Фридрих Евсеевич Незнанский

Побег с «Оборотнем»

Глава первая

— Не знаю, что там с Дарвином, Александр Борисович, возможно, он прав, мы с вами произошли от обезьян, но вот китайцы — точно от кроликов.

Стыдливо кашлянув в кулак, Нагибин высунулся из купе, проводил глазами ватагу увешанных сумками маленьких человечков, бегущих по проходу, закрыл дверь и снова стал усердно делать вид, будто ничего не случилось. Поезд плавно тронулся, покидая безымянную станцию на стыке Московской и Тульской областей. Турецкий пристально, своим неподражаемым взглядом, проницал попутчика. Нагибину под этим гнетом становилось не по себе. Зачесалась спина — он потерся позвоночником о пружинную сетку, придавившую к стене зубную щетку с тюбиком противовоспалительной зубной пасты. Стал усиленно дергать переносицу. Затем уставился в окно, за которым бежали окраинные избушки пристанционного поселка. Замурлыкал «На дальней станции сойду». Турецкий, подавив раздражение, раскрыл ноутбук, вставил сбоку штуковину, вызывающую всемирную «дьявольскую» сеть. Медленно загружался новостной сайт. Нагибин оторвался от окна, обратил робкий взгляд к напарнику, проверяя, не сменил ли тот гнев на милость.

— И откуда здесь китайцы? — буркнул первое, что пришло в голову. — А может, это не китайцы, Александр Борисович?

«Японцы», — подумал Турецкий.

— Кстати, насчет Китая, Александр Борисович… — Нагибин вытянул шею, норовя хоть краешком глаза проникнуть во всемирную сеть. — Ведь это просто ужас…

— Что — ужас? — Турецкий со злостью захлопнул крышку. Нагибин вздрогнул, заморгал воспаленными глазами. — При чем здесь Китай, Олег Петрович? Обнаружен неучтенный миллиард китайцев? На Великой Китайской стене нашли великую русскую надпись?

— Принцесса с треском захлопнула крышку клавесина, — печально прокомментировал Нагибин. — Да ну вас в баню, — отмахнулся он, отъезжая к двери. — Дикий вы сегодня, Александр Борисович. Слова вам не скажешь. Просто вспомнилась великая китайская веб-стена, слышали о такой? Самая эффективная в мире система фильтрации сайтов. Интернет в стране, на первый взгляд, не возбраняется, но порнуху уже не посмотрите, — Нагибин принялся загибать пальцы, — неблагонадежными, по мнению властей, ресурсами не воспользуетесь. Американским кино не насладитесь. В переписке с друзьями вольностей не допустите — потому что почта выборочно проверяется. Как будто мне больше всех надо? — Нагибин сменил тон и стянул с себя свитер — в купе было жарко — сделавшись окончательно щуплым, взъерошенным и разобиженным. Поправил очки, вскарабкавшиеся на лоб. — Вы считаете, что лично мне эта поездка доставляет удовольствие, и я исключительно по подлости душевной сделал все возможное, чтобы испортить вам жизнь, подсунув крупную подлянку? Да мне оно надо?

— Не думаю, что ты сильно расстроен, Олег Петрович, — проворчал Турецкий, — для таких людей, как ты, убраться от дома подальше — подарок судьбы. От жены, от детей, от тещи любимой, от начальства, которое гнобит и руки распускает. Скажешь, не так? Зарплата идет, солдат спит…

— Ага, второй отпуск, — ухмыльнулся Нагибин, — а фактически, приятного мало, Александр Борисович. Если кого-то и подставили в этом деле — то нас обоих. Надо же, голубая кровь, — всплеснул руками разозлившийся следователь. Турецкий удивленно поднял глаза: этот бледный тип, оказывается, мог и вспылить. — Девица красная, недотрога! Сидит тут, гнев изображает. Мы не можем выбирать работу по душе, лучше меня это знаете. С вами вежливо поговорили, руки не заламывали, объяснили сложившуюся ситуацию, польстили, что только вам под силу в ней разобраться. Купили билет на поезд, после того как вы сказали, что ваша машина не железная, чтобы тащиться на ней в такую даль. Уж простите покорно, в Дубовск самолеты не летают. Вас со всеми почестями доставили на перрон и… даже дали проститься с женой. Все, Александр Борисович, молчу… — Нагибин понял, что перегнул, скрестил руки на груди и сделался тише воды.

— Вот и молчи, Олег Петрович, — процедил Турецкий. — Напоминаю: моя нервная система в отличном состоянии. Заводится с пол-оборота. Ваша прокуратура настолько обнищала, что смогла добыть билеты только на самый медленный, самый раскуроченный поезд в мире, который торчит на всех без исключения станциях и двести верст ползет восемь часов? А этот так называемый «эсвэ» назойливо напоминает обрубленную плацкарту.

— Зато выспимся, — не смутился Нагибин, — А утречком, со свежими силами… Местные товарищи обещали нас встретить.

— А если забудут? — Турецкий раздраженно фыркнул и принялся выбираться из-за стола.

— Вы далеко? — насторожился следователь.

— Пойду с поезда спрыгну.

— Ну-ну…

Турецкий уже выходил из купе, когда следователь как-то застенчиво пробормотал в спину:

— Вы деньгами не богаты, Александр Борисович? Может, займете чуток?

Турецкий резко повернулся, смерил коллегу презрительным взглядом. Нагибин выглядел смущенным — таким и должен выглядеть человек, просящий кредита.

— Командировочные дома оставил, — поспешил объяснить следователь, — финансовое положение в семье, знаете ли, резко пошатнулось после того, как теща приняла историческое решение провести у нас все лето. Серьезно, Александр Борисович, всего на две недельки. Пару тысяч, а? А потом…

— Еще раз одолжишь, — хмыкнул Турецкий. — Скажи мне, зачем тебе деньги, Олег Петрович, и я скажу, кто ты такой. Не вздумай покупать спиртное. Хотя где ты его купишь? До следующей станции часа полтора, разве что на парашюте сбросят… — он выложил на столик «требуемую» сумму и выбрался в коридор, стараясь не замечать, как оживленно забегали глаза горемычного следователя.

Он стоял у открытого окна, обдуваемый ветерком, и все пытался успокоиться. Старенький вагон подпрыгивал на стыках рельсов, трещал, кряхтел разболтанными суставами. За окном неторопливо тянулись однообразные пейзажи Тульской области. Перелески, поля, заброшенные фермы, водонапорные башни, разноцветные домишки коттеджного поселка — в стиле «жизнь удалась». Поезд простучал мимо замшелого полустанка, на котором почему-то не было остановки. По перрону блуждали порождения сна разума в оригинальной одежде. Протащились два сгоревших здания — горки обугленной древесины с устремленными в небо дымоходами. И снова симпатичные околки, безлесные пространства, заросшие высокой травой и усеянные луговыми цветами. Очередная «командировка» была ножом по горлу. Опомниться не дали — собирайся, Нагибин в поезде все расскажет. А вчера, по старой доброй традиции, поссорился с женой, днем ранее неустановленный злодей на полном ходу снес ему боковое зеркало, а до этого залихорадило агентство «Глория» — внеплановые осложнения с любимой организацией. «Конная налоговая полиция», — пошутил Плетнев, уходя на больничный, а Голованов, вместо того чтобы стоически нести свой крест, забрался в бутылку, и теперь неизвестно, чем все это закончится. «Помочь не обещаю, — ухмылялся в трубку Меркулов, — но если в Дубовске все решится благополучно, попробую поговорить с генеральным. Ты работай, Саня, работай, не думай о неприятностях»…

У двери в купе он столкнулся с проводником — невзрачным типом с хитро бегающими глазами.

— Чашка чаю не составит проблемы? — буркнул Турецкий.

— Сей момент, — откозырял проводник, — только вам? Или ваш спутник тоже не против?

Для спутника, судя по всему, чашка чая была уже неактуальна. В купе сидел целеустремленный, твердо знающий, чего он хочет от жизни, человек. Уверенными движениями он развернул целлофановый пакет с вареными яйцами, выудил из портфеля вареную курицу, пресловутый, из анекдотов, песен и поговорок, плавленый сырок, ловко распечатал бутылку дешевого дагестанского коньяка.

Плеснул в складной стаканчик, дерзко уставился на товарища, готовый героически защищать свою собственность и образ жизни.

— Вот и счастье улыбнулось беззубой улыбкой. Примкнете, Александр Борисович?

— О, матерь божья, — вздохнул Турецкий. — Где добыл? Я отсутствовал всего четыре минуты… — до него дошло, он покосился на открытую дверь, — Поня-ятно, проводник добра и света. Ты неисправим. Ты алкоголик, Олег Петрович, тебе об этом теща не говорила?

— Так будете или нет? — нахмурился Нагибин.

— Нет, — Турецкий уселся на свое место, отвернулся к окну.

— Может, пивасика полкило заглотнете? — предложил альтернативу Нагибин. — Я тут, как говорится, на все немыслимые случаи жизни… — он потянулся к подушке, под которой определенно что-то лежало.

— Нет.

— Не буду неволить… — Нагибин не расстроился, вылакал содержимое стаканчика, треснул яйцо об алюминиевый ободок столика. Неприятно чавкал, урчал, потом включил свет, начал изучать этикетку. Перевернул, прищурился, чтобы разобрать мелко напечатанные «выходные данные». Засмеялся тоненьким дребезжащим смехом.

— Анекдот, Александр Борисович. Кабинет окулиста. «Читайте нижнюю строчку». Пациент щурится, не может разобрать. «Хорошо, — разрешает врач, — читайте следующую строчку». «Ну, уж нет, доктор, сейчас я разберу… Ага! «Типография «Красный пролетарий», тираж 10 тысяч экземпляров»!

Турецкий откинул голову, смежил веки. Но вскоре не выдержал, приоткрыл один глаз. Нагибин с аппетитом кушал коньячок, причмокивал и урчал от удовольствия. Смотреть на эту пошлость было невыносимо. Если он не примет на себя часть «груза», утро в Дубовске будет туманным и малообещающим.

— Уговорил, — проворчал он, — наливай.

Нагибин с готовностью выхватил из сумки второй складной стаканчик, забулькала жидкость.

— А вот теперь поговорим, Александр Борисович. Ну, давайте, за счастье в трудовой деятельности… Смею предположить, что о характере предстоящей работы вам неизвестно ничего? Какое красноречивое у вас молчание, кхе-кхе… И почему оно уже не производит на меня впечатления? Итак, городок Дубовск, Тульская губерния, практически триста верст от Москвы, семьдесят тысяч населения. Это вам не какой-нибудь депрессивный городок. Центр отечественной науки. Бывшее закрытое образование Тульск-48. Возник в шестидесятых годах двадцатого века после возведения на тамошних землях института микробиологии. Потом туда добавили еще парочку НИИ, секретную медицинскую лабораторию, институт генетики, молекулярных исследований, клинической биологии… ну, и тому подобное. В начале девяностых секретность сняли, институты начали разваливаться, со временем отдельные из них вновь принялись за работу — ну, вы же знаете, при предыдущем президенте в стране начался неудержимый рост всего и вся, включая науку, Россия гордо поднялась с колен… — Нагибин сделал паузу, наполняя стаканы.

Вошел проводник, поставил чай, пострелял глазами. Нагибин подпрыгнул, закрыл за ним дверь.

— Года три-четыре назад Дубовск процветал. Работали практически все институты и лаборатории — в одних секретничали, в других не очень. Были серьезные финансовые вливания. Текли инвестиции — в том числе из-за рубежа. Городок хорошел, горожане толстели. Российская наука крепла на глазах. Предлагали обозвать Дубовск наукоградом, и предложение рассматривалось в высших сферах, хотя в стране, насколько знаю, всего два наукограда: Бийск и Кольцово под Новосибирском. Вокруг Дубовска строились предприятия с иностранным капиталом — варили пиво, лимонад, дули пластиковую тару, микросхемы, всерьез рассматривалась возможность строительства завода «Киа-моторз»…

— Послушай, Олег Петрович, — перебил Турецкий, — а ты уверен, что вся эта информация имеет отношение к нашей командировке?

— А хрен ее знает, — чистосердечно признался Нагибин, — но вы должны иметь представление, где мы проведем ближайшие пару недель.

— О, мой бог… — мир померк в глазах Турецкого. У следователя Нагибина была масса недостатков, но он являлся хорошим профессионалом и редко бросал слова на ветер. Мастерство, как известно, не пропьешь (если ты мастер пить). — Неужели так плохо, Олег Петрович?

— Полагаю, хуже некуда, — согласился Нагибин, разливая по стаканам. Себя он уважал больше — Турецкому плеснул символически, а себе от души. — Потом грянул кризис, российская наука затрещала, стала ломаться. Закрывались отдельные предприятия, другие переходили на «экономный» график работы. Но разрушительной катастрофы вроде бы не последовало, люди живут, производство выкручивается, население нетерпеливо смотрит в телевизор — когда же там президент объявит об окончании мирового финансового кризиса… Трудно поверить, но в этом райском уголке есть милиция и прочие правоохранительные прелести. И уровень преступности — хотя и пониже, чем в среднестатистических образованиях, но вполне достойный. И коррупция процветает, и злоупотребления служебным положениям, и преступления в эшелонах власти. Все, как у людей. Местное управление собственной безопасности МВД выявило банду, которой заправлял, ни много ни мало, заместитель начальника местного УВД. Члены банды арестованы, а вот взять Поличного не смогли…

— У тебя с падежами все в порядке? — поморщился Турецкий.

— Я еще не пьяный, — уверил Нагибин, — Полипный — это фамилия. Согласен, не совсем удачная для высокопоставленного работника милиции, но тут уж, как говорится… Фамилии не выбирают.

Помнится, у меня на курсах повышения квалификации прокурорских работников был сосед по парте по фамилии Пидорадов. Очень стеснялся своей фамилии…

— Короче, Олег Петрович.

— Поличный Евгений Михайлович, майор, сорока семи лет, вел двойную жизнь. Сколотил банду, занимался вымогательствами, оказывал протекцию предприятиям, чье руководство ходило по узкой грани. Вскрылось, что майор крышевал нелегальное производство удобрений в поселке Мироград, цех по розливу паленой водки в том же населенном пункте, держал на поводке несколько недобросовестных руководителей предприятий. Еще Поличному инкриминируется организация убийства коммерсанта Дерябина, который, по мнению следствия, прикарманил энную сумму, не пожелав делиться. Словом, опасный и серьезный тип…

«Вот бы с ним сфотографироваться», — подумал Турецкий.

— Разведка у Поличного была организована грамотно, информацию он получил и, взбешенный, лично выехал на разборку. Дело было ночью, у Дерябина собственный дом на окраине Дубовска, трое бандитов выгрузились из джипа, вторглись в коттедж. Кроме Дерябина, в доме находилась его супруга. Оставлять в живых, видимо, никого не собирались — хоть и действовали в масках. Супругу связали, оставили в спальне, коммерсанта потащили в подвал, где пытали, в итоге получился хладный труп. Жене удалось избавиться от уз — очень не хотелось умирать. Когда бандиты пришли за ней, она уже позвонила по сотовому в милицию, выбралась на крышу, спустилась по водосточной трубе, кинулась в сад. Плохие парни — за ней. Пережить дамочке пришлось в эту ночку немало… Чудом выжила, повредила ногу, а потом на беседе в УСБ недвусмысленно дала понять, что руководил акцией майор Поличный. Она узнала его по голосу — это тип неоднократно приезжал к ним домой, шушукался с мужем. Прямых улик о причастности Поличного, к сожалению, не было. Голос к делу не пришьешь. Женщину поместили под надежную охрану. Дали ей прослушать голоса некоторых людей — предположительных соучастников Поличного. Двоих она опознала. У одного криминальное прошлое, другой трудился в милиции — находился в непосредственном подчинении у майора Поличного. Бандитов взяли в тот же день. На допросе они раскололись. Поличного поместили под круглосуточное наблюдение. Эту тварь давно уже разрабатывали сотрудники отдела собственной безопасности, но основания брать под стражу были весьма зыбкие, твердых доказательств организации преступной деятельности не было. Поспешив, они могли бы наломать дров. Но теперь, после убийства, после того, как его подручные оказались за решеткой, о чем он, безусловно, знал… Тянуть было глупо. Поличный мог смотаться в любой момент, обыграть «наружку». Взять под стражу с соблюдением всех процессуальных норм его планировали в воскресенье четырнадцатого июня, в районе полудня. Дом на улице Левандовского оцепили. Полипный находился в квартире. И вдруг пропал…

— Ну, это нормально, — усмехнулся Турецкий, — для столь матерого человечища пропасть — пара пустяков.

— А вот иронизировать не надо, Александр Борисович, — с укором заметил Нагибин, — дело, между прочим, серьезное, замешана безопасность государства. Еще не выявлены до конца все связи Поличного. Органы подозревают, что может вскрыться такое дерьмо!.. Пропал он при весьма загадочных обстоятельствах. Воскресным утром. Супруга с дочерью хором твердят, что кормилец сидел дома, все было в порядке, обычное утро выходного дня. Он пошел выносить мусор, дом оборудован мусоропроводом, далеко ходить не надо. И пропал. И это с учетом того, что милиция контролировала окна и двери.

— Моя любимая «запертая комната», — усмехнулся Турецкий. — Устал доказывать, что ее не существует. Ты продолжай, Олег Петрович, продолжай, не томи. Твоя речь так способствует успокоению моей нервной системы…

— А на этом, собственно, все интересное заканчивается. Добротный четырехэтажный дом. Настолько добротный, что оснащен лифтом и мусоропроводом.

— Четырехэтажка — с лифтом и мусоропроводом? — не поверил Турецкий.

— Дом возводили в девяностых годах, — Нагибин скептически оценил уровень оставшейся в бутылке жидкости, — специально для местной элиты, ее родных и близких. По тем временам, это был вполне приличный дом. Правда, лифт в тот день, кажется, не работал, да и мусоропровод оказался забитым. Кризис, что вы хотите. Мусорное ведро, с которым канул в неизвестность Поличный, осталось на лестнице. Так и сгинул — в любимой рваной футболке, в трико с пузырями на коленях.

— Очень виртуозно и элегантно, — оценил Турецкий.

— Вот-вот. Услугами подвала он воспользоваться не мог — проверили. Уйти по крыше — тоже не было возможности. Основная версия следствия — укрылся в одной из квартир и в подходящий момент столь же элегантно и виртуозно смылся.

— Так в чем же дело? Органы Дубовска неспособны на элементарные действия?

— Полковник Короленко — начальник местного УВД — развил кипучую деятельность. Рвал и метал. Отдачи — ноль. Разумеется, обшарили все квартиры — прокурор в воскресный день с готовностью подписал санкцию на вторжение. Допросили жильцов, — все отрицают причастность, делают удивленные глаза и страшно ругаются. В общем, голяк. Построили семейство Поличного — а это всего лишь жена и дочь, — угрожали, увещевали. Тоже подтерлись. Обычная семья, о преступной деятельности кормильца даже не подозревали. Да, жили неплохо, имели загородный дом, две машины, отдыхали за «бугром», но ведь у Евгения Михайловича была хорошая зарплата, высокие премиальные… Возможно, они действительно не в курсе. Даже вероятно. Но прессовали их качественно. Выявили все места, куда мог податься Поличный, устраивали несколько засад — нигде не появлялся. Как в воду канул.

— Как показывает жизненный опыт, семья может сочинять, — буркнул Турецкий, — но зачем так бездарно: ушел с ведром, шлепая тапками, пропал…

— Вот именно. Милиция Дубовска пропахала носом весь городок и ближние окрестности. Привлекли все силы, которые могли привлечь. Неоднократно допрашивали жильцов дома. Расписались в собственном бессилии, посыпали голову пеплом и попросили помощи у столицы, настаивая, что это дело, ни много ни мало, государственного масштаба. Центральная прокуратура заволновалась. Ну, вы знаете, как это происходит. В чью-то голову ударила навязчивая мысль, и покатился по инстанциям снежный ком…

— Хм, — Турецкий посмотрел на циферблат, — сегодня восемнадцатое, четверг.

— Ну да, нормально, — пожал плечами Нагибин, — искали два дня, довели информацию до центральных органов.

— И мы с тобой, Олег Петрович…

— Крайние, — оскалился Нагибин. — Специальную комиссию из маститых сыскарей решили пока не посылать. Все-таки смешно, согласитесь. Наша миссия весьма ограничена: изучить обстоятельства исчезновения Поличного и помочь следствию в его поимке.

— Ну, слава богу, — усмехнулся Турецкий, — а то еще заставят разгребать коррупцию вселенского масштаба.

— До этого не дойдет, — отмахнулся Нагибин, — но на нашу долю хватит, Александр Борисович. Держу пари, что мы увязнем. Не знаю, как вы, а я уже морально приготовился к затяжным «каникулам». Вот только с деньгами трудновато… — Нагибин как бы невзначай покосился на боковой карман Турецкого, где последний держал портмоне.

«Как же я попал, боженька», — тоскливо подумал Турецкий…

Глава вторая

Наутро следователь по «очень не важным делам» был вялым, разбитым и несчастным. Турецкий не учел, что коньяк — это только начало. Видимо, после того как Турецкий уснул, Нагибин вдумчиво оценил свое состояние и пришел к единственно верному решению: добавка не повредит. Пиво с коньяком — это так по-русски. Первым делом он начал жаловаться на тещу, не дающую проходу, потом на время года, на погоду, на полную неустроенность в жизни. Пропал в туалете — что он там делал, неизвестно, но вернулся окончательно опустошенным и потерявшим интерес к жизни.

— Не принюхивайтесь, — буркнул убитым голосом, — дыхание свежее, нормальное, правда, очень слабое.

— Никакого пива, Олег Петрович, — предупредил Турецкий, — учти, я готов терпеть твои слабости только до определенного предела.

— Да что вы сделаете? — отмахнулся Нагибин, отправляя в окно остатки вчерашнего пиршества. — Мне уже ничто не страшно, Александр Борисович. Глупый вы человек, неужели не знаете, что в пиве сконцентрированы не только вредные вещества, но и масса полезных?

— Зарядку лучше сделай.

