.

– Дики, ты опять будешь сниматься в кино. И не просто в кино, у Стива. И я верю, что фильм будет прекрасным. Майлз не умеет снимать плохо.

– Это точно.

В спальне они обняли друг и друга, и Летти почти сразу погрузилась в дрему. Только в какой-то последний момент, перед тем как увидеть первый сон, она вдруг вспомнила то, что ее волновало весь вечер. Летти открыла глаза и затормошила мужа:

– Дики, а зачем ты звонил Анне Гроув?

– Не помню, – пробормотал Дик. – Я правда уже не помню. Наверное, хотел узнать, почему она тогда так и не приехала.

Летти вздохнула и произнесла:

– Ну и хорошо, что она из кино ушла.

– Скарлетт, не глупи, пожалуйста.

Дик повернулся к ней, обнял крепко, и они наконец уснули.

– Ох, Дик, ты не хуже меня знаешь, сколько раз это пытались сделать – рассказать о том времени. И ничего хорошего из этого не выходило. Начало двадцатого века – это трагедия человечества. Именно тогда были сделаны ошибки. – Летти листала сценарий, который уже прислали Дику. Сценарий был действительно хорош, читался на одном дыхании и на книгу походил мало. Летти поняла, почему Стив предложил главную роль Дику. Чтобы сыграть трагедию человека, который оказался на изломе времени, надо быть не только отличным актером, надо иметь соответствующий характер, и Дик им обладал.

– Дик, я тебе помогу. Я тебе расскажу то, что мне рассказывали мои тетки. То, что было в нашей семье: некоторые погибли в Первую мировую войну, а некоторые встали на ноги. Семья наша большая, по ней историю изучать можно.

Летти забросила работу – так ее увлекла идея подготовить Дика к роли. Теперь вечерами они долго разговаривали, читали, Летти рассказывала о родственниках, которые, так или иначе, оказались вовлеченными в события того времени. Дик слушал внимательно и даже что-то записывал. Он задавал вопросы, уточнял – Летти видела, как он захвачен процессом, ведь вместо одной роли он сейчас осваивал целую эпоху. И вот когда Летти уже решила, что Дик все понял, он вдруг произнес:

– Летти, им всем надо было эмигрировать в Америку.

Летти, услышав это, растерялась. Она не нашлась, что ответить. Она смотрела на Дика, на его блокнот с тщательными записями и пыталась найти нужные слова. Но на ум шло все высокопарное, а потому бесполезное – про родину, долг, любовь к отечеству и прочее.

– Понимаешь, они не могли этого сделать. Ну, такая судьба им выпала.

– А, ну да, – понимающее ответил Дик.

Дик улетел на пробы, а Летти вернулась к работе. Она еще долго размышляла над тем, как Дик отнесся к прочитанному и рассказанному ею – он всегда ей казался очень тонким и вдумчивым. Но его вопрос озадачил ее. И только через некоторое время Летти нашла, как ей казалось, подходящее объяснение: «Земля эмигрантов, дальность других миров, обособленность и отсутствие связей. Это не тесная Европа, где все, так или иначе, породнились. То ли литературой, то ли музыкой, то ли живописью. Он вырос в другой культуре – культуре, где нет причин для устойчивых связей. Они сильны своей обособленностью, но уязвимы в силу отсутствия чуткости к соседям».

Дик позвонил с дороги:

– Утвердили, меня утвердили! – В его голосе чувствовались гордость, радость, кураж.

– И не могло быть иначе! – Летти радовалась от души. Она знала, что театра недостаточно его таланту, что рано или поздно он опять обратится к кино, но где гарантия, что это будет удачный опыт.

На съемки Дик улетел в конце месяца.

– Ты должна приехать. Обязательно, – говорил он, прощаясь с Летти.

– Да я с удовольствием! – Летти приходилось делить грусть пополам с радостью. Как только Дика утвердили на главную роль, ее пригласили участвовать в новой выставке. Она не ожидала такого поворота – она хотела попробовать еще пару вариантов, но мистер Лерой категорически приказал:

– Ни в коем случае никаких вариантов. Вы должны представить именно это. Ваша идея многофигурной композиции убьет все жюри. Они же привыкли к «фунтикам на проволоке».

Эти «фунтики на проволоке» – как образ художественной халтуры – были самым большим ругательством в устах старого скульптора. Летти привыкла безоговорочно доверять мистеру Лерою, а потому уже через три недели была в Лос-Анджелесе.

Время летело быстро, но дни шли медленно. Летти теперь разрешила Хвосту спать в ее мастерской. До этого его ругали и даже наказывали за то, что он пытался туда проникнуть. Но когда Дик улетел на съемки, Летти смягчилась. Она почувствовала, что теперь они с котом компаньоны, близкие друзья, а для друзей все двери открыты. Кот был желчным и умным – радости по поводу ослабления дисциплины он не обнаруживал, морду имел все такую же недовольную. Летти даже пришлось с ним объясняться:

– Хвост, ты раньше был маленьким и норовил что-нибудь стащить. Теперь же ты вырос, стал большим послушным котом.

Хвост слушал, но не верил ни единому ее слову. Коты про одиночество знают абсолютно все, а потому Хвост в глубине души хозяйку понял. А Летти скучала по Дику, по уютной совместной жизни. Даже музыка, которую она обычно включала в мастерской, не спасала от дурного настроения. Вот тогда-то и наступил счастливый для Хвоста час.

– Ладно уж, заходи, – как-то пригласила Летти кота. Она теперь распахивала дверь и ждала, когда Хвост обустроится в мастерской. Но кот обычно не спешил. Он сохранял надменный вид.

Летти проходила к рабочему месту, садилась на высокий табурет и начинала лепить.

Кот выжидал еще минут десять, потом бесшумно соскальзывал с кресла, в котором сидел, вступал в мастерскую, деликатно обнюхивал все и взлетал на полку, где Летти хранила маленькие статуэтки. Хвост был котом крупным – Летти и Дик позаботились о его питании, и из заморыша он превратился в толстяка. И места этому коту на полке было мало. Но с нахальной грацией, смотря прямо Летти в глаза, кот умудрялся втиснуться между Чайковским и Дон Кихотом. Летти грозила ему пальцем:

– Смотри не шуми.

Так они творили вместе. Летти слушала музыку, а Хвост, который больше делал вид, что спит, на самом деле внимательно смотрел за порядком.

Спать Летти шла поздно, почти под утро. Кота она брала с собой. Причем она не дожидалась, пока тот спрыгнет с полки. Она брала его на руки, прижимала к себе, гладила и говорила:

– Ну, что? Пойдем спать. Дик наш на съемках, а как приедет, мы будем с тобой радоваться.

Летти в минуты грусти говорила много всяких глупостей, можно было подумать, что она разговаривает с кем-то маленьким, неразумным, но посвященным во все ее дела.

– Как ты думаешь, Дик уже спит? Можно позвонить ему? – И тут же сама отвечала: – Ну лучше завтра. С утра. А то эта разница во времени…

Одиночество – штука полезная, важная, и без нее жизнь не была бы полной. Летти, оставшись одна, сначала наслаждалась этим состоянием, потом всерьез заскучала и затосковала, а потом поняла, что в этом «соломенном» одиночестве есть своя прелесть. Летти понимала, что ее положение существенно отличается от положения тех людей, которые одиноки по-настоящему. Ее одиночество немного условное, закончится в определенный срок, и она об этом знает. Но было важно, что сейчас она одна, и она использовала это время для приведения в порядок мыслей и чувств.

«Мы поднимаемся еще на одну ступень. Мы становимся сильнее!» – думала она и в первую очередь имела в виду Дика, его карьеру. Про себя Летти никогда не думала – она твердо знала, что добьется успеха, только это произойдет позднее. А Дик ее беспокоил – что-то мягкое проступало в его характере все более отчетливо и вставало как преграда, и Летти даже иногда злилась за это на мужа. Она не понимала, что это свойство натуры и победить это сложно. Она не понимала, что творчество не всегда закаляет, оно иногда делает человека пластичным и податливым. Размытость границ, которую подразумевает театр – временных, исторических, моральных, культурных, характерных, – все это может привести к тому, что человек в жизни начинает играть. Он от каждой роли, от каждого образа берет то, что ему легче всего взять. Летти давно обратила внимание, что Дику удаются персонажи сложные, изломанные, что в них он наиболее убедителен. «Как важен успех, как важно выпрыгнуть из рамок, которые сам себе установил», – думала Летти и еще раз мысленно благодарила Майлза за предложение для мужа.

Как Летти ни хотелось, но выбраться в маленький сербский городок она так и не смогла. Ее карьера внезапно пошла в гору – после одной выставки последовала другая, а потом ей заказали две парные фигуры в одну усадьбу, а вслед за этим Летти в одном из маленьких городков открывала художественную школу, и ее как молодого, но уже популярного скульптора пригласили выступить. В письме, которое она писала Дику, все эти события уложились в одну строчку. Летти просто перечислила, что она уже сделала и что еще предстоит сделать ей, пока Дик на съемках. Но на самом деле времени на все это ушло много – почти год. Летти, только когда смотрела на календарь, понимала, что своего мужа не видела уже очень долго. Впрочем, таковы были особенности его работы.

– Дорогая, я изменил тебе с Вирджинией Вулф, – отшучивался Дик, пробираясь за полночь в супружескую спальню. Летти хмыкала и понимала, что Дик устал от репетиций, что у него голова занята пьесой, что нет сил – ни эмоциональных, ни физических для близости. Точно так же Летти извинялась перед Диком, когда, огорченная тем, что совершенно не клеится работа в мастерской, отворачивалась от него, избегая супружеских ласк. И вместе с тем они любили друг друга и были эмоционально и духовно близки. Они дышали в такт, жили в унисон, в заботе друг о друге, и это ощущение партнерства поддерживало ровный огонь в их сердцах.

Разлука с Диком шла ей на пользу – никогда Летти не была так уверена в правильности своего выбора, никогда она не была так счастлива, несмотря на разлуку и расстояния. Она жила предвкушением успеха, недаром она каждый раз в разговорах и письмах с Диком пыталась расспросить о всех деталях съемок.

Зрелость человека определяется его готовностью противостоять испытаниям. Эта нехитрая истина растиражирована многочисленными пособиями по выживанию в современном мире, социологическими изысканиями и любовными романами. Эти три вида литературы вместили в себя весь спектр жизни. Среди множества рассуждений, советов, примеров и выводов не было только одного – не было рецепта, формулы или образца поведения. И как выясняется, человек сам себе находит тот путь и способ, который уберегает его от непоправимых ошибок. А все, что было прочитано впрок и что хотелось зарубить на носу и оставить на черный день, остается набором словосочетаний.

Шторм надвигался со стороны порта. Сам порт не был виден, его закрывал мыс, но Летти представляла, как сейчас там гулко и ветрено. Вода в океане, казалось, застыла, но Летти знала, что еще немного – и появятся волны, и ветром поднимет песчаные вихри. Песок будет стучать в стеклянные стены, потом он будет шелестеть, осыпаясь. В такие дни они с Диком проверяли все засовы, все двери, все окна. Они запирали калитку и прятали все, что может подхватить ураган. Сейчас Летти, взглянув на тусклое небо, накинула дождевик и выбежала во двор. Ноги утопали в песке, первые капли дождя попали за ворот. Летти знала, что настоящий дождь так и не начнется, пока не вздыбятся волны и пока не промчится по берегу ураган. Она проверила калитку, ворота, все надежно заперла, внесла подушки, книжки, брошенные на креслах. В доме она развела огонь – камина у них не было, но стояла высокая круглая чугунная печка, сверху которой была конфорка, и там можно было вскипятить чай или сварить кофе. Как только разгорелся огонь – словно это был сигнал, – на дом обрушился ветер. Летти знала, что дом крепкий, устоит, выдержит и не такое, но страх все равно заставил ее, подхватив кота, забраться с ногами на диван и, устроившись в углу, наблюдать за происходящим за окном. Словно от ее внимательного взгляда зависела сила стихии. Грозный и независимый кот прижался к ней, залез под плед, и оба они замерли. Летти смотрела в огромное окно и мечтала, чтобы рядом оказался Дик. И тогда все, что происходило сейчас за окном, перестало бы походить на природный катаклизм, а превратилось бы в щекочущее нервы развлечение. Они бы устроились вместе, пили бы грог и, как на сеансе фильма-катастрофы, с интересом наблюдали бы за происходящим. Летти поежилась – она была одна, но жар от печки шел хороший, плед тоже согревал, и она не заметила, как задремала.

Телефон звонил так долго, что Летти подумала – это сон. Наяву она не встречала таких настырных, даже назойливых людей. Но звонок не прекращался, и Летти почувствовала, как кот спрыгнул с дивана, и услышала, как он, мягко ступая, нырнул в глубь дома. «Пока я проснусь окончательно, пока слезу с дивана, пока дойду до телефона – все равно повесят трубку!» – подумала она сквозь сон. Но телефон не умолкал, и ей пришлось проснуться.

– Алло? Да, это я. Слушаю…

Летти слушала, и ей казалось, что она еще спит, что кот лежит где-то рядом, что за окном по-прежнему бушует океан, а от печки идет уютное тепло.

* * *

Шторм стих через три дня. Впрочем, этого времени ему хватило, чтобы покорежить их любимые пять сосен – две из пяти были повалены, остальные основательно потрепаны. Гибкие ветки, пропитанные пахучей смолой, не спасли деревья. Летти из своего окна видела ту самую дюну, где когда-то они росли. За эти три дня песок образовал волнистые ступени, а вода ушла далеко, оставив после себя рыбешку и пережеванные морем водоросли.

Летти, одетая в пижаму, с растрепанными волосами, в десятый раз обошла весь дом. Она любила пространство, свет и солнце, но все же задернула все шторы. А в гостиной опустила жалюзи. Она отгородилась от всего мира и стала думать, что ей делать дальше. Летти перебирала в голове слова, которые услышала в телефонной трубке. Она не помнила интонацию, но она отчетливо помнила каждое слово: «Миссис Чемниз? Я могу вас удивить. Ваш муж неверен вам. Кажется, что ж такого? Какой муж верен жене? Нет таких». Когда голос в трубке стих, наступила тишина, словно человек на том конце провода прикидывал, как лучше построить фразу. Летти тогда еще подумала, что голос принадлежит уверенной в себе особе. Она не заготовила речь, которую оттарабанила, прежде чем повесить трубку. Нет, эта была дама, способная в такой ситуации творчески подойти к делу. После расчетливой тишины – то, что Летти выслушает все до конца, явно предвидели – прозвучали слова:

– Он изменяет вам. Только не с женщиной. С мужчиной.

Летти даже не поняла, что ей сказали. Она лишь машинально дунула в трубку и попросила:

– Повторите, я вас плохо слышу.

Женщина рассмеялась:

– Вы меня отлично слышали. Переспросив, вы хотели удостовериться, что не ослышались. Так вот, Ричард изменяет вам. С мужчиной. У него есть любовник. Они живут в одном отеле, их номера рядом.

Послышались щелчки, гудки, и наконец наступила тишина. Летти помнила эту тишину. Она осторожно, словно драгоценность, положила телефонную трубку на место и села в рядом стоящее кресло. Села и замерла.

Потом она пошла в душ, потом легла в постель. Она по привычке взяла в руки книгу, перевернула страницу, отложила ее, погасила свет, легла на правый бок, укрылась. Но ни одно из этих привычных действий ее не спасло. Все равно в ушах слышался этот голос и звучали эти невероятные слова. Летти пыталась справиться с наваждением – она пыталась убедить себя, что над ней шутят. Зло. Как обычно шутили поклонницы Дика. У него же столько поклонниц, они не дают ему прохода, они дежурят у театра и часто звонят ей, его жене. И говорят гадости. Вот и сейчас точно такая же гадость. Но что-то мешало ей пренебречь дурной шуткой, бессмысленно подлой выходкой одной из возможных поклонниц. «Я схожу с ума! – проговорила Летти вполголоса. – Это же просто ерунда. Почему – любовник?! Почему не любовница?» Летти не давали покоя эти слова. И голос женщины казался ей знакомым. «Ну, если бы хотели меня разозлить, сказали бы про любовницу. Но меня хотели раздавить, меня хотели заставить ужаснуться…» Устав от собственных догадок и домыслов, Летти отбросила одеяло, села на кровати и опять зажгла лампу. Она сидела, касаясь босыми ногами пола, и смотрела на противоположную стену – там была фотография Дика. Он был красив, весел и смотрел сейчас на нее так, как смотрел всю ту жизнь, которую они прожили вместе, – смотрел с любовью. Летти попробовала пошевелиться, но не смогла, словно на нее набросили сети. Но она не расстроилась. Оцепенение было для нее сейчас спасительным. Это потом она постарается согласовать мысли и действия, испуг и решимость, надежду и желание знать правду. Пока же она перебирала слова. Слова гадкие, особенно гадкие тем, что они не могли быть ничем доказаны.

Рассвет она встретила полусидящей в кресле. В постель она так и не решилась лечь этой ночью. Их супружеская кровать отталкивала ее. Летти понимала абсурдность, нелепость и смехотворность подобных ощущений, но, похоже, она вступала в полосу именно таких переживаний.

Что именно ее заставило все-таки оказаться в аэропорту, Летти не помнила. И потом тоже она вспомнить не могла. О том дне Летти сохранила лишь картинки, размытые, неточные. Точно так, как сохраняют фотографии о знаменательном событии.

– Мистер Лерой, мне нужна виза в Югославию. – Летти звонила единственному человеку, который не задал бы ей ни единого вопроса. – Срочно. Как можно срочнее.

– Скарлетт, деточка, вы на каком свете живете? Югославия входит в Движения неприсоединившихся стран. Она «наставила рога» соцлагерю и пускает к себе без виз. Во всяком случае, американцев точно. Летти, голубушка, берите билеты на самолет и получайте удовольствие в этой стране. Красивейшая! – ответил ей Лерой.

– Это точно? – на всякий случай переспросила Летти.

– Когда я вам врал? – обиделся мистер Лерой.

Билеты она купила быстро – она выбрала ближайший понедельник, день, когда, по статистике, в аэропортах меньше всего пассажиров. Вещи Летти собрала за десять минут накануне, вечером в воскресенье. Она окинула взглядом дом, словно покидала чужое, незнакомое место, куда возвращаться не имело никакого смысла.

– Мяу, – сказали ей и посмотрели прямо в глаза.

– Я помню о тебе. Ты поживешь пока в гостинице. В специальной. Для таких, как ты. – Летти взяла на руки кота. – Господи, да как же я без тебя теперь! Бедный ты мой Хвост!

Летти имела в запасе еще полтора часа – до самолета она должна была отвезти кота в город, в приют. Но как только Летти обняла его, так сразу поняла, что в чужие руки она его не отдаст. С минуту помедлив, она опять набрала номер мистера Лероя.

– Теперь нужна виза в Северную Корею?! – пошутил тот, заслышав голос Летти. Вообще, несмотря на частые обещания отправиться в мир иной, старый скульптор не только не собирался дряхлеть, но, казалось, заставил время с собой считаться. Всем вокруг он также произносил слова о близкой кончине, но когда слышал бойкие опровержения, соглашался и добавлял:

– А знаете, почему я так сохранил форму? Потому что всю жизнь занимался тяжелым физическим трудом. Считай, я работал каменотесом. Попробуйте с такими глыбами иметь дело!

С Летти они поддерживали доверительные отношения. Более того, она была свидетельницей на его свадьбе – мистер Лерой не удержался и женился на сорокалетней рыжеволосой ирландке-красавице, которая когда-то была его моделью. Насколько были счастливы молодожены, Летти не знала, но то, что мистер Лерой стал предпочитать яркие тона в одежде, было заметно.

– Нет, мистер Лерой. – Летти придала голосу плачущую интонацию. – Можно я вас попрошу о еще одном одолжении?! Вы подержите Хвоста у себя? Мне срочно надо улететь. – Летти очень не хотелось ничего объяснять.

– Хвост?

– Кота, моего кота зовут Хвост.

– Даже не сомневайся, вези. – Мистер Лерой все-таки был настоящим другом.

В Югославию, в маленький городок Нови Сад, она летела через Вену. На стыковочный рейс она сразу купить билеты не смогла. Его попросту не было. В Белград было всего два рейса в неделю – Летти об этом узнала еще в Нью-Йорке. «Ничего, я пару дней побуду в Вене». – Летти было все равно, как и каким образом она доберется до места.

В аэропорту Кеннеди она была за час до отлета: Хвост не желал даваться в руки – Летти его ловила по всему дому минут двадцать. Наконец, испугавшись, что кот заберется куда-нибудь в подвал или на чердак, она, как сетку, накинула на него большой плед, закутала и сунула в машину. В машине кот сидел не двигаясь, орал так, что у Летти разболелась голова. «Мистер Лерой как услышит, так сразу и откажется от него!» – пугала себя Летти, пока кружила по городу, объезжая пробки.

– Замечательный кот, – отметил мистер Лерой, когда Летти выпустила из рук взлохмаченное злобное существо.

– Мы его будем кормить рыбкой, – улыбнулась белокожая и рыжеволосая жена скульптора.

– О, это будет прекрасно, – с благодарностью ответила Летти, а про себя подумала, что мистер и миссис Лерой просто не понимают всю степень риска, на которую она, Летти, их обрекла. «Он же все переколотит со злости у них!» – вздохнула она и помчалась в аэропорт.

Ее любимое солнце катилось под гору – вечер наступал медленно, но неотвратимо. Глядя в иллюминатор самолета, который направлялся в сторону ночи, Летти старалась не думать о том, куда, зачем она едет, что она узнает и с чем вернется домой. Она дала себе слово не мучиться более неизвестностью и не обвинять Дика. Она постаралась убедить себя, что летит посмотреть Вену, проведать мужа и посоветоваться со Стивом Майлзом относительно предложений, которые ей поступали от некоторых галерей. Уж так сложилось, что Майлз был самым разумным и мудрым советчиком. Летти понимала надуманность, нарочитость этих внутренних установок, но ей необходимо было продержаться нескольк суток. В противном случае она могла бы сойти с ума.

От перемены мест ничего не меняется только в некоторых математических действиях. В реальной жизни пейзаж за окном, пусть в течение небольшого отрезка времени, может вполне заменить сильно действующие медикаментозные средства. Когда Летти увидела под крылом самолета шпиль собора и зелень виноградных склонов, милые сердцу, тесные старые европейские улицы, она неожиданно обрадовалась. Она поняла, что соскучилась по этому континенту, где все близко, все похоже, все имеет ту историю, на которую опирается коллективная память. Летти про коллективную память не зря подумала – ей казалось, история, которую снимает Майлз, не была до конца понятна Дику. Летти вдруг удивилась своей способности рассуждать сейчас об отвлеченных вещах. Удивившись, она порадовалась – значит, силы у нее есть, значит, она в состоянии спокойно думать и рассуждать. Значит, недоверие и гнев не опередят осторожность и здравый смысл.

Вена встретила проливным дождем. Улицы были почти пусты, а те из жителей, кто отважился выйти из дома, скрывали свои лица под зонтами. Летти вздохнула с облегчением – присутствие большого количества людей было бы сейчас невыносимым. Даже в редких прохожих и случайных посетителях кафе, казалось, она видела сейчас свидетелей своей стыдной истории. И как только она поселилась в отеле, подозрение, злость, тоска и желание, во что бы то ни стало все прояснить, усилились. Способность рассуждать спокойно и здраво, желание разобраться, где ложь, навет, а где правда, разом покинули ее.

Не распаковывая вещи, наскоро сполоснувшись под душем, Летти в изнеможении рухнула в постель и проспала часов десять – разница во времени и переживания вымотали ее невероятно. Сон был спокойным, ее не мучили сновидения, она не просыпалась. Но, открыв глаза, она не чувствовала себя отдохнувшей. Она выспалась, да, но на душе было все так же тяжело. И Летти с ужасом представила, что в этом тихом отеле надо будет провести еще полтора дня. Через пятнадцать минут бесцельного блуждания по телеканалам и неподвижного стояния перед залитым дождем окном Летти решительно сняла трубку телефона.

