Фридрих Евсеевич Незнанский

По закону «Триады»

Пролог

Однажды, когда будущий чемпион мира по боксу в тяжелом весе еще выступал по любителям на Украине, ему предложили принять участие во Всемирном чемпионате Вооруженных сил. Это был очень престижный турнир, почти равный по силам чемпионату мира. Но для участия в нем ему необходимо было срочно вступить в ряды этих самых сил. Он помчался в военкомат проходить медкомиссию. А время было такое, что только ленивый не косил от армии. Поэтому военкомат был забит до отказа всевозможными «инвалидами», «шизофрениками» и прочими убогими с соответствующими справками на руках. И вот наш новобранец проходит всех врачей и врывается в последний кабинет — к психиатру. И требует побыстрее его оформить на службу.

«Вы ни на что не жалуетесь, у вас ничего не болит и вы срочно хотите в армию?» — подозрительно спросил доктор.

«Да, доктор, так хочу в армию, аж сил нет, и давайте побыстрее!»

«Так-так-так, — проговорил доктор. — Очень интересный случай!»

Короче, психиатра боксер не прошел. Но в армию взяли.

Быль

Турецкий

Дело об убийстве Мальцева надоело Турецкому до чертиков. Хотя детективное агентство «Глория» занималось им всего ничего, но просвета видно не было, бесконечная тупая слежка и только. Можно было бы плюнуть и отказаться, если бы проблема не заключалась в том, что занимались они этим по личной просьбе Константина Дмитриевича Меркулова, друга, соратника и учителя Турецкого. Некоторое время назад погиб его одноклассник, относительно успешный коммерсант Николай Мальцев. Официальное расследование ничего не давало, вот Меркулов и попросил подключиться друзей. Подключились на свою голову…

Турецкий ехал в офис на Неглинную в дурном расположении духа. Ко всему еще примешивался перманентный конфликт с женой, которая вздумала взять шефство над новым коллегой Турецкого Антоном Плетневым, точнее, над его сыном Васькой. Все бы ничего, да только и сам Плетнев (к слову сказать, вполне приличный профи, даром что бывший супермен-спецназовец) вел себя в этой ситуации несколько странно, если не сказать неадекватно. Причина была на поверхности, и она заключалась в том, что Ирина Турецкая по несчастливому стечению обстоятельств оказалась похожа на его покойную жену… Вот такие невеселые личные обстоятельства. И дома плохо, и на работе не лучше… А ведь были времена, когда Турецкий проклинал свою «государеву службу» в Генпрокуратуре и смертельно завидовал покойному ныне Денису Грязнову и его работе в детективном агентстве… даже странно сейчас это вспоминать. И вот теперь он — частный сыщик, при хороших деньгах и сам себе хозяин и… и… и что? И ничего. Хреново все, вот что.

Турецкий припарковался, закрыл машину и вошел в офис. И сразу же увидел примечательную картину. Оперативный сотрудник Филя Агеев любовно чистил тяжеленный длинноствольный пистолет.

— Ну и ну, — вырвалось у Турецкого.

Филипп поднял на него глаза, ему явно хотелось похвастаться.

— Это непростой пистолет.

— И какой же? Золотой?

— Приблизительно.

— То есть?!

— Пистолет с покрытием блэк-ти.

— Что еще за блэк-ти?

— Это дисперсная смесь флуорополимерной смолы, тефлона и графита на термореактивной связке. Конечный результат — высокая коррозионная стойкость в условиях соленого тумана и влажности, очень малый коэффициент трения и рабочая температура до ста пятьдесяти градусов по Цельсию при длительной работе.

— Вон оно как, при длительной работе, значит… — иронично протянул Турецкий.

— Такой пистолет — удобная штука. Не будешь же класть под подушку на ночь помповое ружье, верно? А я люблю, чтобы ствол был длинный.

— Совершенно согласен. Длинный ствол — это хорошо. И… значит, ты любишь спать с пистолетом под подушкой? — Турецкий представил себе эту картину и даже немного развеселился.

Агеев не ответил, продолжал свои процедуры.

— И еще больше согласен с тем, что пистолет — удобная штука. Тогда скажи мне, всегда интересовал такой вопрос: а почему бы не снабдить пистолетами весь личный состав армии?

— Ну вы даете, Александр Борисович!

— Почему?

— Да потому что ни одна страна не может позволить себе обеспечить все свои войска пистолетами в качестве личного оружия, даже если бы она этого захотела. Разве что княжество Монако, там вся армия — пять человек, говорят. И кроме того, стоимость стрелковой подготовки, количество несчастных случаев и низкая эффективность пистолетов в боевых действиях свидетельствуют против этого, казалось бы, универсального решения. А еще пистолеты являются как бы знаком отличия людей офицерского звания и символом их власти над солдатами.

— Может, с этого аргумента стоило и начать? — заметил Турецкий.

— Вы как Штирлиц, — засмеялся Агеев. — Всегда запоминается последняя фраза, да? Это еще что, — вошел в ажиатацию Филя. — Американцы сейчас делают пистолет, который будет стрелять только в руке хозяина.

— Ты меня разводишь, что ли? — не поверил Турецкий.

— Да правда! Почти миллион баксов на разработку угрохали! Понимаете, Сан Борисыч, за идентификацию владельца отвечают специальные сенсоры на рукоятке оружия. Технология, по которой они работают, называется «динамическое распознавание хватки». Создатели пистолета утверждают, что этот признак не менее уникален для каждого человека, чем отпечатки пальцев, тембр голоса или походка.

— Полезная вещь, — после недолгих размышлений признал Турецкий. — Несчастных случаев может стать меньше.

— Вот!

— Ладно, динамический распознаватель, меня кто-нибудь спрашивал?

Филя спохватился:

— Вас же Голованов ждет! А вы тут об оружии треплетесь. Нехорошо.

Турецкий пошел в кабинет Голованова.

— Ну наконец-то, — сказал Сева, после гибели Дениса исполнявший обязанности главы «Глории».

— Я разве опоздал? — осведомился Турецкий.

— Я не в том смысле. Садись. Кофе будешь?

— Валяй.

Голованов налил ему чашку и не стал тянуть кота за хвост.

— Саня, хочу отправить тебя в командировку.

— Вот те раз?! А как же невинно убиенный Николай Мальцев?

— Сами распутаем. Тут твоя квалификация, не сочти за обиду, нам только мешает. Негоже заслуженному следователю на прослушке сидеть. Командировки в географическом смысле может и не случиться, если все в Москве раскрутить сможешь, но это уж сам решай.

Голованов будто прочитал его мысли. Турецкий ждал продолжения.

Дело оказалось не то чтобы наверняка интересным, но, вполне возможно, таило в себе неожиданные повороты. Сегодня рано утром к Голованову на прием пришла пожилая супружеская чета. У них пропал сын. Ушел в армию и не вернулся. Причем армия о нем — ни ухом ни рылом. Нигде никакой информации. Этот парень, звали его Андрей Заварзин, в то время, когда решил исполнить свой конституционный долг, был уже отнюдь не зеленый юнец. Он имел высшее образование и был женат. Вот тут-то и заключалась проблема. Жена его погибла через несколько дней после свадьбы — попала под колеса какой-то черной машины. Якобы переходила дорогу не в том месте, а может, тот важный перец деньгами отмазался, неизвестно. И парень обезумел.

— Хотел отомстить?

— Я тоже так подумал. Но — отнюдь. Он того водилу даже в глаза не видел — на суд не ходил, ему было все равно, что они там решат. Но без девчонки своей он совсем с катушек съехал. Работать не мог, спать не мог, даже пить не получалось. Как ему пришло в голову решить проблему с помощью армии — бог весть. Но факт есть факт, он отправился туда добровольно, хотя вполне мог этого не делать — сначала имел отсрочки, потом отмазки, вполне законные. Призвали Заварзина в Бугульме — туда он уехал работать из Москвы. И на этом все. А времени прошло — до черта…

Родители Заварзина уже отчаялись, по крайней мере отец, но мать, похоже, все-таки верила, что их сын где-то есть. Во всяком случае, они умоляли Голованова найти хотя бы могилу сына. И Сева взялся, сразу решив поручить поиски Турецкому.

Денег больших эта работа не сулила, но это было и к лучшему. Турецкий начинал уже тяготиться гонорарами, которые, как ему казалось, непонятно за что получал. Всей своей предыдущей жизнью он был подготовлен только к зарплате, которой никогда ни на что не хватает.

— Я понимаю, Саня, — сказал Голованов, — что ты еще не очень здоров, но мне кажется, поездка пойдет тебе на пользу.

— Есть хорошая пословица: не важно, черная кошка или белая, главное — как она мышей ловит.

— Забавно… Впервые такое слышу. Чья пословица?

— Китайская. Ты же любишь все китайское, — подначил Турецкий.

— Иди к черту, — дружелюбно посоветовал Голованов.

— Кажется, ты меня примерно туда и отправляешь… Бугульма, Бугульма… это где? Что-то татарское вроде.

Голованов улыбнулся — он ждал этого вопроса и приготовил справку — заглянул в энциклопедический словарь.

— Город в Российской Федерации, в Татарии, при впадении реки Бугульминки в реку Зай. Железнодорожная станция. Девяносто две тысячи жителей (по данным тысяча девятьсот девяносто второго года). Добыча нефти, машиностроение и металлообработка, фарфоровый завод; пищевые предприятия. Театр. Краеведческий музей и музей Ярослава Гашека, он в Гражданскую был помощником коменданта Бугульмы. Довольна твоя душенька?

— Ценные сведения, — проскрипел Турецкий. — И на кой черт наш парень туда уехал?

— Он геолог. А там — нефть, машиностроение, металлообработка. Работа нашлась, наверно.

— Ну-ну, — ухмыльнулся Турецкий. — Но почему ты говоришь — поездка? А если он в Москве?

— Очень сильно сомневаюсь. Уж наверно, дал бы знать родителям. Знаешь анекдот такой армейский? Солдат получает письмо от любимой девушки. Та пишет, что встретила другого, и просит вернуть ее фотографию. Опечаленный солдатик собирает все ненужные фотографии женщин у своего взвода и посылает их с запиской: «Дорогая, к сожалению, я не могу вспомнить, кто из них — ты. Пожалуйста, забери свою фотографию и верни остальные».

— Смешно, — мрачно подтвердил Турецкий. — И к чему это?

— К слову пришлось. В армии с людьми что угодно случается. Может, его марсиане для опытов похитили. Найди хоть какие-нибудь следы. Все немногочисленные материалы я тебе уже подготовил. — Он кивнул на папку, лежащую на столе, на которой было написано одно слово: «Заварзин». — Дальше действуй сам. По возможности оперативно.

— Армия, значит… Надеюсь, это все-таки не Чечня? — осторожно поинтересовался Турецкий.

— Что — не Чечня?

— Парень не в Чечне потерялся?

— Я же сказал: Бугульма — и точка. И потом… что ты имеешь против Чечни? Там же — мир во всем мире. — Голованов погрозил пальцем. — Телевизору надо верить.

— Ну конечно, — скептически пробормотал Турецкий. — А что с этой черной машиной, которая девушку сбила? Кто за рулем был? Родители что говорят?

— Ничего. Не знают, не помнят. Какой-то начальник.

— Сева, займись этим сам, ладно? Напряги знакомых ментов.

Заварзин

«Привет, родители. Чтобы вы не волновались, все же, наверно, имеет смысл вам написать. Меня призвали. И, в общем, я рад. Серьезные перемены моей жизни не повредят. Армия, правда, пока не началась. Отдыхаю, ем фрукты, от нечего делать вот сочиняю вам письмо. Только что-то не очень выходит. Номер части, в которой буду служить, мне еще не сказали. Скажут — сообщу. Писать не обещаю. Через год увидимся. С воинским приветом, ваш сын Андрей».

Это было первое и последнее письмо, которое написал родителям из армии Андрей Заварзин. Турецкий уже знал его наизусть, помнил наклон букв и длину строк. Только это не помогало. Номер части Заварзин так и не сообщил и через год, как обещал, с родителями не встретился. И вообще ни с кем не встретился — с тех пор, как ушел в армию, никто его больше не видел и не слышал. Почему? Неизвестно. Где служил, кем служил, как служил? Демобилизовался или нет?.. Сплошные вопросы без ответов. Призван был — однозначно. А дальше — как отрезало, одно письмо и больше ничего. Был человек, и нет человека.

От родителей Заварзина Турецкий узнал не много ценного. Во-первых, то, что Андрей был форменный вундеркинд, все схватывал на лету и учился блестяще, а вот в жизни он мягкий, очень добрый, порой чрезмерно наивный, влюблялся так, как влюблялись в девятнадцатом веке, — слепо, самоотверженно.

— И много раз он влюблялся? — спросил Турецкий.

Родители Заварзина, не переглядываясь, вздохнули в унисон и ответили:

— Один.

Всему этому Турецкий не слишком поверил, но, впрочем, его дело было простое — найти Заварзина, хоть мягкого, хоть твердого, хоть влюбчивого, хоть женоненавистника.

В доармейской жизни Заварзина все было прозрачно: закончил школу, поступил в университет, закончил университет, пошел в армию.

— А что, кстати, за университет?

— Геологоразведочный, имени Орджоникидзе. Он там и работать остался после учебы, а заодно кандидатскую в аспирантуре готовил.

Турецкий немедленно проверил и убедился: юноши в этом вузе бронируются от призыва не только на срок обучения, но и согласно Постановлению СМ РФ от 30.12.98 г. на весь срок своей работы в МГГРУ после окончания университета.

Ну и дела. Парень уволился, чтобы сознательно уйти в армию… Бывает же такое!

Кстати, учился бы на военной кафедре, служил бы потом два года офицером, но поскольку не учился, призвали на год солдатом.

Год-то прошел. Прошло уже даже полтора.

В принципе, самый простой и эффективный способ отыскать человека, который связан (может быть связан, был связан или будет связан) с армией, — это направить запрос в Главное организационно-мобилизационное управление Генштаба ВС РФ. Там знают все и обо всех. И если бы Турецкий искал Андрея Заварзина по стандартной государственной надобности (если бы он по-прежнему работал в Генпрокуратуре!), то так бы и поступил. Указал бы, в связи с каким уголовным делом прокуратуру интересует Заварзин, и получил бы ответ, который к этому делу бы и подшил и на том успокоился.

Но поскольку интерес к Заварзину был неформальный, афишировать его Турецкий не хотел. Поэтому писать в Генштаб он не стал, а двинулся обходным путем, но, по сути, не менее надежным.

Для начала связался с знакомым следователем в военной прокуратуре, которого и попросил направить запрос — не в Генштаб, а в инстанцию пониже и попроще Генштаба — туда, где к военной прокуратуре испытывают исконное уважение и лишних вопросов не задают, — в заварзинский военкомат, где парень был на учете с пятнадцати лет.

Был, но перестал быть!

Оказалось, что, приехав в июле в Бугульму, Заварзин, как законопослушный гражданин, встал на воинский учет. А поскольку, перестав быть студентом, он утратил право на отсрочку, то с началом осеннего призыва его в обычном порядке вызвали в военкомат и направили на медкомиссию, которую он прошел успешно, иначе говоря, был признан годным к строевой службе. 14 октября в числе других призывников Заварзин явился на призывной пункт, откуда в тот же день был переведен на областной сборный пункт в Казани и с этого самого ОСП, по документам, 15 октября убыл в Невинномысск, в расположение воинской части № 0038645.

Но только по документам. Реально в списках воинской части № 0038645 Заварзин не значился. Причем не в данный момент не значился. А вообще не значился — никогда!

Получив из Невинномысска в ответ на первый запрос, «в списках части не значится», Турецкий решил, что произошла ошибка. Что Заварзин был переведен в другую часть, комиссован или демобилизован. Он послал повторный запрос с настоятельной просьбой разъяснить подробно, с какого момента Заварзин не значится в списках. Но ответа не последовало, и Турецкий, чтобы не терять времени, решил в Невинномысск все-таки съездить.

Турецкий

Перед отъездом Турецкий заехал к Меркулову — объясниться и извиниться, что в поиске убийц Мальцева участия принимать не будет.

— Ты чего такой хмурый? — спросил Меркулов, едва Турецкий переступил порог его кабинета.

— Не по мне эта работа, Костя, — сказал Турецкий как на духу.

— Это о частном сыске?

— Ну да…

— Я помню, когда ты только начинал в районной прокуратуре — у меня практику проходил, тоже в своих силах далеко не был уверен.

— И что?

— Вот именно — главное, что было после этого.

— Долгая безупречная служба, — съязвил Турецкий в собственный адрес.

— Неплохая служба, — серьезно подтвердил Меркулов. — Я тебе расскажу одну байку. Знаешь, в дореволюционном цирке показывали много силовых номеров. Атлеты разгибали подковы, жонглировали тяжестями, гнули медные пятаки, демонстрируя нечеловеческую мощь рук. Среди последних был один фальсификатор. Он подпиливал загодя пятачок. Давал в публику для осмотра хорошую монету, потом ловко заменял ее на заготовку и, притворно напрягаясь, торжественно показывал две половинки. Все шло хорошо. Но вот повздоривший с ним товарищ в кругу приятелей объявил об обмане и потребовал контрольной проверки номера. Припертый к стене «атлет» сидел бледный, подавленный и с ужасом представлял себе потерю ангажемента, а вместе с ним и угрозу голодного прозябания семьи — жены, детей. Неподпиленный пятак лежал на столе. Холодные глаза контролеров не оставляли шанса к отступлению. Под злорадным взглядом разоблачителя «атлет» взял пятак в руки, напрягся и, сам не понимая, что свершил, первый раз в жизни разломил неподпиленную монету пополам!

— Занятно.

— Скорее, поучительно, — возразил Меркулов. — Ты, Саша, сам не знаешь, на что способен, пока к стенке не припрет… Если тебе не трудно, налей стакан воды, пожалуйста, — неожиданно сказал он.

Турецкий выполнил просьбу и тут только заметил, насколько Меркулов плохо выглядит.

— Нездоровится, Костя? — спросил он, глядя, как Меркулов запивает какую-то таблетку.

— Да нет, просто не выспался… По делу Коли Мальцева есть какие-нибудь подвижки?

— Ничего принципиально нового.

— А ты сам-то что думаешь?

— А я уже ничего не думаю, Костя… И вот именно это в новой работе злит меня больше всего! Я просто чувствую себя неспособной ищейкой.

— Не горячись, Саша. Ты же вряд ли когда-нибудь считал Славу Грязнова просто ищейкой, верно? А уж он-то самый что ни на есть сыщик, в чистом виде.

— Ты мешаешь божий дар с яичницей. Частный сыск и государственный — принципиально разные вещи.

— Как посмотреть, — не согласился Меркулов. — Так что, у тебя есть какая-нибудь точка зрения насчет убийства Мальцева? Я не говорю сейчас о версии. Но интуиция что-нибудь подсказывает? Бытовая версия? Бизнес?

— Все что угодно. И в первую очередь — случайная раздача. Просто попал человек не в то время не в то место. Так чаще всего в результате оказывается, когда следствие в результате заходит в тупик, сам знаешь.

— Я последнее время много размышлял над этим. Убийство зачастую является преступлением дилетанта.

— Дилетанта? — скептически переспросил Турецкий.

— Да, я так считаю. О гангстерских делах я сейчас не говорю… — Меркулов улыбнулся. — Знаешь, ты еще спокойно реагируешь. Я как-то твоим коллегам из «Глории» это сказал, так Антон Плетнев вообще на дыбы взвился. Ну это понятно, с его-то спецназовским опытом в такое мудрено поверить. Но и он, и ты смотрите на это исключительно со своей колокольни. Это мешает работе. А на самом-то деле что происходит? Очень часто вполне обыкновенные и даже приятные люди совершают убийство случайно: просто вдруг оказывались в какой-то экстремальной ситуации или что-то позарез им было нужно: деньги, женщины… бац — и они убивают с целью заполучить желаемое. У них не срабатывает тормоз, который срабатывает у большинства людей. Почему?

— Генетика.

— Или родители, школа, женщина…

— Вечные вопросы. Если кто-то найдет на них ответ, мы с тобой останемся без работы. — Турецкий встал. — Ладно, все, я поехал.

— Ага, — улыбнулся Меркулов, — так ты все-таки рвешься работать! А вот, например, Антон Плетнев? — неожиданно спросил он.

— А что Антон Плетнев? — помрачнел Турецкий. — Что ты мне все — Антон Плетнев, Антон Плетнев?!

— Ему нравится его новая работа, как ты считаешь? — невинным тоном спросил Меркулов.

— Думаю, он спит и видит, как бы вернуться в свои африканские джунгли, — зло сказал Турецкий, — и организовать там парочку революций. И из него частный сыщик еще хуже из меня.

— Считаешь? Ну-ну.

Плетнев

Вынося мусор, Плетнев обнаружил у себя в почтовом ящике странное послание. Открытка без обратного адреса, на которой было написано: «Ждите звонка сегодня между 9 и 10 часами утра».

Что бы это значило? Ребята разыгрывают?

Он позвонил Голованову, но Сева поклялся, что он тут ни при чем. Антон отпросился у него и решил подождать. Чем-то эта открытка заинтриговала. Он отправил Ваську в школу, сварил кофе покрепче и уселся перед телевизором. Смотрел новости по всем каналам.

— Дабы раз и навсегда исключить повторение бесланской трагедии, российские министерства — внутренних дел и образования, — каждое по-своему, видят проблему обеспечения безопасности российских школ. Милиционеры обещают беспрецедентные меры в день проведения школьных линеек, а министр образования Андрей Фурсенко пошел еще дальше, предложив ввести в педагогический коллектив единицу школьного участкового…

— Одним из важных направлений в организации борьбы с незаконным оборотом наркотиков выступает развитие технических средств, способствующих выявлению наличия наркотиков в человеческом организме и перехвату перевозимых партий запрещенных веществ. Ученые всего мира работают над разработкой электронных приборов, способных «чувствовать» наркотики на дальних расстояниях, просвечивать «внутренности» грузов на предмет спрятанных наркотиков и иными способами бороться с нелегальным оборотом запрещенных веществ…

— Премьер-министр Великобритании Тони Блэр принял в своей резиденции двадцать пять представителей мусульманской общины. Глава правительства ознакомил гостей с проектом новых антитеррористических законов. Имамы проект раскритиковали. «Британские мусульмане должны сами вести разъяснительную работу в своих рядах для искоренения экстремизма», — заявил Блэр по окончании встречи…

В 9.15 раздался телефонный звонок.

— Антон Владимирович?

— Да…

— Спускайтесь, за вами пришла машина.

И короткие гудки в трубке.

Ну что ж, любопытство сгубило кошку? Посмотрим.

Возле подъезда стояла черная «Волга». Кроме водителя, там никого не было.

— Садитесь, нас ждут, — сказал он Плетневу.

Когда машина остановилась на Лубянке, Плетнев решил, что угадал насчет кошки. Но удирать было поздно. Сейчас его закатают в какой-нибудь жуткий подвал и… Что последует за «и», он додумывать не стал. У человека с таким прошлым можно найти много грешков.

В подвал спускаться, впрочем, не пришлось. Напротив, его провели на третий этаж. В маленьком кабинете Плетнева встретил серьезный мужчина лет пятидесяти, который не представился и сказал без обиняков:

— Антон Владимирович, я уполномочен предложить вам работу.

— Что?! — Плетнев решил, что ослышался.

— Мы набираем новый штат сотрудников в «Вымпел». Человек с вашей уникальной подготовкой нам необходим. А стране необходим «Вымпел».

— Вы… серьезно?

— Всегда был необходим, — отчеканил мужчина. — Афганские события, удачный штурм дворца Амина — все это доказывало, что без подобного подразделения КГБ обойтись не может. «Альфа» — это просто вывеска, рекламный слоган. Настоящую работу всегда делал «Вымпел». Свое мастерство «вымпеловцы» оттачивали не на учениях. Полторы тысячи бойцов прошли через Афганистан. Многие выезжали военными советниками в дружественные нам страны: Анголу, Мозамбик, Никарагуа. Вы, Антон Владимирович, работали в подобной организации, не правда ли? В спецназе ГРУ?

— Допустим.

— Я сравнил бы «Вымпел» с термоядерной бомбой. Это последний аргумент, к которому надо прибегать только в крайнем случае. Вы, может быть, знаете, что в конце восьмидесятых годов «Вымпел» с террора был переориентирован в антитеррор. С учетом специфики группы ей надлежало отныне оберегать объекты повышенной радиационной и экологической безопасности.

Плетневу стало забавно.

— И чем же отличается «Вымпел» новый от «Вымпела» старого? Точнее, от Управления «В» Центра специального назначения ФСБ?

— Ого, вы все помните! Изменились задачи. Если раньше «Вымпел» был предназначен для проведения спецопераций на особый период, то теперь он переориентирован на борьбу с терроризмом. В первую очередь — это обеспечение безопасности ядерного комплекса, объектов повышенной экологической и радиационной опасности.

— Нет такой АЭС, где бы вы не побывали, да? — ухмыльнулся Плетнев.

— Мы знаем даже, кто живет в окружении объекта, какие машины там ездят. Иные сотрудники разбираются в атомных проблемах не хуже другого ученого… Отличие «Вымпела» от других подразделений в том, что группа нацелена на решение задач долговременных. Не просто, например, приехать и локализовать террориста. А подготовить и провести целую операцию: обнаружить этого террориста, вывести его в нужное место. Мы специально преподаем сотрудникам оперативную подготовку. Может быть, не в таком объеме, как хотелось бы: не хватает времени. А снайперы? Общепризнанно, что равных «вымпеловцам» в этом виде искусства нет. В отличие от большинства коллег они владеют всеми видами стрелкового оружия — как отечественного, так и иностранного. А метатели ножей и топоров? — риторически вопросил вербовщик.

Плетнев встал.

— Вы готовы подписать надлежащие документы? — осведомился хозяин кабинета.

— Спасибо за угощение. Мне на работу пора.

— Вы… отказываетесь?!

— Да идите к черту, — спокойно сказал Плетнев. — Что вы мне сделаете? Из партии исключите? Я — частный детектив, понятно?!

Когда Плетнев ушел, хозяин кабинета сделал телефонный звонок.

— Константин Дмитриевич? Добрый день. Ну что же, операция, — он улыбнулся, — закончена. Результат? Стопроцентный.

Даша

Плетнев шел по бульвару прогулочным шагом. Собственно, для этого ведь и существуют бульвары, верно? За ухом, под бейсболкой, у него был микронаушник. Антон посвистывал в такт женскому дыханию, которое слышал из наушника. Со стороны, наверно, казалось, что человек слушает музыку. Поди догадайся, что он на работе. Из наушников же доносился стук каблуков по асфальту — прослушивающая техника у «Глории» была что надо, впору действительно музыку записывать. А свист у Плетнева в результате выходил аритмичным.

Плетнев увидел Дэна раньше, чем его «клиентка», и теперь с досадой ждал, когда она наконец разует глаза.

— Ну наконец-то, — пробурчал он.

Дарья почти подбежала к Дэну — тот сидел на скамейке и кормил птиц, отщипывая кусочки от большого батона. Дарья порывисто обняла его и выжидающе отстранилась. Дэн поцеловал ее в щеку, впрочем, довольно неохотно, в доказательство чего тут же отстранился, — Плетнев хорошо это видел.

— Что… ты, что? — У нее дрогнул голос.

Он хмыкнул:

— Не понимаю я тебя… Сама вроде боишься, что нас увидят, а встречаемся в таком месте. — Он покивал по сторонам. — Да здесь в каждой кофейне подружки и мужики твои сидят!

«Действительно странно», — подумал Плетнев.

— Прости, Дэн, я не подумала… — Голос теперь был такой, будто женщина вот-вот заплачет. Собственно, Плетнев в этом уже и не сомневался и только считал секунды. Но она все-таки справилась. — Прости меня, совсем не соображаю…

— Ну и?! — Дэн по-прежнему был враждебен.

— Понимаешь, после всего этого… который день как потерянная.

— Дальше что, я спрашиваю?

Плетнев прохаживался поодаль, в полусотне метров, — так, чтобы быть незаметным, но держать Дашу и Дэна в поле зрения постоянно. Немаловажная деталь при наружном наблюдении. Прослушка — это, конечно, хорошо. Но если предположить, хотя бы на секунду, что объект наблюдения каким-то образом вычислил, что его пасут, — только предположить, всякое ведь бывает, — тогда не лишним будет убедиться, что он, этот самый объект, не морочит тебе голову и что слова его не идут вразнобой с действием. В данном случае, однако, все было вполне правдоподобно: в самом деле как потерянная, лучше, пожалуй, и не скажешь.

Даша, Дарья Андреевна, была одноклассницей и погибшего недавно коммерсанта Николая Мальцева, и заместителя генпрокурора Меркулова, который и попросил своих друзей, сотрудников «Глории», расследовать это дело в приватном порядке. Имелся и еще один одноклассник — Павел Чернобровов, ныне знаменитый дирижер. Они трое — Павел, Дарья и Коля — в старших классах являли собой, несмотря на дружбу, любовный треугольник. Даша тогда умирала от любви, совершенно безнадежной, к Мальцеву, а Павел — от точно такой же к ней самой. И ни у кого ничего не сложилось. Хотя, конечно, это дело и давнее, но чего в криминальной практике ни случается. Да и потом, у Мальцева была молодая жена, что могло простимулировать Дашу на какие-то неадекватные действия… Так это было или нет, но вела она себя действительно странно и нервно. Меркулову, например, всегда казалось, что со своей любовью к Николаю Даша так до конца и не рассталась, почему, кстати, и замуж не вышла…

— Да ладно тебе, Даша, — фыркнул Дэн. — Справишься. Ты ведь железная.

— Нет… Не говори так!.. Ты сам не понимаешь, что говоришь.

— А что я говорю?

— Вот именно. Вот именно… Мне очень трудно… сейчас.

— О господи, — сказал Дэн безо всякого выражения.

О господи, подумал и Плетнев. Что за содержательная беседа на его голову? Впрочем, какого черта? Сказано наблюдать, вот он и наблюдает.

Антон слышал через наушник, прогуливаясь по бульвару, как всхлипывала Дарья.

— Не говори так обо мне! — выкрикивала она нервным голосом. — Ты же мужчина, ты взрослый человек, ты все понимаешь!

Дэн, не отрываясь взглядом от пруда, протянул ей батон:

— Будешь кормить?

— Какой же ты жестокий мальчик…

Он хмыкнул:

— То мужчина, то мальчик… Знаешь, уж какой есть, другого точно не будет.

Через полминуты молчания «гуляющий» Плетнев счел необходимым с тревогой оглянуться — уж не разбежались ли? И в тот же момент Дэн сказал:

— Так о чем ты хотела поговорить?

— О тех твоих друзьях.

— О каких? У меня их много.

— А ты не знаешь?

Плетнев буркнул себе под нос:

— Дамы и кавалеры, блин, у вас тут викторина?

— О тех… из криминальных, — сказала Дарья. — Ты говорил. Помнишь?

«Вот, — удовлетворенно прокомментировал Плетнев про себя. — Все-таки можем, когда хотим!»

— Пусть они подключат кого-нибудь. Опытного, умелого. Есть ведь такие люди, правда?

Плетнев начал злиться. Какие — такие?! Это не викторина, это дурацкий кроссворд какой-то!

Дэн ответил с ленцой в голосе:

— Есть, наверно. Но это сложно. И…

— Что — и?

— И стоить будет дорого.

— Да наплевать мне, сколько стоить будет! Важно, чтобы они дело делали! А не как эти…

Плетнев даже замер, предвкушая продолжение фразы.

— …идиоты, которые только треплются.

Плетнев с досады даже пнул камешек. Правда, тут же, совладав с собой, снова прикинулся беззаботным человеком, прогуливающимся по бульвару.

— Я понял, — сказал Дэн. — Подумаю. Поговорю. — Он посмотрел на часы и встал со скамейки.

Дарья безотчетно потянула его за руку и тут же вскочила сама — с явным намерением обнять. Он отстранился и сказал уже с нескрываемой досадой:

— Здесь же люди!

И, не прощаясь, быстро ушел по бульвару. А отойдя метров десять, зло швырнул недощипанный батон в пруд. Птицы шарахнулись от такого количества еды в стороны.

Плетнев позвонил Агееву:

— Ты где? Наши кролики разделились. Возьмешь женщину?

— Ладно, — не очень внятно ответил Филипп.

— Ты что там делаешь? — подозрительно спросил Плетнев. — Жрешь, что ли?

— Ага.

— Вот гад…

Плетнев последовал за Дэном. Это было довольно скучно, но и необременительно, потому что парень шел себе и шел — круги наворачивал. Видно, о чем-то размышлял или время коротал, ждал чего-то.

Плетнев совсем заскучал. И неожиданно для себя придумал, как скоротать время. Включил в телефоне радио и всунул наушник во второе ухо.

— …Группа ученых из Мельбурна разработала методику диагностики шизофрении, основанную на нарушении обоняния у больных, сообщает Би-би-си ньюс. Как выяснили исследователи, у склонных к шизофрении людей способность воспринимать запахи нарушается задолго до появления первых симптомов заболевания.

Плетнев хмыкнул. Ну англичане, ну дают!

— … Расстройства обоняния характерны для многих тяжелых психических заболеваний, но в случае шизофрении проявляются наиболее ярко. Шизофреники, например, могут воспринимать запах апельсинов как горячей пиццы, а табачный дым для них пахнет жвачкой.

Дэн остановился, посмотрел на наручные часы. Круто развернулся и зашагал в обратную сторону.

— …обонятельный тест на шизофрению очень прост и недорог, в отличие от других экспериментальных методов ранней диагностики этого заболевания.

— Обрадовали, — буркнул Плетнев и посторонился, пропуская Дэна, который вдруг остановился и внимательно посмотрел на него, будто что-то изучал.

Плетнев похолодел. Неужели провалился?

Дэн не сказал ни слова и двинулся дальше. Ну и дела…

Зная, что Турецкий еще не решил с отъездом в командировку, Плетнев позвонил ему и объяснил ситуацию. Александр Борисович был занят и своего неудовольствия от звонка Антона скрывать не стал.

— Ну что ты как маленький? Кто там у вас в «Глории» сейчас свободен?

— Агеев.

— Так и подключай его. А вообще советуйся с Головановым и не дергай меня по пустякам.

Меркулов

Немудреный психологический тест, который Меркулов устроил для Плетнева и который тот легко и просто прошел, был единственной положительной эмоцией Меркулова за последние несколько дней.

Во-первых, он действительно неважно себя чувствовал — Турецкий не ошибся. Сердце прихватывало каждые три часа. Не то чтобы сильно, но как-то неприятно регулярно.

Во-вторых, дело, которое сейчас курировал заместитель генерального прокурора по следствию, государственный советник юстиции 1-го класса К.Т. Меркулов, представлялось каким-то на редкость идиотическим. Электронные базы данных банка «Аргус» две недели назад уплыли, что называется, в народ. И уплыли как-то странно, частями. Для чего это было сделано и, главное, кем, не представлялось совершенно… Да, никак не представлялось!

В правительстве, в частности в Министерстве финансов, возникла легкая паника. Глава Центробанка тоже чувствовал себя неуютно.

Константин Дмитриевич не стал забирать дело у следователя Поремского, который им занимался, но у Владимира было еще четыре других дела, три из которых уже на финише, и чихать он хотел на государственную важность и значимость — тот еще упрямец…

Меркулов полистал свежую газету. Пресса всегда приводила его в нужный тонус. Слава богу, об «Аргусе» ничего.

«…Как сообщает управление МНС по Москве, юридические лица и индивидуальные предприниматели теперь могут для открытия банковского счета не представлять в кредитную организацию документы, подтверждающие их регистрацию в качестве плательщиков взносов в государственные внебюджетные фонды…»

Хм, даже как-то непривычно либерально.

«.. По данным английских психологов из университета в Манчестере, самой стрессовой является профессия шахтера, на втором месте — юристы, а вот третье поделили строители и журналисты. Критерии стрессовости — это частота сердечных заболеваний и вообще состояние здоровья, вероятность возникновения алкоголизма, частота разводов и участие в ДТП».

«Странно вообще-то, — подумал Меркулов. — Частота сердечных заболеваний? Ну, нездоров, давно и прочно, но так, чтобы это как-то сильно ощущалось, отражалось… нет, не сказал бы. Вероятность возникновения алкоголизма? Пожалуй, что нулевая. Частота разводов и участие в ДТП? И того меньше, прямо скажем, отрицательная… А стресс — действительно перманентный».

Страшно хотелось кофе, но утром он уже выпил большую чашку и не был уверен, что сердце не заколотится тут же, как отбойный молоток.

Вчера вечером он позвонил в Управление «К» — департамент МВД, занимавшийся преступлениями в сфере Интернета и сопутствующей глобальной сети области высоких технологий. Но там не стали комментировать ни происшествия с базой данных «Аргуса», ни ситуации с утечкой и продажей конфиденциальной компьютерной информации в целом. На запрос Меркулова ответил секретарь начальника управления, извинился и сказал, что руководство запрещает давать какие-либо комментарии.

Даже Генеральной прокуратуре. Почему? Да кто его знает. Таков приказ.

Меркулов сам был начальник немаленький, но решил проявить демократизм и спуститься в народ. Точнее, в Управление «К».

Не хочет говорить начальник управления — и ладно. Есть замначальника, подполковник Кудрявцев, которого Меркулов помнил еще муромским опером под началом Славки Грязнова. Его историю Меркулов всегда вспоминал с удовольствием…

Кудрявцев

Иван Кудрявцев был мент нетипичный. В школе у него были недюжинные способности к точным наукам, он перескакивал через классы и уже после девятого поступил сразу в два вуза — в Бауманку и физтех. Оба, правда, к разочарованию родителей-технарей, бросил, один раньше, другой позже. Учиться больше не стал, пошел, ко всеобщему изумлению, работать в милицию, чего уж точно ничто не предвещало — не считать же, в самом деле, показанием к такому применению сил первый разряд по вольной борьбе?

В Управление «К» капитан Кудрявцев попал два года назад в результате еще более занятного стечения обстоятельств. Бывшие коллеги по МУРу подначивали, что туда просто набирают ментов, у которых фамилия начинается на букву «К». Но это, конечно, была шутка.

Кудрявцев ловил беглого уголовника, киллера, отправившего на тот свет крупного банкира. Киллер умудрился сбежать из зоны и, по оперативным данным, пробыв несколько дней в Москве, вот-вот должен был улететь через аэропорт «Домодедово».

В это самое время в аэропорту происходила форменная революция, связанная с терактами на воздушном транспорте.

В обновленном Домодедове всегда опережали существующие требования безопасности. Собаки, натасканные на взрывчатку, газоанализаторы — все это было введено по инициативе аэропорта уже давно. Но с тем, чтобы использовали самолеты для производства терактов, раньше никто не сталкивался. Действовавшие отечественные, да и международные сертификационные требования к объектам авиабезопасности были направлены в основном на предотвращение только одного вида воздушного терроризма — вооруженного захвата самолета. Для этого требовались технические средства, обеспечивающие стопроцентный досмотр багажа и пассажиров на наличие недозволенных металлических предметов. Требований по предотвращению терактов, осуществляемых «смертниками», у милиции не было. И не было специалистов по оборудованию для авиабезопасности, которые давали бы абсолютную гарантию, что изобретенный ими прибор может обнаружить все виды взрывчатых веществ.

И вот после первых терактов с самолетами Ту-134 и Ту-154 в московских аэропортах усилился контроль. Спецконтроль при выходе на посадку стал тотальным. Вылетающих пассажиров просили даже вытаскивать ремни из брюк!

Пополнилась новыми собаками, обученными на поиск взрывчатых веществ, кинологическая служба аэропорта. Обновилась система видеонаблюдения. Камеры теперь наблюдали не только за пассажирами в зале, за автостоянкой, но также и за передвижением технического персонала и самолетов по летному полю.

И наконец, в Домодедово ввели профайлинг — собеседование с вылетающими пассажирами, позволяющее психологам выявлять террористов буквально по глазам и едва уловимым жестам. Специалистов помогли подготовить израильтяне, которые этот самый профайлинг и придумали. Собеседование с вылетающими пассажирами проводили специально обученные психологи. Статистика утверждала, что это наиболее эффективный метод борьбы с террористами-смертниками, который уже давно используется в израильских аэропортах. Он позволяет выявлять среди пассажиров людей, имеющих криминальные наклонности, или тех, кто готовится к террористической акции. Срочно была достигнута договоренность, что российские специалисты по профайлингу будут повышать квалификацию на стажировках у израильских коллег.

Усиленные меры безопасности чувствовались еще на дальних подступах к Домодедову. На шоссе, в километре от аэропорта, на посту ГИБДД сотрудники милиции заметно чаще останавливали машины и придирчиво проверяли содержимое багажников. При въезде на автостоянку аэропорта, рядом со шлагбаумами, стояли видеокамеры, нацеленные на передний бампер: регистрационные номера автомобилей считываются и заносятся в базу данных. После трагедии с самолетами Ту-134 и Ту-154 сократили количество входов в здание: из девяти четыре закрыли, на остальных дежурили по три-четыре сотрудника службы безопасности аэропорта и по паре милиционеров из местного линейного отделения. В их функции входил своеобразный фейс-контроль входящих в здание. У вызвавших малейшее подозрение проверяли документы и вещи — что-то подобное до сих пор было только в некоторых зарубежных аэропортах. Милиционеры были снабжены портативными компьютерами с базой данных «Розыск-магистраль». Через пять секунд после ввода паспортных данных на экране высвечивалась надпись «разыскивается» или «не разыскивается».

Старший оперуполномоченный уголовного розыска Кудрявцев с группой своих людей, разумеется, перемещался по аэропорту вполне свободно, но смотрел на происходящее квадратными глазами — подобное видеть не приходилось.

Он обратил внимание, что в билетах пассажиров теперь были проставлены даже номера паспортов… А ведь когда-то можно было легко и по чужому билету слетать…

На спецконтроле пассажиров ожидало еще одно новшество. Если раньше досмотр проводили сотрудники службы авиационной безопасности аэропорта, то теперь этим тоже занимались милиционеры. На каждую стойку приходилось минимум по одному сотруднику.

Кудрявцев попросил, чтобы его проверили как обычного пассажира, — прошел спецконтроль. Взял чей-то рюкзак и положил его на ленту рентгеноскопа. Ключи, мелочь, часы, мобильный телефон, ремень с металлической пряжкой — на полку рядом с рамкой металлодетектора.

— Пожалуйста, включите подсветку мобильного телефона, — сказала сотрудница спецконтроля. Удостоверившись, что это действительно мобильный телефон, и проведя по телу несколько раз ручным металлоискателем, разрешила пройти.

Содержимое рюкзака, однако, вызвало подозрения.

— Что это у вас там за провода? — спросила женщина-оператор. — Зарядное устройство? Так, а это что? Фотоаппарат? Включите. Хорошо, уберите. А в бутылке что? Вода? Понятно. А в этом кармане? У вас там что-то есть, это видно на мониторе. Микросхемы какие-то. Диктофон? Включите. Работает? Не слышу музыки, сделайте погромче!

Следом шел тщательно выбритый брюнет, вылетавший рейсом в Иркутск. Его никак не пропускали через рамку металлодетектора: все время что-то звенело. Уже вытащив ремень и придерживая брюки руками, он в очередной раз «со свистом» прошел через рамку металлоискателя. Его прощупали ручным металлоискателем. Пройти разрешили только после того, как в кармане пиджака при помощи тактильного осмотра, или, проще говоря, ощупав руками, нашли металлическую ручку. Милиционер на всякий случай пробил его по базе «Розыск-магистраль». «Не разыскивается».

— В России меня впервые так серьезно проверяют, — сказал этот пассажир. — Я тут недавно через Цюрих в Марсель летал, и там еще куча старушек-туристок была. А я в кожаной куртке, один такой подозрительный. Вот тогда в аэропорту и ботинки снять пришлось, и ремень, прикиньте? Но чтобы у нас ремни заставляли вынимать, — он покачал головой, — такого не припомню…

Тем временем его багаж просвечивали в багажном отделении. Тюки и чемоданы на конвейерной ленте по очереди скрывались в недрах огромной рентгеновской установки. На мониторе в различных спектрах было видно, из каких веществ и материалов состоят предметы: металлы зеленые, пластик синий. Небольшая сумка брюнета, явно меньше трех килограммов — можно брать в салон, прошла контроль быстро.

— Существует свой цвет и для взрывчатки? — спросил Кудрявцев у специалиста.

— А как же…

— Что происходит в случае, если возникают подозрения? Как вы действуете?

— Багаж помечается, и дальше его отсекают от общего потока. В присутствии милиционеров проводится специальный ручной досмотр.

— Чем же он такой специальный?

— Там применяются газоанализаторы-пылесосы, которые улавливают мельчайшие частицы взрывчатки. О подозрительном багаже немедленно информируют службу авиабезопасности. На спецконтроле владельцу будет уделено повышенное внимание.

— Ясно-понятно, — с уважением сказал Кудрявцев.

В общем, было очевидно, что то, что раньше относили к недостаткам отдельных авиакомпаний: дополнительные меры в области безопасности, которые существенно увеличивают время регистрации пассажиров, стало неизбежной реальностью для всех. Практически исключалась возможность проноса оружия, взрывчатки и других запрещенных предметов не только в здание аэровокзала, но и на борт воздушного судна.

Кудрявцев пошел послушать, как проходит профайлинг с уже знакомым пассажиром — веселым брюнетом. Молодая женщина в очках без оправы смотрела на него немигающим взглядом.

— Зачем вы летите в Иркутск?

— По бизнесу.

— Сами ли собирали багаж?

— Э… да вроде. Да.

— Сколько намереваетесь там пробыть?

— Так… понятия не имею. А вам зачем? — удивился брюнет.

— Есть ли у вас в Иркутске знакомые или родственники?..

Вопросы на первый взгляд были вполне невинными. Правда, задавались все быстрее и все конкретнее. Женщина-психолог знала свое дело, выуживала реакцию, следила за мимикой. Брюнет запинался, но все так же улыбался…

Кудрявцев спросил у майора, возглавлявшего линейное аэропортовское отделение милиции:

— Скажи, коллега, что будет, если кто-то вызовет подозрение, но подтверждено оно ничем не будет? Его снимут с рейса?

— Обязательно.

— А если таких пассажиров будет пять человек? Десять? Пятнадцать?

— Рейс будет задержан.

— Серьезно?!

— Абсолютно.

— Это ж какие убытки…

— Сейчас такие времена, что это никого не волнует.

— Пожалуй, ты прав.

— Это что. Вот в Израиле самолеты оснащены противоракетной системой.

— Да ладно! Какая авиакомпания на это согласится?

— Любая. Деньги-то государство выделило. А еще, я слышал, они убирают с фюзеляжей израильские эмблемы и надписи на иврите. Чтобы помешать террористам, запускающим с земли ракеты «земля — воздух», распознать их самолеты.