— Ну, вы и насмешили, Александр Борисович. В нашей семье зарядкой по утрам занимается только мобильник…

За окном разгорался рассвет. Восходящее светило озаряло кроны убегающих на север березок и осин. На станцию Колядино поезд прибыл с опозданием в двадцать минут. Ворча, что расписания — очень важная штука, как бы без них люди узнавали, что поезда опаздывают? — Нагибин обнял свой пухлый портфель и полез из купе.

— Зачем нам Колядино? — удивился Турецкий.

— Станция такая, — скупо пояснил следователь, — до города ехать еще надо, сам не прибежит…

Утро на поверку оказалось хмурым и прохладным. Взошедшее солнце закрыли набежавшие облачка, по перрону разгуливал ветер, гоняя мусор.

— Поздравляю, Александр Борисович, мы в России…

Здание вокзала, как ни странно, было чистеньким, напоминало купеческий особняк где-нибудь в Томске. В Колядино выходило много народа — только их вагон покинуло семеро.

— Вы следователи из Москвы? — устремился к ним бодренькой рысью паренек в джинсах и ветровке, короткими кудрями и смышленой не по возрасту физиономией.

— Соответствуем описанию? — усмехнулся Турецкий, пожимая протянутую руку с длинными изящными пальцами. Рукопожатие у встречающего было твердым, хотя впечатления богатыря он не производил.

— Да, вас описали, — согласился парень, — Максим Леонович, убойный отдел. Комитет по встрече, так сказать.

— А что так мало? — проворчал Нагибин.

— Есть еще шофер, — засмеялся парень, — машина на стоянке, пойдемте. Приказано доставить вас в гостиницу, поселить, накормить, а уж потом вводить в курс дела. Вы не очень устали? — Максим с сомнением покосился на страдающего Нагибина. Тот сделал сложное лицо.

— В дорогу, — Турецкий засмеялся, беря Нагибина под локоть. Шепнул на ухо: — Не забывай, Олег Петрович, самое большое несчастье — это неумение переносить несчастья.

Он ожидал чего-то страшного, неудобоваримого — как любой «нормальный» человек, выезжающий за пределы МКАДа. С дрожью вспоминался провинциальный Мжельск с его ужасами, неудобствами и торжественным приемом в тюремной камере. Но здесь все было иначе. Увиденное на станции внутреннего отторжения не вызывало, встречающий — младший лейтенант Леонович — понравился. Шофер, восседающий за рулем ухоженной «шестерки», приветливо улыбнулся и за всю дорогу не вымолвил ни слова. Машина выезжала с опрятной станции, запруженной транспортом, мимо нарядных киосков, забитых товарами, мимо мини-рынка, накрытого прозрачным куполом. Леонович помахал знакомому гаишнику — тот отдал шутливую честь своей полосатой палкой. Поселок, состоящий в основном из частных домов, скоро кончился, машина устремилась по гладкому асфальту к плотной лесополосе.

— Поселок Колядино — сам по себе небольшой, — трещал словоохотливый Максим, — Тысячи две обитателей. Но в нем сходятся дороги из Мозжерово, Крюкина и Дубовска, поэтому народу, как на демонстрации. На обратной стороне железки, кстати, имеется небольшой аэродром, авиаклуб, раньше там проходили авиашоу, тысячи людей приезжали из Тулы, потом все это дело отдали в частные руки, и хрен его знает, что там сейчас… А вообще, места у нас красивые, чуете? — Максим высунул ладошку в открытое окно. — Воздух не успели изгадить.

Воздух действительно был вкусный — это чувствовалось даже в машине. В утреннем небе носились стрижи, где-то в стороне паслось рогатое стадо — виднелись коровьи головы в высокой траве.

— Эклектичная смесь города и деревни, — трещал Максим. — За лесополосой начинается Дубовск. Минут через десять приедем. Вы не обращайте внимания, что вокзал далеко от города, так уж повелось исторически, наш город был закрытым «почтовым ящиком», в нем по определению не могло быть вокзала…

— С пропажей Поличного ничего не прояснилось? — перебил Турецкий.

Леонович поморщился.

— Не наступайте на больную мозоль… Александр Борисович, правильно?

— Правильно. То есть новостей, как я уныло догадываюсь…

— Новостей пока не поступало. Поличного ищут, наш шеф Короленко заявил, что поимка «ценного» оборотня для милиции — дело чести. Что и правильно, Александр Борисович, наш босс в последнее время чувствует себя весьма неуверенно. И то сказать — под боком рядом с ним все годы трудился настоящий монстр…

— Видимо, внешне майор Поличный не производил впечатления чудовища?

— Абсолютно нормальный мужик, — пожал плечами Леонович, — не злой, приветливый, имеет богатый опыт работы в правоохранительных органах. Да ну его, — махнул рукой оперативник. — Говорят, отдел собственной безопасности разрабатывал эту фигуру больше двух месяцев. Информацию держали в тайне, знали о ней лишь несколько человек. С арестом не спешили, прорабатывали связи Поличного, никто не подозревал, что он решится на убийство. Ведь одно дело — махинации, крышевание, рэкет, и совсем другое… ну, вы поняли. Лично я Поличным не занимался — своей работы по горло. Мое дело маленькое — доставить вас пред светлые очи руководства. Подключать меня к расследованию пока не собираются… надеюсь. Ага, вот и город.

Лесополоса осталась за спиной, проехали щит, извещающий о начале населенного пункта, потянулись аккуратные невысокие дома. По мере продвижения росла их этажность, ширилась дорога, появлялись остановки общественного транспорта под фигурными навесами, улица заполнялась людьми, мелькали магазины, аптеки, здания относительно оригинальной архитектуры.

— Проспект Биологов, — тоном заправского гида вещал Максим, — визитная карточка, так сказать, нашего славного города. Неплохо, согласитесь, для провинции. Здесь располагаются основные институты и предприятия. Институт растениеводства, микробиологии, лаборатория по изучению онкологии, ветеринарный институт… У меня родители — профессора, очень талантливые люди в области фармакологии. К сожалению, талант не дурная болезнь, по наследству не передается, — Максим засмеялся. — Сестра ушла в науку, а сын по жизни оказался лодырем, с детства мечтал работать в милиции и домечтался до того, что мечта стала явью. А что с таких, как я, взять? Все знания, полученные в школе, можно выцарапать гвоздем на срезе рисового зернышка…

Водитель притормозил, уступая дорогу отходящему от остановки двойному троллейбусу. Салон трещал от избытка биомассы — местные труженики в последний раз на этой неделе спешили на работу. Турецкий обратил внимание, что люди хорошо и современно одеты, старых машин на дороге почти не видно, дома, выходящие на проспект (по крайней мере, их фасады) отремонтированы, окрашены в жизнеутверждающие цвета. Машина подходила к кольцевой развязке. Посреди опрятной площади, окаймленной клумбами, возвышался памятник. Каменный интеллигент в очках мечтательно смотрел вдаль.

— Академик Тавровский, — немедленно проинформировал Максим, — отец-основатель нашего научного центра. Лично обосновывал то ли Хрущеву, то ли Брежневу, необходимость строительства града науки и выбил у Косыгина деньги на проект. Бессменный руководитель института микробиологии. Скончался в девяносто четвертом году от обширного инфаркта. Жалко дядечку… Площадь Тавровского, если хотите, центр Дубовска. В ней сходятся три проспекта… ну, вроде как в Париже куча авеню сходится на площади Звезды. Налево — проспект маршала Конева, направо — проспект Матросова…

Машина повернула направо, проехала мимо остановки, где выстроились в ряд несколько маршрутных такси.

— Именем этого парня, что поскользнулся на амбразуре, еще и проспекты называют, — проворчал Нагибин. Он сидел, надутый, как пузырь, обнимал свой портфель, настороженно стрелял глазами по сторонам.

— Популярное заблуждение, — охотно объяснил Максим, — наш Матросов бросался на другую амбразуру. Лет пятнадцать назад проспект именовался Ленинским. Долго думали, как бы его переименовать. И тут очень кстати в институте генетики случился пожар, и лаборант Матросов, засидевшийся допоздна, ценой собственной жизни спас от уничтожения ценную лабораторию. Им и назвали. А чтобы у гостей города не возникало по данному поводу лишних вопросов, у истока проспекта водрузили стенд, популярно объясняющий, кто такой Матросов. Но эту подсказку мы уже проехали…

Машина приближалась к следующему рекламному щиту, прославляющему известную компанию по страхованию автомобилей. В столб, поддерживающий слоган с бодрым девизом «Все сделал правильно!», врезалась хорошенькая иномарка. Пострадавших не было. Девица, находившаяся за рулем, страстно жестикулируя, объясняла невозмутимому инспектору ГИБДД обстоятельства содеянного.

— Бывает, — прокомментировал Максим, — банальная истина: хочешь избавиться от девушки — подари ей водительские права. Слева вы можете наблюдать городское Управление внутренних дел — вон там, за голубыми елочками. Туда я вас доставлю после того, как устрою в гостинице. А до гостиницы еще минут пять, она будет на правой стороне. А дальше, через пару кварталов, проспект кончается, начинается «Матроска» — самый, пожалуй, большой микрорайон в Дубовске. В тех краях, кстати, и улица Левандовского, где проживал со своим добропорядочным семейством Поличный…

В кармане у Максима запищал телефон. Чертыхнувшись, он выхватил трубку.

— Все пропало, шеф? — начал слушать с открытым ртом. Сокрушенно зацокал, закачал головой. — Хорошо, шеф, я скоро подъеду. Надо же, какие страсти творятся, — он опустил телефон в карман и виновато посмотрел на Турецкого, — еще одно убийство на Майской. Задушили коммерсанта Заскокова. Этот парень, между прочим, был партнером покойного Дерябина… Вот черт, неужели Поличный из подполья продолжает свою преступную деятельность? Или следы заметает?

— Да у вас тут Чикаго непуганое, — проворчал Нагибин.

— Нет, обычно у нас тихо и скучно, — помрачневший Леонович уставился в окно. — Люди в городе интеллигентные, воспитанные, никого не убивают. Хотя всякое, конечно, случается. В позапрошлом году орудовала женщина-маньячка.

«Трупорезкой» ее окрестили. Убивала шилом — исключительно мужиков, после чего старательно отрезала им детородное хозяйство и уносила с собой. Четыре трупа. Несколько месяцев не могли поймать. Оказалось, у младшей научной сотрудницы одного из институтов поехала крыша после того, как муж ее бросил. Вбила себе в голову, что чем меньше на свете останется мужиков, тем лучше для света. А во всем остальном была абсолютно нормальна, оттого и не могли ее долго поймать… Мне очень жаль, господа, но, похоже, придется на какое-то время вас покинуть.

— Да конечно, забудь про нас, — поддержал Турецкий, — высади у гостиницы и езжай работай. Устроимся, сами добредем до вашей епархии. Сколько тут ходу — минут пятнадцать?

— Не больше. Простите, Александр Борисович, сплошные форс-мажоры. Давайте телефонами обменяемся.

Милиционеры высадили командировочных у отделанной плиточником трехэтажки. Машина сорвалась с места и растворилась в ближайшем переулке. Гостиница располагалась в оживленном месте на проспекте Матросова. Напротив разместился продуктовый магазин с пандусом для инвалидных колясок, двухэтажный торговый центр. Тротуары отделаны плиточкой, вдоль дороги высажены ели — все как на подбор, калиброванные, трудно поверить, глядя на них, что они не искусственные. Гостиница называлась «Славянка» — вывеска над крыльцом была не новая, но ее недавно подкрашивали. На парковке перед гостиницей стояли несколько машин.

— А здесь не так уж безнадежно, Олег Петрович, — Турецкий перехватил взгляд напарника, устремленный к удачно вписанному в окружение «теремообразному» пивному ларьку. — Договоримся сразу, Олег Петрович, — не выводи меня из меня. Первым делом — самолеты.

— Привычка, — виновато объяснил Нагибин. — Я вот о чем подумал, Александр Борисович. Какая, в сущности, разница, каким именно образом деранул из дома Поличный? Ну, примените вы свои дедуктивные способности, выясните, как ему это удалось, кто помог — если был, конечно, помощник… и что это даст? Прошло пять дней, Поличный далеко… а может, близко, но спрятался так, что и с собаками не найти. Поезд ушел, что мы можем сделать?

Турецкий рассмеялся.

— Самое смешное, Олег Петрович, что этот душещипательный вопрос должен задавать тебе я. Ладно, будем разбираться с неприятностями по мере их поступления. Пошли устраиваться. Надеюсь, нам не предложат в этом «хотеле» пару спальных мешков?

Весьма удивительно, невероятно (и где-то даже подозрительно), но все в этом городке было на должном уровне. Хотелось поворчать, но поводы для ворчания находились какие-то смехотворные.

— Здравствуйте, рады вас приветствовать в нашем городе, — сообщила стоящая за стойкой приятной наружности дама. — К вашим услугам любые номера. Вы прибыли сюда по научной части?

— В некотором роде, да, мадам, — согласился Турецкий. — Дедукция, индукция — это что-то из физики? — он пихнул локтем зевающего Нагибина и шепнул: — Тащи мандат, кончай спать…

— О, все понятно, — кивнула дама, рассмотрев прокурорское удостоверение, — нам звонил господин Короленко — начальник городской милиции. К вашим услугам зарезервирован двухместный номер на втором этаже. Надеюсь, вам понравится. Две отдельные комнаты, общая гостиная. Обращайтесь в любое время. Меня зовут Мария Петровна, — она приятно улыбнулась Турецкому, мазнула взглядом страдающего окаянной русской болезнью спутника. — А если меня не будет, будет моя коллега. Ее тоже зовут Мария Петровна. Ошибиться трудно.

Турецкий засмеялся.

— Сейчас мы вас оформим, — пообещала дама, — а пока, если вам не трудно, заполните анкеты постояльцев. К сожалению, такой порядок.

Нагибин изворчался — как достали его по жизни эти анкеты: какого числа вы родились? Какого года? Какого хрена? В номере на втором этаже придраться тоже было не к чему. Безупречная звукоизоляция — шумы с улицы почти не проникали и номер. Здесь недавно убирали. Блестел паркет, манили пухлые кожаные диванчики, выгодно оттеняющие отделанный глазурью журнальный столик и телевизор с похвальной для гостиницы диагональю. Гостиная, в которую посетитель попадал прямо из коридора, смотрелась нарядно. Слева и справа две двери — спальни. Турецкий заглянул в одну, заглянул в другую. Придраться не к чему. Вместительные кровати, уют, интим, уместные картинки, шторки на окнах, украшенные трогательными ленточками. В каждой спальне еще одна дверь — унитаз, душевая кабинка, чисто, стерильно. «Ванны нет, — обрадовался Турецкий, — будем жаловаться».

— Выбирай, Олег Петрович, — он бросил под ноги сумку и великодушно развел руками, — можешь жить слева, можешь жить справа.

Пока Нагибин, словно Буриданов осел, разрывающийся между двумя охапками сена, бегал от одной комнаты к другой, Турецкий развалился на диванчике, включил телевизор, извлек с нижней полки столика гламурный журнал с обилием в меру обнаженной женской плоти и «несравненной» Пэрис Хилтон на обложке. Бегло пролистав, укрепился во мнении, что в соревновании самых сексуальных девушек побеждает, как всегда, фотошоп, швырнул журнал на столик. Провел пальцем по гладкой поверхности, надеясь обнаружить пыль. Пыль не обнаружилась. Скучно.

— Я знаю ее, — возле столика остановился вспотевший Нагибин, ткнул пальцем в жеманную диву на обложке, — это что-то связанное с… м-м… — он задумался.

— С законом сохранения энергии/материи, — подсказал Турецкий. — Если есть на свете данное чудо, значит, у кого-то два мозга. Ты уже выбрал, где будешь жить?

— Там, — показал Нагибин подбородком на дверь. Потом задумался, — или там, — повернулся на сто восемьдесят градусов.

— Отлично, — крякнул Турецкий, поднимаясь с дивана, — будем считать, что обустроились. Пойдем знакомиться с местной Фемидой.

Глава третья

Обстановка в оплоте законности и правопорядка была строгая, в меру пафосная, располагала всем, необходимым для работы: портретами президента, министра внутренних дел, флагом Российской Федерации, современным компьютером и суровыми плотными шторами, не позволяющими проходимцам с улицы подглядывать за кипящей в кабинете работой.

— Рад, не поверите, очень рад, — хозяин кабинета в форме полковника милиции — невысокий, грузноватый, коротко стриженный, с усами, помеченными налетом седины, выбрался из-за стола, зашагал навстречу дорогим гостям, обменялся с каждым твердым рукопожатием. Турецкий покосился на своего спутника — Нагибин подобрался, больше не производил жалкого впечатления. Мобилизация последних сил организма проходила успешно.

— Короленко, Пал Палыч, — представился хозяин кабинета. — Доехали? Устроились? Можем приступать?

— Валяйте, Пал Палыч, давайте сразу к делу, — улыбнулся Турецкий, — всю полезную информацию. А позднее, если позволите, нужно выехать на место, поговорить с людьми, вжиться в это ваше чудо…

— Вживаться в чудо лучше к вечеру, — произнес присутствующий в кабинете мужчина в штатском — подтянутый, немного за сорок, с маловыразительным скуластым лицом. — Днем жильцов можем не застать — все-таки люди работают… да мало ли какие у них дела? Махонин Дмитрий Сергеевич. — Он привстал со стула, протянул руку. — Начальник отдела собственной безопасности.

В кабинете находился еще один человек. Болезненно худощавый, с редкими волосами, постным лицом землистого цвета, одетый в какой-то кургузый, мышиного цвета пиджачок. Он приблизился лисьей походкой, пожал руки гостям и немедленно ретировался в угол. Физиономия у человечка была конкретно неприятной.

— Старший следователь прокуратуры Худобин Виктор Валентинович, — представил последнего господина Короленко. — Это он совместно с Дмитрием Сергеевичем разрабатывал Поличного. Присаживайтесь, господа.

Прибывшие расселись. Нагибин выложил в гостинице из портфеля часть вещей (отчего тот почти не похудел), но расставаться с ним не пожелал и теперь мучительно гадал, куда бы его пристроить.

— Позвольте с ходу неприятный вопрос, Пал Палыч, — сказал Турецкий. — Вы работали с этим типом несколько лет. Полагаю, отношения сложились тесные. Неужели не разглядели?

— Справедливо, гм… — хмыкнул Короленко, покосившись на Махонина. — Выходит, так. Но знаете, если человек добросовестно выполняет свои обязанности, имеет неоспоримые заслуги, богатый послужной список… — Он опять выбрался из-за своего стола, начал ходить по кабинету, скрипя ботинками. Остановился, принял позу члена британской королевской семьи: поднял подбородок, заложил руки за спину. — Представьте себе, мы ни о чем не знали. Евгений Михайлович за долгие годы нашей совместной службы зарекомендовал себя с лучшей стороны. Еще в молодости мы с ним бегали операми, ловили вооруженных преступников, позднее в Дубовске боролись за то, чтобы человеку не стыдно было носить звание милиционера… Даже трудно предположить, когда он впервые встал на скользкую дорожку… Деньги, господа, деньги, они портят даже лучших из нас.

Начальник милиции покосился на президента, под портрет которого его угораздило встать, почувствовал душевный дискомфорт и сместился в сторону.

— Полагаю, это впервые произошло в две тысячи четвертом году, когда за махинации в крупных размерах взяли двоих из «Фарм-Плюса», — подал голос следователь Худобин. — Вы помните их, Пал Палыч? Егоров и какой-то грузин…

— Кантария, что ли? — проворчал Короленко. — Не помню, давно это было.

— Прокуратура начала разбираться, почему прекратили в отношении фигурантов уголовное дело. Нам повсюду чинили препятствия, мы не могли понять, кто за всем этим стоит. Через несколько лет выяснилось, что приказ спустить дело на тормозах поступил именно от Поличного. Видимо, тогда, получив увесистую взятку, он и вышел на узкую тропинку…

«Что-то я не пойму, — подумал Турецкий. — Встал на скользкую дорожку или вышел на узкую тропинку?»

— Скорее, на большую дорогу, — покосился на него начальник собственной безопасности Махонин. Турецкий вздрогнул, поскольку телепатов не любил. — Ведь впоследствии Евгений Михайлович начал проворачивать такие великие дела… даже мы в своем отделе не сразу поверили. А началось постижение, как всегда, случайно…

— Да что тут говорить, все мы виноваты, — отрезал Короленко, — и я, как ваш начальник, в первую очередь. Но он не был похож на оборотня! — грохнул он кулаком по столу, и на мгновение возникло желание вытянуться по стойке смирно. Короленко заскрипел зубами — он действительно был колоссально расстроен и раздражен. — Не сказать, что мы дружили семьями, но иногда встречались по праздникам. У Евгения Михайловича прекрасная супруга Инна Осиповна — воспитанная, интеллигентная, дружелюбная женщина. Абсолютно нормальная… хм, — Короленко усмехнулся, — для своего возраста дочь. Закончила школу в этом году — между прочим, с отличием, получила рекомендации в один из престижных столичных вузов. Ну, никто не мог подумать… Давайте уж честно, — он исподлобья обозрел присутствующих, — нам этот скандал, как кол в глотке. Мало того, что взрастили собственными стараниями оборотня, опозорили собственное управление, так еще и упустили его так бездарно…

— Разрабатывать Поличного мы начали пару месяцев назад, — дождавшись паузы, заговорил по существу Махонин, — после того, как накрыли подпольный заводик по изготовлению водки в Мирограде. Выявили организаторов, копнули глубже — ведь кто-то прикрывал этот бизнес — и как бы невзначай всплыла фамилия Поличного. Дело засекретили, работал над ним узкий контингент особо доверенных сотрудников. Копали деликатно, я уверен, Поличный даже не почувствовал, что к нему проявляется интерес.

— Не согласен, — помотал головой следователь Худобин, — вернее, не уверен, что согласен.

— Сам-то понял, что сказал, Виктор Валентинович? — злобно засмеялся Короленко.

— Я-то понял, Пал Палыч, — в голосе неприятного человечка зазвучало что-то ржаво-металлическое. — Вы хотели взять Поличного, простите за каламбур, с поличным, но вам не удавалось, верно?