– Добрый вечер. Можно мне ужин в номер, апельсиновый сок и бутылку джина.

Последние два слова ей, не пьющей ничего крепче сухого вина, дались с трудом.

На самолет Летти почти опоздала. Ну, кто знал, что джин, напиток, изобретенный англичанами как лекарство от малярии, обладает сразу двумя взаимоисключающими свойствами. Он бодрит и усыпляет одновременно. Пока Летти пила его, она чувствовала себя прекрасно – она готова была спокойно беседовать с Диком. Летти даже придумала, как начнет этот разговор.

– Ну, – скажет она ему, – что же это за глупости?! Ты прекращай так себя вести! Или я пожалуюсь тете Аглае!

Летти тут представила, как Дик пугается такой перспективы. Она даже, помнится, фыркнула от смеха. Потом Летти еще раз рассказала ему про свою любовь, про то, что у них еще много дел: им нужен ребенок, нужно его вырастить, воспитать, а для этого не только деньги и здоровье нужны, для этого нужна хорошая семья. Крепкая. Конечно, многие обходятся и без нее, но все-таки результаты надежнее, когда она есть. Летти много чего еще напридумывала – даже ответы Дика на ее собственные слова. Но когда Летти коснулась головой подушки и перед глазами все расплылось, в абсолютно протрезвевшей на мгновение голове пронеслось: «Но ведь это же конец. А я так люблю Дика!» Мысль была обжигающе трезвая, и Летти поторопилась вернуться в пьяное состояние и заснуть.

Она опаздывала минут на пятнадцать. И прекрасно понимала, что самолет не дилижанс и не автобус – задержаться не может.

– Скажите, а можно ехать еще быстрее? – Летти умоляюще посмотрела на водителя такси. Впрочем, по автобану, который вел в аэропорт, они и так мчались во весь дух.

– Опаздываете? – Тот покосился на пассажирку.

– Да, но меня будут ждать, – соврала в отчаянии Летти. – Мне нельзя опоздать. Я многих подведу! – Летти уже проклинала и джин, от которого наутро голова не болела, но были жажда, противное ощущение безнравственности и чувство обреченности. Что бы она, Летти, сейчас ни сделала, миновать этот разговор с Диком было невозможно. Даже если она повернет назад, даже если она забудет этот телефонный звонок, даже если она будет сильнее всех женщин на свете и поверит своему мужу, все равно когда-нибудь в жизни этот разговор между ними состоится. Но Летти никогда ничего не откладывала на потом, она все всегда делала вовремя. А потому этот путь ей надо проделать сейчас и пользоваться уловками в виде опоздания было бы трусостью.

– Успеем. – Водитель прервал ее размышления и прибавил скорость. У Летти закружилась голова и подступила тошнота к горлу – так она расплачивалась за вчерашнее малодушие.

Самолет взмыл вовремя – водитель не обманул. Летти почти бегом прошла все предполетные процедуры и, устроившись в кресле, с облегчением вздохнула. «Зато не было томительного ожидания!» – сказала она себе и попросила стюардессу принести крепкий кофе. От обеда она отказалась – путь до Белграда был близким, да и не до еды ей было.

Если бы не причина, по которой Скарлетт Ломанова пустилась в путь, то она вполне могла бы насладиться тем, что успела повидать за эти несколько суток. Если бы не мысли, которые неотвязно преследовали ее, она бы могла удостовериться в том, что на земле нет мест далеких и чужих. Воспоминания о прекрасной Вене у нее остались только в виде можжевелового привкуса джина. Она не заметила сам Белград, южный, теплый, с широкими улицами и бульварами, с небом, которое оставили свободным, не заточили в каменные столбы, не посчитали расстояние до него при помощи серых этажей. Если бы Летти не была так расстроена, она бы не обратила внимания на пригороды – зеленые, широкие, яркие, но она почти их не видела. Как и дорогу в город Нови Сад, дорогу, которая проходила вдоль Дуная. Она не смотрела в окно автомобиля. Она сжалась на заднем сиденье и с ужасом представляла свое появление на площадке, в съемочной группе Стива Майлза.

Ее мысли были заняты только одним – тем, что предстояло пережить.

– Куда едем? – спросил таксист.

– В Нови Сад, – коротко ответила Летти.

Таксист присвистнул:

– Далеко! Обратно поеду без пассажира.

– Оплачу, – коротко отрезала Летти.

Она не хотела торговаться, не хотела вступать в разговоры, не хотела расспросов и не в состоянии была отвечать вежливым интересом на непременные исторические экскурсы, которыми так грешат подобные поездки. Она хотела помолчать и подумать. А подумать было о чем. Когда она собиралась в дорогу, ее волновало только одно – правду ли сообщили ей по телефону. Ее волновало, что ответит ей Дик, когда она задаст ему прямой вопрос. Ее волновало, что ответит ему она. Когда Летти собиралась в дорогу, когда она металась по своему стеклянному дому, в окна которого заглядывал океан, она думала только о муже и о себе. Еще она думала о своей жизни, о предательстве, о том низменном, непонятном, вероломном, что встает на пути и что обойти, миновать решительно невозможно. Летти думала даже о мести. Хотя и не представляла себе, как она может отомстить. И дело было не в ее решительности, а в нем, в Дике. Она его любила, и ей в голову не могло прийти, чтобы причинить ему боль, нанести урон. Решительно собравшись в путь за истиной, она не думала о мелочах – бытовых, с которыми столкнется, как только прибудет на место. Садясь в такси, Летти вдруг подумала, что участники съемок, включая Стива Майлза, могут быть в курсе происходящего. «Если у Дика с кем-то отношения, то вряд ли это останется незамеченным для гримеров, костюмеров, статистов, не говоря уже об исполнителях главных ролей. Если мне наврали, то мой приезд будет выглядеть как внезапная супружеская проверка. Я поставлю в дурацкое положение всех: Дика, себя и даже Майлза. Стив, как ни крути, почти член семьи», – обо всем этом думала Летти.

Она очнулась от дум, обнаружив, что в городе, по которому она ехала, было очень много неба. И очень много солнца. И то и другое, казалось, было на расстоянии вытянутой руки. Она не сравнивала Париж, где прошло ее детство, не сравнивала Нью-Йорк, где проходила ее семейная жизнь. Первый город имел свой характерный оттенок, в котором желтого было немного. Второй город заслонял солнце домами. А здесь оно было вокруг.

– Как долго ехать в Нови Сад? – спросила Летти, когда показались пригороды Белграда.

– Не очень долго. Час-другой, – ответил таксист.

– Хорошо, – кивнула она и добавила: – Я не спешу.

Таксист бросил на нее удивленный взгляд. Летти не спешила. В оставшееся время она должна была решить, как приедет в Нови Сад. «Предположим, я появляюсь в гостинице, где живет Дик. Да, он живет не со всей съемочной группой. Он живет рядом, но в другом отеле. Но есть обслуга, есть кто-то, кто в курсе происходящего. В отеле секретов нет. И не бывает. Поэтому я не могу поселиться там, где живет Дик. И не могу поселиться, где живут остальные. И вообще, может, не стоит никому говорить о том, что я здесь?» – Летти взглянула на таксиста.

– Скажите, вы же часто возите туристов в этот город?

– Да, – кивнул таксист.

– А вы не поможете? Мне хотелось бы поселиться в маленькой гостинице.

– А там все маленькие, – рассмеялся водитель. – Город маленький, и гостиницы маленькие. Но их много, – добавил он серьезно. Видимо, ему не хотелось ударить в грязь лицом перед этой американкой.

– Это хорошо, что они маленькие. Я как раз большие и не люблю. Мне бы вообще хотелось что-нибудь такое… – Летти покрутила пальцами, пытаясь объяснить таксисту, что нуждается в незаметном, но комфортном убежище.

– Понимаю. – Водитель кивнул. – Хотите в частном доме поселиться?

– Хочу, – обрадованно кивнула Летти, но тут же испугалась.

Она в этой стране впервые. И никто, кроме скульптора Лероя, не знает, что она сюда полетела. Но тому и в голову не придет, что Летти поселится не в нормальном солидном отеле, а в частном доме, принадлежащем неизвестным людям.

– Вы не беспокойтесь, они гостей принимают. Не болтливые, на рынке про вас рассказывать не будут. Они вообще рассказывать не будут – лишнего внимания никому не надо. И вообще, это солидные люди. Он – ветеринар, известный в Нови Саде, она дома сидит, за хозяйством смотрит. А он даже в Германии на одной ферме работал. Денег много привез, вот теперь у них «Мерседес». Ну, не новый, конечно, но «Мерседес». – Таксист вздохнул как-то завистливо.

– У вас тоже хорошая машина, – вежливо сказала Летти. Машина действительно была неплохая – чистая, бесшумная, быстрая.

– «Мерседес» лучше, – улыбнулся таксист. – Ну так как? Согласны? Дорого не возьмут. Дом у них хороший, большой.

– Согласна, только адрес своим друзьям сообщу, – на всякий случай сказала Летти.

– Конечно, может, и они приедут как-нибудь, – улыбнулся таксист.

В город они въехали, когда повеяло прохладой. Летти, запутавшаяся во времени, опять зевала.

– Сейчас уже поспите. – Таксист крутил по узким, почти сельским улицам. Впрочем, дома стояли добротные и яркие – белые с красными крышами. Палисадники были в цветах и винограде. Летти, понимавшая, насколько безрассудна ее авантюра, мысленно махнула рукой и положилась на счастливый случай.

– Ну, здравствуйте, – у входа их встретил дородный усач. В его голосе не было ни удивления, ни наигранной радости. Он подхватил сумку Летти и добавил: – Здравко нам всегда хороших гостей привозит. А мы рады им угодить. Вы же отдыхать сюда едете? Вам надо, чтобы все было удобно.

– Да, да! – Летти кивнула. Она поняла, что таксист так подрабатывает – он за маленькую копеечку или за подобные услуги сватает этой чете постояльцев.

– Ой, ну вот, а мы что-то заскучали уже, а тут и вы пожаловали, как хорошо, что Здравко вас привез. У меня как раз и ужин готов, – на сцене, роль которой выполняло широкое нарядное крыльцо дома, появилась хозяйка.

– Здравствуйте, меня Летти зовут.

– Очень приятно, я – Милена. Муж – Божич. Но он откликается на Медведь. Его так тут прозвали. Сильный очень. Когда скот лечит, сам справляется. Никого не боится – ни быков, ни лошадей.

– Если я так буду его звать, он не обидится?

– Что вы, только рад будет, что такая молоденькая его так зовет. Он у меня еще тот бабник! – махнула рукой хозяйка.

От этой, как показалось Летти, совсем не наигранной откровенности, стало легко. Летти вообще отругала себя за страхи – можно подумать, что она приехала в дикие края. «Нет, осторожность нужна, но в Нью-Йорке средь бела дня иногда опасней ходить!» – подумала она и окончательно успокоилась.

– Я вам покажу вашу комнату. Все объясню, а вы мне скажете, что больше всего любите. Что вам готовить на завтраки и обеды. А то тут у нас одни гостили, так, кроме яиц и хлеба, ничего не ели. Наверное, боялись, что отравим их. Я так думаю, зачем путешествовать, если не попробовать местного кушанья, верно? Тогда можно дома сидеть, телевизор смотреть. Ну и свою привычную еду есть. Зачем на билет тратиться?

Летти кивнула в знак согласия. Голодной она не была, а спать ужасно хотела. Вообще, это путешествие было испытанием и бессонницей, и сном. Мысли не давали уснуть, когда положено было спать, смена часовых поясов вносила сумятицу в распорядок дня, а усталость валила с ног.

– Вот, пожалуйста! – Хозяйка распахнула широкую дверь, и Летти вошла в большую квадратную комнату со светлыми деревянными полами. В комнате была большая кровать со множеством подушек и кружевным покрывалом. Вдоль стен стояли деревянные скамейки, накрытые вязаными ковриками. Квадратный стол, накрытый скатертью, полки, шкаф – все это было сделано в национальном стиле и расписано бледными цветами. Данью современности был телевизор на большой резной тумбе.

– Отлично, – кивнула Летти и только сейчас сообразила, что хозяйка разговаривает на неплохом английском. – Как вы хорошо знаете язык!

– Так отчего же мне его не знать? Я университет в Белграде окончила. Думала английский преподавать, да вот замуж вышла. Муж меня сюда и привез. А здесь уже не до английского. У нас хозяйство большое. Сами увидете, если захотите. А туристов принимаем, да. У нас жизнь сложная. И дети учатся, надо их на ноги поставить, помогать должны.

Хозяйка все это произнесла просто и с достоинством. Так, что Летти не почувствовала никакой неловкости. В нью-йоркском такси водители порой, если уж случилась беседа, жаловались, но в жалобах была просящая нота. Здесь же человек не жаловался, а просто рассказывал о своей жизни.

– Спасибо, а где?..

– Туалет и ванная? – догадалась хозяйка. – Вот же, вот, в пристройке. Мы, как только решили сдавать комнату приезжим, так сразу и пристройку сделали.

Хозяйка распахнула дверь, прикрытую полотняной занавеской, и Летти увидела стандартную ванную комнату.

– Отлично, буду отдыхать, – улыбнулась она.

– Перекусить сюда принесу. Я же понимаю, с дороги хочется побыть одной. Не возражаете, я вас нашими блюдами угощу?

– Нет, конечно. И спасибо вам огромное, – улыбнулась Летти.

За окном что-то шумело. Летти проснулась, но глаза не открывала. Она пыталась понять, какая погода сегодня. «Шторм вроде не обещали, – только подумала она, как сразу вспомнила, что находится не дома. – Только сквозь сон можно спутать шум листвы и шум прибрежной воды». – Летти приподнялась на локте и посмотрела в окно. Там, в саду, залитом солнцем, шумели деревья. Летти различила яблоню с короткими ветками и мелкими яблочками, сливу, обсыпанную желтыми плодами, и высокий кустарник с темной ягодой. Летти улыбнулась – она, как и всякий другой городской житель, отлично знала, как растут плоды и ягоды. Но и как всякий городской житель, приходила в умиление, когда оказывалась в саду. Летти быстро привела себя в порядок, накрыла постель кружевным покрывалом и вышла в сад.

– Доброе утро! – Хозяйка что-то мыла в большом тазу.

– Доброе.

– Как спалось?

– Отлично. На такой кровати, на такой перине! Конечно, отлично!

– Я рада. Перины у нас славные, пуховые. Мы их даже для продажи делаем. Не только для себя. Покупают, но все реже. Теперь столько разных материалов изобрели, что пухом никого не удивить.

– Думаю, что вы ошибаетесь. Вот пухом-то и удивишь. Я только у тети Аглаи такие видела. Она их привозила откуда-то с ферм.

– Вот, вот. У нас тоже раньше заказывали, а теперь – редко. Позавтракаете?

– С удовольствием, только не так много, как вчера вечером. Я объелась! – Летти улыбнулась. Действительно, все блинчики со сливами Летти умяла в один присест. Запила их кислым молоком. Молоко было похоже на густой кефир.

– Ну, вы сами выбирайте. Что захочется, то и отведаете.

– А вы? Вы мне составите компанию?

– Ну что ж, с удовольствием.

Не успела Летти обойти сад, как в беседке на столе появились хлеб, брынза, помидоры, сыр с большими дырками и ветчина. Отдельно стоял кувшин с соком и банка со все тем же кислым молоком. Из кухни, окно которой тоже выходило в сад, запахло кофе.

– Вот, садитесь. Что вам глянется, то и ешьте.

Сама хозяйка налила себе в стакан кислого молока, отломила кусок теплого хлеба.

– Я уже второй раз завтракаю. Первый раз рано утром, когда мужа на работу провожаю. Мы с ним редко видимся, хоть я и сижу дома. Зато он в разъездах – ветеринар, что же вы хотели.

Летти чувствовала себя вполне счастливой. Отступили куда-то все мысли, которые так ее мучили. Словно она спряталась от жизни, от реальности за стенами этого дома, за этой высокой оградой, которую обвил виноград.

– Это же хорошо, что вы так дружно живете, – сказала она.

– Ой, да нам столько лет, что же нам не жить-то дружно?! – всплеснула руками хозяйка.

– А сколько же вам лет? – Летти не удержалась от вопроса.

Женщина выглядела и на сорок, и на пятьдесят, и на шестьдесят. Впрочем, шестьдесят ей можно было дать с большой натяжкой.

– Пятьдесят пять, – улыбнулась хозяйка.

– Никогда не скажешь. – Летти сделала глоток кофе и поинтересовалась: – А у вас город большой?

– Маленький. Не были никогда здесь?

– Нет, я в Белграде была по делам. – Летти закашлялась, чтобы не продолжать вранье. – Всего один день. И вот решила сюда заехать. Недалеко, да и город у вас красивый.

– Красивый. Город старый. Правда, после Белграда он мне казался таким деревенским. Но история у него есть – понимаете, когда-то православным нельзя было селиться в местечке Петервардейне. Они устраивались здесь – на другой стороне Дуная. И назвали свое поселение Нови Сад. Много позже два городка объединились, и теперь Петервардейн – это всего лишь часть города. А Нови Сад стал центром.

– Понятно. Но город все равно небольшой?

– Небольшой. Зеленый, Дунай. В этом прелесть. Туристы отдыхают здесь от суеты. Крепость можно посмотреть, старый город, который и не очень-то старый – девятнадцатый век в основном.

– И много туристов приезжает?

– Достаточно, все, кто в Белград едет, все и Нови Сад посмотрят. Это уж как водится.

– А театры? Может, концерты какие-нибудь? – Летти совершенно не интересовалась театром в городе Нови Сад, какой бы хороший он ни был. Ей необходимо было вывести разговор на нужную тему.

– Есть театр, но я сама раз десять была за всю жизнь. Мы в Белград ездим, если уж я мужа уговорю. Концерты бывают, даже на улицах летом. Музеи есть. Картины у нас хорошие. Но туда редко туристы ходят. Все-таки у нас лучше город и природу смотреть. С высокого берега Дуная такой вид открывается!

– Я обязательно посмотрю. Вот погулять пойду и посмотрю. У меня дорога тяжелая была. Два перелета. Сами понимаете. – Летти должна была объяснить тот факт, что не спешит в город – ей не хотелось днем наткнуться на кого-нибудь из съемочной группы. «Вот бы узнать, где съемки? Город-то маленький!» – подумала она и тут же услышала:

– Вы не думайте, что в дыру попали. Наш город очень красив. И его часто снимают. Вот про молодежь фильм снимали. И здесь даже съемки сейчас идут. Огородили целый квартал, войну изображают сейчас, а до этого мирную жизнь. Красиво так. Я по делам в центр выбиралась – постояла, посмотрела.

– Что вы говорите! – Летти даже хлопнула в ладоши. – Удивительно, сколько в Нью-Йорке живу – ни одних съемок не видела. А у вас тут приехала – и раз – вот тебе пожалуйста! Как интересно! А что снимают?

– Не знаю, я немного посмотрела и уехала. Но сестра мужа рассказывала, что фильм длинный и что снимаются в нем известные актеры. Она даже их видела.

– Понимаю, теперь понимаю.

– Что?

– А этот ваш Здравко вроде сказал, что мест свободных в гостиницах мало. А это значит, наверное, из-за съемок. Там артистов поселили?

– А вы тоже хотите посмотреть на звезд? Сходите, обязательно сходите. Я вам все расскажу, куда идти. А Здравко не слушайте! Он скажет! Он и приврет, и приукрасит. А то, что не соврет, так придумает. Я вам объясню. Все, кто в кино снимается, живут в самой лучшей гостинице города. Занимают два этажа. На третьем живут те, кто попроще. На четвертом – звезды. И два люкса киношники заняли. Люксы тоже на четвертом этаже, но имеют второй выход. Я думаю, что главные в люксах и живут!

– Так всего же два люкса? А где же главный герой, героиня, сам режиссер? – забывшись, проговорилась Летти.

– О, как вы рассудили! Я даже и не знаю. Хотя вспомнила, режиссер, по-моему, снял дом. За большие деньги. У нас городок маленький, все друг друга знают и все про всех знают. А дом он снял у Дуная, там у нас район побогаче. Там почти виллы стоят.

– А, ну да. Так, наверное, удобно. А какая у вас гостиница солидная. Для звезд все условия, даже второй выход! Как у вас все продумано! Второй выход! – восхитилась Летти, а сама подумала, что это просто разврат какой-то – люкс, второй выход и прочее.

– Знаете, гостиница эта у нас старая. Она стояла еще сто лет назад. Потом в ней учреждение было, лет пять назад ее отремонтировали, заново фасад отделали. И теперь она дорогая – там люди побогаче останавливаются и всякие почетные гости. Говорят, что кто-то из правительства даже жил. Но я не знаю. И потом, сами знаете, когда на плечах такая семья и такое хозяйство, не до правительства, лишь бы оно не трогало.

– Понятно, – кивнула Летти. – А ваши дети где живут?

– Сын в Белграде, учится. Дочь в Дубровник уехала. Я была против. Город красивый, на море стоит, курортный. Но вот это мне и не нравится. Знаете, на курортах нравы те еще. Вот я и боюсь, что ей покажется, что жить надо так, как отдыхают.

– Не бойтесь, – улыбнулась Летти.

Она вдруг вспомнила, что, когда уезжала на те самые съемки, где познакомилась с Майлзом и Диком, некоторые из ее родственников недвусмысленно дали понять, что Летти встает на дурной путь, что кино – это не работа, а образ жизни, причем не самый праведный. И никто, кроме, естественно, тети Аглаи и матери, не понял, что Летти едет туда заработать свои первые серьезные деньги, что Летти представилась возможность попробовать себя в деле, которое может пригодиться в будущем. Почти никто не расценил ее поступок как стремление научиться чему-то новому. Летти помнила это свое стремление объяснить всем правильность помыслов, поэтому еще раз произнесла:

– Не бойтесь. Она же взрослая. И скорее всего, не давала вам поводов для беспокойства.

– Нет, – улыбнулась хозяйка, и Летти поняла, что хозяйка скучает по дочери. И это волнение, скорее повод поговорить о ребенке, который хоть и большой, но все равно ребенок. Летти допила остывший кофе, поставила чашку на стол.

– Спасибо вам. Так все вкусно было. Особенно вот этот сыр.

Козий белый сыр Летти действительно весь съела. Только сейчас она не могла сказать – от голода или от нервов. Она так боялась упустить в разговоре нужную ей тему, что жевала безостановочно.

– Так я вам буду его каждый раз давать, – развела руками Милена.

– Ой, вот спасибо. Ну я пойду передохну. Может, еще немного посплю. Все-таки в отпуске, сил перед работой надо набраться, – вздохнув, сказала Летти. – А к вечеру, может, прогуляться выйду. Вдруг на съемки попаду, актеров погляжу.

– Отдыхайте, отдыхайте. У меня дел в саду полно. А потом вам подробно расскажу, как в центр попасть, что посмотреть.

Летти укрылась в своей комнате. Она больше не нервничала – отступать от своей затеи было поздно. Но никто не должен был ее заметить, никто не должен был ее узнать. Она же будет внимательно наблюдать за всеми, кто находится рядом с Диком. Она должна будет вычислить этого человека. Она должна будет либо убедиться в правоте звонившей, либо раз и навсегда закрыть для себя тему ревности. Летти вдруг подумала, что никогда в жизни она не осилит больше такой путь. И дело было не в долгой дороге к истине или лжи.

«В следующий раз я просто плюну! В следующий раз меня сам черт не выманит из дома!» – думала она про себя и даже не понимала абсурдность этих обещаний.

В комнате, куда после завтрака вернулась Летти, был полумрак. Сквозь приоткрытое окно слышался мерный шум – лилась вода из колодца. Летти походила по комнате, полистала книги, которые стояли на полках, потом прилегла на кровать. Кровать мягко спружинила, прогнулась под Летти и обняла ее мягкой периной. Летти блаженно вытянулась и закрыла глаза. Она опять не помнила, как провалилась в сон. Через много лет, вспоминая этот свой период в жизни, Летти удивлялась тому, как легко она засыпала и как подолгу она спала. «Защитные функции нервной системы, не иначе!» – сделала она вывод.