— Вот конспираторы, — улыбнулся Кудрявцев.

— Да уж…

Собеседование с брюнетом закончилось, тот взял свою сумку и пошел в отстойник. Но сделал только несколько шагов — к нему подошел Кудрявцев и о чем-то тихо спросил, положив руку на плечо. Брюнет вдруг дернулся в сторону, но Кудрявцев заломил ему руку и повалил на пол. Брюнет не без успеха вырывался, но Кудрявцеву на помощь уже спешили несколько милиционеров. На брюнета надели наручники.

Это был отнюдь не киллер, за которым охотился муровский опер. Это был террорист, находящийся в федеральном розыске. Бывший армейский подрывник, работавший на чеченцев. Кудрявцев опознал его по чистой случайности — накануне изучал обновленный список разыскиваемых террористов, который ФСБ вывесила на своем официальном сайте. Вот как бывает — всего-то несколько секунд видел фотографию, а потом встретил человека воочию. Убежден не был, потому и старался посмотреть на подозреваемого подольше — и даже на спецконтроль пошел вслед за брюнетом, чтобы рассмотреть его как следует.

Кудрявцев тогда здорово прославился, потому что ни в тот день, ни целый месяц спустя в Домодедове не задержали ни одного настоящего террориста, несмотря на все усилия и всю привлеченную супертехнику.

ФСБ немедленно сделала Кудрявцеву предложение, от которого трудно было отказаться, но Кудрявцев отказался. И не прогадал — перешел на работу в уже несколько лет существовавший департамент «К», куда поначалу брали людей в погонах, хотя бы мало-мальски умеющих обращаться с компьютером, даже если это умение ограничивалось игрой в «сапера». Но «К» начали всерьез реформировать, и тут Кудрявцев с его пусть и незаконченным, но все-таки физтеховским образованием пришелся очень кстати. Карьера его стремительно пошла в гору, и через полтора года он был уже замначальника департамента. Меркулов считал, что это верно. На арабском скакуне воду не возят. А МУР, чай, не обеднеет на быстроногих оперов. Вот только без Грязнова там тяжеловато…

Киллера тогда в аэропорту, кстати, так и не нашли.

Меркулов

Меркулов выяснил, что Кудрявцев выступает на круглом столе в Правовой академии Министерства юстиции — «Угрозы человеку и обществу из Интернета». Его вполне можно было застать там, и это было лучше, чем снова звонить в Управление «К».

— За две тысячи шестой год усилиями Управления «К» было закрыто более ста интернет-ресурсов зоны RU, содержащих запрещенную законом информацию, — говорил Кудрявцев, когда Меркулов вошел в зал. — Из них двадцать восемь — за распространение информации экстремистского содержания, направленной на разжигание межрасовой, межэтнической или иной вражды. Также была приостановлена деятельность…

Меркулов сам участвовал в редакции дополнений в Уголовном кодексе, по которым была предусмотрена уголовная ответственность за компьютерные преступления до восьми лет лишения свободы, — они появились уже три года назад. И они отнесены к разделу тяжких. И меньше их не стало, отнюдь.

— …Однако, несмотря на все успехи, говорить о победе над исполнителями агрессивных электронных атак преждевременно. Если говорить о хорошо знакомых нам видах преступлений в Сети, то это, прежде всего, борьба с создателями вредоносных компьютерных программ. Например, оперативниками управления в Ленинградской области был пойман инженер, разработавший программу, с помощью которой практически все торговые точки России могли уходить от налогов. Хитроумная в прямом смысле слова новация криминального изобретателя могла стирать или изменять фискальную память в контрольно-кассовых аппаратах…

Через четверть часа наступил перерыв. Оказалось, Кудрявцев давно приметил в полном зале Меркулова — не утратил оперативных навыков — и теперь с удовольствием пожал ему руку. Предложил выпить кофе в буфете.

— Я, к сожалению, могу только понюхать, — улыбнулся Меркулов.

— Ну тогда бог с ним. Я в вашем распоряжении.

— Иван Николаевич, что вы думаете о наших хакерах?

— Российские хакеры — лучшие в мире.

— Весьма патриотично, — заметил Меркулов.

— Патриотично или нет, но наша страна отличается высоким уровнем преподавания математики и подготовки программистов. Это факт. И сейчас в Сети зарегистрированы практически все виды преступлений, кроме изнасилования. Даже убийства через Интернет уже случались.

— Это серьезно?

— Да. Правда, только в США, — похоже, не без сожаления сказал подполковник. — Там пострадавший от покушения не погиб от пуль, а лишь был тяжело ранен. Попав под программу защиты свидетелей, человек был помещен полицией в охраняемую палату, но преступники через Интернет вошли в сети клиники, где он лежал, и, что называется, «достали» его с помощью хай-тек. Изменив программу прибора стимуляции сердца, злоумышленники добили жертву.

Увы, но и Кудрявцев Меркулову ничем не помог. Он только объяснил, что его начальство уклоняется от встречи не потому, что что-то скрывает, а совсем наоборот. И пообещал держать в курсе. По делу «Аргуса» уже отрабатывают крупнейшие московские хакеры — лучшие в России. Которые, как известно, самые лучшие вообще.

Макс

Меркулов, конечно, знал, что в базах данных, продающихся в Москве на черном рынке, можно обнаружить практически любую информацию. Давно перестали быть секретом данные об абонентах МГТС и операторов сотовой связи. В Интернете, на рынках и просто на улице можно приобрести данные ОВИР, Московской регистрационной палаты, Налоговой инспекции, ГУВД, МВД и таможни. Есть базы данных по потерянным паспортам и по прописке, можно купить список всех российских юридических лиц и частных предпринимателей… Но одно дело слышать об этом, совсем другое — разбираться в вопросе, так сказать, изнутри. И Константин Дмитриевич решил проконсультироваться с лучшим компьютерщиком, которого знал лично, и, что особенно важно, человеком, никогда не состоявшим на государственной службе, с компьютерным мозгом «Глории» Максом.

Макс встретиться охотно согласился (в детективном агентстве Меркулова уважали безмерно), но предупредил, что сделать это придется на его территории. Меркулов знал, что тот сутками торчит в своем полуподвале, заставленном компьютерной техникой, поглощает чипсы и презирает свежий воздух. Пришлось согласиться.

— Цены на такой товар в Интернете и на рынках колеблются в среднем от трехсот до пяти тысяч рублей, — сказал Макс. — Появляются в относительно свободном доступе и более редкие продукты. Например, при некоторой настойчивости можно получить базу данных о военно-техническом сотрудничестве России с иностранными государствами и узнать, какое оружие и кому было продано.

— Кошмар…

— Утечка информации, составляющей гостайну, в первую очередь должна волновать контрразведку, — хмыкнул Макс.

— У обычных граждан, знаете ли, тоже есть повод для беспокойства, — заметил Меркулов. — Ведь получается, что сегодня при наличии достаточного количества денег можно собрать любую информацию о любом человеке.

— Факт. В Москве не первый год действуют полуподпольные аналитические структуры, которые занимаются исключительно тем, что добывают закрытую информацию, пополняют ее, систематизируют и затем продают.

— Кем востребован труд таких «черных аналитиков»?

— Они предпочитают называть себя «информационщиками». В первую очередь — бизнесменами и политиками. Эта информация помогает им при оценке рисков и дает преимущество в переговорах. Базы данных таможни, например, неоценимы при проведении маркетинговых исследований внешнеэкономической деятельности.

— Но ведь есть и те, кто покупает информацию не ради ее дальнейшей продажи, а сугубо для использования в противозаконных целях?

— Само собой. К примеру, профессиональные рэкетиры в ответ на уверения бизнесмена, что он работает только на налоги, демонстрируют ему документы, в которых перечислено, какой недвижимостью он владеет, сколько у него автомобилей и куда он последний раз выезжал отдыхать.

— Н-да, — вздохнул Меркулов.

— А автоугонщики, прежде чем похитить дорогую иномарку, чаще всего пробивают ее по базе данных ГИБДД. Из неё можно почерпнуть информацию о всех автовладельцах региона: адрес прописки, паспортные данные, какой автомобиль на кого зарегистрирован, дату получения прав и т. д. Базы МГТС и сотовых операторов позволяют найти телефон и адрес любого абонента или установить все данные по номеру телефона. А приобретая базу таможенного ведомства, пользователь получает возможность узнать все о внешнеэкономической деятельности интересующей фирмы, оценить состояние конкретного рынка, составить конъюнктурный анализ.

— Хорошо. Вот мне надо получить информацию. Что я делаю? Просто куда-то иду и за это плачу?

— Не все так просто. Кто мало платит — тот мало знает.

— Подробней, пожалуйста.

— Для получения полной и правдоподобной информации недостаточно просто пойти на радиорынок и накупить CD-дисков с базами данных. Диски, которые продаются по дешевке на рынках или на улице, в большинстве своем содержат устаревшую или просто ложную информацию.

— Ну это понятно. Информация всегда стоит дорого, и, если кто-то продает ее дешево, значит, она не стоит даже этих малых денег.

— Да, — кивнул Макс. — Стоимость информации сильно зависит от ее актуальности. К примеру, база данных по абонентам Московской телефонной сети на момент ее появления на рынке стоила около трех тысяч долларов, а через год ее можно было купить за двести долларов. Но двести рублей она стоить никак не может. Радиорынки наводнены такими дисками, но на них продается плохо взломанная, неполная и просто порченая информация. Тут самое странное, что эти диски на рынок поставляют одиночки — малолетние хакеры, чаще всего студенты-технари, пытаясь выдать старую базу за новую, вносят в нее изменения: меняют даты обновлений, дополняют именами и данными из других баз и т. д. В результате милицейского чиновника можно обнаружить в списках членов преступной группировки, а два года как покойную пенсионерку — в совете директоров коммерческого банка. Но и такие базы тоже берут.

— Кто же покупатели?

— Такие же студенты, пытающиеся заработать на перепродаже, небольшие предприятия (с целью аналитических исследований), часто — мелкие ЧОПы, не имеющие надежных источников информации.

— А вы? — прищурился Меркулов.

— Во-первых, мы не мелкий ЧОП, — с гордостью сказал Макс. — Может, сотрудников у нас и немного, зато заказов, слава богу, хватает, Сева вот даже жаловался на загруженность. А во-вторых, мы и сами в состоянии добывать нужную информацию!

Меркулов спрятал улыбку. Макс продолжал:

— Но, как правило, первая покупка такой «бюджетной» базы становится последней, и люди обращаются к «информационщикам». У них такая же база данных, но в профессиональном исполнении стоит не менее ста долларов, и ее содержание полностью соответствует названию на обложке.

— А где, в таком случае, берут товар уличные продавцы?

— Я думаю, у мелких оптовиков и хакеров-одиночек.

— А те?

— Те, в свою очередь, приобретают базы у оптовиков покрупней.

— Которые…

Макс потрепал бороду.

— Да бог его знает. Наверно, они связаны с посредниками, приобретающими информацию непосредственно у того, кто ее «слил».

— И те же посредники предоставляют данные и «информационщикам»?

— Само собой. Сегодня рабочий пакет такого специалиста — это полтора десятка баз данных общей стоимостью около двадцати тысяч долларов.

Еще порядка двух тысяч долларов составляют ежемесячные затраты на обновление картотеки. Понимаете, к чему я?

— Да, — протянул Меркулов. — Нетрудно догадаться, что аналитическая справка, подготовленная таким специалистом, дешевой быть не может.

— Вот именно. К тому же мало просто купить базу. Даже если она качественная, надо еще уметь с ней работать. Разные базы построены в разных программных оболочках и имеют свои особенности. Некоторые программы, например, не воспринимают букву «ч» или «щ». Поиск в таких базах надо вести особым образом.

— Максим, вам приходится выполнять заказы со стороны?

— За кого вы меня принимаете, Константин Дмитриевич? — возмутился Макс. — Я в «Глории» работаю!

— Вы меня не так поняли. Ваши заработки — это ваше личное дело. Я имел в виду, бывают ли попытки со стороны склонить вас к такого рода работе?

У Макса зазвонил телефон. Он развел руками и взял трубку. Меркулов понимающе кивнул.

— Да, Елизавета Вадимовна, — сказал Макс, улыбаясь.

Макс, несмотря на устрашающую внешность, добрейшей души человек, уже полгода был нештатным консультантом Московской патриархии по компьютерным вопросам. Кто-то из бывших клиентов «Глории» его порекомендовал, а отказаться Макс не смог. И вот теперь служащая канцелярии Елизавета Вадимовна, умница и незаурядный талант во всем, что касалось гуманитарных вопросов, звонила ему через день. Она с благоговейным трепетом относилась к своему компьютеру и готова была на него молиться. Пользоваться им ее научили, и работала она уверенно, но панический страх перед техникой преодолеть не могла.

По любому пустяку она набирала Макса и голосом, полным отчаяния и тревоги, жаловалась на «катастрофические проблемы». Макс отвечал традиционно:

— Милейшая Елизавета Вадимовна, давайте успокоимся и разберемся по порядку: что случилось, что вы предприняли и что нужно сделать.

Позвонив в этот раз, как обычно, она стала сокрушенно жаловаться. Сегодня замялась бумага в принтере, и извлечь ее не удается. Макс решил, что это подходящий случай продемонстрировать Меркулову, какую работу он выполняет «на стороне».

— Не удается достать бумагу из принтера? Я вам уже рассказывал, как нужно поступать в таком случае. Что вы предпринимали?

— Я подняла крышку, и на большее смелости у меня не хватило.

— Что потом?

— Я позвала отца Владимира, но и он бумагу вынуть не смог.

— Сочувствую. Что потом?

— Я воздала молитву Николаю Угоднику.

— И это не помогло?!

— Увы, нет, да простит меня Господь.

— Что же потом?

— Потом я решила побеспокоить вас…

Через несколько минут с бумагой и принтером разобрались.

Все было более чем наглядно. Константин Дмитриевич не сомневался, что Макс в разговоре с ним не лукавил. Кроме того, не так уж для Меркулова были важны левые заработки компьютерного монстра.

Разговор возобновился. Меркулов сказал:

— Я так понимаю, что тех, для кого подобная неофициальная аналитическая работа стала профессией, в большинстве случаев не интересуют истинные цели заказчика. Главное — обратившийся за справкой должен иметь надежные рекомендации и хорошие деньги.

Макс кивнул:

— Даже если к ним обращается киллер, он же об этом не скажет. К тому же «информационщик» точно знает, что если он откажет, то эту работу согласится выполнить его конкурент.

— Это понятно. Рынок, конкуренция… Хакеров — не вас лично — вообще хакеров часто привлекают к подобной работе?

— Вот это самая главная загадка, — ухмыльнулся Макс.

— Почему?

— Да потому что большинство общепринятых версий об источниках утечки конфиденциальных баз данных вызывает смеху «информационщиков». Все разговоры о суперхакерах — красивая сказка из голливудских фильмов. Или хорошая отговорка для чиновников: «Ах, эти хакеры у нас все украли, нам надо еще денег на суперзащиту!»

— Значит, «информационщики» обходятся без хакеров?

— Считается, что они привлекают хакеров, обычно когда надо взломать чей-то электронный почтовый ящик… А уж так ли это на самом деле… — хитро улыбнулся Макс.

Ну и ну. Знает ли об этом Кудрявцев? Или он теперь тоже всего лишь чиновник? Ладно, не в Кудрявцеве дело.

— Откуда же они берут все данные? — спросил Меркулов.

— Как откуда? Информацию поставляет тот, кто имеет к ней доступ.

— Значит, что охраняем — то и «сливаем»?

— Наверно. Это вам видней. Но в любой организации есть человек, который недоволен соотношением своей зарплаты и ответственности за выполняемую работу. Сотрудники служб безопасности, например, или компьютерщики.

Пора было приступать к главному.

— Максим, вы слышали о банке «Аргус»?

Макс наморщил лоб. Меркулов подсказал, чтобы сэкономить время:

— Его недавно постигла такая участь. Часть базы данных попала на рынок.

— И что?

— Это бывший частный банк. Но последние шесть лет он является филиалом Внешторгбанка. Это серьезный удар по государственной безопасности. Не говоря уж о возникших финансовых проблемах.

— Значит, пусть ФСБ этим занимается.

— Они занимаются, но не могу найти никаких концов. Мотив утечки отсутствует. Также как и персоналии этой самой утечки. Мне эта ситуация представляется тупиковой. Как база данных попала на рынок? Почему только фрагментарно? Кому от этого выгода?

— Ну, тут схема простая, — отмахнулся Макс.

— Как это? — остолбенел Меркулов.

— Да просто. Банк государственный, говорите? Тем более. Без человека в структуре банка обойтись не могло. Я думаю, было так. Некая организация, а точнее, ее служба безопасности ежемесячно покупала у сотрудника банка информацию. В этой организации был программист, который превращал полученную информацию в удобоваримую базу данных. На каком-то этапе в процессе оказалось задействовано слишком много людей, и база стала утекать. Скорей всего, изначально ее покупали, чтобы продавать целиком и задорого, а стали — частями и за сколько выйдет.

Меркулов только покачал головой. Ну и мозги! Может, в чипсах и подвальном воздухе действительно что-то есть?

Хорошо было бы, конечно, установить слежку за работниками банка. Но это же несколько сот человек…

Меркулов вспомнил, как Турецкий рассказывал, что в Штатах у АНБ — Агентства национальной безопасности — работает такая компьютерная программа: если человек в обычном телефонном разговоре произносит слово из специального списка, скажем «война», «Саддам», «Бен Ладен», «тротил» и так далее, то его разговор начинает автоматически записываться, потом анализируется и передается куда надо, после чего принимается обоснованное решение, начинать следить за этим человеком или оставить его в покое, поскольку, допустим, это был обычный обывательский треп. То есть там при необходимости запросто слушают всю страну. Но ведь это уже концлагерь получается, а не страна…

Константин Дмитриевич заглянул к Голованову.

— Привет, Сева, есть новости по Мальцеву?

Голованов скривился, как от зубной боли.

— Понятно, — вздохнул Меркулов. — Покопайся в его бухгалтерии, что ли.

— Так сколько копался уже!

— И все же.

Агеев

Несколько дней слежки за Дашей Филипп Агеев смело мог записать себе в актив. Наконец она «привела» его на киносъемки. Это было уже что-то.

На аллее парка были разложены рельсы для съемочной тележки. Сновали люди с реквизитом. Вдали — кинокамера, возле нее седовласый человек что-то объяснял кинооператору лет сорока.

Дама в пышном белом парике и в кринолиновом платье — Любовь Зарусская — сидела на старой чугунной парковой скамейке, в тени деревьев. Ее возраст определить было трудно — от сорока пяти до шестидесяти. Она обмахивалась веером и томно говорила кому-то невидимому, кто предположительно сидел рядом:

— Ну что вы, право… Изящество — это свойство каждой дамы… в любую эпоху… — очевидно, что она продолжает играть роль. — А вот галантность относится только к кавалерам. Это их священный долг и почетная обязанность. — И вдруг весело засмеялась и вышла из образа: — Я правда так думаю!

Слева от актрисы на скамейке сидела журналистка — джинсы, курточка, бейсболка, микрофон в руках. Возле скамейки стоял оператор с видеокамерой.

Журналистка подобострастно спросила:

— А как вам на этой исторической картине работается с Вадимом Алексеевичем? Ведь известно, что он, как режиссер, никогда особо не приветствовал костюмное кино…

Актриса выслушала вопрос вполне благосклонно, кивнула.

— Я рада, что Вадим продолжает искать, увлекаться. А работается — великолепно! Как всегда. Мы давно понимаем друг друга без слов…

На аллее появилась Дарья. Увидев на скамейке актрису, она помахала рукой и ускорила шаг.

Журналистка тем временем не отступала:

— Но говорят, что муж-режиссер и жена-актриса — ситуация взрывоопасная, невозможно дома отвлечься от работы…

На этот раз актриса ответила несколько напряженно:

— А зачем от нее отвлекаться? Кино — это же наша жизнь… — Возможно, потому, что заметила наконец Дашу и ответно ей помахала.

Актриса встала:

— Знаете, Вадим вам об этом просто замечательно расскажет. Вон он как раз с оператором говорит. Ловите, а то снова убежит.

Дарья, отойдя в тень липы, наблюдала, как журналистка поспешно поблагодарила актрису и побежала в дальний конец аллеи, где стоял седовласый режиссер Зарусский. Оператор с телекамерой побежал за ней. Актриса, шурша платьем, подошла к Даше. Они поцеловались, как это делают женщины в макияже, — чмокая губами воздух.

— Дашенька, что случилось? Что-то срочное? Ты второй раз ко мне на площадку приезжаешь.

— Люба, не могу больше, — хриплым голосом сказала Дарья. — Я за эти дни истеричкой стала… — Дарья подавила слезы. — Всегда, всегда умела с собой справиться, а тут…

Актриса вдруг чего-то испугалась и затормошила подругу.

— Ну что ты?! Возьми себя в руки! Сейчас же! Если Вадим подойдет, а ты тут в таком виде? Что мы ему скажем?

Дарья вздохнула:

— Скажем… Скажем… что я переживаю, убили моего друга детства…

— И второй раз за два дня приходишь ко мне на площадку? Учитывая, что мы по полгода не видимся?

Среди снующих взад-вперед по аллее членов съемочной группы прогуливался оперативник «Глории» Филипп Агеев. На него никто не обращал внимания. Агеев поправил микрофон в ухе.

Дарья снова плакала, актриса говорила холодно, жестко, негромко:

— Даша, мы с тобой договаривались? Договаривались.

Дарья кивнула.

— Договаривались раз и навсегда! Ну?!

С полминуты ушло на то, чтобы Даша наконец перестала всхлипывать, теперь она только смотрела затравленно и кивала.

— Ты знаешь, на кого сейчас похожа?

— На кого?

— На запуганную, некрасивую, постаревшую тетку, а не на ухоженную светскую даму.

Дарья закусила губу.

— Никаких подозрений ни у кого, Даша, а тем более у Вадима, не должно возникнуть. Никогда.

«Ну, давай, говори же», — мысленно потребовал напрягшийся Филипп.

— Да-да… — закивала Дарья. — Я — никогда… Но так тяжело. До могилы теперь это в себе носить. А Дэн… Знаешь… Он так со мной разговаривает, Лю-баша…

— А чего ты хотела?

Дарья от этих слов вздрогнула, как от удара кнутом. Вытащила носовой платок и отвернулась. Актриса посмотрела на нее внимательно и как бы удовлетворенно, — судя по всему, она добилась своего.

— Ну ладно. Я поговорю с ним. Постараюсь поговорить. — Она глянула в сторону режиссера — тот прощался с телевизионщиками и одновременно что-то командовал своей съемочной группе. И все тут же начали усиленно суетиться.

— Люба… — собралась с силами Дарья, но подруга не дала ей ничего сказать.

— Даша, мне надо следующий эпизод работать, а меня на площадке нет! Вадим через минуту начнет матом орать!

И тут же раздался голос режиссера, многократно усиленный мегафоном:

— Твою мать, почему опять героини нет на площадке?!

Люба засмеялась:

— О! Даже быстрее. — Она мило улыбнулась подруге, ласково потрепала ее по щеке: — Дашенька, ты иди, иди, созвонимся обязательно!

И, шурша платьем, плавной походкой двинулась к режиссеру и группе.

Дарья, на ходу посматривая в зеркальце и поправляя макияж, пошла к выходу из парка, в противоположную сторону.

Филипп, глядя то на одну, то на другую женщину, некоторое время стоял в нерешительности. Следить только за Дашей — такой задачи не было, была просьба Плетнева подстраховать. Наоборот, уместным казалось расширить круг оперативных поисков… Хотя черт его знает…

Он позвонил Турецкому. Александр Борисович разозлился. Так ничего и не выяснив для себя в Москве, он собирался в командировку.

— Вы что, издеваетесь?! Филя, решай сам, мне уже не до вас теперь.

Ну и решено. Агеев двинулся в сторону съемочной площадки.

Турецкий

В Невинномысск Турецкий отправился сначала самолетом — до Ставрополя, оттуда автобусом за час с лишним до расположения воинской части. На поиски которой, кстати, ушло еще не менее двух часов.

Александр Борисович изучил в военкомате книги учета личного состава и убедился, что Заварзин действительно никогда порог этой части не переступал.

И в то же время из Бугульмы парень отбыл именно сюда.

Итак, парадокс. Нонсенс. Люди не исчезают бесследно. Тем более когда это не просто люди, а призывники Российской армии. У которых из документов — один военный билет. Которые, между прочим, не имеют возможности свободно передвигаться. И которые даже прием пищи и отправление естественных надобностей совершают фактически под постоянным надзором.

Но старший прапорщик Никодимов, тот самый, осуществляющий надзор, по-идиотски разводил руками и уверял, что не знает он ничего ни о каком пропавшем призывнике.

Турецкий сидел с ним в бывшей «ленинской» комнате, где на стенах когда-то висели портреты членов политбюро и командующих родов войск, — командующие остались, члены сдали вахту выдающимся полководцам прошлого, отдаленно напоминавшим Суворова и Кутузова. Было душно. Но прапорщик вместо того, чтобы все быстро и честно рассказать, тянул кота за хвост. Разговор бесконечно катился по кругу.

— С ОСП в Казани тринадцатого октября с вами отбыло двадцать призывников?

— Так точно.

— А в часть прибыло девятнадцать?

— Так точно.

— Значит, один до части не доехал, так?

— Никак нет.

— Но как же нет, прапорщик? — злился Турецкий. — Как же нет?! Когда с областного сборного пункта в Казани тринадцатого октября с вами отбыло двадцать призывников, а в часть прибыло девятнадцать?..

И вот так до полного одурения.

— Никак не возможно, чтобы не доехал… — мотал головой прапорщик. — У нас все четко.

— Нет, не все. Вот же документы из райвоенкомата. — Турецкий совал Никодимову бумаги. — Внизу — ваша подпись. Это ваша подпись? Вы подтверждаете?

И прапорщик в который уже раз долго и вдумчиво всматривался в размашистый росчерк, изучал каждую букву, каждую завитушку и не мог не признать — с некоторым даже удовлетворением:

— Так точно. Подпись моя.

— И вы своей подписью удостоверяете, что приняли двадцать человек.

И прапорщик снова долго вчитывался в бумагу, пальцем водил по списку, пересчитывал фамилии:

— Так точно. Двадцать.

— Но тем не менее в книге учета личного состава записано только девятнадцать вновь прибывших. Вот они, записи. Вот — список, смотрите. Девятнадцать. Получается, что один призывник по пути в часть все-таки исчез. И очевидно, что ответственность за это лежит на вас, Никодимов. Вы наверняка понимаете, чем это вам грозит. Вы уже чувствуете, что пахнет трибуналом!

Прапорщик молчал и хлопал ресницами, ему было жарко, на спине и под мышками расползлись темные влажные круги, а пальцы оставляли сальные следы на бумагах.

— Исчезнувший призывник — Заварзин Андрей Геннадьевич, тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года рождения. Помните такого?

«Пристал как банный лист, — думал Никодимов. — Парень где-то соскочил, а мне отвечать. И зачем он вообще понадобился? Небось невелика птица. А были б родители крутые, служил бы где-нибудь в Подмосковье…»

Никодимов всматривался в фотографию Заварзина и не узнавал. Собственно, ничего примечательного в лице Заварзина не было — обыкновенный молодой парень, каких прапорщик видел тысячи. С одной только маленькой поправкой: немногие из этих тысяч терялись по дороге в часть.

Никодимов еще раз отрицательно мотнул головой и шумно сглотнул:

— Разрешите водички?

Турецкий кивнул и придвинул пепельницу:

— Пейте, Никодимов. Пейте, курите, что хотите делайте, но — вспоминайте. — Сам он тоже закурил, встал из-за стола и отошел в единственный затененный угол комнаты, прижался спиной к относительно прохладной, неровно крашенной стене.

Может быть, и не стоило так сильно давить? Измученный духотой и напуганный перспективой трибунала, прапорщик, похоже, совершенно утратил способность соображать. Турецкий бросил на него косой взгляд — Никодимов жадно курил, сигарета мелко подпрыгивала в трясущихся пальцах, а в лице пульсировала такая беспомощность, что насколько уж Турецкий не любил все это воровское прапорщицкое племя, а этого ему на минуту стало жаль. Ему бы водки граммов двести или оплеуху хорошую, чтобы в себя пришел… А с другой стороны, ведь запросто может быть, что комедию ломает, подлец. В этом Турецкий еще все-таки не разобрался. Трибунала-то прапор и правда боится, а вот, что не помнит Заварзина, — врет. Не мог Заварзин исчезнуть без его участия. Не мог — и все!

И участие было сознательным и преступным, поскольку Заварзин мог, конечно, сбежать, мог заболеть и по причине необходимости немедленной госпитализации быть снятым прямо с поезда, мог стать жертвой несчастного случая и даже погибнуть. Но ни о каких чрезвычайных происшествиях на маршруте Никодимов командованию части не докладывал. И самое главное, пропал не только призывник, но и сопроводительные бумаги. Поверить в то, что их у Никодимова выкрали так, что он об этом даже не догадался, было бы верхом наивности.

Когда-то и Турецкий служил срочную службу и до сих пор помнил, как в учебной части ротный старшина Сидорчук, редкая скотина, поднимал роту ночью и заставлял бегать с полной выкладкой, покрикивая: «Мне, бойцы, ваша физическая немощь не нужна, она вам нужна! Будем давать кросса!»

…На самом деле, посылая запросы в часть и начиная здесь проверку, Турецкий сам фактически злоупотреблял служебным положением. На то, впрочем, у него было благословение Голованова, какового на этом этапе, как первоначального импульса для работы, было достаточно.

С другой стороны, факт бесследного исчезновения призывника — само по себе вполне достойное основание для возбуждения уголовного дела. И Турецкий был готов давить на Никодимова с удвоенной энергией, уже не оглядываясь на то, что сам занят чем-то не совсем законным.

В комнату, постучав, заглянул рядовой с плоской физиономией и, вытянувшись, доложил:

— Рядовой Рамазанов по вашему приказанию прибыл!

Турецкий взглянул на часы: оказывается, он бьется с Никодимовым уже больше часа. Давно собирался закончить и приступить к допросу солдат, которые призывались вместе с Заварзиным, но, в отличие от Заварзина, прибыли в часть без приключений и нормально несли службу.

Рядовой Рамазанов фотографию Заварзина изучил, вопросы выслушал, но ничем не помог: Заварзина он не помнил. Не помнили его и следующие пятеро. И солдатам Турецкий в принципе верил, они могли не помнить, поскольку Заварзин в Бугульме был человек новый, а в Казани — тем более. Если и перебросился он парой слов с кем-то из опрошенных на сборном пункте, то там их, призывников, было несколько сотен, и близко все перезнакомиться не успели, а значит, могли забыть, а то и вовсе не встречались. А Никодимов с приходом каждого нового солдата все больше успокаивался, как будто надеялся, что если все девятнадцать Заварзина так и не вспомнят, то проблема рассосется сама собой и все претензии к нему можно будет свести к невнимательности при подписании документов в военкомате: дескать, и не было никакого Заварзина, просто обсчитался, когда подмахивал список.

Только вошедший седьмым ефрейтор Семенов Заварзина узнал. Причем сразу — это было видно по лицу. Семенов еще ничего не сказал, а Турецкий внутренне уже напрягся, как охотничья собака.

— А он вам зачем? — спросил Семенов совсем не по уставу, возвращая фотографию. — Застрелился, что ли?

— Почему застрелился? — не понял Турецкий.

— Ну, он вообще подвинутый какой-то был, вернее, прибитый. Чего-то у него не то было — на личном фронте. Девчонка, что ли, его бросила. Он и в армию потому, кажись, пошел, хотя мог бы спокойно откосить.

— Ну-ка, ну-ка, давай поподробнее! — Турецкий настолько обрадовался появлению свидетеля, что даже не сделал Семенову замечание по поводу неуставной лексики. — Насколько хорошо ты его знаешь, что он еще тебе рассказывал?

— Да не знаю я его. Так, на призывном познакомились. Он меня пивом угостил, достал где-то, посидели, поговорили, вот про невесту свою рассказал… В смысле — не про невесту как раз. То есть…

— Я понял, понял. А дальше?

— Что дальше? Про невесту?

— И про невесту, и обо всем остальном. Все, что сможешь вспомнить. Это очень важно.

— Ну, давно же было. Я так не помню особо… Помню, тошно мне было: вначале в районе сутки сидели, потом на областном сборном пункте — еще сутки, делать нечего, бродили из угла в угол. Кого-то вызывают, увозят, а мы сидим и сидим. Хотелось, чтоб уже скорее, ну и побаивался, если честно, что в моряки подгребут или в подводники… Ну и он тоже сидел так один… Андрюха, кажется?

Турецкий утвердительно кивнул.

— Привалился к забору, и баклажка пива у него двухлитровая, а он и не пьет совсем, так — балуется. Я мимо проходил, он кивнул, я подошел, помог ему с пивом… — Семенов задумался. — Вернее, не так, его кто-то отозвал, а он, Андрюха, мне говорит: допивай, типа. Ну я и допил, пока он с этим офицером разговаривал.

— Ага! А как его отозвали — по имени, по фамилии?

— Ну да.

— Что — «ну да»? По имени или по фамилии?

— Не помню.

«Что все-таки армия с людьми делает», — вздохнул Турецкий.

— Ладно. Кто отозвал — помнишь?

— Какой-то офицер.

— Офицер? Не путаешь?

Семенов кивнул.

— Звание помнишь?

— Не, не помню. Пиво помню, а офицера не помню. Давно же было…

— Я помню! Я! — вдруг выпалил прапорщик Никодимов. — Это ведь и правда давно было. Я забыл, а теперь вспомнил!

Турецкий попросил Семенова подождать в коридоре и вернулся к прапорщику.

— Вы меня тоже должны понять, — тараторил тот, преданно заглядывая в глаза Турецкому, — я по всей стране мотаюсь. За один призыв бывает столько наколесишь — в глазах рябит, все на одно лицо и на одну фамилию становятся! Сейчас призывы сами знаете какие: везде недобор, сразу много народу нигде не дают, а у нас хронический некомплект личного состава.

Это звучало как-то не очень последовательно, но Турецкий не перебивал.

— …Вот и мыкаемся: там сто человек, а там — хоть двадцать. Одних привез — и забыл, уже другие на уме… Помню, однажды близнецов забирал — троих…

— Можно ближе к делу? — не выдержал Турецкий.

— Конечно! К делу. Этого Заварзина, пропавшего… то есть вовсе он и не пропавший… я теперь только вспомнил: перед самым отправлением поезда забрал офицер из штаба армии. Сейчас… — Никодимов наморщил лоб, — подполковник он. Фамилию не скажу, не помню. А подполковник — точно. Мы уже погрузились. Там еще накладка какая-то вышла с бронью, нам должны были целый вагон дать, а дали только десять мест или пятнадцать… В общем, я забеганный был, тут он меня отзывает и говорит, что военком перепутал, что одного призывника мне по ошибке придали, а должны были откомандировать в распоряжение штаба армии. Взял у меня документы, выбрал одного — ну, этого вашего Заварзина…

— А вас не удивил интерес офицера штаба армии к обычному рядовому призывнику?

— Я давно ничему не удивляюсь, — вздохнул Никодимов, — сами знаете, армия уже не та, что двадцать лет назад, и порядки не те… Я и подумал, что этот парень — родственник или знакомый кого-то из больших чинов, вот его и забирают в тепленькое местечко, писарем каким-нибудь при штабе. Я только расстроился тогда, что придется возвращаться, документы переоформлять. Но этот подполковник сказал, что все уже сам сделал, и выдал мне писульку, что, мол, призывник Заварзин… как там его… отбыл в распоряжение штаба армии.

— И где эта писулька?

— Так я ее, наверное, в «кадры» сдал, у меня с документами все всегда чисто. Я, может, потому и забыл, что все нормально получилось. Если бы я справку потерял, или не было у меня ее, или еще что, я бы точно запомнил, а так — сделал и забыл, понимаете? Так что…

— Значит, фамилии офицера вы назвать не можете. Никогда до того и никогда после его не встречали? — Турецкому снова пришлось прерывать. Никодимов, из которого час назад каждое слово приходилось тянуть клещами, просто фонтанировал.

— Никогда! Ни до, ни после не встречал!

— А вы документы его видели? Уверены, что офицер был именно из штаба армии?

— Знаете, — обиженно поджал губы Никодимов, — если я в чем-то виноват, то готов отвечать, но я вовсе не обязан был его как-то специально проверять. Во-первых, я — прапор, а он — подполковник, а во-вторых, он же не бронетехнику у меня брал, не боеприпасы. Тогда бы я, конечно, без приказа от непосредственного начальства ни за что бы… потому что материальная ответственность и все такое. А призывник, который даже еще не приписан к подразделению? Ну какая с него могла бы быть кому-то корысть?..

Турецкого покоробило от такого отношения: боеприпасы, значит, предмет серьезный и относиться к ним нужно со всей ответственностью, а призывник-салага — так, ерунда, и дела до него никому никакого нет: забрали и забрали. Кто забрал, куда забрал? И с таким отношением мы собираемся строить новую армию, повышать боеспособность…

— Ладно, Никодимов, ступайте в «кадры», ищите писульку от подполковника. Найдете — ваше счастье.

Прапорщик бодро потрусил искать, а Турецкий позвал скучавшего в коридоре ефрейтора Семенова:

— Вспомнил еще что-нибудь? Кроме пива?

— А… разрешите спросить? — замялся Семенов.

— Спрашивай.

— Он застрелился все-таки или сбежал с оружием и убил кого-то?

— А ты сам как думаешь?

— Я думаю, убил. Правильно?

— Неправильно, — отмахнулся Турецкий. — Рассказывай.

Ефрейтор явно хотел задать еще массу вопросов, но, видя, что следователь, который допрашивал его, не расположен к доверительной беседе, удержался:

— Кроме пива я вспомнил, что он мне про того офицера сказал, который его отзывал. Сказал, что предложили ему в армии работать по специальности. Что вроде никакой строевой, а работать, как работал до армии: и служба идет, и опыт, короче, производственный.

— Кем именно работать?

— А я не знаю. Он мне и не говорил, кто он по профессии. У нас там в тот день с утра шоферов набирали в автороту и потом спортсменов — в спорт-роту. Он не шофер был и не спортсмен — точно. Ну и потом я же видел, что парень взрослый — постарше нас, короче, не восемнадцать ему было точно. А еще ходили там моряки, дурачков искали… — Семенов осекся, вспомнив, что все-таки не с приятелем в казарме треплется, а со следователем Генеральной прокуратуры разговаривает.

— Продолжай, — снисходительно кивнул Турецкий. — Продолжай.

— Ну, в смысле, рассказывали о романтике флотской службы: суровая школа, ветра, шторма, прочая байда… извините. Искали добровольцев. Но этот офицер точно не моряк был. Я значков на погонах не видел, но подумал, что ракетчик или ПВО — в общем, где радиация…

— Но достоверно ты этого не знаешь?

— Не.

— А что еще Заварзин об офицере говорил?

— А не успел больше ничего. Тут меня как раз пиво придавило, я отлить побежал, стою, извините… ну там, стою, короче. Слышу, меня вызывают. Я скорей, скорей, бегом в строй. Ну, нас повели, и все вроде.

— А Заварзин в том же строю с тобой вместе шел?

— Не знаю. А что, должен был?

— Ты его после видел?

Семенов задумался.

— Не вроде… Только я не смотрел особо. Потом в поезде, когда жрать дали и начали все знакомиться, его с нами точно не было. А он разве с тем офицером не договорился?

— А тебе сказал, что договорился?

— Не, ну так прямо не сказал. Сказал, что ему вроде все равно, где служить. Лишь бы подальше — вот это я запомнил…

— А того офицера, который отзывал Заварзина на призывном пункте, ты больше не видел? Например, у поезда, перед отправкой?

— Не, не видел. Так он застрелился все-таки, раз вы его самого допросить не можете, да?

— Идите, ефрейтор, — вздохнул Турецкий. — Свободны. Спасибо.

Семенов, разочарованно пожав плечами, ушел. Турецкий закурил сигарету и тоже вышел на крыльцо.

Что же получается? Некий офицер, предположительно подполковник, предположительно из штаба армии, предлагает Заварзину работу по специальности, то есть геологом. Зачем армии геологи, да еще солдаты? Непонятно. В стройбат? Строить укрепления в каких-нибудь сейсмоопасных зонах? Вряд ли. В инженерных войсках полный комплект офицеров с соответствующей квалификацией, а рыть траншеи и котлованы могут рядовые и без вузовских дипломов. Или все это только ширма и Заварзину действительно кто-то подготовил синекурную должность при штабе? Но ведь не было у него как будто родственников и близких знакомых с такими возможностями. Или офицер на призывном пункте и офицер в поезде — два разных человека? И тогда?.. И тогда вообще ничего не раскладывается…

Прибежал запыхавшийся, но счастливый старший прапорщик Никодимов. Бумажку он нашел. В бумажке значилось, что Заварзин Андрей Геннадьевич поступил в распоряжение даже не штаба армии, а Генштаба! Час от часу не легче. Бланк был стандартного образца с печатью, но подпись: то ли «В», то ли «Б», то ли «Бани…» то ли «Боне…» — совершенно неразборчивый росчерк. И ни звания, ни должности, ни фамилии.

…Отбыл в распоряжение Генштаба». Эта писулька беспардонно отбрасывала Турецкого к началу пути и снова ставила перед необходимостью отправлять запрос в Генштаб. А достаточных служебных оснований для такого запроса у него снова не было.

Чисто теоретически можно было бы найти подполковника, притом что неизвестны ни его должность, ни фамилия, а отношение к Генштабу он может иметь весьма опосредованное. Но если даже случится чудо и он найдется, то ничего о Заварзине не расскажет, ибо армия все-таки не сборище сплетников, и среди офицеров просто так обо всем на свете болтать не принято.

Значит, снова нет ничего, кроме ОСП в Казани и письма родителям.

Письмо отправлено 16 октября — дата на почтовом штемпеле. Там же на штемпеле смазанное название города, зато хорошо виден индекс. Конверт обыкновенный с маркой, штампа ВЧ еще, разумеется, нет.

Очевидно, что письмо Заварзин послал по дороге. Раньше Турецкий полагал, что по дороге в часть. Но теперь получается, что не в часть, а в Генштаб? В Москву?

Обратившись в первое попавшееся отделение связи, Турецкий выяснил, что данный почтовый индекс соответствует селу Привольное Пролетарского района Ростовской области. И, вооружившись картой, выяснил, что Привольное это стоит в 70 километрах от Ростова-на-Дону на самом берегу Дона. И нет в этом селе ни, разумеется, аэропорта, ни даже железнодорожной станции, и никакая автомобильная трасса через него не проходит, и уж совершенно оно не по дороге из Казани в Москву, в Генштаб. А сверившись с другими документами, Турецкий убедился, что и никакая воинская часть ни в селе, ни поблизости от него не дислоцирована.

Ни звонить, ни писать в Привольное Турецкий не стал — поехал.

Плетнев

Солнце кое-где пробивалось сквозь простыню облаков, но колючий дождь не прекращал моросить. Плетнев спрятался на детской площадке, упреждая появление своего «клиента». Машина Плетнева была припаркована при въезде во двор.

Иногда слежку уместнее вести не «сзади», а «спереди». Люди поймут, что за ними следят, если, обернувшись, увидят, что кто-то идет или едет. Но они никогда не узнают, что вы за ними следите, если сами придете на место первым…

Дэн быстрым шагом вошел во двор. Открывая дверь подъезда, посмотрел на часы. Кажется, был чем-то сильно озабочен.

Плетнев наблюдал за ним и тоже поглядывал на часы. Достал мобильный телефон, позвонил в «Глорию», отчитался перед Головановым: каждые четыре часа он должен был сообщать, что происходит, шефу лично.

— Какие ощущения? — спросил Сева. — Что там у тебя?

— А черт его знает… Мутный тип, по-моему.

— Ладно, до связи.

Через несколько минут Дэн вышел из подъезда. Плетнев заметил, что под курткой, на плече, у него висел компактный кофр. Что бы это могло быть? Плетнев ухмыльнулся. В принципе-то что угодно, если бы Дэн был случайный прохожий. А та-ак… Семь шестьдесят два калибр? Девять миллиметров? Автоматическое? Снайперское?

Плетнев покурил в своей беседке еще немного, потом забрался в машину, дал Дэну фору сотню метров, сел в машину и медленно тронулся за объектом слежки. Объект привел его в самый центре города — в Крапивенский переулок. Дэн прошел мимо какого-то африканского посольства, мимо крохотной затейливой церквушки, прошел до конца переулка, свернул направо, на перекрестке снова направо, прошагал еще сотню метров и замедлил шаг возле старинного дома. Арка, ведущая во двор, была закрыта железными воротами, в них — калитка с кодовым замком. Дэн немного постоял возле них и неторопливо пошел дальше. Пройдя вдоль фасада дома, он свернул куда-то и вдруг пропал из виду.

Плетнев, несмотря на то что был на машине, уследить не успел. С досадой потушил сигарету. Подъехал поближе. Посмотрел по сторонам. Наконец заметил узкий проход между домами. Он выбрался из машины и, протиснувшись внутрь, осторожно двинулся вперед — до входа во двор было метров двадцать. А ну как Дэн обнаружил слежку и теперь ждет его за углом? Но нет, через несколько шагов Дэн попал в угол обзора Плетнева: оглянувшись, аккуратно (!) придерживая свой небольшой кофр под мышкой, он вошел в ближайший подъезд. Зачем так бережно относиться к оружию? Может, там не ствол, а какое-то взрывное устройство? О, черт! Надо срочно позвонить Голованову… Да, но что этот звонок сейчас даст? Нет, лучше проследить до конца.

Зоя

Привольное оказалось чистенькой деревней дворов на сорок. Вокруг непаханые луга, коровы, овцы. По берегу — пансионаты, турбазы, полно курортников — сезон.

Турецкий заглянул на почту. Там мужичонка глубоко пенсионного возраста — почтальон, он же телеграфист, он же оператор телефонной станции, — рассмотрев штемпель, подтвердил, что письмо послано отсюда, из Привольного. Поговорили. Дедок без труда вспомнил, что позапрошлой осенью какие-то военные арендовали пансионат «Зеленый берег». Курортный сезон тогда кончился уже, чужих в деревне почти не осталось, только рыбаки: как раз у щуки осенний жор начинался — самая рыбалка. Но рыбаки в основном по деревне жили, пансионаты позакрывались на зиму. А «Зеленый берег» работал до конца ноября. Молодых ребят туда свозили. На зеленых армейских «уазиках», офицеры приезжали и с ними парни. Лет по двадцать, а то и моложе. Сколько всего таких двадцатилетних ребят собралось в пансионате, почтальон не знал, в деревню они почти не ходили. Все время сидели на территории, какие-то занятия у них там проходили. А потом как-то погрузили их всех в два автобуса и увезли. А куда увезли? А кто ж его знает. Деревенские пробовали к ним туда ходить, молочко носили, фрукты там всякие, особо никто не гонял, но и торговли не сложилось — без денег были ребятки, разве что сигареты и первачок домашний сначала покупали, а потом и это перестали. А поварихой у них Зойка была — оторва деревенская. Ох и горазда она мужиков приваживать… Значит, с ними наверняка перезнакомилась? А то ж.