Не исключаю, что подсознательно он чувствовал угрозу, но не мог понять, откуда она. Поэтому на время приостановил свои криминальные занятия, присматривался…

— К своим парням претензий не имею, — отмахнулся Махонин, — Поличного отработали с ювелирной тонкостью. Возможно, на время он затаился, но потом решил, что угрозы нет, а тут еще Дерябин столь дерзко его кинул на пятьдесят тысяч евро, вот и осмелился на устрашающую акцию. Работал со своими подручными ночью, считая, что за ними не следят…

— А за ними и не следили, — нервно хохотнул Худобин. — Кабы не эта несчастная женщина, за одну ночь освоившая несколько видов спорта, вы бы и сейчас пребывали в счастливом неведении.

Махонин побледнел, Турецкий заметил, как непроизвольно сжались его кулаки, побелели костяшки на пальцах.

— Кончайте, — прорычал Короленко, — не хватало нам в присутствии гостей ваших вечных разборок — кто во всем виноват, и что делать, чтобы ничего не делать. Простите, Александр Борисович. И вы, Олег Петрович.

У начальника милиции была неплохая память на имена и отчества. Нагибин, пристроивший, наконец, под ноги свой портфель, со снисходительной важностью кивнул.

— Позвольте несколько вопросов, господа, — сказал Турецкий. — Где содержатся люди, арестованные в связи с налетом на дом коммерсанта Дерябина?

— У нас, в СИЗО, — буркнул Короленко.

— Им уже предъявлено обвинение?

— Конечно, — кивнул Махонин, — причастность к убийству они не отрицают. Как, впрочем, и то, что работали на Поличного.

— Их безопасность в тюремной камере обеспечена?

— Если вы о том, что сообщники Поличного постараются от них избавиться, то гарантия стопроцентная, уж будьте уверены, — полковник Короленко важно задрал нос. — Об изоляции… хм, изолятора мы позаботились. «Случайно» повеситься в тюремной камере им не удастся. Следствие в отношении фигурантов ведется, но… как бы вам это сказать?..

— Для «галочки», — подсказал Худобин, и Короленко раздраженно на него зыркнул. — То есть милиция не торопится.

— И тому есть уважительная причина, — пришел на выручку начальнику Махонин. — Мы не можем полномасштабно проводить следствие, пока гуляет на свободе главный виновник всех злодеяний. И вы, как работник прокуратуры, обязаны это понимать.

— Надеюсь, о безопасности вдовы Дерябина вы также позаботились должным образом?

— Могли бы и не спрашивать, — фыркнул Махонин. — Вдова проживает на одной из наших ведомственных квартир. Круглосуточно находится под охраной. Она готова дать показания в суде, как только главный фигурант будет пойман. Женщину защитят, не волнуйтесь.

Турецкий старательно спрятал усмешку. Можно смеяться, можно плакать, но в России, оказывается, уже несколько лет действует нечто вроде американской программы защиты свидетелей. Еще в 2005-м появился закон — «О государственной защите потерпевших, свидетелей и иных участников уголовного судопроизводства». Государство гарантирует гражданам охрану, защиту, замену документов, перемену места жительства, изменение внешности, а также полную конфиденциальность лицам, попадающим под государственную защиту в порядке судопроизводства. Вот только толку от этих законов, когда бандитов выпускают на свободу прямо из зала суда, или дают условные срока за убийства, когда суды насквозь продажные, а информацию о человеке, которого «надежно защищает» государство, можно получить у любого участкового за пятьдесят баксов? Нужно быть очень смелым человеком, чтобы согласиться на такую «защиту».

— И вновь о неприятном, — кивнул Турецкий. — Нас встречал оперативник Леонович. Когда мы ехали в гостиницу, он принял сообщение об убийстве некоего Заскокова. Из отдельных реплик, издаваемых Леоновичем, можно было допустить, что преступления связаны и упираются в потерянного Поличного. Это так?

— А как же еще? — фыркнул Худобин.

— Следствие покажет, — вздохнул Короленко.

— Надеюсь, вы понимаете, что утаивание информации от людей, которых вы сами призвали на помощь из столицы?..

— Да нет никакого утаивания, — поморщился Махонин, — мы просто предлагаем не спешить с выводами. Да, покойный Заскоков был партнером покойного же Дерябина. Возможно, он имел информацию, которую определенные лица хотели бы скрыть от правоохранительных органов. А, возможно, нет, пока не знаем. Убойный отдел должен разобраться. Не исключено, что это обычное бытовое преступление. Стоит ли раньше времени наматывать на себя все эти сущности?

— Хорошо, давайте вернемся в нашу песочницу.

— Излагайте, Дмитрий Сергеевич, — проворчал Короленко, — все-таки ваши люди прокололись.

Махонин не смутился.

— Хорошо. Итак, что мы имеем? В тему разработки Поличного были посвящены несколько человек. А о том, что в воскресенье четырнадцатого июня будет его арест, знали только трое. Это те люди, что присутствуют в данный момент в данной комнате. Пал Палыч, Виктор Валентинович и ваш покорный слуга. Информация, сами понимаете, просочиться не могла.

— А она и не просочилась, — усмехнулся Худобин. — Пропажа Поличного не обязана быть связана с его осведомленностью о собственном аресте.

— Действительно, — сухо улыбнулся Махонин, — пропал человек за час до ареста, обычное дело, так происходит везде. Не буду с вами спорить, Виктор Валентинович, иначе мы до ужина никуда не уедем. Переходим к фактам. Существуют две версии. Первая — Поличного похитили. Вторая — сам сбежал. Первую версию мы охотно отвергаем — ввиду ее ничтожности. Похищают обычно добропорядочных людей. Мы реконструировали события того воскресного утра. Поличный и его супруга Инна Осиповна уже проснулись, занимались домашними делами. Дочь Раиса еще не встала, но уже не спала, слышала из своей комнаты, как разговаривают родители…

— Минуточку, — перебил Турецкий, — данная часть «реконструкции» — со слов, как я понимаю, родных Поличного?

— Разумеется, — проворчал Махонин, — наши люди, легко догадаться, при этом не присутствовали. Что имеем, как говорится. Но за домом следили, Поличный всю ночь находился с семьей. Вечером наблюдали его силуэт за шторами. Супруга всучила Евгению Михайловичу ведро с мусором, отправила выбросить. Люк мусоропровода — на площадке. Несколько шагов…

— Ремарка, — вставил Худобин. — Позднее выяснили, что мусопровод в тот день не работал, забился между первым и вторым этажами. Обычный бардак. Кстати, лифт в тот день тоже не работал…

— Ну да, — согласился Махонин, — в домашней обстановке наш фигурант — примерный семьянин, безропотно взял ведро и пошел его опустошать. Назад не вернулся. Позднее ведро обнаружили в закутке пролетом выше.

— Ведро было полное? — уточнил Турецкий. — Поличный так его и не опорожнил?

— По-моему, да, — нахмурился Махонин. — Это имеет научное значение?

— Продолжайте, Дмитрий Сергеевич.

— Во дворе стояла машина с оперативниками, они не спускали глаз с подъезда. Заметить их из квартиры Поличный не мог, поскольку все его окна выходят на другую сторону. Сразу уточню — балконы в доме имеются только на втором и третьем этажах, выходят во двор и расположены в шахматном порядке, перебраться с одного на другой весьма проблематично. Спуститься по веревке он также не мог — окна находились под наблюдением. Итак, в десять тридцать Инна Осиповна выставила мужа в подъезд. Во времени она не сомневается — минутой ранее закончилась ее любимая воскресная передача.

— «Пока все дома», — пробормотал впервые за всю беседу Нагибин. — У меня жена тоже лет пятнадцать назад на нее подсела, так до сих пор слезть не может.

Короленко ухмыльнулся в густые усы.

— Это болезнь всех жен…

— Инна Осиповна была на кухне, перемывала посуду, которую вымыла вечером дочь. Прошло минут семь, она о чем-то задумалась. Пришла из своей комнаты Раиса, забралась в холодильник.

Между делом заметила, что папы не видно, тут до Инны Осиповны дошло, что благоверный не вернулся — она не слышала, чтобы хлопнула дверь. На всякий случай вдвоем с дочерью обошли квартиру, убедились, что Евгения Михайловича нет. Она решила, что он застрял в подъезде, беседует с кем-то из соседей. Вышла в подъезд, прошлась взад-вперед, обнаружила ведро пролетом выше, заволновалась. Как была в халате, побежал вниз, выскочила на улицу, стала бегать по двору. Естественно, эти маневры взволнованной женщины не могли не заметить сидящие в машине работники, они выбрались из машины и тоже стали бегать. Было десять сорок пять утра. Позднее, когда до сведения Инны Осиповны довели, что ее мужа собирались арестовать, с ней едва не случился инфаркт…

— И это не удивительно, — вымолвил Короленко, — в подробности своей преступной деятельности мой зам свою жену не посвящал.

— Уйти по крыше Поличный не мог, — невозмутимо продолжал Махонин. — В то утро трое сотрудников компании «ТВ-актив» занимались установкой на крыше приемо-передающей антенны и хором уверяли, что, кроме них, там никого не было. Работников компании допрашивали самым тщательным образом… — Махонин смущенно кашлянул. — Обычные телевизионные работники. Они никого не видели. Им дали в ЖЭУ ключ от чердака, они забрались на крышу и спокойно работали. Объявись там Поличный, он все равно не смог бы сбежать — люки, выходящие в другие подъезды, были заперты изнутри. Можете допросить этих парней вторично — если появится желание. Тем же образом он не мог раствориться в подвале. Причины две: увесистый ржавый замок и толстый слой пыли у подвальной двери, «целостность» которой никто не нарушал. Подозреваем, что в подвал никто не спускался года два. И это неудивительно, там нет никаких коммуникаций. Все, что нужно сантехникам, электрикам и прочим работникам коммунальной службы, находится в третьем подъезде. Тем же образом исключаются окна, балконы и подъездная дверь, за которой следили четыре пары глаз. Остаются два варианта. Первый: домашние Поличного лгут, и он сбежал еще ночью…

— Маловероятно, — заметил Турецкий. — Опустим бдительность ваших сотрудников, в ночное время она могла и притупиться. Дело не в этом. Что им мешало сказать: мол, ночью Евгений Михайлович собрался и, не объясняя причин, куда-то пропал? Родственников не судят, они ничего не теряют. Зачем так бездарно лгать — про мусорное ведро, шлепанцы? Люди, видимо, разумные, вряд ли опустятся до такого маразма.

— Люди разумные, — согласился Махонин, — они не врали, мы долго с ними общались. Две испуганные женщины. Показания сбивчивые, но в целом одно другому не противоречит. Остается последний и единственно возможный…

— Хотя и маловероятный, — хмыкнул Худобин.

— Вариант, — злобно выстрелил глазами в следователя Махонин. — Но и здесь мы, мягко говоря, сели в лужу. Крайний подъезд, восемь квартир. Первая квартира продана полмесяца назад, новые жильцы еще не въехали, жилище заперто на три замка. Мы вызвали будущих квартиросъемщиков, они проверили замки, все в порядке. Граждане, проживающие во второй квартире, в тот день были на даче. Уехали в пятницу вечером, вернулись поздно в воскресенье. Информация точная. Квартира аналогично была заперта на три задика, плюс сигнализация на пульт отдела вневедомственной охраны. В третьей квартире проживает семья из трех человек. Фамилия — Латыпины. Мать, отец и дочь — ученица десятого, то есть предпоследнего класса. Отец и мать работают в одной организации — институте микробиологии. В то утро все трое были дома, информацией не владеют. Или делают вид, что не владеют. Хотя зачем им делать вид? В четвертой квартире, напротив них — проживают непосредственно Поличные. В пятой — крупный чин из городской администрации по фамилии Поляков. При нем — молодая жена, страдающая болезненной худобой. Бывшая модель областного масштаба, а нынче — выживающая из ума баба, у которой один пунктик — какая она толстая. Поляков и Поличный терпеть не могли друг друга. Поличный однажды чуть не завел на Полякова уголовное дело — тому инкриминировали махинации на рынке жилья. Следствие Полякова оправдало, но злоба осталась, они даже не здоровались друг с другом. В шестой, над Поличными, проживает выживающая из ума одинокая старушка по фамилии Анцигер — большая любительница коммунистической, идеологии.

— Весь этаж какой-то сумасшедший, — подметил Худобин.

— Я слышал, дом элитный, — осторожно заметил Турецкий. — И какое отношение к элите имеет одинокая бабуся?

— В шестой квартире жил ее сын — коммерческий директор фирмы «Водолей», занимающейся поставками очищенной воды. Но в две тысячи пятом он купил себе дом за пределами Дубовска, а безумную мамашу поселил на старой квартире. Временами навещает ее. Последний раз навещал одиннадцатого июня — за три дня до нашей драмы. Не сказать, что Ия Акимовна совсем уж выжила из ума, порядок в доме она поддерживает, с простыми действиями справляется, осознает окружающую ее действительность, но общаться с ней, знаете ли — невыносимый труд…

— Старуха тоже недолюбливает соседей снизу, — сказал Худобин. — Она весь мир недолюбливает, а этих — в первую очередь. Особенно после потопа, учиненного ею в прошлом году. Сынуля выложил тогда Поличным кругленькую сумму в качестве компенсации. Старуха совсем взъярилась — словно не она топила, а ее…

— В седьмой квартире обитает некая бизнес-леди по фамилии Харецкая, — невозмутимо вещал Махонин. — У дамы салон красоты на проспекте Биологов, пара парфюмерных точек на проспекте Матросова. Одна из них, кстати, вон там, на другой стороне улицы, — Махонин кивнул подбородком на штору. — Женщина толковая, с деловой хваткой, да и внешностью Господь не обидел. Не замужем. Имеется сожитель — пугливая особь мужского пола: временно неработающая, сидящая у дамы на шее. Домохозяин, так сказать. Фамилия особи — Каневич. Не знаю, как он в постели, — Махонин усмехнулся, — но в общении, кроме жалости и брезгливости, ничего не вызывает. Трудно понять, что нашла в нем Харецкая.

— Женщин трудно понять, — сказал Турецкий, — а порой невозможно. Да и незачем. Остается еще одна квартира.

— Восьмая, — согласился Махонин. — В ней прописан директор центрального рынка господин Баранов.

— Прописан или фактически проживает?

— Прописан и проживает. Супруга в гордом одиночестве нежится в Сочи, сын живет отдельно, в другом городе. Господин Баранов в семь утра уехал на работу — воскресенье, как известно, оживленный день на рынке. Вернулся в четыре и был благополучно допрошен. Квартира бесперспективная. В десять тридцать Баранов, по свидетельству многочисленных очевидцев, был на работе. Квартира надежно заперта и аналогично подключена к пульту. В отделе вневедомственной охраны уверяют, что во второй и восьмой квартирах сигнализация в тот день не срабатывала, и с пульта квартиры не снимали — во всяком случае, до четырех часов, пока не вернулся Баранов. По этому вторую и восьмую квартиры, а также первую, мы можем исключить, остается четыре квартиры, где теоретически мог укрыться Поличный. Это квартира напротив него, где проживают Латыпины, пятая — семейство Поляковых, шестая и седьмая.

— Ради бога, избавьте нас от этой старушки, — поморщился Худобин. — Уж у нее-то Поличный точно не мог появиться.

— Появиться мог, — уточнил Махонин, — обманом проникнуть в квартиру, пригрозить. Но старушка бы подняла такой лай… А ничего не было, все произошедшее явилось для Ии Акимовны сущим откровением. Она так обрадовалась, узнав, что Поличного хотели арестовать…

— И расстроилась, узнав, что не арестовали, — проворчал Короленко. — Остаются три квартиры, жильцы которых дружно уверяют, что ни о чем не знают. Аналогия со старушкой, господа. Отсидеться он, конечно, мог, но потом его бы сдали. Во имя чего им выгораживать преступника? Припугнул? Но мы бы поняли по их реакции — все-таки в милиции есть неплохие психологи. И опять же — забежал в чужую квартиру, а куда он потом исчез? Буквально через пару минут оцепление усилили, все квартиры были тщательно осмотрены. На законных, разумеется, основаниях, — добавил Короленко, покосившись на Турецкого и сидящего, как изваяние, Нагибина. — Получается, что фигурант просто растворился в воздухе…

В кабинете начальника Дубовского УВД повисло напряженное молчание…

Глава четвертая

Он разбудил Нагибина в шесть вечера — тот спал беспокойно, вертелся, хныкал.

— Что случилось, Олег Петрович? Увидел во сне горячо нелюбимую жену? Обожаемую тещу? Просыпайся, работать поедем.

Нагибин обозрел окружающий мир, склонившуюся над ним голову, тяжело застонал.

— Неправда, Александр Борисович, я очень люблю свою жену. А еще работу, будь она трижды проклята…

Он плескался в ванной, когда в дверь постучали, и, вместо хорошенькой проститутки, вторгся уставший, едва стоящий на ногах младший лейтенант Леонович. Буркнул «здрасьте» и сразу стал искать глазами, куда бы сесть.

— Садись на самое почетное место, — предложил Турецкий. — Тебя совсем забегали?

— И не говорите, — подтвердил оперативник, грохаясь в кожаное кресло, — весь день на ногах. Вы готовы ехать на улицу Левандовского?

— Да мы бы и сами дошли, — пожал плечами Турецкий. — Ты решил окончательно заделаться нашим гидом?

— Поневоле, — буркнул Максим, — с удовольствием поехал бы домой, свалился в ванну. И гори оно все огнем. По крайней мере, до завтра. Короленко выловил меня в тот момент, когда именно этим я и собрался заняться. Заявил, что я уже с вами знаком, стало быть, мне сам бог велел доставить вас к дому Поличного и при необходимости оказывать вам посильное содействие. Решил, в общем, мою судьбу.

— Мы не напрашиваемся. Езжай домой.

— А мне потом навешают? — Максим поднял жалобные глаза. — Нет уж, исстрадаюсь до конца. Вы готовы?

Турецкий долбанул кулаком по двери в соседнюю спальню.

— Господин следователь, вы не могли бы поактивнее чистить свои перышки? За нами ангел прибыл!

В ожидании Нагибина они сидели и рассматривали друг друга.

— Что ты можешь сказать о Короленко?

— Плохого или хорошего? — рассмеялся опер.

— Объективного.

— А что я могу о нем сказать?.. — парнишка задумался, пожал плечами. — Работает на посту уже лет пять, меня тут еще не было… — он кисло ухмыльнулся. — Чего вы от меня хотите, Александр Борисович?

— Правду скажи. Она из этой комнаты никуда не выйдет.

— А я всегда говорю правду, — парень не растерялся. — В лести и услужении пока не замечен. Не всегда, правда, уверен, что нахожусь именно на том месте, где должен находиться…

— Ты же с детства мечтал работать в милиции.

— Мечта сбылась, и стало страшно… — Максим взял журнал, пролистал, бросил. — Да нет, если вы хотите в чем-то серьезном заподозрить Короленко, то, думаю, не стоит. Он, конечно, не батяня-комбат, но мужик, в сущности, нормальный. Может поорать на подчиненных, бывает несправедлив, но… какой-то отходчивый. Не мутит, не гребет под себя, без повода не шпыняет, любимчиков не держит, в подлости не замечен. Ни разу не слышал, чтобы Пал Палыч брал взятки. Может, конечно, кому-нибудь посодействовать… ну, а как иначе? Все мы любим своих родных и близких. Говорят, он дочери квартиру купил в Туле, но это ведь не повод подозревать во всех смертных грехах? Многие люди время от времени покупают и продают жилье, иначе этого рынка в стране бы просто не было, верно? Ребята говорили, что он продал старую «Волгу», капитальный гараж, домик в деревне… А сам, между прочим, в Дубовске проживает отнюдь не в царских палатах…

— Да бог с ней, с квартирой, — улыбнулся Турецкий. — Что там с убийством Заскокова?

— Муть какая-то, — поморщился Максим. — Этот тип в последние месяцы жил один, жена сбежала в Тамбов к родственникам. О последних днях жизни ничего не известно. Нашли задушенным в собственной машине на стоянке рядом с домом. Смерть наступила примерно в семь утра. Куда он собирался, истории неизвестно. Народ еще не проснулся, сторож тоже дремал. Убийца сел сзади — для начала, видимо, поговорили, затем он задушил Заскокова струной от гитары. Или тонкой проволокой — эксперт нашел на странгуляционной борозде частички металла. Спокойно вышел из машины, удалился. Свидетелей нет. В машине убийца улик не оставил. Весь день промудохались, а толку? Где ваш помощник, Александр Борисович? Мы едем или лясы точить будем?..

Городишко оказался весьма извилистым. Неказистые «хрущевки» чередовались с современными постройками, мелькали детские спортивные площадки, булочные, аптеки, стихийные рынки. Турецкий запоминал озвучиваемые Леоновичем названия улиц. Советская, Водопроводная, Жемчужная, Левандовского… Выйдя из машины, пристально рассматривал дом под номером восемь — громоздкую коробочку, отделанную облицовочным кирпичом. В Москве такой дом и в страшном сне не назвали бы элитным. Возводили его в двадцатом веке, когда подобные архитектурные решения только начинали появляться. Ничего особенного. Возле дома — широкая подъездная дорожка (на зависть задушенным московским дворикам), детская площадка, претерпевшая в конце весны капитальный субботник с покраской, густая акация правильными рядами, бронзовые спаниели, сидящие на задних лапах и очень похожие на настоящих, львы из того же материала, несколько небрежных клумб. Он прошелся по двору, ловя внимательные взгляды мирных обывателей. Обошел дом, осмотрел его снизу доверху. Когда вернулся, у подъезда стояла еще одна милицейская машина, из которой, кряхтя, выбирался сам начальник городской милиции.

— Пойдете по квартирам, Александр Борисович? Наши сотрудники окажут вам поддержку — боюсь, без их настойчивых просьб в некоторых квартирах вам просто не откроют.

— Позднее, Пал Палыч. Если не возражаете, я немного пройдусь. И отпустите, ради бога, Леоновича. Парень устал, как собака. Если нам потребуется помощь, мы известим, не волнуйтесь…

Два сержанта в форме остались курить в песочнице до дальнейших распоряжений, а он вошел в подъезд, поднялся до последнего этажа, осмотрел двери, сунул нос во все закутки, постоял у лестницы на чердак, с любопытством созерцая навесной замок. Спускаясь вниз, столкнулся с Нагибиным.