– Летти, Летти, вставайте! Уже вечер! – Хозяйка стучалась в дверь.

Летти испуганно подняла голову с подушки. За окном было еще очень светло, но воздух был прохладный, и розовые облачка напоминали о скором закате. Летти встала, приняла душ, переоделась и вышла в гостиную.

– Извините, что разбудила, но я видела соседей. Если хотите посмотреть съемки, спешите. Я вам сейчас адрес напишу, а заодно посмотрите иллюминацию у крепости. Сегодня праздник в городе. Завтра уже такого не увидите.

– А что за праздник?

– У нас фестиваль проходит в это время, вот на закрытие всегда такое шоу.

– Здорово! Хорошо, что вы меня разбудили! Я же все-таки город приехала посмотреть! Вы мне еще напишите, куда сходить, чтобы я не искала.

Через час Летти, неприметно одетая – джинсы, футболка и бейсболка, – вышла из дома. Она уже знала, что ей надо немного проехать на автобусе, потом пройти пешком, потом свернуть на мощеную улицу, и она попадет как раз в ту часть старого города, где идут съемки. Соседка, которая приходила к хозяйке, подрабатывала на съемках – помогала приводить в порядок костюмы – и потому была в курсе всех событий.

Чем ближе был старый город, тем спокойнее была Летти. Она уже точно знала, что будет делать. Причем специально она это не придумывала, не обдумывала, ей вообще казалось, что план ей приснился в один из тех частых отдыхов, которые случились за эти трое-четверо суток. Летти решила, что сначала она побывает на съемках фильма. «Итак, я в гостинице. Ну и что? Мне надо проникнуть на этаж, где живет Дик. И я проникну. А дальше. Следить за его номером? И за всеми, кто будет туда входить? – думала она, вздыхая. На душе было так противно, что захотелось повернуть назад. – Я проделала такой путь и теперь все бросить? Уехать и потом пожалеть, что ничего не узнала? И растянуть это мучение на месяцы?! Ну уж нет!» – Летти решительно зашагала дальше.

Город был симпатичным и местами казался этаким промышленным центром. Летти прошла мимо каких-то фабрик, разглядела на горизонте большие трубы, да и улицы порой превращались в унылые кирпичные коридоры. Было понятно, что это цеха большого предприятия. Но вот наконец появились красивые дома, улицы стали уже, опрятнее, появились старинные или стилизованные под старину вывески. Красивая набережная, шпиль замка: Летти поняла, что она у цели – она в центре города и где-то здесь Стив Майлз снимает свой фильм. Летти сверилась с бумажкой, которую ей дала хозяйка, еще посмотрела карту и свернула налево. Маленькая улица побежала вниз, улиткой завернула к реке и остановилась на маленькой площади. Летти, пройдя весь этот путь, остановилась – прямо перед ней, ярусом ниже, шли съемки фильма. Летти юркнула за широкий каштан. Место для наблюдения было великолепным. Никто не мог ее увидеть, зато все они были как на ладони. Летти осмотрелась, обнаружила маленькую скамеечку и устроилась как в партере.

Съемки шли уже давно. Летти увидела, как Стив Майлз, красный, забывший про свою курительную трубку, что-то громко объяснял молодой актрисе. Летти сразу отметила одну из главных героинь – та сидела в кресле, ожидая своей сцены. Летти она понравилась – лицо было значительное в своей красоте. Эта актриса, как потом сообразила Летти, играла во многих фильмах, но нынешний, без сомнения, должен был быть одним из главных. В руках актриса держала папку с ролью. Актеры второстепенные, статисты, технический персонал хранили полное молчание. Слышался только голос Стива. «А он, молодец, выдрессировал их», – Летти вспомнила, как в Париже Майлз боролся за свою полную диктатуру. И тут она увидела Дика. Он сидел отдельно от всех. Как это было и в прошлом. Дик читал роль, не обращая внимания ни на кого. Летти даже из своего убежища видела, как он сосредоточен, как до него не доходит ни звук голоса Майлза, ни шум улицы. «Он всегда умел работать», – подумала Летти и на миг испугалась, что Дик увидит ее. Впрочем, испуг был мгновенным, потому что в этот момент Летти увидела девушку. Та была настолько красива, что Летти даже охнула. В ней вдруг проснулся скульптор. Девушка была высокой, сильной и стройной. Но не столько фигура была хороша, как лицо. Летти, которая была совсем близка от съемочной площадки, могла рассмотреть ее черты – они были словно вылеплены. В них были четкость, сила и безупречность. Это была такая дань канонам, что возникала мысль об искусственности подобной красоты. «Ее вылепили. Сначала нарисовали. Но нарисовали, собрав воедино все образчики женской красоты. Словно вычислили, рассчитали». Сердце Летти застучало где-то в горле – девушка, улыбаясь, разговаривала с Диком, и в ее позе, в ее взгляде Летти прочитала все, что должна уметь читать жена. «Вот оно. Она влюблена в него. А он?» – Летти присмотрелась к мужу и увидела то, что видеть не хотела бы. Во взгляде Дика был интерес. Не просто мужской, не просто интерес ловеласа, красивого мужчины, которому уготована еще одна победа, в его лице был другой интерес. Интерес к явлению. Словно Дик проверял реальность этой красоты. «Ну, отчего же не проверить, все живут в одной гостинице. И она, эта девушка, не заставит себя ждать. Она докажет свое земное происхождение», – ядовито подумала Летти.

Она сидела на скамеечке, укрывшись от посторонних глаз ветвями каштана, и не знала, радоваться или злиться. Скорее всего, Дик увлекся этой красавицей. И это ужасно. Но, с другой стороны, это все-таки женщина. И это не так плохо. «Идиотизм. Полный. Зачем я пролетела половину земного шара?» – Летти вдруг захотелось плакать.

Тем временем спустились сумерки. Место, где укрылась Летти, превратилось в темную нору. Теперь, даже если кто-то пройдет мимо нее, то все равно не заметит. Она воспользовалась этим обстоятельством – и проплакала почти все то время, что шли съемки. Наконец внизу прозвучал голос Майлза, и вслед за ним послышалось разноголосье. Летти вытерла глаза, приподнялась со своего места – ей очень хотелось услышать хоть что-нибудь, что говорит Дик. Расстояние между ними было небольшое, и, будь потише, Летти разобрала бы слова, которые в этот момент говорила та самая красавица. Она, проходя мимо Дика, остановилась и что-то произнесла. Летти от досады даже сжала кулаки: «Вот, вот то, что ей надо было узнать! Вот зачем она столько летела, ехала, вот из-за чего она плакала! Но здесь ничего не слышно!»

Тем временем стало темно – осветительные приборы погасли, остались только обычные уличные фонари. Летти еще немного посидела, наблюдая, как техники складывают аппаратуру, потом осторожно вышла из своего укрытия.

Как часто, достигнув цели, мы убеждаемся в тщетности наших усилий. Мы убеждаемся в том, что цель нами была определена неверно. В том, что целью было нечто иное, но мы это не сумели понять, а открылось это нам поздно, когда не остается сил и мужества проделать еще раз тяжелый путь. И остается только сожалеть о собственной горячности, поспешности, о собственном неумении управлять собой. И, наверное, это состояние – крах веры, крах надежд и потеря уверенности в себе – и называется несчастьем. Летти была сейчас несчастна. Она поставила себе цель – узнать, верен ли ей муж. На достижение этой цели она потратила не только деньги и время, она потратила душевные силы. Она достигла своей цели – она увидела мужа и девушку, которая явно кокетничала с ним. И видела интерес мужа к этой девушке. Она увидела подтверждения одних подозрений и жаждала сейчас проверить другие, иные, более для нее страшные. Но надо было ли ей ради этого пролететь и проехать тысячи километров? Была ли это цель – увидеть то, что можно было случайно увидеть в Нью-Йорке, в театре Дика или в любом другом месте? И следовало ли дальше выяснять щекотливые обстоятельства? Делать то, на что так неискусно, грубо спровоцировали ее? Был ли смысл в подобных знаниях и шагах? Может, ум и мужество – это терпение? Может, счастье – это уверенность в другом человеке и готовность доверять ему? А может, счастье – это независимость от внешних влияний и течений? Сейчас у нее не было сил разбираться во всем этом. У нее вообще не осталось сил – она их растратила, погнавшись охотничьим псом за добычей, от которой никакой пользы.

Цель Летти была – убедиться в собственном несчастье, когда ей надо было совсем обратное – убедиться в том, что она счастлива. И для этого оставаться там, где она была, – дома.

Летти в растерянности брела по улочкам малюсенького незнакомого города. Она шла к гостинице, где жили актеры. Зачем она туда шла, она теперь не знала. Но шла, не замечая толп гуляющих, а в голове крутилась невероятная догадка – женский голос, который рассказывал ей о Дике, мог принадлежать только одной женщине. И она, Летти, узнала ее. Это было Анна Гроув.

Глава 6

И опять кот Шредингера

Гостиница была красивой. Хозяйка не приукрасила – старинная архитектура, свежевыкрашенный фасад, увитый виноградом, цветы на окнах, освещенная резная дверь. Все было похоже на сказку. Летти уже не боялась, что ее увидят, – давно стемнело, на улицах было полно людей. Да и участники съемок, скорее всего, ужинали. Летти знала, что после рабочего дня особой охоты прогуливаться нет. Она обошла маленькую площадь, на которой стояла гостиница, купила себе кулечек сладких орехов, потопталась у дверей гостиницы, заглянув в низкие окна. На первом этаже, как водится, был ресторан. Летти сразу увидела Майл-за, сидевшего во главе стола. «Все как по расписанию. А Дик уже у себя, в номере», – подумала Летти. Она развернулась и пошла вдоль гостиницы. Завернув за угол, Летти обнаружила палисадник. Высокая живая изгородь, солидная чугунная ограда – все наводило на мысль об охраняемом покое. Но Летти увидела щель, толкнула ворота и преспокойно вошла в палисадник, затем в торце здания она увидела дверь, простую невысокую дверь. «Второй выход, – подумала она, – сельское радушие выражается в беспечности». Через несколько минут Летти уже поднималась на четвертый этаж. Глянув на себя в первое попавшееся зеркало, она усмехнулась: девица в джинсах с кулечком орехов в руках – туристка, которая заблудилась в гостинице. «Даже если меня сейчас остановят, я смогу сказать, что ищу мужа. Ну да, придется показываться на глаза всем, но зато не арестуют. Скорее всего, на меня даже не обратят внимания. По вечерам дежурные только внизу, у стойки администратора». Летти преодолела последний лестничный пролет и увидела женщину в форменном халате. Летти радостно улыбнулась, демонстративно положила в рот орешек и громко поздоровалась по-английски. Женщина заулыбалась, закивала, но когда Летти также по-английски спросила, который час, та развела руками и поспешила уйти. «Точный расчет – если человек не знает языка, он, скорее всего, предпочтет исчезнуть. Ну, чтобы не морочить себе голову!» – Лети открыла дверь и попала в коридор четвертого этажа. Она огляделась – камер наблюдения нигде не было. Летти подумала, что здесь они еще не получили должного распространения, и впервые в жизни обрадовалась медленным темпам технического прогресса. Номеров было немного – Летти насчитала всего пять дверей. Две из них вели в номера люкс, спасибо хозяйке, которая просветила на этот счет. Люксы Летти определила сразу: двери этих номеров были двухстворчатыми и таблички с номером фигурно-золотыми. Летти вдруг представила, что Дик внезапно появляется и видит ее. «Кошмар!» – Ей стало не по себе, и она огляделась. Укрыться можно было только в одном месте: шахта лифта, который установили во время ремонта, выступала прямоугольником и с одной стороны образовывала нишу. Летти юркнула туда. «Все видно – все двери. Вот только знать бы, закрывают на ночь гостиницу или нет? И как быть, если закроют черный ход? Мимо администратора не проскользнешь». Летти почувствовала, как сердце колотится с такой силой, что даже перехватывало дыхание. Только внешне она была спокойной, но внутри уже сжалась пружина ожидания – в душе были поставлены барьеры, – после чего возможно будущее, после чего – нет. Мысленно она готовилась к самому худшему, и уже хотелось отступить, оставить все как есть. Уехать, улететь, а из дома позвонить мужу и как ни в чем не бывало узнать о его делах. Летти так волновалась, что даже не обращала внимание на шум на других этажах, на музыку, которая доносилась из ресторана, на людские голоса и смех. «Господи, а вот сколько мне ждать? И чего ждать?!» – задала она себе самый главный вопрос, но ответить на него не успела – щелкнули двери лифта, и из него вышел мужчина. Летти вжалась в стену, хотя понимала, что ее не увидят. Сладкий орех она языком прижала к щеке и чувствовала, как сахар во рту тает и стекает ей в горло. Летти ужасно захотелось откашляться. Мужчина, который шел по коридору, был высоким, крепким, в самой обыкновенной одежде – джинсах, футболке, на ногах было что-то спортивное. Летти с замиранием ждала, куда и как он войдет. В руках незнакомца ключа не было. Мужчина прошел почти весь коридор и постучал в дверь одного из люксов. Дверь открылась не сразу, но когда открылась, Летти увидела мужа.

– Ты задержался, – сказал Дик гостю. И улыбнулся. Той самой ласковой, спокойной улыбкой, которую так хорошо знала Летти. Дверь захлопнулась, и на этаже стало тихо.

Орех прилип к щеке. Расстаявший сахар склеил рот. В области желудка была горячая пустота. Последний раз такое Летти чувствовала много лет назад, когда поздно ночью убегала от каких-то пьяных парней. Летти тогда задержалась на танцах в студенческом клубе. Она так редко посещала подобные мероприятия, и как только решилась, так сразу же влипла в историю. Она в тот вечер бежала так, что могла бы вполне претендовать на место в легкоатлетической сборной. Вот только когда она оказалась у ярко освещенного входа в кафе, дышать она не могла – желудок скрутила вот эта самая пустота. Сейчас Летти растерянно посмотрела на свои руки – они тоже были липкими: каким образом орешки оказались у нее в руках и где кулек, она не поняла. Но все это ей было не важно. Важно было одно – сейчас она, вслед за этим незнакомцем, постучит в номер Дика, увидит, что там происходит, потребует объяснения у мужа. А потом… Что будет потом, Летти было все равно – она обнаружила цель. Ту самую, которая заставила спешно покинуть Нью-Йорк, и сейчас эта цель будет достигнута.

Летти вылезла из укрытия и решительным шагом направилась к номеру Дика. Ее шаги были неслышны – толстое покрытие их заглушало. Но Летти было все равно – она не таясь шла по длинному коридору, чтобы уличить своего мужа во лжи и предательстве. Она подошла к двери, подняла руку и… не постучала. Она стояла перед дверью и ничего не делала. Она даже не прислушивалась к звукам, которые оттуда доносились, – Летти стояла глухонемым истуканом и не могла заставить себя сделать движение. «Я все равно войду в эту комнату, – думала она. – Все равно я все узнаю. Он не имел права! Зачем он так сделал?!» – Летти переступила с ноги на ногу и уже была опять готова взяться за ручку двери, как в голове возник этот несчастный кот Шредингера. Летти, даже не удивившись себе, опять вспомнила все, что когда-то ей объясняли про этот физический эксперимент, и в особенности слова, что пока «коробка не открыта, мы не можем точно знать, жив ли кот или нет». Летти вспомнила еще: «Только открыв коробку, мы наверняка убедимся в состоянии кота». Летти не ручалась за точность формулировки, но коробка с котом и дверь, за которой сейчас был Дик, вдруг стали чем-то похожим. «Хорошо, если открою коробку и кот будет жив. А если нет? Что будет, если кот мертв?! Что делать тогда?! Что делать, если я сейчас открою эту дверь и узнаю самое страшное?!» – подумала Летти, и в этот момент раздался женский смех. Летти так и не поняла, откуда он слышался – может, из-за двери Дика, у него там были еще какие-то гости, но именно этот смех ее вывел из задумчивости. Летти вздрогнула, пробежала весь коридор и бросилась вниз по лестнице. Она выскочила в палисадник, хлопнула чугунной калиткой и, только оказавшись на соседней улице, остановилась. Она прошла несколько шагов, потом вытряхнула из карманов остатки орехов, протерла салфеткой руки и решительно направилась домой.

В Нью-Йорк она вылетела на следующий же день.

Дом ее встретил солнцем, ветром, тучами и штормами. То лето было беспокойным, как и ее душа. Летти вернулась в дом, в котором теперь были не только стеклянные стены. В нем стала хрупкой и непрочной жизнь. Первые дни после приезда она не могла найти в себе силы, чтобы разобрать собственные вещи. Как только она пыталась обратиться к повседневным делам, так сразу же возникало неизбежное – «до» и «после». «Еще месяц назад, – думала Летти, – до того самого звонка, все имело смысл. Каждая деталь нашего быта, каждая мелочь в этом доме. Каждое слово, сказанное друг другу. Сейчас быт и предметы обесценились – они свидетели времени, которое больше не наступит. Более того, они свидетели того, что лучше не вспоминать. Утраты болезненны, думала Летти, сидя в своем любимом кресле. Она забрала кота и, несмотря на все уговоры мистера Лероя и его жены, не задержалась у них в гостях ни на минуту. Ей казалось странным обсуждать что-то, вспоминать что-то, рассказывать что-то, когда есть одна-единственная тема – Дик и она. Они с Диком. Глядя на оживленное лицо скульптора, Летти испытала внезапное желание поделиться случившимся. Но это был лишь момент, мгновение, почти сразу же она запретила себе думать о подобном. И дело было не в молве, которая везде имеет быстрые ноги, а просто Летти осознала банальность собственной проблемы. Как сказать мистеру Лерою: «Мой муж мне изменяет!»

– Как там Дик?! – крикнул ей на прощание Лерой.

– Спасибо, хорошо! Даже очень хорошо!

– Как его съемки?

– Отлично! Майлз доволен! – обернулась Летти с натянутой улыбкой. Но как только она это произнесла, как только она озвучила желаемое, так сразу же ей стало легче. Уже на улице она почувствовала привычный нью-йоркский запах, она заметила толпу, ощутила кожей мощь этого города. Она вдруг почувствовала облегчение. «Господи, наверное, для этого существуют друзья! – подумалось ей. – Не для того, чтобы плакать в жилетку, а для того, чтобы заставить себя держать фасон. «Держать фасон» – любимое выражение тети Аглаи. Летти несла в руках сумку с котом и впервые после приезда ощущала под ногами почву.

Вернувшись домой, она первым делом открыла все окна и двери, она впустила соленый воздух, ветер, легкий песок и солнце. А со всем этим в дом вошло и ощущение реальности. В этом мире было еще очень многое, что принадлежало ей, в этой жизни было много важного, что способно было сделать ее счастливой. Глядя, как ветер вздымает легкие занавески, как солнце играет на стеклянных поверхностях, Летти ощутила силу. Она не обманывалась – ей предстояло пройти тяжелый путь, который непонятно чем закончится, но у нее уже появились для этого силы.

Дик вернулся домой через несколько месяцев. Внешне это время выглядело так же, как и раньше: Летти звонила ему, писала письма, даже посылала телеграммы. Но Дик звонил чаще – иногда два раза в день. Не обращая внимания на разницу во времени, он как ни в чем не бывало интересовался ее здоровьем, настроением, работой в мастерской. Летти сначала отвечала односложно, и ее распирало от желания поссориться, обвинить в измене, признаться, что она была там, в гостинице, и все видела. Но как только Летти доходила до этого места, так сразу же брала себя в руки. Что она видела? Кто был этот человек? Кто была та женщина, чей смех она слышала? Может, у Дика в номере были гости? Все ее домыслы – не более чем бред, не более чем внушение, которому она поддалась с такой готовностью. «Нет. Я ничего не буду говорить. Я не буду ни о чем спрашивать. Я ведь ничего толком и не узнала. Хоть и летала в этот маленький город!» – говорила себе Летти и изо всех сил поддерживала обычный разговор. Только один раз Дик спросил: «Летти, что с тобой? Ты в последнее время очень странно разговариваешь».

– Все хорошо, я просто много работаю, – ответила она.

А работала она действительно много. Мистер Лерой и тут помог.

– Скарлетт, бросайте ваше унылое занятие, – по обыкновению резко призвал он Скарлетт. – Вы уже доказали, что отлично знаете анатомию человеческого тела. Вы доказали, что являетесь наследницей реалистической школы. Но попробуйте же что-нибудь еще!

– Что именно? – Летти спросила лишь из вежливости.

– Мой приятель строит новый студенческий городок. Ну не такой он уж и студенческий. Там будут жить, учиться и работать те, кто занимается совершенно невероятными вещами. Вы слышали что-нибудь о компьютерах?

– Слышала. – Летти кивнула.

– Вот. Будущее прогрессивной технической мысли должно жить в соответствующих условиях. Займитесь этим.

– Кто меня позовет туда?

– Позовут, я поспособствую.

Летти задумалась. В ее карьере, которая развивалась без резких скачков, рывков и обвалов, наблюдался явный застой. Количество бюстов, памятников, барельефов известных и не очень людей – спонсоров, попечителей, благотворителей – превысило приличную цифру. Летти оформляла парки и усадьбы. Успевала она заниматься и «творчеством для себя» – как правило, ее работы благосклонно отмечались критикой. Она неплохо зарабатывала, ее имя становилось известным. Но было что-то, что намекало на необходимость перемен. Летти это чувствовала сама.

– Я попробую. Даже интересно. Спасибо вам, – улыбнулась она скульптору.

– Не благодари. Ты лучше думай, как может выглядеть это будущее, не имеющее границ. Во всяком случае, нам так обещают эти самые ученые.

Мистер Лерой, составляя протекцию Летти, исходил не только из дружеских чувств и уверенности, что его подопечная достаточно талантлива для таких проектов. Мистер Лерой подметил удивительную ее особенность: Летти умела концентрироваться на задаче так, что сразу определяла самый короткий к ней путь. Эта художественная хватка была редкостью. Такой же редкостью было умение Летти двигаться поступательно, не отклоняясь от конечной цели.

Она дала согласие и ни разу не пожалела об этом. Знакомство с миром, который пока еще почти не существовал, знакомство с наукой, о которой еще знали единицы, заставило ее хоть чуть-чуть забыть о происходящем.

Время стало идти быстрее, и вот уже Рождество, и они с Диком сидят в гостиной и смотрят, как сизый океан норовит украсть часть берега. Волны плоские накатывают, слегка задерживаются, а потом, с трудом отрываясь от утрамбованного песка, катятся восвояси. Летти и Дик поужинали, они теперь просто сидят и разговаривают. Летти расспрашивает про Майлза, про съемки, про город Нови Сад (в котором она побывала, но совершенно ничего не увидела и не запомнила, кроме приятной и доброй хозяйки), Дик отвечает обстоятельно, подробно, красочно. Он полон историй, шуток и деталей. Они уже сидят второй час, а с момента встречи успели только поцеловать другу друга. Летти смотрит на часы – скоро полночь, скоро надо идти в спальню, и она со страхом ждет этого момента.

Так странно устроена жизнь, и так странно устроены люди. Летти сейчас вспомнила, как прежде Дик уезжал с театром. Он отсутствовал долго, и все это время Летти, влюбленная и дорожившая мужем, старалась не думать, насколько вольно живет ее муж в разлуке. Летти ждала его, а когда наконец они встречались, она забывала о подозрениях и ревности, она была рада его видеть, и близость с ним была наслаждением. Теперь же все было иначе – теперь ей сказали, что он изменяет. Она не видела сама. То есть видела то, что может быть подозрительным, но она не была уверена. Летти пыталась разобраться в себе, по ничего не получалось – в ушах звучали те самые слова: «Муж вам изменяет».