Узнав, как найти Зойку, Турецкий от души поблагодарил почтальона — презентовал последнюю свою пачку сигарет «Парламент». Это было уже что-то — по сути, у него появилась первая реальная ниточка. Которая, правда, тут же могла и оборваться. Но раньше времени Турецкий не хотел об этом думать. Надо же хоть немного верить в удачу, черт побери!

Зойка — пышнотелая женщина лет тридцати, с длинной рыжей косой и широкой улыбкой — собирала в своем огороде малину. Рядом с ней копошились две девчонки лет трех и пяти, очень похожие на мать — такие же пухленькие и смешливые. Оставив детей во дворе, Зойка пригласила Турецкого в дом, угостила творогом с малиной и долго вздыхала, когда услышала, какими военными он интересуется. Оказывается, случилась тогда у Зойки очередная любовь.

— Все вы мужики одинаковые, — укорила она Турецкого, — а военные особенно. И какой уже ласковый был, какой правильный! Умный только сильно. Видно, потому что умный, потому и сбежал. А обещал: вернусь через год, женюсь, дом расстроим, детишек еще человек шесть родим…

— Не этот случайно? — Турецкий показал Зое фотографию Заварзина.

Она равнодушно посмотрела на снимок:

— Не он. Тот видный был, красивый. Артуром звали… Артурчиком.

— Артур? А дальше?

— Артур Белоконь. Он сам из Ижевска… говорил, что из Ижевска. А может, и наврал. — Она вернула Турецкому снимок. — Есть у меня его фотка, — вздохнула со стоном. — А толку-то?

— И можно посмотреть?

Зоя встала, порылась в комоде, достала коробку из-под конфет, перехваченную обыкновенной бельевой резинкой, отыскала среди других фотографий, подала Турецкому нужную. Красивый и видный собой Артур оказался плечистым тяжеловесом с квадратной челюстью и узкими глазками. Как и Заварзин, Зоин любимый был с виду не мальчик, вероятно, как и Заварзин, закончил вуз, что подтверждало и его обещание вернуться именно через год. Хотя про год это он мог и так просто брякнуть.

Но гораздо больше внешности и фактуры Артура Турецкого заинтересовал пейзаж, на фоне которого он снялся: заросшие кустарником горы, в белесых рытвинах от ковровых бомбардировок — Чечня, вне всяких сомнений. Он попросил Зою рассказать, когда и откуда получила она эту фотографию.

— Так через месяц и получила после того, как они уехали. А откуда? Кто его знает, на конверте только номер какой-то, и все. — В той же коробке она отыскала и конверт. — Хотите, можете прочитать, только там где… ну, где личное, не читайте.

Не личного была одна строчка: «О службе писать не могу, у нас режим секретности. Но служба отличная». На конверте в качестве обратного адреса указан только номер ВЧ. Ни индекса, ни города. Но номер воинской части — это уже реальный след. По номеру можно установить и подчиненность, и место расположения — все атрибуты и реквизиты.

— Он только одно письмо прислал?

— Угу, — кивнула Зоя. — А уж я ему писала! Раз двадцать писала. И ни ответа, ни привета. Все вы мужики…

— Я помню, — кивнул Турецкий, и Зоя вдруг прыснула, зажав рот ладонями, и хохотала минут пять. До слез.

— А атом, как эти ребята жили здесь, что делали, можете мне рассказать? — спросил он, когда она наконец отсмеялась.

Зоя кивнула с удовольствием — по всему было видно, эти воспоминания доставляют ей удовольствие.

— Хорошо жили. Ели много. Спали много. В футбол гоняли, видик смотрели. Артурчик говорил, они ждут, пока все соберутся. Вначале их совсем мало было, а когда уезжали, семьдесят шесть человек набралось. Под конец уже какие-то занятия у них начались, книжек им навезли целую библиотеку. Потом они эту библиотеку с собой увезли, а одну забыли…

Турецкий смотрел на нее вопросительно. Зоя вздохнула:

— Я ее домой унесла, думала, может, хватятся.

— Сохранилась книжка?

— А как же. Мне-то она без надобности, а выбросить жалко… — Она вытащила из шкафа книгу и протянула Турецкому.

— Давайте я у вас ее куплю?

— А что ж, и давайте!..

Сулимов А. Д. Каталитический риформинг бензинов.

Заварзина Зоя так и не вспомнила. Зато свела Турецкого с хозяином «Зеленого берега», который рассказал, что военные были отличными клиентами, оплатили восемьдесят койко-мест с питанием и даже ущерб за сломанную беседку возместили. Но поскольку платили они наличными, то никаких концов теперь конечно не найти. Тем более спустя почти два года.

Турецкий

Номер воинской части с конверта Артурчика в реестрах отсутствовал. И тем не менее у Турецкого было уже достаточно зацепок, чтобы продолжать поиски.

Благодаря пейзажу на фотографии он был уверен, что Заварзин и Артурчик (Белоконь Артур Денисович, 1984 г. р., уроженец г. Ижевска, химик-технолог, холост, родителям с октября 2006-го не писал) служат в Чечне. А тот факт, что формировали их подразделение под Ростовом, давал достаточно оснований предположить, что оно входит в состав Северокавказского военного округа. По обрывочным данным из самых разных источников, в основном из всякой тыловой, инженерной и хозяйственной документации, Турецкий выудил косвенные упоминания о четырех засекреченных объектах подчинения СКВО, расположенных на территории Чечни в предгорьях Кавказа.

Турецкий позвонил в Москву и сказал Голованову, что выезжает в Чечню. Голованову эта новость совсем не понравилась. Он долго сопел в трубку, потом сказал:

— Знал бы я, во что это выльется, ни за что не стал бы тебя просить… Твоя Ирина сожрет меня, пожалуй.

— А я тебя предупреждал, помнишь?

— Накаркал ты, а не предупреждал…

— Да брось, — засмеялся Турецкий. — Чечня, не Чечня… Первый раз, что ли? Дело тут нечистое, надо копать до конца.

— Только не перестарайся, — буркнул Голованов. — Ладно, что тебе понадобится?

— Экипироваться бы…

— Это как раз несложно. У нас в Ростове — партнеры, адвокатская консультация, а при нем детективное агентство. Записывай адрес…

Пришлось заехать в Ростов. В принципе это было неплохо — остановиться на сутки в гостинице, поесть, помыться и отоспаться. Неизвестно ведь, что предстоит.

Сыщики снабдили Турецкого всем необходимым, а шеф адвокатской конторы Аркадий Арнольдович Хайкин, бодрый семидесятилетний мужик, угостил отличным ужином, за которым сам играючи уговорил бутылку «Ахтамара». Турецкий смотрел на него и радовался. Пока такие старики есть, не пропадем.

— Аркадий Арнольдович, а что такое — водить обезьяну? Что это значит?

— А где вы слышали? — с любопытством спросил Хайкин.

— В маршрутке услышал, когда с вокзала ехал. Дед внуку что-то такое говорил, вроде: я в твои годы уже обезьяну водил… Как-то так.

— Может, ночную обезьяну, Александр Борисович?

— Точно.

— Был в Ростове обычай такой — водить «ночную обезьяну». Давно это было… Началось, рассказывали старики, еще до революции.

— В чем же он заключался, этот обычай?

— Да в том, что долгими летними вечерами, плавно переходящими в утра, в любой дом могла постучаться веселая компания. И разбуженные хозяева, нисколько не удивляясь, принимали, поили чаем, присоединяли свои голоса к этому ночному хору — пели песни, свои и чужие, стихи читали, и компания шла дальше, в следующий дом. «Ночная обезьяна» обрастала по пути новыми «водящими», теряла кого-то, кто уходил спать, но в целом это была довольно многочисленная толпа человек в восемь— десять — пятнадцать. И, кстати, не пьяные.

— Почему же не возражали соседи? — заинтересовался Турецкий.

— Кто его знает… была полная уверенность, что никому это не только не мешает, а просто… все счастливы, а будет — еще лучше, живем мы так, дескать, и все тут…

Живем мы так, повторил про себя Турецкий. Жили, точнее. Неплохо ведь, получается, жили. Было что-то такое, что потеряли, на свободу поменяли. Спокойствие? Нет, не совсем. Комфорт? Да какой уж там был тогда комфорт… Словами, пожалуй, и не измеришь.

Из Москвы позвонил Голованов.

— Саня, есть новости. Точнее, новости про то, что ничего нет.

— Не понял.

— Эта машина, которая сбила жену нашего парня…

— Что с ней?

— Она исчезла.

— С места происшествия?

— Да нет, из истории. У ментов дело пропало. И даже следователя, который его вел, не могут найти.

— Ну ничего себе, — оценил Турецкий. Если уж Голованов с его многолетними ментовскими связями не смог найти концов давнего ДТП… Здорово все подчистили. — Кто же ее сбил?..

— Боюсь, это мы теперь узнаем, только если ты Заварзина найдешь. Так что уж постарайся.

— А что с делом Мальцева?

— Работаем, — буркнул Голованов и дал отбой.

Хайкин на прощание рассказал профессиональный анекдот:

— Идет бурный судебный процесс по делу об ограблении банка. Председатель жюри присяжных зачитывает решение: «Мы, присяжные заседатели, единогласно решили, что обвиняемый невиновен по всем четырем статьям обвинения в ограблении банка». Родственники и друзья подсудимого бросаются поздравлять его с победой, а адвокат говорит ему: «Ну вот, видишь! А ты боялся загудеть за решетку до конца своих дней». Подсудимый смотрит одуревшими глазами и тихонечко спрашивает: «Невиновен? Так мне что… и деньги теперь не надо банку отдавать?»

Турецкий улыбнулся и подумал: вот это уже про наше время.

Дэн

Дэн, нагибаясь под деревянными балками, шел по пыльному чердаку. Шел уверенно — явно уже бывал здесь. Пару раз рядом шмыгнуло что-то, может, мышь, может, кошка, но он не обратил внимания, даже не вздрогнул.

Он подошел к чердачному окошку, выходящему на крышу, открыл его. Выглянул наружу. Внимательно посмотрел на что-то. Бережно вытащил свой кофр, расстегнул… Снова услышал шуршание за спиной. Обернулся. Нет, никого. Возможно, показалось. Дэн посмотрел на часы. Опять выглянул из окна. Светило яркое солнце, окрестные дома были как на ладони и даже церковь, что рядом с посольством. Внизу, в переулке, видно каждого прохожего.

Дэн для удобства движений скинул куртку, стал доставать что-то из кофра и… не успел. Сзади навалился Плетнев, заломил руки, выбил и отбросил на пол кофр. Тот упал с глухим стуком. Но это было уже не важно и не опасно — никто не пойдет на чердак со взрывным устройством. Дэн тщетно пытался отбиться, вырваться. Не тут-то было. Плетнев защелкнул наручники у него на запястьях, но не сзади, а спереди. Дэн захрипел:

— Какого черта ты делаешь?!

Плетнев отпустил его и стоял рядом с оценивающим видом. Дэн шумно дышал, сидя на чердачном полу, и рассматривал наручники на своих руках.

— Чего надо, я спрашиваю?!

— Мне чего надо? — улыбнулся Плетнев. — Не дать тебе сделать то, что ты собирался.

— Что за бред?! Первый раз про такое слышу! Кому мешают мои фотографии?!

Улыбка медленно сползла с лица сыщика. И он сделал то, что уже давно следовало, — поднял с пола кофр.

Дэн сказал с откровенной злобой:

— Испортил кадр, дурак!

В кофре лежал фотоаппарат «Никон» с огромным длиннофокусным объективом. И больше ничего. Плетнев растерянно вертел его в руках.

Дэн встал и, несмотря на наручники, выхватил у Антона фотоаппарат. Тщательно осмотрел.

— Твое счастье. Линза цела. И электроника вроде тоже. Разбил бы мне камеру — я б тебя… порвал! Хоть ты и бугай. Ты вообще откуда на мою голову взялся? Это же ты в сквере был, да?

— Частный детектив. — Плетнев показал корочку. — Кажется, произошла ошибка.

— Кажется, — проворчал Дэн.

Плетнев решил подсластить пилюлю:

— Ты тоже нехилый. У меня из этого захвата никто даже не рыпается.

Дэн, кряхтя, подошел к окну. Посмотрел в видоискатель, несколько раз щелкнул затвором. Оглянулся на смущенного Плетнева, который все еще не мог решить, как вести себя дальше. Прокол так прокол!

— Иди сюда, — сказал Дэн. — Вот, вот, смотри! Уже не то, блин. Солнце левее ушло, уже рефлекса на куполе нет… Но все равно… — Он протянул фотоаппарат.

Плетнев посмотрел в видоискатель. Объектив был направлен почти на горизонт. Солнце так освещало купол церквушки, что казалось, будто этот свет льется не сверху, а возникает в самом городе, изнутри улиц.

Плетнев вздохнул и вернул камеру владельцу.

— Да-а-а… Обалдеть. Так ты ради этого здесь?

— Само собой.

Плетнев все-таки смотрел на него с недоверием, и Дэн счел нужным объяснить:

— Два месяца ходил. Лаз нашел между домами. Потом по времени ошибался. Солнце уходило. Два раза приходил вовремя, а небо тучами затягивало. Теперь вот ты…

— Ну, извини. Работа.

Дэн махнул рукой:

— Да понимаю. Сам с криминальными — ну, с криминальными репортерами — работаю. Это, — он показал на небо, — так, для себя. Я же газетный фотокор. Социалка, горячие точки…

— Значит, криминальные — это журналисты?

— Я же сказал только что. — Дэн посмотрел на него непонимающе.

— Я про разговор с Дашей. Я вас прослушивал. Рядом все время был.

— Вот оно что… — Дэн нахмурился.

— Когда она тебе спросила о «криминальных», она это имела в виду? — не отставал Плетнев. — Журналистов-репортеров?

— Ну да!

— И никого другого?

— Говорю же! Даша знает, что я с ними работаю, дружу. А они дружат со всякими детективными агентствами, да и с ментами частенько. Вот Даша и просила их подключить, чтоб поскорей убийство раскрыли. — Тут Дэн смутился: не сказал ли чего лишнего, но махнул рукой: — Знаешь, небось, какое? Ты же поэтому за нами следил?

— Да уж…

Дэн навел на Плетнева объектив. Объектив повыдвигался взад-вперед.

— Не возражаешь, если поснимаю портретно, а? Мне еще в сквере твоя репа понравилась. Фактурный ты хрен.

— Сам хрен. Только пленку потом отдай мне.

Дэн кивнул и щелкнул несколько раз подряд.

— Я все-таки не понял, зачем Даше какое-то еще агентство, когда замгенпрокурора Меркулов за это дело взялся и мы помогаем?

— Так она не верит никому. Ей чем загадочнее — тем круче. Все, кого она знает, — типа, обманщики и понтярщики. — Дэн продолжал фотографировать.

— Почему?

— Потому что она сама такая.

— Слушай… ты как-то… не по-мужски о женщине говоришь.

Дэн усмехнулся:

— А она мне не женщина.

Плетнев выставил руку вперед — щелчки камеры стали напрягать.

— А кто ж она тебе?

— Она?.. Нет, ты уж не закрывайся. Лучше сядь теперь вот сюда, вот так повернись… ага… Она мне мама.

— Кто?! — поперхнулся Плетнев, вставая на ноги.

Дэн продолжал фотографировать ошеломленного Плетнева. Впрочем, это уже больше была игра: Антон не протестовал, чтобы бритый фотограф чувствовал себя в своей стихии.

— …Короче, сам понимаешь. Ей девятнадцать, мужа нет, родители строгие, отец узнает — вообще убьет, все дела. Ее родители — лимита, в Москву приехали, на заводе вкалывали, чтоб ей образование дать.

— Понятно. Провалилась в этом году — поступай на следующий, без вариантов. А пока — работай, помогай папе с мамой, мало, дескать, мы на тебя горбатились?

— Да. Короче, она с пузом за три месяца до срока сбежала в Питер, мыкалась там по знакомым…

— Решила, что ли, там родить и бросил»?

— Точно. А в роддоме с ней лежала моя мама…

Плетнев снова поднялся на ноги:

— Кто?!

Турецкий

В Чечне все оказалось несколько проще, чем предполагалось. Подобравшись к секретным объектам поближе, Турецкий выяснил, что три объекта из четырех относятся к 22-й бригаде специального назначения. И хотя бригада подчинялась непосредственно Главному разведывательному управлению Генштаба ВС РФ, то есть, отбирая туда призывников, офицеры могли, не стесняясь, писать «отбыл в распоряжение Генштаба», Турецкий прекратил разработку в этом направлении. 22-я бригада — это самый-самый спецназ, без всяких сопутствующих химических производств и геологических разведок.

Оставался единственный засекреченный военный городок. Турецкий нашел его километрах в пятидесяти к югу от Шали. Рано утром он организовал себе в военной комендатуре машину. Нужно было преодолеть небезопасный перевал, и в комендатуре Турецкому все в голос не советовали ехать. Коменданта на месте не было, но его помощник, белесый капитан Вешняков, пивший крепкий кофе чашку за чашкой, объяснил, что в «городок» вообще никто не ездит, а у тех, кто ездит оттуда, — спец-пропуска, с которыми даже и в Грозном нигде не останавливают.

— А отчего ж небезопасно ехать-то? — допытывался Турецкий.

Такому вопросу Вешняков очень удивился:

— Так стреляют же!

— Кто?

— Так чечены же! С гор лупят по дороге почем зря. А СМИ, блин, трындят: война кончилась, боевиков нет…

— Откуда ж вы знаете, если никто туда не ездит?

Вешняков задумался и, пока соображал, успел налить себе очередную чашку.

— Так месяц назад ребята в горы за овцами полезли — такая стрельба началась!

Турецкий махнул на него рукой и хотел было уже выйти на улицу — к своей машине, но тут к блокпосту подъехал «мерседес» вишневого цвета, и Турецкий стал свидетелем занятной сцены.

Из «мерса» выскочил мужчина и, посмотрев по сторонам, отбежал в сторону, расстегнул штаны и стал мочиться на обочину. По всему было видно — приспичило человеку. Сделав свое дело, он вернулся к машине, облокотился на нее спиной и закурил. Он был маленький, болезненного вида, нервный и дерганый. Его голова клонилась к левому плечу, словно шея не в силах была ее удерживать. Лицо было гладким и бледным, а светло-серые глаза казались смущенными и наглыми одновременно.

Турецкий подумал, что вроде бы его где-то раньше видел. Или нет?

— Это кто? — почему-то шепотом спросил он у Вешнякова, словно коротышка у «мерседеса» мог его слышать.

— Тазабаев, — также шепотом ответил Вешняков.

И Турецкий сразу вспомнил. Ну конечно, Руслан Тазабаев, знаменитый московский вор в законе по кличке Будильник. Тазабаев прославился тем, что многократно выкупал или обменивал заложников. Это, по слухам, часто приводило в негодование Кремль, как известно, не желающий вступать в подобные сделки с террористами.

— А чего ему тут надо?

— Наш комендант — его какой-то там многоюродный брат. Но для чеченцев — это самое что ни на есть родство.

— То есть комендант — чеченец?

— А что такого? Подполковник, кадровый военный. Толковый мужик. И честный. Ну так что, точно поедешь через перевал? Хоть бронежилет возьми.

…Дорога через перевал была твердая, гладкая и поначалу не пыльная. Внизу были зеленоватые холмы, поросшие дубом и каштановыми деревьями, а еще ниже, вдали — речка, которая повторяла зигзаги дороги. Дорога то поднималась, то опускалась, но все время удалялась от перевала, шла через лес и мелкие кустарники… Проехали деревню — за ней раскинулись виноградники. Они уже потемнели, и лоза стала жесткой и грубой. Наконец река осталась позади, и дорога снова резко пошла в гору.

Вода в радиаторе закипела, и машина остановилась. Водитель вышел и долго копался в моторе. Турецкий хладнокровно курил: у него было какое-то нехорошее предчувствие, и ничего другого, как демонстративно не нервничать, он придумать не смог. Водитель вернулся в кабину, завел мотор, и машина с нехорошим звуком взяла подъем. Кряхтенье прекратилось, и в наступившей тишине слышно было только бульканье воды в радиаторе.

Турецкий неожиданно для себя задремал, поэтому голос водителя заставил его вздрогнуть:

— Приехали, что ли!

— Ну вот, благополучно же добрались, а пугали-то, пугали…

Вначале Турецкий попытался попасть на объект просто нахрапом: подъехал к КПП, предъявил дежурному сержанту удостоверение и потребовал пропустить к командиру части. Для командира части он заготовил вполне правдоподобную легенду о выборочной прокурорской проверке военных объектов, расположенных на территории Чечни, но легенда не пригодилась — сержант жестко и непреклонно заявил, что Турецкому нужен специальный пропуск. И поскольку его нет, то Турецкий должен немедленно убираться, а иначе будет открыт огонь на поражение. Сомнений в том, что говорится всерьез и буквально по инструкции, не было никаких.

Турецкий, разумеется, предпочел убраться. Он отъехал на приличное расстояние, отпустил машину и «огородами» — где пешком, а где и ползком — влез на заросший боярышником пригорок, откуда открывался отличный вид на городок сверху.

Городок был огорожен трехметровой высоты бетонным забором. Но это только внутренний периметр. Был еще и внешний из натянутой на столбы «колючки». Между внутренним и внешним периметром прохаживались караульные. С оружием, естественно. А за внешним периметром всюду торчали таблички «Заминировано», и несколько воронок характерного для противопехотных мин размера и глубины подтверждали: действительно заминировано.

Турецкий в бинокль наблюдал за базой пять с половиной часов. Чтобы быть в форме необходимое и достаточное время, он съел полтаблетки бромантана, которыми его предусмотрительно снабдили ростовские сыскари. Бромантан был придуман для десантных операций, чтобы люди 24 часа в сутки могли не спать. Эффект — вроде 20 чашек кофе. Этакий военный экстези, приводящий к тому, что организм оказывается разбалансирован. Правда, в какой-то момент военные медики в бромантане разочаровались, а вот спецназовцы — нет…

На территории в несколько квадратных километров разместился целый городок из строений непонятного назначения. Ангары напоминали авиационные, но самолетов в них быть не могло. Они бы туда просто не въехали, поскольку почти вплотную ангары подпирали другие сооружения, похожие на заводские или фабричные цеха, только без окон и дверей. Смысл торчащей примерно в центре городка цилиндрической конструкции метров тридцати в высоту и двадцати в диаметре тоже был не ясен. В стенках этой колоссальной «бочки» зияли довольно большие, завешенные маскировочной сеткой дыры, то есть хранилищем чего-либо она точно не являлась, зато там, внутри, что-то довольно громко гудело и чавкало. С десяток «бочек» поменьше прилепилось вокруг большой. Эти казались не дырявыми, но тоже были укрыты маскировочными сетями, что не позволяло разглядеть всех подробностей. И еще внутри бетонного периметра не было ни плаца, ни стрельбища, ни казарм, ни бронетехники, ни солдат. Изредка между зданиями ходили люди, но были они без формы, без оружия и передвигались не строем и преимущественно поодиночке.

Турецкий пил из фляги холодный чай и соображал.

Судя по всему, там за заборами разместилось какое-то производство. И не по пошиву шинелей. В какой-то момент ветер подул со стороны базы, и Турецкий невольно поморщился — в воздухе висел запах, напоминающий о резиновом клее или нитрокраске. Даже здесь, вдалеке от городка, он чувствовался, а у ворот, вероятно, был очень сильным. Или там банальный склад ГСМ — горюче-смазочных материалов? Но зачем, во-первых, его секретить, а во-вторых, зачем на складе химики и геологи? Полевой нефтеперерабатывающий комбинат? Но кому бы пришла в голову идея строить подобный комбинат в зоне возможных боевых действий? Почему не привезти ГСМ из более спокойных районов?

А кроме того, нефтепереработка — это всегда высоченные трубы, факелы… Их так просто в ангарах не спрячешь. И все-таки цеха, ангары, «бочки» и прочее — только ширма. Наблюдение с воздуха и снимки со спутника покажут только внешнюю скорлупу. И такое вот наблюдение с удобной высотки ничего не даст. Чтобы разобраться, что внутри, нужно попасть внутрь. Черт!

Изредка поглядывая в бинокль, Турецкий жевал тушенку и соображал, что делать дальше. Внутрь бетонного периметра попасть можно. Непросто, но можно. Конечно, он рискует подорваться на мине, получить пулю от караульного или просто — быть пойманным…

На базу въехала колонна из шести «Уралов», они везли то ли щебенку, то ли глину. Несмотря на то что машины прошли совсем рядом с ним, буквально метрах в пятидесяти, Турецкий так и не разобрал, какой именно груз они везут, — кузова сверху были прикрыты брезентом. Грузовики скрылись в воротах одного из ангаров, а через сорок минут ушли порожняком.

…Но бог с ним, с трибуналом, не факт, что удастся отыскать там, внутри, Заварзина. Даже если он там…

Тут внимание Турецкого привлек караульный. Положив на землю автомат, он плоскогубцами прикручивал к скобам на столбе концы отвалившейся колючей проволоки. Работал неумело, то и дело накалывался, по губам можно было прочесть, как он матерится. Турецкий видел его во всех подробностях: скривленный рот, несвежий подворотничок, тусклая общевойсковая эмблема на воротнике застиранной «афганки», круглая нашивка СКВО на рукаве… Не нужна даже снайперская винтовка. Из-за любого куста элементарно можно снять этого горе-бойца из автомата, а он свой даже не успеет поднять. Караульный, так и не закончив работу, плюнул, забросил автомат на плечо и ушел.

…А что, если этот объект вовсе не армейский? Что, если это подделка под армию? Ведь, в конце концов, караульные в полевой униформе и несколько платежек, прошедших через финансовое управление Северокавказского военного округа, еще не доказывают реальную принадлежность базы к Вооруженным Силам Российской Федерации. В 1952 году, например, было ликвидировано целое фиктивное Управление военного строительства, возглавляемое неким инженер-полковником Павленко. Арестовали около трехсот человек: якобы офицеров, сержантов и рядовых. Выяснилось, что десять лет (!) в Советской армии действовала фальшивая воинская часть со своим «штабом», «разведкой», «контрразведкой»!!! В начале войны недоучившийся студент, этот самый Павленко, сбежал из воинской части и, благополучно миновав заградотряды, оказался в тылу, в Калинине. Там дезертир лег на дно, отсиделся какое-то время, а потом создал подконтрольную только ему воинскую часть. Все началось с того, что приятель Павленко, профессиональный мошенник, из резиновой подошвы вырезал гербовую печать. Потом появились штампы, бланки, продовольственные аттестаты, командировочные удостоверения и прочие деловые бумаги, набрали людей. Более того, часть «шла» военными дорогами и закончила свой «боевой путь» под Берлином, шествуя за спинами истинных победителей. По фиктивным чекам так называемая боевая единица получила свыше 25 миллионов рублей. И это в то время, когда народ голодал, горбатился у станков, отдавал самое последнее фронту… Потом, конечно, «инженер-полковника» расстреляли, остальных посадили. Однако каков прецедент! Чем черт не шутит…

Но полчаса спустя, разрушая предположения Турецкого, над базой завис армейский вертолет. Настоящий, с реальным бортовым номером. Номер Турецкий записал. Вертолет приземлился на маленьком пятачке между цехами, и из него высадились реальные офицеры. Среди них выделялся штатский. Но и в нем было что-то от военного. Хотя бы орлиный нос и желтоватые щеки в морщинах. К тому же он показался Турецкому знакомым. Во всяком случае, сильно напоминал офицера Генерального штаба Банникова. Турецкий даже был с ним единожды знаком — года три назад их познакомил Голованов, они вместе служили в Афгане. Но могло ли это быть на самом деле? С одной стороны, они выпили тогда втроем по бокалу пива в футбольном ресторане «Пять оборотов» на Садовом… Он не был уверен… А с другой стороны, почему бы и нет? На войне как на войне. И кстати, один из вариантов подписи подполковника-вербовщика читался как «Бани». Значит, не «Бани», а «Банн».

Вертолет пробыл на базе около трех часов и улетел в сторону Грозного.

Было уже около десяти вечера. Турецкий сменил место дислокации — отполз со своего пригорка и перебрался в ближайший лесок.

Немного поплутав и найдя подходящую ложбину между двух деревьев, он устроил себе ночлег. В лесу пахло прелью, листва была до того нежной, что, казалось, и она большую часть времени проводит под землей, как боевики-чеченцы в своих норах в горах. Турецкий, стараясь не шуметь, сломал несколько крупных веток с листьями, которые положил под себя и сверху. Холодно не было, и заснул он сразу — слишком устал, сказывалось напряжение. Приснилась Москва, он как-то сразу понял, что это сон: слишком диким было все происходящее. Он ехал в метро. Вдруг раздался спокойный голос машиниста: «Внимание, сейчас начнется газовая атака!» Никто не стал паниковать, в руках пассажиров откуда-то появились противогазы, один только Турецкий мотался как неприкаянный среди этих «слоников», ловил ртом отравленный воздух, захлебывался и медленно умирал…

Он проснулся от того, что пронзительно орали сойки. Уже рассвело. Турецкий сделал глоток из фляги и осторожно снял с себя ветки. Спустя четверть часа он уже был на своем наблюдательном посту — в зарослях боярышника.

Когда через полтора часа Турецкий увидел колонну «Уралов», он не стал долго раздумывать. Было совершенно ясно, что попасть на базу в кузове грузовика проще, чем пробираться пешком через минное поле и два охраняемых периметра. Он короткими перебежками спустился с холма, ползком добрался до дороги, залег. Дождался, пока машины пройдут мимо, и бросился догонять последний грузовик, стараясь не попадать в зону заднего обзора водителя. Хорошо, колонна шла медленно. Подпрыгнув и уцепившись за борт, Турецкий под тянулся и перевалился в кузов. В кузове была глина. Он забрался под брезент.

Колонну не досматривали. Она беспрепятственно прошла в распахнутые ворота, которые тут же захлопнулись. До ангара, в котором грузовики разгружались вчера, было несколько минут езды. Турецкий мог только гадать, какой там порядок разгрузки и сумеет ли он прямо в ангаре незаметно выбраться из кузова, поэтому он решил сойти пораньше.

Он приподнял брезент. Грузовики ехали между цехами, и Турецкий, теперь уже с близкого расстояния, убедился, что никакие это не цеха, а сбитые из фанерных щитов и листов гофрированного железа коробки — макеты. И самая большая цилиндрическая конструкция тоже была слеплена из фанеры и довольно грубо покрашена серой краской.

Зато за цехами он теперь увидел нормальное кирпичное здание — казарму. Со своего наблюдательного пункта на пригорке он ее заметить не мог, поскольку казарму полностью прикрывал бетонный забор, к которому она прижалась вплотную. Возле казармы стояли и курили два парня в синих комбинезонах. Туда, в казарму, нужно будет наведаться обязательно, решил Турецкий. А пока, дождавшись удобного момента, когда грузовик притормозил, а вокруг никого не было, он выпрыгнул из кузова, юркнул в пространство между строениями, ползком забрался в укромный уголок и замер.

Около часа он лежал, практически не шевелясь, прислушивался, присматривался. За это время ни одна живая душа не прошла мимо, не поднялась тревога, грузовики спокойно уехали, разгрузившись. Значит, его проникновение осталось незамеченным.

Немного осмелев, Турецкий прополз к одному из цехов, осторожно отодрал уголок фанерного листа из обшивки, заглянул внутрь. Фанерный каркас скрывал от посторонних глаз нечто вроде насосной станции — замысловатое переплетение труб довольно большого диаметра с вентилями, клапанами, датчиками. Около навороченного пульта управления — несколько шкафов с тумблерами, кнопками, ручками, экранами, индикаторами и прочими непонятными живыми, мигающими штуковинами — дежурил один человек в таком же синем комбинезоне, как были на парнях около казармы. Цветом волос и фактурой он на Заварзина не походил, поэтому Турецкий не стал обнаруживать своего присутствия.

Он уполз обратно в свой укромный уголок и стал ждать ночи: отыскать Заварзина в казарме среди спящих будет наверняка проще, чем ползать на брюхе по всему городку и заглядывать в каждый цех и ангар. А пока ждал, соображал, что же все-таки тут происходит?

Что производство — понятно. Что производство нефтепродуктов — тоже понятно. Ясно, что в качестве рабочей силы используются солдаты срочной службы с соответствующей квалификацией. Все это незаконно, но, в конце концов, в порядке вещей. Точнее — объяснимо. Армия вынуждена зарабатывать деньги, ибо государство не в силах достойно ее обеспечить…

Но с самого начала его здесь смущало что-то еще. И только теперь, лежа среди фанерных стен, Турецкий сообразил, что именно. Этот секретный объект в зоне боевых действий охраняли не от противника, не от боевиков. И боевики не проявляли к нему никакого интереса, у них теперь другой интерес — ноги бы унести… Сколько Турецкий ни разглядывал вчера в бинокль бетонный забор, но не увидел ни одной выбоины от пули или осколка, ни одной воронки от фугасов на подъездах к базе, никакого конвоя для грузовиков с глиной. Ладно, глину не жалко, но техника, водители… да просто положено конвойное сопровождение транспортным колоннам! Однако самое главное — непуганые часовые. Вместо того чтобы прятаться в бетонных дзотах, они разгуливают по периметру без оглядки на возможного вражеского снайпера. И где?! В Чечне! В предгорьях! Где даже деревья стреляют, не говоря уж о двуногих.

Такая вопиющая беспечность возможна, только если есть полная уверенность, что боевики не станут нападать. А не станут нападать они только на своих. Значит, что же получается? Этот объект российских вооруженных сил для боевиков свой?!

Это не укладывалось в рамки военной логики. Да и никакой другой. Но иного объяснения всему увиденному Турецкий не находил.

Зарусская

«А что я буду делать, если они пойдут следующий эпизод в интерьере снимать? — с тревогой думал Филипп Агеев. — Впрочем, тогда и хватит с меня, наверно. Да и не похоже — все крайне медленно делают». Было бы неплохо затесаться в гущу массовки, если бы фильм был не костюмированным, а так приходилось тусоваться между осветителями и гримерами, благо народа, одетого современно, все-таки хватало.

Тем временем в крупном плане объектива Любовь Зарусская, в парике, в гриме и в платье, прижимая к груди веер, с тревогой смотрела на кого-то, не попадавшего в кадр.

— Друг мой, не пугайте же меня! Признайтесь, что вы задумали?

— Стоп, снято! — раздался голос режиссера.

Люба принялась обмахиваться веером. Ей тут же поднесли стул. Режиссер подошел к жене.

— Люба! Не «задумали», а «замыслили»! Сколько можно повторять? Ну соберись уже!

— Вадюш, ну, не выговаривается… устала…

Агеев увидел, что к нему с недоуменным лицом спешит помощница режиссера. Влип, понял Филя. Время идти ва-банк.

В принципе и к этой задаче Филя подготовился — на всякий случай поискал в Интернете неформальную информацию об актрисе. И кое-что выловил. Самая занятная история была такая. По молодости, сыграв свои первые звездные роли, она устраивала такой номер. Пообедав в «Метрополе», выходила на улицу, и к ней с криком бросалась толпа мальчишек: «Смотрите, смотрите! Это же знаменитая артистка Любовь Зарусская, которая там-то и там-то играла!» Зарусская хмурила брови: «Чего расшумелись? Ну, играла. Только зачем кричать? Неудобно же». Те не умолкали, продолжая идти за ней по улице Горького. Народ оглядывался, смотрел с уважением, подбегал за автографами. Процессия доходила до Центрального телеграфа. Там Зарусская останавливалась и негромко говорила: «Так, ребята. Вот вам по рублю — пошли обратно…»

В общем, та еще штучка. Всегда была падкая на славу, такой и осталась.

Режиссер тем временем продолжал выговаривать своей звездной супруге:

— Такое простое слово. Я для чего на сценарий три месяца угрохал? Чтобы ты прямо на площадке его переписывала?

Люба посмотрела на мужа укоризненно: не при всех.

Режиссер вздохнул и объявил громко:

— Перерыв — пятнадцать минут! — И добавил уже без мегафона, жене: — Невнимательна ты, мать, невнимательна, все витаешь где-то, а? А сама говорила, что в восторге от роли. Что же ты так меня подводишь? — Тут он заметил Агеева, который подошел и остановился рядом с вежливо-требовательным видом. — Молодой человек, я занят! Вы ко мне? Вы кто вообще? Как сюда попали? — Взглядом он поискал помрежа, но Агеев уже затараторил:

— Добрый день! Алекс Островски, еженедельник «Глория синема вью», Лос-Анджелес. — И продемонстрировал ламинированное удостоверение с английским текстом и своей фотографией. Оно на всякий случай было изготовлено в детективном агентстве, правда, Голованов очень просил постараться воздержаться от его демонстрации.

Режиссер приосанился и сказал гораздо любезнее:

— Чем могу быть полезен столь уважаемому изданию? Часто вас читаю.

Филя едва не захохотал. Название уважаемого издания он придумал сам. Голованов настаивал на «Синема вью», но такое вроде бы есть, вот Филя и воткнул «Глорию».

— Я хотел договориться о встрече заранее, но… я хочу сделать с вами интервью… Что думает великий русский режиссер о грядущем распределении «оскаров»…

Великий русский режиссер неловко засмеялся:

— Вообще-то о них не думаю!

«Корреспондент» кивнул понимающе: все эти награды — просто тлен и суета сует.

— …А кроме того, поговорить о вас с Любовью Викторовной. Как с женой. Как с великой актрисой. Вы позволите?

— Конечно. Только вы ее саму расспросите, а про меня — так, сбоку…

Выдающаяся актриса, успевшая поправить прическу и макияж, тут же встряла:

— Вадя, не скромничай!!! Алекс, я с радостью дам интервью, но у меня всего десять минут. Если хотите, можем поговорить в моей гримерке.

«Американский журналист» вынул из сумки цифровой диктофон и пошел вместе с актрисой по дорожке парка.

Зарусской был выделен персональный фургон, в котором, по-видимому, особой необходимости не было, но такова была прихоть кинозвезды, которую ее режиссер и муж по совместительству решил удовлетворить.

— Вы знаете, — говорила актриса, — я с большим удовольствием переживаю вторую молодость, наступающую, когда жизнь чувств и личных отношений уже не так актуальна и ты вдруг обнаруживаешь, скажем, лет в пятьдесят, что перед тобой открыта полноценная новая жизнь, наполненная размышлениями, открытиями, чтением! Какое-то время назад все силы уходили наличную жизнь, теперь ты снова свободна и с удовольствием оглядываешься вокруг. Можно наслаждаться отдыхом, можно наслаждаться вещами, а еще лучше работой, настоящим творчеством! Ты еще достаточно молода, чтобы получать удовольствие от путешествий по новым местам, хотя уже и не так непритязательна в отношении бытовых условий, как прежде. В тебе словно происходит прилив жизненной энергии и новых идей. Но следом идет расплата надвигающейся старостью: у тебя почти постоянно где-нибудь что-нибудь болит — то прострел в пояснице, то всю зиму мучает ревматизм шейных позвонков так, что повернуть голову — сущая мука… нет-нет, об этом писать не надо… Зато именно в эти годы острее, чем когда бы то ни было в молодости, испытываешь признательность за дар жизни. Это сродни реальности и насыщенности мечты, — а я все еще безумно люблю мечтать!

— Замечательно, — уныло сказал Агеев.

Зарусская его интонацию расценила по-своему.

— Алекс, я могу предложить вам кофе, — сообщила она «журналисту» с пленительной улыбкой. — У меня здесь все для этого есть. Меня как раз недавно научили готовить по-калифорнийски, вот вы и скажете, хорошо ли выходит! — Актриса то и дело меняла выражение лица — светская улыбка, беззаботность, легкое кокетство.

Действительно, в фургоне все было продумано до мелочей, и, с точки зрения Агеева, тут вполне можно было просто жить. Если верить кино, американцы зачастую так и делают.

— Не стоит, — сказал он и снова показал ей удостоверение, на сей раз настоящее, сотрудника частного детективного агентства «Глория». — На самом деле меня зовут Филипп.

Зарусская обомлела. Кажется, она была не столько напугана, сколько неприятно удивлена. Не будет никакого интервью…

— Зачем вы представились иностранцем?

— А еще — журналистом, — напомнил Филя. — Чтобы мне дали с вами поговорить, конечно.

— Вы маньяк?

— Для вас «маньяк» и «частный детектив» — синонимы?

— Я закричу. Громко.

Агеев покачал головой:

— Не закричите. Вы же не хотите, чтобы муж узнал о вашем разговоре с Дарьей Андреевной…

— Что?! Вы бредите?! — изумилась актриса.

— Я это видел собственными глазами.

— Не знаю, что вы там видели, но вся эта ерунда не имеет никакого значения и…

Агеев решил времени не терять, перебил:

— Вы говорили ей, что никаких подозрений ни у кого не должно возникнуть.

Актриса побелела от страха, и грим не мог этого скрыть.

— Возникнут, — пообещал Филя. — Непременно возникнут. Ведь Дарья Андреевна страдает, ей тяжело носить в себе это до могилы…

— Вы… Но как вы…

— При помощи современной электроники. Слежение за объектом через спутник… долго объяснять.

Зарусская попыталась взять себя в руки. Извлекла из кармашка жвачку и отправила ее себе в рот. Агеев подумал, что это довольно странное зрелище — дама в парике и платье бог знает какой эпохи, энергично работающая челюстями.

— Это шантаж? — осведомилась она со светской улыбкой.

Филя неопределенно улыбнулся ей в ответ. Пусть попутается еще немного. Тем легче будет добиться своего.

— Сколько же хотите? Назовите сумму…

— Это не шантаж. Это расследование. Ваша подруга подозревается в организации убийства своего одноклассника.

Зарусская едва не подавилась своей жвачкой.

— Вы в своем уме?!

Филя продолжал улыбаться.

— Эту линию разрабатываю не только я, но и прокуратура. И вы можете оказаться среди… — Он сделал паузу.

— Среди кого?!

— Среди подозреваемых. Так что или сейчас сами все расскажете, или ваши съемки придется прервать, а то и отменить… Честно говоря, жаль лишать зрителей хорошего кино. И так кругом один Голливуд. Пропади он пропадом.

Актриса начала по-рыбьи ловить ртом воздух.

«Может, играет», — подумал Филя. Но на всякий случай встал, налил ей стакан воды. Она сделала несколько глотков, благодарно кивнула. Немного успокоила дыхание.

— Она его мать, — сказала Зарусская. — Хотя его родители — я и Вадим.

— То есть как? — изумился Филя.

Актриса посмотрела на него насмешливо, похоже, стерва, наслаждалась моментом, хотя еще и сама не знала, чем это против нее обернется. Но чего не сделаешь ради нескольких мгновений тщеславия, особенно если ты человек творческий.

— Очень просто. Как в индийских фильмах, знаете? В примитивных слезливых индийских фильмах. Молоденькая девочка Дашенька, глупенькая, беззаботная. Была влюблена в одноклассника…

— В Николая Мальцева? — уточнил Филипп.

Зарусская кивнула:

— Да. Тоже беззаботного. Да еще и красавца. В школе — ничего серьезного, целовались. А после школы Дашка провалилась в институт, и закрутилась у них взрослая любовь.

Филипп попробовал угадать:

— И она, конечно, забеременела. И он ее бросил.

— Вот тут — расхождение с каноническим сюжетом. Они поссорились до того, как она узнала. Коля говорил, что вообще не хочет жениться. Брак — это тюрьма. И прочий юношеский вздор…

Агеев предпринял вторую попытку:

— Тогда так. Она была гордая и не стала мириться.

— Верно. И опомнилась, когда была глубоко беременна…

Актриса все-таки сделала кофе, но никакой не калифорнийский, банальный растворимый «нескафе», протянула чашку Филиппу. Он машинально взял, поблагодарил кивком. Она закурила тонкую сигарету «Вог» и только после этого продолжила:

— Я лежала с ней в роддоме. Я старше ее… ну, всего на несколько лет. Но это был мой последний шанс. И муж тогда хотел уйти. Его держало только то, что у нас будет ребенок… Но ребенка я потеряла…

Она замолчала, пуская сизые кольца в потолок. Нужно было как-то простимулировать дальнейший рассказ. Или спровоцировать…

Агеев отхлебнул кофе и сказал:

— Может быть, не только это… Бывают ссоры, бывают проблемы. Если женщина ребенка теряет — это не значит, что и мужа тоже.

Зарусская усмехнулась:

— С моим мужем — именно это и значило… — И решительно потушила сигарету в пепельнице. — Вот так все и вышло. Я врачам заплатила — денег у меня всегда хватало. И с Дашей договорилась.

— Итак? — уточнил Агеев. — Вы ей — связи и карьеру в богемных кругах. Она вам — сына и молчание?

После некоторой паузы актриса сказала:

— В общем и целом, не вдаваясь в подробности, которых я уже, если честно, и не помню, то — да.

Заварзин

Около полуночи Турецкий пробрался в казарму. Она никем не охранялась, не было ни дневального, ни дежурного. Ночь выдалась душная, окна были распахнуты настежь. Человек тридцать спали на двухъярусных кроватях. На табуретах около кроватей лежали одинаковые синие комбинезоны. Прикрутив яркость карманного фонарика на минимум, Турецкий обошел кровати, заглядывая в лица спящих. Потревоженные светом, парни недовольно морщились, отворачивались, натягивали на голову простыни, но, слава богу, никто не проснулся.

Заварзин спал, приоткрыв рот и разбросав в стороны руки, как футбольный вратарь в ожидании пенальти. Погасив фонарик, Турецкий одной рукой зажал ему рот, другой придавил его покрепче к кровати и зашептал на ухо, чтобы не дергался. Заварзин оказался не робкого десятка, в панику не ударился, довольно быстро сообразил, что убивать его никто тут не собирается, и, подняв руки, дал понять, что сопротивляться и кричать не будет. С комбинезоном и ботинками в руках он вслед за Турецким выскользнул в окно.