— Олег Петрович, не путайся под ногами. Просьба у меня к тебе, не откажи. Все, что мы услышали в милиции, — очень мило, но давай убедимся сами, чтобы на душе воцарилось спокойствие. Проверь, что там с подвалом, потряси Короленко, чтобы добыл ребят из телевизионной фирмы, хорошенько с ними поговори. Пусть не видели они в воскресенье Поличного, но могли видеть что-то другое. Все-таки несколько часов просидели на крыше. Давай, Олег Петрович, не тяни резину.

Короленко уже собрался уезжать. Турецкий окликнул его, когда тот садился в машину.

— Минутку, Пал Палыч. Мне нужно знать, где в воскресное утро стояла машина с работниками наружного наблюдения. Кто подскажет?

— Я подскажу, — Короленко криво усмехнулся, — вот здесь она стояла — напротив песочницы. Когда мы все примчались, узнав, что Поличный пропал, она так и стояла. Весь день, зараза, стояла…

В начале восьмого вечера Турецкий с двумя милиционерами пошли по квартирам. На первом этаже делать было нечего, обход начали с третьей квартиры, откуда пахло котлетами и скандалом. Разорялась женщина. По тону чувствовалось, что она интеллигентная, хорошо воспитанная, но ее довели. Звонить Турецкий не спешил, приложил ухо к двери.

— Опять бардак развела! — выразительно выговаривала женщина. — Мы с отцом всеми днями на работе, света белого не видим, а ей даже пыль протереть трудно! Пыль лежит, и я прилягу, правильно? Не говоря о том, чтобы ужин приготовить! Паша, почему ты все время молчишь? Снова защищать ее будешь? Всю жизнь защищаешь, и до чего докатились?

Было слышно, как хлопнуло что-то в квартире, покатилось по полу. На звонок распахнулась дверь, и ухоженная, но усталая женщина в халате с невыразимым ужасом уставилась на милицейскую форму.

— Боже мой, — она прижала руки к груди, — только не говорите, что Валентина опять что-то натворила…

— Анна Андреевна Латыпина? — Турецкий приветливо улыбнулся. — Успокойтесь. Мы расследуем обстоятельства исчезновения вашего соседа Поличного.

— А-а, — лицо женщины обмякло, — все расследуете? Проходите. Нас уже допрашивали в прошлое воскресенье…

Крайне неприятная выпала ему миссия — вторжение в личную жизнь граждан. То самое, что Турецкий больше всего ненавидел. Стянув ботинки, он заглянул на кухню, где мужчина средних лет — насупленный, сутулый — шоркал под краном обгоревшую сковородку. Вздрогнул, вскинул голову, поздоровался. В комнате «для взрослых» женщина торопливо сгребала с прохода цветастые журналы, пустые обертки из-под чипсов.

— Дорожка тут у нас, для бега с препятствиями, — пошутила она. — Подождите минутку, после нашего ребенка, особенно если нас нет дома, всегда такое побоище…

Постучавшись, он заглянул в детскую, наступил на пушистого кота, который мгновенно сделал стойку и с визгом бросился атаковать лодыжку Турецкого.

— Терентий, брысь! — рявкнула косматая девчонка, неприязненно покосилась на посетителя и слезла с неприбранной кушетки. — Он у нас такой, он может. Зачем вы его разбудили? К звукам скандала Терентий привычный, а вот когда звонят в дверь, он всегда возбуждается. А еще я его покормить, кажется, забыла.

— Это нормально, — улыбнулся Турецкий. — Настоящий кот должен быть голодным и не выспавшимся.

Он обозрел разруху, царящую в помещении. Как же права была ее мама (а когда она не права?). О чистоте и порядке девчонка имела лишь самые смутные представления. Старенький компьютер с горкой проводов и дисков, глянцевая периодика, разбросанная где попало и облитая пепси-колой, постеры возмутительного содержания в качестве обоев, мятая одежда — видимо, специально ее разбрасывала по всем углам. Девчонка хмуро на него смотрела. Маленькая, неопрятная, с цыплячьей шеей и прижатыми ушами, одетая в какой-то жеваный тренировочный костюм.

— Страшноватенько тут у тебя, — признался Турецкий. — Ну и как тебе такая походная жизнь? Чем занимаемся? Бухло, музон, мальчики? По го-потекам шляемся, безобразия творим, родителей не слушаемся, курим, материмся, употребляем наркотические вещества?

— Точно, — подумав, кивнула девчонка. — Кроме последнего. Наркотические вещества, к сожалению, не употребляем.

— А что так?

— Успеем еще. Вся жизнь впереди. А безобразия лучше, чем однообразие.

Турецкий засмеялся. И девчонка усмехнулась. Но ненадолго — поджала губы и уставилась на него так, словно он тут сидит уже несколько часов.

— И часто скандалишь с родичами, Валентина?

— А вам-то что? — фыркнула девчонка. — Они просто не умеют мною пользоваться.

Он собрал почтенное семейство на кухне, предложил облегчить душу чистосердечным признанием. Внимательно всматривался в лица, выискивая что-нибудь необычное.

— Прошу вас вспомнить, уважаемые Анна Андреевна, Павел Сергеевич и Валентина Павловна, не заметили ли вы в прошлое воскресенье что-нибудь необычное. Расскажите, как вы провели утро 14 июня. Расскажите о вашем отношении к соседям.

— Да боже ты мой… — пробормотал мужчина. — Нас терзали весь день, неужели это никогда не кончится…

— Успокойся, Павел, если нужно, значит, нужно.

— А мне по хрен, — безапелляционно заявила девчонка, — я вообще до обеда дрыхла. Так что сами разбирайтесь.

Мужчина покраснел. Женщина всплеснула руками, набросилась на дочь с упреками. Но та лишь фыркала.

— Вы думаете, Валюша не умеет себя вести? — смущенно бормотал отец семейства. — Все она умеет, если захочет. И учиться может хорошо, и вести себя прилично… Просто ей шлея иногда под хвост попадает, начинает самовыражаться…

— Опять этот семейный адвокат! — схватилась за голову женщина. — Да это из-за тебя она такой и выросла!

— Вам рефери не требуется? — мягко поинтересовался Турецкий. — Давайте серьезнее относиться к делу, господа.

Анна Андреевна и Павел Сергеевич занимали неплохие должности в институте микробиологии. Всю жизнь на научной работе. Трудились вместе, дома вместе. В последнее время работы даже прибавилось — чтобы не пропасть в тяжелую кризисную пору, приходится брать дежурства по лаборатории. До ночных смен пока не дошло, но часто случается, что нужда заставляет работать по выходным, приходят домой очень поздно, вымотанные до предела, а тут еще Валюша со своим «самовыражением»…

В прошлое воскресенье они всем семейством дружно отсыпались. В субботу поздно вернулись с работы, а еще Валюша где-то колобродила, явилась после них.

В квартире, как всегда, был бедлам, в холодильнике шаром покати (хотя оставили ей деньги на продукты), поскандалили, долго наводили порядок, сочиняли ужин, легли спать. Был уже третий час ночи. Анна Андреевна проснулась около одиннадцати — с совершенно чугунной головой. Пыталась растолкать Павла Сергеевича, но тот лишь отмахнулся, перевернулся на другой бок. Выходной — не значит, что в доме делать нечего. Работы столько, что хоть на работу не ходи. Побрела в детскую, сделала попытку растолкать Валюшу — та даже ухом не повела. Стала орать, требовать, предъявлять ультиматум — та забралась под подушку, и хоть бы хны. Махнув рукой на своих засонь, Анна Андреевна побрела в ванную, в этот момент и началось. Тревожно зазвенел звонок в прихожей, вторглись люди в форме и без, стали задавать какие-то глупые вопросы. Проорав, что у них имеется санкция прокурора, бросились обшаривать квартиру. Анна Андреевна даже не нашлась, что сказать — стояла, руками разводила. Милиционеры вытряхнули из кровати Валюшу — той спросонья почудилось, что это грабеж, запустила в одного тапком и, что интересно, попала. Отец вступился за дочь — чуть и ему не досталось. Слава богу, недоразумение разрешилось. Милиционеры уверили, что вторжение — мера вынужденная, извинились сквозь зубы, побежали дальше. В этот день они возвращались несколько раз. Настойчиво допытывались, какие у Латыпиных отношения с Евгением Михайловичем Поличным, где его можно найти, и прочую чушь…

— А какие у вас, кстати, отношения с Поличным? — осведомился Турецкий.

— Хреновые, — буркнула Валюша, — он мне курить на площадке не разрешает. Как увидит — сразу клеймит и гонит. Жалко, что его не поймали…

— Валюша, прекрати! — завизжала мать, поперхнулась, стала кашлять. Обыкновенная российская семья. Турецкий дождался очередного затишья, попросил еще что-нибудь вспомнить. Никаких особенных отношений у семьи Латыпиных с семьей Полипных не было. Здоровались, обменивались ничего не значащими фразами. Разумеется, все знали, что Полипный занимал ответственный пост в милиции, но в форме видели его редко. Не любил он форму. И вел себя с окружающими вне работы людьми, как обыкновенный гражданин. Был приветлив, хотя и немного замкнут, однажды дал «прикурить» Павлу Сергеевичу, когда его машина не могла завестись, а как-то раз его супруга Инна Осиповна совершенно бесплатно отдала Валюше новые джинсы, в которые не смогла влезть ее дочь Раиса.

— Дура толстая, — фыркнула Валюша и храбро посмотрела на Турецкого.

— Кто? — не понял Турецкий.

— Раиска, кто еще? Как была дурой, так и осталась. В институт московский поступила по протекции папочки, ходит тут, понтами колотит…

— Валюша, прекрати! — взмолилась Анна Андреевна.

* * *

В пятой квартире им открыта то ли девушка, то ли виденье — настолько худое и прозрачное, что у Турецкого закралось опасение, не попал ли он в мультик. Девушка смотрела на него, как смотрит Богоматерь с иконы. Он покосился на стоящего рядом сержанта. Тот пожал плечами, дескать, разговоры — это по вашей части.

— Гражданка Полякова? Позвольте отвлечь вас и вашего мужа буквально на несколько минут?

В этой квартире тоже не обошлось без скандала. Но на сей раз гнев проживающего в квартире чиновника был направлен на правоохранительные органы, которые не умеют работать, а умеют только отвлекать людей в редкие часы их заслуженного отдыха. Угловатый мужчина с обширными лобными залысинами брызгал слюной, возмущался громовым голосом, стучал кулаком по стене. Дальше прихожей он посетителей не пустил, пришлось выслушивать познавательную лекцию прямо под дверью — благо прихожая была вместительной. Он не оставит этого безобразия, он завтра же пожалуется мэру, и тот примет соответствующие меры. Сколько можно надоедать, лучше бы Поличного ловили! При этом его супруга — бывшая труженица подиума — сидела бестелесной зыбью на тумбочке, молитвенно смотрела в пол, иногда поднимала большие жалобные глаза и словно бы хотела что-то сказать.

— Как шумно-то, господи, — вздохнул Турецкий, дождавшись паузы. — Мы, собственно, и ищем Поличного, господин Поляков. Обыскались уже. Возможно, найдем его с вашей помощью, если вы снизойдете до того, что окажете ее. На вашем месте я поубавил бы громкость — с вами разговаривает представитель Генеральной прокуратуры Российской Федерации, которому плевать на ваши угрозы и вашего мэра, и неизвестно еще, кто кому доставит неприятности. Расскажите, за что вы невзлюбили Поличного.

— Это не имеет отношения к его пропаже, — огрызнулся Поляков и как-то сник, неласково покосился на супругу. — Представьте себе, я не беру взяток, уважаемый представитель Генеральной прокуратуры.

— Да вы что? — изумился Турецкий. — Вы считаете это достижением, господин Поляков? А мне кажется, это — норма поведения любого нормального человека, отягощенного властными полномочиями.

Хрюкнул милиционер у него за спиной. С интересом уставилась на Турецкого бывшая модель.

— И кое-кому это страшно не нравится! — повысил голос чиновник. — Поличный имел наглость обвинить меня в присвоении части денежных средств, выделенных на строительство нового здания детского сада номер четыре. Приписывал какие-то взятки, якобы полученные при выделении земельных участков у Большого оврага. Это нонсенс! Там все прозрачно! Какие, к черту, взятки? Ей-богу, если уж ему вздумалось меня утопить, мог бы действовать поумнее. Даже до суда не дошло — в связи с полной смехотворностью! Как он вообще посмел меня обвинить!?

— Понимаю, господин Поляков, вам чужого не надо, — вздохнул Турецкий. — Свое бы унести.

— Что вы хотите сказать? — побагровел чиновник.

— К слову пришлось, простите. А теперь давайте по порядку. Когда вы в последний раз видели Поличного, что имеете объективного о нем сказать, как провели воскресенье четырнадцатого июня…

Предваряя свою «исповедь», Поляков достаточно аккуратно поднял с тумбочки супругу, поцеловал ее в ухо и подтолкнул к проему. Видение медленно таяло, Поляков терпеливо ждал, пока она растает окончательно, хотя мог бы просто дунуть ей в спину — ее бы унесло. Он прикрыл дверь. Обвинять его в том, что он укрывал Поличного, — даже не смешно. На месте правоохранительных органов он не стал бы рассматривать эту версию. В последний раз он видел Поличного в субботу, 13 июня. Дело было вечером. Оба одновременно подъехали к дому. У обоих в личном пользовании внедорожники. У Поличного — «Subaru Forester», у Полякова — самый заурядный черный «X-Trail». Чиновника привез с работы шофер, Поличный за рулем был сам. Столкнулись в дверях подъезда. Так уж получилось, очень редко такое случается, что двое мужчин оказываются где-то рядом. Видимо, оба задумались. Уж Поличный точно задумался — рассеянно посмотрел на Полякова и буркнул «здрасьте». Такого не было в новейшей истории. Не здоровались, в глаза не смотрели, гордо проходили мимо, задрав носы. Поляков был настолько изумлен, что машинально ответил. Потом ему стало стыдно. Он не стал заходить за Поличным, мялся у подъезда, ждал, пока тот поднимется к себе в квартиру. Выждав положенное время, отправился наверх. Подъезд был пуст. Он беспрепятственно поднялся на третий этаж, отомкнул дверь ключом — и до воскресенья из дома никуда не уходил…

— А ваша супруга?

— А вот Тиночку оставьте, пожалуйста, в покое, — заволновался чиновник. — Она у меня слишком слабая, нездоровая, впечатлительная, ей такие встряски абсолютно противопоказаны…

Чиновники тоже люди, как бы абсурдно это ни звучало. У господина Полякова когда-то была семья, дети, и проживал он в другом районе. Но случилась всесокрушающая любовь, пришлось оставить семью, и вот теперь они живут вместе с Тиной, которую он страшно любит, сдувает с нее пылинки и сильно переживает за ее сохранность. У девушки непростой жизненный период. То ли булимия, то ли анорексия (он плохо разбирается в женских болезнях), тяжелые приступы депрессии, врачи категорически не рекомендуют выходить из дома, имеется семейный психотерапевт, который периодически навещает Поляковых, ведет задушевные беседы с Тиной. Несколько месяцев назад се уволили из местного дома моделей, который располагается под крышей городского Дома быта, с той поры и начался нелегкий период в ее жизни. Он вынужден поддерживать жену, всячески за ней ухаживает, приезжает с работы в обед, следит за тем, чтобы она обязательно что-нибудь съела, вывозит гулять на свежий воздух…

— Вы никогда не замечали, чтобы ваша жена разговаривала с Поличным?

Да боже упаси! Он категорически против. Любое волнение ее прикончит! Тем более, общение с этим гнусным типом! Он всячески ограждает ее от подобного. Тиночка ни с кем не общается, она и сама не хочет. Возможно, в дальнейшем, когда она будет лучше себя чувствовать…

Итак, что же произошло в воскресенье 14 июня? Поляков был категоричен — ничего. Супруга встала в девять утра, села к телевизору. А он дремал, просыпался, опять дремал. Он так выматывается на работе, сон ему жизненно необходим, он просто не будет чувствовать себя человеком, если не проспит хотя бы восемь часов… Окончательно он проснулся в районе одиннадцати. Сходил, умылся. Жену застал на кухне — она заваривала свой любимый зеленый чай. Нет, не заметил он в ее поведении ничего необычного! Как всегда — тихая, послушная, любящая. Заварил кофе, собрался завтракать— тут и началось: как тараканы, полезли милиционеры, стали требовать, чтобы Поляков позволил им осмотреть квартиру. Сначала он встал на дыбы, а когда узнал, что случилось, охотно дал обшарить свое обиталище. Наконец-то правоохранительные органы прозрели, какого монстра взрастили в своих рядах! Но почему они его упустили?! Какими бездарями нужно быть — такой толпе профессионалов проворонить одного майора милиции!

— Вы не будете возражать, если я поговорю с вашей супругой? — мягко поинтересовался Турецкий.

— Буду, — испугался Поляков, — с моей женой уже говорили. Я не могу позволить, чтобы она опять волновалась. Что вы хотите? Тина не скажет ничего нового. Только через мой труп! А если начнете действовать силой, то я уже сегодня напишу жалобу районному прокурору, и кем бы вы ни были, вам несдобровать!

Турецкий переглянулся с сопровождающим его милиционером. Тот пожал плечами. Милиционеру было глубоко безразлично.

Беседа со старушкой из шестой квартиры оставила еще более тягостное впечатление. Гражданка Анцигер Ия Акимовна не была душевнобольной, как бы ни хотелось в этом увериться высокому милицейскому начальству. Подобных старушек он повидал на своем веку неисчислимое множество. Критика всего и вся — это смысл жизни. Останься в стране коммунистический строй — они бы и его критиковали. Аккуратная, ухоженная, благообразная женщина — открыла дверь не сразу, долго не могла взять в толк, чего от нее хотят, ведь ее уже допрашивали, она все сказала! Но Турецкий умел производить впечатление на подозрительных старушек: несколько добрых слов, соответствующая интонация — и он уже в квартире. Вспомнил между делом, как приходилось работать в восьмидесятые. И коррупция не была такой разнузданной, и милиция не была такой продажной, и преступления раскрывались исключительно по горячим следам. Старушка возбудилась — как вы правы, молодой человек! Раньше было лучше, пристойнее, честнее! И почему не хочет этого понять современная молодежь? Какие нравы, куда катится эта глупая страна? Даже собственный сын погрузился в грязную пучину коммерции!

Пусть обманом, но Турецкому удалось добиться расположения пенсионерки, проникнуть в квартиру. Он сделал знак сопровождающим остаться на пороге, ведь одно неверное слово, и рухнет мост взаимопонимания. Он отказался от чая, восхитился уютом в квартире, стал рассматривать старые фотографии, с трудом соображая, что на них запечатлено. Внимательно выслушал сопровождающий просмотр комментарий, внял лекции о гадких соседях, о бездушном сыне, который поселил ее совершенно одну в этой бескрайней квартире. Ей приходится закрывать ненужные комнаты и месяцами в них не появляться, поскольку ей эти помещения абсолютно не нужны, а наводить порядок в столь огромной квартире у нее нет ни сил, ни времени! Две «лишние» комнаты действительно были заперты, старушка пользовалась только гостиной, кухней и санузлом. Не возражает ли достопочтенная Ия Акимовна, если он заглянет в пустые помещения? А это еще зачем? — старушка насторожилась, он едва не разрушил тот самый хрупкий мостик. Не стал настаивать, рассудив, что в прошлый выходной милиция не могла не осматривать пустые комнаты и вряд ли имеется нужда повторять эти глупости. Вероятность, что под обросшей пылью кроватью лежит потерявшийся майор МВД, была достаточно низкой.

— Прошу прощения, Ия Акимовна, но, я слышал, что у вас с Евгением Михайловичем Поличным сложились довольно прохладные отношения. Не могли бы вы это подробно прокомментировать?

— Садитесь, молодой человек, — резко отозвалась старушка, — не мельтешите перед глазами. Вы какой чай предпочитаете — зеленый, черный, красный?

Турецкий предпочитал иного рода напитки, но согласился на черный. Он должен был набраться терпения. С деликатной улыбочкой наблюдал, как старушка тащит из кухни витиеватый поднос, выгружает заварочный чайник, крохотные фарфоровые чашки, вазочку с «раритетными» сушками. Совершенно верно, молва не ошиблась, старушка на дух не выносит проживающего под ней офицера милиции, а также eгo супругу и глупую, несуразную дочь. Ведь не по ее же вине случился тот памятный потоп! Ну да, возможно, она забыла про пущенную в ванне воду, потому что в этот час у нее были неотложные дела у телевизора. Но зачем устраивать такие невыносимые истерики? Прибежали две женщины, орали, как ненормальные, а вечером, когда пришел с работы их мужчина, истерика получила дополнительный импульс. Она готова поспорить, что эти скандалисты намеренно выудили из ее сына сумму, в четыре раза превышающую «допустимую». До сих пор у нее чешутся руки сотворить нечто подобное же, чтобы знали, как заниматься грабежом! И ведь вся милиция такая! И жены их такие, и дети их такие…

Турецкий терпеливо слушал, прихлебывая жидкий чай. Да, старушка частенько выходит на улицу погулять, общается с товарками из соседнего подъезда, совершает вылазки в ближайший продуктовый магазин. Ужас, цены в магазине такие, что мгновенно увеличивают объем прически! Дальше своей улицы она не ходит, боится, а информацию о том, что происходит за пределами квартала, получает из телевизора и местной радиосети. Ей хватает, чтобы сформировать собственное, «единственно правильное» мнение. Только Богу, в которого она никогда не верила, ведомо, куда катится эта страна. В последние дни перед исчезновением Евгений Михайлович Поличный на ее жизненном пути не возникал. Иногда она слышала, как поет, принимая ванну, его дочь Раиса. Какой отвратительный голос, какие мерзкие песни… Не слышала ли она, как поет Раиса после исчезновения отца? — Нет, надо быть объективной, после исчезновения уже не поет. А вот рыдания она слышала, вот только непонятно, кто их издавал: мать или дочь. Ну что ж, чисто по-человечески ей этих женщин жаль, но сами виноваты, раз согласились быть членами семьи оборотня…

Надрывный голос старушки застрял в ушах, дребезжал, как разбитая рессора, когда в окружении уставших от ничегонеделания стражей порядка он взбирался на последний этаж. Конца этому маразму, судя по всему, не предвиделось.