– Летти, пора спать. – Дик, улыбаясь, смотрит на нее. Улыбка все та же – мягкая, ласковая, и глаза темные, родные.

Летти вспыхивает:

– Дик, конечно, пора.

Они встают, гасят свет, идут в спальню, за ними следует сонный и недовольный Хвост. Кот недоволен с момента появления Дика – понимает, внимания ему будет теперь меньше. В спальне Дик показывает чудеса скорости – он уже лежит под одеялом и ждет, пока Летти закончит копаться.

– Ну, что же ты? – спрашивает он, улыбаясь.

Летти наконец ложится и замирает.

– Как будто первое свидание, – смеется Дик над ее скованностью. И тут она не выдерживает:

– Дик, прости, я… я плохо себя чувствую. – Она соврала, она не решилась сказать правду, но, наверное, и не собиралась ее говорить.

– Родная, тогда давай я тебя обниму, и ты заснешь. У нас с тобой столько еще времени. – Дик сгребает ее в охапку, целует в нос и пытается убаюкать. Летти крепится, а потом начинает рыдать. Дик растерянно отстраняется:

– Что такое? Что с тобой?!

И опять она молчит. Она что-то бормочет про усталость, про головную боль, про сложный заказ, но молчит о главном. Она говорит много, захлебываясь, всхлипывая, из нее со слезами вытекает горе. Женское, тайное, но так и не обнаружившее себя.

Стив Майлз навестил их на Пасху. Он приехал, и Летти удивилась тому, как он выглядел. Стив чуть похудел, совсем немного, но на его внешности это сразу отразилось. Он стал как будто еще выше, исчезла одутловатость лица, глаза стали казаться больше. Летти встретила его радостно и с опаской. Дело в том, что жизнь вступила в свои права. Отношения ее с Диком стали прежними. Случилось это не сразу. Избегая близости, отмалчиваясь, уходя от ответов и не поддерживая определенных тем, Летти заставила Дика заволноваться. Он неоднократно вызывал ее на разговор, но она только ссылалась на работу. Отчасти это было правдой. Мистер Лерой знал, как поправить душевное здоровье – только трудом, изнурительным трудом. Летти пропадала на «площадке» сутками. Потом она дни проводила в мастерской. Ее идеи, теперь уже тяготеющие к авангарду, пришлось отстаивать в борьбе. Летти приезжала домой усталой, раздраженной, и сил на выяснения отношений, сил на личные выяснения не было. А в работе Летти вела себя всегда по-мужски – когда она работала над заказом, ничего, кроме работы, для нее не существовало.

Дик взял продолжительный отпуск в театре и теперь всегда был дома. Он готовил ей завтрак, ждал с ужином, он никуда не уезжал, никуда не уходил, он готов был ее встречать и провожать. Первое время Летти была похожа на охотничью собаку – она ловила каждое его слово, когда он разговаривал по телефону. Она незаметно проверяла, куда он отлучается, она следила, вынюхивала, наблюдала и анализировала. Очень скоро выяснилось, что самая дальняя поездка, которую совершил за это время Дик, это была поездка в магазин за креслом-качалкой. О такой давно мечтала Летти.

– Вот, это тебе, чтобы отдыхать после работы, – сказал довольный муж, когда Летти приехала со своего «объекта».

– Спасибо! – Летти даже растерялась. Тот самый женский голос, который, скорее всего, был голосом Анны Гроув, сказал ей, что Дик изменяет. Но то был голос. Голос человека, который по какой-то причине хотел ей зла. Сейчас же Летти видела мужчину, который заботился о ней, который был ласков с ней, который никуда не звонил, а если и звонил, то никуда не отлучался. Летти это точно знала – у них в доме с некоторых пор была камера. И чему Летти должна была верить? Голосу или своим глазам? Впрочем, ее глаза тоже кое-что видели, но Летти сейчас уже и не понимала – видели они что-то подозрительное или это было то самое внушение, которому так легко поддается любящий человек.

– Скарлетт, мы сегодня уезжаем, – сказал как-то Дик, когда Летти вышла из мастерской.

– Уезжаем? Я не могу, у меня…

– Летти, мы сегодня уезжаем, вернее, улетаем.

– Дик, послушай…

– И не собираюсь. Мы летим в Лас-Вегас. Три дня полной свободы. Хочешь – играй, хочешь – сходим на концерт. Хочешь – проведем весь день в номере.

Летти посмотрела на мужа и подумала, что даже если он ей изменял, то сейчас это уже не имело никакого значения. Он – вот он, перед ней, он с ней, он рядом. А она переболела. Она пережила. И все это в одиночку. Она стала сильнее, а потому она может вернуть себе то, что когда-то ей принадлежало.

– Хорошо, согласна, но с одним условием, – сурово сказала Летти.

– Любое, – улыбнулся Дик.

– Полетим завтра.

– Почему?

– Нам надо кое-что закончить. – Летти стянула с головы цветастый платок и добавила: – Я соскучилась.

Когда Стив Майлз приехал к ним на Пасху, они опять представляли собой образцовую любящую пару.

– Вы не меняетесь, ребята, – улыбнулся Майлз. – Один ваш вид возвращает веру в человечество и способность его хранить институт семьи.

– Ты когда женишься? – рассмеялась Летти.

– Теперь не знаю. – Майлз многозначительно посмотрел на них обоих.

– Стив, а как же ежегодный рождественский ужин?

– Я буду приезжать к вам. Думаю, не прогоните.

– Что ты, мы только рады будем! – Летти улыбнулась.

Было что-то трогательное и вместе с тем прочное в их с Майлзом дружбе. Она даже не понимала, кто ближе Стиву – она или Дик. Иногда казалось, что Дик. Их разговоры выдавали единомышленников. И хотя Дик работал в театре, а Майлз до мозга костей был киношником, разговаривать и спорить они могли вечно. С Летти у Майлза установились совсем иные отношения. Да, они разговаривали об искусстве, спорили, обменивались впечатлениями. Но Летти никогда не советовалась с Майлзом по поводу своих работ. Впрочем, ей это вообще не было свойственно. Она опиралась на собственные ощущения, которые, надо сказать, подводили ее редко. И тем не менее с Майл-зом они были близки: с его стороны чувствовалась забота, не братская, не отеческая – разница в возрасте была не такой большой, была забота мужская. Так относятся профессора к своим любимым студенткам – немного ласково, немного ревниво, немного сурово. Летти предпочитала не думать о причинах такого отношения – ей было жалко одинокого Майлза, и иногда она стыдилась своего счастья. Впрочем, в эту Пасху все было иначе. Майлз приехал усталый, немногословный, и, казалось, он нуждался в поддержке. Летти, обрадованная, что не придется что-то врать наблюдательному Стиву и что можно ответить ему заботой, развила бешеную деятельность.

– Летти, – наконец не выдержал Стив, – я никогда не съем такое количество еды, я не умею часами гулять по песку, я не сплю по восемь часов. Я могу вообще не спать. Летти, дорогая, у меня все хорошо. Я просто устал.

Стив Майлз устал и был недоволен – последний фильм отнял много сил, но самому Стиву не нравился. И хоть со всех сторон говорили о весьма интересной трактовке, о прекрасной режиссуре, о великолепной актерской игре, Стив был недоволен. Летти позже поняла, что в этот раз Майлз приехал к Дику. И хоть Стив и утверждал, что терпеть не может гулять по берегу океана, с Диком они проводили вдвоем по нескольку часов. Летти не мешала, она видела, что им есть о чем поговорить. Фильма она пока не смотрела, еще не было широкой премьеры, был только показ для узкого круга, от которого зависел прокат. «Жаль, если Майлза не подводит чутье. Жаль, что Дик, для которого так важен этот фильм, останется незамеченным». Чтобы поддержать Стива, она сказала:

– Знаешь, скульптура – поединок с самим собой. Выживание в одиночку…

– Понимаю, – подхватил Майлз. – Такое занятие дает силы, воспитывает. Кстати, наверное, поэтому из тебя получилась индивидуалистка с сильным характером.

Летти улыбнулась:

– О, я не всегда такая. Но ты не один. Вас много. И это важно не для того, чтобы разделить ответственность в случае неудачи, а важно потому, что каждый может исправить ошибку другого.

– Те, кто смотрел тот фильм, говорят, что он не собран, – заметил как-то Майлз.

– Что значит – не собран? – удивилась Летти.

Майлз что-то говорил о монтаже, о сценах, о съемках, об отсутствии стройности.

Дик старался поддержать Стива – он склонялся к мысли, что тут скорее всего усталость.

– Ты не можешь ничего сейчас сказать, ты слишком хорошо помнишь, как снимал. Необходимо время – оно даст возможность взглянуть на все это не изнутри, как ты сейчас смотришь, а глазами зрителя. Это совсем другое дело…

Дик говорил, Стив слушал, соглашался и между делом наблюдал за Летти. Впрочем, «наблюдал» – слово не совсем точное. Майлз слишком хорошо уже знал Скарлетт. Он имел возможность увидеть ее рост, все те изменения, которые принесло время. Стив, Дик, Летти и Анна когда-то оказались связанными одним делом, когда-то им выпал шанс стать друзьями. Этого не случилось. Более того, между ними случилась любовь – пока шли съемки, Стив не хотел открыто ухаживать за Летти, а потом Дик его опередил. Стив оказался на обочине отношений, но тем не менее, сохраняя в душе привязанность к Летти, невольно сравнивал и сопоставлял ее с Анной. И, как это ни удивительно, безупречная в своей красоте Анна проигрывала. Летти была дурнушкой рядом с Анной, но в ее внешности было что-то, что вызывало понимание, снисхождение, к ней хотелось отнестись с душой, с мягкостью. Майлз неожиданно для себя вывел формулу, согласно которой любовь – это прежде всего смягчение нрава, и в первую очередь собственного. Анна, со своей победительной красотой и нравом, не подразумевала такого отношения. Ей требовалось поклонение, во всяком случае так казалось. Майлз иногда корил себя за нерасторопность и оправдывал Дика, который встречался с Анной, а женился на Летти.

В один из дней Летти и Стив поехали за продуктами. Дик жарил мясо: Майлз на следующий день уезжал, и они устраивали прощальный ужин.

– Надо купить овощи и хлеб. – Летти озабоченно проверила шкафы на кухне.

– Поехали. – Майлз улыбнулся. – С удовольствием помогу.

Они доехали до супермаркета и неторопливо набрали всего ненужного. Когда багажник машины Майлза захлопнулся, Летти произнесла:

– Мы не купили хлеб.

– И салат. – Майлз рассмеялся. – А тут нет какой-нибудь маленькой лавочки?

– Есть, только для этого надо поехать длинной дорогой.

– Вот и отлично.

Необходимое они купили в семейном магазине по дороге к дюнам. Ступив с асфальтированной дорожки, они тут же увязли в песке.

– Ну вот! – Стив отряхнул свои спортивные туфли. – Надо было босиком ехать.

– Еще холодно. – Летти посмотрела на берег. Весна уже пришла, дни были теплые, и в природе наступило мимолетное затишье – еще немного, и все стремительно зазеленеет, зацветет и уже не будет этой холодной свежести.

– Стив, пойдем пройдемся по берегу. День чудесный, у Дика наверняка еще ничего не готово.

– Пойдем, сам хотел предложить.

Они поднялись на дюны, потом прошли по пляжу и вышли на утоптанный берег. Вода докатывалась до их ног. Стив и Летти пошли вдоль берега.

– Как твои дела? Все это время я говорил о фильме. Я даже не удосужился спросить тебя о работе.

– Ты спрашивал, но не слушал ответы, – рассмеялась Летти. – Но я не обижаюсь. У вас сейчас тяжелый период ожидания. У вас – это у тебя и Дика. Конечно, я думаю, что все будет хорошо.

– Не деликатничай. Дик прекрасный актер, и он справился со своей ролью. И тем более мне будет жаль, если фильм провалится.

– Стив, Стив! Когда ты приехал, ты осторожно выражался. «Я недоволен фильмом!» – всего-навсего сказал ты. А теперь уже – «фильм провалится»!

– Чем больше я думаю, тем больше опасений.

– Ты не думай. Ты лучше вспоминай те самые съемки в Париже и тот успех.

– Где мне взять такого делового человека, как Гроув? Успех тогда во многом зависел от него.

– Ерунда, можно было договориться о фестивале, но нельзя заставить публику ходить на плохой фильм. А сборы, сам знаешь, какие были. Огромные!

– Верно. Но только сейчас и материал сложнее.

– Им нужен прокат. Хороший прокат.

– Стив, ты все делал правильно. Теперь очередь за другими. Слушай, а может, Гроуву позвонить, посоветоваться? Анна к тебе всегда отлично относилась, Гроув – еще лучше.

– Не думаю, что это хорошая идея.

Стив помолчал.

– Ты ничего не слышала о них? – наконец спросил он.

– Нет, – ответила она и хотела добавить, что и не желала бы слышать. Но Летти понимала, что лучше молчать. Даже Майлзу ничего не надо говорить.

– Как ты знаешь, развод начинался громко, но внезапно все стихло. Сначала газеты писали о претензиях к друг другу, об исках, там много было правды и еще больше неправды. А потом все так же внезапно стихло. Ни одной статьи, ни одного упоминания. Это было удивительно.

– Ты следил за этой историей? – изумилась Летти. Это так было не похоже на Стива Майлза – интересоваться чужими скандалами.

– Нет, но со всех сторон мне рассказывали о том, что Гроув был инициатором развода. И причиной было нежелание Анны уйти из кино. Многое тогда говорили. Закончилось все неожиданно.

– Как?

– Они разошлись, но ни одной подробности развода узнать было нельзя. Более того, Анна действительно ушла из кино. Но только после того, как окончательно были подписаны все документы.

– И что же она сейчас делает?

– Никто не знает. Живет где-то, но ни с кем не поддерживает отношений.

– Просто загадка. – Летти не могла удержаться от сарказма. Она часто вспоминала тот самый голос в телефонной трубке и так все не могла решить, что думать об этом. «Анна или нет?!» – Этот вопрос был в числе других, омрачавших ее будни.

– Почему же? – пожал плечами Стив. – Анна не так проста, как кажется. Что-то скрывается за историей. Например, я точно знаю, что Гроув оставил ее без копейки денег, а она не стала ни за что бороться. Хотя могла.

– На что же она живет? И где тогда работает?

– Не знаю. Ну, какие-то доходы у нее есть – все-таки долго и много снималась. Может, что-то сумела скопить. Но рекламой и прочим не подрабатывает. Жаль ее. – Майлз вздохнул. – Она была талантлива.

– И есть. Она отличная актриса. – Летти поджала губы.

– Как ты живешь, Летти? – Майлз вдруг остановился и взял ее за руку. – Как ты живешь?

Она растерялась – как хотелось бы ответить на этот вопрос искренне, как бы хотелось сбросить с плеч этот груз. Это мучительное неведение, неверие, блуждание в потемках давней ревности. Как бы хотелось все рассказать – со всеми подробностями, особенно про то ожидание перед дверью мужа в маленькой гостиничке города Нови Сад. Летти уже приготовилась, чтобы сказать, но тут она вспомнила об Анне. Только что они говорили о ее скрытности, о ее осторожности. «Нет, я не хочу ничего рассказывать, самое тяжелое время я уже пережила. Мы пережили. И никого рядом не было. Зачем же сейчас я буду ворошить все это». – Летти встряхнула головой, словно отметая все соблазны быть слабой.

– Можешь не отвечать. У тебя все хорошо, – промолвил Майлз. Он следил за ней не отрываясь и понял, что, как бы она ни мучилась, как бы ни переживала, никогда в этом не признается. Хорошо это или плохо, Стив не знал. Но он знал, что никогда не упустит эту женщину из виду. Ведь никто не знает, сколько сил у сильных духом людей.

– Дик уже приготовил и сам съел все мясо. Мы с тобой будем жевать хлеб и салат. – Майлз подал руку Летти и повел ее через вязкий белый песок.

Стив уехал ранним утром следующего дня. Летти, сонная, сварила ему кофе, сделала омлет, посидела с ним на кухне, пока он завтракал. У Стива был хороший аппетит, и она радовалась. Она чувствовала, как будто рядом старший брат, о котором должна позаботиться.

Проводив его, Летти вернулась в спальню к Дику. Она долго смотрела на мужа, на его красивое лицо и думала, что пора забывать все истории. Пора поступить так, как это сделала Анна – в молчании оставить прошлое и жить настоящим. А настоящее было очень неплохим.

– Дик. – Летти подсунула руку под подушку мужа. – Дик, да просыпайся же ты. Жена твоя замерзшая пришла.

Дик лежал к ней спиной, но она поняла, что он уже не спит. Она поняла, что он улыбается, и вдруг так спокойно и ласково стало у нее на душе. Так внезапно мир вернул свое привычное обличье, что она громко произнесла:

– Ты бы знал, как я тебя люблю. Но если ты вздумаешь повторить нечто подобное – берегись!

Стив Майлз, отъехав от дома друзей, проехав по автостраде большую часть пути на бешеной скорости, вдруг решил, что спешить домой не хочет. Он не хочет бродить из угла в угол от нетерпения и досады. Он не хочет встречаться с людьми, от которых зависела судьба фильма, и вести с ними пустые разговоры – пустые, потому что он не был дельцом. Стив Майлз раздражался от одного только вида продюсера – вместо того чтобы заниматься переговорами, этот господин смотрел на Стива печальными и вопросительными глазами. Стив Майлз все знал о киноиндустрии, но сейчас не находил в себе сил предпринять разумные шаги. Видимо, сами съемки, длинные и тяжелые, сказались на его решительности. Как показались пригороды, Стив Майлз свернул на объездную дорогу и поехал медленнее. Такая езда успокаивала и помогала вспоминать прошедшие праздники. Летти и Дик сделали все возможное, чтобы он отдохнул и хоть немного отвлекся от невеселых мыслей. «Может, так и продержусь? А там, глядишь, и все станет ясно!» – думал Стив, а сам вспоминал разговор с Летти. «Что-то ее беспокоит. Почему она спрашивала об Анне? И неужели она так замкнуто живет, что ничего не знает? Впрочем, даже если не знает моя секретарша, то откуда что-то узнает Летти». – Стив решительно притормозил на заправке и набрал номер своего офиса.

– Голубушка, достань мне нынешний адрес Анны Гроув! Не знаю, но ты-то все можешь. Я тебе перезвоню через полчаса.

Повесив трубку, Стив сел за столик и заказал себе кофе.

В этом не самом дорогом пригороде Бостона дома не отличались большими размерами. Размерами не отличались и лужайки, вытянувшиеся перед фасадами. Зато и дома, и газоны были аккуратными – «ежик» зеленой травы, одинокий замысловатый кустарник и обязательный камень-валун в углу, у бордюра. На заднем дворе таких домов обычно валялись детские игрушки, стояли качели, песочницы и надувные бассейны. Анна Гроув жила здесь уже давно. Ее дом почти не отличался от соседских, на газоне рядом с обязательным валуном рос куст жасмина. Все как у всех. Сама улица Анне нравилась – ее украшением служили огромные старые деревья, высаженные еще тогда, когда и домов в помине не было, а была аллея, ведущая в старое поместье. С тех пор поместье раз десять перестроили, потом продали, потом аллею застроили домами, сохранив, к счастью, уже выросшие платаны. Сейчас Анне казалось, что именно из-за них она поселилась здесь. Сам дом Анну мало интересовал. Покупая его, она бегло осмотрела фасад и планировку комнат, а потом отдала распоряжение:

– Переделайте спальни, второй этаж и подвал.

Это было, пожалуй, ее последнее распоряжение, отданное тем самым тоном – тоном звезды. И это было последнее, на что она тратила деньги, не считая.

Дом удался на славу – недаром трудилась известная компания. Когда было все готово, Анна въехала, устроила новоселье для соседей и зажила тихой провинциальной жизнью. Ее узнавали на улице, брали автографы, пытались задавать вопросы, она улыбалась, расписывалась и отмалчивалась. Когда совсем стало невмоготу, она уехала в Аспен. Там в горах она побыла в одиночестве – только кто-то из родственников ее навещал, а потом вернулась на эту тихую улочку со старыми деревьями. Ее расчет оказался верным – за время ее отсутствия соседи свыклись с мыслью, что рядом с ними живет известная актриса, за время ее отсутствия у соседей случилось много других событий, и на ее возвращение почти никто не обратил внимания. К тому же теперь к Анне наведывалась ее сестра со своим многочисленным семейством, теперь у Анны по выходным на заднем дворе сушилось белье, жарились колбаски и кричали дети. Одним словом, из одинокой затворницы с громким именем Анна превратилась в обычную соседку с ворохом родни. Интерес к ней был окончательно потерян.

Через некоторое время Анна решила принять участие в общественной жизни. Она приходила на собрания, активно голосовала за сохранение части ограды поместья, пекла благотворительное печенье и вообще занималась всем тем, чем занимались ее неработающие соседки.

Предложение организовать студию и ставить любительские спектакли поступило неожиданно. Перед Рождеством и Пасхой устраивались детские концерты, но ничего похожего на студию здесь не было. Анна сначала отказалась, потом все-таки согласилась. И так ее жизнь на этой тихой бостонской улице приняла привычный для этих мест ход.

Стив Майлз въехал на улицу со старыми деревьями почти ночью. Телефон и адрес нашли правдами и неправдами – Анна очень постаралась замести следы.

– Анна, это Майлз. Тебе удобно сейчас говорить? – Стив без колебаний набрал ее номер.

– Стив, меньше всего я хотела услышать тебя, – рассмеялась Анна.

– Интересно почему? Объяснишь?

– Долго.

– У меня есть время. Как тебя найти?

– Если ты знаешь телефон, значит, ты знаешь и адрес, – парировала она и добавила: – А если ты знаешь адрес, то мне от тебя не отделаться, верно?

– Я еду. – Стив бросил трубку, сел в машину, развернулся и помчался в сторону Бостона.

Глава 7

Одиночество вдвоем

В тысяча девятьсот девяносто седьмом году Летти исполнилось сорок два года. Ее день рождения отмечали в Париже. Так было запланировано – родители Летти, окончательно примирившиеся и проводившие все время в доставшейся им по наследству квартире тети Аглаи, давно мечтали увидеть дочь. Летти в Европе бывала, но нечасто – теперь у нее, помимо заказов, были еще и ученики. Мистер Лерой, умерший три года назад, передал ей своих студентов.

– Я доволен тобой. Ты имеешь право учить, – сказал он ей незадолго до смерти. С ним неотлучно находилась жена – та самая красавица, бывшая его модель.

К сорока годам Летти твердо знала, что в жизни должно быть два уровня. Первый уровень занимали те дела, которые приносят деньги. И этот уровень обеспечивает второй – само творчество, которому отдаешь душу, но которое вполне может быть бесприбыльным.

– Ну, деточка, плох тот художник, который не хочет продать свою картину, – заметил мистер Лерой, когда Летти поделилась с ним своим соображением.

– Речь идет о другом. О возможности для творчества. Как ни крути, но вдохновение требует средств.

Лерой тогда засмеялся:

– Это полная ерунда! Если ты чувствуешь, что можешь творить, ты будешь это делать и голодным, и босым.

Летти отчасти согласилась, но все же предпочла разделить свою жизнь на две части. Она зарабатывала хорошие деньги, особенно любила частные заказы – скульптуры для парков и поместий. И одновременно работала для себя. Однажды, увидев одну из ее работ, Дик воскликнул:

– Летти, это просто шедевр! Ты ничего подобного не делала!

Летти пожала плечами – сама она результатом довольна не была. Тогда Дик предложил:

– Выстави на продажу. Попробуй оценить это. Не искусственно, не показывай никому из скульпторов или искусствоведов. Ты просто попытайся продать. За высокую цену. И ты увидишь, насколько работа успешная. Понимаешь, скульптура – не живопись. Это картину можно купить сгоряча, не разглядев. Скульптура – в силу своей формы – приобретается после долгих раздумий.

Летти послушалась Дика, выставила в одной из галерей работу.