— Я бы давно отсюда сбежал, если бы знал как. Ну и если бы не боялся, что пристрелят, — шепотом рассказывал Заварзин, после того как Турецкий показал ему свои документы и объяснил миссию. — Был у нас случай. Один из химиков, Артуром звали, попробовал. Через забор перелез, а там его солдатня в упор из автоматов и… Не знаю, что им про нас офицеры наговорили, но ненавидят они нас похлеще, чем чеченов. Мы уже по-разному пробовали какие-то контакты наладить: и спирт им предлагали, и деньги — не хотят дружить. А другого пути, кроме как через забор, отсюда нет. Единственные ворота охраняются с пулеметами, подкоп вырыть нереально: там, говорят, за забором еще на много метров вокруг минные поля. И дембеля, похоже, не будет. Нас практически насильно заставили подписать контракты на сверхсрочную службу. А что потом, я даже боюсь предполагать. Соберут всех в кучу, взорвут одним фугасом и спишут на военные потери. Потому что мы слишком много знаем.

— Я думаю, в грузовике можно выбраться, — предположил Турецкий. — Сюда ведь я на глине проехал…

— Не получится, — вздохнул Заварзин. — Грузовики, во-первых, теперь только через две недели придут — глины уже полный склад, а во-вторых, обратно они едут порожняком без тентов и досматриваются с собаками.

Такого поворота Турецкий не ожидал и даже вздрогнул. Что же, теперь получается, и он тоже влип? Накаркал Голованов?

— А зачем вообще нужна эта глина? — спросил он, просто чтобы что-то спросить, чтобы Заварзин не почувствовал его растерянности.

— Это не просто глина. Это монтмориллонит — природный алюмосиликат для каталитического крекинга… Вы знаете, что такое крекинг? — спохватился Заварзин.

Турецкий кивнул:

— Переработка нефти в моторные топлива и прочее химическое сырье. Значит, здесь в самом деле производят бензин?

— Не только бензин. Еще керосино-газойлевые фракции.

— Это что за хренотень?

— Ценнейшая хренотень, — усмехнулся Заварзин. — Она пригодна в качестве дизельного или реактивного топлива.

— Но как это возможно без высоченных ректификационных колонн, факелов? Откуда берется нефть? Куда потом деваются нефтепродукты?

— Могу показать, — предложил Заварзин. — Устроить маленькую экскурсию. В химии я не очень силен, но откуда берется нефть, знаю точно.

Не выходя из тени и двигаясь почти на ощупь, они добрались до загадочной фанерной цилиндрической конструкции. Заварзин показал щель, через которую можно было заглянуть внутрь.

— Вот она, скважина, — зашептал он Турецкому ухо.

«Задерганный он какой-то», — подумал Турецкий. Здесь можно было говорить и погромче, шум работающих насосов все равно заглушал звук голоса. Турецкий увидел примитивную нефтяную вышку, как на фотографиях дореволюционного Баку, но соседствующее с ней оборудование: насосы, трубопровод, уходящий куда-то под землю, и прочее непонятного назначения «железо» — было вполне современным.

— Это мое рабочее место, — хмыкнул Заварзин. — Я думаю, об этой скважине никто, ни в каких министерствах не знает. Во всяком случае, на геологической карте этого района она не указана.

Заварзин потащил Турецкого дальше, показал спрятанные в ангарах крекинг- и риформинг-установки — экспериментальное оборудование, купленное в каких-то НИИ и КБ, линию дезактивации катализатора и врытый в землю бензопровод, по которому готовый бензин утекает в неизвестном направлении.

— Производство практически промышленное: тот же температурный режим — четыреста пятьдесят — пятьсот градусов Цельсия, то же давление — две-три атмосферу. Наше оборудование несколько менее производительное, но зато компактное, — подвел Заварзин итог экскурсии. — По моим подсчетам, мы производим тут двести — триста кубометров бензина в день. И работаем на полную мощность уже семнадцать месяцев…

Это десятки, а может, и сотни миллионов долларов, прикинул про себя Турецкий. Что ж, неудивительно, что городок засекречен. Вокруг спецназовцы истово борются с кустарными «самоварами», ловят мелких жуликов, которые, присосавшись где-нибудь к нефтепроводу, гонят во дворах ужасного качества бензин на погибель собственным тачкам. Потом гордо рапортуют об уничтожении очередного мини-заводика, который производил каких-нибудь 100 литров в день. А тут?!

Интересно, в чьих карманах оседают эти миллионы?

Но еще более интересно, как же им все-таки отсюда выбраться?

Турецкий

Начинало светать. С гор клочьями потянулся густой туман.

Сидеть здесь две недели до возвращения грузовиков Турецкий не хотел. Даже оставаться еще на сутки, чтобы как следует подготовиться к прорыву, считал нецелесообразным. Он примерно помнил, где вчера караульный чинил проволочное заграждение, и очень надеялся, что оно так и осталось дырявым.

Турецкий вкратце объяснил Заварзину свой план:

— Перебираемся через забор, нейтрализуем часового, вылезаем за проволоку — и ползком на волю.

— А мины?

— А мины должны стоять не ближе чем в двух-трех метрах от «колючки».

— Откуда вы знаете?

Турецкий махнул рукой:

— Опыт — сын ошибок трудных. Не важно. Будем ползти аккуратно — проскочим.

Заварзин сбегал в казарму, вернулся с кусачками, перочинным ножом и веревкой. Из оружия у них был только пистолет Турецкого — против автоматов и пулеметов. Но выбирать не приходилось. Турецкий не сомневался, что его положит первый же часовой. Заварзину же ударил в голову воздух свободы, и он первым рвался в бой.

…Боя не было. Они минут двадцать пролежали на заборе, дожидаясь, пока мимо пройдет часовой. Турецкий спрыгнул караульному на спину, тюкнул рукояткой пистолета по затылку и, отобрав автомат, уложил под стеночку отдыхать. Кусачками расширили дыру и вылезли за проволоку. Ползком добрались до ведущей к воротам дороги — единственного реального проезда без мин. Заварзин, поймавший кураж, додумался перекусить провода и обесточить прожекторы, освещавшие въезд на базу. Ползком и короткими перебежками удирали по укрытой туманом дороге.

— Ну и дурак же я был, что сидел там так долго! — наконец выпрямился, добежав до кустов Заварзин.

И тут же у них за спиной началась стрельба.

— Твою мать! — Турецкий толкнул его на землю.

Плетнев

Слушая Дэна на чердаке, Плетнев задумчиво крутил в руках свой мобильный. А Дэн продолжал фотографировать Антона, словно прятал собственное лицо за фотокамерой.

— А когда же они тебе это рассказали? — спросил Плетнев.

— Да вот пять дней назад и рассказали… Обе умоляли отцу не говорить…

— В смысле — режиссеру этому самому?

— Ну да. Сам прикинь — мне тридцать пять скоро, а тут… будто весь мир обрушился… Отца настоящего — ну, Колю — очень жалко. На поминках я плакал, не поверишь… Я же его знал.

Плетнев заинтересовался:

— Давно?

— Лет пять-шесть тому познакомились… Даша вдруг опомнилась. Стареть стала, о жизни задумываться… Наверно, тогда она ему и рассказала. Просто так, чтоб знал. И мучился… бедолага.

— Знаешь, — сказал Плетнев, листая адресную книгу своего телефона, — Даша все-таки твоя мать. Зря ты так о ней. Или это все потому, что нельзя втроем одного ребенка растить?

На дисплее мобильника возникла надпись «Турецкий» — и фотография Турецкого — он серьезен и хмур. «Ира» — и фотография Ирины, которая смотрит в кадр с нежной улыбкой, будто улыбается лично ему, Антону Плетневу.

— Да в этой жизни все можно! Я никого не сужу, ты не думай. Только ведь Даша и не пыталась меня растить.

На дисплее телефона появилась надпись «Васька» — и лицо сына, немного растерянное, пойманное в движении.

— Может, твоя мама… ну, Люба… может, она боялась, ревновала?

— Нет. Я не нужен был Даше, пока она молодая была. Приезжала раз в полгода с каким-нибудь подарком дурацким. Сидела с мамой, чай пила полчаса… Со мной даже не говорила почти. Мне ничего такого тогда и в голову прийти не могло. — Дэн возился с фотоаппаратом, ходил вокруг Плетнева кругами, искал подходящий ракурс. — Когда я вырос, а ей сорок было — вот тут она начала понимать, что — все. Не будет семьи, детей. Стала чаще приезжать. А мне-то что?

— Она тебя с Колей познакомила как?

— Что — как?

— Тайком от… от твоих родителей?

— Не тайком. Мать знала. Нервничала — это я сейчас понимаю. Но и Даша и Коля слово держали. Просто говорила иной раз: «Нужна тебе одежда для фотосессии, возьми у моего одноклассника Коли в магазине…» Как-то так. Ненавязчиво придумывала повод для встречи, в общем. Я ничего такого не мог заподозрить. — Дэн замолчал. Присел на корточки, сделал очередной снимок. Встал. Сосредоточенно нажимая на кнопки, завозился с фотоаппаратом. Плетневу показалось, что техническую проблему он только изображает. — Он меня и на рыбалку иногда звал. Так, знаешь, тоже ненавязчиво. Чтоб я… не заметил. Блин! Вот судьба?! Он под старость счастье нашел, женился по любви, ребенка завел. А тут раз — и все… — Дэн отвернулся — снова возился с камерой, вынимая из нее маленькую квадратную флэш-карту. — Держи свою детективную фотосессию.

— Спасибо! Извини еще раз…

— Зато видно — тщательно работаешь… Вы это… Убийцу найдите. Хороший был мужик. Просто жизнь сложилась… как попало.

— Легко сказать — найдите, — вздохнул Плетнев. — Дело вроде простое, как пять копеек. Ищем убийцу, который где-то совсем рядом, возможно, уже и видели его десятки раз, а понять все равно ничего не можем.

— Это мне кое-что напоминает, — поскреб лысую голову Дэн. — У голландского художника Мориса Эшера есть замечательный цикл картин с нарушенной логикой пространства — «невозможные фигуры». В них затейливым образом используется способность человеческого мозга воспринимать двумерные рисунки как трехмерные. Благодаря этой особенности можно создать совершенно немыслимый треугольник или, к примеру, «вечный» замкнутый водопад. Глаз не замечает несоответствий между отдельными элементами изображения, которые образуют совершенно невозможное, нереальное целое. Отгадка проста, но увидеть ее нельзя.

— Отгадка проста, но увидеть ее нельзя… — повторил Плетнев.

Несколько минут спустя, приложив к уху мобильный, он вышел из двора дома в узкий переулок. Выйдя из двора, обернулся, задрал голову и увидел, что в слуховом чердачном окне поблескивает объектив. Фотограф продолжал работать.

Турецкий

Через сутки Турецкий с Заварзиным были в Ростове и вечером того же дня выехали в Москву. Голованову Турецкий сказал, что возвращается с пустыми руками. Александр Борисович уже ни в чем не был уверен. Вполне возможно, что родственники людей, трудившихся на секретном объекте, все это время были под колпаком. Тогда то, что родители Заварзина побывали в «Глории», — тоже известно, и самого Голованова тоже могли пасти с самого начала. Надо быть очень осторожным. После всего, что парень узнал, ему впору делать пластическую операцию и перевозить за тридевять земель. Но Заварзин сказал, что хочет немедленно увидеть родителей. У них есть домик в Калужской области, и сначала он перевезет стариков туда. А после уж видно будет…

Поехали на поезде, Турецкий хотел дать себе время на размышление. Взял билет в СВ и еще сунул денег проводнику, на всякий случай, чтобы предупреждал, если подозрительные личности будут в вагон заходить.

…Поезд ехал уже несколько часов. Они закусили, выпили по паре рюмок («за счастливое освобождение» и «за тех, кто нас ждет») и продолжили разговор.

— Значит, что получается? В этот поселок согнали тех военнослужащих, кто на гражданке имел какое-либо отношение к геологической разведке и к нефтяной промышленности?

Заварзин кивнул:

— Как я понял, людей с такими профессиями Банников и его эмиссары…

— Стоп. Ты уверен в этой фамилии?

— Я ее слышал раз пятьсот. Он же меня туда и привез.

— Опиши этого человека.

Заварзин довольно неумело обрисовал портрет. Наверняка сходился только возраст и рост.

— А звание? Он военный?

— Не знаю. В кителе ходил — да, но звезд на погонах вообще не было. У нас поговаривали, что матерый дядька, Афганистан прошел.

— Ладно. Так что там эти его эмиссары?

— Искали специалистов по всей стране, по всем военкоматам. Молочные реки и кисельные берега обещали…

— Откуда знаешь, что по всей стране?

— Здрасте, — ухмыльнулся Заварзин. — Я там столько времени проторчал и, по-вашему, не знаю, кто вместе со мной работал? Нас засекречивали так, что даже родные не знали, где мы находимся. Не говоря уж…

— Ну да, конечно, — пробормотал Турецкий. — Меня другое интересует. Вся эта история так глубоко законспирирована, что трудно даже представить, кто о ней знает. Кто ей руководит, в конце концов. Что ты можешь об этом рассказать?

— Боюсь, не много.

— Ну а все-таки? Давай начнем с самого начала. Ты ушел в армию, чтобы избавиться от тяжелых воспоминаний…

Заварзин посмотрел исподлобья. Турецкий ждал встречный вопрос и дождался.

— А какое вам дело? — недружелюбно поинтересовался Заварзин. — Почему вы вообще ко мне прицепились? Откуда вдруг такой интерес к солдату срочной службы?!

— Во-первых, никакой ты не солдат срочной службы, а если даже и был им, то давно уже ушел на дембель… ну, теоретически.

— Теоретически…

— А во-вторых, едешь к родителям — ну и езжай. Порадуй стариков. А то уж они не очень верят, что ты жив.

— Да я же не против, я только за, — не очень уверенно выговорил Заварзин и выпил еще рюмку.

Турецкий посмотрел на него и понял, что парень с непривычки здорово окосел. Сам же он чувствовал потребность выпить еще, а фляжка коньяка была пуста. Турецкий решил пройтись в ресторан, благо — всего в двух вагонах. Когда он поднялся на ноги, Заварзин уже спал.

В вагоне-ресторане было всего несколько человек. В дальнем углу, возле буфета, беседовали двое мужчин. Кавказец охмурял блондинку. Ужинал пожилой мужчина. Играла музыка — молодая Пугачева скрашивала вечер.

Турецкий прошел к буфетчице и по пути увидел лица мужчин в углу. Ну и ну! Это не командировка, а нескончаемый вечер встреч! Один из них был снова Руслан Тазабаев, он же Будильник, но и второй оказался Турецкому известен — это был известный всей стране Виталий Максаков, министр топлива и энергетики. Ну нет, ребята, такое количество совпадений бывает только в плохих детективах! Слава богу, с Тазабаевым Турецкий лично знаком не был, с Максаковым тоже.

Они о чем-то спорили, и на дружескую дискуссию это походило мало, скорее, на препирательство родственников из-за наследства, — такой вот образ пришел на ум Александру Борисовичу, когда он выбирал себе коньяку буфетной стойки, рядом с играющим магнитофоном.

— Слушай, брат, — вдруг громко сказал Тазабаев, — ты армянский не бери, я этих ростовских знаю, они просто спирт разводят.

Турецкий понял, что это говорится ему. Пришлось повернуться. Чтобы облегчить светскую беседу, он убрал звук у магнитофона.

— А какой тогда?

— Да хоть дагестанский.

Турецкий почесал подбородок.

— Попробовать, что ли?

Максаков доброжелательно ему кивнул и вдруг сказал:

— А мы с вами не знакомы? Мне кажется, мы виделись в каком-то министерстве.

Турецкий непринужденно засмеялся:

— Мне-то, Виталий Иванович, ваше лицо хорошо знакомо, как и всей стране. Но… не думаю, чтобы мы встречались.

Тем временем буфетчица налила, и Турецкий продегустировал. Сейчас ему было совсем не до вкуса коньяка, но нужно было сыграть так достоверно, чтобы Де Ниро с Николсоном обзавидовались. От этого зависело очень многое. Возможно, жизнь.

Максаков и Тазабаев между тем, забыв ненадолго о своих разногласиях, заинтересованно наблюдали за Турецким.

— Чего-то не хватает, — задумчиво сказал он.

— Может, лимона? — предположил Тазабаев.

— Руслан, кто же коньяк лимоном закусывает? — покачал головой Максаков. — Он же только убивает аромат.

Турецкий заметил гримасу ненависти, проскочившую по лицу Тазабаева.

— Налейте теперь… — сказал Турецкий буфетчице. — Да нет, не нужно, я возьму этот, сколько с меня? — Он незаметно нажал на магнитофоне кнопку «запись»: не получится, значит, не судьба. Главную задачу он выполнил, вытащил парня из пасти дракона. Правда, надо еще довезти целым. Самое время возвращаться в купе.

Турецкий расплатился, взял бутылку и, ни на кого не глядя, вышел из вагона-ресторана. Два часа сидел в купе, не пил, оружие держал наготове. Выждав установленное время, вернулся в вагон-ресторан. Посетителей там уже не было. Буфетчица мыла стойку. Посмотрела на него вопросительно.

Турецкий сказал:

— Запонку где-то посеял, золотую, блин…

Покрутился рядом, подождал, пока тетка нагнется под стойку, тихонько вынул кассету из магнитофона, сказал:

— А и хрен с ней, все равно любовница подарила, дома не наденешь.

Максаков

Максаков ехал не в спальном вагоне, а в обычном купе, другое дело, что он занимал его целиком. Такая вот была у министра прихоть. Не так уж часто за последние годы ему приходилось ездить на поездах, и он решил поностальгировать. Можно было, конечно, пойти дальше и поехать вообще в плацкартном, но зачем же доводить до абсурда? Да и там его бы наверняка узнали гораздо больше людей, а это ни к чему. Поездка и так была вынужденной. Но откладывать ее было нельзя: во-первых, он хотел на месте посмотреть, как обстоят дела, а во-вторых, это был единственный шанс вытащить Руслана в Москву, в Чечне он засел безвылазно почти год назад. Сначала контролировал производство… а что там, спрашивается, контролировать, когда есть Банников, великолепный исполнительный продюсер, как называл его Максаков, даром что подполковник Генерального штаба. А вытащить Руслана в Москву было надо, очень надо.

Максаков лежал на койке, насвистывал песенку Пугачевой, назойливо засевшую в голове, пил испанское вино «Вега Сицилия Уничи» и презрительно улыбался, вспоминая, как этот дремучий варвар учил высокого мужика со знакомым лицом выбирать коньяк. Вино было 1968 года, редкое вино. Найти его можно только в некоторых дорогих ресторанах или специализированных винных магазинах. Есть и более редкий сорт — Reserva Espesial. Испанцы его уже практически не выпускают, это сверхдорогое вино. В середине XX века было изготовлено всего лишь 12 000 бутылок, большая часть из которых уже выпита, и лишь совсем немного сохранилось в частных коллекциях. Вот, например, у него на даче есть еще дюжина бутылок, за которые было заплачено… впрочем, не важно. Где же он видел этого мужика? Может, в самом деле обознался? По логике вещей, от знакомства с известным политиком любой обыватель не открестился бы… Если, конечно, это знакомство было.

Максаков вдруг поставил бокал на стол и сел на койке. Улыбка на его лице уступила место озабоченности. Он вспомнил. Три года назад он приезжал в Генпрокуратуру, чтобы посоветоваться с генеральным прокурором относительно одного деликатного дельца. Генеральный совет дал, вышел проводить и этого самого мужика показал ему в коридоре, сообщив, что это самый ушлый следователь из всех имеющихся в наличии, которого лучше обходить за три-девять земель… Фамилия у него еще какая-то занятная была. Персидский… Иранский… Турецкий. Точно.

И что же теперь? Совпадение? Невозможно.

Следователь из Генеральной прокуратуры, черт побери!

Что он делал в Ростове? И Ростове ли? Что он делал в этом поезде?

Магнитофон. Пугачева. Та самая назойливая мелодия. И прервалась. Почему? Ах да, этот самый Турецкий прикрутил звук. А почему не вернул обратно?

А Руслан, идиот, вообще ничего не заметил. Впрочем, плевать на него.

Максаков решительно встал и пошел в вагон-ресторан. Понадобилось десять минут, чтобы разбудить буфетчицу (500 рублей) и заставить ее отпереть помещение (500 рублей). Магнитофон стоял на стойке. Кассеты в нем не было.

— Где она? — требовательно спросил Максаков.

— Так это… — Она терла заспанное лицо. — Сперли, что ли? Вот гады-то! Она ж не моя! Зинка, сменщица, дала под честное слово. Ну не гады, а?!

Максаков вернулся к себе и стал методично припоминать содержание разговора. Говорил ли он что-нибудь откровенно неподходящее, что сразу станет ясно постороннему уху? Говорил, черт побери! И Руслан, дубина, говорил, и он говорил. Все время говорил. Без остановки, без продыху. Вешал лапшу Будильнику, рисовал грандиозные перспективы сотрудничества…

Нет, полагаться на лучшее нельзя, недопустимо. Нужно действовать. Нужно упредить. А то и так неприятности как из рога изобилия. Еще и эта странная история с утечкой базы данных «Аргуса» на его голову! Ах, как не вовремя. Разобраться бы, кто подкузьмил… Времени нет. Ни на что не хватает времени, хоть клонируй себя, ей-богу.

Чонг

На ладони Чонг Ли лежали несколько мятых купюр и горсть монет. Вот и весь капитал. Он разглядывал их и шевелил губами — пересчитывал. Денег действительно было всего ничего — три десятки и мелочь. И что их жалеть? В конце концов, в жизни есть вещи поважнее. Любовь, например. И Чонг Ли, сжав свои капиталы в кулаке, решительно отправился к киоску с мороженым.

…Совсем юная китайская девушка, выискивая кого-то взглядом, шла по улице. Стройная и худенькая, с наивным детским лицом, непритязательно одетая, она была не то чем-то напугана, не то сильно озабочена.

— Лянь… — Из-за ее плеча протянулась рука с рожком клубничного мороженого в яркой упаковке.

Девушка вздрогнула и тут же радостно улыбнулась, оборачиваясь, — за спиной у нее стоял Чонг Ли.

— Ли!

— Лянь, милая, это тебе.

— Спасибо! — Она взяла у него мороженое.

Чонг Ли смотрел на нее с обожанием. Лянь потянулась к нему, и они едва-едва прикоснулись друг к другу губами. А потом взялись за руки и медленно пошли по улице — ни дать ни взять комсомольцы из старых советских фильмов.

— Сто лет такого не ела… С клубникой! Знаешь, кто я, Ли?

— Кто?

— Я — настоящая московская девушка. Ем дорогое мороженое, которое мне купил мой парень… Ты сделал чудо!

На это романтическое признание Ли ответил очень серьезно:

— Чудеса иногда должны случаться.

Лянь, впрочем, тут же забеспокоилась:

— Чонг Ли, у тебя мало денег… И ты очень рискуешь… Но это ничего! Через пять минут мы будем в безопасности. Пройдем — тут меньше людей. — Она кивнула на ближайший переулок, и они свернули туда.

— С тобой я ощущаю себя тигром. Хотя мне нельзя терять голову. Нужно быть очень, очень осторожным тигром.

— Почему?

— Вчера меня пытались убить.

— Ты… шутишь?!

— Нет. В общежитии.

Лянь в ужасе застыла, мазнув себя мороженым по подбородку.

— Я чуть не подвел брата и его друзей… Даже не представляю, как эти люди узнали, что я жив и где меня искать.

— Эти люди? — переспросила девушка. — О ком ты говоришь?

— О «Триаде». Если они такие вездесущие — значит, это «Триада». Больше некому.

Совсем недавно Чонг Ли работал в цехе по пошиву одежды. Цех сгорел, остальные восемь работников погибли. Чонг Ли остался единственным выжившим свидетелем разыгравшейся драмы. Цех Чжана был нелегальным, он располагался в подвале стремительно ветшавшей пятиэтажки в Мневниках. Про китайский цех в микрорайоне, конечно, знали многие. Однако жаловаться местным жителям в голову не приходило. Во-первых, ясно было, что милиционеры, в чьи обязанности входило отслеживать таких подпольщиков, давно были куплены хозяином нелегального предприятия. А что касается шума, так Чжан сразу обшил потолок и стены импровизированного цеха звукоизолирующим материалом, так что не очень-то они жильцам и мешали. Но помешали кому-то другому…

Через несколько минут после того, как Чонг Ли, притащивший хозяину не ту упаковку лейблов, был отправлен за нужным товаром, хранившимся в дворовом гараже, входная дверь цеха лязгнула и распахнулась под ударом тяжелого армейского ботинка. Трое амбалов в масках, ворвавшиеся в подвал, обрушили настоящий шквал автоматных очередей, под которым первыми упали хозяин Чжан и его русский партнер. Спустя несколько секунд были расстреляны и все остальные работники цеха. Чонг Ли, с упаковкой на спине, увидел убийц в тот момент, когда те, выскочили из подъезда, и замер, вжавшись в стену гаража. Три амбала в черных шапках с прорезями для глаз, натянутых на физиономии, прошли в каких-нибудь двух метрах. Чонг Ли, выросший в цирковой семье, умел оставаться невидимым и неподвижным часами, даже если вокруг не было спасительной полуночной темноты…

Лянь от ужаса зажала себе лицо руками.

— Это я, я виновата!

— Не говори глупостей.

— Я! Я!!

— Ты? Нет, я не верю…

Лянь больше не отвечала.

Чонг Ли внимательно посмотрел на подружку и понял, что это всерьез.

— Но как такое может быть?

— Понимаешь… Я сказала подружке… она торгует за соседним прилавком… Я сказала, что ты мне позвонил. Что у тебя неприятности, но ты жив. Я не думала, что это так опасно. — И Лянь заплакала.

Чонг Ли погладил ее по голове и прижал к плечу.

— Ты не кори себя. Просто не доверяй ей больше. Главное, вообще никому не рассказывай о том, что говорила со мной и видела меня. А то знаешь… теперь все может случиться.

Лянь всхлипнула и закивала. Мороженое белыми и красными каплями текло по ее руке, но она этого не замечала. Они шли по стройплощадке, вдоль высокого глухого забора.

Шум стройки остался позади, а здесь был пустырь, лежали несколько бетонных блоков, впереди виднелись будки, в каких обычно живут строители. Лянь все еще лизала мороженое и рассеянно оглядывалась.

— Слава богу, здесь мы в безопасности, — выдохнула она.

— Почему именно здесь?

— Тут работает моя двоюродная сестра. Устроилась чернорабочей.

— И как же она нас защитит? — улыбнулся Чонг Ли. — Это русская стройка? Или наша?

— Кажется, русская. Видишь? — Она показала ему на двух рабочих-строителей, которые шли в полусотне метров от них. Строители, по виду таджики, через несколько секунд скрылись из вида.

— Твоя сестра упорная девушка — получила работу у русских. Наверно, ей хорошо платят, да?

— Не знаю. — В ее голосе прозвучало деланое безразличие.

— Лянь, я помню, тебе тоже не нравилось работать на рынке. Ты говорила, что на такие деньги смешно жить.

— Не обращай внимания, это были просто слова. Я очень уставала с непривычки и болтала ерунду.

— Я рад… Люди говорили… что ты хотела пойти работать к господину До. Я подрался с одним парнем, который говорил о тебе такое.

— Завистливые люди придумывают гадости о порядочных китаянках, чтоб помешать чужому счастью. Но мы же будем счастливы, да?

Лянь взял ее за руку, посмотрел в глаза.

— Да! Как только все утихнет и меня перестанут искать, я найду работу. И заработаю много денег. Может быть, даже вернусь к своему призванию…

— Любимый, я знаю.

Девушка увлекала его все дальше от входа на стройплощадку, дальше от лязга и шума, в сторону подсобок.

— И мы получим разрешение родителей. И моих, и твоих…

— Я как раз хотела тебе сказать. Из-за этого я и настаивала на встрече…

Чонг Ли смотрел на нее, затаив дыхание.

— Я получила письмо от родителей. Они согласны, чтоб я вышла за тебя замуж.

— Заранее?!

— Заранее.

— Лянь! Любимая!

Чонг Ли обнял девушку за плечи. И тут же, как застенчивый подросток, стал суетливо копаться в карманах.

— У меня есть подарок для тебя! Я сумел его сохранить, хотя бегал, как заяц. Конечно, на кольцо я еще не скопил… это так, пустяк, но к свадьбе может пригодиться.

Максаков

В 23-летнем возрасте организационные способности Виталия Максакова проявились уже в достаточной степени, чтобы сделать его главой комсомольской организации одесского института, в котором он учился. Но к тому времени Горбачев развернул движение так называемых кооперативов, или квазичастных компаний. И Максаков встал на дорогу, которая завела его значительно дальше кресла «красного директора». Для начала он перебрался в Москву.

Судя по официальной биографии, первой его попыткой открыть собственный бизнес стало молодежное кафе, скоро, впрочем, прогоревшее. После этого он организовал предприятие по организации применения научных разработок российских университетов на производстве и в процессе обнаружил в тогдашнем законодательстве мало кому заметную брешь, которая позволяла обращать «неналичные» рубли, которые государственные предприятия держали на счетах для взаиморасчетов, в живые деньги.

Этот бизнес положил начало банку «Аргус», который продолжил зарабатывать деньги и в 90-х годах на эксплуатации законодательных дыр, которых тогда было множество в не до конца либерализованной экономике России. Нажитый на этом капитал он использовал для участия в российской программе массовой приватизации. Он покупал все, что попадалось под руку, — от пищевых заводов и текстильных фабрик до титаново-магниевого комбината.

Таким образом, к 1995 году он был уже достаточно богат, чтобы принять участие в проекте, который сулил превратить его миллионы долларов в миллиарды, а его самого — в одного из российских олигархов. Эта сделка называлась «кредиты в обмен на акции», иначе говоря — залоговые аукционы. Суть ее была проста. Узкая группа процветающих бизнесменов давала деньги в долг практически обанкротившемуся российскому правительству и финансировала кампанию по переизбранию первого президента России. Главной задачей было не допустить к власти его соперника — лидера коммунистов, у которого имелись все шансы на победу.

В качестве обеспечения долга правительство отдавало акции самых перспективных российских компаний, не допущенных к участию в первом раунде приватизации.

Когда долги возвращены не были (в чем все и так были заранее совершенно уверены!), бизнесмены получали право на продажу заложенных акций. Однако они их не продали, а купили сами по существенно сниженной цене.

Максакову достался пакет акций нефтяной холдинговой компании «Ойл-2000» в 68 процентов, за который он заплатил всего лишь 34 миллиона долларов. После этого он жесточайшими способами выдавил из бизнеса миноритарных акционеров — проводил даже массированный выпуск новых акций, в результате которых их голоса размывались в общем количестве.

Однако к 2000 году, получив полную власть над компанией, Максаков сменил вектор.

Большинство олигархов рассчитывало на сделку с вновь избранным президентом. Президент тогда пообещал богатейшим бизнесменам страны, что никто не тронет империи, построенные ими в 90-х годах, если они не будут лезть в политику, прекратят подкуп государственных служащих и начнут платить налоги. В 90-е годы олигархи вели себя как временщики, потому что не знали, сколько времени им еще отпущено быть хозяином. Обещание же президента как будто открывало перспективу долгосрочного бизнеса, где они были бы не «временными», а постоянными хозяевами.

Так считали олигархи. И они начали решительно действовать, превращали свой бизнес в прозрачные компании с эффективными системами управления. Практически все, кроме Максакова. Он… вернул нефтяную компанию государству за цену в 34 000 001 доллар. В то время как, по самым скромным подсчетам, капитализация «Ойл-2000» составляла без малого полмиллиарда долларов.

Коллеги-олигархи остолбенели. Мотивов этого поступка не понимал никто.

А Максаков развлекался. Как и американские «бароны-разбойники» XIX века, бывший глава нефтяной компании стал филантропом. Он основал фонд «Расслабленная Россия» по образцу фонда Джорджа Сороса «Открытое общество» для поддержки в России гражданского общества. Также он создал организацию «Дивный новый мир», в которой молодежь в летних лагерях обучалась основам «функционирования закона и открытого рынка», а детей обучали пользоваться Интернетом. Он активно развивал контакты с Америкой и даже пожертвовал в фонд Библиотеки конгресса миллион долларов…

Кстати, с банком «Аргус» он поступил точно так же — все активы получило государство, а сам банк на правах филиала влился в систему Внешторгбанка.

Правда открылась в результате журналистского расследования репортера Би-би-си Артура Гринш-тейна. Миллионер и бизнесмен Максаков был пустышкой, фикцией, зиц-председателем. Такой человек существовал, но он был всего лишь кризисным управляющим компании «Ойл-2000», которого кремлевские политтехнологи несколько лет успешно позиционировали как набирающего силу олигарха. Он оказался наживкой, живым примером для олигархов реальных, когда первым принял участие в залоговом аукционе, призванном вытащить Кремль из финансового болота. Максаков был человек, по обывательским меркам, конечно, весьма состоятельный, но отнюдь не запредельно богатый. Никаких миллионов у него отродясь не было. Свою статью Гринштейн закончил так: «Нефть, конечно, страшная сила. Россия в свое время не захотела давать Кубе нефть в обмен на сахарный тростник и купила за деньги большую партию сахара… во Франции. Из того же кубинского сахарного тростника. Посмотрим, какой новый политический кульбит выкинет этот джентльмен жидкого топлива».

Так написал Артур Гринштейн. Источником информации для него стал бывший сотрудник кремлевской администрации, прочно осевший в Лондоне.

А Максаков, выполнив отведенную ему функцию, занял весомый пост в правительстве, став замминистра топлива и энергетики.

Теперь он яростно выступал против олигархов, упрекая их в чрезмерных политических амбициях. Широко известны стали его слова: «Конечно, люди, которые за пять-шесть лет заработали личного состояния по пять, по шесть, по семь миллиардов долларов, в состоянии истратить несколько миллионов для защиты своих интересов».

Защитники Максакова в бизнес-среде, впрочем, утверждали, что он такой же бизнесмен, как и все остальные, что у него своя стратегия и что его политическая деятельность в любой западной стране расценивалась бы как вполне законное лоббирование.

Максаков стал сторонником нового закона по налогам на добычу нефти, после принятия которого стал министром. По слухам, Ходорковский сказал ему относительно этого: «Или вы отзовете свой закон, или отзовут вас». Где находится Ходорковский, всем известно, а Максаков — первое лицо в министерстве, сегодня фактически определяет нефтяную стратегию.

Правда, последнее время поползли слухи, что Максаков предложил построить нефтепроводы из Восточной Сибири в Китай, а также — с подачи США — на северо-западное побережье России, где можно было бы организовать трансатлантическую торговлю нефтью. Это входит в явный диссонанс с официальной политикой и, вполне вероятно, вообще не соответствует действительности.

Турецкий

Рано утром Турецкий приехал на Неглинную. Заварзина он предварительно засунул в клуб «Китайский летчик Джао Да», наказал плотно позавтракать, сидеть слушать музыку и ждать сигнала.

Оперативники «Глории» были сдержанно рады возвращению товарища из опасной командировки, но откровенно импульсивно себя повел только Филя Агеев. Вдруг взял и подарил свой пистолет — ту самую огромную пушку с чудодейственным покрытием.

— Пистолет больше не узнает хозяина? — пошутил Турецкий, вспомнив их давешний разговор.

— Желаю вам никогда им не пользоваться, Сан Борисыч, — с пафосом сказал Филя. — Если только орехи колоть.

Голованов объяснил с улыбкой:

— Филя уже новой волыной обзавелся.

Турецкий расхохотался. На волне хорошего настроения хлопнул по плечу Плетнева и поинтересовался состоянием дел.

— У меня, — Плетнев подчеркнул эти два слова, — все хорошо. — Отвечал подчеркнуто серьезно.

— А как дело Мальцева? — спросил Турецкий из вежливости. — Нашли убийцу?

— Идем по следу, — кивнул Плетнев все в той же серьезной манере.

— Правда? — удивился Турецкий. — А мне казалось, эта бодяга никогда не кончится. И кто же киллер?

Тут сразу же вмешался Голованов, стал выдавливать подчиненных из кабинета:

— Я сам ему расскажу. Всё, валите отсюда! В честь приезда Турецкого объявляю сегодня выходной. Тех, у кого плановые слежки за Дашей и ее контактами, это не касается.

— То есть всех, значит, не касается? — буркнул Филя. — А у кого же тогда выходной? У одного Турецкого?

Турецкий помалкивал, ждал, пока сыщики уйдут. Голованов закрыл дверь и сообщил не без гордости:

— Я тут кое-что узнал все-таки. Черная машина, которая сбила молодую жену Заварзина…

— Ну?

— Это Максакова тачка. «Олдсмобиль» черного цвета, восемьдесят девятого года выпуска.

— В смысле…

— В смысле, что он был за рулем, — перебил Сева. — Бывают же такие совпадения, а?

Турецкий промолчал. За последнее время он начал привыкать к выводу, что хаос выдумали физики, а жизнь — идеальная геометрическая фигура с нерушимыми причинно-следственными связями.

Голованову между тем явно хотелось это обсудить.

— А ты не спросишь, как я получил эту информацию?

— Ну и как?

— Понятия не имею!

— То есть? — поднял брови Турецкий.

— Через сутки после нашего с тобой телефонного разговора по почте пришел конверт, а в нем — результаты экспертизы и протокол ДТП. Максаков был безусловно виновен в гибели девушки.

— И отправитель этого рождественского конверта неизвестен?

— Вот именно. Похоже, у нас появились друзья.

Турецкий скривился:

— Я бы опасался таких друзей. Предпочитаю узнавать все сам.

Сыщики быстро обговорили, как быть с Заварзиным. Порешили на том, что его вместе с родителями под свою опеку возьмут Коля Щербак и Демидыч и, когда Заварзины будут готовы, отвезут их под Калугу. Больше двух оперативников Голованов бросить на это дело не мог — продолжалось расследование убийства Мальцева. Щербак с Демидычем рванули к «Летчику…».

Когда с основным вопросом было покончено, вид у Голованова стал какой-то смущенный.

— Что случилось?

— Понимаешь, Саня, твоя Ирина…

— Что с ней? — привстал Турецкий.

— Она в полном порядке, не переживай. Но я имел с ней неприятный разговор. Вернее, говорила она…

— Не сомневаюсь.

— В общем, она решила, что ты удрал куда-то с любовницей, а я тебя покрываю. Сказала, что ты на нее напраслину возводишь, а сам… Как-то так. И что больше терпеть это не намерена и подает на развод. И чтобы ты не смел домой приезжать.

— Нормально, — присвистнул Турецкий.

Помолчал. Выкурил сигарету.

— А почему она сказала это тебе?

— А я знаю?! — разозлился Голованов. — Думаешь, я в восторге от этой ситуации? Но только это еще не все.

— Ну что еще может быть…

— Меркулов… Константин Дмитрия в больнице.

— Что случилось?!

— Микроинфаркт плюс общее истощение организма. Вот непруха… Нам сейчас так нужна его помощь с этой чеченской историей…

— С этого надо было начинать! — повысил голос Турецкий. — Все хорошо, блин, прекрасная маркиза! В какой больнице? Что вообще случилось?

— Слушай, вы теперь всей семьей намерены на меня орать?! В Бурденко он…

Турецкий только махнул рукой. Позвонил Ирине на работу. Не слушая ее возражений, сразу сказал, что заедет домой взять необходимые вещи.

— Никуда ты не заедешь! Я поменяла замок!

— Значит, я его выломаю.

— Только попробуй!

— Ирка, с ума не сходи. Давай встретимся и спокойно поговорим.

— Мы встретимся только для того, чтобы ты забрал вещи. Я сама тебе их привезу. Дома я тебя видеть не хочу. Мне противно рядом с тобой находиться! О размене квартиры поговорим после.

Большего он так и не добился, но все равно отправился домой, на Фрунзенскую — кто знает, может, насочиняла Ирка про новый замок.

Надо было прослушать кассету из поезда, но в машине у него не было магнитофона, только радио и сиди-проигрыватель. Вот если только дома…

Увы, все оказалось правдой. Новый замок существовал. Прежние отношения, очевидно, уже нет. Поверить в это было мудрено. Столько было зигзагов в его семейной жизни, и всегда все благополучно заканчивалось и даже выравнивалось лучше прежнего, а ведь зачастую он действительно бывал виноват. И вот когда он не то что не изменял жене, а даже не имел времени подумать об этом, получить такую оплеуху! И что самое поразительное, при этом он еще и чувствовал свою вину! Дела… Что женщины с нами делают. В сущности, что хотят, то и делают.

Домой он не попал, но все-таки съездил на Фрунзенскую небесполезно, кое-что сделать удалось…

Ну, ничего. Только бы увидеться с ней, поговорить по-человечески, понять, что к чему.

Со всеми этими событиями он сообразил, что еще не завтракал. В «Глорию» возвращаться не хотелось. Заехал в ближайшую чебуречную и оторвался. Съел три штуки с мясом, два с сыром. Пить не стал, надо было оставаться в форме. Кто знает, какие еще события принесет грядущий день. Что он там, блин, готовит?..

Через три с половиной часа он поехал на встречу с Ириной — она ждала его в кофейне на Тверской. Она уже побывала дома и захватила необходимые вещи — зубную щетку, бритвенные принадлежности, смену белья… А что будет дальше… Кто сейчас мог за это поручиться? Он надеялся на лучшее, но не очень в это верил: Ирина была настроена непримиримо…

А что, если все это — какой-нибудь ее профессиональный психологический фортель? Тест?

Он предложил вместе пообедать, она согласилась только на кофе. Говоря откровенно, рассчитывать было не на что. И прежде не раз случались размолвки на подобной почве, но первый раз она попросила его убраться к чертовой матери. И не просто попросила, а, по сути, уже и выставила… Раньше, правда, дочка была дома… Ночевать в ближайшее время, похоже, придется в «Глории».

Турецкий вертел руль и одновременно говорил по мобильному телефону:

— Ирка, не кипятись, я уже в двух шагах.

— Хотя бы последний раз мог не опаздывать…

Эта фраза резанула, но он сдержался.

— Прости, я задумался и проехал поворот. Я подумал… может, зря мы так резко разбегаемся? Может, надо как-то плавнее?

— Турецкий! Я сейчас брошу здесь пакет с твоими шмотками и просто уйду. А домой ты не вернешься, так и знай. Что еще можно обсуждать?!

— Ладно, не по телефону. Через пару минут буду на месте.

За машиной Турецкого вплотную следовали микроавтобус и «Волга», но он не обращал на них внимания.

…Ирина сидела за столиком у окна. Она в самом деле не шутила и готова была уйти. Рядом на стуле лежал пакет с вещами Турецкого.

— То два шага, то пара минут!

Ирина выключила телефон и положила его на стол. Она взяла чашку и сделала глоток кофе, безразлично поглядывая на улицу. И действительно увидела, как подъехала машина Турецкого. Судя по всему, он искал место, чтобы припарковаться. Но вот какой-то микроавтобус обошел машину Турецкого и блокировал движение. Турецкий был вынужден остановиться. Сзади его машину вплотную подперла «Волга».

Из микроавтобуса выскочили два человека в масках, вытащили Турецкого из салона. Но не тут-то было. Он тут же опрокинул одного на асфальт, другого отправил головой в стекло.

Ирина поднялась на ноги, опрокидывая чашку с кофе на стол…

Из «Волги» выскочило подкрепление — еще двое. Турецкий больше сопротивления не оказывал: он увидел номера машин и понял, что это не бандитский наезд. Общими усилиями его уложили на капот его собственной машины, надели наручники. Обыскали. Забрали пистолет Макарова, который ему было разрешено оставить при выходе в отставку личным приказом министра юстиции.

— Я частный детектив Турецкий! — сказал Александр Борисович. — Посмотрите же документы!..

— Ты-то нам и нужен, — сказал человек в маске.

Турецкого погрузили в микроавтобус. Вслед за микроавтобусом уехали «Волга» и машина Турецкого — один из похитителей сел за руль.

Ирина стояла, изумленно глядя им вслед. От ее движения пакет перевернулся, из него высыпались тапочки, трусы, зубная щетка Турецкого, его любимый кубик Рубика — что с ними теперь делать?!

Чонг

Молодые люди стояли между двумя подсобками и высоким глухим забором. Рядом были навалены доски, стояла пустая бочка из-под краски.

— Аты знаешь, — сказал Чонг Ли, — японцы говорят, что мужчина — дерево, а женщина — птица.

— Птица? — переспросила Лянь.

— Ну да. Которая сидит на нем.

Лянь прикоснулась пальцами к его лицу. Чонг Ли замер. С мороженого, которое Лянь держала в другой руке, капали красные и белые капли.

— Чонг Ли! Мы с тобой жених и невеста. Почти муж и жена. Я очень хочу поцеловать тебя… Закрой глаза.

Чонг Ли послушно закрыл глаза. Щека прикоснулась к щеке. Остаток мороженого выпал из руки девушки и растекся красно-белым… После долгого поцелуя Чонг Ли приоткрыл глаза, чтобы полюбоваться лицом своей возлюбленной. И увидел, что ее глаза тоже открыты — она напряженно смотрела в сторону.

И вдруг автоматная очередь взметнула щебенку у его ног, — и тут же Чонг Ли отпрыгнул на два метра. Еще один прыжок, — и он опять упредил выстрелы.

Трое мужчин в черных масках окружили его. Самый рослый оказался за спиной, у забора, двое других, один с ножом, один с автоматом — непосредственно перед ним, возле подсобок.

Лянь уже оказалась за спиной одного из мужчин. Тот сделал нетерпеливый жест в сторону подсобки, и Чонг Ли даже не успел поймать взгляд Лянь — она спряталась за углом палатки. Чонг Ли увидел ухмылку через прорезь маски и… снова прыгнул в сторону, увернувшись от автоматной очереди, и приземлился на доски, наваленные на земле. Впрочем, убивать его, кажется, не торопились, смаковали момент, забавлялись.

— Какой шустрый! — сказал по-китайски тип с автоматом. — Так смешно прыгаешь. Хочешь еще поиграть? — Он выпустил новую автоматную очередь в землю рядом с досками. — Все равно тебе не уйти, глупый заяц!

— Довольно! — заявил рослый по-русски. — Пора кончать.

Чонг Ли вдруг подпрыгнул на досках, оттолкнулся от самой длинной — ее край торчал на метр дальше остальных…

Еще одна автоматная очередь, — но Чонг Ли в акробатическом сальто уже был над забором… Мгновение — и уже с той стороны послышался стон, и сразу же — удаляющийся топот.

Бандиты опустили стволы и переглянулись. Высокий снял маску, это был парень с типичными славянскими чертами. Он выругался по-русски.

— Блин, я вообще не въехал — как он так сиганул?! Это же нереально — через такой-то забор, тут больше двух метров!

Из-за подсобки испуганно выглянула Лянь.

— Это ты, сука, предупредила?

Лянь спряталась за спину одного из китайцев. Тот сделал ей успокаивающий жест: не бойся, все в порядке и сказал русскому:

— Леха! Она не предупредила. Мы видели. Она хорошая девочка. Хорошо его развела. Хорошо целовалась. — Он говорил почти без акцента. — Да, Лянь?