— Здравствуйте, о, господи… — сказал открывший дверь седьмой квартиры молодой человек в цветастом халате и влажными, черными, как сажа, волосами. У него была изнеженная бледная кожа, удлиненное холеное лицо, огромные, какие-то не мужские глаза. А еще, пока он не успел спрятать в карманы руки, Турецкий обратил внимание на тщательно обработанные и покрытые прозрачным лаком ногти.

— О, господи, здравствуйте, — согласился Турецкий, — некто Каневич, если не ошибаюсь? Вы позволите?

— А на каком, простите, основа…

— Это не арест, — успокоил Турецкий, — легкая непринужденная беседа. Госпожа Харецкая уже дома?

Уполномоченным по ведению переговоров на данной территории молодой человек не являлся. Безвольный жалкий тип, бессовестный паразит на содержании у богатой дамы. Она его кормит, предоставляет крышу над головой, безбедное существование, а он удовлетворяет ее по ночам в постели. При этом ведет смиренный образ жизни, на стороне не гуляет, собственного мнения не имеет и трясется всеми фибрами души за сохранность своего статуса. Во всяком случае, на ближайший отрезок времени. Пока не найдется другая дама. Побогаче и помоложе. «Интересно, они у нотариуса договор оформляли?» — подумал почему-то Турецкий.

Явление дамы не заставило долго ждать. Она возникла на пороге спальни — с распущенными волосами, немножко мятая, в махровом халате, наброшенном поверх пеньюара. Дама немного напоминала голливудскую актрису Рэйчел Уайз — но не в том возрасте, когда ее героиня вприпрыжку бегала от озверевшей мумии, а в том, какой она станет через десять лет. Впрочем, выглядела бизнес-леди пока еще сносно. Широковатая в кости, женственная, волосы густые, с тщательно закрашенной сединой. Строгое лицо, тонкие ниточки выщипанных бровей, волевой подбородок.

— Простите за вторжение, Надежда Леопольдовна, — учтиво вымолвил Турецкий. — Позвольте с вами поговорить. Десять минут. Вы понимаете, чем вызван визит.

Дама внимательно смотрела ему в глаза. Она была умна, сообразительна — во всяком случае, настолько, чтобы не делать из своей реакции шоу. Покладисто кивнула.

— Хорошо. Повторение — мать учения, господин следователь? Впрочем, ваше лицо мне незнакомо. Вы не обидитесь, если я не буду приглашать вас в квартиру?

— Нисколько, — широко улыбнулся Турецкий. — Поговорим, не сходя с этого места.

— Родик, будь ласков, подожди меня, пожалуйста, на кухне, — елейным голоском попросила дама. Молодой человек с готовностью кивнул и собрался умчаться.

— О, только не это, Надежда Леопольдовна, — воспротивился Турецкий. — Можно, Родик останется с нами? Он ведь умеет разговаривать?

— Родик, останься, — приказала дама. От внимания не укрылось, как исказилось на мгновение в ухмылке ее лицо. Молодой человек неумело развернулся через левое плечо и застыл в нерешительности.

— Хорошо, Надюша, — пробормотал он, — как скажешь, дорогая…

— Родик — это Родион? — уточнил на всякий случай Турецкий.

— Родион, — сказала женщина, хотя вопрос предназначался не ей. — Не ищите здесь топор, вы его не найдете, Родион по другой части.

Турецкий засмеялся.

— Замечательно. К вопросу о вашем пропавшем соседе, Надежда Леопольдовна…

Увы, прописанная в квартире гражданка, а также состоящий у нее в услужении гражданин не имеют ничего добавить к уже сказанному. У госпожи Харецкой серьезный бизнес, проблем хватает, и омрачать свое существование еще одной проблемой ей совершенно ни к чему. То есть погоревшего на организации преступной деятельности майора Поличного она не укрывала. А если и укрыла — как она, скажите на милость, от него избавилась? О, мужчина, вы прекрасно сложены, вот только рука у вас немного торчит из чемодана — так, что ли? Бизнес переживает не лучшие времена, на работе приходится пропадать почти каждый день, зарплату выдавать нечем, поставщики подводят, вздувают цены — она уже осипла им что-то доказывать и объяснять. В ближайшее время, судя по всему, придется закрывать несколько магазинов, а это катастрофа. Хорошо хоть дома все в порядке. Родик покупает продукты, моет полы, следит за сохранностью имущества (при этом сожитель, вместо того чтобы смутиться, гордо подбоченился). Да, она понимает, что живет в перевернутом мире, что добытчики и хранители очага — это несколько другое. Размываются грани между полами, ответственность, гордость, самолюбие — понятия из другого измерения (Родик скорбно вздохнул), но… господам милиционерам, вообще, есть до этого дело? Родик проживает у нее под боком примерно три месяца, а предыдущие… Дама подумала и горько пошутила: «А предыдущих не удалось опознать». Был когда-то муж, но с этим покончено. Это нормально, не будь плохого, как бы мы понимали хорошее? С соседями по подъезду они практически не общаются, разве это нонсенс в наше время? Прошмыгнул в свою крепость и сидишь, довольный. Впрочем, особо неприятельских чувств к жильцам со второго этажа Надежда Леопольдовна не испытывала, здоровалась с супругом Инны Осиповны, а однажды он даже подвез ее до дома с проспекта Биологов. Сломалась машина, она прыгала у раскрытого капота, он остановился, сунул нос в двигатель, признался, что ничего в этом не понимает, предложил телефон не слишком грабительского автосервиса и довез до дома. В машине вел себя прилично, шутил, рассказал пару милицейских анекдотов. В принципе, если отвлечься, мужчина интересный, и на физиономии у него не написано, что он оборотень. Ну да бог с ним. В последний раз она его видела… Дама изобразила задумчивость. Нет, она не помнит. Накануне исчезновения точно не видела. С ответом затрудняется. Голова забита другими вещами.

— А вы, Родион? — поворотился к сожителю Турецкий.

Молодой человек вздрогнул, покраснел.

— Ой, я тоже не помню, — он глянул на Харецкую из-под длинных ресниц. Та украдкой кивнула, давая «высочайшее» соизволение. — Нет, я, правда, не помню…

Турецкий покосился на милиционера, который привалился к стенке и широко зевал. «Не хочу ли я сделать что-нибудь глупое?» — подумал Турецкий. Очень хотелось. Но лучше повременить.

— Вы когда-нибудь разговаривали с Поличным?

Молодой человек облизнул губы, словно на него уже цепляли зажимы, подведенные к высоковольтной сети.

— Да, кажется, пару месяцев назад… я поднимался с покупками, а он выходил из своей квартиры, строго так посмотрел на меня, спросил, к кому я пришел. Я сказал, что живу теперь в седьмой квартире… ну, мол, снимаю комнату у Надежды Леопольдовны. Он засмеялся, хотя ничего смешного не было. — Каневич поморщился, воспоминания явно не тешили. Больше ничего не сказал, мы расстались…

«Потрясающая информация», — думал Турецкий. Он обуздал охватившие его чувства, продолжая задавать вопросы. Дама смотрела на него с любопытством, причем настолько выпуклым, что забеспокоился даже Каневич, стал покашливать, делать жалобное лицо, переминаться с ноги на ногу. «А может, плюнуть на все? — пронеслась идиотская мысль. — Вышвырнуть Каневича, «снять» у деловой женщины комнату, мыть полы, кормить рыбок, жарить котлеты, смотреть сериалы для домохозяек…»

Он засмеялся, представив себя в этой роли. Очнулся милиционер, едва не провалившийся в соседнюю квартиру, завертел головой, отыскивая источник беспокойства. Улыбнулась понятливой улыбочкой Харецкая. Закашлялся Каневич.

— Последний вопрос, уважаемые. Не могу обойти его стороной…

В воскресенье 14 июня Надежда Леопольдовна на работу не ходила. Сил не было, вымоталась за неделю. Проснулась в десять утра, проверила наличие под боком своей «резиновой игрушки». Каневич проснулся, но ей было не до забав. Тело ватное, делать ничего не хотелось. Перевернулась на другой бок. Потом опять включилась. Каневич гремел на кухне, готовя завтрак. Она еще крикнула ему, чтобы потише гремел, укрылась подушкой. Потом проснулась, побрела на кухню. Каневича там не было, а в ванной журчала вода — «резиновая игрушка» принимала душ. Пришлось сидеть, ждать, пока он там соблюдет свою гигиену. В котором часу это было? Она понятия не имеет, около одиннадцати. Он вышел, извинился, что заставил себя ждать, а буквально через несколько минут в дверь позвонили, представились милицией, потребовали открыть, началась эта возмутительная воскресная катавасия, которая, если честно, Надежду Леопольдовну весьма порадовала…

— Что именно вас порадовало?

— Не так выразилась, — улыбнулась Харецкая, свысока посмотрев на милиционера, — но милиция в тот день развила такую бурную деятельность… Носились по дому, кричали, вырывали граждан из кроватей. Знаете, в прошлом году в одном из моих магазинов случилось ограбление. Влетели двое в масках, перепугали до икоты девочек, распотрошили кассу, присвоили целых три тысячи рублей! Обчистили кошельки продавщиц, сняли с одной сережки и убежали. Кнопка экстренного вызова милиции в тот день не работала — нам потом объяснили, что были профилактические работы. Пришлось вызывать обычный наряд. Вы бы видели, какие недовольные они приехали. Еле живые, зевали, спали на ходу, слонялись по магазину сонными мухами. Полчаса составляли протокол, вместо того чтобы принимать экстренные меры, поинтересовались, не нашли ли мы очевидцев происшедшего? Представляете — мы должны искать очевидцев происшедшего. Ей-богу, нам стало жалко этих парней — оторвали от службы, заставили приехать по пустяку, требуют чего-то невероятного…

Милиционер сменил позу, укоризненно посмотрел на Харецкую. На этой доброй ноте и пришлось покинуть квартиру.

Самый неприятный визит он оставил на «сладкое». Долго мялся у четвертой квартиры, позвонил, а когда открылась дверь, сделал знак сопровождающим ждать его в подъезде. Он был предельно тактичен, излучал сочувствие, дружелюбие, всячески демонстрируя знаменитый сталинский постулат, что родственники за преступника не ответчики. Инне Осиповне было изрядно за сорок, изможденное бледное лицо, на котором прочно запечатлелись всем понятные переживания. Глаза у нее были серые, проникновенные, от них было трудно оторваться. Узнав о цели визита подтянутого мужчины, она не удержалась от слез, махнула рукой, побрела из прихожей. Он двинулся за ней, поздоровался с нескладной, полноватой девушкой, сидящей за компьютером. Девушка подняла глаза — она их унаследовала у матери. Ничего не сказала — ни здравствуйте, ни спокойной ночи. Демонстративно отвернулась.

— Я не собираюсь ни в чем обвинять вашего мужа, Инна Осиповна, — тихо проговорил Турецкий. — Я прибыл из Москвы, чтобы расследовать обстоятельства его исчезновения. А степень его вины будут устанавливать другие люди. Знаю, что вам неприятны эти визиты, но я вам не враг — просьба поверить.

— Друг? — резко повернулась девица, скрипнув стулом. — Вы его найдете, его упекут в тюрьму, разве не так? Хорошенький друг!

— Упекут, — согласился Турецкий. — Но быть в бегах — это лучше? Он только отягощает свою вину.

— Да какую вину, Господь с вами?.. — взмолилась Инна Осиповна. — Евгений Михайлович ни в чем не виноват, произошла ошибка, страшное недоразумение, неужели непонятно?

— Я первый день в вашем городе, мэм, — признался Турецкий. — Мне здесь все непонятно. Но я не думаю, что речь идет о серьезном недоразумении. Есть улики, есть факты, есть соучастники. Могу вам твердо обещать одно: после того как Евгений Михайлович будет найден, органы проведут самое тщательное расследование.

— Бред собачий, — фыркнула девица, — папу подставили, и те, кто сфабриковал на него эти улики, нашел свидетелей, подтасовал факты, будут тщательно разбираться, виновен ли он?

— Девушка, вы смотрите слишком много криминальных сериалов, — поморщился Турецкий. — Предлагаю не ссориться и учесть — ваш покорный слуга, возможно, единственный человек в городе, кто не хочет относиться к вам заведомо предвзято. Я бы предпочел разобраться. А без Евгения Михайловича это сделать невозможно. К тому же, ничто не говорит о том, что он сознательно скрылся от правоохранительных органов. Он просто пропал.

При загадочных обстоятельствах. Понимаете разницу?

Две женщины в упор, пронзительно, обжигающе, смотрели ему в глаза. События пятидневной давности наложили на их бытие неизгладимый отпечаток. Жизнь рухнула в пропасть, мужа и отца обвиняют в смертных грехах, что явилось для них полнейшим откровением (понятно, что подробностями своей преступной деятельности он с домашними не делился). Мало того, что потеряли кормильца, так теперь запросто могут лишиться и того, что имеют.

Обладай они действительно информацией о месте нахождения Поличного, умнее всего для них было бы ее придержать.

Но интуиция не могла подвести. Он смотрел в их осунувшиеся, потрясенные лица и прекрасно понимал, что информацией они не владеют. Евгений Михайлович вышел с ведром, растворился в одном из миллионов параллельных измерений.

— Что вы хотите от нас услышать? — глухо вымолвила Инна Осиповна.

— Все, что было. С вечера, как он пришел домой, и до утра, когда ушел. Вспомните, не был ли Евгений Михайлович чем-то обеспокоен. Может, ему звонили? Или сам совершал звонки? Не проводил ли много времени у окна, всматриваясь во двор?

— Наши окна не выходят во двор, — фыркнула девица и отвернулась.

— Инна Осиповна, будьте благоразумны, — взмолился Турецкий.

Ее рассказ практически не отличался от того, что слышал Турецкий в милицейском управлении. Женщина устала повторять свою правду. Она ни разу не видела, чтобы в означенный отрезок времени Евгений Михайлович подходил к окну. Обеспокоен он не был. Никому не звонил…

— В девять вечера ему звонили, — как бы между прочим, вспомнила Раиса, — или около того. Ты как раз в гостиной смотрела свое «Конкретное английское убийство», а я что-то делала в ванной.

— Не помню, — недоуменно пожала плечами Инна Осиповна.

— А ты и не знала. Он как раз выходил из туалета, когда позвонили. Дверь в гостиную была закрыта. Он снял трубку, поздоровался, затем засмеялся, сказал, что такого не может быть, но все равно поблагодарил и закончил разговор.

— Интересное наблюдение, — насторожился Турецкий. — Вы рассказывали об этом на допросах?

— Нет, — пожала плечами Раиса. — А что тут такого? Меня об этом не спрашивали.

— Вероятно, ничего, — согласился Турецкий. — И что было дальше?

— А я откуда знаю? — фыркнула Раиса. — Когда я выбралась из ванной, отца в прихожей не было. Пошла к себе, включила телевизор — не ту, понятно, лабуду, что смотрит мама, потом легла спать, ящик на таймер поставила. Я в тот вечер из своей комнаты больше не выходила.

— Не выходила, — подтвердила мать, — ты даже спокойной ночи нам с отцом не пожелала.

— Если бы я знала… — губы дочери скривились в усмешке. — Я бы пожелала…

— Но вы-то видели своего мужа в тот вечер, Инна Осиповна?

— М-м… не уверена, — женщина озадаченно посмотрела на Турецкого, — я только сейчас начинаю вспоминать… Кино закончилось в десять — я, как всегда, увлеклась детективной историей… потом пошла на кухню, что-то там помыла, сполоснулась в ванной… Когда вошла в спальню, Евгений уже лежал в кровати, свет не горел, но он не спал… Да, он точно не спал. Он что-то сказал… A-а, мы собирались на следующий день за продуктами в супермаркет на проспекте Конева, он сказал, что нужно будет заехать по работе в одно место. Не уточнил, в какое. Потом он уснул…

— Утром вы не заметили в его поведении ничего необычного?

— У окна он точно не стоял, — невесело усмехнулась Инна Осиповна. — Нет, ничего необычного. У него побаливала спина, он размялся с гантелями, я посоветовала ему купить шунгитовый массажер — очень полезная, знаете ли, вещь, накрыла стол на кухне, мы позавтракали, потом я включила утреннюю воскресную передачу…

Глава пятая

Нагибин ухитрился опрокинуть со стола стеклянную лампу. Когда Турецкий вошел в номер, тот ползал, выражаясь под нос, по полу и обувной щеткой сметал осколки.

— Поздравляю, советник, — хмыкнул Турецкий, — раздавил, что называется, по маленькой?

— Вам бы все глумиться, — проворчал следователь, — вот такой я неуклюжий. Давайте, издевайтесь.

— Ладно, оставь ее в покое, — отмахнулся Турецкий, — небольшой беспорядок придает помещению обжитой вид. Горничная утром уберет. Недавно вернулся, Олег Петрович?

— Даже пиво распечатать не успел, — Нагибин встал с колен, тоскливо обозрел горку стекла и замаскированного под сталь алюминия. — Не наступите, Александр Борисович, ну ее к черту, действительно, я же не уборщица…

Он потащился к холодильнику, извлек бутылку пива и с наслаждением растянулся на диване, включив телевизор. Прощелкал каналы, остановился на сюжете, жизнеописующем луизианских крокодилов, сделал жадный глоток, застыл на несколько мгновений, блаженно заулыбался.

— Снова пятница, в ужасе подумала печень, — прокомментировал Турецкий. — Представляю, Олег Петрович, сколько моральных сил тебе потребовалось, чтобы дотерпеть до вечера.

— Присоединяйтесь, — великодушно разрешил следователь, — в холодильнике бутылок шесть. Не иссякла еще сумма, которую я занял у вас на неопределенный срок…

«По-моему, срок был вполне определенный», — с беспокойством подумал Турецкий, отправляясь к себе в комнату. Когда он, посвежевший, переодетый, вернулся в гостиную, картина не изменилась: Нагибин с выражением неземного блаженства и бутылкой пива продолжал растекаться по дивану, телевизор повествовал о тяжелой крокодиловой жизни. Изменилась лишь одна деталь интерьера — под журнальным столиком появилась пустая бутылка.

— Ладно, вырубай эту кожгалантерею, — проворчал Турецкий, добрался до холодильника, вооружился пенным напитком и сел напротив. Следователь приоткрыл один глаза. Говорить о работе, по понятным науке причинам, ему хотелось в последнюю очередь.

— Повествуйте, советник, — разрешил Турецкий, делая глоток. Такое ощущение, что снежок ударил по затылку — пиво было ледяным, объятым газами и содержало достаточно спирта, чтобы наплевать на работу. — Я слушаю вас внимательно. Свершения, ошибки, провалы — все по порядку.

— Начнем с подвального помещения, — вздохнул Нагибин, зажимая горлышко большим пальцем. — Слой пыли перед решеткой, конечно, убедительный. Всякое бывает, спору нет, а вдруг Поличный порхал перед ней на крылышках, подобно ангелу?

— Или пыль намел обратно, — хохотнул Турецкий.

— Вот и я об этом же подумал. Хочется же выглядеть умнее других, понимаете? Пошушукался с местными парнями из органов, доставили они мне местного слесаря, так этот бедолага полчаса ковырялся с замком, не мог открыть. Там все проржавело — насмерть.

— Но и это тебя не убедило? — улыбнулся Турецкий.

— Да, мы не привыкли отступать, — с достоинством кивнул Нагибин. — Я добил этого парня, заодно пополнил свой запас экзотических матерных выражений. И что вы думаете? На лестнице в подвале та же самая пыль, там от сотворения мира не ступала нога человека. Но я упорно полез в подвал, познакомился с местными крысами, чуть не сломал ногу, в общем, приятно провел время.

— Переходи к высоким материям, — разрешил Турецкий.

— Да, продуктивно проработав подвал, я взялся за крышу — как вы и сказали. Господин Короленко выделил в мое пользование целый «УАЗик» — знаете, это такая странная машина, которая больше грохочет, чем едет. В Москве они тоже, говорят, водились лет сорок назад в ограниченных ареалах…

— Давай к делу, — поморщился Турецкий.

— Мы отправились в телевизионную фирму, работники которой четырнадцатого июня устанавливали на крыше оборудование. Рабочий день уже кончался, но двух работников из той троицы удалось отловить. Парни снова не раскололись. Да, их вызвали на работу в выходной, посулив двойную оплату. Выдали ключ от чердака. С восьми утра они там возились — в двух шагах, кстати, от чердачного люка. С рабочего места никуда не отлучались, мимо них даже мышь не пробегала. Зачем им неприятности с законом? Примерно в одиннадцать утра на крышу поднялась милиция — парни, не сказать, что обрадовались, но встретили ее достойно. Милиция их терзала целый день — до рукоприкладства дело не дошло, но давили всей массой…

— Сам-то что думаешь?

— Порожняк, Александр Борисович. Парни положительные — непьющие, работящие, матом не ругаются. Бухтят складно. Проблемы с правоохранительными органами им не нужны. Я походил по этой клятой крыше. Даже если Поличный заделался невидимкой, проскользнул мимо этих парней, он все равно не смог бы уйти. Пожарная лестница спускается во двор — практически в то место, где стояла машина с ищейками. Остальные люки были закрыты, козырек — крутой. Разве что расправил крылья и взлетел к солнцу…

— Гиблые версии, — бросил Турецкий, — будем считать, отработали. Я и не верил, что Поличный скрылся одним из описанных тобой способов.

— Ну вот, — всплеснул руками следователь, — а я тут, как умная Маша, работаю в поте лица над версиями, которые яйца выеденного не стоят.

— Порядок такой, — отрубил Турецкий.

— Да я понимаю, — Нагибин схватился за бутылку, — ведь не существует же тайны закрытой комнаты, правильно, Александр Борисович? Вы сами придерживаетесь этого мнения…

— И что отсюда вытекает? — насторожился Турецкий.