– Дорогая Скарлетт, – через месяц хозяин вручал чек, – работа ушла так быстро, как уходят творения мастеров. Не хотите ли еще что-нибудь нам дать?

– Я подумаю, – любезно ответила Летти, но больше ничего не предлагала. Она провела этот небольшой эксперимент и убедилась в том, что знала – она неплохой скульптор.

– Небольшая фигурка ушла за приличную сумму.

– Значит, все нормально, – удовлетворенно заметил Дик. – Это не творчество ради творчества.

Иногда Летти жалела, что не занимается каким-нибудь менее масштабным ремеслом. Например, живописью. «Боже, как легко написать картину. На это требуется всего несколько дней. Мне же нужны сила, сноровка, физические усилия и… опять же время», – думала она, но это было скорее кокетство. Она ценила свои успехи и свое положение в мире искусства – женщина-скульптор, достигшая определенного мастерства, чьи работы стояли на главных площадях городов и в парках. Она гордилась памятниками, которые делала, и, безусловно, гордилась тем, что один из музеев купил несколько ее работ для постоянной экспозиции. Летти вообще могла гордиться собой – она достигла тех высот, которые некогда сама и наметила. И это свидетельствовало и о ее упорстве, и о трудолюбии, и о таланте.

К своим сорока двум годам Летти пришла зрелым мастером. Так, во всяком случае, писали в газетах.

– Летти, сколько ты планируешь пробыть в Париже? – Дик укладывал свои вещи. Он был связан по-прежнему театральными контрактами. Но теперь это были контракты настоящей звезды – несколько главных ролей в нашумевших бродвейских постановках. А еще он два раза в месяц летал в Лондон играть одну из главных ролей в шекспировской пьесе. Его жизнь за последние лет восемь сильно изменилась. Стив Майлз, как всегда, сделал свою работу на «отлично». Его фильм о Первой мировой войне с огромным успехом прошел во многих странах. Права на прокат были куплены на очень выгодных условиях. Дик, сыгравший главную роль, теперь был нарасхват. В кино его приглашали часто и почти всегда без проб.

– Это нарушения правил, но зачем пробы Ричарду Чемнизу?

– Я не могу бросить театр, – объяснял Дик Майл-зу, который стал его главным советчиком. – Я не могу бросить театр, чтобы играть в кино.

Стив внимательно изучал предложения.

– Ради этого не стоит бросать, – потом ронял он небрежно, а иногда же говорил: – Вот это стоит обедни! Соглашайся. Сам Майлз снял еще один фильм, и там, конечно же, играл Дик.

Дик оставался таким же красивым. С годами исчезла юношеская «ломкость» фигуры и лицо стало чуть жестче. Но в остальном это был все тот же Дик Чемниз, которого Летти увидела впервые на парижских съемках.

– Я влюбилась в твою улыбку, – говорила она и не врала. Улыбка Дика была его главным сокровищем. Как ему удавалась эта ласка, эта тихая радость, которая освещала лицо и совершенно покоряла собеседника. Поклонницы и поклонники одно время волновали Летти. Особенно настырные проникали не только в театр, они узнавали адрес и дежурили в машинах на дороге. Летти даже вызывала полицию несколько раз.

– Дик, я не ревную, но ведь хочется покоя! – восклицала она.

– Я постараюсь договориться.

И Дик как-то сумел увести эту молодую бушующую силу от своего дома. Теперь поклонники толпились только у театра.

Со временем Летти научилась не обращать внимание на экзальтированных девиц, что порой следовали за ними на улицах.

Благосостояние четы Чемниз росло. Летти этому по-детски радовалась. Она всегда хотела финансовой стабильности, с тем чтобы иметь возможность отказываться от того, к чему не лежала душа. Теперь она выбирала заказчиков. Дик, похоже недоумевал, как это у них получается – столько зарабатывать!

– Я не знаю, что делать с такими деньгами. В моей семье таких денег никогда не было. И мечтать о них не приходилось, – как-то сказал Дик.

– Вот потому что не мечтал о деньгах – они и появились, – менторским тоном заметила Летти.

– Может быть. Летти, придумай что-нибудь. Куда их деть.

Летти рассмеялась. Она не знала, что можно придумать. Их привычки, пристрастия остались теми же. Они даже машину не спешили поменять. Часть денег Дик отдавал на благотворительность, все же остальное держал на обычном счете.

– Может, ты хочешь новый дом? – как-то он спросил Летти.

– Нет, ни в коем случае! – Летти заволновалась. Меньше всего она хотела поменять дом. Это место, где они прожили почти всю свою жизнь, она любила. Во-первых, подарок Дика. Летти им дорожила. Часто вспоминала, как он ей его подарил, как они его обустраивали и как они здесь пережили непростые времена. С этим домом она не могла расстаться, потому что здесь всегда было много солнца даже в те дни, когда его было мало. Вид, который открывался из гостиной через стеклянные стены-окна, был уже частью ее самой.

– Нет, дорогой мой муж, с этим домом я не расстанусь. Здесь уже все родное. И соседи появились, и мы вросли в эти дюны. А места нам хватает.

Места им хватало. Их по-прежнему было двое. Детей они хотели оба, но все как-то не получалось. Вот уже перевалило за сорок лет, а врачи разводили руками: «Все хорошо у вас, ждите!» Они любили друг друга, ждали, но… В какой-то момент, не сговариваясь, они прекратили вести беседы на эту темы. Словно независимо друг от друга решили, что такая жизнь тоже прекрасна. А оно так и было.

В Париж они собирались обстоятельно и с удовольствием. В воспоминаниях остался тот давний обед, который устраивала тетя Аглая в их честь. С тех пор не стало многих и выросли дети, которые тогда вертелись под ногами взрослых или плакали, нарушая торжественность мероприятия. Теперь в доме неподалеку от бульвара Осман командовала мать Летти. Как только она вступила в права владения, она словно по волшебству вспомнила о своих русских корнях. И теперь Надин, как всегда звали мать Летти, превратилась в Надю, а в доме стали появляться русские, которых в Париже становилось все больше и больше. Отец Летти стал домоседом и примерным хозяином. Летти от всех этих постепенных, но явных метаморфоз испытывала только удовольствие. Ей казалось, что то, о чем тетя Аглая мечтала, сбывается.

– Так о чем же она мечтала? – спросил как-то Дик, и Летти всплеснула руками. Она так и не могла привыкнуть к этой обязательной конкретизации понятий и явлений эфемерных. Она столько раз рассказывала Дику о большой семье, которая, по мнению тети Аглаи, должна была быть опорой каждого. И каждый должен был думать о ее сохранении.

– Как долго мы пробудем в Париже? – повторил свой вопрос Дик, и Летти пожала плечами.

– Давай не загадывать. У нас же есть время.

– Есть, – улыбаясь, ответил Дик.

Длинная дорога в Париж оказалась короткой. Дик спал, а Летти не сомкнула глаз. И не только тот обед в кругу родных она теперь припоминала, она постепенно, шаг за шагом, перебирала всю свою жизнь, так перебирают четки – медленно, задерживая в пальцах каждую бусину. Летти вспомнила академию и свое стремление во что бы то ни стало заняться скульптурой. Она вспомнила первую влюбленность, потом – Стива Майлза, друга, как оказалось, на всю жизнь, и съемки у него. Если бы она не летела в Нью-Йорк, если бы Стив не попросил Дика помочь ей, если бы Дик не отнесся серьезно к его просьбе. Если бы, если бы, если бы…

– Дик, Дик. – Вдруг она кинулась тормошить спящего мужа.

– Да, Летти, что такое?

– Дик, извини, я всегда хотела спросить: а почему ты начал ухаживать за мной только в Нью-Йорке? Ну, не тогда на съемках, а только потом, позже, после фестиваля?.. Я же видела, что нравлюсь тебе?

– Летти, ты сошла с ума! Нам еще лететь и лететь, ты меня разбудила, я же теперь не усну.

– Уснешь, – отмахнулась Летти.

– Так что ты спрашиваешь?

– Понимаешь, я всегда хотела спросить: почему ты ухаживать за мной стал только в Нью-Йорке, когда я у Лероя занималась? Не на съемках, не на фестивале? Я, конечно, тогда глупа была, но женщины все чувствуют…

– Ах, это! Летти, что это ты вдруг? Давно ведь.

– И все же?! Дик, я понимаю, что спустя почти двадцать лет…

– Хотя, дорогая, такие вопросы как раз и задают спустя двадцать лет. Это тот прием, который обожают драматурги, – рассмеялся Дик, а потом, понизив голос, признался: – Я хотел с тобой поближе познакомиться после съемок. Но Анна Гроув сказала, что у тебя роман с Майлзом.

– Опять эта Анна! – воскликнула Летти и тут же поймала на себе укоризненные взгляды соседей по салону самолета. Она забыла, что, кроме Дика, рядом еще кое-кто спит.

– Почему опять? – не понял Дик. – Не знаю, что ты имеешь в виду, но Анна мне прямо сказала, что у вас роман. Она еще, я помню, посетовала, что ты молода и неопытна, а Майлз этим воспользовался. Во всяком случае, она выразилась приблизительно так.

– У меня никогда не было романа с ним. Ни тогда, ни позже. Да, я знаю, что нравилась ему. Но отношений не было. Спасибо, дорогой, и извини, что разбудила из-за ерунды. – Летти поцеловала мужа.

– Скарлетт, ты иногда меня удивляешь! – проворчал Дик и достал из портфеля сценарий. – Придется поработать немного.

До того как они приземлились в аэропорту Шарль де Голль, Летти долго, обстоятельно вспоминала то время, которое провела в своем доме, в мастерской, занимаясь тем, что любила больше всего на свете. Она вспоминала о времени, которое принадлежало только ей. Летти много раз пыталась понять, что в этом занятии есть такое, что так привлекает ее. Не в самом действии, не в самих манипуляциях, которые называются лепкой или ваянием, ей хотелось понять, что же есть такое в самом процессе творчества, который опустошает и подпитывает одновременно. Когда студентка Скарлетт Ломанова писала акварелью или лепила из глины, она радовалось тому, что навык приобретает черты ремесла – что человек похож на человека, а цветы на цветы. Но как только навык был получен и началось его совершенствование, появилось будоражащее чувство, появилось вдохновение. Причем каждый раз работа в мастерской начинается тяжело, с ленцой, с желанием отложить ее, но потихоньку, потихоньку, словно поезд, набирающий скорость, настроение меняется, и уже нет времени, нет людей, нет ничего, что было бы важнее. «Смысл именно в этом – в этом первичном усилии над собой, преодолевая его, ты получишь вознаграждение, силу и уверенность в себе», – сделала она вывод.

Давно уже все родные смирились с ее выбором. Они, уважая ее упорство, гордились ее успехами. Скульптура теперь расценивалась ими как высота, которая не устояла перед представительницей их большой семьи.

В квартире рядом с бульваром Осман, в бывшей квартире тети Аглаи, все было по-прежнему. Нет, конечно, за это время там сделан не один ремонт, переставили мебель, поменяли шторы и заменили цветочные ящики на чугунном резном балконе. Но огромный стол, который раздвигали на две огромные комнаты, был накрыт той же скатертью, и посуда на нем стояла та же.

– Мне кажется, последний раз этот сервиз доставали на нашу свадьбу, – заметила Летти.

– Нет, – поправила ее мать, – еще раз достали. На поминки тети Аглаи.

Родственников было так же много, и некоторые даже приехали из России. Вообще, в этом смысле тоже было много нового. Летти это бросилось в глаза. В квартире появились картины с изображением Ленинграда, который опять стал Петербургом, появились новые книги на русском языке, появились фотографии.

– Летти, мы с отцом уже старые, но вы с Диком должны съездить в Россию. Все, кто побывал, в восторге.

– Конечно, – вежливо соглашалась Летти, держа в уме рассказы американских друзей, которые после всех живописных описаний, добавляли:

– Но там все-таки опасно еще!

Что под этим подразумевалось, Летти не уточняла, поскольку в планах таких далеких путешествий у нее не было. Им хватало того, что Дик играет в Лондоне, а она колесит по стране.

Парижский обед затянулся – все гости хотели сказать теплые слова в адрес виновницы торжества. Кто-то ее не видел со времен свадьбы, кто-то обращался с просьбой. Скарлетт Ломанова была теперь человеком с именем, и потому кто-то вполне мог рассчитывать попросить у нее помощи. Летти все это было приятно. Она терпеть не могла скопление людей, но сейчас чувствовала себя очень комфортно.

– Летти, дочка, я о детях тебя не спрашиваю. Сами решайте этот вопрос. Но почему ты не следишь за мужем?

– В каком смысле? – удивилась Летти. Она отыскала взглядом Дика, который разговаривал с каким-то господином.

– Летти, Дик очень похудел.

– Мама, он всегда был худым. Папа еще на свадьбе это заметил.

– Нет, Скарлетт, я не сравниваю с тем, как он выглядел когда-то. Тем более это было почти десять лет назад. Я просто вижу, что Дик очень худой. Ему надо отдохнуть. Пусть дома посидит. У вас там так хорошо! Океан, песок, солнце.

У них действительно было хорошо – океан, песок и солнце. Только Скарлетт этого сейчас не замечала. Она, как всегда в самые тяжелые минуты, сидела в своем кресле и неотрывно смотрела в огромное окно-стену.

В Париже Летти и Дик пробыли десять дней. За это время они устроили два обеда и один ужин.

– Летти, что поделаешь, не все успели на твой день рождения.

Летти только вздыхала – ее мама превзошла когда-то неугомонную в хлебосольстве тетю Аглаю. Летти намекала матери, что нет необходимости принимать всех дома, можно заказать зал в ресторане – Париж мог предоставить место на все вкусы и кошельки. Но мать была упряма, и чем старше она становилась, тем больше в ней проявлялась та властность, которая была в тетке.

– Кстати, Скарлетт, – мать перебила Летти, – ты все-таки обрати внимание на здоровье мужа. Мне не нравится его худоба. Что это за манера носиться на другой край земли, чтобы сыграть в одном спектакле.

Летти обратила внимание на Дика, но ничего необычного не обнаружила. Худым Дик был. Летти так привыкла к его мальчишескому виду, что замечание матери показалось ей странным.

– Дики, – обратилась Летти к мужу, – ты как себя чувствуешь?

Со времени поездки в Париж прошло около месяца.

– Вообще-то, нормально. Но иногда болит голова.

– Тогда возьми отпуск. Подгадай, когда будут перерывы между лондонскими спектаклями, и возьми отпуск. Побудем дома, погуляем, отоспишься. В конце концов, мама права, мотаться по миру без конца нельзя.

– Давай я вернусь сейчас из Лондона, и обсудим это. – Дик не спорил, и это очень удивило Летти. Она присмотрелась и вдруг обнаружила под глазами Дика темные круги, заостренный подбородок и скулы, обтянутые кожей. «Так вот что мама имела в виду! У него осунулось лицо. Как я раньше не замечала этого!» – Летти обеспокоенно следила за мужем.

– Дик, почему ты мне ничего не говоришь?

– О чем? – Дик к ней даже не повернулся.

– О том, что ты устал. Что плохо себя чувствуешь, что плохо переносишь перелеты, смену часовых поясов.

– Летти, не преувеличивай, просто тяжелый год.

Дик улетел с тем, чтобы вернуться через несколько дней. Обеспокоенная состоянием мужа и ругая себя за невнимание, Летти готовилась к его приезду – обед, билеты на концерт и договоренность с соседом, который устраивал прогулку на своей яхте. «Это только пойдет на пользу – отдохнет душой и телом. А океан он всегда любил!» – думала Летти, но на душе у нее скребли кошки.

– Ну вот наконец и ты! – Летти приехала в аэропорт встретить мужа. Она никогда так не делала – не хватало времени, но сейчас, беспокоясь о нем, не могла оставаться дома.

– Здравствуй. – Дик выглядел ужасно, и Летти не могла этого не заметить. Лицо его было точно такое же изможденное, как и два дня назад, но к этому добавилось что-то, что полностью меняло его внешность. «Я не понимаю, это – страх? Испуг? Да, это испуг!» – Летти рассматривала мужа.

– Что с тобой, что? – Она бросилась его целовать, но он отстранился.

– Летти, давай дома поговорим. И, если не трудно, поведи машину? – Дик сел рядом и, пока они ехали домой, не проронил ни слова.

А дом их встретил солнцем. Внезапно вынырнувшее из белых облаков, оно пронзило стеклянные стены и сделало дом почти невесомым.

– Дик, ты посмотри, как же здесь у нас хорошо! Дик, это наш дом, и здесь с нами ничего не может случиться. – Летти уже понимала, что что-то случилось, и эти слова произнесла словно заклинание.

Дик ничего не ответил, он только смотрел на берег.

– Ты меня слышишь? – Летти обратилась к мужу.

– Пойдем в дом. – Не дожидаясь ее, он прошел в гостиную.

– И что же случилось? – Летти прошла вслед за ним и села на диван. Она сдалась. У нее была маленькая надежда, что ей все кажется, а внешний вид Дика – это результат переутомления.

– Летти, у меня СПИД.

– Что? – Летти даже не поняла, что он сказал.

– СПИД. Это точно. Сегодня я получил подтверждение. Анализы я сдавал в Лондоне. Не хотел этого делать здесь.

– Подожди, но?..

– Летти, ты меня выслушай. Я подозревал, что что-то не так… Не хотел тебе говорить…

– Дик, именно потому мы уже почти полгода не спим вместе? Я думала, ты устаешь – перелеты, нагрузка в театре, съемки. А оказывается… – Она так была растеряна, сказала первое, что пришло в голову.

– Да, в первую очередь поэтому. Но и чувствовал я себя неважно. Летти, надо обсудить многое…

– Подожди, Дик. – До Летти наконец дошло, что случилось. – Дик, подожди. Я должна знать. Я должна тебе задать несколько вопросов… Нет, сначала ты объясни мне, почему ты пошел сдавать анализы. Хотя… Дик! Это – точно?! Может, это какая-то ошибка?!

Дик покачала головой:

– Вряд ли. Я повторил анализ. Результат тот же.

У Летти разрывалась голова – у нее было столько вопросов, столько восклицаний, она хваталась за слова, но они ускользали, превращались в набор гневных звуков. Летти в отчаянии цеплялась взглядом за взгляд Дика, но муж не смотрел на нее. Летти оказалась над бездной, и упасть в нее было очень легко.

– Летти, послушай меня. Я хочу тебе кое-что сказать…

– Нет, Дик! – Летти внезапно захлебнулась от ярости. – Это я хочу тебе сказать. Это я хочу задать тебе вопросы: ты с кем предпочитаешь спать, с мужчинами или с женщинами?! Или ты спал и с теми, и с другими?! Дик, я очень хочу получить ответ на этот вопрос. Он меня давно волнует. Лет десять. Дорогой Дик, кто тебя навещал в твоем номере в гостинице? В самой лучшей гостинице города Нови Сад?!

Дик с изумлением смотрел на жену. Скарлетт сейчас превратилась в фурию. Ее лицо стало страшным в своей обиде, презрении и злости.

– Почему ты не отвечаешь мне? Ты боишься сказать правду. Но ты не побоялся испортить нашу жизнь! Ты не побоялся ради удовольствия погубить все, что было рядом с тобой. Ты сделал уже самое страшное, почему же тебе не ответить на мой вопрос?!

– Какой именно? – Дик стал белым.

– С кем ты спал? С кем ты чаще спал – с мужчинами или женщинами?

– А на этот вопрос обязательно отвечать? Он что-то изменит?

– Ты прав. Он не изменит ничего уже. Этот вопрос надо было задавать раньше. И я была дурой, что не задала тебе его. Если бы мне хватило смелости, решимости, если бы я не пожалела нас, этого бы всего не было. Или, во всяком случае, происходило без моего участия.

– Как раз об этом я и хотел поговорить… – Дик посмотрел на нее.

– Вот только не надо ничего говорить! – непоследовательно закричала она. – Не надо! Я слышать ничего не желаю! Ты испортил все! А главное – мою жизнь! Все, что мне было дорого! Я ничего не желаю тебе, кроме смерти! Ты заслуживаешь ее как человек, который пренебрегает другими! Господи! Ну, почему, почему я не послушалась Анну!

– Какую Анну? – растерялся Дик.

– Анну Гроув. Это она мне позвонила и сказала, что у тебя есть любовник. Заметь, не любовница, а любовник! И Анна это знала. И сказала мне.

– Ерунда, Анна никогда ничего обо мне не знала.

– Значит, это знал кто-то из съемочной группы. И рассказал ей. А она мне.

– Почему ты столько времени молчала? Зачем?

– Потому что я любила тебя. И верила тебе. Правда, не настолько, чтобы не отправиться в этот замечательный город. Я была тогда в гостинице и видела мужчину, который пришел к тебе в номер. Хочешь, я опишу тебе его.

– Не хочу, – ответил Дик, и Летти увидела, как он залился краской. И это было ответом на тот вопрос, который мучил ее так давно. И хоть она почти забыла ту историю и ни разу Дик не дал ей повода ревновать, она все равно помнила и тот телефонный звонок, и ту гостиницу, и того человека, который стучался в номер ее мужа.

Мудрые люди не задают ненужных вопросов. Великодушные люди стараются не ставить друг друга в неловкое положение. Но жизнь устроена так, что человек узнает то, что ему положено узнать. И пути к этим открытиям самые неведомые. Благодарность, которая появляется на лице мужа, когда жена не задает ему щекотливый вопрос, бывает красноречивее всех признаний. Румянец, заливший лицо Дика, рассказал Летти все, чего она не хотела знать.

– Летти, я ухожу.

– Куда? – машинально спросила она.

– В нью-йоркскую квартиру. Буду жить один. Я подам на развод. Внесу изменения в завещание. Все, все без исключения достанется тебе. Кроме небольшой суммы, которую ежемесячно надо будет пересылать на отдельный счет. Мой адвокат тебе все объяснит.

– Уходи. Я тоже не хочу, чтобы ты видел, как я буду умирать.

– Не говори так.

– Дорогой, ты же должен понимать, что я могла тоже заболеть?! Ты же спал со мной и с остальными…

Произнеся это, Летти ужаснулась тому, что может произойти. Ужас и ярость вновь охватили ее. Только что, какой-то час назад, этот дом, залитый солнцем, был самым счастливым местом на земле, а теперь это стеклянный склеп. И виноват в это только он, ее муж.

– Уходи! Сейчас же! Чтоб я тебя не видела.

Дик вышел из гостиной. Летти услышала, как открылись двери гаража, раздался шум мотора и шины зашуршали по дороге.

Через несколько дней Летти приехала к своему врачу.

– Так, что это мы такие грустные! Что-то беспокоит? – обычный бодрый тон доктора сейчас безумно ее раздражал.

– Нет, не беспокоит. Но я бы хотела провериться. – Летти собиралась с духом.

– Что именно? Какое обследование? – Тон врача изменился. К тому же его пациентка выглядела действительно не лучшим образом.

– Ну… Может, для начала анализы… – неуверенно продолжила она.

– Хорошо. Давайте развернутый анализ – там будет все: и сахар, и лейкоциты, и холестерин… Ну, зачем я вам буду все это рассказывать. Выписываю направление – и, пожалуйста, натощак в лабораторию. – Врач быстро черкал на листочке, а потом подал его Летти.

– Спасибо. – Она внимательно прочитала направление. – Нет, этого недостаточно.

Летти выдохнула и выпалила:

– Я хочу сдать анализы на ВИЧ.

– Хорошо. – Доктор был человеком выдержанным и деликатным. Он даже глазом не моргнул.

– Вот, пожалуйста, сдайте это, а потом остальное.

– Спасибо. – Летти уже стояла в дверях, когда доктор произнес:

– Вы имейте в виду, что самая распространенная фобия нынче – это именно эта.

– Какая? – Летти не поняла, о чем он говорит.

– Все боятся этого заболевания. Даже неврозы возникают на этой почве.

– А, понятно. – Летти выдавила из себя улыбку и вышла из кабинета.

Анализы она сдала в этот же день и теперь ждала результаты.