Лянь быстро закивала.

Леха посмотрел на нее хмуро и почесал затылок.

— Блин, Мо, че ж теперь делать-то?

Мо спокойно объяснил:

— Бежать. — Он показал в сторону выхода со стройки. — А мы… — махнул в противоположном направлении. — Там тоже есть выход со стройки.

Внезапно Лянь ойкнула и вцепилась ему в плечо. Мо проследил направление ее взгляда — посмотрел на верхний край пробитого пулями забора. Там были красные брызги.

— Леха, мы его ранили, теперь не уйдет далеко. Давай!

Мо показал жестом, чтоб Леха живее шел к выходу, а сам снял маску и двинулся в противоположную сторону. Второй китаец последовал его примеру. Мо ласково обратился к Лянь по-китайски:

— Сестренка, как тебя зовут?

Лянь семенила рядом.

— Лянь Цихуа, господин!

Мо улыбнулся:

— Что ты, я пока не господин… А вот у господина До ты хочешь работать, верно?

Лянь оживилась:

— Да! Там красиво. И много денег. Но… — она испуганно глянула на напарника Мо, — только танцевать, ничего больше!

— Слыхал, Ши? — сказал Мо.

Напарник засмеялся. А Мо ободряюще улыбнулся девушке:

Конечно! Я поговорю с господином До… Это хорошо, что четыре дня назад ты рассказала Ши, что Чонг Ли жив. А то так и осталась бы продавщицей. — Мо говорил с девушкой ласково, почти по-отечески.

Ши подтвердил:

— Да, Лянь, ты правильно поступила! Чонг Ли плохо себя вел. Забывал о тебе. Не дарил подарков.

Лянь ответила с некоторым сомнением:

— Но вот сегодня… купил мороженое.

Мо резонно возразил:

— Мороженое один раз не заменит достаток на всю жизнь. — Он взял девушку за локоть. — Он был не способен стать хорошим мужем. К тому же он циркач, да? Ты не знаешь, он давно занимается акробатикой?

— С детства. Он рассказывал мне о своей семье. Это древняя цирковая династия из провинции…

Она замолчала. Вздохнула, будто всхлипнула. И вдруг упала лицом вперед, на землю. Ши округлил глаза — он увидел в спине девушки свой нож. Мо быстрым движением вынул нож, вытер о платье на плече Лянь и протянул Ши.

— Когда носишь нож на поясе — следи за ним. Ты не заметил, как я его вытащил. Это непростительно.

— Мо! Зачем? Что она тебе сделала?

— Она не сказала нам, что парень — акробат. Знала и не сказала. — Он подтолкнул Ши Хуаня, чтоб тот продолжал движение. — Понимаю, тебе нравилось заниматься с ней сексом. Но будь мужчиной.

Мо быстро пошел вдоль забора. Ши пришлось догонять его. Он обернулся последний раз, чтобы посмотреть на тело девушки. Потом по примеру Мо перевесил автомат на спину — под куртку.

Найденов

Следователь Мосгорпрокуратуры Найденов, мужчина лет пятидесяти, был формалист и педант. Это отражалось во всем: прическа — волосок к волоску, костюм без единой складочки, на рабочем столе ни одной лишней бумаги, канцелярские принадлежности — строго на своих местах. Следователь и сидел прямо, и говорил подчеркнуто официально.

Турецкий сидел с противоположной стороны стола следователя. На лице у него были ссадины.

— Вы обвиняетесь в систематическом превышении служебных полномочий, а также недозволенных методах проведения дознания и давлении на свидетелей. Данные деяния подпадают под статьи 285, 286 часть третья, 294 часть третья, 299, 300, 301, 302, 303, 309 часть вторая, 330 часть вторая Уголовного кодекса Российской Федерации. Еще, кстати, было сопротивление при задержании.

— Постановление об аресте они не предъявили. Вели себя как бандиты. Как я еще должен был реагировать?

— Вы же не дали им такой возможности, сразу набросились с кулаками, стали бить.

— Всех четверых? — усмехнулся Александр Борисович.

— Четверых — не четверых, есть свидетели! Вы оставьте эту демагогию. Вам понятно, о чем идет речь?

— Уголовный кодекс я помню. Непонятны только причины этих бредовых обвинений.

— Выбирайте выражения — я буду заносить их в протокол допроса. Основанием для возбуждения уголовного дела послужили рапорты ваших коллег на имя начальника ГУВД Москвы.

Следователь сделал паузу, испытующе посмотрел на Турецкого — станет ли он расспрашивать о персоналиях? Но Турецкий молчал.

— Имена людей, подававших рапорты, на данном этапе следствия раскрывать считаю нецелесообразным, так как на них также может быть оказано давление…

Турецкий разглядывал свои руки. На запястьях — красные полосы, следы от наручников. Пока что давление было оказано на него.

— Как раз для обеспечения безопасности их и прочих лиц, в отношении которых вами совершались противоправные деяния, в качестве меры пресечения для вас и было определено заключение под стражу.

Следователь снова замолчал, посмотрел на Турецкого в ожидании вопросов или протестов. Но вопросов не было.

— Желаете ли вы сделать чистосердечное признание, назвать лиц из числа свидетелей или подозреваемых, показания которых были добыты вами с помощью незаконных методов воздействия?

— Нет, — сдерживаясь, сказал Турецкий.

— Вы не признаете, что использовали свои служебные полномочия вопреки интересам службы? Совершали действия, явно выходящие за пределы ваших полномочий и повлекшие существенное нарушение…

— По-русски можете говорить, вы, педант?

— Прошу не перебивать… и повлекшие существенное нарушение прав и законных интересов граждан? Принуждали к даче показаний или отказу от дачи показаний?

— Конечно, не признаю!

— Это ваше право, — сдержанно вздохнул следователь. — Но я вам гарантирую, что каждый преступный эпизод вашей деятельности будет со всей полнотой отражен в деле.

Турецкий посмотрел на него с иронией.

— Вы так уверены, что меня есть в чем уличать? Вы ни на секунду не допускаете, что эти, — он кивнул на папку с делом, — пресловутые рапорты моих засекреченных коллег могут оказаться полной туфтой?

Следователь ответил холодно, с уверенностью в своей правоте:

— Я наслышан о вас, Турецкий. О вас и ваших методах. Вы и подобные вам забыли, что призваны служить закону, а не наоборот. Вот и пришло время очистить органы правопорядка от подобной скверны.

— Странно, что мы с вами никогда прежде не сталкивались, когда я в Генпрокуратуре работал. У вас такая активная жизненная позиция…

— Если бы мы встречались, я бы не вел ваше дело.

— Резонно… Дайте закурить, а?

Следователь не то чтобы игнорировал просьбу, скорее, просто ее не слышал, потому что продолжал в том же духе:

— Мните себя высшей инстанцией справедливости, эдаким бичом Божьим? Высоко взлетели, да? Что ж, тем чувствительней будет приземление.

Было совершенно однозначно, что следователь настроен против него. Возможно, куплен. Что же, черт возьми, происходит?!

Турецкий

Вообще-то Турецкий не первый раз оказывался в тюрьме, по ту сторону решетки. Несколько лет назад он просидел пару недель в СИЗО «Лефортово».

Вышло так, что его нашли в бессознательном состоянии в собственном автомобиле в «компании» с мертвой стриптизершей, которая была застрелена из его, Турецкого, пистолета. Громкий скандал тогда привлек внимание даже президента страны. И если бы не классный адвокат Юрка Гордеев, кто знает, чем бы все закончилось. Подставили Турецкого тогда крепко[1]… Ну да что прошлое вспоминать, когда на повестке дня образовался новый, совершенно замечательный геморрой.

Мировая практика, как правило, не разделяет лиц, находящихся под стражей, на тех, кто только ожидает судебного решения, и на тех, кто уже отбывает наказание по приговору суда. Наше законодательство в этом плане прогрессивнее. Оно делит лиц, содержащихся под стражей, на три категории: подозреваемые и обвиняемые (следственные арестованные), подсудимые, осужденные. Положение каждой из названных групп различно, но фактически всем им одинаково тяжело.

Теоретически жизнь следственных арестованных должна бы в лучшую сторону отличаться от быта осужденных. На поверку же выходит иначе. Плохое питание, скученность и эпидемии туберкулеза — все это имеет место и во многих следственных изоляторах, СИЗО, которые инспекторами Совета Европы были приравнены к… местам пыток.

Гостеприимные двери СИЗО открыты круглосуточно. При этом предельные сроки содержания под стражей четко оговорены Уголовно-процессуальным кодексом: в период следствия этот срок не может превышать 18 месяцев; в исключительных случаях его могут продлить еще на 6 месяцев… Но об этом сейчас лучше было не думать. А думать в первую очередь стоило о том, как раздобыть нормального адвоката. Конечно, идеально подошел бы тот же Юрка Гордеев, но он отдыхал где-то за тридевять земель… Конечно, Ирка видела, что его взяли, и что-то она предпримет. Но правильно ли поступит стратегически, вот вопрос? Или сосредоточится на бытовом, мелком. Конечно, и это очень важно.

В тюрьме ведь не принято что-то просить. «Не верь, не бойся, не проси» — это нормальная философия камерной жизни. Поэтому лишним тут не окажется ничего. Прежде всего, необходимо запастись нижним бельем, носовыми платками, полотенцами, туалетными и постельными принадлежностями. Обязательно надо иметь с собой бритвенный прибор, кипятильник, металлическую посуду, конверты, бумагу…

Контролер лет двадцати пяти конвоировал Турецкого в камеру. Он был рыжий, веснушчатый и злой.

— Держать руки за спиной! Шаг не сбавлять! Не оборачиваться!

Турецкий был еще под впечатлением от допроса и недостаточно резво реагировал на команды…

Он вошел в камеру со скаткой из матраса и постельных принадлежностей, остановился на пороге. За ним захлопнулась дверь, загремел засов. Обитатели камеры с любопытством обернулись к нему. Появление нового человека — событие, народ сидит месяцами, а тут новичок, от него еще даже пахнет волей. Турецкий обвел камеру взглядом, контролируя себя, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул, ни одна эмоция не проскочила.

Камера была на десять человек. Посреди — длинный стол, на дальнем его конце за шахматной доской сидел парень лет восемнадцати. На угловых самых дальних и почетных нарах — шестидесятилетний плотный мужик. Видимо, «смотрящий» в камере. Это Турецкий сразу же вычислил, все-таки опыт общения с уголовниками имелся, хоть и не такой, как, скажем, у Славы Грязнова, но все ж таки приличный. Смотрящий не отрывался от маленького телевизора, стоявшего так, что никому, кроме него, ничего не видно. С нар, находящихся над ним, свесился худющий тип неопределенного возраста.

Турецкий сказал, ни к кому конкретно не обращаясь и не повышая голоса:

— Здравствуйте.

Обитатели камеры ответили вразнобой, не слишком приветливо — кто-то ограничился кивком или улыбкой, многие поглядывали то на Турецкого, то на смотрящего.

Молодой шахматист был откровенно удивлен, увидев Турецкого. Впрочем, удивление тут же сменилось злорадной ухмылкой. Он демонстративно повернулся к Турецкому спиной и склонился над фигурами — играл за обе стороны.

Смотрящий наконец смерил Турецкого ничего не выражающим взглядом и вернулся к просмотру телевизора.

Турецкий спокойно, без спешки положил скатку на уголок свободных нар и подошел к смотрящему. Первое, на что он обратил внимание — затертый медальон у смотрящего на шее — в виде старого советского рубля, кажется юбилейного, в честь полета Гагарина.

— Кардан, когда у тебя будет время, удели мне пару минут.

Смотрящий, не поднимая на него взгляд, кивнул. Не удивился даже, что Турецкий назвал его прозвище.

Турецкий сел на свои нары, стал снимать ботинки.

Худющий тип спрыгнул на пол с нар и направился к Турецкому.

— По какой статье паришься, фраерок?

— Я к тебе не лезу, родной. И ты ко мне не лезь.

— Че?!

— Кулек, на место, — не повышая голос, сказал смотрящий.

Кулек, гримасничая, вернулся на свое место.

Через полчаса Кардан досмотрел свою передачу и едва заметным движением пальцев поманил Турецкого к себе. Турецкий подсел. Вокруг них сразу же образовалась, насколько это возможно в переполненной камере, пустота. Только Кульку, как «шестерке» Кардана, было разрешено присутствовать при разговоре, и он слушал, свесившись со своих нар. От этого разговора зависело все дальнейшее существование новичка в камере: станет оно невыносимым или, наоборот, новичок получит какие-то привилегии. Турецкий понимал это и взвешивал каждое слово. Говорил подчеркнуто спокойно:

— Меня зовут Александр Турецкий. Бывший следователь прокуратуры, а сейчас — частный сыщик. Арестован по двести восемьдесят шестой и смежным. Скрывать это глупо и наивно, все равно узнаете.

Кардан не поверил:

— Что же тебя такого к нам определили? Тебе место в ментовской, красной камере.

Кулек сверлил Турецкого злобным взглядом.

— Сам я к вам не просился.

— Думаешь, ошиблись начальники? — с иронией спросил Кардан.

— Нет. Не думаю.

— Тяжело тебе будет с нами, — после некоторого раздумья сообщил Кардан. — Если ты вправду мент. Мент?

— Следователь в недавнем прошлом.

— Сколько сижу, первый раз вижу, чтобы человек так добровольно на себя наговаривал.

В камере раздались смешки.

Турецкий пожал плечами: мол, посмотрим. Пауза затянулась. Кардан изучал Турецкого, Турецкий ждал. Кулек спрыгнул со своих нар и подобрался поближе — явно Не для рукопожатия, похоже, ждал от Кардана команды «фас».

— Ладно, — сказал смотрящий. — Живи пока.

— А звать мы его будем Сука Легавая! — прошипел Кулек.

Турецкий спокойно смотрел на него. Кулек в ответ ухмыльнулся — предвкушал расправу. Кардан тоже глянул на Кулька — строго. Кулек несколько скис и вернулся на свои нары. С ним все было ясно: он подчиняется Кардану, но мнения своего о Турецком менять не станет.

Кардан сказал Турецкому:

— Сукой Легавой ты здесь и дня не проживешь. Кличка впереди тебя идет и за тебя говорит: как с тобой поступать, достоин ты уважения или место твое под шконкой с петухами. Дел твоих я не знаю, но по разговору похоже, что человек ты твердый и… острый. Турецкий, значит? Ладно. Звать мы тебя станем Турок.

Молодой парень читал толстую черную книжку — второй том Фридриха Ницше. Изредка отрывая взгляд от книги, словно повторяя про себя понравившиеся фразы, он посматривал при этом на Турецкого.

— Если ты прежде всего не внушаешь страх, — пробормотал он, — то никто не примет тебя настолько всерьез, чтобы полюбить тебя. Недурно…

А Турецкий лежал на нарах, скрестив руки на груди и полуприкрыв глаза, размышлял. Пытался понять, за что его взяли, кто к этому причастен и что вообще происходит.

Шконка… Петухи…

Феню он понимал. Турецкий знал, что каждая преступная группа, каждая тюрьма дополняет воровскую речь новыми словами и выражениями, но, несмотря на грандиозную производительность, воровской жаргон не стал богатым и полноценным языком. «Блатная музыка» больше действует на эмоции, чем на интеллект. Не зная точно употребление и смысл блатных выражений, нельзя завоевать какого бы то ни было признания и авторитета. Блатари ненавидят наблатыканных, то есть тех, кто подражает им, разрушая всю патетику и привлекательность преступной речи. Вор отличается от фраера тем, что «ботает по фене» всерьез, а фраер употребляет блатные выражения в шутку, с иронией. И совершенно напрасно.

Что касается поведения вообще, новичку лучше меньше говорить, а больше слушать, смотреть и анализировать. Стараться не конфликтовать, но и не деградировать. Во всяком случае, надо найти возможность делать зарядку, два раза в день чистить зубы и вообще следить за собой. Нечистоплотность и неряшливость будут обязательно замечены сокамерниками, которые отреагируют эффективнее любой санэпидстанции…

Неожиданно накатила сонливость. Довольно странная реакция на стресс, успел подумать Александр Борисович и… заснул. Видел море, не то чаек, не то альбатросов, парусник и себя, плавающего брассом. Хороший получился сон.

Проснувшись, он сразу понял, что парень по-прежнему сверлит его взглядом. Турецкий поднял на него глаза, и лицо парня показалось знакомым. Встретившись с взглядом Турецкого, тот глаз не отвел, напротив, с книгой в руке подошел к нарам Турецкого. Сказал, криво ухмыляясь:

— Не узнаешь? Ну, конечно, где уж нам помнить каждого! Сажаем пачками, да? Разбираться некогда, так? Каждого бритого — в тюрьму, верно?

И тут Турецкий вспомнил:

— «Бригада-666»? Погром в узбекском ресторане?

— Вот именно! Все ты помнишь, блин!

— Степан Лосев, верно?

— Ницше меня тут зовут. И по твоей милости я тут шестой месяц парюсь.

— А ты что, хотел за разбитую витрину и избитых официантов — медаль?

— Тебе, как я смотрю, тоже не медаль обломилась! Ладно, все еще впереди. Все тебе отольется, ментяра! Гуманизм твой долбаный, любовь к черножопым! — Он ударил кулаком по книжке.

Турецкий посмотрел на книгу.

— Так говорил Заратустра?

— Я так говорю! Вот посидишь, и куда оно все денется — уже через пару недель!

— Ничто никуда не денется, — спокойно сказал Турецкий.

— Ну-ну, поглядим…

Разговор велся отнюдь не шепотом, и если у кого-то из арестантов и оставались сомнения, что новый сокамерник — мент, то теперь они полностью рассеялись. Кулек уже о чем-то говорил с Карданом — явно по этому поводу. Кардан, глядя на Турецкого, отрицательно качал головой.

«Бригада-666» — это было дело как дело, и занималась бы им городская прокуратура, а то и вовсе районная, если бы не одно обстоятельство. Во время погрома в узбекском ресторане был убит сын первого секретаря узбекского посольства, совсем молодой парень, который, собственно, и владел рестораном. И вот как не повезло — попался скинхедам под руку, получил удар бутылкой по голове. Голова оказалась недостаточно крепкой.

Степан же Лосев был рядовым членом группировки, но вышло так, что он присутствовал при всех ключевых событиях; в результате Турецкий провел с ним серию допросов, составив вполне определенное впечатление: парень неглупый и еще не до конца ожесточившийся. Полтора года назад, даже больше, когда Турецкий занимался этим делом, Лосев был еще на свободе, но дело оставалось незакрытым. Значит, все-таки посадил, по крайней мере, в СИЗО.

Очередное совпадение, очередная встреча навела на новые размышления. Что же это, месть скинхедов? Настолько, выходит, могущественны нынче бритоголовые ребята, что сумели засунуть его в тюрягу и теперь хотят придушить? Полтора года спустя… Могущественны и злопамятны… Да нет, бред какой-то. И что им мешало на воле это сделать?

Ирина

Выбежав из кофейни, Ирина позвонила Голованову.

Сева сперва не поверил. Ведь только несколько часов назад он видел Турецкого, говорил с ним, и они даже успели слегка повздорить…

Но Ирина умела быть убедительной.

Спустя пятьдесят минут Голованов подъехал к зданию Министерства внутренних дел — у него была назначена встреча.

Начальник Управления собственной безопасности МВД, генерал-лейтенант Петр Зима был его старый приятель и когда-то — непосредственный командир. Они были знакомы с середины 80-х годов. Вместе воевали. Так что Зима неплохо знал и других оперов «Глории» — Демидыча, Колю Щербака. Но именно с Головановым он был особенно близок. Тогда, двадцать лет назад, их объединяла общая черта — здоровое честолюбие. Голованов в конце концов разочаровался в военной службе, но не в друзьях-однополчанах. Зима же продолжал несокрушимо идти вперед. Среди сослуживцев он еще в капитанском звании получил прозвище Генерал.

Их пути разошлись. Голованов, уволившись из армии, пошел работать в МУР. Зима прослужил до конца 90-х и в чине настоящего уже генерал-майора сменил форму десантника на эмвэдэшную, тоже стал ментом. Но Сева в это время уже работал в «Глории» у покойного ныне Дениса Грязнова.

Последние годы они практически не виделись, лишь изредка обменивались поздравлениями к праздникам. Но Сева, конечно, знал, что Зима сделал серьезную карьеру.

…Они обменялись молчаливым рукопожатием. Зима жестом предложил сесть и вопросительно посмотрел на Голованова.

— Петр, ты знаешь, я никогда тебя ни о чем не просил, — волнуясь, начал Голованов.

Зима кивнул.

Голованов коротко рассказал, что произошло.

— Чего ты от меня ждешь в этой ситуации? — спросил Зима, разминая в пальцах сигарету без фильтра.

— Помощи.

— Это я уже понял. Какого рода помощи? В организации побега человеку, официально арестованному и законно посаженному в СИЗО?

Голованов не улыбнулся, но и не рассердился.

Зима помнил это его качество — удивительное хладнокровие и отметил про себя, что оно никуда не пропало.

Голованов спокойно сказал:

— Петр, я боюсь, ты не понимаешь. Ты просто не знаешь Турецкого. За время службы в Генпрокуратуре он заимел массу «доброжелателей». Он никогда ни под кого не прогибался. Он никогда не брал. Его подставили, все остальные варианты исключены. Я скорее отрублю себе руку, чем поверю в то, что он в чем-то виноват.

— Мне кажется, это дело следователя. Все, что я могу сделать, это выяснить, кто занимается следствием, и поговорить с ним, узнать подробности, в чем обвиняют твоего друга. Хотя, полагаю, скоро это и так будет известно.

У Голованова отлегло от сердца. Ему уже показалось было, что Зима его отфутболивает. Но Генерал слов на ветер никогда не бросал. Значит, сделает, что может. А может он очень много.

Зима несколько минут поговорил с кем-то по телефону — больше молчал, слушал. Повернулся к Голованову и перечислил статьи, по которым обвинялся Турецкий. Закурил. Добавил:

— Это касается, очевидно, не нынешних ваших дел, а его государственной службы. Расследование ведет Найденов. Я знаю его, следователь честный и дотошный. Он разберется. Ни одного лишнего дня твой Турецкий за решеткой не пробудет. Гарантирую. Занимайся своими делами и не паникуй. Рад был тебя видеть. Жаль, Сева, что мы не вместе.

— Как же мы не вместе, Петя? — возразил Голованов, пожимая Генералу руку. — Мы как раз вместе.

Выйдя из МВД, Голованов поехал на встречу с Ириной — она уже ждала его в «Глории».

— Понимаете, Ира, все не так просто… Официально его арестовали за злоупотребление служебным положением.

— Как такое может быть?!

— В то время, когда он работал в Генпрокуратуре, — пояснил Голованов. — Поводом, вероятно, был чей-то донос. А о настоящей причине пока можно только гадать…

— Он кому-то мешал и его подставили?

— Может быть.

— А кому он мешал, Сева? Кто его подставил? Вы уже знаете?

— Пока нет.

— А он сам знает?

— Может, и знает, но молчит.

Этого Ирина понять не смогла.

— Почему?!

— А вы поставьте себя на его место. На вас написали донос. Кто написал, вам не говорят, но ясно, что кто-то из своих. И вы сидите и подозреваете своих товарищей по очереди. Презираете себя за это, но деваться некуда — все равно подозреваете. И постоянно взвешиваете, что лучше: довериться возможному предателю или разбираться во всем самому?

— Кошмар, — сказала Ирина.

— Да уж.

Теперь она сидела совсем пришибленная. Она действительно попробовала представить себя на месте мужа, и стало по-настоящему страшно.

Видя ее настроение, Голованов ободряюще улыбнулся:

— Не стоит дрейфить, все будет нормально. Я ходил к своему давнему товарищу, он обещал помочь.

— А я могу что-нибудь сделать?

— Главное, не отчаивайтесь. И держите Саню в тонусе: письма там, посылки, передачи, свидания — не давайте ему расслабляться, пусть знает, что мы тут про него не забыли.

— Сева, скажите мне правду. Где он был все это время? С кем?

Голованов заколебался: сказать правду, не сказать? Ограничился полумерой.

— В Чечне.

Она охнула, прижала руку ко рту. На глазах выступили слезы.

— Господи, какая же я дура…

— Ира, у вас есть адвокат? Александр Борисович ведь не первый раз попадает в неприятности…

— Гордеев… наверно.

— Гордеев, конечно, хорош, спору нет. Но ведь он адвокат по уголовным делам.

— Но Саша доверяет ему безмерно.

— Ну, хорошо, — согласился Голованов. — Позвоните Гордееву… А Меркулова будем беречь. Пусть поправляется. Если и узнает о Турецком — то не от нас. Договорились?

— Не узнает, — обнадежила Ирина. — У него жена как жена, нормальная баба, не то что я. Пока Константин Дмитриевич болеет, она никого к нему и на пушечный выстрел не подпустит.

— Вот и хорошо, — кивнул Голованов, пряча улыбку.

Бандиты

Город жил обычной жизнью. Едва ли не наперегонки неслись машины и дети. Люди спешили с работы. Студенты сидели в кафе. Шум, музыка, разговоры, визг тормозов, гудки клаксонов. Никто, конечно, выстрелов не слышал.

Мо Яньпу шел не по тротуару, а по траве — вдоль забора стройки со стороны улицы. Он искал место, где Чонг Ли выбрался на улицу. И довольно быстро обнаружил в заборе несколько дырок — это были следы от пуль. Значит, где-то здесь. Мо присел на корточки, внимательно рассматривая примятую траву. Провел воображаемую линию к асфальту… и увидел небольшие бурые пятна. Кровь. Однако они обрывались. Очень странно.

— Циркач, ты и летать умеешь, — пробормотал Мо.

У него зазвонил телефон. Это был Леха, он сообщал, что ничего не нашел.

— А ты хорошо смотрел?.. Ладно, встречаемся на углу.

Мо спрятал мобильник и двинулся дальше по улице прогулочным шагом, на самом деле цепко рассматривая прохожих и все вокруг.

Старуха с тележкой. Две студентки. Мамаша с коляской. Офисные клерки с распущенными узлами галстуков…

Стоп.

За ларьком с выпечкой — ноги в брюках. Кто-то там сидел на земле, кто — видно не было. Но брюки — темные, как у Чонг Ли. К тому же перепачканные в известке. Горячо, очень горячо!

Так. Спокойно. Автоматом пользоваться нельзя.

Киоск с выпечкой. Как только русские едят эту дрянь. Все-таки они, конечно, не совсем полноценные люди. По крайней мере, в биологическом смысле.

Мо свернул с тротуара, обошел ларек сзади. Вынул свой нож — совсем короткий, меньше, чем у Ши Хуаня… Но, увидев спину мужчины, сидящего на асфальте, понял, что ошибся. Это был какой-то алкаш. Нетрезвый бомж расставил перед собой пустые бутылки и пытался их сосчитать. Проклятый город. Чертовы москвичи. И гости столицы. Мо с досадой спрятал нож, обошел пьяного и вернулся на тротуар.

Забор стройки кончился, и улица стала шире, превратилась в сквер с детским городком и несколькими куцыми деревьями. Под одним из них, на углу, курил Ши Хуань. Визжали дети, блестели крылья джипа «ниссан», припаркованного неподалеку.

Мо подошел к Ши Хуаню и тоже прислонился к стволу. Этому научил его отец. Когда неживой, каменный город придавит тебя к ногтю, надо черпать энергию от чего-то живого и настоящего.

— Сейчас придет Леха. И надо быстро уходить. Девчонку на стройке найдут нескоро, но лучше тут не светиться.

— Куда же делся этот вонючий акробат?

— Если бы знать.

Ши закурил следующую сигарету. Мо покосился на него неодобрительно, но ничего не сказал.

Прямо над его головой, в густой кроне дерева, на одной из веток сидел по-обезьяньи Чонг Ли. Его плечо было перетянуто разорванной на тряпки футболкой. Рука побелела и потихоньку немела. Чонг напряженно вслушивался в разговор внизу. Слышно было плохо, да и лиц не видно — только макушки. Впрочем, эти голоса он не забудет до конца жизни. Тем более что конец, видимо, совсем близок.

— …Но нас могут засечь, — говорил Мо.

— Мо! А что будет, если нас засекут?

Чонг Ли изо всех сил прислушивался к разговору. Нагнулся, чтобы рассмотреть лица. Нет, лиц все-таки не видно. Едва удерживаясь на ветке, он полез в карман ветровки.

Мо усмехнулся:

— Если нас засекут, мы сразу забудем про деньги. Они нам тут же станут не нужны…

В следующее мгновение Чонг, пытаясь что-то вытащить из кармана, едва не потерял равновесие, зашелестел веткой, но двое внизу ничего не заметили. По улице по-прежнему шли люди, но никто не обращал на него внимания… Но вот маленькая девочка задрала голову и стала восторженно тыкать в него пальцем:

— Ба! Ба!

Китайцы не обратили на это внимания, а бабушка, которая держала ее за руку, рассердилась и потащила дальше.

Чонг Ли наконец нашел, что искал. Это был маленький яркий пластмассовый предмет, перевязанный ленточкой. Он зубами сорвал блестящую ленточку и держал ее во рту, прикусив за край, как дикий зверь — какое-нибудь насекомое или птичку. Это тени для век, а в крышке имелось зеркальце. Чонг Ли направил его вниз, на зеркало заднего вида машины, припаркованной возле дерева. Теперь ему были видны лица двоих, стоящих поддеревом. Когда в зеркале появился Мо Яньпу, на лице Чонг Ли отразилось недоумение. А когда он повернул зеркало и ему стал виден Ши Хуань, Чонг Ли от удивления едва не выронил пластмассовую коробочку.

Адвокат

Арестанты спали. Спали беспокойно: кто-то бормотал во сне, кто-то покашливал, ворочался, храпел. Турецкий лежал на спине, глаза закрыты, дыхание ровное.

Кулек приподнялся на своих нарах, прислушался, сквозь темноту попытался разглядеть, спит ли Турецкий, — кажется, спит. Бесшумной тенью Кулек спрыгнул со своего места, подкрался к Турецкому, в руке у него была подушка. Около койки Турецкого на мгновение он остановился, огляделся: все спокойно, если кто-то и видел его маневр, то мешать ему не собирался. Турецкий не шевелился. Кулек обеими руками прижал подушку к его лицу, а корпусом постарался обездвижить руки и ноги…

Спустя несколько секунд храп, бормотание и кашель стихли. Камера, проснувшись, ждала, затаив дыхание, уже все понимали, что происходит, но никто не вмешивался. Слышно было только натужное сопение Кулька… Потом раздался стук тела об пол.

Вспыхнул свет — несколько человек щелкнули зажигалками.

Турецкий лежал на своих нарах — на голом матрасе. Под нарами извивался и брызгал слюной связанный простыней Кулек:

— Ну все, сука! Тебе не жить!

Не поднимаясь со своего места, Кардан властно сказал:

— Замолчи, дурак.

Кулек еще что-то бурчал, но уже себе под нос.

— Развяжите его.

К кому обращался Кардан — было непонятно. Кардан посмотрел на Турецкого. Турецкий не двинулся с места.

— Степан!

Степан освободил Кулька. Кулек вскочил и снова рванулся к Турецкому.

— Кулек! — рявкнул Кардан.

Кулек, сплюнув под ноги, ушел на свое место. Но ненавидящий взгляд, брошенный на прощание в сторону Турецкого, однозначно свидетельствовал: такого унижения он не простит.

Этой ночью Турецкий, вполне естественно, больше не спал. А через пару часов после происшествия его поманил к себе хмурый Кардан. Разговор вышел серьезный.

— Ты врага себе нажил, — сказал Кардан. — Это уже не шутки.

Турецкий усмехнулся, хотя на самом деле ему было не до смеха:

— Предпочитаю иметь их перед глазами…

Фраза была двусмысленной: Турецкий говорил и о тех проблемах, которые привели его в тюрьму, — проблемах, ему самому еще неведомых. Действительно, неплохо бы их, наконец, прояснить…

Но Кардан молчал, шутку не оценил.

— Или, по-твоему, нужно было деликатно позволить себя задушить? — Турецкий поднял глаза наверх — в сторону Кулька. — Кардан, по твоим воровским законам мочить меня не за что, сам знаешь.

Кардан был недоволен и таким ответом, и всей ситуацией в целом — она, похоже, выходила из-под контроля. Что и немудрено — бывший следак в камере. А следак тут все равно что мент. А менты бывшими не бывают.

— Кулек тебя не за что-то убивал и не по чьему-то приказу. Он больной. Наркоман, понимаешь? Ему любой мент — враг, правильный он или ссученный. Но под шконку Кулька засунув, ты его унизил. А унижение здесь хуже смерти.

Турецкий пожал плечами, дескать, что уж теперь? Но Кардану казалось, что тот не осознает серьезность ситуации.

— Хочешь ты того или нет, но ментовской уклад остался за дверью, а тут тебе жить придется по нашим, воровским законам.

— А иначе?

— А иначе — не жить…

Помолчали. Потом Кардан сказал:

— Расклад простой: ты ведешь себя достойно, уважаешь традиции… И к тебе будут относиться достойно. Это я обещаю. Взял в толк?

Турецкий молча кивнул. Кардан спросил с любопытством:

— Кстати, откуда знал, как меня называть? В камеру зашел сразу — Кардан… Только не ври, что вертухай надоумил, — не поверю.

— Говорю же, в прокуратуре я работал. Про тебя и твоих коллег… — Турецкий показал рукой повыше головы, — информирован. Знаю, например, что ты не просто авторитет, а настоящий вор в законе, — спокойно сказал он. Спокойствие спокойствием, но на самом деле это был вызов.

Кардан внимательно посмотрел на него, но отвечать не стал.

Турецкий в самом деле был неплохо информирован. Между авторитетом и вором в законе есть различие. Кто, кто, а бывший следователь Генпрокуратуры хорошо знал, что, по официальной статистике, существует около 20 000 лидеров преступных группировок, в то время как количество воров в законе не больше 400. Причем обычно это люди немолодые, под стать тому же Кардану. До недавнего времени имелась пропорциональная связь между временем отсидки и уровнем уважения в преступном обществе. Но теперь это правило сохранялось только среди русских воров, точнее, среди славянских. С соответствующей суммой денег грузин, например, мог избежать тюремного заключения и пользоваться уважением среди воров. Так что вполне можно было найти 20-летнего грузинского вора в законе, но было трудно найти того же самого среди русских.

…Под утро Турецкий все-таки заснул — ночка выдалась насыщенная. Но поспать довелось недолго. Раздался металлический лязг, и в камеру вошел пожилой контролер.

— Турецкий, на выход.

Никакой реакции.

— Турецкий?!

Ближайший сокамерник растормошил Александра Борисовича. Турецкий продрал глаза, не сразу вспомнив, где находится. Сел на койке.

— Шевелись!

…За дверью камеры он стоял лицом к стене, руки — за спиной, пока контролер запирал дверь. Закончив, тронул Турецкого за плечо.

— Вперед.

Турецкий пошел по коридору. Контролер пристроился к нему вплотную сзади. Сказал тихо:

— Ну, здравствуй, Александр Борисыч.

Турецкий ответил, не оборачиваясь:

— Привет, Сергеич.

Несколько шагов они сделали молча, потом Сергеич сокрушенно покачал головой:

— Лихо жизнь повернулась, а? Раньше я к тебе арестантов на допросы таскал, а теперь тебя самого веду… За что тебя, кстати?

Турецкий пожал плечами:

— Веришь? Не знаю.

— У тебя служба такая — локтем человека заденешь, землетрясение начаться может.

— Какая там служба… Я ж в отставке.

— Вот оно что. Я и не знал. А может, убил кого?

— Не убил. Не украл. Не прелюбодействовал — почти. Ну и так далее. Сам бы хотел разобраться.

— Много ты отсюда разберешься… Стой! — скомандовал Сергеич и осекся. — Прости, служба.

— Нормально все, — отозвался Турецкий и остановился перед запертой решеткой в конце коридора. — Свет не без добрых людей, верно? Ты же вот, например, добрый? Добрый если… что?..

Сергеич нарочито медленно возился с замком.

— Я, Александр Борисыч, старый, а не добрый. Мне до пенсии годик остался, дети у меня, внуки, дачка под Тулой — все никак не дострою…

Турецкому было ясно, что Сергеич намекает на деньги и только ради старого знакомства рисковать не станет.

— Тяжело тебе, конечно… — сочувственно сказал Турецкий. — Кстати, куда ты меня ведешь, не в курсе?

— В суд, — пошутил Сергеич.

Через минуту он ввел Турецкого в какую-то комнату и закрыл за ним дверь. К Турецкому подошел высокий мужчина в хорошем костюме, лет тридцати.

— Здравствуйте, Александр Борисович, меня зовут Олег Витальевич Васильев. Или лучше без отчества?

— А вы кто?

— Я буду представлять ваши интересы на этапе следствия… ну, и в суде, если, — улыбнулся Васильев, — таковой состоится. Я ваш адвокат. Надеюсь, вы не в обиде, что вас ни свет ни заря подняли, но я считаю, времени терять нам нельзя.

Турецкий пожал руку адвоката. Прошел к столу и сел.

— И откуда вы взялись?

Адвокат сел напротив, выложил на стол свое адвокатское удостоверение и договор.

— Я здесь по поручению Ирины Генриховны Турецкой, вот договор за ее подписью.

Турецкий изучил удостоверение и договор. В подлинности документов он не сомневался, конечно, но и бросаться в объятья адвоката не спешил. С Ириной они все-таки почти расстались. Нашла ли она действительно хорошего специалиста, способного помочь, или этот тип будет только обузой?

Васильев тем временем выкладывал на стол пакет с вещами и украдкой подсунул под пакет свернутые в трубочку купюры.

— Ирина Генриховна просила передать вам все необходимое.

— Очень кстати.

Турецкий ловко спрятал деньги в рукав, с интересом поглядывая на Васильева: кажется, толковый парень. Заглянул в пакет — тапочки, трусы, зубная щетка, кубик Рубика — еще одно подтверждение, что адвоката наняла действительно она. Вещи, вероятно, те самые, что были у Ирины приготовлены для встречи в кофейне. Турецкий взял в руки головоломку, повертел ее.

— Напишите список вещей, которые вам еще нужны, и я…

Турецкий отрицательно покачал головой.

— Может быть, какие-то просьбы, пожелания, требования? Хотите подать жалобу? Заявить протест?

Турецкий отложил головоломку и твердо посмотрел в глаза адвокату. Тот взгляд выдержал, только вопросительно поднял брови.

— Закончим лирическое вступление.

— Хорошо. Обвинение серьезное, вы и сами это наверняка понимаете. Да еще этот Найденов — следователь въедливый и педантичный. Вчера вечером я с ним беседовал. Он будет проверять все уголовные дела, по которым вы работали перед тем, как стали частным детективом. А это же десятки томов, сотни фигурантов!

Турецкий криво усмехнулся:

— Советуете запастись терпением?

— Советую сыграть на опережение. Вам нужно вспомнить каждый эпизод, который может заинтересовать следствие. — Адвокат стал загибать пальцы. — Были ли в вашей практике за последний год случаи, когда свидетели или обвиняемые на суде меняли показания, мотивируя это оказанным на них вами давлением? Применяли ли вы во время допросов силу и зафиксировано ли это где-либо документально? Вам приходилось провоцировать ситуации, потенциально опасные для здоровья и жизни свидетелей или подозреваемых, с целью получения интересующих вас показаний, и опять-таки — зафиксировано ли это где-нибудь документально?

Турецкий молчал, но проявлял нетерпение. Он — многоопытный профессионал. К чему это разжевывание?

— В нашем случае лучшая стратегия защиты — это нападение. По всем эпизодам, которые вы вспомните, можно и нужно принять определенные меры: обработать потенциальных свидетелей обвинения и свести к минимуму, а лучше вообще к нулю успехи следствия. Работа кропотливая, но действенная.

— И каким образом вы предлагаете обрабатывать свидетелей?

— С кем-то я могу поговорить сам. Но эффективней привлечь помощь людей более опытных в этом вопросе. У вас же есть друзья, коллеги, которым вы доверяете? Можно попросить их об этом.

— Нет, — после недолгого размышления сказал Турецкий.

— Ни одного человека, которому вы могли бы довериться? — удивленно спросил адвокат.

— Нет. Я вообще против таких методов.

Если Турецкий и превышал полномочия, то только в интересах дела, и теперь он не торопился откровенничать с адвокатом, которого видел первый раз в жизни. По крайней мере, пока.

Адвокат недоверчиво покачал головой:

— Хорошо. Давайте начнем с азов. Расскажите, пожалуйста, во всех деталях обстоятельства вашего задержания. Может, удастся за что-нибудь зацепиться. Да, прежде чем перейдем к делам… Сегодня у вас будет свидание с женой.

— Спасибо, — сказал Турецкий не без удивления. Действительно, дебют этому адвокату явно удался.

…Через час Сергеич вел Турецкого назад в камеру. И они снова задержались у решетки. Сергеич спросил, ковыряясь в замке:

— Ну, что адвокат? Толковый?

— Да.

— Значит, обрадовал?

Вместо ответа Турецкий сунул Сергеичу в руку свернутые в трубочку банкноты.

— Сводки мне нужны милицейские, суточные. Каждый день, пока я тут.

— Да откуда ж я их возьму?

— Не пудри мозги, Сергеич, сам знаешь откуда. У тебя двоюродный брат в Центральном округе не последний человек.

— Все-то ты помнишь…

— А то.

Сергеич отпер замок, пропустил Турецкого в коридор, закрыл замок. По дороге к камере все обдумал и отрицательно помотал головой:

— Даже не проси. Представляешь, что будет, если такую бумагу у тебя во время шмона найдут?!

— Не найдут, Сергеич! — убежденно сказал Турецкий.

Но Сергеич уже откровенно испугался и даже сунул руку в карман, чтобы вернуть деньги. Да только, коснувшись банкнот, которые уже прижились в кармане, пригрелись, передумал.

— А давай я тебе на словах буду пересказывать?

— Сергеич! При тебе буду читать и тут же сжигать. Ни одна живая душа не узнает.

Турецкий не верил, что Сергеич способен качественно запомнить и пересказать целую городскую сводку. Или кто знает, вдруг вообще струсит и выдумает что-то, чего не было.

Сергеич все еще колебался:

— Ох, не знаю, Александр Борисыч…

Но деньги все-таки не вернул. Вот и хорошо.

Турецкий

Турецкий лежал на нарах и сосредоточенно думал.

В двери открылась «кормушка», и рука надзирателя поставила кружку с оранжевой жидкостью.

— Морковный сок.

Турецкий удивленно поднял брови — вот так рацион. У кого это, интересно? Ах, ну конечно.

Кулек подошел к «кормушке», забрал сок и отнес его Кардану.

Турецкий снова и снова пытался анализировать свои последние дела в Генпрокуратуре… Да, перегибал палку — бывал не прав, прежде всего с моральной точки зрения. Но все равно, ведь не за это же его посадили! А за что? Или, может быть, скорее, почему? Для чего? Из-за кого?

Свидание началось в два часа дня. И большой радости не принесло. Турецкий и Ирина сидели по разные стороны решетки. За спиной Турецкого в нескольких шагах молодой веснушчатый контролер ловил каждое слово, контролировал каждый жест. Ирина была преувеличенно оживлена, ей, конечно, хотелось хоть как-то подбодрить его.

— Извини, что опоздал в кофейню, — сказал Турецкий.

— Что ни делается, все к лучшему. По крайней мере, твои вещи у меня были наготове. Вот и пригодились… — Она слабо улыбнулась. — Извини, ничего не принесла тебе поесть, просто не успела сообразить, что надо. Тебе что надо?

— Ничего, меня нормально кормят… Послушай, Ирка. Может, тебе уехать куда-нибудь? Может, к Нинке, в Лондон? Знаешь, как она будет рада!

— Какой еще Лондон?! — оскорбленно ответила Ирина.

— Как какой? Где так много диких англичан… Или еще куда? К друзьям куда-нибудь? К Кате, на худой конец?

Ирина обиделась:

— Я не собираюсь никуда ехать! Я остаюсь дома. Я не крыса, чтоб бежать с тонущего корабля! Лучше скажи, чем я должна тебе помочь?

Теперь рассердился Турецкий.

— Какого корабля?! Что за чушь? — Он взял себя в руки, погладил ее по голове через решетку. — Уезжай, чтобы я хоть за тебя не волновался.

— Руки уберите! — рявкнул охранник и посмотрел на часы.

Ирина вздрогнула:

— Шурка, что ты сделал, а? Что натворил?!

— Натворил? — укоризненно переспросил Турецкий. — Ирина!

— Может, позвонить кому-то из твоих друзей, ну… прежним… чтобы они… ну, как-то… С Головановым я говорила, но боюсь, у них сейчас своих проблем навалом.

— Вот и хорошо.

— Что значит— хорошо?!

— Не важно… Кстати, адвокат откуда?

— От Гордеева. Он же сам в Таиланде отдыхает, ты знаешь. Но я все-таки дозвонилась. Васильев перезвонил мне через полчаса. Он приятель Гордеева.

— Я так и думал, — кивнул он. — Это ты молодец. Но больше не надо никому звонить! И ни с кем обо мне не говори! Поняла?

— Свидание окончено.

— Ты все поняла? — поднимаясь, сказал Турецкий. — И все-таки, ради бога, уезжай куда-нибудь из Москвы. И поскорее!

— Окончено, я сказал! Еще одно слово, и вы будете лишены…

— Обещаешь? — не обращая на него внимания, потребовал Турецкий.

Ирина, закусив губу, кивнула.

— Все! Свиданий больше не будет!

Ирина ушла.

— Да пошел ты, ментяра! — с чувством сказал Турецкий.

Чонг

По улице, примыкающей к стройке, шла старушка. Тяжело дыша, она тащила сумку с турецким хлебом, подсолнечным маслом «Слобода» и пакетом лианозовского молока. Магазин был не слишком далеко от дома, но с каждым днем походы туда давались все тяжелее и требовали все большего количества остановок. Гипертония… Этот диагноз она поставила себе раньше всяких докторов, все-таки не один десяток лет проработала медсестрой в госпитале Вишневского… Старушка равнодушно смотрела по сторонам — ларьки, прохожие, дети… Старалась восстановить дыхание. Один неглубокий вдох — короткая задержка дыхания, глубокий, насколько возможно, выдох.

У соседнего дерева, в нескольких метрах, привалившись спиной к толстому стволу, сидел, уронив голову на грудь, черноволосый парень. Сидел совершенно неподвижно. Сколько времени она отдыхала, столько он и не двигался. Это насторожило. Все-таки глаз у нее был профессиональный.

— Мальчик…

Ответа не последовало.

— Мальчик, эй!