— Мне кажется, единственная достойная версия заключается в том, что Поличный никуда не пропадал.

— Обоснуй.

— Сами подумайте. Ну, не мог он исчезнуть так, как нам об этом говорят. Ошибаются все. Кроме семьи оборотня. Уж они-то в курсе. Воскресная история — выдумка. Поличный скрылся ночью. Обвел вокруг пальца охрану и был таков. А семейство врет. Их история невероятна, но ведь чем возмутительнее ложь, тем охотнее в нее верят, правильно? Нет никакого «герметичного пространства», просто в половине одиннадцатого супруга Поличного вынесла на площадку мусорное ведро и снова спряталась в квартире. Допустим, ей Поличный посоветовал так сделать.

Турецкий отставил бутылку, подошел к окну. Еще одна дикая версия, имеющая право на существование. В девять вечера в квартире Поличных зазвонил телефон. Кто говорит? Неважно. Допустим, слон. Абонент сообщил, что утром Поличного арестуют. Тот засмеялся, сказал, что такого быть не может, а потом задумался. Привел в действие свои информационные рычаги, получил косвенное подтверждение. Собрал вещички, смотался из дома, обманув «наружку». А Инна Осиповна сообщила в разговоре Турецкому лишь крупицу правды — про тот загадочный телефонный звонок.

— Вот вы и задумались, Александр Борисович, — обрадовался Нагибин. — Ведь, признайтесь, это допустимо? Поличный выметается из дома ночью, подговаривает жену и дочь поведать органам невероятную историю — дескать, пусть мозгуют…

— Зачем? — Турецкий резко повернулся.

Нагибин от неожиданности чуть не выронил бутылку. Заморгал.

— Зачем… что?

— Зачем подговаривать дочь и жену сообщать органам невероятную историю?

— Ну… — Нагибин замялся. — Чтобы запутать следствие…

— А заодно подставить своих родных? Ведь нет гарантии, что им поверят. Полный бред, Олег Петрович, уж прости. Ему ничто не мешало уйти без глупостей. Собрался, ушел. Сказал родным, что так нужно. Мог приврать, что его подставили, собираются фабриковать дело, нужно отсидеться в тихом месте. Мог вообще ничего не говорить.

Нагибин пристыженно помалкивал. Логика в словах собеседника была элементарная. Турецкий снова посмотрел в окно. На улице стемнело, горели фонари, проезжали машины с зажженными фарами, иллюминировала вывеска продуктовой точки через дорогу. По тротуару, облицованному плиткой, неторопливо прогуливались люди. У киоска, предлагающего прохладное пиво, стоял единственный покупатель, весело общался через окошко с продавщицей.

— У вас уже есть вменяемая версия, Александр Борисович? — уныло поинтересовался Нагибин.

— Конечно, есть, — Турецкий пожал плечами. — Не надо мудрить, Олег Петрович, и все у нас получится. Возможно, вечером Поличному сообщили о надвигающихся неприятностях, он не поверил…

— И о чем это говорит? — быстро спросил следователь. — То, что он не поверил?

Это могло говорить о многом, но в такие сумрачные дали Турецкий не спешил заглядывать.

— Не поверил, и точка. Все было так, как вещает официальная версия. Итак, супруга вытолкала его в подъезд с мусорным ведром. Он занес его над люком, собираясь опорожнить, но тут обнаружил, что мусоропровод забит. А он действительно оказался забит в тот день — по причине того, что кто-то сунул в люк негабаритный предмет, и то, что сбрасывали несколько дней с верхних этажей, благополучна тормозило и росло до второго этажа. Будь он не очень образцовым потребителем оказываемых жилищной конторой услуг, Поличный мог бы утрамбовать свой мусор в люк и бежать домой. Но он был порядочным квартиросъемщиком — почему бы нет? — решил не захламлять дом, а пробежаться с ведром до угла здания, где имеется общая на несколько дворов мусорка, и там избавиться от своей ноши.

— Минуточку, — перебил Нагибин, — это сам Поличный вам об этом рассказал?

— Отнюдь. Это реконструкция событий. На мой взгляд, вполне подходящая. Поличный с ведром спускается на полпролета ниже, и тут его что-то подвигает посмотреть в окно. А окно в подъезде выходит во двор. А окна его квартиры во двор не выходят. А вечером был странный звонок. Не буду расписывать его мысли, просто внутренний голос заставляет остановиться и выглянуть во двор. И между раскидистыми ветками двух тополей он видит машину наружного наблюдения…

— Вы уверены, что он мог ее увидеть? — встрепенулся Нагибин.

— Да, машина стояла за детской площадкой — не вижу причины, почему местная милиция решила бы извратить данный факт. На это место ткнул Короленко. Пусть ошибся, несколько метров роли не играют. Из окна подъезда это место хорошо просматривается. Поличный видит машину. Возможно, узнает людей, сидящих в салоне. И вот он уже в курсе, что машина нарисовалась не просто так, и на свободе ему остается гулять жалкие минуты. Он мечется. Взад-вперед. Замирает, пытается сообразить, что он может сделать в сложившейся ситуации. Человека обуяла паника, это понятно. Но мозги работают, и это нормально для мыслящего человека. Он бросается вверх по лестнице, и…

— И?… — зачарованно уставился на него Нагибин.

— А дальше — пробел, — развел руками Турецкий. — Давай думать. Подвал и крышу исключаем. Материальность самого Поличного в данный момент под сомнение не ставим. В свою квартиру он не пошел. В тех трех, что пустовали, не отмечался. Остаются четыре квартиры. Второй этаж — Латы-пины, третий — Поляковы и престарелая Анцигер. Четвертый — гражданка Харецкая и ее субтильный сожитель Каневич.

— Вы разговаривали с ними?

— Да.

— Так что же вы молчите?

На краткие «тезисы» ушло несколько минут. Турецкий выдохся, замолчал.

— Не густо, — злорадно вымолвил Нагибин. — А как с психологическими портретами?

— При мне. Есть еще одна мелочь — не имеющая отношения к психологическим портретам. Ведро стояло на площадке между вторым и третьим этажами. Можно допустить, что Поличный рванул куда-то вверх, по дороге избавился от ведра…

— Ага, — встрепенулся Нагибин, — Латыпиных исключаем.

— Или нет, — вздохнул Турецкий. — Сделал вид, что побежал выше, а сам вернулся к Латыпиным.

— Так давайте искать его у Латыпиных, — простодушно предложил Нагибин. Засмеялся, подался к холодильнику. Турецкий уставился в окно. В свете фонарей неплохо освещался участок местности между деревьями. Напротив здания остановился неказистый «УАЗ», в ведомственной принадлежности которого можно было не сомневаться, распахнулась дверца, вывалился взмыленный лейтенант Леонович, махнул водителю и, придерживая папочку под мышкой, засеменил к зданию. Машина резво тронулась с места, лихо развернулась на двойной сплошной и понеслась в направлении площади Тавровского. Леонович скрылся в здании.

— Прячь пиво, Олег Петрович, — усмехнулся Турецкий, — у нас запоздалый посетитель.

— Прошу прощения, — буркнул Максим, вваливаясь в номер, — я на минутку. Короленко так меня любит, что даже из кровати готов вытряхнуть. Приказал вам отвезти бумаги, — он бросил в кресло пухлую папку с медным замочком и с любопытством начал осматриваться.

— Что это? — не понял Турецкий.

— Протоколы допросов жильцов дома, прочих сантехников, телевизионщиков. А также Алены Игоревны Дерябиной, подручных Поличного. Не уверен, что вам это нужно, но Пал Палыч считает, что не повредит. Разбирайтесь.

Турецкий с опаской покосился на папку. Если он начнет знакомиться с содержимым, то завтра на работу идти будет некому. Он выразительно посмотрел на Нагибина. Тот сделал жалобное лицо и молитвенно уставился в потолок.

— Пиво будешь? — предложил Турецкий. — Или ты пока на работе?

— Буду, — подумав, кивнул Леонович и плюхнулся на диван. — Сам уже не понимаю, когда я на работе, а когда нет.

— Держи, — Турецкий передал ему бутылку. — Помнится, Короленко отпустил тебя?

— Отпустил, — согласился Максим, — огромное вам за это спасибо. Но счастье длилось недолго. Сначала меня вызвал Конюков — начальник моего отдела. Он составляет отчет за полугодие, а самому возиться не хочется. Потом позвонил Короленко, наткнулся на меня, страшно обрадовался. Ну, все на сегодня, надеюсь, до утра дадут отдохнуть… — Максим приложился к бутылке, заурчал от удовольствия.

— Ты в курсе проводимого расследования? — спросил Турецкий.

— В принципе, да, — допустил Максим. — Мне кажется, в нашем управлении весь штат уже в курсе. Шифровались до последнего, а когда случился провал, все стали такими информированными… Между прочим, я был в числе тех, кого привлекли четырнадцатого июня для слежки за объектом.

— Серьезно? — изумился Турецкий. — Ты же из убойного отдела.

Максим засмеялся.

— А Махонин, как всегда, перемудрил. Посчитал, что, привлекая людей из других отделов, поспособствует сохранению секретности. Отобрал у всех мобильники, оставил только рацию в машине…

— Так это ты сидел в машине? — насторожился Нагибин.

— Ну, сидел, — как-то опасливо покосился на него Леонович. — Нас там четверо сидело. Ночью были другие, и машина была другая. Нас собрали в шесть утра — Олега Москалева, Ромку Шалевича, Никиту Крымова — поставили задачу, конфисковали мобильники. Махонин лично инструктировал. Мы даже не догадывались, что Поличный — оборотень. Поверить не могли. Чудны же дела нашего отдела собственной безопасности… Около семи мы сменили ребят — поставили машину у детской площадки, и давай куковать. В принципе, не спали. Проворонить Поличного мы никак не могли, даже подстраховка имелась — камера на лобовом стекле фиксировала всех входящих и выходящих из подъезда. Если бы вышел подозрительный тип — ну, скажем, Поличный замаскировал бы свою внешность — насчет такого у нас был строгий приказ: хватать и развенчивать. А потом, около одиннадцати, из подъезда выбежала женщина, как оказалось, жена Поличного. Завертелась карусель. Влепили нам в тот день по строгачу, — Максим сокрушенно вздохнул. — Ума не приложу, за что. Начальство было в ярости.

— Имеются полезные мысли?

— Сбежал, подлец, — развел руками оперативник. — Психолог из аналитического отдела сказала, что жена и дочь Поличного, судя по всему, не врут. Их хотели допросить с помощью детектора лжи, но потом передумали. Ведь это ничего не даст, верно? Чего тут мудрить? Есть четыре квартиры, с их жильцами и надо работать. Хотя насчет старушки… — Максим скептически покорябал затылок. — Старушку я бы исключил из списка — дабы не делать лишнюю работу. Вы тоже так считаете? Ведь вы, наверное, со всеми из этой компании побеседовали?

— Имел честь, — задумчиво согласился Турецкий.

— И что думаете по этому поводу?

— Ясный и четкий ответ: не знаю, — Турецкий невесело засмеялся. — Мысли шальные роятся, но все это вилами по воде.

— Понятно, — усмехнулся Максим, — гениальный сыщик никогда ни в чем не признается. Лично я поступил бы проще. Доставил бы всех подозрительных жильцов в управление и колол бы до упора.

— В смысле, пытать? — насторожился Нагибин.

— Зачем пытать? — Леонович смутился. — Не такой уж я любитель рукоприкладства. Терпеть не могу, когда людей бьют. Существуют законные способы ведения допроса, включая детектор лжи.

— И что это даст? — пожал плечами Нагибин. — Такая компания, что прибор будет шкалить на каждом кандидате. Если даже найдется человек, спасший Поличного, что это даст? Поличный уже далеко, где его искать, человек не знает, и привлечь этого благодетеля вы толком не сможете. Ведь он тогда не знал, что Поличному вменяется целый букет преступлений. Для него это был всего лишь сосед, попавший в затруднительную жизненную ситуацию. А соседям, как известно, надо помогать.

— Все это так, — вздохнул Максим, — думаете, мы не понимаем? Поличного ищут повсюду. Сформированы несколько бригад, привлечены специалисты из областного центра, внештатные сотрудники, тайные осведомители. Прорабатываются места, где он может появиться. И все же я бы окончательно не сбрасывал со счетов соседей. Этот человек может не знать, куда он подался. А может и знать…

— С такой компанией действительно не разгуляешься, — покачал головой Турецкий, — и пристрастные допросы данной публики — не самое удачное решение. Кого мы имеем? Людей науки — уважаемых, добропорядочных граждан, работающих на износ, чтобы прокормить себя и бестолковую дочь — достойную представительницу подрастающего поколения. Хрупкую старушку, к которой пальцем прикасаться страшно. Влиятельного чиновника из мэрии — нервного и скандального. Как вы представляете его допрос? На каком основании? Он подключит такие связи, что все ваше управление содрогнется. Мало Короленко неприятностей? А еще жена чиновника — любительница голодных обмороков. Что вы с ней будете делать? Держать взаперти и считать ее обмороки? А бизнес-леди Харецкая с восьмого этажа? Надеть мешок на голову и бить по мешку, пока не признается? Ну, признается, но вас устроят такие признания? А тунеядец, альфонс и андроид Каневич?

Вытрясти дурь из этого экземпляра, конечно, можно, чтобы жизнь медом не казалась, но это ведь не ваша цель? Держу пари, он расколется на первом же допросе — особенно если напротив посадить мускулистого сержанта с закатанными рукавами. И куда вы пойдете с его признаниями?

— Критиковать — это замечательно, Александр Борисович, — упрекнул Леонович. — Критиковать в этой стране умеют все. А вот сделать что-нибудь доброе и вечное… Не мое, конечно, дело, но у вас имеется план дальнейших действий? Готов поспорить, завтра Короленко прикомандирует меня к вам, и будем тоскливо любоваться нашими физиономиями.

— Управление завтра работает?

— Да, формально суббота — выходной день, но не думаю, что будет много отдыхающих. До обеда люди точно будут на рабочих местах. А что?

Турецкий задумчиво постучал по папке с протоколами.

— Все это, конечно, хорошо, Максим, но… как насчет вживую пообщаться со вдовой убиенного Дерябина и арестованными парнями из банды Поличного?

Леонович от изумления отвесил челюсть.

— Поражаюсь вам, Александр Борисович. Ищете дополнительную работу? Вам оно сильно нужно?

— Считаешь, Короленко будет возражать?

— Не знаю, — Максим задумался, — дело, конечно, хозяйское, разбойников держат в СИЗО, а вдову куда-то спрятали. Говорят, она попадает под программу защиты свидетелей… хм, будете удивляться, но у нас, оказывается, такая существует, хотя и применяется не часто.

— Практически не применяется, — фыркнул Нагибин. — Для претворения такой программы в повседневную практику нужно много работать и иметь щедрое финансирование. Тут вам не Америка, юноша.

— И, тем не менее, ей пообещали защиту за выступление на суде. Судить пока некого, вот и мается женщина в заточении, пока не поймают, Поличного. А когда его поймают и поймают ли, только богу ведомо. Я думаю, возражать Короленко не будет, но вам придется хорошенько объяснить, зачем вам с ними беседовать. Вас вроде приглашали по другому поводу. А он трясется за сохранность этих людей.

Леонович посмотрел на часы. Сделал испуганные глаза, начал выбираться из кресла.

— Надо ехать, а то поспать не успею. Спасибо за пиво, за радушный прием. Намекну завтра Пал Палычу, что вы желаете пообщаться с его подопечными, а причину объясняйте сами. Понадоблюсь утром — всегда на связи.

Юноша умчался, Турецкий пристально воззрился на коллегу. Нагибин прикончил третью бутылку и уже клевал носом — больше для блезира, дабы не припахали разгребать протоколы.

— Подъем, рота! — рявкнул Турецкий и распорядился: — Пора укладываться спать. Завтра с утра пораньше дуешь в управление и занимаешься приготовлением моего визита к арестованным бандитам и женщине, находящейся под защитой правоохранительных органов.

«До чего же смешно звучит», — подумал он.

— А вы куда? — насупился Нагибин.

— Работать буду, Олег Петрович, работать…

Глава шестая

Этой ночью он отвратительно спал. Кровать была повышенной комфортности, в форточку дул прохладный ветерок, но сон не шел. Тревожный звоночек еще не прозвенел, но кое-что в этом деле его уже настораживало. Возможно, интуиция ошибалась. Он вертелся с боку на бок, отчаявшись уснуть, натянул трико, выбрался в гостиную между спальнями, извлек из холодильника последнюю бутылку сваренного в Туле пива, развалился на диване, включил телевизор. В голову лезли какие-то причудливые мысли. Во-первых, за целые сутки не позвонила жена. Во-вторых, не звонил Меркулов — тоже странно. В-третьих, он сам никому не звонил, поскольку весь день находился в каком-то мутном состоянии. Он нашел канал, показывающий наиболее скверно, притушил звук, лениво смотрел, запрокинув голову, как по экрану бегает рябь и какие-то невразумительные фигуры. Эффект последовал быстро — он задремал. Очнулся, когда пиво из бутылки полилось на ноги, выключил телевизор, побрел в спальню…

Он выставил ворчащего Нагибина из номера в девять утра, а сам еще валялся, поджидая озарения. В принципе, отдельные моменты состыковывались. Другие вызывали вопросы. В десять утра он брел по просыпающемуся проспекту, разыскивая что-нибудь похожее на кофейню. Подходящее заведение отыскалось в паре кварталов от гостиницы, он уединился за перегородкой, заказал двойную порцию эспрессо, какие-то бутерброды, ватрушки с посыпкой. В четверть одиннадцатого раздался телефонный звонок.

— Надеюсь, разбудил, Александр Борисович? — проворчал Нагибин.

— Надейся дальше. В отличие от некоторых я уже работаю.

— В отличие от некоторых вы уже поели, — завистливо подметил следователь, — а я хожу голодный. Удалось добиться аудиенции у господина Короленко. Он готов помочь всеми доступными ему средствами, но сильно недоумевает, зачем вам встречаться с бандитами и вдовой Дерябина. Все решаемо, но он удивлен, почему вы решили взять для изучения дополнительную тему. Честно говоря, я тоже немало удивлен.

— Чихать я хотел на ваши недоумение, — проворчал Турецкий, — давай разделимся, дружок. Выбивай добро и отправляйся на рандеву с лучшими представителями арестованной молодежи. Не мне тебя учить, как проводить допросы. А с вдовой Дерябиной я пообщаюсь лично.

— Замечательно, — восхитился следователь, — бандиты — мне, женщина — ему! Впрочем, сочувствую, Александр Борисович. Сомнительное удовольствие — общаться с опечаленной утратой женщиной.

Турецкий заказал вторую двойную порцию, пристально гипнотизируя телефон, лежащий на столе. И тот не подвел, рыкнул, задрожал, завибрировал с комариным писком…

— Александр Борисович? — пророкотал густой бас милицейского начальства. — Короленко беспокоит, с добрым утром.

— И вам, Пал Палыч, — откликнулся Турецкий.

— Послушайте… — замялся полковник, — ваш коллега передал мне вашу просьбу, и, признаться, она несколько меня озадачила. Превышением должностных полномочий, допущенным Поличным, занимается специально созданная группа из работников отдела внутренней безопасности, это дело засекречено, у них все материалы и тому подобное. Честно говоря, не советовал бы вам вторгаться в чужую епархию, тем более это никак не отразится на характере проводимого вами расследования…

Грубить с утра пораньше не хотелось.

— Вы отказываете, Пал Палыч?

— Нет, но… Я поговорю с Махониным, и не уверен, что он придет в неописуемый восторг.

— Решать только вам, Пал Палыч. Вы можете приказать Махонину, и он обязан подчиниться.

Я считаю, что беседа с задержанными может прояснить определенные моменты о личности, повадках и привычках нашего потерянного господина. В целях экономии времени следователь Нагибин допросит арестованных, а мне, если не сложно, устройте встречу с вдовой Дерябиной. Не хотите раскрывать место ее содержания, организуйте рандеву на нейтральной территории. Договорились, Пал Палыч?

— Хорошо, — помолчав, сказал полковник. — Я не знаком с вашими методами ведения расследования, Александр Борисович, но если вы считаете, что это вам чем-то поможет…

Нет, не прозвенел еще тревожный звоночек, но уже как-то тягостно становилось на душе. «Не забывай про основной закон химии, — мрачно напоминал внутренний голос, — горячая колба выглядит точно так же, как и холодная». Он допил кофе, дожевал ватрушку, поблагодарил симпатичную девчушку в красном переднике и вышел на улицу. Оцепенение какое-то навалилось. Городишко Дубовск, так непохожий на среднестатистические российские городки, жил своей суетливой жизнью. Промчалась стайка веселых девчонок. К остановке вереницей подкатили несколько маршруток, выстроились в колонну. Наплыва пассажиров в субботний день не было, водители не спешили. Турецкий посмотрел по сторонам и неторопливо двинулся к остановке.

— Извиняюсь, сударыня, на улицу Левандовского?..

Печальная дама бальзаковского возраста посмотрела на него с затаенным интересом. Вздохнула.

— Сорок пятая маршрутка, вон та, последняя…

— Спасибо, сударыня…

Он забрался на переднее сиденье, мельком глянул на водителя, обернулся, встретившись глазами с тремя пассажирами, терпеливо ждущими, пока еще кто-нибудь сядет, глянул за окно. Неясная тревога начинала перерастать в конкретное беспокойство. Вроде не должны за ним следить, с какой, интересно, стати? Но откуда эта терпкая горечь во рту — предвестница крупных неприятностей?

— Вы не местный, — компетентно заявил водитель, беззастенчиво разглядывая пассажира. — Позвольте, сейчас догадаюсь… Вы приехали в командировку из Москвы.

— Вы очень проницательны, сударь, — Турецкий судорожно улыбнулся: неужели на нем клейма ставить негде? — А так хотелось закосить под местного…

— Глаз — алмаз, — водитель с удовольствием засмеялся и включил зажигание. — Ну и как там жизнь в столице?

— Печальная, — буркнул Турецкий.