Дом был пуст. Дик уехал, сумка, с которой он прилетел из Лондона, до сих пор стояла в прихожей. Летти, не обращая внимания на беспорядок, дни напролет просиживала в кресле и смотрела на берег. Она чувствовала оцепенение, и, окажись кто-то рядом, она бы не нашла сил даже для разговора. Летти смотрела на воду, берег и представляла себе свою жизнь. Она прекрасно понимала, что ни родителям, ни малочисленным друзьям, ни даже Майлзу она никогда не расскажет, что больна. Она точно знала, что уйдет с работы – она не будет преподавать и вообще работать с людьми из-за опасения, что кто-то узнает о ее болезни. Летти знала, что в случае болезни ей придется пройти весь путь до конца – она не сможет покончить собой. У нее не хватит духа заплыть далеко в океан, выпить лошадиную дозу снотворного и направить собственную машину в обрыв. «Я труслива и слаба духом, я никогда этого не сделаю и буду позором и обузой. Я буду болеть, отравляя жизнь окружающим», – думала она и не подозревала, что именно этот второй путь и есть мужество. Она так думала, но ей в голову не приходило, что для родных и близких важным и страшным будет то, что она больна, а не то, чем она больна. Сидя неподвижно с немытой и взлохмаченной головой и рисуя унизительные страшные картины своей болезни, она забывала о простых правилах, которые никто не отменял и которые работают. Она забывала о родных, друзьях, которые обязательно будут рядом. И для которых спасти ее и облегчить ее участь будет важным делом. И еще она не думала о Дике. Она не могла о нем думать – человек, который заставил пройти эти мучительные своей жестокой неизвестностью часы и дни, этот человек для нее сейчас не существовал.

«Надо убрать дом, привести в порядок бумаги. Съездить в банк, отдать нужные распоряжения. Нужно съездить к нотариусу. Господи, ну почему не рак, не желтуха или псориаз! Почему в моей семье именно та болезнь, неизведанная, и страшная, и стыдная!» – Летти не помнила себя от отчаяния.

Звонок раздался ранним утром. Летти еще спала – у нее появилась манера сидеть за полночь, ничего не делая. Сон не шел, и только под утро, дождавшись солнца, она закрывала глаза и засыпала тут же, в кресле.

– Добрый день, миссис Чемниз, ваше исследование готово. Приезжайте.

– А вы не можете мне сказать, каков результат? – Голос Летти дрожал от страха.

– Извините, не положено. Я же не знаю, вы действительно миссис Чемниз или выдаете себя за нее.

Летти наспех причесалась и бросилась в город. Никогда она не ехала с такой скоростью, как в тот день. Ее нервы были на пределе, она больше не могла сочинять сценарии своей жизни, она не могла больше ждать и не могла больше бояться. Она решила, что ей уже все равно, каков будет результат, главное – узнать его.

– Пожалуйста, – медсестра передала ей конверт, – ваш результат.

«Она улыбается мне, значит… Что это значит? Все плохо и она меня подбадривает? Или все хорошо и она меня предупреждает об этом?!» – Вскрывая конверт, Летти успела подумать и об этом.

Ответ был отрицательным. Летти была здорова. Она вышла на улицу, села на первую попавшуюся лавочку и заплакала. Плакала она не от счастья, плакала от напряжения, которое пережила. Хорошо, что в это время в этом месте не бывали ее знакомые – вид неухоженной, бледной и плохо одетой женщины вызывал брезгливое сочувствие. Из ее глаз, красных от бессонницы, текли слезы. «Все, все хорошо! У меня все хорошо!» – думала Летти, а страх не покидал ее душу. Она не могла себя заставить поверить в благополучный исход. «А вдруг – ошибка?! Перепутали фамилии или анализы? Нет, это вряд ли, а вот через несколько месяцев надо опять сдать, мало ли что…» – думала Летти и вспоминала все, что она прочла про это заболевание, и все, что ей рассказал врач. Доктор, который выписал ей направление, все-таки разговорил ее и вытащил всю историю. Он задал много вопросов, потом смотрел на календарь и наконец произнес:

– Если ваши анализы будут нормальными, смысла пересдавать их позже нет. Если последняя близость с мужем была, именно когда вы указали, опасности заражения нет. Мы, конечно, с вами обсуждаем только этого партнера, – деликатно добавил он. «Только этого! Мне другой не был нужен!» – подумала Летти. И вот теперь все было позади, вот теперь можно было вздохнуть и наконец улыбнуться жизни. Но Летти сидела, плакала и боялась. Прошло около часа, и она почувствовала, что безумно голодна. Она огляделась, приметила маленькую забегаловку и направилась туда. Из весьма обширного меню она выбрала все самое жирное и калорийное. Через полчаса она сидела за столом, а перед ней стояли картошка, большой чизбургер, кусок жареной курицы, молочный коктейль и порция вишневого пирога с мороженым. Летти не торопясь, со вкусом принялась за еду. По ее воспоминаниям, последний раз она ела несколько дней назад.

Домой она приехала к обеду, приняла душ и улеглась спать прямо с мокрыми волосами. Летти даже не успела ни о чем подумать, как тут же провалилась в сон.

А утром опять было солнце, и опять большой стеклянный дом плыл над дюнами, песком и синей водой. Летти вышла на берег, уселась прямо на песок и долго-долго смотрела на воду. Никогда океан не был таким красивым, никогда он не обещал такой свободы и такого счастья. Казалось, в этой бескрайней дали была вся ее жизнь, теперь такая огромная и длинная. Летти сидела, улыбалась и думала о том, что человек по своей натуре страшный шкурник. Это русское слово, услышанное от тети Аглаи, теперь удивило своей точностью. Шкурник – тот, кто думает только о своей шкуре. Летти, которая еще вчера представляла собой комочек жалкого страха, сегодня была полна сил и энергии, но она ни разу не вспомнила о Дике. «Что это? Он же мой муж! И он был хорошим, любящим мужем. И заботливым, и ласковым, а главное, понимающим. Только ему я могла рассказать обо всем на свете, поделиться самым сокровенным и стыдным. И в любом случае он так ласково улыбался, успокаивал, и от этого мне становилось и легко, и я словно бы набиралась сил. За мной был он, Дик. И это мне придавало стойкости. – Летти набрала в руки мелкий песок и пропустила его сквозь пальцы. – Вот так все горести исчезали, пока мы были вместе. Ах, Дик, мой любимый Дик!» – Летти прищурилась, разглядывая залитый солнцем океан, потом потянулась, встала и пошла к дому. Через час она ехала в сторону города.

Дик поселился в той же квартире, в которой жил раньше, до их встречи с Летти. Теперь она была его собственной – Дик выкупил ее через несколько лет после свадьбы.

– Зачем она нам? – спросила тогда Летти.

– Иногда удобнее оставаться в городе, – пояснил Дик, но ни разу после покупки дома они в городе не ночевали. Квартира стояла пустая, с накрытой мебелью и окнами, которые ослепили жалюзи. Теперь, по злой иронии, эта квартира, начало всех их начал, должна была стать конечным пунктом.

– Дик, открой, это я, Летти. Ты же дома, мне сказал консьерж. – Летти безуспешно звонила в дверь, но за ней была тишина.

Летти, испугавшись, стала колотить в дверь, и наконец Дик открыл. В огромном темном халате он стоял на пороге, его волосы были всклокочены, а глаза сонными.

– Господи, Летти, что произошло?! Проходи, извини, я просто заснул. Пью таблетки, у них снотворный эффект. – Дик взял Летти за руку и ввел в квартиру.

– О господи, я уже подумала бог знает что. – Она с облегчением выдохнула и прошла на кухню. Взяв с полки стакан, Летти налила себе воды, выпила залпом и произнесла:

– Я – за тобой. Собирайся.

– Куда? – не понял Дик.

– Домой. Туда, где положено тебе быть.

– Летти, не заставляй меня повторять то, что уже говорил. Я буду жить здесь. Один. Не волнуйся, в случае необходимости за мной есть кому поухаживать. Я разговаривал со своим врачом. Он даст мне телефоны сиделок. Потом, когда возникнет необходимость.

Он смотрел на нее и улыбался. Летти вдруг поняла, что им пройден самый страшный путь и он готов болеть, готов к мучениям, которые всего лишь физические. Самое страшное – диагноз, признание, вина – уже позади. Теперь он отдается во власть снадобий, везения и силы духа.

– Дик, я тоже сдала анализы. Я здорова. Поэтому ни о каких сиделках и речи быть не может. Когда возникнет необходимость, рядом буду я. Это во-первых. Во-вторых, они тебе могут и не понадобиться. Еще неизвестно, как все будет происходить.

– Приблизительно известно. – Дик покачал головой. – Я консультируюсь с врачами.

– Врачи тоже ошибаются. И чаще других. Но сейчас мы даже это не будем обсуждать. Сейчас мы сделаем то, что давно надо было сделать.

– Что именно?

– Во-первых, ты уйдешь из театра и прервешь все контракты. Тебе нужны силы, ты должен их беречь. И мы сейчас же переезжаем домой.

– Летти, я виноват. И мне легче будет быть одному. Мне легче будет сознавать, что я все-таки не окончательно испортил тебе жизнь. И еще, я не смогу ответить на твои вопросы. А ты, рано или поздно, задашь их мне.

Летти задумалась – Дик был прав. Вопросы были, они опять душили и мучили. Но Летти, обрадованная тем, что оказалась здоровой, гнала прочь все, что могло омрачить ее радость и отнять у нее силы. А силы были нужны – на ее руках теперь был Дик. И она ни за что его не покинет.

– Мне все равно. Мне неинтересно. И я тебе не задам ни одного вопроса. – Летти посмотрела в лицо мужа. Она чуть-чуть лукавила – интереса не было, но злое женское любопытство было. «Но с такой ерундой я справлюсь!» – подумала она и прошла в гостиную.

– Дик, ты иди приводи себя в порядок, а я соберу вещи.

Дик Чемниз был умным человеком. Он смотрел на жену и понимал, что становится обузой, крестом, который она будет тащить неизвестно сколько времени. Но он должен был пойти на эту жертву – в противном случае он обрекал бы Летти на мучительные угрызения совести до конца ее дней.

Так они усложнили жизнь друг другу, чтобы в конечном счете ее облегчить.

Жизнь в стеклянном доме приняла другие формы. Дик ушел из театра, Летти перестала преподавать. У них были солидные сбережения, и, когда вдруг на Летти нападала паника, она себя мысленно успокаивала: «В такой ситуации оказываются люди без цента в кармане. Они не могут себе позволить то, что можем позволить себе мы. Так что жаловаться не стоит. Паниковать – тем более. Надо спокойно поступательно бороться с болезнью». Большую часть времени они проводили вместе. Их день подчинялся графику, который составила Летти, посоветовавшись с лечащим врачом. Дик еще чувствовал себя неплохо, только изредка были приступы слабости и головокружения.

– Миссис Чемниз, я должен вас огорчить. Ухудшение наступит скоро. И будет носить обвальный характер. Вы должны быть готовы к этому.

– Я не могу быть к этому готова. Это означает, что я должна быть готова к смерти мужа. Согласитесь, это звучит странно, – ответила Скарлетт, и врач посмотрел на нее с сожалением. Ему было знакомо это неверие, этот упрямый энтузиазм. Он сталкивался с ним именно в самых безнадежных случаях вроде этого.

– Я всегда готов вам помочь. Звоните в любое время суток. – Врач улыбнулся и уточнил: – Вы уверены, что отказываетесь от госпитализации?

– Уверена. Как я понимаю, никаких хирургических вмешательств не требуется?

– Нет, увы, – развел руками врач.

– Аппаратуру, необходимую для поддержания жизни, привезти сюда можно. И медсестру пригласить тоже?

– Да, конечно.

– Отлично. Мы так и сделаем. Об этом, конечно, рано еще говорить, но в больницу Дик не поедет. Он будет дома.

– Как знаете. – Врач попрощался и уехал.

Что бы ни говорили врачи, а время у них было. И погода была на их стороне, и солнце, и спокойная вода океана. На их стороне, казалось, было все: белые дюны, низкие сосны и колючий кустарник с мелкими розовыми цветами. Летти удивлялась, как много красивых вещей их окружает.

– Дик, почему я раньше всего этого не видела?! – говорила она, когда они медленно гуляли по берегу.

– Мы были заняты.

– Да, но я часами просиживала у окна и смотрела на океан!

– Не было смысла замечать другое. Я тоже сейчас живу иначе. Словно в другом месте. Родном, знакомом, но – другом. Понимаешь, в какой-то момент обостряется зрение, обоняние, осязание. Видимо, перед тем как исчезнуть навсегда.

– Не шути так.

– Я не шучу. Летти, – Дик повернулся к ней, – я говорил тебе, что не боюсь конца.

– Дик, не смеши меня! Ты проходишь по пляжу большие расстояния, у тебя отличный аппетит, и сегодня мы ждем соседей в гости! Какой конец, какой страх?!

Дик улыбался – его жизнь сейчас была более активной, нежели раньше. Во всяком случае, в рамках их прибрежного поселения. Из всех соседей только одна семья, после того как узнала о болезни Дика, прекратила всякое общение.

– Скарлетт, извини, у нас дети. Мы должны будем им объяснить какие-то вещи. Но не считаем возможным это делать. И потом, Скарлетт, заболевание еще полностью не изучено, – глядя прямо в глаза Летти, сказала мать семейства в ответ на приглашение в гости.

– Ваше право, – ответила Летти. Она хотела добавить, что им стоит почитать специальную литературу, чтобы не бояться, и что имеет смысл сходить в церковь. Поучиться милосердию. Если обычная жизнь не научила этому.

Остальные соседи проявили дружелюбие и сердечность.

– Мы теперь с тобой будем по утрам в океан выходить, Дик, – грозил кривым пальцем владелец яхты. Он был одинок и с готовностью вызвался помогать Летти.

– Вам, миссис, тоже надо иногда отдохнуть. Что вы как на карнавале – с вечной улыбкой. Тяжело же. Я буду брать Дика с собой. Пусть дышит воздухом, за волнами смотрит, вдруг захочет рыбешку половить.

Летти была благодарна за участие. Хуже было бы одиночество вдвоем – погружение в беду и предстоящее горе.

– Из театра надо было уходить давно, – как-то сказал Дик.

– Надо было. Или кино бросать. Но ты бы не смог. Ты, как и я, жил тем, что делал.

– И даже не подозревал, что есть масса других дел. Летти, я сейчас живу совсем по-другому. Нет, не потому, что болею. Потому что только сейчас учусь получать удовольствие не от себя, не от собственной значимости. А от вещей, мне не принадлежащих и не имеющих ко мне никакого отношения. Мне кажется, что театр я любил за то, что я в театре хорошо играл. Кино – примерно за это же. Я не обращал внимания на вещи, явления, предметы, которые не имели ко мне прямого отношения. А сейчас все наоборот, мне любопытно и приятно постороннее, не зависящее от меня, не имеющее со мной связь.

Летти слушала его, улыбалась, поддакивала, а сама вспоминала слова тети Аглаи. «О боге вспоминаем, когда страшно, – рассуждала тетя, – и любим вдруг его, и почитаем, и видим в нем все земное, только облагороженное святостью». Вот и Дик, заболев, обратил внимание на то, что было не больше чем орнаментом.

Хороши были их вечера. Летти не пропадала теперь в мастерской. Она умела считать и понимала, что оставшееся время принадлежит только им двоим. По вечерам они зажигали печку, молча смотрели на океан, читали, слушали музыку. Впрочем, им было все равно чем заниматься – главное, чтобы каждый оставался в поле зрения другого.

В пять часов они пили кофе. Это вдруг стало привычкой. Летти начинала возиться с туркой, и по дому разбегался сильный аромат. Она накрывала салфеткой маленький столик, разливала душистый напиток, на тарелочке лежали несколько конфет и тонкий крекер с кунжутом. Дик ел мало и плохо, но вот именно этот крекер ему нравился, и Летти, наблюдая за ним, словно за ребенком с плохим аппетитом, подкладывала и подкладывала печенье.

Они не говорили друг другу о любви. Они чувствовали, что слова будут грубы и неточны, они будут приблизительны, а может, даже вульгарны. Они не вспоминали прошлое – оно скрывало тайны, недомолвки и догадки. Они говорили о будущем. И в их речах оно представало не слюняво-плаксивым, оно было конкретным, точным словно страницы делового блокнота. Летти понимала странность и деликатность момента и поэтому начинала разговор, словно советовалась. Словно проговаривала свое будущее, зная, что еще пройдет немного времени и такой возможности у нее не будет. Дик слушал, задавал вопросы, советовал и даже сердился, когда она не понимала важного. В поведении Дика не было еще отстраненности, не было этого взгляда изнутри. Взгляда человека, который становится мудрее не от возраста или знаний, а от боли и наступившего одиночества – ведь приходят в мир одинокими и покидают его одинокими. Летти все это чувствовала и делала все возможное, чтобы Дик был согрет теплом.

Стив Майлз навестил их в тот день, когда Дику стало хуже. Они давно уже не совершали дальних прогулок по берегу, они все чаще сидели в шезлонгах. Летти держала Дика за руку, а он дремал. Она украдкой посматривала, как ветер треплет его темные волосы, среди которых не было ни единого седого волоса. Это удивительно, но Дик, похудевший и страдающий от болей, сохранил приметы свой молодости – темные, без седины, волосы и глаза, светящиеся все той же мягкостью. Летти смотрела на него, и ей хотелось плакать. Их жизнь, такая удачная и такая успешная, наполненная любовью, подходила к концу. Но, понимая это, Летти даже мысленно не позволяла себе упрекнуть Дика. Она, как и он, жила уже в другом измерении – в том, где «конец» означает именно конец, а потому все возвращается к своему первоначальному смыслу. А смысл их жизни был в любви, в ошибках и опять в любви. Ей хватило мужества осознать это. И ей хватило силы сохранить это.

Майлз, увидев их, все сразу понял.

– Почему я ничего не знаю, Летти?! Почему до меня дошли слухи? Почему ты не позвонила?

– Ты на съемках. Черт знает где. Зачем бы я беспокоила тебя.

– Но я столько раз звонил, почему никто из вас ничего не сказал?!

– Майлз, зачем? И потом, это новости, которыми не спешат делиться.

– Летти, ты все это время была одна. Почему ты не позвонила? Я бы помог, у меня столько знакомых!

– Стив, мы решили все проблемы. Ты знаешь, ничего особенного. Вот только привыкнуть к мысли, что Дик болен, сложно.

– Скарлетт, я не буду тебя утешать. Бессмысленно. Да и обманывать тебя было несправедливо – ты сильная.

Майлз остался у них. Он воспользовался перерывами в съемках и поселился у них на втором этаже. Теперь по утрам они слышали громкий топот, кашель, кто-то прочищал горло, потом оглушительно лилась вода, заканчивалось это пением, похожим на рычание. Стив Майлз был верен себе – где бы он ни появлялся, все приобретало масштабы и звучание. Летти, поначалу благодарная, что Стив побудет с Диком, со временем стала раздражаться. Ей казалось, что эти дни отпущены только им двоим, что это время принадлежит им и даже друзья могут быть лишними. Летти все ждала знака, который подаст Дик, – знака, свидетельствующего, что Стив лишний. Но знака не было. Более того, даже вечерами, когда Дика уже укладывали в постель, Майлз оставался рядом. Они так и сидели в спальне – Летти, Майлз в креслах и посередине на специальной медицинской кровати Дик. Как правило, они болтали. Тихо, вполголоса вспоминали прошлое – съемки в Париже, фестиваль, знакомых актеров, смешные случаи. Они говорили о том, что не успели сделать, в чем ошиблись, что хотели бы сделать иначе.

– Стив, ты бросил курить? – как-то с удивлением заметил Дик.

– Нет, кишка у меня тонка. Курить я не бросил.

– А где же твоя трубка?

– Здесь, – Стив показал пальцем вверх, – наверху. Я иногда балуюсь, выйдя на ваш хлипкий балкон.

– А, так это ты?! – вдруг рассмеялся Дик. И его смех зазвучал ровно так, как звучал раньше, – тихо, ласково. У Летти сжалось сердце – как часто такой маленький штрих может напомнить всю картинку, которая казалась огромной в своем многообразии.

– Стив, тащи сюда свою трубку. Хоть дым понюхаем. – Дик вопросительно посмотрел на Летти.

«Какая теперь разница? Дым, острая пища, алкоголь. Какая разница, если человек умирает совсем от другого», – подумала она и согласно кивнула.

– Да ладно? – не поверил своим ушам Стив. В его лице сейчас было что-то детское.

– Тащи, тащи, – подтвердил Дик.

Стив оказался консерватором – и они сидели, окутанные тем самым дымом, который знали с давних пор, со времени съемок в Париже.

Как-то раз Дик уснул рано. Стив и Летти сидели молча, боясь пошевелиться. Потом, переглянувшись, тихо поднялись и вышли на цыпочках на террасу. Ночь была такой славной – без обычной сумеречной торжественности, без ювелирного блеска луны, без тишины, в которой таились одиночество и вечность. Ночь была самой обычной – в такую ночь шмыгают кошки, тихо шумят деревья, бумажный мусор катится по дороге. Эта ночь была свойская, не пугающая, ночь, которая с готовностью прикрывала и помогала утаивать. Летти принесла бутылку вина и два бокала. Сначала они сидели молча, потягивая теплое терпкое вино. Потом Летти сказала:

– Стив, ты меня поймешь. Пожалуй, только ты правильно поймешь и не подумаешь обо мне плохо.

– Слушаю, Летти. – Стив налил им еще вина.

– Стив, Дик заболел… Это из-за… Понимаешь, ты же с ним был на съемках, ты же все всегда видишь, все замечаешь, я же знаю это… Так вот, скажи, Дик… Я понимаю, что сейчас не время, сейчас нельзя об этом говорить, но…

– Летти, это переливание крови. Дику стало плохо на съемках. Переутомление, жара, нагрузки зверские. Я еще, дурак, гонял их… Ты не представляешь, сколько дублей было! Все падали с ног. Я объявил перерыв и что-то стал выяснять. Орал, шумел… Никто не заметил, как Дик отошел в сторону, в тень, спохватились, нигде нет, а он без сознания.

– Почему я об этом не знала?! Почему мне никто не сказал?!

– Дик вообще в этом смысле немногословен. Он тебе когда-нибудь жаловался? Он никогда никому не жалуется. Он всегда спокоен, он всегда приветлив, он из тех людей, с которыми всегда комфортно, которые не досаждают своими проблемами. И, по-моему, все привыкли к этому. – Майлз вздохнул. – Даже я, который знал его отлично.

– Стив, но почему он не пошел в трейлер? Почему не пожаловался, почему оставался на жаре?

– Я не велел расходиться. Мне хотелось нагнать график.

– И что дальше?

– Его отвезли в больницу. Но не в центральную, а в какую-то маленькую, ближайшую. Там поставили капельницу, кололи витамины и сделали переливание крови. Так советовали. Дик был полностью изможден. Все-таки он работал на износ. Ты сама это знаешь.

– И что, Стив, ты думаешь, что все из-за переливания крови?

– Я думаю, да. Видишь ли, я выбрал для съемок самое дешевое, но не самое спокойное место. Там все разваливалось. В центре еще был порядок, а чуть отъедешь… Думаю, что это я виноват – не было бы той гонки, не было всего этого. Так что прости меня, Летти. – Стив посмотрел на нее.

Летти думала о своем.

– Стив, то есть это не?..

– Летти, никаких других причин нет. Что бы ты ни думала. Кто бы что ни говорил. Да, Дик пользовался успехом. Но он был верен тебе.

– Мы не виделись иногда по полгода.

– И что?

– У него были поклонницы. И поклонники.

– И что?

– Он мог заразиться от кого-нибудь.

– Летти, ты тогда выбери вариант ответа, наиболее удобный тебе. Ведь, чтобы я сейчас ни сказал, ты до конца не поверишь.

– Не знаю.