Оставив свой пакет, она подошла к нему. Не мальчик, скорее, юноша. Он бледен, глаза закрыты, на лбу испарина. На плече — самодельная повязка, вся промокшая от крови, которая продолжала сочиться по руке.

Старушка охнула и забыла про собственное самочувствие.

— Господи, что ж это… Товарищи! — И, заметив проходящих мимо двух женщин лет пятидесяти, закричала: — Девчонки! В «Скорую» звоните! Быстрей!

Турецкий

Кардан и Степан сидели за шахматной доской.

Турецкий на своих нарах ковырял ложкой в миске с баландой и изредка посматривал за ходом шахматной партии. Сокамерники его откровенно сторонились, но открытой агрессии, слава богу, пока не проявляли… Настроение все-таки немного поднялось — Турецкий узнал, что адвоката ему прислал старый, проверенный товарищ Юрка Гордеев, и это было уже что-то. Если не знак качества, то уж гарантии — наверняка…

Турецкий задумался и не заметил, что мимо двигался Кулек. Он как бы ненароком задел локтем миску, и она полетела на пол.

— Вот непруха, — посочувствовал Кулек.

Турецкий встал. Кулек с готовностью его встретил — отнюдь не ушел к своей койке, как можно было бы предположить.

— Что, мусор, харчами перебираешь?

Не такое уж это было событие, но все-таки камера ждала очередного столкновения, и вот Степан, например, с живым интересом наблюдал за Турецким. Кардан тоже смотрел — хмуро. Ничего хорошего от этого противостояния он не ждал.

Турецкий ничего не сказал, поднял с пола миску и лег на свою койку.

— Как знаешь, — пожал плечами Кулек и пошел дальше.

Шахматная игра подходила к концу, на доске почти не осталось фигур, и у Кардана было явное преимущество. Степан обхватил голову руками, сосредоточенно размышляя.

— Ходить будешь, Ницше? — спросил Кардан.

— Сейчас-сейчас…

Сосед сверху, по прозвищу Рама, дождавшись, пока Кулек отвернется, протянул Турецкому бутерброд с салом.

Турецкий отрицательно замотал головой:

— Спасибо, не хочу.

— Бери. Пока еще тебе дачку принесут!

— Сыт я.

Сосед смачно откусил от бутерброда, понимающе хмыкнул:

— Переживаешь? Думаешь, все про тебя забыли? Следователь не вызывает? Жена не приходит? Не переживай, это у них такая метода: если сразу не раскололся, будут тебя мариновать, измором брать…

Турецкий кивнул, усмехнулся: ну и жизнь — уголовник рассказывает ему о нехитрых ментовских хитростях. Ирония судьбы.

Сосед, дожевав бутерброд, облизал пальцы, достал из кармана колоду карт, подмигнул.

— Может, сбацаем на интерес?

— Вот мой интерес. — Турецкий показал кубик Рубика.

Степан сделал наконец ход, до которого додумался, и вопросительно посмотрел на Кардана.

— Слышал я про эту сицилианскую защиту, — кивнул вор в законе. — На общем режиме под Иркутском один доктор показывал. Не впечатляет. Шах тебе, Ницше…

Вечером этого же дня Сергеич вел Турецкого по коридору. Оба молчали. Сергеич остановил подследственного у двери, похожей на дверь камеры, только без номера, отпер ее. Это оказался карцер. Турецкий вопросительно посмотрел на Сергеича. Сергеич легонько подтолкнул Турецкого внутрь, достал из-за пазухи несколько сложенных листов, сунул ему. Сказал шепотом:

— Читай, Борисыч. Десять минут у тебя, — и захлопнул дверь. Запирая, пробормотал себе под нос: — Так оно надежней будет…

Лампочка в карцере почти не давала света. Турецкий развернул листы, но не смог разобрать ни слова. Пришлось жечь спички и читать при свете пламени. Тут бы больше подошла зажигалка, но зажигалки у него не было, обзавелся бы, если б знал, что понадобится…

Турецкий просматривал один лист за другим и ничего интересного не обнаруживал: обычное перечисление квартирных краж, разбоев, аварий, самоубийств… Ни одна фамилия, ни один объект не вызывали ассоциаций. А между тем кто-то же должен как-то воспользоваться его изоляцией, иначе зачем его арестовали? Собственно говоря, это основной вывод, который у него был на настоящий момент, все прочие идеи Турецкий отмел… Он ждал, когда же Сергеич его отопрет, но контролер все не появлялся. И это было довольно странно, он же не мог не понимать, что на изучение пяти страниц много времени не понадобится… Часа через полтора бесплодного ожидания Турецкому стало не по себе. Он в сотый, наверно, раз подошел к двери, прислушался — тишина. Может, Сергеич сидит за дверью? Осторожно поскребся — никакого ответа.

Будильник

Руслан Тазабаев спал на нарах в одиночной камере. Это была камера и не камера. Широкоэкранный телевизор, кондиционер и даже душ смотрелись тут несколько сюрреалистично. И все же это была тюрьма. Другое дело, что его личная тюрьма. Практически собственная…

Бесшумно открылась дверь, но Будильник мгновенно проснулся и увидел в проеме двери две фигуры в форме работников СИЗО. Он сел, потер ладонями лицо, отгоняя сон. Спросил недовольно:

— Какого хрена надо?

Надзиратели быстро переглянулись: не рассчитывали, что Будильник проснется.

Будильник пригляделся к ним:

— А чего это я вас раньше не видел, бугры?

— На пол! — зашипел один из надзирателей. — Мордой в землю! Руки за спину!

Второй включил свет.

— Совсем оборзели… — Будильник тяжело опустился на колени, лег, забросил руки за спину. — Завтра сами у меня будете землю жрать…

Второй надзиратель, воровато выглядывая в коридор, кивнул первому. Тот подошел к Будильнику, защелкнул у него на запястьях наручники, коленом прижал руки Будильника к спине. Второй надзиратель набросил ему на шею ремень и рванул, профессиональным движением ломая шею. Будильник не успел издать ни звука.

— Готово…

Надзиратели сняли с него наручники. Ремень завязали петлей, надели Будильнику на шею, перебросили через прутья оконной решетки и затянули, подвешивая тело над полом. Осмотрелись. Вроде бы все.

— Депрессия у человека случилась, — фальшиво-сочувственно сказал первый надзиратель.

Второй кивнул: да, мол, ничего не попишешь. Они вышли из камеры.

Будильник висел на ремне. Лязгнул засов. Лампочка погасла.

Турецкий

Контролер Сергеич наконец отпер дверь карцера. Турецкий сидел на корточках у стены. Открыл глаза, молча посмотрел на Сергеича.

— Извини, — деловито сказал тот. — Домой звонил — с внуком скандалил. Такая дубина растет! Восемнадцать стукнуло, в армию надумал идти, представляешь! — вздохнул Сергеич. — Его бы в войска МВД пристроить, чтобы в Москве служил… Кстати, Александр Борисыч, ты помочь не можешь?

— Отсюда? Нет, не могу. — Турецкий вернул листы Сергеичу.

— Нашел что-нибудь?

Турецкий отрицательно покачал головой:

— А что искал?

— Следы тех, кто меня сюда засунул.

— Это-то понятно. А какие они должны быть, эти самые следы?

— Если бы знать…

Сергеич вернул Турецкого в камеру как раз перед прогулкой. Арестантов вывели во внутренний двор тюрьмы. Турецкий впервые за двое суток закурил на свежем воздухе. К нему подошел Кардан. Поинтересовался:

— Давеча расстроенный со свиданки пришел. Случилось что?

Александр Борисович покачал головой:

— Просто с женой виделся…

— Ясно.

Турецкий был благодарен Кардану за этот лаконичный, но человеческий разговор. И почувствовал потребность его поддержать.

— А к тебе ходит кто-нибудь?

— Настоящему вору семью иметь не годится. — Кардан потеребил свой рубль-медальон и отошел.

Турецкий понял, что получил щелчок по носу. И поделом. Он — следак в недавнем прошлом, а сейчас сыщик, пусть и частный. А вокруг — уголовники. Турецкий сел на землю, опершись о стену. Неподалеку оказался Степан.

— Когда же ты все-таки сломаешься? — развязно спросил парень.

— Жаждешь увидеть хит сезона?

Степан ухмыльнулся — по всему видно, что именно так.

— А ты организуй тотализатор, сделай ставку… Только, боюсь, проиграешь.

— Это почему же еще? — не без обиды спросил Степан.

Турецкий с сожалением посмотрел на него. Решил объяснить — в конце концов, Степан в свои восемнадцать еще не совсем пропащий для общества человек, а голова его забита всякими глупостями.

— Тут ломается тот, у кого за душой ни черта, кроме страха за свою шкуру, желания найти местечко потеплее и жратву повкуснее. А я думаю: родился человеком, ну и будь им — не кроликом, не волком позорным, как тут говорят, а человеком! И тогда никакой специальной идеи вроде «Россия для русских» по жизни не потребуется.

— Это смотря каким человеком, — запальчиво возразил Степан. — Русским — я понимаю, да…

— Слушай, ты, философ неприятных истин. Если ты — человек, то это уже независимо от национальности или от того, по какую сторону решетки находишься.

Степан мгновенно распалился, подскочил, только что за грудки не схватил.

— А я, между прочим…

Турецкий закрыл ему рот пятерней и легонько оттолкнул:

— А ты не сломался не благодаря своей великой идее, а вопреки ей. Бывает и так.

Видно было, что Степан слушает, но не слышит. Слишком сильна в нем была неприязнь к Турецкому, он и мысли не хотел допускать, что Турецкий может быть прав.

— Если я и не увижу, как тебя прогнут, то только потому, что выхожу скоро! Не находит суд достаточных оснований, чтобы меня посадить, понимаешь, мент?! Ты меня на полгода засадил, а суд…

— Я тебя не сажал, — напомнил Турецкий. — Я занимался твоим делом полтора года назад, и ты тогда оставался на свободе.

— Не важно! Не ты, так твои корешки. А теперь суд оправдает! Или присудит штраф! И получается, что я зазря здесь корячился!

Турецкий смотрел на парня с интересом.

— Спасибо за мысль.

— Чего?!

— Не обращай внимания… А если бы я не запер тебя за хулиганство, через полгода ты сел бы за убийство или за терроризм.

— Да с чего ты так уверен?!

— Опыт, — объяснил Турецкий, — сын ошибок трудных.

— Да пошел ты!

Вечером следующего дня Турецкий читал в карцере очередную милицейскую сводку, на этот раз вооружившись зажигалкой, которую одолжил Рама, предлагавший бутерброд с салом и партию в карты. И снова не нашел, за что можно было зацепиться. Турецкий отложил бумаги и некоторое время размышлял. Поднялся на ноги, коротко стукнул в дверь.

Сергеич отпер. Турецкий отдал ему сводку.

— Теперь, Сергеич, мне нужны списки освобожденных из следственных изоляторов после моего ареста.

— Зачем это? — подозрительно спросил контролер.

Турецкому пришлось объяснять — сейчас Сергеич единственный его союзник с реальными возможностями. Адвокат — это хорошо, но кто поручится, что их беседы не слушают? Да и неизвестно, какие у Васильева возможности.

— Понимаешь, Сергеич, скорее всего, меня взяли, чтобы развалить какое-то дело, которым я занимался и которое еще в процессе. Тогда очень может быть, что кого-то, кого я посадил, сейчас могли выпустить. И если я его вычислю…

— Сдурел?! — испугался Сергеич. — Не буду я никакие списки доставать!

— Очень нужно, Сергеич! Если ты о деньгах, так будут тебе еще деньги…

Но Сергеич был сильно напуган таким поворотом. И его логика была Турецкому в общем-то ясна. Если у сильных мира сего есть зуб на Турецкого и выяснится, что он, Сергеич, маленький человек, ему помогал…

— Нет, даже не проси! И больше не заикайся об этом.

Вернувшись в камеру, Турецкий сразу же подошел к Кардану.

— Дело есть.

— Что за дело?

— Нужно узнать, кто был освобожден из следственных изоляторов после моей посадки. Ты… можешь помочь?

— Могу, — после паузы сказал Кардан. — Но не буду.

— Я не собираюсь их использовать во вред…

— Базар окончен.

Отказав Турецкому в его просьбе, Кардан включил телевизор. Турецкий не успел отойти и увидел на экране фуру, под завязку забитую картонными ящиками.

— …налоговая полиция задержала партию контрабандных лекарств на сумму в двести тысяч рублей. — Это были криминальные новости на федеральном канале.

Сменилась картинка. Диктор в студии прочитал следующее сообщение:

— В Москве скончался криминальный авторитет Руслан Тазабаев по кличке Будильник. Он содержался в одиночной камере «Матросской Тишины» и, по не подтвержденным пока данным, покончил с собой.

«Когда же он успел сесть? — поразился Турецкий. — Одновременно со мной, что ли?! Только-только в Москву в поезде ехал…»

— Вот, например… Ты сел, а Будильник освободился. Подчистую… — сказал Кардан.

Турецкий кивнул, пытаясь сдержать бурлящие эмоции. А что, если его арест и смерть Будильника — звенья одной цепи? И кто-то подчищает хвосты? Кто-то…

— А реально узнать, сам Будильник это сделал или ему помогли? Чего в жизни не бывает, верно?

— Странные у тебя идеи… С чего бы это?

— Есть причина. Любопытство не праздное. Ну, так как?

— Никак. Глупое любопытство.

— Почему?

Кардан посмотрел на него с жалостью.

— Будто так неясно?

— Так неясно же.

Кардан пожевал губами и сообщил:

— Если человек сам садится в тюрьму, зачем ему вешаться?

Вот оно что! Будильник сел сам. Понятно, каким образом. В чем-то пустяковом признался и спрятался в тюрьме. Но почему? Совесть замучила? Или боялся чего-то? Нет, чтобы строить цепочку дальше, надо быть уверенным в исходных данных.

— Кардан, моя просьба в силе. Сам Будильник себя кончил или помогли?

— Много просишь. А чем платить будешь?

— Здесь у меня ничего нет…

Кардан долго с прищуром смотрел на Турецкого. Наконец кивнул.

— Хорошо, я узнаю. Но ты сам это выбрал. Теперь ты — мой должник.

— Разойдемся как-нибудь… — примирительно сказал Турецкий.

— Не как-нибудь, а как я скажу.

Турецкий молча пошел к своим нарам. Вытер украдкой пот со лба.

Ирина

Ирина Генриховна сидела на кухне. Перед ней стояла чашка чая, на тарелке лежал надкушенный бутерброд. Она жевала вяло, без аппетита. Рядом на стене висел календарь, в нем жирными крестиками были зачеркнуты дни, которые Турецкий уже провел в СИЗО… Ирина с отвращением посмотрела на бутерброд, вздохнула — кусок не лез в горло. Она выбросила бутерброд в мусорное ведро, сгрузила грязную посуду в раковину. Подошла к календарю, поставила маркером очередной крестик.

Прошлась по комнатам, шарила глазами по стенам, по мебели.

— Шурка! Ну что же нам с тобой делать?!

В профессиональном смысле Ирина считала мужа человеком опытным и предусмотрительным. Он должен был заранее предвидеть любые, самые изощренные происки недругов. И что должен был сделать? Запастись ответным оружием? Возможно… Тогда это оружие — вещдоки, документы или еще что-то где-то припрятано. Если бы оно было в «Глории», Голованов бы знал. Значит? Надо искать в квартире.

Ирина еще раз обвела комнату взглядом…

В прихожей, встав на табуретку, она достала с антресоли картонную коробку. Вернулась с ней в комнату. Вывалила на диван содержимое коробки: ксерокопии документов, фотографии — домашний архив Турецкого. Стала перебирать документы. Все они были старые и вряд ли могли как-то помочь. Фотографии тоже не содержали никаких подсказок — снимки в основном были семейные, да еще несколько фотографий Турецкого с сослуживцами.

Она обыскала стол. Подошла к книжным полкам, пальцами пробежала по корешкам книг, нескольким самым толстым заглянула под корешок переплета, две-три книги встряхнула: не лежит ли что-то между страницами… Не лежит.

Вооружившись отверткой, отвинтила заднюю крышку телевизора. Безрезультатно.

Проверила стулья: не вынимаются ли ножки. Осмотрела плинтусы: нет ли где свежего блестящего шурупа. Остановилась посреди комнаты, беспомощно опустив руки — ничего, что могло бы помочь мужу.

Села на диван. Отпихнула от себя кучу бумаг, подтянула колени к груди, оперлась о них подбородком, посидела в задумчивости… Нинку бы сюда… С ее-то аналитическими способностями. Позвонить, что ли, дочери, в самом деле?..

Стоп. А гараж-то она не обыскала!

Она схватила ключи, накинула куртку и сбежала по лестнице, игнорируя лифт…

В гараже долго искать не пришлось. В ящике с инструментами Ирина нашла аудиокассету.

Турецкий

Утром состоялась новая встреча с Васильевым. Он привез новый пакет от Ирины — сигареты, продукты.

— Ну, как вы?

— Все еще не могу поверить, что это со мной происходит. Может быть, вся предыдущая жизнь была сон и на самом деле я — отпетый рецидивист?

Васильев улыбнулся:

— Гипотеза не лишена оригинальности, но не конструктивна… Я подумал, раз вы не хотите соревноваться со следствием и опережать его… может быть, воспользуемся другим, еще более действенным способом, чтобы выйти на свободу? Поторгуемся? — Адвокат вопросительно поднял брови.

Турецкий был бесстрастен, он пока не понимал, о чем именно речь, и ждал продолжения.

— Система простая и эффективная. Такие вещи всегда работали на Западе, теперь начинают приживаться у нас. Кстати, давно пора.

— Не отвлекайтесь. Что нужно конкретно?

— Нужно предложить следователю некую информацию, которая перевесит все обвинения в ваш адрес. А лучше не следователю, а кому-то рангом значительно выше. Ведь ясно же, что дело заказное, — вас решили превратить в показательного козла отпущения. Ну, в самом деле, кто буквально, слово в слово, придерживается рамок УПК?! А вы сейчас за всех отдуваетесь. — Адвокат встал, опираясь ладонями на стол, внушительно навис над Турецким. — Надо продемонстрировать, что подследственный Турецкий крайним быть не собирается и покорно терпеть это тупое юридическое буквоедство не намерен! — Васильев сел, подмигнул, сказал на два тона ниже: — У него самого кое-какие тузы в рукаве припрятаны…

Турецкий размышлял. Звучит убедительно. Если только… Адвокат на самом деле пытается выяснить, знает ли Турецкий истинную причину своего ареста, или ему это все равно? И если да, то хочет узнать больше: есть у Турецкого что-то на Максакова, не вошедшее в уголовное дело по Тазабаеву, — какие-то свидетельства или улики, которые могут всплыть в самый неподходящий момент… Интересно, интересно…

Турецкий едва заметно улыбнулся, кивнул:

— Тут действительно есть над чем подумать. И давай на «ты».

Адвокат с удовольствием пожал протянутую руку.

Александр Борисович вернулся в камеру к обеду. Все уже получили свою еду, Турецкий тоже и с миской пошел к своим нарам.

Открылась «кормушка». Рука поставила кружку.

— Морковный сок.

Кулек пошел к двери.

— Отдохни…

Кулек удивленно оглянулся.

— Сядь, я сказал! Турок…

Турецкий внимательно посмотрел на Кардана. Встал, прошел мимо взбешенного Кулька. Принес Кардану кружку. Тот забрал сок, сказал тихо:

— Гастрит у меня, понял?

— Понял.

И еще на полтона ниже.

— А Будильника таки… кончили. Отвечаю.

Турецкий благодарно кивнул.

— Значит, помни. Ты мне должен.

Турецкий, сдвинув брови, кивнул еще раз. Должен, значит, должен.

— Держи ухо востро, — посоветовал Рама, оглядываясь на Кулька. — А еще лучше — грохни его. Ты ему — поперек горла. Не успокоится.

— Не выйдет.

— Почему?

— Потому что в принципе я человек мирный. Как пел Высоцкий: «Бить человека по лицу я с детства не могу».

— Этот, что ли… как его… пацифист?

— Не пацифист. Если меня доведут, если надо защищать родных или друзей, то я уже не смотрю, сильнее я или слабее, могу отгрести или нет. Но при этом всегда помню, что человек отличается от других животных умением говорить. Поэтому не бью первым.

— То человек, а то — Кулек, — веско сказал Рама.

— Не важно.

— Тяжело тебе придется.

— Посмотрим, сказал слепой.

Агеев

Мобильник Агеева зазвонил, когда он, возвращаясь с обеда, въезжал на Неглинную и был уже в двух шагах от «Глории».

— Мне нужен Филипп Агеев.

— Я слушаю.

— Мне ваш телефон дал Голованов. Я не смогла дозвониться Александру Борисовичу, а Голованов сказал, что он сейчас занят и я должна позвонить вам.

— Говорите.

— Меня зовут Марина Мальцева. Я…

— Не объясняйте, я знаю, кто вы, и тоже занимаюсь делом вашего мужа, — деликатно оборвал Филя. — Я в курсе всех обстоятельств.

— Филипп! Я нашла записную книжку мужа. И там есть китаец, самый первый поставщик Николая! Я говорила Александру Борисовичу о нем. Вдруг это поможет вам в расследовании? Тут и адрес цеха есть…

— Очень хорошо, продолжайте.

— Его зовут Чен, Лао Чен…

— Диктуйте адрес.

Через четверть часа он был в подпольном швейном цехе Лао Чена. То, что производство подпольное, Агееву стало ясно сразу, он с таким интерьером сталкивался не раз и не два. Но в данных обстоятельствах ему не было до этого никакого дело. Этот цех был похож и на цех Чжана, тот самый, который разгромили и сожгли бандиты. Такая же теснота. Похожий ряд швейных машин вдоль стены. Такие же мужчины, женщины и подростки за работой. Такой же грохот и лязг.

Для удобства Филипп представился коммерсантом по имени Георгий Фрадков. Ему показалось, что фамилия премьер-министра вполне подходяща для такого рода занятий.

Улыбчивый китаец лет пятидесяти, Лао Чен, остановился у тюков с материей. Продемонстрировал качество.

Филя восхищенно поцокал языком:

— Лао, вот эти шторы возьму уже на следующей неделе! Качество отличное! Настоящая фирма!

Китаец удовлетворенно подтвердил:

— Фирма-фирма, уважаемый Георгий! Берите много. Две партии берите.

— А что? Может, и две возьму… Хорошо, что я твой адрес нашел. Я когда из Москвы четыре года назад уезжал, мне вас один друг советовал.

— Друг — это хорошо. Хорошо — друг. Если друг не советует, вы дорогу сюда не найдете!

— Колян его зовут. Помнишь такого? Колян-Николай! Давно его не видел… Не знаешь, как его найти?

Чен заявил, все так же улыбаясь:

— Николай — не знаю. Узнаю — говорю сразу, уважаемый Георгий!

Агеев хлопнул его по плечу:

— Спасибо, Лао! Клевый ты мужик!

Чен, чувствуя руку на своем плече, придержал ладонью карман пиджака — из кармана чуть выглядывала пачка пятисотрублевок, ее китаец и защищал от посягательства, не заметив, что второй рукой коммерсант Георгий молниеносно опустил в другой карман его пиджака нечто размером с пуговицу — подслушивающий жучок.

Голованов изучал распечатки бухгалтерии фирмы Мальцева — об этом просил Меркулов, и хотя Голованов был убежден в тщетности такого занятия, но все равно больше делать было нечего. Плетнев пил минеральную воду, сидя на подоконнике скучал. Филипп Агеев дремал за своим рабочим столом, положив голову на руки.

— Странно, — сказал вдруг Сева.

— Что именно? — спросил Филя, не открывая глаз.

Плетнев тоже посмотрел вопросительно.

— Мальцев жертвовал деньги на благотворительность, уходил от налогов.

— Обычное дело, — сказал Плетнев.

— Обычное-то обычное, да не совсем. Суммы какие-то просто смехотворные. Так на налогах не сэкономишь. Год назад он жертвовал гораздо больше.

— Значит, дела у него последнее время шли не очень, — предположил Агеев.

— Тогда зачем вообще это было делать? Из того, что я вижу, складывается только одно впечатление. Он кому-то что-то доказывал, демонстрировал, причем явно не налоговой полиции.

— Каким-то рэкетирам?

— Едва ли, — задумчиво сказал Голованов. — Пожалуй, стоит посоветоваться с Меркуловым.

— Его же нельзя беспокоить, — напомнил Плетнев.

— Боюсь, время пришло.

Ирина

Ирина сидела на диване возле магнитофона и слушала найденную пленку. Она практически ничего не понимала и была так сосредоточена, что не слышала, как хлопнула входная дверь. В комнату вошла Катя с пакетом. Ирина заметила ее, только когда та подошла вплотную, вздрогнула.

— Уф, Катька, нельзя так людей пугать!

Выключила магнитофон.

— Привет! — наигранно весело сказала Катя. — Решила заскочить посмотреть, как ты тут подоконники грызешь. Вот, — она приподняла пакет, — в супермаркет забежала.

В пакете были фрукты, йогурт, блинчики, пельмени.

— Да была я сегодня в магазине.

— Н-да? И где же продукты?

— Турецкому отправила.

— Понятно. Ничего, лишним не будет. Что от мужа слышно?

— Аты разве телевизор не смотришь? Он сбежал сегодня утром.

— Как?! — Катя села рядом.

— Шутка.

— Нашла случай пошутить… Что адвокат?

— А что адвокат? Звонит, отчитывается, но, в общем, ничего нового.

Обе замолчали. Катя почувствовала себя лишней: похоже, Ирина ей не рада и помощи от нее не ждет. Но она все-таки попыталась как-то наладить контакт. Спросила беззаботным голосом:

— А что это ты слушала, когда я вошла? — кивнула на магнитофон. — Голос как будто знакомый…

— Нашла вот у Турецкого — спрятано было… Не знаю, вдруг это как-то поможет?

Ирина включила запись. Катя вслушалась в голоса. Вдруг энергично закивала.

— Знаю, знаю! Точно. Вот этот — министр, забыла фамилию… Макаков… Нет, Максаков!

— Максаков?

— Ты где живешь, Ирка? Министр такой есть, по ящику часто выступает…

— А второй?

— Второго не знаю… Подожди! Ты думаешь, это какая-то улика? Против кого? — Катя немедленно увлеклась. — Против этого второго? Максаков-то большая шишка…

— Не знаю.

— Ты бы передала пленку адвокату, пусть он послушает и спросит у Александра.

— Может, и передам, — кивнула Ирина. — Или сама у него спрошу. И вообще, не говори об этом никому, ладно?

— Хорошо, — вздохнула Катя и пошла к двери, остановилась. — Послушай, а может, ко мне пока переберешься? Страшно ведь одной, а?

Ирина вспомнила настоятельные просьбы мужа уехать из дома. Что они все, сговорились, что ли?! А кто в лавке останется? И она сказала решительно, хотя совсем неискренне:

— Мне не страшно. И потом, я уверена, со дня на день он уже вернется.

Катя ушла, пряча улыбку. Черт разберет этих Турецких. Только-только вроде бы разругались насмерть, и вот поди ж ты…

Турецкий

Турецкий сидел на корточках, прислонившись к стене, и с тоской поглядывал на высокий забор. Арестанты были на прогулке, но Александра Борисовича свежий воздух не радовал.

Дни идут. Из тюрьмы он ничего не может сделать. И не может никому довериться. А от его бездействия там, на воле, возможно, пострадают невинные люди.

Неподалеку Степан интенсивно отжимался.

— Физкультура, да? — вяло поинтересовался Турецкий.

— Я к воле готовлюсь. Тебе-то что?

— Физкультура — это зло, — сказал Турецкий.

— Как это? — удивился Степан.

— Да очень просто. Взять, например, бег. Бегущий напрягается, потеет, громко дышит и выглядит неопрятно, даже если он в форме. А идущий практически всегда элегантен. Никакого особенного надрыва и напряжения, просто переставляешь ноги в любом направлении и наблюдаешь окружающее. Опять-таки регулярные прогулки не только положительно влияют на организм, но еще и провоцируют умственную деятельность. Идешь себе, идешь, и вдруг в голову начинают проникать всевозможные мысли. А мысли — это всегда хорошо.

Степан наконец понял, что над ним просто издеваются.

— Да пошел ты…

Через некоторое время Степан не выдержал и подошел снова.

— А ты, значит, моцион игнорируешь? И даже не ходишь, не то что не бегаешь… Некачественно себя ведешь, мент. Неизвестно, сколько еще сидеть, надо форму поддерживать.

Вдруг рядом оказался Рама.

— Не мешай, он побег планирует.

Степан засмеялся. Рама сделал ему знак глазами. Степан остался недоволен, но все-таки подчинился — отошел. Рама присел рядышком с Турецким.

— Как жизнь, корешок? Не говори, сам все знаю — солнышко светит, но не греет.

Турецкий молчал.

— Знаешь, почему меня Рамой кличут? Потому, что у меня все есть: хочешь бухло, хочешь «снежку» или гашику… Услуги тоже оказываем: малява на волю или дружку позвонить…

— Спасибо. Денег нет.

Рама пожал плечами:

— Ну, если заведутся деньжата и охота появится, знаешь, что делать.

Рама оставил Турецкого и двинулся к Кульку. Кулек медленно брел по двору, курил. Рама пристроился рядом. Они ловко обменялись маленькими сверточками: Кулек Раме — деньги, Рама Кульку — таблетки.

— Колеса новые, особо забористые.

Кулек довольно ухмылялся.

Турецкий встал, подошел к Степану.

— Можешь весточку передать, когда выйдешь отсюда?

— Мочь-то я могу, да только что за интерес?

— А если я тебя попрошу о более серьезном одолжении?

Степан округлил глаза:

— Ну, мент, ты даешь! Наглеешь не по дням, а по часам. А впрочем, интересно, говори.

— Я хочу, чтобы ты съездил ко мне домой.

— Зачем?

— Слушай и не перебивай…

Вернувшись в камеру, Кардан и Степан вернулись к прерванной шахматной партии. Турецкий лег подремать.

Кулек на своих нарах проглотил таблетку, запил из чекушки водкой, откинулся на спину: готовился ловить кайф. Глаза его начали постепенно становиться бешеными, и через минуту он забился в конвульсиях, что-то нечленораздельно выкрикивая. Похоже, у него были галлюцинации. Кулек соскочил с нар, заметался по камере, влез на стол, расшвырял шахматные фигуры, схватил доску, рубанул ею воздух — ему явно мерещились какие-то монстры… Но вместо воображаемых монстров на пути доски оказался Степан. Еще мгновение, и Кулек рубанул бы его по голове…

Турецкий сбил Степана в сторону. Потом скрутил Кулька и хорошенько приложил его головой об стол. Кулек потерял сознание.

Степан не успел даже как следует испугаться, сидел на полу, растерянно хлопал глазами. Кардан хмурился, среди сокамерников пронесся ропот неодобрения — Турецкий нарушил соглашение.

Турецкий протянул руку Степану, чтобы помочь встать. Степан, опомнившись, подскочил как ужаленный, схватил Турецкого за грудки:

— Кто тебя просил?! Я тебя просил?! Мне такие жертвы не нужны, понял?! Иди в задницу со своим героизмом!

Последние слова Степана заглушил лязг засова и грохот открывающейся двери. Вошел веснушчатый контролер. Несколько зэков тут же загородили Кулька, лежавшего в отключке.

Турецкий отцепил от себя пальцы Степана.

— Лосев, на выход.

— Слышишь, в задницу! — кричал Степан Турецкому.

— Лосев, твою мать! В суд собирайся!

Пять часов спустя Турецкий сидел на своих нарах и вертел кубик Рубика. Вокруг него был уже абсолютный вакуум: сокамерники демонстративно его не замечали. Кардан, Кулек (он уже пришел в себя) и еще несколько арестантов о чем-то беседовали в закутке Кардана. Очевидно, речь шла о Турецком, но никто не оборачивался в его сторону.

Открылась дверь, и в камере появился Степан. Он улыбался и с порога закричал:

— Свободен!

По камере прокатился гул одобрения. Степан пошел к своим нарам — собирать вещи. Сокамерники подходили, поздравляли, хлопали по плечам, жали руки. Степан возбужденно выкрикивал:

— Шесть месяцев дали! А я уже! Я даже пересидел, получается, несколько дней… Свобода, братва! — Он сваливал в сумку последние вещи. — Свобода это, как же это… щас… — он посмотрел в потолок: — осознанная необходимость, вот!

— Не загибай, — презрительно сказал Кулек.

Под его взглядом Степан стушевался, опустил голову, забормотал:

— Главное — ничего не забыть… — Он заглянул под матрас, бегло осмотрел камеру: не оставил ли где чего? — Возвращаться как-то неохота… — Глянул на Турецкого, подошел к нему. — Ну, пока, мент. Видишь, выхожу…

— Удачи, — сказал Турецкий, не отрываясь от своего кубика.

— А тебе сидеть! — не смог удержаться Степан. — И притом, неизвестно, сколько жить осталось. И кто в этом виноват, кроме тебя самого?

Турецкий двусмысленно улыбнулся — якобы тому, что собрал кубик, но на самом деле он хорошо понимал состояние Степана. Парень был благодарен Турецкому и рад бы извиниться, что все так вышло, да иногда бывает трудно себя заставить. Кроме того, ситуация неподходящая.

…На очередной прогулке Турецкий медленно ходил по кругу. Другие арестанты старались близко не подходить, заранее уступали дорогу.

Кулек сидел у стены, курил, посматривал на охранников. Улучил момент, когда Турецкий проходил максимально близко, а охранники увлеклись. Поднялся на ноги, выплюнул сигарету. Вытащил из рукава заточку и ударил Турецкого в спину — под лопатку. В момент удара Турецкий повернулся, и, к своему изумлению, Кулек увидел, что его враг… улыбается.

Меркулов

Десять раз поклявшись не волновать Меркулова, Сева наконец прорвался к телу. Константин Дмитриевич был еще, конечно, не в форме, но на щеках уже проступил румянец, и по всему чувствовалось, что зам генерального изнывает без дела. Голованова он выслушал внимательно, потер как всегда тщательно выбритую щеку и сказал:

— Я согласен с твоим выводом, Сева. Только неизвестные рэкетиры тут ни при чем. Я думаю, Мальцев делал это для жены. Он утаил от нее часть дохода за последний год, это мне уже давно было понятно. В бухгалтерских цифрах Марина не сильна, ей достаточно было указать на эту проверенную схему ухода от налогов. А вот как Коля распорядился этими деньгами, это вопрос.

— Ответ на который приведет нас к убийце?

Меркулов не ответил. Вместо этого спросил сам:

— Как там Турецкий?

— Не вернулся еще, — привычно соврал Голованов, хотя в самих этих словах никакой лжи не было, другое дело, что Меркулов не знал, откуда именно.

Меркулов был немного удивлен, что за все это время Турецкий так и не позвонил. Правда, врачи отобрали у него телефон, и жена, конечно, была на их стороне, так что, может, Сашка и звонил… Впрочем, это сейчас не слишком сильно занимало мысли Меркулова. Он думал о своих одноклассниках. И чем больше думал, тем сильнее хмурился. Куда, в самом деле, дел свои деньги Мальцев?

Максаков

Максаков маялся в постели с любовницей, пышной двадцатипятилетней брюнеткой. Он лежал на спине, брюнетка ублажала его, но без особого успеха. Спросила лукаво:

— Котик, может, лучше массаж?

— Давай еще попробуем…

Брюнетка привычно подчинилась.

Раздался деликатный стук в дверь. Возбужденный Максаков не обращал внимания. Стук повторился.

— Котик, это не твоя благоверная?

— Она на Канарах… обугливается… — пробормотал он. — Это домработница…

Из-за двери раздался женский голос:

— Виталий Иванович! Петр Семенович приехал.

— Подождет, незваный… — Максаков теснее прижал к себе любовницу, — гость…

Однако настроение ушло. Брюнетка еще пыталась что-то делать, но у Максакова уже определенно ничего не получалось.

— Черт бы его… — Он отстранил любовницу, поднялся, набросил халат. Вышел в другую комнату.

У камина стоял генерал Петр Зима.

— Без звонка, как снег на голову… — раздраженно сказал Максаков.

— Оторвал от государевых дел? — насмешливо осведомился Генерал.

Максаков отмахнулся:

— Раз приехал, рассказывай. — Он подошел к бару, выбрал подходящее вино.

— Все сделано, можешь спать спокойно. — Генерал бросил быстрый взгляд в сторону спальни. — Наш энергичный друг больше тебя беспокоить не станет.

— Уверен?

— Убежден.

Максаков повеселел:

— Что ж. За это стоит… — Он разлил вино по бокалам. Отсалютовал бокалом, выпил.

Генерал сделал ответный жест, но на самом деле это он так поприветствовал любовницу Максакова, выглянувшую из спальни. Она улыбнулась и ушла назад.

Генерал сказал, как бы между прочим:

— Его, правда, должны были прессануть при аресте — чтобы сразу в штаны наложил. Следователи, которые сами много шороху наводят, часто мягкие оказываются, как пластилин… — Он допил. — Отличное вино, кстати.

— Это я еще тебя в свой погреб не водил! — И Максаков добавил одобрительно: — А прессануть — это хорошо, это мы понимаем.

— Хорошо-то оно хорошо, да только не вышло. Управиться с ним непросто оказалось.

У Максакова вытянулось лицо.

— Чего ты испугался? Говорю же, все уже сыграно. На нем такие статьи — сидеть и сидеть. Плесни-ка волшебства в хрустальный мрак бокала? — Генерал протянул бокал.

Максаков плеснул.

— Может, отметим завтра? — предложил Зима. — Можно на охоту съездить. У меня егерь есть знакомый…

— Завтра я занят — коллегия министерства.

— Все-таки я не понимаю, — хмыкнул Генерал, — чем ты там занимаешься в своем министерстве. На хрена все это нужно? И кому?!

— Просто ты не политик, вот и не понимаешь.

— Это точно, я не политик, — подтвердил Генерал.

Степан

Степан шел по улице с бутылкой пива. На ногах — гриндерсы, на плечах — скинхедовская куртка. Он был свободен и независим. Встречные вьетнамцы, китайцы, негры косились на него с опаской. Степан ухмылялся. Но на самом деле он не чувствовал какой-то особенной радости от того, что появилась возможность вернуться к прежней жизни. Что-то в нем перегорело, пока сидел, что ли? Чего-то ощутимо не хватало…

Он увидел парикмахерскую. Провел рукой по голове — волос немало отросло за полгода в камере. Может быть, не хватало именно этого? Степан подошел к крыльцу, на котором перекуривал парикмахер. Он окинул молодого человека опытным взглядом, выбросил окурок в урну.

— Под ноль? — Парикмахер сделал приглашающий жест вовнутрь.

Степан пожал плечами, опустил в урну пустую бутылку из-под пива и пошел дальше… Остановился в сквере, забрался на скамейку — сел на спинку, ноги опустил на сиденье. Сделал звонок по мобильному телефону. Сказал в трубку тихо и грустно:

— Мам?.. Ну, я вышел, мам. Правда, да. Не верится… Нет, все хорошо. То есть нормально… Нет, пока не приеду. Нет, просто дело есть. Не могу объяснить. Ну, мам! Хорошо. Хорошо. Я тоже очень соскучился, мама… — Он нажал отбой и сглотнул комок в горле.

Турецкий

Турецкий пришел в себя на койке тюремного лазарета. Жив? Вроде да… Значит, все получилось?.. Турецкий осмотрелся. В палате он был один. Палата — та же камера, только почище. Те же решетки на окнах, дверь, запертая на засов снаружи. Турецкий попытался подняться, поморщился — больно. Повторил попытку более осторожно: приподнял вначале голову, поворочал шеей — нормально. Правая рука тоже действовала, а вот левая слушалась плохо и отдавала болью в плечо. Турецкий откинул одеяло — грудь и левое плечо были перетянуты тугой повязкой. Он приподнялся на правом локте, проверил подвижность ног и в целом остался доволен: могло быть значительно хуже. Повезло. Он на это и рассчитывал, все для этого сделал верно, но все-таки риск был огромен. Так что повезло. Александр Борисович попробовал вздохнуть полной грудью — закашлялся и повалился обратно на подушку…

Когда открыл глаза в следующий раз, рядом, на стуле, сидел следователь Найденов, на плечах у него был белый халат, в руках папка, но он ее не раскрывал. Глядел на Турецкого с тревогой.

— Администрация СИЗО была обязана разместить вас среди соответствующего контингента из числа работников правоохранительных органов.

— Правда? — улыбнулся Турецкий.

Следователь посмотрел на Турецкого с укоризной, так, будто он сам себя засунул к уголовникам.

— Почему вы не пожаловались хотя бы мне? Я же только теперь узнал, что вы содержитесь в общей камере… — Его передернуло. — Среди уголовников?!

Следователь не изменил обычной официальной манере выражаться, но теперь он был менее сух — чувствовал, что ли, часть своей вины за то, что Турецкий оказался в камере с урками? Нет, скорее, облегчение от того, что Турецкий жив. Потерять подследственного по собственному недосмотру было бы непростительной ошибкой.

— А какой смысл скулить? — Турецкий пожал плечами и невольно поморщился от боли.

Но следователь не понял, что он имеет в виду. Пришлось объяснять.

— В общей камере люди живут по жестким законам, но опасаться мне их сейчас нужно меньше, чем… своих.

— Вы совершенно напрасно идеализируете рецидивистов.

— Да никого я не идеализирую! Моя дырка в спине — результат исключительно частного конфликта. Не сошлись характерами, бывает. В обычной жизни разбежались бы в разные стороны, остыли и забыли, а тут разбежаться некуда, вот и не утихают страсти.

— Вы как будто защищаете своего обидчика?

— Нет, но я уверен, что ему меня никто не заказывал. А вот мой арест — чистейшей воды заказ.

Турецкий видел смущение следователя. Если бы Найденов работал на Максакова и сознательно топил Турецкого, он бы, вероятно, как-то выдал свою досаду по поводу того, что подследственный остался жив после такой заварухи. Турецкий приходил к выводу, что следователь хоть педант и формалист, но все же не куплен. А значит, можно попробовать все ему объяснить.

— Если вы ранены, это еще не значит, что я обязан выслушивать все, что пришло вам в голову в бреду.

— Это не бред. Я могу назвать имя человека, который сейчас заметает следы своего участия в крупной афере…

Найденов перебил:

— Хотите воспользоваться тем, что обвиняемый не несет ответственности за дачу ложных показаний, и направить меня по ложному следу? Этот номер не пройдет, Турецкий! — Он встал. — Как только врачи позволят, мы вернемся к допросам и обратимся к реальным, а не вымышленным фактам. Желаю здравствовать! — И он ушел.

Ирина

Ирина Генриховна стояла у окошка дежурного, за ней была очередь из нескольких человек.

— Но мне очень нужно! — говорила Ирина. — Это вопрос жизни и смерти!

— Свидания вам разрешены не чаще двух раз в месяц.

Ирину оттерли от окошка. Она была растеряна. Почему-то казалось, что увидеть Турецкого будет просто… Что же теперь… Позвонить адвокату? Надо подумать… А думается лучше всего дома. Собственно, а куда еще ей деваться? В «Глории» сейчас всем не до нее.

…Ирина сварила пельмени, которые принесла Катя, но кусок не лез в горло. Она отхлебнула чаю. Оглянулась на календарь. Поставила маркером очередной крестик, навела его жирней и жирней. Потом, сжав маркер в кулаке, ударила им в календарь…

Зазвонил телефон. Ирина взяла трубку.

— Алло. Алло? Я вас не слышу. Ну говорите же, где вы там? Ну алло же?

В трубке раздались короткие гудки.

Она посмотрела на часы. Пора было отправляться на работу. Что ж, тоже неплохо. Как говорил Хэмингуэй, только она родимая, работа то есть, излечит нас от всех напастей.

Ирина пошла в комнату и стала укладывать сумку. В кухне снова зазвонил телефон. Она побежала, схватила трубку:

— Алло?! — Почему-то казалось, что это может быть очень важно.

И снова короткие гудки… И снова звонок.

— Долго будем в игрушки играть?! — заорала в трубку.

— Ма, ты чего?

— Ой, Нинка, это ты?! — вне себя от счастья завопила Ирина.

— Конечно я, кто же еще! Как ты там? Здорова? Какой-то у тебя голос странный? Хоть кушаешь что-нибудь?

— Да уж, у меня аппетит просто зверский! — Прижав трубку плечом к уху, она наводила порядок на кухне — выбрасывала пельмени в мусорное ведро. — И вообще — у нас все отлично! Папа вот только… в командировке. — Тут она заподозрила неладное, спросила, запинаясь: — А… ты где?

— В Лондоне, конечно.

Ирина вздохнула с облегчением. Хорошо, что Нинка в Англии.

— Я тут подумала, может, приедешь ко мне погостить на какое-то время? Папа же тебя отпустит?

— Ой, даже не знаю, сейчас вряд ли.

Как Ирина ни была рада дочери, но мысли ее сейчас были далеко — она задумалась, не поискать ли альтернативу адвокату, по крайней мере, посоветоваться… Конечно, самому Васильеву об этом говорить не стоило, да и мужу, пожалуй, тоже.

Через пятнадцать минут с сумкой на плече Ирина вышла из подъезда.

А через несколько секунд из-за гаража-ракушки появился Степан и пошел вслед за Ириной…

Она шла по улице. Степан держался на приличном расстоянии, но не упускал ее из виду. Ирина его не заметила, он «проводил» Ирину до юридической консультации, в которую заглянуть не рискнул — от греха подальше. Осмотрелся. Увидел на другой стороне улицы заведение фаст-фуд. Выход из юрконсультации оттуда должен просматриваться. Степан отправился перекусить.

Турецкий

Через час после следователя Турецкого навестил адвокат. Он, в отличие от следователя, был в халате, марлевой маске и даже резиновых перчатках.

Турецкий больше не поднимался с постели и всячески преувеличивал свою немощность — он не торопился возвращаться в камеру.

Васильев сразу объяснился по поводу своего вида:

— Прости, Александр, от тебя заразиться я не боюсь. Но ты не представляешь, сколько в соседних боксах людей с открытой формой туберкулеза, бытовым сифилисом, кожными заболеваниями…

Турецкий кивнул: все понятно, мол. Адвокат уселся на стул около кровати:

— Ну, как ты вообще?

— Бывало и лучше… — вымученно улыбнулся Турецкий. — Поневоле о том свете задумаешься.

— Выброси из головы! Мы тебя отсюда вытащим.

— Как раз хотел поговорить об этом… Я понял, что мой арест напрямую связан с… — Турецкий невольно посмотрел по сторонам, хотя, кроме них двоих, тут никого не было, — недавней командировкой на Северный Кавказ.

— Пока не понимаю.

— Ты же предлагал устроить торг? Я готов.

Адвокат придвинулся поближе:

— Так-так!