— И у нас печальная, — хохотнул водитель, объезжая стоящую впереди «Газель», — зато зарплата смешная…

Зрительная память пока еще работала. Он покинул маршрутку, не доехав до нужной остановки одного пролета, помялся перед кучкой киосков, приобрел миниатюрную бутылку минералки, зашагал по аллейке в заросший кленовой порослью дворик. Остановился за хоккейной коробкой, расписанной плохими и хорошими словами, оглянулся на пройденный путь. Хвоста не было — вряд ли пухленькая мамаша с коляской, сосредоточенно жующая жвачку, была послана по его душу. Почему же так муторно на душе? Он продолжал движение, озираясь. Его окружали добротные кирпичные строения, детвора гоняла на велосипедах, бабушки сидели на лавках. У дома под номером восемь трудился чернявый дворник в униформе, «специальные» люди в жилетах того же цвета очищали мусоросборник в полуподвале — вытаскивали из него металлические короба, загружали в причудливую машину, похожую на броневик из фантастического фильма. Подъездная дорожка была уставлена легковым автотранспортом. Турецкий присел на лавочку в глубине двора, принялся ждать у моря погоды. Неприятное чувство не оставляло. Из первого подъезда никто не выходил. Периодически он смотрел на часы — но время будто замерло.

— Ладно, — пробормотал он, — хватит откладывать, надо высиживать…

Он пересек детскую площадку, направился к подъезду, перехватив бдительный взгляд вросшей в лавочку пенсионерки — мол, что за маньяк-педофил объявился в нашем районе? И невольно притормозил, когда из чрева здания объявилась деловая женщина Харецкая в сером брючном костюме и собранными на затылке волосами. Женщина была насуплена и сосредоточена. Блеснул брелок в руке — отзывчиво пискнула ярко-красная «Тойота»-купе.

— Надежда Леопольдовна? — окликнул Турецкий.

Женщина резко повернулась. Испуг отразился на лице, но она его быстро изгнала.

— Мы знакомы? — она нахмурилась, — Господи, ну, конечно!..

— Так бывает, — кивнул Турецкий, — смотришь на человека и не можешь вспомнить, хотя встречались пять минут назад. Понимаю, перед вашими глазами ежедневно проносятся сотни лиц, и большинство из них чертовски неприятны.

— Не скажу, что у вас неприятное лицо, детектив, — призналась дама. — Но обстоятельства, при которых вы вторглись в мой дом…

— Это моя работа, — он развел руками, — как правило, людям она не нравится. Даже мне она не всегда нравится.

Она посмотрела по сторонам.

— Вы сегодня без эскорта? Простите покорно, детектив, не самое подходящее время. Я должна ехать.

— Так бывает, — кивнул Турецкий, — самый подходящий момент наступает в самое неподходящее время.

— Нет, серьезно, — она нетерпеливо посмотрела на часы, — буду счастлива поговорить с вами еще раз, но только не сегодня.

— У вас хорошая машина, — похвалил Турецкий, — не скажу, что очень скромная, но… Хотя зачем нам эта скромность?

— Кратчайшая дорога в неизвестность, — согласилась дама. — Хорошо, детектив, вижу, вам есть что сказать. Домой пригласить не могу, уже поздно, спрашивайте здесь. Минутки вам хватит?

— Вы так щедры, Надежда Леопольдовна. Все очень просто. Я расследую обстоятельства исчезновения Поличного Евгения Михайловича и восстанавливаю события воскресного утра, когда он пропал. Не буду ходить вокруг да около — на подозрении четыре квартиры. Одна из них, поздравляю, — ваша.

— Спасибо за поздравление, — дама сухо улыбнулась. — Хорошо, я не буду возмущаться, хотя точно помню, что в мою квартиру он не заходил. Неблагодарная у вас работа, детектив, убеждаться в том, что является фактом. Ведь я-то об этом точно знаю.

— Свинская работа, — согласился Турецкий. — И пока ученые не изобретут прибор, позволяющий безошибочно читать мысли, мы будем вкалывать, как каторжные, чтобы убедиться в том, что другим и так известно. Впрочем, прибор не поможет. Быстро найдутся умники, которые станут предлагать программы, специально разработанные для блокировки нежелательных мыслей. Кстати, ваше утверждение насчет того, что «вы знаете точно», кажется мне достаточно легкомысленным, непродуманным и в корне ошибочным.

— Как-то это иносказательно, детектив, — насторожилась Харецкая. — Вы не могли бы говорить конкретнее?

— Хорошо. С этого момента сплошная конкретика. Вы крепко по утрам спите?

— Странный вопрос…

— А вопросы психиатра всегда странные. Это шутка, Надежда Леопольдовна. Посудите сами. Вот ваши слова. В воскресенье четырнадцатого июня на работу вы не пошли. Вымогались, кончились силы, очень вас понимаю. Проснулись в десять утра. Каневич лежал рядом. Вы опять уснули. Слышали сквозь сон, как ваш мужчина гремел посудой на кухне, готовил завтрак, что со стороны мужчины весьма благородно. Вы ему крикнули, чтобы притушил громкость, укрылись подушкой и снова уснули.

— У вас прекрасная память, — похвалила женщина.

— Спасибо. Потом в районе одиннадцати — точное время сообщить вы затруднились — вы окончательно проснулись, отправились на кухню. Каневича, по вашему утверждению, там не было. Он мылся под душем. Вы ждали, пока он завершит омовение. Но когда он покинул, наконец, ванную, в дверь позвонили, вторглись люди в мундирах и без, так что утренний душ вы так и не приняли.

— Отлично, — похвалила женщина. — Я могу уже ехать?

— Не спешите вы так… Я не зря спросил, крепко ли вы спите. Теоретически, пока вы спали под подушкой, Каневич мог впустить в квартиру Поличного. Не делайте возмущенное лицо, Надежда Леопольдовна, от теоретизирования еще никто не умирал. Ведь, признайтесь, мог?

— Мог, — согласилась женщина, — если тот не воспользовался звонком, а тихо поскребся в дверь. Зачем Родиону это нужно? И куда он дел Поличного? Спрятал на антресоли? И я бы ничего не почувствовала по поведению Родика? Послушайте, вы же не думаете, что он до сих пор там валяется — на антресоли? Кстати, милиция, насколько помню, обшарила всю квартиру…

— Я спрашивал о том, мог ли ваш Родик впустить в дом Поличного. В этом нет никакого криминала, не волнуйтесь. И тут мы с изумлением узнаем, что впустить в квартиру Поличного мог не только Родик, но и вы, Надежда Леопольдовна!

— Это как? — не сообразила женщина.

— Пока он мылся под душем, вы провели на кухне неопределенно долгое время. Он мог постучать, вы могли открыть, о чем Каневич даже не подозревал.

— Так арестуйте меня, — улыбнулась женщина. — Кстати, если я впустила соседа и спрятала его в тайной комнате, в этом нет ничего преступного.

— На том момент, разумеется, не было. Преступным ваше деяние стало после того, когда до вашего сведения донесли, что Поличный обвиняется в нескольких преступлениях, среди которых рэкет и похищения людей — не самые тяжелые. Узнав об этом, вы должны были немедленно информировать органы.

— И сколько я теперь получу? — она криво усмехнулась. — Десять лет? Пятнадцать? Как вы думаете, за это время в стране угомонится экономический кризис? Кстати, вынуждена вас огорчить, детектив. Не спорю, теоретическая возможность укрыть Поличного у меня была. Но тайной комнаты в доме нет, за исключением большой стиральной машины, — она засмеялась. — Не поверите, но один из воскресных олухов заглянул даже в нее. И в то утро я Поличного не видела. Это было обычное воскресное утро — до того момента, как в дверь не полезли посторонние. Я могу уже ехать по своим делам?

— О, безусловно, — он посторонился, освобождая дорогу к машине. — Не возражаете, если я поговорю с вашим мужчиной?

Она замешкалась. И даже не отметила, с какой интонацией он произнес это слово — «мужчина».

— Мне кажется, бывают мысли и поудачнее. Родик так впечатлителен…

— Но он уже взрослый, нет? — «И как она нашла в небольшом городке такое чудо?» — подумал он.

— Хорошо. Только сильно на него не давите.

— Не буду, Надежда Леопольдовна. Только из уважения к вам…

Возможно, ей и не хотелось уезжать. Глаза говорили, что она еще бы поболтала — независимо от той белиберды, что нес собеседник. Но дела, дела, как нам трудно отказаться из-за чего-то мимолетного от своих забот и обыкновений… Он проводил глазами выезжающую со двора «Тойоту». Нет, не расположен он сегодня продуктивно работать… Он взбирался по лестнице, продираясь через вязкое кисельное облако. Постоял у дверей первой и второй квартир, поплелся дальше. Нечего стоять, как баран у новых ворот. Почувствовал запах табачного дыма. Стало интересно. Девчонка в короткой юбке, едва скрывающей косточки таза (такая уж у этой молодежи летняя форма одежды), и обвислой маечке торопливо сунула окурок в стеклянную банку, пугливо стрельнула глазами.

— Попалась! — обрадовался Турецкий.

— А мне до форточки, — фыркнула девчонка. — Мать с отцом уже в курсе. Отболело у них на душе. И ругательства кончились. Надеюсь, вы не к нам?

— А ты гостеприимная, Валентина. Правильно, только так и надо себя вести. Грубить старшим, в грош не ставить родных, пить пиво — исключительно в грязных, плохо освещенных местах. Вешаться — только на хулиганов. Плеваться, сквернословить. Курить — как можно больше. Постепенно, с нескольких сигарет, переходить на пачку в день, на две. Скажи отцу — пусть купит тебе «Беломор». Табак из него можно вытряхнуть, а «гильзы» забить чем-нибудь более содержательным и полезным для здоровья.

— О, как мне это надоело… — девчонка молитвенно задрала глаза к потолку, посторонилась, видя, что высокий, широкоплечий мужчина неумолимо приближается.

— Мне без разницы, Валюша, это твоя жизнь, я же не знаю, может, у тебя еще одна в запасе… Черепа дома?

— Он точно к нам, — пробормотала девчонка. — Мать дома, отца нет…

Как выяснилось позднее, отца Валентины с утра пораньше вызвали на работу, а мать затеяла грандиозную стирку. Снова перед глазами мерцало это бледное, изможденное бытовыми и профессиональными проблемами лицо женщины. Приход мужчины поверг ее в расстройство. Она занята. У нее большая стирка, потом готовка, потом глажка и наведение порядка в труднодоступных местах. На Валюшу где сядешь, там и слезешь, субботний скандал уже отгремел, и расставаться с последними нервными клетками уже не хочется. Она не может пропустить посетителя в квартиру — пусть не обижается. Она не понимает, что она может добавить к тому, что повторяла десять раз. Она не сделала ничего предосудительного. И Павел Сергеевич не сделал. И даже Валька-паршивка не совершала ничего преступного, а если совершит, то терпение у Анны Андреевны однажды лопнет, она купит дочери билет на поезд и отправит на перевоспитание в крохотный городок в Амурской области, где проживает ее двоюродная сестра. Пусть ее там тигры амурские перевоспитывают.

— Боюсь, что если Валюша что-нибудь совершит, то ее отправят на перевоспитание в другое место, — заметил Турецкий. — Где, по устоявшемуся мнению, никого еще не перевоспитали.

Валюша фыркнула и хлопнула дверью своей комнаты — отдавив при этом хвост коту, который завизжал дурным голосом.

— Поговорим о гипотетической возможности сотворить глупость, Анна Андреевна, — витиевато начал Турецкий.

Он говорил с нарастающей злобой — понимал, что не должен этого делать, но не мог уже держаться в рамках политеса. На память он действительно пожаловаться не мог. В субботу 13 июня супруги Латыпины поздно вернулись с работы. Валюша отколола пару номеров — учинила беспорядок, и вообще ее не было дома. Но к скандалу явилась, как миленькая. Приборка, готовка, спать легли практически под утро. Анна Андреевна проснулась незадолго до одиннадцати. Сделала попытку разбудить супруга, но попытка провалилась. Побрела будить дочь, но и та не пожелала приходить в нормальное человеческое состояние. Отбивалась, умоляла оставить ее в покое в выходной день. Можно подумать, у нее летом есть рабочие дни. Анна Андреевна махнула рукой на своих домашних любимцев, пошла умываться. И тут в квартиру, как тараканы, полезли люди с полномочиями, стали что-то спрашивать, требовать. Не хочет ли Анна Андреевна в чем-нибудь признаться? Не испытывала ли она к соседу по площадке каких-либо особенных чувств? Не впускала ли она его в квартиру незадолго до одиннадцати?

От воспаленного внимания не укрылось, как дрогнули ее губы, когда он говорил об «особенных чувствах», как напряглась увядающая кожа на шее. Он готовился к тому, что сейчас она выставит его за дверь. Но она была сильнее, чем он мог себе представить.

— Как не стыдно вам такое говорить? — прошептала Анна Андреевна, покосившись на дверь в детскую. — Хоть бы голос ради приличия понизили. Вы хоть представляете, что за ерунду сейчас несли?

— А что, по-вашему, не ерунда? — дерзко вопросил он.

Нет, она настаивает на своем. Все было именно так, как она говорит. Она проснулась около одиннадцати, и пока в квартиру не полезли милиционеры, никто не приходил, не просил помощи. И пусть его бог накажет за эти унизительные подозрения!

— А ваша дочь? — ударил Турецкий ниже пояса. — Вы уверены, что она спала невинным сном, не просыпалась, не делала что-нибудь такого, о чем бы впоследствии пожалела?

— Валюша-то? — женщина внезапно развеселилась. — Да эту лоботряску пушкой не разбудишь. Дай ей волю, она вообще никогда не проснется. Идите, скажите ей об этом, ей полезно иногда поволноваться…

* * *

Люди менялись перед глазами, как мишени в тире. Старушка, преданная делу партии Ленина до последнего вздоха, долго прицеливалась в него через глазок, затем приоткрыла дверь и презрительно процедила, что она еще не выжила из ума, у нее прекрасная девичья память, но что-то она не припомнит, чтобы пенсию разносили по выходным дням.

— Это не пенсия, мэм, — учтиво сказал Турецкий, — не собес, не ЖЭК, не сетевой маркетинг. Мы вчера отлично с вами поговорили — о пропаже вашего нижнего жильца, если позволите.

— Я прекрасно все помню, — проворчала гражданка Анцигер, — а что случилось с нашим нижним жильцом? Только не говорите, что этого ничтожного человека ищет по городу вся милиция.

Пришлось с изумлением признать, что вчерашние представления о жиличке из шестой квартиры оказались в корне неверны. По четным дням в ее голове происходило одно, по нечетным — другое. Не менялось только представление о Поличном, как о жалкой, ничтожной личности.

— Попробуйте вспомнить, Ия Акимовна, — мягко сказал Турецкий, — не могло быть такого, что вы кое о чем забыли? Скажем, в прошлое воскресенье он постучал в вашу дверь, попросил вас о помощи, а вы не могли отказать…

Старушка разорялась так, что приоткрылась дверь напротив, образовалось меланхоличное бледное личико. Старушка выбралась со своей территории и перешла в активное наступление. Она махала кулачками под носом у Турецкого, изрыгала слюну, литературные бранные выражения, кричала, что, может, она и выжила из ума, но у нее прекрасная память и хваткие инстинкты, что она немедленно звонит в милицию с просьбой оградить ее от мерзких инсинуаций и оскорблений, что она не потерпит подобных гадостей на своей земле. Создавалось впечатление, что она действительно ни черта не помнит. Турецкий осторожно взял старушку за плечи, развернул, ввел в квартиру и захлопнул дверь. Почувствовал, как щеки пылают жаром. Повернулся, смущенно кашлянул.

— Хотите войти, детектив? — поинтересовался бледный ангел с большими волокнистыми глазами.

«Ну и рассадник, — подумал он, — во всех домах живут люди как люди, а в этом…»

— Хоть кто-то меня еще помнит, — проворчал он. — Здравствуйте, Тина. Ваш супруг, надеюсь, дома?

— Ах, не надейтесь, — прошептала она, — мой супруг должен был с утра забежать на работу, сделать несколько важных звонков, отправить факс, потом он собирался заскочить на рынок… Не обращайте внимания на Ию Акимовну, она обожает тявкать без причины в пространство. Хотите войти?

Лучше бы он не хотел! Она пригласила его в дом, а при этом даже не посторонилась. Видение оказалось материальным, от нее исходил непонятный, хотя и стойкий запах, а в туманных глазках периодически вспыхивали тусклые огоньки. Человеку, знакомому с последствиями приема наркотиков, могло бы показаться, что совсем недавно она нюхнула кокаинчика. Видимо, из дома эта женщина все же временами выходила, занималась тем, чем считала нужным, и господин Поляков о своей супруге знал далеко не все. Она вела себя более чем странно. Он вошел, она стояла рядом, смотрела на него безотрывным немигающим взглядом — словно ребенок, страдающий аутизмом, и он уже начал побаиваться, что она собирается положить руки ему на плечи. Он кашлянул — она не поняла. Он мог поклясться, что в глубине не отличающихся выразительностью глаз заплясала усмешка.

— Всего лишь несколько вопросов, Тина…

— Не ограничивайте себя, — прошептала она, — задавайте как можно больше вопросов… — она потянула носом, вдыхая запах прижавшегося к стеночке мужчины, на бледных щечках заиграл розовый румянец. — Догадываюсь, что вы собираетесь меня в чем-то обвинить — как минуту назад вы чуть не обвинили Ию Акимовну… Давайте же, детектив, смелее, я жду…

Он вырвался из этой западни, пылая от злости. Эта чертовка едва не взгромоздилась ему на шею! А он явился вовсе не за тем! Что за публика, в конце концов, обитает в этом доме! Она бы рада была ему помочь и с удовольствием бы призналась во всех смертных грехах. Как не признаться в грехах такому мужчине! Но, увы, все сказанное ранее ее супругом является удручающей правдой. Она проснулась в девять, болталась по квартире неприкаянной безделушкой, заварила зеленый чай, посмотрела телевизор. Все утро в доме стояла оглушительная тишина, которую лишь изредка нарушало кряхтение во сне ее осточертевшего супруга. Она сама не понимает, почему вышла за него замуж. Так уж карта легла, она не виновата, кончились средства к существованию, а так хотелось жить красиво, не ходить на работу, свить уютное гнездышко… Не хочет ли симпатичный детектив выпить вместе с ней зеленого чаю? Ей очень одиноко в этом мире, а от него исходит такая упругая волна…

Упругая волна действительно исходила. Кипя, как чайник, про который забыли, он взлетел на четвертый этаж и устроил перезвон в седьмой квартире.

— Это не пожар, — процедил он, когда почувствовал, что за дверным глазком обосновалось человеческое существо, — это следователь. Позвольте с вами побеседовать, сударь? Разумеется, Надежда Леопольдовна всячески в курсе нашего с вами свидания…

С каким бы удовольствием он разбил кулак о холеную жалобную физиономию, представшую его взору. Но он манерно расшаркался, оскалился людоедской улыбочкой, чем перепугал молодого человека до смерти. Каневич совсем недавно втер в голову бальзам, восстанавливающий витаминный баланс, отчего желание треснуть по физиономии возросло многократно. Он не ждал откровений от этой встречи, просто считал, что раз уж начал, должен добраться до логического конца. Допрос был жесткий, пристрастный, не давал расслабиться. Каневич судорожно кутался в халат, говорил бессвязно. Он не понимает, чем вызван пристальный интерес правоохранительных органов к этой квартире. Каждый живет так, как считает нужным, и ни в одном законе не написано, что нельзя сидеть у женщины на шее. Это просто сделка. А каждая сделка считается удачной, если оба партнера чем-то жертвуют. Надежда Леопольдовна жертвует деньгами, которые она тратит на своего сожителя, а он — свою единственную неповторимую молодость, разве можно его в чем-то упрекать? А если и хочется упрекнуть, то лучше это сделать в другом месте и в другое время… Он готов повторить свои слова под присягой. Он не общается с жильцами подъезда, ему это глубоко не интересно, а тем более, он никогда не общается всуе с ответственными (и не очень) работниками милиции. Он сознательно сторонится соседей, он практически не здоровается с ними. Ну, проснулся он раньше Надежды Леопольдовны, что с того? Никто не приходил, телефон не звонил, ему не в чем признаваться! Он смутно представляет, о ком, вообще, идет речь. Вот уважаемый следователь хорошо знает всех, кто проживает с ним в одном подъезде? Сейчас не старые времена, когда все друг друга знали (и на всех стучали), сейчас каждый сидит в своей скорлупе и старается поменьше думать об окружающих…

Дельная мысль пришла Турецкому в голову, когда, исполненный злости, он выбрался на улицу и уселся на лавочку, чтобы все хорошенько обдумать. Зачем искать причастного, если нужно всего лишь исключить непричастных? Идея показалась занимательной. Он встал и медленно обошел вокруг дома. Сделал остановку на торце, задрал голову, скептически уставился на окна. На кусты, окружающие торцевую часть здания, на тополя, застывшие, словно часовые, по углам. Вернулся на лавочку, жадно закурил. И какого, спрашивается, черта он не допер до этого раньше? Не доперла и милиция, но что с нее взять…

Зазвонил телефон, он вздрогнул, схватился за трубку.

— Александр Борисович? — вопросил сухой неприветливый голос. — Это Махонин, здравствуйте.

— Добрый день, Дмитрий Сергеевич, — встрепенулся Турецкий.

— Пал Палыч передал мне, что вы хотели встретиться с Аленой Игоревной Дерябиной. Вы еще не передумали?

— А это возможно?

— Ну, она же не на Марсе, — прохладно усмехнулся Махонин. — Нам трудно понять, зачем вам это нужно. Но дело, как говорится, хозяйское. Кстати, вам удалось что-нибудь выяснить по вашей… основной работе?

— Парочка мыслей, — скупо отозвался Турецкий, — но похвастаться пока нечем.

— Очень жаль, — сказал абонент, — вы в каких краях сейчас обретаетесь?

— Улица Левандовского. Тот самый дом.

— Ага, значит, время зря не теряете, — похвалил собеседник, — там и сидите. Минут через десять к вам подъедет микроавтобус с государственным номером ноль двадцать три, садитесь в него, вас доставят в кафе недалеко от одного из городских парков. Там и состоится ваша встреча с Аленой Игоревной.