– А какая сейчас разница? Умирает твой муж. Он любил тебя. Ты любила его. И прожили вы прекрасное время. А самое главное, вы скоро расстанетесь и никакие слова друг другу уже не скажете. Этого ли не достаточно, чтобы просто верить в то, во что надо верить?

Летти замолчала, она пила вино, но не пьянела. Только ночь становилась все теплее и теплее.

Дик умер в июне тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

– Лето. Как же я люблю лето! Много солнца, ветра, воды, – улыбнулась Летти.

Они сидели рядом с Диком на террасе и наблюдали за прибоем. День действительно был прекрасный. Уже отгремели грозы, отшумели дожди, такие неизбежные в конце мая – начале июня. Уже в полдень бывала жара, а вечера и ночи стали по-настоящему теплыми.

– Как ты думаешь, если завтра на яхте сходить в порт? Погоду обещают хорошую, ясную. Откроем сезон, а?

Летти замолчала. Дику вряд ли под силу было такое путешествие, но она упрямо вслух планировала все, что раньше было привычным и обыденным. Тем самым поддерживая в нем веру в то, что, несмотря на болезнь, жизнь может остаться прежней. Когда у Дика были еще силы, он начинал спорить, доказывая, что нет ничего глупее пустых надежд. Но чем ближе был конец, тем охотнее он верил в чудо. Летти смотрела на океан и ждала, что ответит муж. Она знала – Дик слаб, что ему с трудом дается каждое движение и слово. Но она не обижала его – она не показывала, что знает про его немощь. Это было смешно, наивно и даже по-дурацки, но она не могла заставить себя превратить его в полную развалину.

Дик молчал, она ждала, а потом догадалась посмотреть на его лицо. «Дик, мой любимый Дик!» – охнула она и уткнулась лицом в его плечо.

Похоронами занимались Стив Майлз, профсоюз театральных актеров, Гильдия киноактеров. О Дике заговорили все газеты, на телевидении без конца шли передачи с его участием, фильмы и спектакли. Летти на все смотрела сквозь слезы. Она знала, что все так закончится, она знала, что закончится быстро, но она не могла предполагать, что ей будет так тяжело. Одиночество, которое приходит потом, спустя некоторое время после смерти близкого человека, настигло ее сразу. И осталось с ней, казалось, навсегда.

– Мистер Чемниз передал мне письмо. Оно должны быть вскрыто только через три года, а потому будет храниться у меня. – Адвокат встретился с ней вскоре после похорон. – Что же касается завещания – все принадлежит вам. За исключением некоторых сумм, перечисляемых на сторонние счета.

– Хорошо, – кивнула Летти. Она не интересовалась этими вопросами. Во-первых, когда-то они с Диком уже их обсудили. А во-вторых, деньги, конечно, играли в ее жизни определенную роль, но думать о них сейчас не получалось. Адвокат понял ее состояние:

– Не волнуйтесь, я буду вести ваши дела точно так же аккуратно, как вел дела Ричарда Чемниза. Если вам что-нибудь понадобится, звоните в любое время.

Этим разговором была подытожена вся вереница скорбных дел. Теперь Летти оставалась один на один с новой жизнью.

В их доме было так же солнечно и гулко. Так же свет преломлялся в стекле, так же качались сосны на дюнах. Только в доме никого, кроме Летти, не было. И эта пустота имела совершенно другое свойство – это была пустота как итог. «И что же делать? Понятно, что работать. И заниматься какими-нибудь общественными делами. И благотворительностью. А еще научиться вязать», – думала Летти. Она и не представляла, что Дик занимал так много места в ее жизни. Не представляла, что Дик, который чаще отсутствовал, чем был дома, вбирал в себя всю эту пустоту. Словно был всегда рядом, напротив, рука об руку.

– Мадам Чемниз, вы не могли бы прочесть курс лекций в нашем университете? – звонок раздался неожиданно.

– На тему?

– О кино, о творчестве вашего мужа, о фильмах, в которых он сыграл. И особенно о «Докторе Живаго». Мы слышали, что у вас русские корни, наверное, вы в какой-то степени повлияли на трактовку образа?

Летти задумалась. Она была одна, свободна и ничем не занята. Предложение было великолепным: можно было сменить обстановку – уехать на запад страны, жить в оживленном студенческом городке среди молодых людей, которые могли подпитать ее своей энергетикой. Предложение было отличным еще и потому, что это была дань памяти Дику. Дань памяти его работам, его творчеству. Предложение было отличным, потому что она наконец покинет этот стеклянный дом. Дом любимый, но сейчас давящий своей звенящей пустотой.

– Спасибо, но я вынуждена отказаться. Может быть, когда-нибудь в другое время. Чуть позже. Вы понимаете меня, надеюсь?

На другом конце сочувственно поддакнули. Потом выразили сожаление по поводу отказа и надежду на будущее сотрудничество. Летти положила трубку. Все же она поступила правильно. Ей предстояло пережить этот год, этот первый год без Дика, ей предстояло похоронить, теперь уже мысленно, все то, что могло омрачить память о прошлом, ей предстояло разобраться в себе, в своих чувствах. В конце концов, ей предстояло вернуться к работе, к скульптуре. Летти посмотрела на маленькую статуэтку, которую она сделала когда-то давно: «Я должна вернуться к работе. И у меня есть цель – памятник Дику». Она вздохнула и вышла на террасу.

В тот день опять обещали шторм. Неделю службы перестраховывались – вечером объявляли уровень повышенной опасности, а наутро всех встречало ясное небо и солнце. «Сегодня не ошибутся. Небо вон какое беспокойное!» – Летти пила чай, поглядывая в окно. Она встала рано, сделала зарядку, обошла идеально убранный дом и навела еще больший порядок. Один глоток чая, и она будет на берегу. Несколько километров быстрой ходьбы каждый день спасали ее от бессонницы и снотворного.

Летти нацепила куртку, кепку и вышла из дома. Ветер уже был сильным, ноги утопали в песке – его переносило с места на место, словно барханы. Летти решила, что несколько километров при таком сопротивлении будет многовато, и свернула в дюны. Сосны здесь уже были большими, молодая поросль торчала свечками в белом песке. Летти уже было ступила на дорожку, как услышала тихий звук. Звук был похож на птичий говор, только вот больно низкий тембр. Летти остановилась, прислушалась, потом сделал шаг в сторону кустов. Она раздвинула ветки и увидела щенка. Щенок был огромным. Летти даже удивилась, что не заметила его сразу. Толстая мохнатая попа придавила молодую сосенку, сосенка ответила уколом многочисленных иголок. Впрочем, щенок это не чувствовал. Он сидел, словно панда, и что-то бормотал себе под темный мокрый нос.

– Как же я тебя домой отнесу. Тебя же поднять еще надо. А сам, поди, не захочешь идти? – Летти осторожно погладила пса. Тот замолчал, посмотрел на Летти и отвернулся.

– С характером, да? Ну, тогда пойдем. – Летти потянулась к щенку, взяла его под передние лапы и стала поднимать. Вот уже морда оказалась вровень с ее лицом, а щенок все не заканчивался. Туловище было мохнатым и длинным. «Какой ты огромный!» – изумилась Летти, подхватила пса и, отворачиваясь от ветра, направилась к дому. Дома жильцу выдали миску для еды, миску для воды и старый мячик – им когда-то играл кот Хвост. Все это пес почти проигнорировал, но тут же вытащил на середину комнаты маленький коврик. Подмяв под себя угол, щенок улегся и тут же заснул. Летти сидела и не шевелилась – во-первых, она боялась разбудить его, а во-вторых, она с удивлением обнаружила, что за все это время не задала вопрос: «Откуда он здесь взялся?» Словно она кого-то ждала и этот кто-то оказался этим огромным мохнатым увальнем.

На следующее утро они собрались гулять. Летти успела купить поводок и теперь думала, как уговорить пса надеть его.

– Понимаешь, такой порядок! Такой закон! Еще и намордник нужен, но уж ладно, с этим подождем. Но без поводка первый раз на улицу идти нельзя! – Летти заваривала чай и громко разговаривала. Собака была где-то сзади, под большим обеденным столом.

– Ты меня слышишь, я же с тобой разговариваю! – воскликнула Летти и машинально продолжила: – Дик! Ты слушаешь меня или нет?!

При этих своих словах она выронила чайную ложечку, а пес вскочил со всех ног и кинулся к ней. Летти на минуту замерла, а потом спокойно произнесла:

– Ну, что ж, Дик, пошли гулять.

Что подумали соседи, узнав, что у нее появилась собака по имени Дик, Летти так и не узнала. В этих местах жили люди деликатные и воспитанные.

Глава 8

Навстречу солнцу

Как сердце понимает, что наступила пора? Как сердце и душа просыпаются от тоски, от печали, от безысходности? Никто этого не знает. Это происходит само по себе, и порой вестниками это новой жизни становятся впечатления. Маленькие, пугливые, словно птички, они вдруг промелькнут: «А светает уже раньше» или «Мать-и-мачеха цветет, значит, действительно весна!». Еще вчера ты был лишен вкуса, обоняния и осязания, а сегодня на какое-то мгновение ты опять почувствовал жизнь.

Когда вдруг такое с тобой происходит, не вздумай сопротивляться. Подчинись неведомым и неизученным законам. Пока человечество не записало их в свои учебники и пособия, не применило и не зарегулировало, они будут самыми действенными лекарствами от такого недуга, как горе.

Дик Чемниз или был очень умным человеком, или хорошо знал Летти, или, как всякий лицедей, обладал прекрасной интуицией. Хотя, скорее всего, верно и первое, и второе, и третье. Поэтому он точно рассчитал, когда адвокат должен вручить Летти письмо, написанное Диком перед смертью.

Прошло три года. Летти сидела в кабинете адвоката и держала в руках конверт. Несколько месяцев назад она вернулась из России и сейчас жила в Нью-Йорке. Она пока не возвращалась в свой стеклянный дом на берегу океана – хотелось закончить все дела, связанные с работой. В памяти еще была тишина гостиничного номера и шум за окном – это гремел трамваями Ленинград, теперь Санкт-Петербург. Город, который она узнала и даже полюбила, выпрямлял после зимы некогда скованные льдом и снегом затекшие проспекты, бульвары, набережные. Город обретал человеческие черты, принимал аппетитные формы, дурманил запахами. Летти прожила здесь всю зиму, холодную, ветреную. Свою дорогу в Русский музей, где она проработала почти год, Летти называла «катком». Улицы, засыпанные снегом, чистили плохо. Но Летти не обращала внимание на это. Она видела красоту зимнего Летнего сада, Михайловского парка, ей посчастливилось увидеть город обнаженным – без зелени деревьев и поэтому особенно впечатляющим своими формами. Контракт заканчивался в конце весны, но уезжала она много позже, в конце лета. Ее уговорили задержаться и уговаривали поработать еще хоть полгода.

– Не уезжайте. Останьтесь хоть еще на несколько месяцев. Мы готовим сейчас выставку старинной европейской скульптуры. Интересно проследить взаимовлияние русских и зарубежных мастеров. Нам нужен специалист такой, как вы.

– Я уж и не такой знаток. Волею случая. Мне было очень хорошо в Петербурге, но надо возвращаться. Надо срочно возвращаться домой.

Но она задержалась. И это было ее посильной благодарностью за тот приют, который дал этот город. За то, что он смягчил ее горе своей прямоугольной северной красотой. Летти Ломанова не удивлялась теперь своему решению приехать сюда, не видела ничего странного в своем выборе – наверное, от предков передалась память места. И память не подвела, и предки не подвели, и город отвлек и тем защитил от прошлого.

И Летти переболела горем и рвалась теперь туда, где все было пока зашторено, законсервировано, закрыто наглухо. Она рвалась туда, словно срочно надо было запустить кровеносную систему. Запустить, пока не отмерло окончательно то, что приносило и горе, и слезы, но что начиналось со счастья.

И вот она у адвоката, в ее руках конверт, который она откроет, сидя на террасе своего дома. Она так решила. И что бы там ни было написано, оно уже не изменит ее жизнь, не сделает горше, тяжелее. Все, что она прочтет, останется там, в прошлом, которое превратилось просто в воспоминание.

Летти поблагодарила адвоката, сунула конверт в сумку и вышла на улицу. Этот город обладал свойством меняться и оставаться прежним. Это свойство мегаполисов на руку людям – здесь хватает места и прошлому, и будущему. Летти, улыбаясь, шла по улице, как вдруг зазвонил мобильный телефон. Летти полезла в сумочку.

– Скарлетт, я думал ты никогда не вернешься из России. Я думал, ты там останешься, – пробасил Майлз.

– Я была в России почти год. Там холодно. Но очень хорошо. – Летти счастливо рассмеялась. Именно его, именно Стива, сейчас не хватало рядом. В ее жизни, которая наконец стала почти прежней, не хватало друга – стойкого, верного и чуть влюбленного.

– Я приглашаю тебя на свидание, Скарлетт, – словно прочитал ее мысли Майлз.

– С удовольствием! Я так давно не была на свиданиях.

Они встретились в том самом кафе, куда Летти и Дик обычно ходили обедать, когда бывали в городе. И выбрала это место именно Летти, и, не сокрушаясь о прошлом, она, войдя в знакомое помещение, только промолвила: «А стены стали светлыми!»

Она ничего не забыла, это время превратило прошлое в драгоценность, которую каждый раз на свет не вытаскиваешь.

– Здравствуй, Скарлетт!

Она оглянулась. Перед ней стоял Стив Майлз. В руках он держал маленький букетик цветов.

– Это тебе.

– Спасибо. – Летти поднесла букет к лицу.

– Они не пахнут. К сожалению. Но очень милые. – Стив серьезно посмотрел на Летти.

– Это не важно. Пахнут они или нет. Главное, мне их подарили, – искренне ответила она. Стив Майлз почти не изменился. Он все так же был высок, силен, особой полноты не наблюдалось, Летти даже показалось, что он похудел. «Ему не дашь его возраст, – подумала она, – ему сейчас пятьдесят девять, а выглядит лет на пятьдесят. Он в молодости казался старше своих лет».

– Ты просто красавицей стала! Неужели холод России так действует?!

– Ты хочешь сказать, что раньше я была некрасивой?

– Ты была не красивой, а милой. Теперь ты красавица.

Летти задумалась. Она вспомнила тетю Аглаю, про которую говорили, что свое лицо она «приобрела» в пятьдесят лет. «Мне сейчас сорок шесть, я успела раньше», – подумала Летти. Как ни странно, перемены она заметила сама. В зеркале отражалась худощавая брюнетка с цепким, уверенным взглядом темных глаз. Никакой мягкости, неуверенности, никаких сомнений. Летти стала пользоваться косметикой и модно одеваться. Глядя на нее, вспоминались все самые удачные рекомендации дамских журналов.

– Ты наконец-то стала другой. Ты готова к жизни. – Майлз с грустью посмотрел на нее.

– Ты этому не рад?

– Рад, но…

– Что – но? – Летти серьезно посмотрела на Стива. – Майлз, мы знакомы тысячу лет. Мне можно сказать все, что угодно!

Стив только улыбнулся. Сказать Летти, что, несмотря на все слухи о его связях с актрисами, все это время он любил только ее, это означало испортить все дело. Летти только бы рассмеялась в лицо. Она, которая предпочитала ясные линии и четкие формы, она не признавала подобного лукавства.

– Ты когда вернешься в мастерскую? – перевел он разговор.

– Скоро. Очень скоро! – Летти счастливо улыбнулась. – Понимаешь, Стив, вот только сейчас я способна ровно дышать, понимаешь, я даже не замечаю, как это у меня получается. А ведь еще год назад мне казалось, что каждое мое движение причиняет боль. Сейчас все по-другому. Понимаешь, столько дел, столько всего, чем я раньше жила, а потом забыла, отодвинула… Мне хорошо сейчас, как будто я все начинаю заново и знаю, что все получится!

– Это же здорово, Летти, – улыбаясь, смотрел на нее Стив.

– Знаю и очень боюсь спугнуть это ощущение.

– Ерунда, никуда оно уже не денется! Это все в прошлом.

– Наверное, ты прав. А как ты?

– Хорошо, – пожал плечами Майлз, – только закончились съемки. Вот теперь отдыхаю.

– Приезжай ко мне. Приезжай. Ты же знаешь, нет ничего лучше нашего стеклянного дома! Понимаешь, я из Петербурга сбежала, потому что поняла, что умру, если не увижу воду, песок, не увижу наши сосны и… стеклянные солнечные стены. Ах, Стив, какое счастье, что Дик купил этот дом!

– Да, верно, дом хорош. И это твой дом, Летти. Именно твой. Ты так любишь солнце!

– Стив, я тебя жду. Даже ничего не хочу слышать. Я уезжаю сегодня, мне надо пса забрать, он пока в приемной семье. Он, наверное, совсем забыл меня. Потом я приготовлю тебе комнату, а завтра я тебя жду. И не принимаю отказов, живи сколько надо, пока не придешь в себя. Я буду работать в мастерской, будем ходить гулять, будем сидеть на террасе и смотреть на воду. Майлз, дело решеное, я жду тебя!

Летти посмотрела на часы.

– Ты спешишь? – Стив как-то замялся.

– Да, пора. Я хочу быстрее домой. Мы вот с тобой поговорили, и мне кажется, что я сейчас умру, если не увижу его. Я вообще не понимаю, что я тут делаю в этом Нью-Йорке!

Летти встала, подхватила сумочку:

– Я тебя жду завтра!

И, не слушая возражений, пошла к выходу.

И Стив приехал. И пес, ошалевший от радости – он все никак не мог поверить, что его хозяйка вернулась, – облаял гостя, испачкал его лапами, исслюнявил лицо. Стив только смеялся – он был рад увидеть Летти, но испытывал смущение. Ведь это был их дом – Дика и Скарлетт. Это было не просто место жизни, это был символ их любви, скорее символ любви Дика. А Стив приезжает сюда, чтобы… Стив даже самому себе не решался признаться, зачем он сюда приезжает. «Навестить вдову умершего друга. Помочь, поддержать, побыть рядом. Поговорить о работе – о новом фильме. Узнать о ее работе», – все это он перечислял в уме, но в душе отлично понимал, что приезжает он, потому что любит. И потому что нет никаких преград между ними – двумя одинокими людьми.

– Ах ты негодник! Ну-ка, на место! – кричала на пса Летти и, оборачиваясь к Майлзу, объясняла: – Он от рук отбился, его так баловали, что он совсем совесть потерял.

И Стив, слушая ее, смотря на ее лицо, понимал, что она тоже смущена, что в этом доме, несмотря на время, жив дух Дика. Что все – от самой мелочи до огромного книжного шкафа – имело отношение к нему, что это часть его, его жизни. И хоть и прошло три года, а декорации те же, и других людей, другую жизнь они не подразумевают.

– Летти, пойдем погуляем, пойдем побродим по берегу. – Стив наконец успокоил пса, потрепав его по загривку.

– Пойдем, – охотно согласилась она. – Ты, случайно, плавки не взял?

– В машине, – кивнул Майлз.

– Отлично, я сейчас купальник переодену, мы с тобой искупаемся. Вода теплая-теплая.

Они побрели по горячему песку, пес носился где-то в дюнах, слепило солнце, ветра почти не было. Они подошли к самому берегу, скинули одежду и вошли в воду. Десятки, сотни раз Летти была на этом пляже. Десятки и сотни раз она ощущала это щекотание пены, этот холодок песчаного дна, преодолевала сопротивление упругих волн, но никогда еще это не приносило ей такого удовольствия. Она входила в воду, словно окуналась в купель, откуда выйдет обновленная, сильная, готовая к другой жизни.

– Скарлетт, – порыв ветра отнес слова Майлза в сторону, но она расслышала их. Более того, она поняла их, она уловила то, что вдруг зазвучало в голосе Стива.

– Да, – обернулась она к нему.

– Скарлетт. – Стив оказался совсем рядом, берег теперь был далеко, а ее тело вдруг ответило слабостью и желанием.

– Я люблю тебя, я очень тебя люблю! – шептал Стив ей на ухо.

Но и эти слова умудрился подхватить ветер, она же их тоже услышала, но уже ответить ничего не смогла. Сопротивляться волнам и сильным руками не хотелось, а хотелось отдаться этому новому и теперь неизбежному, что приготовила ей жизнь.

– Я люблю тебя, люблю, – повторял Стив, и она почувствовала, как ее подхватили сильные руки и солнце заглянуло в самые глаза.

Она так и не вспомнила, как называется этот самый ветер, который приходит к ним и приносит ледяной холод, делает тусклым солнце и выбеливает песок. Она не вспомнила, хотя и силилась.

– Сколько здесь живу, столько головной болью его встречаю и столько же не могу вспомнить, как он называется, – пожаловалась Летти и придвинулась ближе к Стиву.

– Значит, не надо тебе это знать. – Он обнял ее, бережно подоткнул одеяло. – Тебе не холодно?

– Нет, – пробормотала она, – мне хорошо. Даже несмотря на этот ветер.

– Что он нам теперь? – усмехнулся Стив. – Нас двое. Он нам не страшен.

– Двое, – почти прошептала Летти.

Их действительно стало двое.

Майлз приехал к Летти еще раз – через месяц. Он приехал и не узнал дом.

– Я заменила всю мебель и сделала ремонт. Только фотографии Дика, его дипломы и награды – все это в гостиной.

– Пришла пора? – Стив посмотрел на нее.

– Да, – просто ответила она, – я помню его. И стены его помнят. Но ты прав – пришла пора.

Стив приехал и привез еще один букет цветов, а также маленькую коробочку.

– Что это? – спросила Летти, с удовольствием поглядев на характерный бирюзовый цвет, который так любит знаменитый ювелирный дом.

– Это кольцо. Скарлетт, я делаю тебе предложение руки и сердца, – произнес Стив Майлз и принялся искать по карманом свою трубку.

– Ты – мне?! – Летти посмотрела на старого друга. Он, о романах которого ходили невероятные слухи и который состоял в неформальном клубе закоренелых холостяков, делал ей предложение. У них была пара свиданий, и знали они друг друга двадцать четыре года – почти жизнь. И этот срок вполне заменял все те необходимые ритуалы, которые должны предшествовать брачному предложению.

– Летти, погоди, выслушай меня. Я тут речь приготовил. В другой раз я не смогу тебе всего этого сказать.

– Слушаю, Стив. – Она стала серьезной.

Майлз откашлялся.

– Летти! Ты ж знаешь, что после ухода Дика у меня нет никого ближе тебя. Так случилось, что вы оба заняли в моей жизни самое главное место. Это место обычно занимает семья. Моя семья – это были вы. Теперь – ты. Будь я посмелее, а смелости мне, видно, хватает только на то, чтобы орать на актеров, я давно бы сказал тебе про свою любовь. Но я труслив, слаб и очень боялся потерять то, что так долго связывает нас – нашу дружбу. Дружба – плохая замена любви, поверь мне. И не верь, когда восторженно рассуждают о нашей дружбе. Мне надо было говорить тебе о любви, о страсти, о том, что всю свою жизнь я мечтал о тебе, но так и сумел сказать тебе это. Если бы я был смел, я бы увел тебя у Дика. Если бы я был смел, я бы не допустил твоего одиночества после его смерти, не разрешил бы тебе улететь в Петербург. Если бы я был смел, я бы насильно удержал возле себя, пока не успокоится твое больное, твое измученное сердце и пока уход Дика не предстанет как фатальная неизбежность. Но, Летти, я был малодушен, я боялся рассердить тебя, боялся напугать тебя. Я и сейчас этого боюсь. Но, Летти, я иногда смотрю на календарь, я иногда вспоминаю, сколько мне лет. Цифры пугают, и вместе с тем я понимаю, что я полон сил, а потому должен наконец сделать решительный шаг. И я его делаю. Я хочу сказать тебе то, что ты знаешь давно, но никогда не слышала от меня. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Майлз замолчал и вздохнул с облегчением. Видно было, что речь далась ему тяжело.

Летти стояла и вертела в руках коробочку.