Васильев не проявил никаких подозрительных эмоций при упоминании о командировке. Турецкий, до последнего момента сомневавшийся, решил все же рассказать ему о кассете. В конце концов, у него нет другого выхода: следователь слушать его не захотел, Степан наверняка просьбу не выполнит, подвергать опасности Ирину Турецкий не желал, Меркулов вне игры… привлечь кого-то из сослуживцев? Голованова? Но как ему передать то, что необходимо?!

— У меня есть кое-что. Аудиокассета в гараже. Лежит в ящике с инструментами, завернута в ветошь.

— Кассета дает возможность для торга? — деловито спросил адвокат.

— Надеюсь. Если все правильно организовать и не делать лишних движений. Тебе надо только забрать ее и передать моему недавнему коллеге — следователю Вовке Поремскому в Генпрокуратуру. Он сможет ею правильно распорядиться, если ты скажешь, что меня подставляют те же люди, что работали в Матросской Тишине с Русланом-Будильником. Запомнил?

Адвокат кивнул.

— Как открыть гараж? Ключи у жены взять?

— Нет, Ирину не впутывай. Взломай как хочешь — все равно там ничего ценного, машина на штрафной стоянке.

— Все сделаю и замок не сломаю. А, кстати, кто такой этот Будильник?

— Он труп, — веско сказал Турецкий.

Васильев поехал к гаражу Турецкого прямо из СИЗО. Осмотрел замок. Улыбнулся, насвистывая веселый мотивчик. Достал отмычку и открыл дверь меньше чем за минуту. Вошел внутрь. Осмотрелся. Увидел ящик для инструментов. Но инструменты лежали отдельно. И ветошь, о которой говорил Турецкий, валялась рядом же. Хорошего настроения как не бывало. Адвокат понял, что его опередили.

Плетнев

Плетнев размышлял над дилеммой, звонить Ирине или нет. С одной стороны, позвонить ей ему хотелось. Хотелось поговорить, а еще больше — увидеть. С другой — она не появляется в «Глории» с того момента, как Турецкий угодил в СИЗО. Очевидно, сильно занята, адвокаты там, передачи, то-се… Плетнев пытался разобраться в собственных чувствах: не злорадствует ли он в отношение Турецкого? И однозначного ответа не находил.

Размышления прервал телефонный звонок. Звонил сэр Генри, иначе выражаясь, майор Щеткин. Своим будничным голосом он бубнил в трубку:

— …вот сейчас только данные поступили. Китаец с огнестрелом. Плетнев, ты знаешь, где пятидесятая больница?

— Знаю, на улице Вучетича! Уже еду! — В этот момент он подошел к машине и открыл дверцу.

— А в пяти километрах, на Тимирязевской, на стройке девушку нашли. Ножевое. Удар в спину — и точно в сердце. Видимо, профессионал работал.

Плетнев завел мотор и буркнул:

— Это тут при чем? Мало ли что — пять километров…

— Азиатка. Скорее всего, тоже китаянка.

— Так, все ясно. Спасибо за инфу, Петя.

Ирина

Ирина вышла из юридической консультации.

Степан выбрался из фаст-фуда и снова пристроился ей вслед. Постепенно подходил все ближе.

Так они прошли два квартала. В конце первого Ирина заметила Степана: еще бы, колоритный тип в гриндерсах. Что ему надо, хотелось бы знать? Не отстает. Наоборот, все приближается.

Ирина то ускоряла, то замедляла движение. Свернула за угол. Быстро вошла в магазин. Вышла через другие двери небрежным шагом. Показалось, что оторвалась от преследователя, но снова увидела его, когда переходила дорогу. Теперь Ирина была сильно напугана, никакие конструктивные идеи больше не посещали. Звонить кому-либо — поздно. И она побежала.

Степан настиг ее в подворотне. Схватил за плечо. И тут же заорал от боли — она ударила его в руку булавкой. А потом — коленом между ног. Степан согнулся.

Ирина подобрала увесистую палку и теперь ждала, когда мерзавец прилет в себя. Драться, оказывается, весело! Устав ждать, она потыкала палкой Степана в бок. Степан простонал:

— Дура…

Она замахнулась палкой:

— Помалкивай! Не в твоем положении… Ты, вообще, кто такой?!

Он, кряхтя, разогнулся.

— Ницше… То есть Степан.

Она держала палку наперевес.

— И что тебе нужно, Степан Ницше? Зачем ты за мной следишь?

Он смотрел на палку, а не на Ирину.

— Поговорить надо.

По тюремной привычке отошел к стене, присел на корточки, опершись о стену спиной. Держался за ушибленное место.

Ирина подошла ближе, но палку на всякий случай не бросала, ждала продолжения.

— Я с твоим мужем в одной камере сидел…

— Врешь!

— Почему вру?

— Он бы такого, как ты, ко мне разговаривать не послал.

— Какого это?

— Фашиста! — презрительно сказала Ирина, кивая на одежду и обувь. — Он таких сам ловил и сажал.

— Извини, других не было, — Степан помолчал. — А вообще-то, он меня и посадил…

— Хватит мне лапшу вешать! Посадил, потом сам туда же сел, потом, скажи еще, он же тебя и выпустил?! — Ирина потыкала в него палкой.

Степан поднялся на ноги.

— Да убери ты эту дубину! Твой муж мне не друг. Скорее наоборот. Но там, в камере, он мне жизнь спас, и поэтому я решил его просьбу выполнить.

— Просьбу? — недоверчиво переспросила Ирина. — Он тебя о чем-то просил?!

— Он просил передать одну вещь одному человеку.

— Какую еще вещь и какому человеку?

Степан смотрел на нее исподлобья. Все еще пытался держать марку.

— Вообще-то тебе это знать не нужно. Ты мне просто дай ключ от вашего гаража.

— Размечтался. — Она отбросила палку. — Вместе пойдем.

Полчаса спустя Степан осматривал гараж. Нашел ящик, в котором было пусто. Ирина наблюдала за процессом.

— Что за фигня? — разочарованно сказал Степан. — Он сказал, что тут, в ящике, кассета.

— Я ее уже нашла и перепрятала. Просто хотела проверить, что ты на самом деле знаешь про тайник. Так кому он велел передать кассету?

— Поремскому. На Большую Дмитровку.

Она кивнула. Такую фамилию бритоголовый недоросль сочинить от фонаря не мог. Да и никто не мог. Уж на что Турецкий в свою следовательскую бытность был человек непубличный, а Володя Поремский и того меньше.

— Ладно. Вместе отвезем. — Из гаража она направилась к дому.

Степан семенил следом.

— Я с тобой?

— На улице подождешь.

Степан не спорил. Обоим уже было ясно, что он в этой паре ведомый. Степан усмехнулся про себя: Турецкому, чтобы завоевать его уважение, потребовалось гораздо больше времени. А оказывается, всего-то была нужна английская булавка.

Во дворе стоял джип. Ирина, не обращая на него внимания, зашла в подъезд. Степан остался курить на лавочке и тоже на машину внимания не обратил.

А водитель джипа, увидев Ирину, достал мобильный телефон.

Ирина вошла в квартиру. В прихожей она взяла с обувной полки ботинок Турецкого, вытащила из него завернутую в носок кассету.

Из глубины квартиры раздался скрип дверцы шкафа.

Ирина подняла брови и направилась в комнату. Там она увидела следы обыска — вещи были разбросаны — и замерла на пороге. Рефлекторно сунула кассету в карман и побежала к выходу… У входной двери ее схватили крепкие мужские руки, зажали рот.

Чонг

Плетнев приоткрыл дверь больничной палаты и спросил у медсестры, которая его сопровождала:

— А давно его сюда из реанимации перевели?

— Да вот только-только. Состояние стабильное, а место в реанимации срочно понадобилось. Но вы заходите, раз вы его начальник. Хоть с документами его нам поможете.

— Конечно, помогу, — подтвердил Плетнев.

Он вошел в палату, это было отделение интенсивной терапии 50-й больницы. В палате было три пациента. Двое спали, а третий увлеченно разгадывал кроссворд и на Плетнева даже не глянул. Все трое были русские. Или украинцы. Или белорусы. Или англичане. Только не китайцы. Четвертая кровать была пуста. Рядом стояла капельница.

Плетнев пробормотал:

— А… китаец? — Он подбежал к окну. Шпингалет был открыт. Плетнев посмотрел вниз. Второй этаж. Но слезть можно.

— Китаец не подходит, — задумчиво сказал бодрствующий пациент, не глядя на него. — Надо семь букв…

И тут Плетнев его увидел. Или не его. Но какой-то тип в больничной пижаме ковылял в глубь парка уже метрах в ста от корпуса.

— Хитрый, как сто китайцев, — пробормотал Плетнев, вылезая из окна.

Спрыгнул на козырек полуподвального этажа — он был как раз под окном — и оттуда на землю. Побежал за Чонг Ли.

Через несколько секунд Чонг Ли заметил погоню и попытался ускориться.

Плетнев заорал:

— Стой, дурак! Сердце сорвешь! Друг я, друг!

Из джипа «чероки», припаркованного на улице, с внешней стороны забора, огораживающего территорию больницы, за ними наблюдали Леха, Мо Яньпу и Ши Хуань. Леха сидел на водительском сиденье и нервно прихлопывал руками по рулю. Не выдержал:

— Мо! Блин, мы же упустим его! Давай сейчас кончим!

Мо спокойно возразил:

— Леха, тут охрана. — Он кивнул в сторону больничных ворот. — Зачем нам шум?

Плетнев наконец догнал Чонга Ли. Они стояли, о чем-то говорили. Плетнев махал рукой в сторону корпуса, Чонг Ли отрицательно тряс головой.

Мо усмехнулся:

— Умный циркач. Знает, что мы в больнице его найдем.

— Смотри! — нервно воскликнул Леха.

Плетнев и Чонг Ли вместе пошли к выходу. Плетнев что-то сунул охраннику в будку. Тот выпустил обоих за территорию.

Мо заметил:

— Видишь, Леха! Я уверен, сейчас они сядут в машину этого большого парня и поедут по улице к центру.

— И что?

— А то, что там, дальше, будет поворот к «Динамо» и лесопарку. Мы поможем сделать так, чтоб они его не прошли…

Степан

Степан вставил в рот следующую сигарету, когда из подъезда вышел крупный мордатый тип. Он нес на плече нечто, завернутое в покрывало. И сверток… шевелился.

Сигарета выпала изо рта Степана.

Из покрывала высунулся кроссовок Ирины. Мордатый погрузил сверток в машину, и джип тут же вырулил со двора.

Оцепенение Степана кончилось, и он бросился вслед за машиной. Но, конечно, через несколько секунд расстояние между ними увеличилось в сотню метров.

Степан лихорадочно махал рукой проезжающим машинам. Остановилось желтое такси. Степан запрыгнул в кабину и ткнул пальцем в сторону удаляющегося джипа:

— Вон за тем джипом!

Таксист, матерый мужик лет сорока, внимательно посмотрел на пассажира. Эта реплика из дешевого фильма ему явно не пришлась по душе. Степан закричал:

— У меня там друзья, понимаешь? Девушка. Сюрприз хочу сделать. Ну, давай же!

Таксист пожал плечами и рванул с места, пристраиваясь в хвост остановившемуся на светофоре джипу.

— Только не так близко!

Таксист снова пожал плечами, дал джипу уйти на три корпуса вперед и стал держать дистанцию.

Степан достал телефон, начал было набирать номер, покосился на водителя и передумал…

Через четверть часа на МКАДе стало ясно, что похитители Ирины явно направлялись за пределы города.

Молчаливый таксист безмятежно крутил руль, не подозревая, что у клиента финансовые трудности. Степан нервничал, украдкой поглядывал на счетчик и перебирал в кармане немногочисленные банкноты.

Через полчаса с лишним джип затормозил у закрытых ворот на въезде в дачный поселок. Ворота медленно открылись, джип въехал на территорию поселка, и ворота снова закрылись.

Таксист съехал на обочину, остановился.

— У тебя пропуск есть?

Степан отрицательно замотал головой.

— Тогда дальше шагай пешком. Или обратно в город поедем? Плати вперед.

— Я пешком лучше… — Он выгребал из карманов деньги, их было откровенно мало. — У меня только… не хватает… немножко…

Таксист угрожающе нахмурился.

— Возьми вот… — Степан снял с руки часы.

Таксист посмотрел на часы, и они его явно не вдохновили.

— Тогда куртку?

И куртка не понравилась.

Несколько секунд Степан боролся с собой.

— А гриндерсы? — Он приподнял ногу. — Больше ста баксов стоили! Им полгода, но они нулевые совсем.

— Как такое может быть?

— Не важно! — Не объяснять же было про тюрьму, в самом деле! — Ну, берешь, что ли?

— Хм… Размер какой?

— Сорок третий.

Таксист посмотрел на свои кроссовки.

— Ладно, снимай. На толстый носок покатит…

Через минуту такси развернулось и уехало в город. Степан остался стоять на обочине в обшарпанных кроссовках таксиста, которые ему жали. Он набрал телефонный номер и сказал в трубку:

— Рама? Маляву Турку передашь?

Через минуту Степан уже пробирался вдоль заборов. Нужно было выяснить, куда въехал джип. Он подпрыгнул, заглядывая во двор. Перешел к следующей даче, снова подпрыгнул и заглянул.

Есть! Степан увидел во дворе искомый джип. Ни Мордатого, ни водителя, ни Ирины видно не было. Степан прикинул высоту забора, осмотрелся: не торчат ли над воротами камеры наблюдения. Оценил, сможет пробраться внутрь незамеченным или нет. Решил пока не рисковать. Турецкий должен отсигналить, как быть дальше…

Стемнело. Степан сидел под деревом. Периодически брал в руку телефон, проверял, не сел ли, ждал звонка. Звонка не было…

Наконец он не выдержал, позвонил сам.

— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

— Вне зоны, твою мать, — выругался Степан. — Вне зоны! Как же вне зоны, когда как раз — в зоне?!

Он решил действовать самостоятельно. Перелез через забор, предварительно набросив на острые штыри кожаную куртку. Спрыгивая, потащил за собой куртку. Она зацепилась крепко и, когда он потянул, застряла прочно и, конечно, не рвалась, только скрипела. Степан бросил куртку и короткими перебежками добрался до особняка. Заглянул в освещенное окно первого этажа.

Турецкий

Турецкий вертел в руках кубик Рубика. Больничный «баландер» выдал ужин и подсунул свернутый во много раз обрывок бумаги. Турецкий развернул записку. «Ирину забрали с пленкой. Что делать?» Турецкий сломал кубик в кулаке. «Ирину забрали с пленкой. Что делать?» Еще была приписка лично от Рамы. «Малява — сотня. Ответ — две».

Турецкий сжег записку. Встал с кровати, походил по палате. Это было делать еще тяжело, но на боль он уже внимания не обращал. Нужно было действовать. Ждать и действовать.

Наконец в палату вошел Васильев — все в той же «униформе» — в халате и маске.

— Хорошие новости! — заявил он с порога. — Кассету я передал генералу Зиме. Он обещал во всем быстро разобраться. Ты знаешь его?

— Слышал о нем, — кивнул Турецкий.

Вот вам и адвокат от Гордеева… Турецкий слушал его и удивлялся: как же вдохновенно врет! Можно по-хорошему позавидовать. Способный человек, сразу видно.

— А…

— Что?

— Больше он ничего не сказал?

— Ну… — улыбнулся адвокат, — честно говоря, выматерил тебя: что же, говорит, Турецкий темнил столько времени?!

— Лучше поздно, чем никогда.

Турецкий встал с постели, протянул адвокату руку для рукопожатия, но вместо этого ударил его в висок. Васильев упал на кровать. Турецкий стащил с него одежду. Надел халат и маску. Адвоката уложил в постель, привязал разорванными простынями к кровати, заткнул рот кляпом, накрыл одеялом до самых глаз. Отошел, оценил свою работу и остался удовлетворен.

Постучал в дверь. Ничего не подозревающий охранник выпустил его в коридор.

На выходе из лазарета Турецкий снял маску, показал следующему охраннику за решеткой пропуск адвоката. Решетка открылась.

Турецкий не один раз ходил по этим коридорам и был неплохо знаком с процедурой. Да и контролеры, разумеется, всех адвокатов в лицо помнить не обязаны.

Осталось преодолеть последний рубеж. И у очередной решетки Турецкий столкнулся с… Сергеи-чем. Сергеич изменился в лице — сначала побледнел, потом покраснел.

— Это как же?.. — Он стал на пути. — Ну, Александр Борисыч, тебе придется меня убить…

— У меня похитили жену. Так что уж лучше ты сам.

Сергеич стоял столбом, не двигался.

Турецкий просто обошел его и двинулся дальше.

Сергеич едва не плакал:

— Турецкий, родной, никто ведь не поверит, что я не смог тебя остановить!

Турецкий, не оглядываясь, шел вперед.

— Ну что за невезуха на старости лет! — Сергеич с размаху стукнулся лицом об решетку, потом еще раз. Из разбитого рта и рассеченных бровей потекла кровь. — Так лучше… — И упал на пол.

А Турецкий подошел к ближайшему таксофону — рядом с СИЗО. Набрал домашний номер. Послушал длинные гудки с полминуты. Позвонил Ирине на мобильный. Тоже безрезультатно. Положил трубку. Почесал голову. Что же делать?! Звонить в «Глорию»? Голованову на мобильный? Нет, это глупо, после того, как его посадили, все телефоны друзей наверняка прослушиваются. А телефон Голованова сто пудов слушается уже несколько недель. Туредкий вспомнил, как Сева получил анонимный конверт с ценными сведениями сразу после того, как поговорил по мобильному с Турецким. В «Глорию» вообще соваться, по меньшей мере, неразумно. Либо там его уже ждут, либо он подведет друзей под монастырь.

Неплохо бы домой попасть, но ведь Ирка сменила замок, дура такая…

Голованов

Сева обедал в кафе. За столик к нему подсел Генерал. Он появился как-то бесшумно и сразу, будто материализовался из воздуха. Голованов удивления не выказал, только посмотрел на него вопросительно.

— Твой Турецкий улизнул из СИЗО.

Голованов отодвинул тарелку.

— Вот дурак-то, — продолжал Зима. — Сам понимаешь, теперь к нему совсем другое возникло отношение. Его объявляют в розыск, а при задержании всякое бывает, не тебе мне это рассказывать. Ч-черт! Ну зачем он побежал, а?!

— Не знаю, Петя…

— Вот именно! Получается, он признает обвинение! Но не все потеряно. Если он придет ко мне сам, это может облегчить… В общем, так, Сева. Он наверняка выйдет с тобой на связь. Ты его друг, уговори его.

— Что значит уговори?

— Уговори, когда он обратится к тебе за помощью.

— Петя, этого не будет.

— Почему это?

— Он ни у кого не станет просить помощи.

— Значит, постарайся найти его первым! — раздраженно сказал Генерал и вышел из кафе.

Голованов проводил его взглядом и позвонил Ирине, сначала домой, потом на мобильный. Телефон не отвечал… Плохо, плохо… Ах, как не вовремя Меркулов оказался в больнице!

Турецкому понадобятся деньги, машина, оружие… К кому-то за помощью он непременно обратится, Генерал прав. Но к кому… Турецкий будет действовать просто, но это не значит, что он кого-то ограбит… Стоп. Катя, подруга Ирины! Через нее он может связаться с женой, с Плетневым, на худой конец.

Катя

Катя вышла из своей машины и направилась к бутику.

Голованов следил за ней уже около часа — ездил по городу в машине, взятой напрокат. Катя слежку, конечно, не замечала, слишком она была увлечена процессом вождения. Голованов несколько раз едва поборол искушение вытащить ее из машины, посадить к себе и спросить, куда же ее, собственно, надо отвезти?!

Она поднялась по ступенькам магазина, на пороге обернулась и бдительно посмотрела на свою машину.

Катя совсем недавно обзавелась личным автотранспортом, подержанной, но еще крепенькой «тойотой», страшно ею гордилась, постоянно рассказывала, «что у нее болит» и как она ее лечит, кажется, быстрее овладевая профессией автослесаря, чем собственно шоферской. Ездить по Москве она, честно говоря, побаивалась. Нечастые вылазки потом превращались в мифы и легенды.

— Я все поняла, — заявляла Катя в кругу ближайших подруг, то есть на кухне у Ирины Турецкой, — у нас на дороге — совершенно особые правила. Я уже поняла, что любая вежливость за рулем воспринимается как слабость. Пропустил выезжающую из переулка машину — значит, ты этой машине проиграл. Значит — слабак! И у тебя перед носом еще три машины непременно влезут. По полосам тоже ездят только слабаки! Серьезный водитель едет как бы сразу в двух рядах, чтобы иметь возможность для немедленного маневра. Правда, еще бывают девушки, которые ездят точно так же, но по другой причине. Они выравнивают по полосе не автомобиль, а себя в водительском кресле — и как раз оказываются между полос. Это я по себе заметила!

Новый признак слабости, который Катя выяснила только сегодня, — это пользоваться поворотником. Поворотник включают только начинающие водители. Настоящему московскому водителю допустимо включить поворотник только в крайнем случае, например когда он собирается разворачиваться на Тверской через две сплошные, остановив поток. В этом случае мигающий поворотник обозначает слово «пропустите». И даже, возможно, «пропустите, пожалуйста». Сегодня такую картину она наблюдала пару раз. И вот там, в пробке на Тверской, кстати, ей стало понятно, зачем у нас тонируют машины. Просто у крупных автомобилей с затонированными стеклами больше шансов быстро и безболезненно развернуться через эту самую двойную сплошную, потому что именно такие автомобили на московских дорогах уважают. А к их просьбам, сформулированным при помощи поворотника, прислушиваются. А то мало ли что.

Голованов остался на улице, отошел к соседней витрине, сделал вид, что рассматривает выставленный там товар — дамское белье. И в самом деле немного увлекся. Одернул себя, переключился на витрину с мужскими аксессуарами — зажигалками, трубками, сигарами.

Катя минут двадцать выбирала платье. Взяла два платья, вошла в примерочную. И увидела… Турецкого. Он приложил палец ей к губам и задернул занавеску.

— Привет, — сказал он шепотом.

— Тебя выпустили?

— Тс-с-с…

— Тогда как же… — Она поняла, в чем дело, но все же спросила с округлившимися глазами: — Ты меня разыгрываешь?!

Этот вопрос Турецкий проигнорировал.

— Когда ты видела Ирину? Когда последний раз с ней говорила?

— Пару дней назад — я заходила к вам, хотела забрать ее к себе, но она отказалась. Сегодня звонила ей раз пятьдесят, но телефоны не отвечают. А что, с ней что-то случилось?

— Ерунда, ничего не случилось.

Турецкий приоткрыл край занавески, выглянул, но в магазине все было спокойно, никаких подозрительных личностей.

— У тебя деньги есть?

Катя вынула из бумажника одну сотенную купюру и несколько десяток.

— Можно снять в банкомате. Я здесь карточкой собиралась…

Турецкий забрал деньги.

— Не надо, обойдусь. Откуда она взяла Васильева?

— Адвоката? Когда тебя арестовали, она пыталась дозвониться этому твоему другу… адвокату, как его…

— Гордееву?

— Да, Гордееву. Было плохо слышно, ничего непонятно — я при этом присутствовала, Ирка же сначала мне позвонила, выговориться хотела, наверно. Она уж и не надеялась, что Гордеев понял, что случилось. Но уж через пять минут Васильев нам сам позвонил, представился коллегой Гордеева. А что?

— Где происходил разговор?

— У вас дома.

Теперь все стало понятно. Его домашний телефон прослушивали. Разговоре Гордеевым заглушили, после чего подсунули Ирке адвоката, якобы его приятеля. Простейшая манипуляция.

— У тебя есть новый ключ от моей квартиры?

Катя достала из сумочки ключ. Турецкий, подумав, чмокнул ее в щеку. Катя округлила глаза. Всю жизнь друг друга терпеть не могли, и вот на тебе.

— Погоди, — спохватилась она, — а откуда ты мог знать, что я здесь появлюсь?!

Турецкий усмехнулся.

— Ну говори же! — потребовала она.

— Да проще пареной репы. Позвонил тебе на работу, там сказали, что ты взяла отгул и поехала прибарахлиться. Ну а Ирка мне не раз говорила, что этот магазин вы с ней давно облюбовали. Скидки там дисконтные, то-се…

— Ты позвонил мне на работу, — не поверила Катя, — и тебе вот так все запросто сказали?!

— Я опытный следователь, — напомнил Турецкий. — И знаю, как вытаскивать из людей то, что мне нужно.

— Ну и как ты это сделал?

— Я представился твоим любовником, — объяснил Турецкий.

Катя открыла рот… Пять минут спустя она вышла из магазина, села в свою машину и уехала.

Голованов поехал следом.

Через несколько секунд с крыльца бутика быстро спустился Турецкий. Голованова за рулем он не заметил, а машина была ему незнакома. Предупреждать Катю, что за ней хвост, Турецкий не стал. Он был уверен, что ей ничто не угрожает, просто ее взяли под присмотр как подругу Ирины. Незачем ей зря нервничать.

Теперь нужно было побывать дома.

До Фрунзенской он добрался на метро… Осторожно выглянул из-за угла своего дома и сразу увидел припаркованную неподалеку от его подъезда «шестерку». В машине скучали двое. Турецкий усмехнулся — распознал в них оперативников. Он осмотрелся, поискал, чем бы ребят отвлечь.

По улице, лихо маневрируя между прохожими, на скейте ехал мальчишка лет двенадцати.

Оперы

Один опер крутил настройку радио. Второй наблюдал за входом в подъезд Турецкого. Первый наткнулся на «Владимирский централ», откинулся на подголовник, прикрыл глаза. Второй сказал недовольно:

— Не расслабляйся, клиента пропустим.

— Да не сунется Турецкий сюда ни в жисть. Я однажды видел, как он работал.

— Где это?

— Да в одном задержании участвовал, которое он проводил — банду бывших спортсменов брали в Подмосковье. Он нас проинструктировал: я, говорит, захожу в дом один. Пока не дам сигнал — не суйтесь. А какой сигнал? Выстрел в окно. Сидим в кустиках, ждем. Пять минут проходит — ба-бах, стекло полетело! Врываемся, а там уже все бандюки лежат, спеленутые лицом вниз, а Турецкий сидит на табуретке и курит. Вот вам и сигнал. Извините, говорит, мужики, забыл про вас. Та-акой матерый гусь… Я вообще удивляюсь, что он так долго в СИЗО просидел, в первый же день не сбежал…

— Гуси матерые не бывают, только лапчатые… Черт… Жрать охота.

Макс

Мальчишка на скейте сделал крутой вираж, и тут Турецкий схватил его за рукав.

— Хочешь заработать? — Показал купюру.

— А чего делать надо?

— Как тебя зовут?

— Макс.

— Пойдем, покажу…

Мальчик смотрел настороженно.

— Не дрейфь, я же не Майкл Джексон.

Через пару минут Макс въехал во двор, сделал пару трюков, разогнался, направился прямиком к машине оперативников и у самой «шестерки» неловко соскочил со скейта. Скейт въехал под днище машины. Макс сделал вид, что достает скейт, но только сильнее его заталкивал. Затем с растерянным видом подошел к водительской дверце, постучал в стекло.

— У вас там…

Оперативники видели, как закатился скейт. Наблюдение, по их мнению, было бесполезным. А тут повод выйти размять ноги. Один вышел и стал шарить рукой под днищем, но достать скейт оказалось непросто, пришлось нагнуться и засунуть руку поглубже. Второй опер остался в машине, но открыл дверцу, высунулся, давал советы и на подъезд уже не смотрел.

Турецкий успел скрыться в подъезде до того, как оперативники вернулись к наблюдению. Скейт, наконец, удалось извлечь.

— Держи, Шумахер, — сказал опер, отряхивая джинсы. — Слушай, пацан, хочешь заработать? — Он достал бумажник. — Знаешь «Русское бистро» за углом?

Макс кивнул.

— Классный денек выдался.

— В смысле? — спросил опер.

— Ну, так… Погода хорошая…

— Ладно. Значит, две кулебяки…

Бандиты

Китайско-русская троица в джипе наблюдала, как Плетнев подвел Чонга Ли к своему автомобилю.

Леха проверил боекомплект автомата. Остался недоволен и сменил рожок с патронами.

— Не торопись, — не глядя на него, сказал Мо. — И не суетись.

— Мо! Смотри, — сказал Ши по-китайски, — откуда они здесь?

К воротам стремительно подъехала машина с мигалкой. Из нее выскочил Щеткин и нервно пожал руку Антону.

— Блин, ну чего вы шушукаетесь?! — Тут Леха тоже заметил нового человека. — Мо! Что за фигня?! Этот здесь откуда?

Чонг Ли забился на заднее сиденье. Плетнев сказал Щеткину:

— Петя, чего тут сложного? Ну, забрал его, сейчас в «Глорию» повезу… Чего ты беспокоишься так? Зря только примчался…

Щеткин энергично замотал головой:

— Не зря! Не нравится мне вся эта китайская возня, Давай лучше я с тобой до «Глории» доеду…

Щеткин сел в свою машину с мигалкой, оба автомобиля развернулись и уехали в направлении центра города.

— Давай за ними, — сказал Мо.

Леха завел машину и рванул с места.

— Не спеши. Останови вообще.

— Это почему?! — раздраженно спросил Леха, но все же сделал, как было сказано.

Ши тоже не понял:

— Мо, почему мы не едем?

— Потому что нам не нужно гнаться! — сказал Мо снова по-китайски. — Смотри и думай, а не спрашивай, как этот большеносый дурак. Они профессионалы. Они сразу заметят нас.

Леха не выдержал:

— Блин, а как мы циркача найдем?

Мо ответил с улыбкой:

— Леха! Только русские бросают дело на половине… Мы доводим все до конца.

Турецкий

Турецкий заглянул в прихожую, прислушался. Вошел, прикрыл дверь, но запирать не стал. Он допускал, что его могут поджидать и внутри квартиры, и тогда придется быстро отступать. Но здесь никого не было. Ни засады, ни Ирины. Зато вокруг следы грубого обыска.

Турецкий осмотрел большую комнату: одна половина ее перерыта полностью, вторая — не тронута. Обыск кто-то прервал. Скорее всего, Ирина. Детально изучать обстановку было некогда. Александр Борисович переоделся. Достал из-под дивана здоровенный агеевский пистолет (вот пригодился, кто бы думал?), проверил обойму, спрятал сзади за ремень брюк.

На кухне из настенного шкафчика вынул жестяную банку с сахаром, запустил в нее руку, вытащил свернутые в трубочку и обтянутые полиэтиленовой пленкой несколько зеленых банкнот.

По стеночке подошел к окну, осторожно выглянул. Оперативники по-прежнему были на посту. Уплетали пирожки из «Русского бистро».

Теперь нужно было как-то выбираться.

Он осторожно спустился по лестнице на первый этаж. Позвонил в квартиру, окна которой выходили на улицу. Послышались шаркающие шаги за дверью. Там, внутри, смотрели в глазок. Дверь приоткрылась на длину цепочки. Раздался старческий кашель.

— Александр, ты, что ли?

— Я, Семеновна.

Семеновна сбросила цепочку.

— А сосед говорит, что тебя посадили. Вот трепло-то, я ему сразу так и сказала: Александр сам тебя посадит, когда узнает.

Турецкий вошел в квартиру.

— За мной не заржавеет.

Семеновна, золотая старуха, даже не спросила, что происходит. Живо убрала цветы с подоконника. Турецкий осторожно, памятуя о ранении, выбрался на улицу. Благодарно кивнул соседке. Семеновна перекрестила его вслед.

Максаков

Министр, нервно расхаживая по гостиной, говорил по телефону:

— У меня в подвале уже общежитие образовалось! Меня это нервирует, понимаешь?! Я не знаю, что с этим делать…

— На этот раз ты сам облажался, вот и расхлебывай.

— Я облажался?! — заорал министр. — Ты же говорил, что он в тюрьме и оттуда не выйдет! А теперь что? Ждать выстрела из-за угла?!

— Он в бегах, идиот! Не сегодня завтра его возьмут. А тебе могу посоветовать перебираться на городскую квартиру. И почаще бывать на людях.

В трубке раздались короткие гудки.

— Пожалуй, он прав, — пробормотал Максаков.

Через полчаса его наконец отпустило. Он уже выпил несколько рюмок, да и жена в вечернем платье и жемчужном ожерелье, замечательно смотрящемся на загорелой шее, тоже поднимала настроение. Другие мужчины поглядывали на нее с восхищением, а на Максакова с завистью. Максаков уже успокоился. С аппетитом ел, с удовольствием пил. Звучала живая музыка, Максаков покачивал головой в такт мелодии.

— Милый, ты должен пообещать, что уж в Саудовскую Аравию-то мы точно поедем вместе.

Максаков улыбнулся:

— А нельзя нам найти какой-то отдых, в какой-нибудь стране, не связанной с нефтью? Может, лучше вообще заберемся куда-нибудь подальше, займемся горным туризмом?

— Издеваешься? Перед отлетом в Москву я купила семь новых купальников. По одному на каждый день недели. — Она погрозила пальчиком. — Что теперь с ними делать? Через полгода они совершенно выйдут из моды.

Максаков притворно закатил глаза.

Началось танго. К их столику подошел мужчина — седой красавец в превосходно сидящем костюме.

— Можно пригласить вашу даму?

Максаков посмотрел на жену, та польщенно улыбнулась. Максаков снисходительно кивнул: развлекайтесь.

Через несколько секунд пара эффектно танцевала. Максаков закурил сигару, некоторое время наблюдал за ними, потом встал и направился в туалет.

Министр мыл руки и мурлыкал под нос мелодию танго.

За его спиной появился Турецкий. Схватил за горло, приставил к подбородку пистолет. Оба видели друг друга в зеркале. Министр казался скорее удивленным, чем напуганным.

— Помнишь меня? — сказал Турецкий.

Максаков медлил с ответом. Турецкий нажал стволом пистолета.

— Будешь клоуна из себя корчить, пристрелю. Понял?

Максаков кивнул.

— Где моя жена?

— У вас есть жена? — сказал Максаков с наигранным удивлением. — Поздравляю. И как протекает семейная жизнь?

— Значит, о ее похищении ты ничего не знаешь? И об убийстве Будильника? И о том, почему на меня дело изобрели?

Максаков помотал головой.

— Ладно.

Турецкий нажал на спусковой крючок — раздался сухой щелчок. Одновременно он сделал резкое движение вверх — ударил Максакова стволом в нос. У Максакова расширились глаза, и он обмяк. Турецкий отпустил его. Максаков прислонился к умывальнику. Держался руками за лицо. Открыл кран с холодной водой, умылся — из носа шла кровь.

Турецкий показал ему, что в пистолете нет обоймы. Достал ее из кармана и загнал в рукоятку пистолета. Дослал патрон в ствол. Снова приставил оружие к голове Максакова.

— А запись разговора в поезде с Будильником не освежит твою память? С Русланом-Будильником?

Министр морщился от боли.

— Блефуешь… Кассеты у тебя уже нет.

— Есть копия. Оч-чень качественная.

— На здоровье. Используешь — потеряешь жену. — Максаков осторожно отвел пальцем дуло пистолета, вытер лицо бумажным полотенцем.

— А если я сейчас прострелю тебе колено? — задумчиво сказал Турецкий. — Ты отвезешь меня к Ирине? Нет, колено — это слишком больно, ты ничего не будешь соображать. Плечо. — Он приставил ствол к плечу.

Максаков смотрел на пистолет.

— Может быть, и отвезу. Но у моих парней есть инструкции: если что пойдет не так, жене твоей сделать плохо. И значит, виноват в этом будешь ты… Они люди дисциплинированные, в суть приказов не вникают — делают, и все. — Максаков говорил все быстрее и увереннее. — А вообще, знаешь, мне начхать, что у тебя против меня есть. Я не стану менять женщину ни на какие записи, ни на какие документы. Все эти игры в казаков-разбойников очень утомительны. Мне нужны надежные гарантии того, что ты навсегда оставишь меня в покое.

По ходу этого монолога Турецкий понял, что психологическую дуэль он проиграл. Все козыри на руках у Максакова. Турецкий вспомнил анекдот адвоката Хайкина про оправданного грабителя. «Невиновен? Так мне что… и деньги теперь не надо банку отдавать?»

— Гарантии, понимаешь? — повторил Максаков. — Нерушимые, как Рабочий и Колхозница.

— Черт, какие гарантии?! Чему это, интересно, ты поверишь?

— Завтра, все завтра, — успокаивающе сказал Максаков. — Сегодня меня ждет жена. Я по ней соскучился. Не поверишь, любовница надоела хуже горькой редьки. Но еще пару минут, и жена начнет беспокоиться. Не дай бог, охрану вызовет… Короче, утром. В девять. На сто пятнадцатом километре Волоколамского шоссе. Там все и обсудим. Ты же любишь жену? Приходи один.

Максаков поправил галстук, пригладил волосы и помахал Турецкому на прощание рукой.

Китайцы

Трое китайцев сидели в ресторане гостиницы «Пекин». Господин До — вальяжный полный мужчина лет пятидесяти, с лучезарной улыбкой, в отличном английском костюме и с крупным перстнем на среднем пальце правой руки — пил минеральную воду. Двое других не сводили с него глаз. Оба были старше господина До, но одеты проще. Один из них — хозяин цеха Чен. Второй, сухопарый и седовласый Ван, наконец прервал молчание.

— Мы не могли не просить вас о помощи, уважаемый господин До. Нам очень жаль, но это необходимо.

Господин До кивнул и сделал небольшой глоток. Поставил стакан на стол, вытер губы салфеткой.

— Да. Судя по сказанному, проблемы есть… Ты, Чен, думаешь, что русские подозревают тебя в убийстве своего торговца?

Чен тяжело вздохнул:

— Если убийство, русские думают о конкуренции. А мы с Чжаном помогали друг другу. То он меня мешком тканей выручит, то я ему тюк лейблов дам… Хороший был человек.

Господин До посмотрел на второго китайца:

— А ты, Ван? Сколько лет ты назначен смотрящим за общежитием?

— Двенадцать лет, господин До. И никогда такого не было. С автоматами, да еще и в масках… Это неслыханно…

Господин До фыркнул:

— Можно подумать, тебе было бы легче, если бы они были без масок… А что сказал тот парень, который позвонил своему брату-грузчику? Как его зовут?

— Его зовут Чонг Ли. Он сказал много, господин До. Он видел их лица. И даже что-то слышал… Господин До заинтересованно наклонился вперед.

Голованов

Голованов коротал время возле компьютера, подключенного к системе связи JPS, и с отрешенным видом слушал трескотню троих китайцев. Одновременно дротиком для игры в дартс он обстукивал растопыренные пальцы левой руки, лежащей на столе.

Наконец голоса китайцев смолкли, последовали короткие отрывистые фразы — видимо, прощание — и тишина.

Сева потянулся в кресле и сказал ехидным голосом, обращаясь к компьютеру:

— Как? Вы уже уходите? А так интересно было послушать… — Он встал, швырнул дротик в мишень для дартса, висевшую на двери.

Едва дротик встрял в мишень, дверь распахнулась и вошли Антон, Чонг Ли и Щеткин.

— Привет, — хмуро сказал Щеткин. — Есть что-нибудь попить?

— Вода в кране, — дружелюбно сообщил Сева и обратился к китайцу: — Меня зовут Александр Сергеевич Пушкин. А вас?

— Чонг Ли, — тихо и очень серьезно сказал китаец.

Плетнев усадил его в кресло и пояснил:

— Это тот, девятый, из сгоревшего цеха.

— А какого хрена ты забрал его из больницы?

— Неужели не ясно? На него охотятся.

Чонг Ли вдруг энергично закивал:

— Страшно! Страшно! Смерть! Я видеть! Знать имя! Не понимать, зачем!

— О чем он?

— О чем-то важном, — сказал Плетнев. — Я уже целый час понять пытаюсь.

Голованов усадил китайца в свое кресло, внимательно изучил его физиономию и остался недоволен.

— А он у нас тут коньки не двинет?

— Не должен. Ранение навылет, дырки заклеены, повязка, антибиотики, все как положено.

Вмешался Щеткин:

— Ребята, я тогда поеду. У вас все тихо. Хвоста не было…

Голованов весело осведомился:

— Так, а мы тут уже, значит, в войнушку играем?

Плетнев усмехнулся:

— Да это Петьке все «Триада» родом из Поднебесной мерещится. Хотя… Может, как раз китайцы с китайцами и разбираются… Похоже на то, в общем-то. Петь, спасибо, что подстраховал!

Сева добавил, пожимая руку Щеткину:

— Петь, версию отработаем. Спасибо, выручил!

— Пока! — Щеткин вышел, закрыв за собой дверь.

— Я, пожалуй, позвоню Кате, — сказал Плетнев, вынимая телефон.

— Это какой?

— Подруга жены Турецкого. Пусть приедет, осмотрит парня, лекарства какие-то даст. Тут действительно врач не помешает.

— А она врач?

— Врач, — проскрипел Плетнев.

— Как-то странно ты говоришь.

— Она меня недолюбливает. Но сейчас это не важно.

Он стал звонить по телефону. Сева вышел в другую комнату, вернулся минуту спустя с чашкой чая, которую вручил Чонгу Ли. Спросил у Плетнева:

— Дозвонился, Антон?

— Там занято пока…

Чонг отхлебнул чай и закашлялся.

Голованов забрал у него чашку, поставил на стол и потребовал:

— Теперь расскажи с самого начала. Что было в цеху?

— Я… идти… Чжан сказать мне.

Сева доброжелательно уточнил:

— Чжан — хозяин цеха, да?

Чонг закивал:

— Чжан, да! Приходить к Чжану Николай. А Чжан Николай увидеть мой… — Он развел руки широко в стороны.

— Много денег? — предположил Сева.

Чонг Ли замотал головой. Встал. Изобразил, как идет, неся перед собой тяжелый мешок.

— Чонг Ли! Николай.

— Это они вместе по цеху идут, — сообразил Плетнев.

Чонг Ли тяжело задышал и плюхнулся в кресло. Пижама на плече покраснела — проступила кровь.

— Нет, так не пойдет, — сказал Сева. — Сейчас мы врача вызовем. Потом найдем переводчика и нормально поговорим. Ты не утомляйся, не нервничай. Ну, успокойся! Все хорошо будет…

Ирина

Степан и Ирина лежали в винном погребе. У обоих руки были связаны за спиной. Они подползли друг к другу, соприкасались спинами, старались распутать друг другу скотч на запястьях. Но ничего не получалось, и они оба злились.

— Не выходит! Если бы ты кассету не перепрятывала…

— Если бы ты сюда не лез, Зорро несчастный, а просто вызвал помощь… Хоть бы в ноль два позвонил… Хоть бы пожарным!

— Черт… Как ты думаешь, сколько сейчас времени?

— По-моему, уже утро…

Степан, извернувшись, задел ногой бутылку с вином. Она упала, разбилась. Ирина принюхалась.

— Это что?

— Сейчас попробую… Так пить хочется… — Степан отпил из большого осколка бутылки, наполненного темной жидкостью. — Кисло как-то… но приятно.

— Слушай, Ницше, ты же гений!

— Меня Степан зовут. М-м-м… — Он сделал еще несколько больших глотков. Спохватился: — Хочешь попробовать?

— Нет, ты не гений, ты болван! У тебя в руке стекло!

— Точно…

Степан повернулся спиной к осколкам взял один связанными руками, пытаясь разрезать скотч. Не получалось.

— Давай я.

Ирина взяла у него осколок и почти сразу разрезала скотч. Правда, поцарапала руку.

— Осторожней! — возмутился Степан.

— Неженка…

— Готово. Теперь ноги…

Он забрал у Ирины стекло, освободил себе ноги.

В этот момент дверь в погреб открылась и вошел Мордатый. Наклонился над Степаном.

Степан вскочил и ударил его ногой. Мордоворот отшатнулся. Степан выдернул первую попавшуюся бутылку и кинул в него — мимо. Попытался выдернуть еще одну. Она застряла. Это дало Мордатому возможность подойти и спокойно уложить Степана ударом в челюсть. Он взвалил парня себе на плечо и ушел, разумеется заперев дверь.

Ирина кусала губы от отчаяния. Теперь она была здесь одна.

Турецкий

Турецкий спрыгнул с подножки фургона КамАЗа, помахал рукой водителю — до места встречи он добирался автостопом, так было спокойней. КамАЗ уехал. Турецкий посмотрел на часы. Семь утра. Он подозревал, что Максаков мог организовать ловушку: например, позвонить в милицию и сообщить, где и когда следует искать беглого Турецкого. Поэтому и приехал пораньше, чтобы подготовиться ко всяким неожиданностям.

С полчаса он осматривал местность и не обнаружил никаких следов засады. Отыскал удобный наблюдательный пункт — холмик, с которого хорошо просматривалось шоссе на несколько сот метров в обе стороны. Турецкий притаился, с дороги его видно не было.

Теперь оставалось только ждать.

По шоссе со стороны Москвы двигались два микроавтобуса. Турецкий вжался в землю, но микроавтобусы пронеслись мимо.

Он посмотрел на часы. 7.50.

Наконец через двенадцать минут подъехал джип с тонированными стеклами и затормозил почти напротив Турецкого. Джип съехал с дороги, немного попетлял между деревьями и остановился. Из джипа вышли двое, водитель и еще один тип, мордатый, с толстенными щеками, оба были с автоматами. Они закурили.

Турецкий достал пистолет, прицелился — он мог бы с легкостью снять обоих. Но он не делал этого, поскольку не знал, есть ли в машине Ирина и не остался ли там с ней еще кто-нибудь. Он положил пистолет на землю. Сполз с холмика. Поднялся на ноги и сделал пару шагов вперед. Свистнул.

Мордатый и водитель бросили сигареты, схватились за оружие, навели автоматы на Турецкого.

— Лапы подними!

Турецкий послушно поднял руки.

Водитель подошел вплотную. Обыскал его, ничего предосудительного не нашел, сам опустил Турецкому руки. Кивнул в сторону машины.

И из машины вышел адвокат Васильев.

Турецкий особенно удивлен не был. Кивнул адвокату в знак приветствия.

Васильев улыбнулся:

— Считай, Александр Борисович, что я продолжаю защищать твои интересы. Просто немного необычным образом. Заметь! И это несмотря на то что ты сделал в СИЗО. Для нас, для юристов, главное — плоды работы, а не процесс, верно?

— Где моя жена?

— Сперва поговорим о гарантиях.

— Я хочу быть уверен, что с ней все в порядке.

Адвокат сделал успокаивающий жест обеими руками.

— Да я тебя умоляю! Все с ней в порядке. Поверь, все мы здравомыслящие люди. Максаков — в первую очередь. Причинять вред твоей жене, чтобы всю оставшуюся жизнь опасаться страшной мести? И кстати, тебя убивать он тоже не планирует.

Турецкий поморщился:

— Допустим. О каких гарантиях идет речь?

Адвокат кивнул водителю. Водитель обошел машину, открыл багажник. Мордоворот продолжал удерживать Турецкого на прицеле.

Васильев продолжал:

— Копию кассеты я даже не прошу: если ты сделал одну, то мог сделать и еще десять или вогнать запись в компьютер. Ты уничтожишь их все собственными руками.

Турецкий молча посмотрел на адвоката.

— Хочешь спросить — почему? Сейчас поймешь.

Мордоворот достал из багажника штатив-треногу и видеокамеру, установил, навел объектив на Турецкого. Вернулся к багажнику и, поднатужившись, вытащил оттуда… связанного Степана. Положил его на землю между Турецким и видеокамерой. Рот у Степана был залеплен скотчем, но глаза были открыты и полны ужаса.

Васильев кивнул на Степана:

— Вот это и будет гарантия. Частный детектив Турецкий застрелит молодого человека, а мы запишем все на видео.

Степан мотал головой и что-то мычал.

— Суть сделки такова: запись никто не увидит, если ты, Александр Борисович, навсегда забудешь о существовании Максакова и обо всем, что с ним связано. Неплохо придумано, верно? — Васильев вздохнул. — Вообще-то я бы на твоем месте попросил еще и денег, но… у нас разные профессии и… приоритеты. — Он внимательно смотрел на Турецкого. — Ну что?

Турецкий молчал.

— Ты хочешь вернуть жену?

— Хочу.

— Тогда выбора нет.

Турецкий больше не смотрел ни на адвоката, ни на Степана. Просто стоял на месте, молчал и не шевелился.

— Просто не верю своим глазам! — сказал Васильев. — Что же это с людьми происходит?! Куда катится этот мир? Кто тебе дороже: родная жена или этот урод? — Он пнул Степана ногой. — Ладно, спишем это на стресс. Я облегчу тебе задачу. Его, — еще один удар ногой, — все равно закопают здесь, независимо от того, убьешь его ты или… — Васильев кивнул на молодцов с автоматами, — один из них.

Турецкий по-прежнему молчал.

— Ну что же… Я сделал все, что мог. — Васильев достал мобильный телефон.

— Ладно.

Степан извивался всем телом, мычал.

Мордатый подал Турецкому пистолет. Отошел. Демонстративно щелкнул затвором автомата. Достал из кармана один патрон и бросил его Турецкому.

— Твоя обойма пуста.

Турецкий нагнулся, поднял патрон. Зарядил пистолет.

— Сейчас мы включим камеру, — сказал Васильев. — Ты приставишь пистолет к голове этого молодого человека, назовешь себя и сделаешь выстрел. Потом мы поедем за твоей принцессой, — адвокат вытер лицо платком. — И все это, наконец, закончится. И… кажется, больше всех буду счастлив я: надоело — сил нет!

Водитель включил камеру, поправил ее на штативе.

Адвокат отошел в сторону, чтобы не попасть случайно в кадр, а может, чтобы мозгами не забрызгало.

Турецкий приставил пистолет к голове Степана.

— Э-э-э, момент, момент! — закричал Васильев. — Скажи пару фраз для истории. Ну, ты же меня понимаешь?

— Я, Александр Борисович Турецкий… — бесцветным голосом сказал Турецкий.

Степан зажмурился.

— …делаю это, находясь в здравом уме и трезвой памяти…

Турецкий не двигался с места, почти не дергал рукой, но молниеносно изменил направление ствола и выстрелил.

Адвокат упал — пуля попала ему в глаз. Выражение лица его успело измениться, оно было удивленным и несколько обиженным. Как же так?! Все так славно было придумано…

Бесполезный пистолет полетел точно в лоб Мордатому. Тот упал, но успел выпустить очередь. Мимо.

Турецкий бросился в ноги водителю и свалил его вместе с камерой. Откатился и отполз за холмик. Схватил свой пистолет. Поднялся на ноги и двумя выстрелами уложил водителя и Мордатого, которые почти успели добежать до него. Но «почти» не считается…

Турецкий развязал Степана. Поднял камеру.

— Работает, надо же…

Он прокрутил запись. Камера снимала в основном ноги, но зато голоса и выстрелы были записаны четко. В сочетании с показаниями Степана этого было достаточно, чтобы доказать, что Турецкий не превышал пределов необходимой обороны.

Александр Борисович встряхнул Степана.

— Ты знаешь, где ее держат? — Степан пучил глаза, еще не отошел. — Очнись, Ницше! Где Ирина? Откуда тебя привезли? Она там?

— Она на даче… В подвале. То есть в погребе… Там… Я покажу…

— Далеко? Сколько туда ехать?

— Мы ехали… час или полтора.

— О чем они говорили между собой? Как было условленно? Они должны созваниваться с Максаковым? Во сколько?

— Кажется… Не знаю… Не помню…

Все-таки Степан как-то странно разговаривал.

Турецкий принюхался.

— Чем это от тебя… Они что, тебя напоили?

— Не, это я сам, — глуповато улыбнулся Степан.

Турецкий посмотрел на него удивленно, но больше вопросов не задавал. Он жалел, что убил Васильева, нужно было, конечно, предварительно его как следует допросить. Но назад ничего не вернешь.

…Турецкий гнал джип на максимальной скорости. Степан сидел рядом, тупо смотрел на дорогу, все еще не пришел в себя. Турецкий кричал в трубку:

— Мне нужен следователь Найденов! Так найдите его! Турецкий говорит. Его подследственный. Который сбежал. Вот именно! — Он ждал, наконец соединили с Найденовым.

— Турецкий, вы где?!

— В машине. Еду за своей женой.

— Какая жена? При чем тут жена?! Послушайте, Турецкий, у вас еще есть возможность явки с повинной…

— Я готов признаться хоть в убийстве Кеннеди, только пришлите отряд ОМОНа! — Он передал трубку Степану. — Объясняй, где дача!

Сыщики

Китайцу становилось только хуже, и внятно на вопросы он отвечать уже не мог.

— Ну, где твоя Катя, Плетнев? — возмутился Сева.

— Говорю же, не могу дозвониться. Не звонить же снова в «Скорую»…

— А другие знакомые доктора есть?

В этот момент входная дверь в «Глорию» затряслась от сильных ударов. Сева и Плетнев переглянулись: что это? И главное — кто?! Голованов схватил Чонга Ли за шиворот и свалил на пол, за свой стол. Вытащил пистолет, проверил боезапас.

Плетнев тем временем захлопнул дверь кабинета. Подтащил к ней один из двух рабочих столов.

Еще несколько ударов — стальная дверь пока держалась. Затем раздалось два глухих хлопка, похожих на выстрелы из оружия с глушителем, — судя по всему, стреляли в замок. Через несколько секунд тишины последовал еще один удар — дверь открылась, и в предбаннике послышался топот.

Дверь прошила автоматная очередь. Пуля попала в лампу, и свет погас.

— Плетнев! Живой? — крикнул Голованов.

Плетнев вместо ответа выстрелил в дверь.

— У меня только одна обойма, — сказал Сева.

— У меня две…

— Стрельба в центре города… Может, кто услышит?

— Ты что, не слышал? У них оружие с глушителями.

— А у нас — нет! Нас и услышат… Телефон! — спохватился Сева. — Телефон рядом?

— На столе… Сейчас…

— Сиди! Нет — значит, нет! — Голованов увидел, что его мобильный лежит на полу в двух метрах от их укрытия.

В промежутке между очередями он выстрелил в дверь несколько раз подряд — Плетнев поддержал его огнем — и попытался схватить телефон. Но автоматная очередь снова загнала его за стол…

Чонг Ли быстрым кошачьим движением дотянулся до мобильника и успел юркнуть назад в укрытие. Голованов благодарно кивнул, и Чонг Ли испуганно улыбнулся в ответ. Но тут мобильник задребезжал звонком. В тишине после автоматной очереди телефонная трель была слышна так четко, что следующая очередь ударила прицельно на звук.

Сева закричал в трубку:

— Петя, ты?! Слава аллаху!.. Нет, мы не смотрим боевик… нас обложили!.. Петя, звони Меркулову! Ментам! Пришлите сюда кого-нибудь!!

Новая автоматная очередь заставила Севу дернуться в сторону — пули впечатались в стену совсем близко от его головы. Он выронил телефон. И нажал на спусковой крючок. Раздался холостой щелчок — патроны закончились. Сева жестом спросил у Плетнева, сколько патронов осталось.

Антон показал: два.

Снова раздался треск автомата, дверь задрожала и сорвалась с петель, но не упала, подпертая столом. Видно, с той стороны ее толкали — стол медленно, но неуклонно стал отъезжать. В раскрывшемся дверном проеме показались три силуэта. Лица было видно плохо, но, кажется, двое китайцев и один русский.

Голованов в отчаянии швырнул в них бесполезный пистолет… Бросил взгляд на Чонга Ли — парень прикрыл глаза и шептал что-то в медитативном спокойствии. Плетнев начал выпрямляться из-за своего стола, вскидывая руку с пистолетом…

И тут свет из предбанника пересекли еще чьи-то тени. И прежде чем троица успела передернуть затворы автоматов, прежде чем Антон успел распрямиться — прозвучали негромкие отрывистые хлопки. И все трое — Леха, Мо и Ши — со стонами свалились на пол, роняя оружие и хватаясь за пробитые пулями руки. В дверном проеме появились двое других китайских боевиков. Один из них сказал по-китайски:

— Ши Хуань! Ты работал на рынке и не был нашим бойцом. Деньги соблазнили тебя совершить эту низость. И все только потому, что тебе их предложил наш бывший боец, ставший предателем?

Ши захрипел:

— Я не виноват! Пощадите.

— «Триада» пощадит тебя, — сказал боевик и выстрелил ему в голову.

Леха мелко дрожал и пытался уползти в угол. Мо Яньпу лежал молча, стиснув зубы. Антон и Голованов с Чонгом Ли замерли за своими укрытиями.

Боевик заговорил по-русски:

— А ты, Леха, соблазнил наших братьев деньгами и втянул в чужие дела. Но ты не виноват, что они соблазнились. «Триада» пощадит тебя…

Леха зажмурился, скуля на тихой высокой ноте.

— Лежи здесь. И жди, что с тобой сделают твои русские. Наказывать тебя — не наше дело.

Боевик «Триады» сделал шаг вперед и пнул носком ботинка Мо Яньпу.

— Мо Яньпу, встань, когда с тобой разговаривает боец «Триады».

Мо с трудом поднялся на ноги, стискивая зубы и улыбаясь. Его правая рука висела плетью.

— Ты был нашим братом. Ты вошел в «Триаду» и начал боевое обучение. Но ты захотел власти. И еще — денег. Чужих, русских денег. Денег, которые не трогали даже наши боссы. Ты предал «Триаду». Ты предал всех китайцев. «Триада» не прощает тебя. Ты знаешь, что тебя ждет…

Мо кивнул, продолжая сжимать губы и улыбаться.

— Совет уже собрался, чтобы решить, как казнить тебя. — Он кивнул своему напарнику: — Брат, отволоки эту падаль к машине и кинь в багажник.

Второй сделал шаг к Мо Яньпу… И тот неожиданно ударил его здоровой рукой в живот. Завязалась короткая потасовка, в которой другой китаец участия не принимал, только наблюдал спокойно, убежденный в неминуемой развязке. Наконец Мо, поверженный коротким ударом, обмяк. Забрав его и мертвого Ши, китайцы ушли.

Голованов сел на пол и закрыл глаза. Чонг Ли по-прежнему молился. Плетнев вышел из-за укрытия… Увидев его, Леха снова заскулил. Плетнев присел перед ним на корточки и положил два пальца на шею, нажал. Леха захрипел:

— Не надо! Нет!

— Почему же нет? — спросил Плетнев, изо всех сил имитируя жажду убийства.

— Я… я… Я знаю заказчика! Я сдам заказчика, только, пожалуйста, пожалуйста-пожалуйста, не надо!!!

И тут послышалась милицейская сирена.

Максаков

Он готовился принять трудное решение. Очевидно, придется подать в отставку. Это, конечно, ерунда по сравнению с тем, какие деньги он потеряет, если завод придется закрыть… нет, эта мысль была невозможна, невыносима.

Для начала он срочно отправил жену за границу — ее самолет уже должен был вылететь, — как она и хотела — в Саудовскую Аравию, и наплел, что прилетит следом. Как бы не пришлось лететь куда-нибудь в Латинскую Америку с чужим паспортом… Нет, Генерал должен помочь. Он просто обязан подчистить все хвосты. Ведь это и его касается. Из нефтяного киселя, который они сварили, Генерал имеет очень неплохой процент. И тогда, как знать, может, удастся удержаться в министерском кресле. Все-таки оно предоставляет такие возможности…

Максаков ждал звонка насчет Турецкого. Проблема должна быть решена раз и навсегда. Васильев способный парень. С Русланом он прекрасно все организовал, а уж как сложно было до проклятого чечена добраться. С Турецким сразу не вышло, но ничего…

Этот звонок возродит его к жизни.

Максаков налил себе вина.

Ну, хорошо, хорошо, надо успокоиться. Все под контролем. Крекинг-шмекинг.

Ему показалось, что в квартиру кто-то вошел. Но это невозможно. У домработницы ключей нет. Вернулась жена? Да нет, глупости.

Почему же они не звонят?!

Максаков сделал большой глоток «Вега Сицилии»…

— Зачем ты заварил эту кашу с Турецким?!

Максаков выронил бокал. Обернулся. Хотя этот голос ни с кем не спутать. Петр Зима сверлил его своими ледяными глазами.

— Фу, напугал… Хочешь выпить? Подожди, а как ты… у тебя есть ключ?

— Отвечай на вопрос.

— Какой тут может быть вопрос? Турецкий сам по себе — ничто, пыль. Но я искал компромат, который был у него!

— Ты искал компромат, который сам дал ему в руки, — уточнил Генерал. — Ты захотел вывести из дела Тазабаева, встретился с ним среди бела дня, выболтал все Турецкому на диктофон… — Максаков замахал руками, но Генерал не дал оборвать себя. — А такие вещи не проходят бесследно. Компромат был бы не у Турецкого, так у кого-то другого. Ты потребовал изолировать Турецкого, и я организовал это абсолютно легально.

— Но ты же и не уследил за ним! — сорвался на крик Максаков.

— У тебя было достаточно времени, чтобы решить все проблемы, — невозмутимо заметил Генерал. — А я тебе не тюремщик. Я — солдат.

— Никакой солдат не зарабатывает столько денег, сколько ты, — тихо сказал Максаков. — Ты — коммерсант от военного дела.

— Просто я хорошо организовал свою работу, — спокойно отреагировал Генерал. — В отличие от тебя. Ты знаешь, что за годы пребывания у власти против Фиделя Кастро было совершено более шестисот попыток покушения, и все они в самый последний момент либо почему-то отменялись, либо пресекались спецслужбами острова. Его пытались подстеречь на подводной охоте, подсунуть ему отравленную сигару или убить его с помощью крохотного пистолета, вмонтированного в репортерскую камеру. Есть даже данные, что был разработан коварный план, предусматривающий полное выпадение волос из легендарной кастровской бороды, что якобы могло бы нанести урон сложившемуся имиджу вождя.

— К чему ты всю эту хреновину говоришь мне?!

— К тому, что ты — не Кастро. Ты смертен. А говорю я это тебе потому, что еще немного и ты провалишь все дело. Из-за своей жадности и трусости. Я не могу тебе этого позволить. Если ты думаешь, что я стану цепляться за этот дерьмовый завод, то ошибаешься. Да, мы вложили в него много труда, но жизнь дороже денег. Я придумаю новую комбинацию. Этому я у тебя научился — да, спасибо. И ее начало я уже изобрел. Довольно оригинальный ход. Надеюсь, ты оценишь его по достоинству.

— К-какой же? — запинаясь, спросил Максаков. Он не успевал за мыслью партнера, хотя не такая уж она была и стремительная. Не успевал, потому оказался пригвожден своими собственными мыслями, полными черного ужаса перед неотвратимой расплатой.

— Очень просто. В этой комбинации не будет места тебе.

Максаков побледнел и невольно сделал шаг назад.

— Останется много свидетелей, — пробормотал он. — Один только Банников много чего рассказать может…

Генерал засмеялся.

Ирина

Ирина лежала на спине около запертой двери. Поджала ноги к груди и изо всех сил била в дверь рядом с замочной скважиной. Дверь потрескивала, но не поддавалась. Еще раз… Перед третьим замахом дверь распахнулась, и Ирина, не успев остановиться, ударила человека в камуфляже в живот…

Омоновцы рассредоточились по территории дачи. Рассыпались по этажам, осматривали все помещения, каждый закуток.

Во дворе с некоторой опаской осматривался следователь Найденов. Ему было явно не по себе: вломились на дачу к уважаемому человеку… А если это провокация?

И тут омоновец, держась одной рукой за живот, вывел из дома Ирину Турецкую.

Несколько минут спустя во двор въехал джип. Из него выскочил Турецкий. Омоновцы мгновенно взяли его на прицел, поглядывая на своего начальника в ожидании команды.

— Опустите оружие, — сказал Найденов командиру ОМОНа.

Тот продублировал команду.

Ирина прыгнула Турецкому на шею.

— Ты где был, зэк несчастный?!

Турецкий прижал жену к себе, и так они стояли какое-то время. Найденов деликатно отвернулся. Потом Александр Борисович тихо спросил у жены равнодушным голосом:

— И что там было на этой кассете?

Ирина ахнула:

— Так ты ее даже не слушал?! Ах ты, гад самоуверенный!

— Как будем квартиру делить? — улыбнулся Турецкий.

— Дурак. — И она поцеловала мужа в нос.

У Найденова зазвонил телефон. Он выслушал сообщение и повернулся к Турецкому.

— Теперь можно никуда не торопиться.

— Максаков? — спросил Турецкий.

— Откуда вы знаете? — забеспокоился Найденов.

— Догадался. Но вы ошибаетесь. Торопиться есть куда. Это была только верхушка айсберга.

— И кто из нас педант? — вздохнул Найденов.

— Кто убил Тазабаева? По чьему распоряжению? Может быть, тот, кто на самом деле контролировал нефтефабрику? В одиночку все это никакому министру не потянуть. Это не Банников. Он не самостоятельная фигура — в противном случае не стал бы светиться. В таком случае на кого работает Банников? В какой связи с ними со всеми был Руслан Тазабаев?

— При чем тут Тазабаев? Какую фабрику? Какой еще Банников?! — разозлился следователь. — Слушайте, Турецкий, вам надо хорошо отдохнуть.

— Я — за! — подняла руку Ирина.

Максаков

Его нашли дома. Он застрелился, сидя за рабочим столом. По крайней мере, по всем внешним признакам это было так: в руке у него пистолет, видимые следы борьбы отсутствовали. На столе — предсмертная записка:

«Я, Виталий Максаков, беру на себя ответственность за создание нелегального завода по производству нефтепродуктов, расположенного на территории Чеченской Республики, на котором в принудительном порядке работали десятки специалистов. Жить с этим грузом я больше не могу. Я делаю это шаг осознанно, потому что…»

Дальше было залито кровью. Правда, ручка лежала далеко справа, а министр был левша. Хотя, конечно, она могла и откатиться. Криминалистам тут будет, чем заниматься, как сказал Найденов Турецкому.

Турецкий

Александр Борисович сидел на корточках рядом с пятилетним мальчишкой, раскачивающимся на качелях. Он придержал качели и спросил:

— Так когда у тебя день рождения, Юра?

— Двенадцатого апреля.

Турецкий вложил в руку мальчика медальон Кардана, юбилейный советский рубль с изображением Гагарина.

— Да, парень, у тебя есть дедушка. Сейчас он, правда, далеко, но когда-нибудь обязательно к тебе приедет. А пока он просил передать тебе это. Это семейная реликвия. Твоему дедушке он достался… — Турецкий подмигнул мальчику, — от его дедушки.

Это и был долг Турецкого перед сокамерником.

— Мой дедушка — космонавт? — серьезно спросил мальчик.

У Турецкого зазвонил телефон. Он достал трубку.

— Слушаю.

— Сань, привет! — Это был Гордеев. — Я в Москве. Надоело это безделье, понимаешь. Как у тебя дела? Все о’кей?

— Лучше не бывает.

Дирижер

Павел Сергеевич Чернобровое иногда подозревал людей в том, что они смеются или даже издеваются над ним. Он считал, что люди, которые и сравниться не могли с ним по своему положению, уму или достоинствам, — даже и эти люди способны поставить его в смешное положение. Он думал так с детства. Именно поэтому учеба давалась ему тяжелым, мучительным и неустанным трудом. Он работал так, как будто раз и навсегда сам себе приказал: на этот раз должно, обязано получиться безупречно. Иногда получалось. Иногда в голову приходила мысль, что работа и достижение успеха не находятся в прямой связи друг с другом.

Его родители были музыкантами оркестра Большого театра, и он пропадал в Большом целыми днями: болтался за кулисами, ходил по всем артистическим уборным, перезнакомился со всеми на свете еще до того, как сам стал сносным музыкантом.

Начинал-то он не блестяще. Скованный, недостаточно уверенный в себе молодой человек постоянно ждал подвоха от окружающих. О каком же качестве могла идти речь? И тогда он решил измениться — внешне, конечно, потому что в собственный талант он верил без малейших сомнений. Он разработал тщательный план.

В первый раз Чернобровову повезло, когда он встретил Лазарева… Это был настоящий энтузиаст. Лазарев был больше администратор, чем музыкант, и администратор блестящий. Ему поручили Камерный оркестр, который тогда был в полном завале (слишком маленькие ставки и совсем заурядные музыканты), и Лазарев решил его вытащить во что бы то ни стало. Для этого организовал поездку по Волге и нанял пароход, что было совсем не просто. Этот пароход передали оркестру, и Лазарев пригласил молодого дирижера Чернобровова. Причем за полгода до поездки Лазарев предложил Чернобровову приезжать в Горький каждый месяц на две недели главным дирижером и подготовить оркестр к поездке. У Чернобровова к тому времени был устойчивый имидж музыканта способного, но не ровного. Он согласился и приехал. Репетировал с группами, пересаживал музыкантов. Столичный авторитет, пусть даже совсем молодой, может делать то, что боялись делать когда-то другие дирижеры. Чернобровое принял молодежь, и оркестр немного вырос.

Они поплыли по Волге. Лазарев взял с собой настройщика — Виталия Алексеевича Митина, человека, одержимого всякими идеями по линии звучания инструментов. Тот впрыскивал коллодий, иголками накалывал и добивался того, что самый простой инструмент начинал хорошо звучать. Иногда только на один вечер, но больше и не было нужно. Он предложил Чернобровову эксперимент. Он сказал:

— Павел Сергеевич, вот в буфете стоит паршивенькое пианино. Я его настрою и буду проверять каждого музыканта-духовика, весь его диапазон по полутонам.

— Зачем это? — спросил Чернобровое в своей обычной высокомерной манере.

— Тогда он будет знать, какая его нота ниже, какая выше.

— Если вам хочется…

И Митин в течение недели пропустил по нескольку раз весь оркестр. Дальше случилось непредвиденное. Никто не ожидал такого потрясающего эффекта. На первом же концерте оркестр сыграл невероятно сильно.

Поездка продолжалась больше месяца. По всей Волге прошли концерты, с большим успехом и резонансом. Поездку омрачило лишь одно неприятное событие. В районе Куйбышева утонул Виталий Алексеевич Митин… Впрочем, в Москве это быстро забылось. Заслугу Митина в новом звучании оркестра никому не пришло в голову признать. В самом деле, не может ведь какой-то настройщик так повлиять на игру огромного коллектива?! И в Мин-культе решили, что Чернобровое созрел для руководства оркестрами.

Через пару лет его стали выпускать на гастроли — дирижировать западными оркестрами. Это оказался неоценимый опыт. Каждая страна, помимо заработанных денег, приносила новое знание.

В Италии, например, Чернобровов понял, что эта страна — не для симфонической музыки. Оперы там играли одни и те же, репертуар не увеличивался. Там были крепкие певцы, и качество оркестра ничего не решало. Каждая репетиция начиналась с получасовым опозданием. Болтали музыканты во время репетиции непрерывно. Не слушали, что говорил дирижер, поэтому приходилось по многу раз повторять, и, кроме того, они все равно все забывали от репетиции к репетиции. Сначала Чернобровое играл с оркестром Палермо. Там располагалась крупнейшая оперная сцена Европы, так называемый «Театр Массимо», который был гораздо больше Большого театра по масштабам, равноценный ему имелся только в Аргентине. Музыканты Палермо очень гордились тем, что это самое большое музыкальное помещение в мире, но, увы, играли так себе. На репетиции Чернобровое сразу же увидел, что гобоист с наглым видом играет все совершенно мимо нот. Чернобровое остановил репетицию.

«Вы не то играете!»

«Нет, я то играю».

«Сыграем еще».

Опять — не то.

«Сыграйте один… Стоп, минуточку, вторая нота си-бемоль, вы играете си-бекар».

«Да…» Играет.

«Нет, третья нота тоже неверна».

Кто-то хихикнул, Чернобровое свирепо оглянулся, и сейчас же наступила тишина. Чернобровое принял это на свой счет — появился строгий маэстро, и все… Он стал понемногу осваиваться.

На следующий день была генеральная репетиция. На ней гобоист снова играл не то, что было нужно. Чернобровое остановился и очень спокойно сказал: «Вы опять ошиблись». Гобоист встал и ушел из оркестра. Чернобровое сделал вид, что ничего не произошло, и оставшиеся пятнадцать минут репетировал без первого гобоя. В антракте он вызвал к себе директора оркестра:

«Что с первым гобоистом?»

«Malato, malato» (заболел).

«Завтра будет? Болен на один день?»

«Да!»

«Хорошо, передайте всем спасибо. Завтра и будем репетировать. Без первого гобоя я репетировать не буду».

«Как, маэстро, мы так любим с вами работать!»

«Нет, нет, вижу, что все совершенно бесполезно, и я ухожу».

В день концерта Чернобровое увидел, как гобоист сидел и учил соло, которое не получалось. Концерт прошел хорошо.

На следующий день Чернобровое уехал оттуда в Страсбург. После первой репетиции директор Страсбургского оркестра угостил его обедом и спросил, какое впечатление оставил его оркестр. Чернобровов сказал, что очень приятное, что в этом оркестре дисциплина ближе к немецкой, чем к латинской, ведь он только что был в Палермо и там…

— Вы обратили внимание на первого гобоиста? — сразу же спросил директор.

— У меня даже был с ним конфликт.

— Какой конфликт?

Чернобровое рассказал.

— Вы сильно рисковали. Он племянник главы неаполитанской мафии.

— А вы откуда знаете?!

— В прошлом году я был директором записи на пластинки. И наш звукорежиссер отказался писать. Попросил, чтобы гобоиста заменили. Но директор оркестра сказал, что не может этого сделать, потому что боится.

— Ну и ну! Чем же все кончилось?

— Тем, что этого гобоиста попросили сделать вид, что он заболел, обещав выплатить ему вознаграждение.

Чернобровов расхохотался. Умеют же люди зарабатывать, ничего не делая, черт возьми!

Эта история обошла западную прессу, и популярность Чернобровова увеличилась. Так ему повезло во второй раз.

В Соединенных Штатах было два оперных театра, имевших постоянную труппу, — Метрополитенопера и Сити-опера. Остальные обычно имеют постоянный хор, который в течение всего года учит на оригинальном языке то, что в течение сезона предстоит исполнять. К тому времени, когда подходит сезон, они набирают оркестр из профессиональных музыкантов. Конечно, ни о какой режиссуре, ни о каком новом прочтении речи быть не может. Задача — все максимально качественно слепить. И вот Чернобровова пригласили «слепить» «Фальстафа» в Чикаго, в «Лирической опере». В главной роли должна выступать великая в Недавнем прошлом итальянская прима Тонелли. Она фактически дебютировала после операции на горле и пришла в негодование, узнав, что пригласили советского дирижера, который будет учить ее петь…

Директор театра сказал, что необходимо найти общий язык.

— Хорошо, — согласился Чернобровое. — Давайте сделаем встречу и небольшую репетицию. Концертмейстер, я, она и переводчик. Мы пройдем всю партию, чтобы выявить общий язык и не оказаться в глупом положении.

Чернобровое решил, что на репетиции Тонелли, как все примадонны, промурлычет что-то в полсвиста, и был готов к этому, а еще к тому, что, вероятно, придется за ней бегать…

И вот Тонелли явилась. Прежде всего, вместо пяти человек в комнате оказалось пятьдесят — набежала пресса. Было совершенно ясно, что назревает скандал, и все репортеры собрались смотреть, как Тонелли станет отчитывать советского дирижера. Чернобровов, не обращая ни на кого внимания, начал играть. И Тонелли начала сразу петь в полный голос, он дирижировать в полную эмоцию, и примадонна за ним пошла.

«Вам удобно?»

«Да… мне здесь хочется немножко ускорить, потому что здесь такое состояние…»

«Хорошо, пожалуйста, — ее замечание было вполне логичным. — А вот здесь я бы хотел, чтобы вы пели быстрей».

«Я попробую…»

Спевка шла более двух часов, Тонелли проголосила полным голосом все, включая верхние ноты, повторяя столько, сколько было нужно. На следующий же день в прессе появилась заметка «Любовь с первого взгляда», о том, как репетировали Тонелли и советский дирижер, которые никогда раньше не встречались, но почему-то ненавидели друг друга, и как у них появилось взаимопонимание.

Лед был сломан, спектакль прошел с успехом…

Он вернулся в Союз с четкой целью — сделать Камерный оркестр лучшим. Лучшим сегодня, лучшим завтра, лучшим в стране, лучшим во Вселенной. Как жаль, что первенство в музыке нельзя измерить математическим способом!

В советские времена он говорил коллегам: на Западе каждый мой приезд для людей, любящих музыку, это праздник! Все вертится вокруг меня, пресса удивительно оперативна, а в Союзе мы получаем рецензии через месяцы и полугодия. На Западе ты нужен реально и навсегда!

Прошло время, изменилась страна, музыка и здесь стала большим бизнесом, а пресса — вездесущей. И дирижеру стало ясно, что яркая, праздничная жизнь, которой он грезил, — атрибуты только гастрольной жизни, постоянного же безоблачного творческого существования нет нигде, если его нет внутри тебя самого. Это надломило его одновременно с болезнью. Он заболел полиомиелитом. Болезнь, которой чаще страдают дети, чем взрослые, подкосила пятидесятилетнего мужчину. У него была поражена нервная система, стали плохо повиноваться руки. Но больше, чем сама болезнь, его парализовал страх, страх того, что он никогда не вернется к былой славе.

Болезнь была скрыта от посторонних глаз. Он много лечился, и с недугом удалось справиться — его вылечили настолько, что для человека обычной судьбы и рода занятий это было бы фактически без последствий, но не для дирижера. Работать виртуозно, как прежде, Чернобровов больше не мог. Но и отказаться от того, что стало смыслом жизни, — от славы, которая равнялась деньгам, было невозможно, немыслимо… Он сам в этом запутался. Голое тщеславие осталось его путеводной звездой.

В сущности, как метко заметил один из коллег, Чернобровов всегда был гораздо больше спортсмен, чем художник. У него под рукой оставался послушный, вышколенный механизм — его оркестр. И Чернобровое теперь концертировал только с ним, только его Камерный оркестр мог заученно воспроизводить его былое мастерство. В сущности, с тем же результатом им мог бы дирижировать кто угодно. Но появление за пультом знаменитого дирижера давало исключительный эффект, конечно, в первую очередь для зрителей.

Правда, Метрополитен-опера, Венский, Пражский, Дрезденский, Стокгольмский оркестры остались в прошлом. Практически никто не знал, не понимал, почему он отказывался от предложений, а потом и приглашать перестали.

Репертуар его оркестра сильно сузился. Приятели-музыканты, не знавшие истинной причины, говорили ему: что ты творишь? Ты играешь одно и то же. В мире много мест, где хотят тебя слушать, и тебе понадобится еще немало времени, чтобы объехать их все, но что дальше?

Но Чернобровов, как обычно высокомерно, отвечал:

— Что вы понимаете?! Если я выпаду на полгода из концертной жизни, то появится другой дирижер, третий, четвертый, и меня никто больше не захочет слушать!

Голое тщеславие…

Меркулов

Глядя на представительную фигуру за дирижерским пультом, Меркулов думал: «Талантливый же человек… Как он мог так поступить? Что это — голое тщеславие или все-таки корысть? Ведь они же были друзьями… Ведь мы все были друзьями… И особенно по отношению к Даше. И как же теперь, глядя ей в глаза, он будет говорить о Коле… Да и что он может говорить?!»

Павел Сергеевич Чернобровое раскланивался за дирижерским пультом. Оркестр стоял, зал тоже, бурно аплодируя музыкантам. Цветам и поклонам, казалось, не будет конца. Но вот музыканты наконец покинули свои места. Зрители медленным ручейком тянулись к выходу. Через пять минут в зале остались только Меркулов и Дарья. Павел Сергеевич, улыбаясь, спустился к ним. Шел, чуть застенчиво улыбаясь и разведя руки не то в дружеском приветствии, не то за что-то извиняясь.

— Понравилось? Как хорошо, что выбрались наконец-то, Даша, Костя! Костя, ты хорошо себя чувствуешь? Как твое сердце? Извини, что не смог выбраться к тебе в больницу.

— Спасибо, Павел, — сказал Меркулов. — Не волнуйся за меня, еще сто лет проживу. И за концерт спасибо. Чудесный был концерт. И ты чудесный дирижер…

Дарья растроганно подтвердила:

— Ты очень… очень… талантливый… Павлик… — И вручила Павлу Сергеевичу роскошный букет.

Чернобровое благодарно поцеловал ее в щеку. Затем повернулся к Меркулову и раскрыл руки для объятий. Меркулов смотрел на него внимательно и спокойно, но обниматься явно не спешил. Павел Сергеевич неловко замер. Дарья переводила непонимающий взгляд с одного одноклассника на другого.

Меркулов добавил:

— А еще ты чудесный актер, Павлик.

— Прости? — удивился дирижер.

— Ты ничего не хочешь нам сказать?

— О чем? О чем, Костя?

— Ты знаешь, о чем. И ком. О Коле Мальцеве.

— Очень жаль, что его нет с нами…

— О том, — продолжал Меркулов, — как Коля дал тебе деньги, чтобы тебя не забыли…

Чернобровов едва заметно вздрогнул.

— Зачем мне чьи-то деньги? — с достоинством сказал он. — Кто меня может забыть?! У меня оркестр с мировым именем!

— У тебя оркестр с длительным простоем. Который надо было заново раскручивать, тем более — за границей.

— Но Коля не давал мне никаких денег!

— Если быть точным — около четверти миллиона долларов. Возможно, в прежние времена это для тебя было бы не существенно, но после твоей болезни найти такую сумму единовременно тебе было сложно.

Дарья в ужасе прикрыла себе рот рукой:

— Значит, все-таки помогал…

— Даша, это неправда! — закричал Павел Сергеевич.

— Это самая настоящая правда, как и то, что ты скрывал все это и ни разу не указал Николая в качестве спонсора твоих турне. Почему, Павел?

— Я… Я не знаю, о чем ты… — пролепетал Павел Сергеевич в уже совершенном ужасе.

— А я знаю. Я тебя, Павел, давно знаю. Это в твоем духе: взять деньги у друга, а потом даже не указать его имени на афише. Это в твоем духе: забывать тех, кто помогал тебе на пути к успеху, перешагивать через них. Ведь такому дирижеру, как ты, непрестижно иметь в спонсорах хозяина магазина, верно? Вот она — истинная цена твоей дружбы!

— Негодяй, — прошептала Даша.

Дирижер гордо выпрямился:

— Костя, все это как минимум…

Меркулов непреклонно продолжал:

— Да, Паша, дело именно в титульном спонсоре. Вы договаривались, что часть суммы ты вернешь ему, когда концерты окупятся. Они окупились. Он ждал. Почти год. А потом пришел и спросил: как же так, ни денег, ни банального упоминания на афише, в конце концов?

Павел Сергеевич затравленно попятился. Он дошел почти до стены, а Меркулов медленно приближался и говорил своим ровным голосом:

— Он всего лишь спросил, Паша. Он бы уж не стал тебя убивать. Даже, наверно, в суд бы не подал. Теперь он всего лишь хотел, чтобы о нем знали. Он хотел Дашке показать, что может быть щедрым. Хоть сейчас. А ты… ты решил его УБРАТЬ. Как же так, Павлик? Как же так? Неужели тебе настолько мало было твоей вселенской славы, что ты не хотел ничем делиться даже с другом?

Дарья вскрикнула и бросилась вон из зала. Мужчины не обратили на нее внимания.

— Костя, это недоразумение… Костя, это абсурд… Это ложный вымысел…

— Ложный вымысел? — усмехнулся Меркулов. — Надо же так сказать: ложный вымысел… Кажется, твой вкус тебе отказывает, заслуженный деятель культуры. Совсем дело дрянь, а?

— Что ты хочешь от меня?! — взвизгнул Павел Сергеевич.

— И признаваться честно, что натворил, ты никогда не умел, — махнул рукой Меркулов. — Один из тех, кого ты нанял, дал показания, Паша… Знаешь, когда мы тебя вычислили, я стал ломать голову, все искал какой-то глобальный вывод… думал, может, это хотя бы ревность? Объяснимое, по крайней мере, человеческое чувство. Ведь ясно же, что Коля дал тебе деньги еще и затем, чтобы рисануться перед Дашей. Но нет, ревность тут была ни при чем, Дашка давно тебя не интересовала. Неужели все только из-за этого проклятого долга, который ты ни в какую не желал ему возвращать?!

Дирижер не отвечал. И Константин Дмитриевич пошел прочь.

В зал вошли Турецкий и Щеткин, с ними двое сотрудников милиции. У одного в руках были наручники.

— А вы говорите — «Триада»! — Турецкий фыркнул, а на самом деле вспомнил другие слова Меркулова: убийство зачастую является преступлением дилетанта. И добавил: — Все они — эти деньги проклятые…

Константин Дмитриевич грустно улыбнулся и смотреть, как надевают наручники на его одноклассника, не стал.

Генерал

Генерал Зима мысленно восстанавливал для себя хронологию событий.

Банников. Тазабаев. Кудрявцев. Максаков.

Да, первым в его коллекции стал Банников. Боевой товарищ еще по Афганистану. Собственно, там-то все и случилось. Вместе с передовым постом, которым он командовал, старший лейтенант Банников угодил под обстрел душманов. Весь личный состав погиб, а раненый Банников попал в плен. Там он выдал дислокацию части, назвал поименно офицеров и занимаемые ими должности, количество и качество вооружения… Пытали ли его по-настоящему? Позже Банников и сам не мог хорошенько ответить на этот вопрос. Все было просто. Банников был очень жалостливый человек. Он жалел сослуживцев, жалел солдат, жалел себя. И эта самая его жалостливость, конечно, не помешала выдать душманам все, что он знал. Армия являлась для него инструментом, с помощью которого он пытался избавиться от этого качества. Не получилось. По сути своей он остался глубоко гражданским человеком. Зато ярчайшим образом проявилась обратная сторона медали — степень его преданности Зиме… Спустя неделю после разгрома блокпоста капитан Зима во главе развед-роты ворвался в горный аул, где афганцы держали пленных русских, и отбил несколько человек, в том числе Банникова, умирающего от голода и загноившейся раны в плече. До возвращения в часть Зима запретил кому-либо разговаривать с обезумевшим Банниковым и всеми силами пытался вправить ему мозги обратно. Он запретил и самому Банникову рассказывать о своем предательстве, настаивая на том, что у него не было выбора, и наверняка в том, что рассказывал Банников душманам, было больше дезинформации. Решающим аргументом стал пример израильской армии, где военнослужащему, попавшему в плен, уставом едва ли не вменяется в обязанность сдавать всех и вся, потому что главное, истинное, подлинное богатство армии вовсе не секреты, а люди. В конце концов Банников поверил, что вел себя геройским образом, да и как было не поверить, когда за эту операцию он, равно как и сам Зима, получил орден Красной Звезды. Штабной офицер из него получился гораздо лучший, чем полевой вояка.

Зима никогда не пожалел, что везде и всюду пропихивал своего протеже. При этом поступал тонко: непосредственно в те ведомства и конторы, где работал сам, Банникова не тащил. Стоит ли говорить, что лучшего человека на роль фактического управляющего фабрикой (а до этого и вербовщика необходимых специалистов) найти было невозможно. Максаков, довольно точно уловив доминантные качества Банникова, остроумно прозвал его исполнительным продюсером.

Вторым был Тазабаев. С ним история получилась гораздо короче, да и какие личные отношения могли быть у генерала Российской армии с вором в законе? А вот деловые — очень даже. В те времена, когда Тазабаев поднялся, то есть когда он развил свой бизнес по вызволению заложников из лап боевиков, Зима уже работал в МВД и имел каналы связи, недоступные и могущественному криминальному авторитету. В результате чего помог Тазабаеву заработать кругленькую сумму. Он передавал ему эксклюзивную информацию — как, когда и где можно получать заложников обратно совершенно бесплатно. Тазабаев, конечно, при этом продолжал принимать с родственников пострадавших и многочисленных благотворительных фондов, кокетничающих с криминальным авторитетом, значительные средства для выкупа, которые клал себе в карман. Зима и в этом случае поступил мудро — ни разу не взял комиссионных, не замазался.

В результате, даже когда подпольная фабрика Максакова уже полным ходом работала в родных местах Тазабаева (почему и требовалось его представительское участие в деле), хитроумный Будильник, регулярно получая свои откаты, и не подозревал, что в равной степени за этим грязным делом стоит генерал Зима. И тем более не узнал этот жалкий человек, кого же невидимого и могущественного он так боялся в Москве, что спрятался в «Матросскую Тишину».

Третьим был Иван Кудрявцев. Блистательный опер, человек талантливый во всем, за что брался, попался на удочку Генерала как ребенок. В аэропорту Домодедово, так прославившем его и давшем путевку в большую карьеру, на самом деле была проведена изящная инсценировка. Выезжая в аэропорт, Кудрявцев уже знал, что поймает террориста. Террорист был взят неделей ранее, с ним здорово поработали, и он в обмен на некоторые послабления идеально сыграл свою роль.

В то время, положа руку на сердце, Генерал не считал, что замазывает славного парня, надежду отечественного сыска. Тем более сам искренне считал себя государственником. Тем более что и парень сам хотел стать героем. А Зима хотел сделать героя из непременно талантливого человека, даже не совсем точно представляя, куда потом с грузом славы и ответственности этот герой направится. И он сделал. И герой пришел в Управление «К». Пригодится, решил Зима. Для коллекции. И Кудрявцев пригодился. С его помощью был расшатан трон под Максаковым.

Месяц назад именно усилиями Кудрявцева произошел выброс на рынок электронной базы данных банка «Аргус», согласно фальшивой официальной биографии Максакова, бывшего некогда в его владении. В базах была заложена мина замедленного действия. Получалось, что активы государственного банка медленно, но верно снова утекают в карман к Максакову, — государственному человеку, министру. Виртуозная работа. Скандал. Сюрприз. Для всех. И в первую очередь для самого Максакова.

И наконец, четвертый. Максаков, его превосходительство, господин-мистер-твистер-бывший-министр. Без преувеличения, великий комбинатор. Любитель коллекционного вина и пышных брюнеток. Мавр сделал свое дело, туда ему и дорога. Трусливый и подлый. Жадный до денег и наслаждений и гениальный. И чудовищно безграмотный. Пришлось написать за него предсмертную записку.

Они познакомились на какой-то светской тусовке, когда Максаков стал заместителем министра, на которую Зима пришел с пышной брюнеткой. По странному стечению обстоятельств ему тоже нравился такой тип женщин. Максаков запал на брюнетку сразу. И Генерал без раздумий и рефлексий ее уступил, хотя его собственный роман был в самом разгаре. Но… пригодится, посчитал он тогда.

…Генерал Зима стоял на ступеньках в окружении журналистов. Его ждал автомобиль.

— …будет сделано все возможное.

— А как вы прокомментируете самоубийство министра Максакова?

— Вообще-то, этот вопрос не касается моего департамента, который, как вы, конечно, знаете, отвечает за порядок и нормальный ход работы внутри Министерства внутренних дел. Но раз вы спросили… Следствие еще не закончено, поэтому комментировать я ничего не могу. Но, по крайней мере, у этого мерзавца хватило мужества поставить хотя бы такую точку в своей грязной игре.

Генерал сел в машину на заднее сиденье. Там ему улыбнулась пышная брюнетка. В руке у нее был бокал с вином.

«И все-таки деньги — сила!» — подумал он самодовольно, и рука его невольно потянулась к ее тугому бедру…

Эпилог

Из прессы:

«14 февраля в Чеченской Республике в пригороде Шали был обнаружен труп подполковника Генерального штаба Юрия Банникова. Он был убит двумя пулями калибра 9 мм. Военный прокурор Чечни высказал предположение, что с Банниковым «свели счеты» чеченские боевики, знавшие его как активного участника обеих Чеченских военных кампаний. Это, впрочем, представляется небезусловным, учитывая калибр оружия, из которого был застрелен Банников, и характер ранений (в грудь и голову), — явно действовал профессионал…»

«15 февраля в результате автомобильной катастрофы скончался заместитель Управления «К» МВД России подполковник Иван Кудрявцев. Его автомобиль «Ауди А8» при попытке уйти от столкновения с грузовой машиной КамАЗ потерял управление и вылетел с эстакады на МКАД, недалеко от микрорайона Бусиново… Расследование об утечке электронной базы данных банка «Аргус», которое проводил Кудрявцев, осталось незавершенным».

Примечания

1

См. роман Ф. Незнанского «Клуб смертельных развлечений».

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
По закону «Триады»

Пролог

Турецкий

Заварзин

Турецкий

Плетнев

Даша

Меркулов

Кудрявцев

Меркулов

Макс

Агеев

Турецкий

Плетнев

Зоя

Турецкий

Дэн

Турецкий

Зарусская

Заварзин

Турецкий

Плетнев

Турецкий

Максаков

Чонг

Максаков

Турецкий

Чонг

Найденов

Турецкий

Ирина

Бандиты

Адвокат

Турецкий

Чонг

Турецкий

Будильник

Турецкий

Ирина

Турецкий

Агеев

Ирина

Турецкий

Меркулов

Максаков

Степан

Турецкий

Ирина

Турецкий

Плетнев

Ирина

Чонг

Степан

Турецкий

Голованов

Катя

Оперы

Макс

Бандиты

Турецкий

Максаков

Китайцы

Голованов

Ирина

Турецкий

Сыщики

Максаков

Ирина

Максаков

Турецкий

Дирижер

Меркулов

Генерал

Эпилог

Примечания