– Можно, я посмотрю? – Летти передала Стиву цветы, а сама вскрыла упаковку. Там было простое колечко с ее инициалами. Летти примерила его.

– Ты угадал с размером, – сказала она и забрала у него цветы.

– Что ты мне ответишь? – Майлз не нашел трубку и теперь не знал, куда деть руки.

– Стив, я поношу колечко и решу, – капризным тоном сказала она.

Майлз в замешательстве молчал. Что это могло значить?

– Господи, – рассмеялась Летти, заметив его выражение лица. – Господи, какой ты серьезный! Стив, давай просто вместе жить. А там посмотрим? Согласен.

– Ну, если ты так хочешь… – неуверенно сказал Майлз.

– Стив, так будет лучше. И еще, – Летти стала серьезной, – из этого дома я никуда не уеду. Ты меня понимаешь?

– Дик? – Стив посмотрел на нее.

– Солнце, – пожала она плечами.

«В ее жизни было двое мужчин. И с каждым из них она была счастлива». Классику можно перефразировать и отнести ко мне», – подумала Летти, но ничего не стала говорить Стиву.

И они остались в этом доме вдвоем. И было все, как говорила Летти. Завтраки на террасе, прогулки по берегу. Огромный пес бежал впереди, залетал в воду, потом возвращался к ним, брызгал на них каплями и песком. Они гуляли долго – им так много надо было сказать друг другу. Создавалось впечатление, что все эти годы они готовились к этим отношениям.

– Так оно и было, – сказал Стив, когда Летти заметила это, – и вины в этом ничьей нет, и беды тоже.

– Нет, – согласилась Летти, – просто так получилось.

Стив не спал, он лежал и смотрел на нее. В его взгляде была печаль, словно не дано было ему узнать всю правду об этой женщине.

– Скарлетт, ты любишь меня? И когда наконец мы поженимся?

– Что? – машинально переспросила Летти. Она, обнаженная, сидела на постели и читала письмо.

– Ничего, – Майлз улыбнулся, – ничего. Не обращай на меня внимания.

– Стив, дорогой! Мне надо срочно вылететь в Бостон. Давай встретимся в Лос-Анджелесе, я закончу все дела и вылечу сразу туда?

– Мы же хотели вдвоем лететь на фестиваль?

– Так-то оно так, но видишь ли… – Летти замялась. – Стив, я тебе все объясню, как только вернусь. Хорошо? Пожалуйста, последи за псом, улетая, отведи его соседям.

– Они согласятся держать эту махину у себя?

– Они к нему уже привыкли.

– Хорошо. И все-таки зачем ты туда летишь?

– Потом, все потом.

– Хорошо, только будь осторожна.

– Стив, я не уезжаю на край света. Стив, ты не успеешь соскучиться, как мы встретимся в Лос-Анджелесе.

Уже выходя из комнаты, она обернулась:

– Стив Майлз, похоже, я тебя люблю. Иначе как объяснить тот факт, что про письмо, которое мне передали почти месяц назад, я вспомнила только сейчас?

– Тем, что ты ужасно рассеянная. – Обрадованный Майлз вынырнул из-под одеяла.

Эта улица ее потрясла деревьями. Они были вековыми, их необъятные стволы в серо-зеленых пятнах образовали аллею. Кроны деревьев шатром укрывали дорогу. Вдоль дороги на маленьких лужайках стояли небольшие скромные дома. Район казался пустынным, и только шторы на окнах, ухоженные газоны и клумбы свидетельствовали о том, что здесь живут. Летти сверилась с бумажкой и окликнула таксиста:

– Прошу вас, здесь!

Она расплатилась и пошла к дому. На крыльце ее ждала женщина. Женщина была немолода, но изумительно красива. Правильные черты лица, алая помада, синие глаза в темных ресницах, изогнутые брови. Ее седые волосы были уложены в тщательную прическу. Фигура ее была еще хороша, простое платье скрадывало подступающую возрастную полноту. Глядя на нее, Летти поразилась вкусу, с которым были подобраны недорогие украшения.

– Здравствуйте, Анна. – Летти поднялась на крыльцо и неожиданно для себя обняла женщину. Та ответила сдержанно.

– Здравствуйте, Скарлетт. Как неожиданно вы приехали. И то, что вы меня нашли, тоже неожиданность.

– Анна, извините, я не хотела нарушать ваше уединение. – Летти смутилась. – То есть я не хотела досадить вам… Но одно обстоятельство вынудило меня это сделать.

– Ничего страшного, Летти. Я слушаю вас.

– Анна, вы знаете, что Дик умер три года назад?

– Я об этом читала в газетах, – невозмутимо отвечала женщина.

«Анна Гроув с возрастом приобрела аристократические манеры. Что ей, безусловно, шло. Дик не зря дал мне эти три года. Он знал, что мне потребуется и спокойствие, и выдержка», – не удержалась от мысленной ремарки Летти. Но она проделала путь из Нью-Йорка в этот пригород Бостона не для того, чтобы увидеть метаморфозы, которые произошли с этой когда-то очень известной актрисой. Она приехала, потому что об этом в своем письме попросил Дик.

– Да, уже прошло три года. Уже… – Летти хотела добавить, что уже жизнь вступила в свои права, что отвоевала у смерти пространство. Но Летти не стала этого говорить. Анна никогда не была ей близка. А сейчас, когда прошло столько лет, тем более было сложно откровенничать.

– Да, уже три года, – кивнула Анна.

– Он написал письмо. Адвокат передал мне его только недавно. Так вот, – Летти откашлялась, – Дик распорядился, чтобы вам, Анна, была выплачена определенная сумма. И еще он хотел, чтобы об этом сообщила именно я, не адвокаты, не юристы. А именно я.

– Ну, Дик, наверное, не хотел тайн. Адвокаты же обожают напускать туман на самые простые вещи.

– Думаю, вы правы. – Летти улыбнулась. Анна очень точно угадала причину такого поступка. В самом деле, если бы адвокаты сообщили Летти, что почему-то какие-то деньги должны принадлежать Анне, она бы недоумевала и точно что-то бы стала подозревать. А так… А так в письме сказано предельно ясно: «Прошу тебя лично сообщить Анне, что часть моих гонораров причитается ей, распорядись, чтобы адвокаты занялись этим вопросом. Причина такого моего решения проста – когда-то мы с Анной сыграли в нашем лучшем фильме, она была не только великолепным партнером, она была моим первым учителем в кино. Именно благодаря ей (и, безусловно, Стиву) я научился этому ремеслу – играть в кино. Я знаю, что успех капризен, тем более это касается актрис. И я не хочу, чтобы она в чем-либо нуждалась…»

– Так вот, Анна, я уже позвонила адвокату. В ближайшее время с вами свяжутся.

– Спасибо, Скарлетт. – Анна сохраняла спокойствие, но Летти видела, что она и тронута, и обрадована.

– Не мне, Дику. Это все он, – улыбнулась Летти и неожиданно для себя добавила: – Я по нему очень скучаю.

– И я. Столько лет прошло, но, Летти, вы не поверите, тоска никуда не исчезает. У меня уже седые волосы, я – старуха. А помню все, что было…

Летти вдруг увидела, что Анна плачет.

– Послушайте, Анна, почему вы ушли из кино? Вы же были на пике славы!

– Вы не поймете…

– Пойму. Я теперь все понимаю. Анна, я прошла такой путь, в конце которого получила самый главный приз. Способность понять и принять. Это очень тяжело, но это дорогого стоит. Поэтому, что бы вы мне ни рассказали сейчас, я пойму все.

– Жестокая школа у вас была, – грустно улыбнулась Анна.

– Обычная, как всегда бывает в жизни. Так почему же вы ушли из кино?

– Тогда, после фестиваля и громких побед и наград, муж напомнил мне об одном моем обещании. А именно – уйти из кино и родить ребенка. А я была не готова. Во мне столько было сил, столько энергии, мне казалось, что я могла свернуть горы. Такие, что успех этого фильма показался бы пустяком. Но Гроув давил. Он настаивал, он приводил доводы и даже угрожал. Ведь моими делами занимался он. Его юристы. Я пыталась договориться с ним. Но ничего не получалось. К тому же у нас Диком Чемнизом был роман. Летти, простите, что я вам рассказываю об этом. Но не расстраивайтесь. Дик выбрал вас.

– Когда это было? И как вы узнали о нас с Диком? Мы ведь не афишировали отношения.

– Я прилетела в Нью-Йорк. Я видела вас с ним. Я видела, как вы входили с покупками в его дом. Летти, поверьте, влюбленный человек точнее эхолота. Я поняла сразу все. И, не встречаясь с Диком, вернулась к мужу.

Анна Гроув замолчала. Именно это воспоминание она не хранила в себе. Она его гнала, прятала, вычеркивала. Но сейчас его надо было вытащить на свет. Потому что всему подводился итог.

– Когда вернулась из Нью-Йорка, адвокаты Гроува вовсю работали над бракоразводными документами.

– Я хочу с тобой поговорить. – Анна вошла в кабинет к мужу.

– Я занят, но две минуты выделю.

Анне хотелось попрепираться с мужем – мол, в две минуты она не уложится, но, посмотрев на его непроницаемое лицо, раздумала.

– Хорошо, я постараюсь. Я бы не хотела развода. Давай попробуем наладить отношения. – Эти слова ей дались невероятно тяжело. Анна относилась к категории женщин, которые не идут на мировую по собственной инициативе.

– Зачем? – спокойно задал вопрос Гроув.

– Что – зачем?

– Зачем нам эти отношения?

Анна растерялась. Такого ответа она не ожидала. Гроув всегда вел себя доброжелательно, даже если они ссорились. В его поведении всегда был элемент компромисса. И еще он всегда был добр. Анна это если не ценила, то всегда отмечала. Сейчас ее слова тонули в каком-то равнодушии.

– Я думала, что нам обоим это надо.

– Анна, а зачем это тебе? – Гроув откинулся в кресле и внимательно на нее посмотрел.

– Мне?

Анна задумалась: а зачем действительно ей это надо? Она была влюблена в Дика, влюблена безумно, и это чувство не было похоже на все предыдущие съемочные романы. Зачем тогда ей нужен был Гроув?

– Ты прав, мне не нужны они. Я согласна на развод. Но оставить без копейки меня я тебе не позволю.

– А это мы посмотрим. – Муж довольно ухмыльнулся.

И началась война. Анна наняла лучших юристов, тех, кто мог противостоять целому штату сутяг, которые разоряли Анну. «Мне не везет с деньгами!» – сетовала она, вспоминая, как тот же самый Гроув отвоевывал ее деньги у ее первого мужа. Многочисленные переговоры представителей сторон заканчивались переменным успехом. Анна держала кулаки на удачу и лично рассматривала каждый вопрос, каждый счет, чек. Она перестала доверять юристам и сумела вникнуть в суть дела. Да, Гроув, поступил хитро, взяв в управление ее доходы, но и она была не лыком шита. Она знала цену своим деньгам и боролась за них как лев.

– Я не хочу ей отдавать ни цента, – рычал обычно спокойный Гроув, подстегивая своих юристов. Видимо, измена Анны не давала ему покоя.

Все решилось внезапно. В одни прекрасный день сама Анна Гроув позвонила бывшему мужу и сказала:

– Я отзываю все иски. Я прекращаю борьбу. Если тебе нужны те деньги, которые заработала я, бери их себе. Я готова подписать все документы. Ты же подпишешь соглашение, что никогда, ни при каких обстоятельствах не используешь мое имя в коммерческих или иных целях. Гроув, меня для тебя не существует. Я покупаю у тебя это свое требование. Цена, как видишь, немалая.

Гроув от неожиданности чуть не выронил телефонную трубку. Его несказанно удивил поступок Анны, а еще больше поразило торжество, звучавшее в ее голосе. Словно Анна уже одержала над ним победу.

– Блажь. Сплошной театр. Вот увидишь, завтра вцепится с утроенной силой, – сказал он своему адвокату.

Но Анна ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю к этому вопросу не вернулась. Она вскоре исчезла из поля зрения не только бывшего мужа, но и продюсеров, режиссеров и всех тех, кто окружал ее.

Анна помнила, что времена наступили тяжелые. Она сменила фамилию – взяла свою девичью – и стала Анной Ли. Она расторгла все контракты, освободив себя от всех обязательств. Надеясь только на себя, она посчитала свои активы – они все-таки были. Это были деньги, которые она заработала когда-то давно и положила на свой счет. Деньги обрастали процентами и к моменту, когда они понадобились Анне, превратились в приличную сумму.

– На эти деньги я купила этот дом. – Анна Гроув закончила рассказ и обвела рукой гостиную, в которой они сидели.

– Анна, ну ладно Гроув, ладно развод, деньги… Ладно, девичья фамилия. Но почему вы ушли из кино?! Почему не продолжили играть? Боялись, что муж испортит вам карьеру?

– Он вполне мог это сделать, да только я не дала ему получить такое удовольствие. Я действительно ушла сама. По собственной воле. И поселилась здесь. Летти, я отлично себя чувствую.

– Значит, Дик все сделал правильно, – улыбнулась Летти. Она деликатно не стала задавать вопрос, знал ли ее муж о положении Анны. Зачем ворошить прошлое.

– Спасибо ему. – Анна покачала головой.

Летти встала, чтобы попрощаться.

– Анна, если у вас будет желание, приезжайте ко мне. – Она поправилась: – К нам, в гости. Океан, песок, солнце. Я до сих пор живу в доме, который купил Дик в подарок к нашей свадьбе. И никуда не собираюсь переезжать. Кстати, если вы там столкнетесь со Стивом Майлзом, не обнаруживайте своего удивления.

– Вот как? Спасибо, я постараюсь выбраться. – Анна тоже встала.

С улицы донеслись звуки заглушаемого мотора, потом звук шагов по дорожке, крыльцу, и вдруг дверь распахнулась, и на пороге появился…

Летти обернулась и ахнула. На нее смотрел Дик Чемниз.

– Скарлетт, знакомьтесь, мой сын Ричард. Ричард Ли.

Летти растерянно смотрела на знакомые черты и чувствовала, что сейчас расплачется.

Так вот что купила Анна Гроув у своего мужа, заплатив всеми своими деньгами, профессиональным забвением и одиночеством. Она купила спокойное детство и спокойную жизнь своему сыну. Своему и Дика. Вот почему она так легко отказалась от обеспеченной жизни, от заработанных денег! Она не хотела, чтобы в эти дрязги впутали ребенка. Анна Гроув была звездой, и ее бракоразводный процесс неминуемо попал бы на страницы газет, плодил бы слухи и грязные сплетни. Этот шлейф, сотканный из человеческого злоязычия, мог потом задеть подрастающего мальчика. Но Анна этого не могла допустить. Как только Анна поняла, что беременна (о, это мороженое, которое она ела килограммами!), она сделала все, чтобы ее имя и все истории, связанные с ним, были забыты.

– Ричард, это Скарлетт Ломанова. Это моя давняя подруга. Правда, я должна признать, по моей вине между нами случилась…

– Ничего между нами не случилось. Не слушай маму. Мы самые верные на свете подруги. Жду вас в гости. – Не дожидаясь ответа, Летти вышла из дома, почти бегом направилась в сторону стоянки такси. Она не хотела, чтобы кто-то видел ее слезы.

Из Бостона она вылетала ранним утром. Осенний теплый воздух пах дымом, и было понятно, что день будет жарким. В Лос-Анджелес, где ее уже ждал Стив, лететь было долго. Но Летти только радовалась этому обстоятельству – ей хотелось обо всем спокойно подумать. Летти сидела в аэропорту и, ожидая посадки, вспоминала разговор с Анной. «Сын. У Дика был сын! И он ничего не знал о нем! Анна все сохранила в тайне. Откуда у нее столько силы, столько духа?! Кто мог об этом подумать, глядя на капризную звезду?! А как же он похож на Дика! Одно лицо!» – Летти сейчас старалась не думать о вещах, более серьезных. О том, что ее жизнь теперь изменится. О том, что появился смысл в этих зрелых годах, о том, что есть такая память о человеке! Нет, она не собиралась «отнимать» у Анны Ричарда, оказывать на него влияние, но она понимала, что появилась связь между этим бостонским пригородом и стеклянным домом на дюнах. Домом, который некогда был куплен отцом Ричарда.

Летти все размышления оставляла на потом. Она сядет в самолет, устроится удобнее в кресле и подробно подумает о своей жизни, о жизни людей, которые, так или иначе, были с ней рядом, о связи между ними и о том, как любовь порой меняет реальность. Анна Гроув когда-то жестоко отомстила ей – телефонный звонок со сплетней о Дике был той самой местью, тем самым холодным блюдом, которым Анна угостила соперницу. И что? Все равно Летти ее простит, вернее, простила, потому что между ними есть человек, который нуждается в их любви. Это сын Дика, Ричард. И Анна это понимает тоже. Летти поняла это по ее глазам. Обо всем этом Летти подумает, когда сядет в самолет.

Табло «Пристегните ремни» погасло. Самолет развернулся на городом, набрал высоту – Летти взглянула в иллюминатор, словно хотела разглядеть дом Анны. Но под крылом была легкая дымка облаков, которые освещало солнце. Погоду обещали хорошую, и Летти уже предвкушала, как она будет рассказывать Стиву об Анне и Ричарде. Она представляла его лицо: Стив, несмотря на грозный вид, был сентиментален и добр. Она уже предвидела его суету, его готовность броситься в Бостон, чтобы проведать, все разузнать, предложить помощь. Он ведь когда-то был там, но ничего толком не понял – Анна была скрытной. Летти улыбнулась – жизнь еще раз совершила кульбит и на этот раз встала на ноги. «Это так здорово! Ричард – сын Дика. А Анна – молодец», – подумала Летти и провалилась в дрему.

Разбудило ее какое-то движение. Она открыла глаза и увидела человека, стоящего в проходе. Он, одетый во все черное, просто стоял, а чуть дальше находился другой. И тот был одет так же. Рук их она не видела – они держали их на поясе. Летти привстала на своем месте и тут же кто-то с силой ее усадил. Она попыталась повернуться, но та же рука не давала ей пошевелиться. «Господи, да что это? И кто эти люди?!» – Летти на всякий случай пригнула голову и исподтишка пыталась рассмотреть, что происходит в салоне. Но в салоне было тихо. Можно было слышать, как кто-то еле-еле, лишь бы не обратить на себя внимание, всхлипывал, кто-то бормотал молитву, кто-то просто тихо разговаривал сам с собой. Летти отчетливо слышала голос молодой женщины – та успокаивала ребенка. Малыш кряхтел, и Летти представила тот животный ужас, который владел матерью, боявшейся, что эти люди в черном разозлятся и сделают что-нибудь с мальчиком. И несмотря на все эти звуки, казалось, что в самолете гробовая тишина. И эту тишину нарушали только гортанные выкрики людей, которые свободно передвигались по салону. Летти посмотрела на часы. От страха она позабыла время прибытия. Ей показалось, что вот-вот они будут снижаться, что им осталось лететь какие-то минуты. Еще немного, покажется Лос-Анджелес, они приземлятся в аэропорту, прибудет полиция и наведет порядок. Им бы только продержаться, только бы пилоты не подкачали! Только бы они не открыли дверь этим людям! Летти почувствовала, как ужас охватывает ее, как ноги теряют чувствительность, немеют, потому что под ними показалась бездна. Летти не могла себе даже объяснить это – она физически почувствовала, что внизу ничего нет. Ни домов, ни улиц, ни мостов, ни рек. Под ногами была пустота. Она машинально потянулась вниз и потерла пальцами щиколотку. Выпрямившись, она подняла голову и встретилась глазами с одним из тех, кто стоял в проходе. Это были доли секунды, но их хватило, чтобы Летти поняла, что никуда они не прилетят. Смерть была написана в этих черных глазах, в этих глазах не было ненависти, не было гнева, не было чего-то, что вызывает не уважение, но притягивает внимание. В этих глазах была пустота – так смотрят на барана перед тем, как перерезать ему горло. «Они уже всем нам вспороли животы и перерезали горло. Для них мы уже не существуем», – с ужасом подумала Летти. Она почувствовала, что паника, страшная, жуткая паника охватывает ее. «Я не хочу умирать! Я не хочу умирать, у меня теперь есть Стив и Ричард! Я же могу еще столько прожить! Я не хочу умирать!» – это был ее безмолвный стон. И тут же гнев охватил Летти – по какому праву эти люди решают ее судьбу?! Кто они?! Да будет же месть за это?! Не за нее, не за Скарлетт Ломанову, а за этих всех людей, которые мертвы от страха за этого маленького мальчика, за старика, который глотает лекарство! Она будет, эта месть! Будет!» Летти достала телефон и дрожащей рукой послала сообщение: «Стив, я вас всех очень люблю!» Она не знала, получит ли Майлз это сообщение, но она должна была это сделать. Отложив телефон, она подняла голову и улыбнулась тому человеку, который их всех уже убил.

– Я тебя ненавижу! – сказала она громко. – И тебя будут ненавидеть все, кто родится после меня! Тебе покоя не будет нигде! Даже на том свете, в твоем раю! Не найдешь ты покоя! – громко произнесла Летти.

Человек с пустыми глазами напоминал ей тупое животное. Злобное, без мозгов, даже без инстинкта самосохранения, без того, что есть в каждом, кто дорожит жизнью, пусть даже только своей. И такое вдруг превосходство она почувствовала, такую победу она одержала, что ей стало легко. Душа освободилась от страха, примирилась со смертью. Самолет тем временем развернулся, накренился, в иллюминаторах показалась огромная стена какого-то здания, а в салон проникли лучи солнца. Летти представила, каким оно было сейчас над городом – огромным, ярким, каким она всегда его любила. Под этим солнцем жили ее близкие люди – Стив, сын Дика, Анна. Они оставались на земле.

Она летела к солнцу.

Эпилог

Ровно в полдень в стеклянном доме на дюнах поднимаются шторы. На террасу выходит высокий пожилой человек. В руках у него поднос с чашкой и чайником. Он ставит поднос на столик, а сам садится в большое кресло. Он садится, но к чаю не притрагивается. Он смотрит неподвижным взглядом на океан, туда, где из облаков вот-вот появится солнце. Он ждет его, а дождавшись, прикрывает глаза, чтобы ничто не отвлекало от воспоминаний.

Он вспоминает, что когда-то в этом стеклянном доме жили его друзья. Они любили друг друга и, несмотря ни на что, были счастливы. Что, кроме счастья, кроме любви, удержит людей рядом друг с другом? Наверное, еще только долг. Долг быть опорой и надеждой. А что еще? Еще – прожитое. Все, что довелось пройти рука об руку. Объединяет история двоих.

Пожилой человек приоткрывает глаза, меняет позу. Кресло, в котором он сидит, маленькое. Это кресло любила Она. Та, которая осталась одна после смерти мужа и которую он, этот большой пожилой человек, любил долгие годы. Сейчас, глядя на океан, белый песок, серое небо, он понимает, как был счастлив. Как они были счастливы – только потери заставляют осознать прошлое благополучие. Стив Майлз, а именно он сейчас сидит на террасе, вздыхает: с этим стеклянным домом, который когда-то купили его друзья и в котором когда-то жила его любимая женщина, отныне будет связана вся его жизнь. Потому что по вечерам в этот дом приезжают двое – старая женщина и молодой мужчина, ее сын. И дом оживает, начинает светиться огнями, звучит музыка, смех, слышатся долгие разговоры. Майлз рад этим гостям – они продолжение его жизни, он не мыслит без них своих дней, никого ближе у него нет, они – его теперешняя любовь и долг. Но утреннее одиночество, наполненное воспоминаниями, теперь, пожалуй, его единственный смысл жизни.

Content

Наталия Миронина
Немного солнца для Скарлетт

Глава 1 Падающий свет

Глава 2 Высота

Глава 3 Отсечь все ненужное

Глава 4 Стеклянный дом

Глава 5 Холодное блюдо

Глава 6 И опять кот Шредингера

Глава 7 Одиночество вдвоем

Глава 8 Навстречу солнцу

Эпилог