— Благодарствую, — сказал Турецкий.

* * *

Черная машина остановилась около первого подъезда. Обыкновенная черная машина азиатской сборки, с задернутыми шторками на окнах. Номер совпадал. Турецкий кивнул водителю — вернее, тому месту за тонированным стеклом, где предположительно находился водитель, зашел с правой стороны, отодвинул дверцу. Шторки были повсюду — на окнах, на двери, еще одна отгораживала салон от водительской кабины. Он забрался на ближайшее сиденье.

— А у вас здесь уютненько, извозчик…

Машина тронулась, едва он закрыл дверцу.

Движение было плавным, мотор работал почти бесшумно. Мягкое сидение расслабляло. Он не мог отделаться от мысли, что находится в каком-то передвижном саркофаге. Пересел поближе к окну, отогнул шторку. Машина неслась по третьей полосе, мелькали дома на проспекте Матросова.

— Закройте шторку, не надо, Александр Борисович, — скрипнула темнота.

Турецкий вздрогнул, всмотрелся. А темнота вдруг стала совершать смазанные колебания, сделалась какой-то выпуклой, натянулась, словно пузырь, который вот-вот порвется. Проступили очертания лица — неприятного, морщинистого, округлились синяки под глазами, дряблая кожа под скулами, крохотные глазки стали исподтишка ощупывать «попутчика».

— Вы сущий призрак старого автомобиля, Виктор Валентинович. — Турецкий задернул шторку. — Два вопроса, если позволите. Почему такая секретность? Вам поручили меня сопровождать на беседу со свидетельницей? Неужели местная прокуратура и милиция работают в столь тесной связке?

— Это три вопроса, — проскрипел следователь дубовской прокуратуры Худобин. — Мы не знаем, кто еще из работников местных правоохранительных органов работает на Поличного. Мы стараемся защитить свидетельницу — один бог знает, как долго еще придется ловить этого оборотня. Милиция и прокуратура, вы правы, работают в тесной связке. Но далеко не все. Ограниченный круг лиц. Вам удалось что-нибудь узнать?

— Работа в разгаре. Опрашиваем людей, проживающих в доме.

— Вы уверены, что сбежать Поличному помог кто-то из жильцов?

Турецкий усмехнулся.

— Вы не производите впечатления глупого человека, Виктор Валентинович. Если исключены все прочие варианты, что имеем в сухом остатке?

Похоже, следователь обладал уникальной способностью видеть в полумраке. Яростно зачесалась переносица. С каждой минутой ему становилось неуютнее в этой области, в этом городке, в этой машине. Он пока не вникал в происходящее, но уже чувствовал, что охота на оборотня — не просто показательная акция против очередного мерзавца в погонах.

— И кому вы отдаете предпочтение? Надеюсь, не выживающей из ума старушке?

— Вам должно быть знакомо такое понятие, как «тайна следствия», Виктор Валентинович?

— А мы не одна команда? — глухо вопросила «темнота». — Мне кажется, это не совсем правильно, Александр Борисович. Местные органы вам во всем идут навстречу. Вашему коллеге предоставили возможность допросить задержанных исполнителей Поличного. Вы направляетесь на встречу со свидетельницей, хотя никто не может понять, зачем вам такое приспичило. Не желаете поделиться информацией, Александр Борисович?

Показалось или нет, что в голосе следователя прозвучала тщательно скрываемая угроза? Какого черта тут вообще происходит?

— Дело не в том, что я не хочу делиться информацией, уважаемый Виктор Валентинович, — вкрадчиво заговорил он. — Делиться просто нечем. Есть мысли и предположения — «сырой текст», понимаете? Скажем, семейство Латыпиных и старушку Анцигер я подозреваю в меньшей степени, а Поляковых и Харецкую с сожителем — в большей. Понятные обстоятельства указывают на то, что старушка Анцигер здесь вообще не в теме, но спешить с выводами я пока не хочу. Думаю, время покажет.

— Это что означает? — насторожился Худобин. — Вы считаете, мы тут уран обогащаем?

— В каком это смысле?

— В том смысле, что обогащение урана — длительный и неторопливый процесс. А мы не можем позволить себе неторопливость. Если не поймаем Поличного в ближайшие дни, дело против него может рассыпаться, как карточный домик. Нам сказали, что вы были лучшим следователем Москвы?

— Но не экстрасенсом, — усмехнулся Турецкий. — Могу лишь сказать, что случай действительно интересный и требует упорной работы мозгами. Я прекрасно понимаю сложившуюся ситуацию и могу вас заверить, что задержек в расследовании не будет. Но только не надо на меня давить. Любое давление, если вы учили физику, вызывает равную по силе и противоположно направленную реакцию. Стоит ли ссориться, Виктор Валентинович?

Худобин явно смутился, погрузился в молчание.

— Интуиция подсказывает, что история получит продолжение, — Турецкий вложил в свой тон всю возможную серьезность. — В выходные подвижек не будет, я почти уверен. А вот с понедельника мне потребуется помощь правоохранительных органов. Сможет Короленко выделить пару сотрудников — для ведения слежки, утомительных бесед? Будет очень здорово.

Заскрипела кожа заднего сиденья.

— Я, конечно, не Короленко, но, думаю, возражать он не будет. Задача приоритетная, если вы потребуете мобилизовать все управление, он и в этом вам не откажет. Но поставить его в известность о своих планах вам все-таки придется… — видимо, в голову следователя был вмонтирован приемник-навигатор, в окно он не смотрел, но заявил недвусмысленно: — Мы уже подъезжаем. Машина встанет прямо у кафе. По сторонам не смотрите, спускайтесь вниз — кафе расположено в полуподвале, пройдите в конец зала, там вас будут ждать.

— Потрясающая конспирация, — ухмыльнулся Турецкий, — а как насчет непричастных посетителей заведения?

— А непричастных не будет, — невозмутимо ответствовал следователь, — кафе закрыто на полтора часа по техническим причинам…

Глава седьмая

Интимный полумрак, отгороженные кабинки, стены кафе расписаны в «матрешкином» стиле — вычурная вязь, смеющиеся подсолнухи. Такие же скатерти на столах — с вышитыми узорами из цветных нитей. Красноватые светильники, вмонтированные в боковые стенки. Тишина здесь царила какая-то кладбищенская. Женщина, сидящая напротив Турецкого, куталась в легкую накидку, хотя в помещении было тепло. Она сидела как на иголках, смотрела на него испуганно, беззвучно сглатывала. У покойного Дерябина была довольно интересная жена. Не сказать, что красавица, но с достаточной долей шарма и привлекательности. Большие глаза, пухлые губы. Относительно широкий нос, но неприличный размер этой части тела компенсировался густой челкой, которая спускалась почти на глаза, закруглялась ближе к вискам и плавно вливалась в кайму короткой стрижки, красиво обрамляющей голову.

— Вы до сих пор напуганы, Алена Игоревна? — мягко спросил Турецкий.

Она кивнула (что и понятно — не в «Америках» живем), стрельнула непроизвольно глазами в сторону. А там, буквально в паре метров, начинался полумрак, хотя и можно было различить, что через одну кабинку кто-то сидит.

— Кто там? — Турецкий понизил голос.

— Дмитрий Сергеевич, — пробормотала женщина, — Махонин. Этот человек с коллегами печется о моей безопасности. Что вы хотите услышать?

— Прежде всего я хочу убедиться, что вы действительно Алена Игоревна Дерябина. Простите, если невольно обидел.

Она исторгла нервный смешок.

— Многое бы я отдала, чтобы не быть Аленой Игоревной Дерябиной… — Женщина поставила на стол миниатюрную сумочку, извлекла паспорт. — Убеждайтесь, если есть желание.

В паспорте действительно была ее фотография. Без обмана. В графе «семейное положение» значился брак с убиенным господином. Дети отсутствовали, место прописки Турецкого не интересовало.

— Когда это случилось, Алена Игоревна?

— Две недели назад, — вздохнула она, — был такой же выходной день…

Он не перебивал, дал ей полную свободу говорить, что вздумается и как вздумается. Она уже несколько раз рассказывала правоохранительным органам свою печальную историю. Это случилось примерно в час ночи. Их дом на улице Гусинской расположен не в самой оживленной части городка. Это практически лес, от соседних строений их коттедж отделяет высокий забор, собаки не было — старая немецкая овчарка умерла, а новой собакой обзавестись не успели — разошлись с супругом во мнениях, какая порода предпочтительна. Супруги уже спали, их спальня расположена на втором этаже. Алена Игоревна проснулась, когда к дому подъехала машина. Открыла глаза, глянула за окно. Желтоватый свет от горящих фар озарял ночной воздух. Но вот замолчал двигатель, потухли фары. Тишина установилась. Внезапная тревога схлынула, она закрыла глаза, задремала. И вдруг — такое ощущение, словно в доме находится кто-то еще! Проснулась, дышать стало тяжело, тело сковало судорогой. Скрипнула половица на лестнице. Она ударила спящего мужа локтем, зашептала, что в доме, кажется, вор. Муж, к его чести, не повел себя, как последняя тряпка, поднялся, набросил халат, извлек из-под кровати бейсбольную биту, которую купил недавно в спортивном магазине (а зачем купил, так внятно и не смог объяснить), и с этой штуковиной наперевес направился к двери. Но тут она с треском распахнулась, влетели какие-то туманные личности, муж от сильного удара полетел на кровать. Кто-то задернул шторы на окнах, другой включил ночник. Муж пробовал сопротивляться, но недолго, его ударили кулаком в лицо, он, кажется, потерял сознание. Люди вели себя бесцеремонно. У Алены Игоревны мороз сковал горло, в первое мгновение она не смогла ничего крикнуть, а потом ее вытряхнули из кровати — да так, что чуть руки с мясом не вырвали — швырнули на пол лицом вниз. Было больно, в ушах звенело, но она различала голоса — бандиты переговаривались между собой. Кто-то приказал тащить Дерябина вниз, в подвал (мол, есть базар), а женщину связать, и пусть пока полежит. «А может, сразу ее кончить, Евгений Михайлович? — вопросил бандит. — Чего просто так валяться будет?» Старший отозвался в том духе — мол, пусть валяется, только связать ее надо покрепче. А потом он решит, что делать. Алене Игоревне вывернули руки за спиной, стали связывать, она ухитрилась повернуть голову, видела, как мужа, пребывающего в беспамятстве, тащили к двери. Голова безвольно висела, ноги волочились по полу. Она рассмотрела физиономию одного из бандитов — тот решил, что маска только мешает, стянул ее с лица. Часового, слава богу, подле нее не оставили. Она балансировала на грани потери сознания, в первые минуты ничего не соображала, чувствовала лишь боль и пещерный ужас. Потом откуда-то снизу раздался душераздирающий, выворачивающий наизнанку стон. От этого стона она и пришла в чувство. Не за себя почувствовала страх — за мужа. Начала вертеться, извиваться. Связали ее в двух местах: в запястьях и за щиколотки. Свободы передвижения — никакой. Превозмогая боль, она доползла до трельяжа, в котором были выдвижные ящички — там она хранила принадлежности для наведения марафета, — поднялась на колени, вцепилась зубами в ручку верхнего ящика, потащила на себя. И тащила, пока тот со всем содержимым не грохнулся на пол. Теми же зубами она ухватила маникюрные ножнички, что лежали сверху на косметичке, бросила их на пол посреди комнаты. Легла на бок, дотянулась до ножниц, стала резать ими веревку на запястьях. Укололась несколько раз — у ножниц были острые концы (она продемонстрировала раны Турецкому — шрамы на запястьях выглядели не очень симпатично). Хорошо, что ножницы были новые, еще не успели затупиться. Она избавилась от веревок, бросилась к двери, но передумала — в доме ее опять схватят. Метнулась к телефону — провод был обрезан. О счастье! — костюм, в котором муж ходил на работу, висел в шкафу. В костюме был сотовый. Она набрала милицию, поведала о несчастье в нескольких словах, затем побежала к окну, стала выбираться на козырек здания. Козырек покатый, но если хорошенько схватиться за воздух, то можно и не упасть. Она легла на него, поползла. Вспыхнула ругань за спиной — в спальне объявился кто-то из бандитов! Провозись она еще немного — и все труды насмарку… Она ползла на угол крыши, как-то изловчилась развернуться на животе, сползла в бездну, ухватилась за держащуюся на честном слове водосточную трубу, обняла ее, заскользила вниз, обдирая кожу на пальцах. Свалилась в бак, предназначенный для дождевой воды (дождей, слава богу, не было несколько дней), вывалилась из него, побежала в кусты. А в доме уже кричали, по крыльцу топали. Она едва не умерла от страха. Рвалась сквозь колючки в ночной сорочке, падала, плакала. Вместо того чтобы бежать к воротам, бежала в другую сторону. Уперлась в забор, рыдала в отчаянии, бежала вдоль него, не зная, как перелезть на другую сторону. А бандиты уже светили фонарями, перекликались, сжимали кольцо. Она упала на землю за беседкой, постаралась не дышать. Хорошо, сорочка у нее была темная. Кто-то протопал буквально в метре от ее руки. А потом раздались тревожные крики: патруль, сваливаем! Бандиты бросились к воротам, завелась машина, уехала. Нарастала сирена — машина патруля подкатила к воротам. За ней подъехала еще одна. Алена Игоревна побежала в объятия милиционеров, вооруженных автоматами, а потом уже плохо что-либо соображала…

Мужа замучили в подвале до смерти — похоже, на самом интересном месте у него случился сердечный приступ. Но его в любом случае не оставили бы в живых. И Алену Игоревну бы не оставили… Она кричала, требовала, чтобы ее пустили к мужу, а когда на ее глазах вынесли из подвала тело, ей сделалось совсем дурно. Погоревать не дали, в ту же ночь, разрешив взять с собой минимальный набор вещей, увезли из дома, поселили на какой-то квартире, где всего два окна и оба выходят на кирпичную стену. Несколько раз к ней приходили для беседы, показывали фотографии, прокручивали какие-то аудиозаписи с мужскими голосами. Она узнала нескольких человек — одного по фото, двух по голосам. Как сказал Махонин, тот, кого называли Евгением Михайловичем, — большой человек в милицейском руководстве Дубовска. Показали его фото — она опознала его: этот тип однажды приезжал к мужу на джипе, они о чем-то долго болтали в беседке, а потом ее муж был хмурым и неразговорчивым…

Она выговорилась, замкнулась в себе, уставилась на свои сжатые руки. Слез уже не было в глазах, все выплакала. Турецкий сочувственно кивал по мере рассказа, а теперь внимательно исследовал ее лицо. Женщина не врала, ей действительно было тяжко в ту ночь. Все произошло именно так, как она рассказывала. Она опознала голоса бандитов, она опознала голос Поличного, который настолько уверовал в свою безнаказанность, что лично явился разбираться с ненадежным «партнером». А теперь был важен каждый нюанс в ее поведении.

— Мне очень жаль, Алена Игоревна, что приходится возвращать вашу память к событиям той ужасной ночи, — проникновенно и тихо вымолвил Турецкий, — но вы уверены, что опознали голос именно Поличного?

То, что она вздрогнула, могло означать все, что угодно. Ужасные воспоминания, страх за будущее. Вздрогнув, она машинально покосилась в сторону — туда, где через столик в темноте сидел человек. А вот такая реакция уже могла предоставить пищу для размышлений. И слова вдовы уже не играли существенной роли.

— Да, это был он, в этом нет сомнений. Я собираюсь подтвердить эту информацию в суде…

«А будет ли суд? — машинально подумал Турецкий. — Или то, что местные органы припасли вдову, — это так, подстраховка на всякий пожарный?»

— Скажите, Алена Игоревна… — он помешкал, не решаясь задать вопрос. Но все-таки решился: — Вы сами опознали этого человека, или господа из органов… как бы это выразиться… ну, словом, подвели вас к этой мысли?

— Что вы хотите сказать? — она приподняла брови, и получилось почти натурально. До абсолютной натуральности не хватило самой малости. Она не была актрисой — могла искренне верить в то, что говорила. «А почему я в это не должен верить? — поразился он. Интуиция — продажная девка, и на кого она сейчас работает — вопрос достаточно интересный. Еще вчера она благоразумно помалкивала, а сегодня вдруг проснулась…»

— А разве я недостаточно ясно выразился? — тихо проговорил Турецкий. — Простите, Алена Игоревна, вопрос, наверное, получился не совсем тактичным.

— Не понимаю, о чем вы, — она пожала плечами. — Не имею оснований жаловаться на зрение, слух и память. На меня никто не давил, милиционеры проявили тактичность, отзывчивость, так им не свойственные, — женщина усмехнулась бледной усмешкой. — Они просили меня вспомнить обо всем по порядку, просили не волноваться, не бояться, уверяли, что предоставят мне федеральную защиту, а если в дальнейшем понадобится, сделают Новые документы, поменяют биографию, место жительства, причем я не потеряю своих денег… вернее, денег Саши… Неприятно об этом упоминать, но ведь деньги в стране пока не отменили, нет?

Какой Голливуд, мама дорогая… Краем глаза он заметил, как поднялся человек, сидящий в глубине зала, приблизился, склонился и сделался очень похожим на начальника отдела собственной безопасности Махонина.

— С вами все в порядке, Алена Игоревна?

— Да, конечно, Дмитрий Сергеевич, — она с усилием подняла глаза, моргнула. — А что со мной может быть не в порядке? Просто я немного устала.

— Вы все выяснили, что хотели, Александр Борисович? — Махонин повернул голову. — Мне кажется, вам дали достаточно времени. Есть ли смысл нагружать без пользы Алену Игоревну?

— Вы правы, Дмитрий Сергеевич, смысла нет. — Склонившийся над ним человек вносил еще больший дискомфорт. — Алена Игоревна все рассказала, вопросы кончились. Спасибо вам большое, Алена Игоревна. Мне очень жаль, что с вами такое случилось.

Ему казалось, что она хочет ему еще что-то сказать, добавить «от себя», но не было ни смелости, ни возможности. Женщина поднялась, взяла сумочку.

— Ко мне у вас тоже нет вопросов? — осведомился Махонин.

— Пока нет.

— Тогда всего доброго. — Махонин манерно поклонился, Взял даму под локоток. Уходя, она бросила на Турецкого прощальный взгляд. Что-то жалобное мелькнуло в больших глазах…

Глава восьмая

Нагибин в этот вечер был какой-то подавленный, пиво не пил, стоял у окна, смотрел, как на город укладываются сумерки, и даже не вздрогнул, когда Турецкий хлопнул дверью.

— Депрессия, советник? — Турецкий рухнул в кресло, с наслаждением вытянул ноги.

— Да так, — оторвался от окна Нагибин. — Как говорит мой чилдрен, затупил малость.

— Не перетрудился, нет?

Нагибин отмахнулся, сел напротив. С ним действительно что-то было не в порядке — бледная физиономия исковеркана задумчивостью, движения приторможенные.

— Вам не приходило в голову, Александр Борисович, что в этом городке что-то нечисто? Ну… не совсем так, как нам пытаются подать. И я не уверен, что это безопасно для нашего светлого будущего.

— А ты не окончательно безнадежен, Олег Петрович, — похвалил Турецкий. — Подобная мысль терзает меня с раннего утра. Какие основания так думать? Беседа с задержанными повлияла?

— Да вроде все гладко…

— Прекрасно понимаю, — засмеялся Турецкий. — У собаки то же самое — понимает многое, а выразить не может. У отсталых слоев населения это называется даром предвидения. Повествуй о своей части похождений, Олег Петрович.

— Да гладко, говорю же… — Нагибин мучительно сморщился. — Задержанных двое, находятся в СИЗО под усиленной охраной. Приводили по одному — в комнату для допросов. Кроме меня, там присутствовали двое парней из собственной безопасности. Молодые такие, поджарые. Статисты — они вообще ни слова не сказали. Кажется, догадываюсь, зачем их там посадили… У задержанных действительно рыльце в пушку. Не похожи они на парней, которые пострадали безвинно. Каретников — откровенный бандит из спортсменов. Кандидат в мастера спорта по боксу, хмурый, неразговорчивый тип. Второй — Пешкин, сотрудник милиции — отдел криминальных расследований, что-то вроде УБОПа. Признает свою вину, но готов сотрудничать со следствием, чтобы заработать меньший срок. Согласен на все, лишь бы оградить себя от неприятностей…

— Какого рода неприятностей?

— Ну, что вы, как маленький, Александр Борисович? Проснуться утром, висящим на балке с петлей на шее — это достаточно серьезная неприятность. Или быть подстреленным во время перевозки при попытке к бегству, хотя не сказать, что пытался бежать, — тоже штука не слишком приятная. В СИЗО его от подобных неприятностей ограждают, относятся по-человечески, даже где-то с пониманием, но что будет дальше? Бухтят ребята складно. — Хотя Каретников сквозь зубы, всячески демонстрирует неприязнь к закону, а Пешкин — покаянно и с охотой. Первому без разницы, на кого работать, лишь бы платили и работа была «творческая». Второй уверяет, что Поличный шантажом заставил его примкнуть к своей группировке, угрожая здоровьем родных и потерей работы. Поначалу он выполнял мелкие поручения — скажем, сопроводить товар из пункта «А» в пункт «Б», не вникая в характер груза, а всего лишь при необходимости подстраховать «корочками». Или обеспечить, например, безопасный проезд тех или иных лиц. Или посодействовать спусканию на тормозах уголовного дела. Беседы, уговоры, контакты с сомнительной публикой. Поручения Поличный раздавал лично — или у себя в кабинете, или на нейтральной территории. Деньги выдавал в конце месяца — в конверте. Несколько раз приходилось выезжать из Дубовска — в окрестных населенных пунктах «учить» несговорчивых коммерсантов. Но от всяческих убийств Пешкин открещивается — не было, мол, такого. А что с Дерябиным такое произойдет, он не знал, Поличный позвонил домой, сказал, что есть дело, нужно проучить одного зажравшегося типа, но про «мокруху» речь не шла. Он сам не понимает, как это произошло. Приволокли Дерябина в подвал, он брызгал слюной, оскорблял всех, кричал, что выходит из дела, и Поличный ему не указ. В общем, взбесил, стали его обрабатывать — а он, глянь, уже труп…

— Судя по тону, сенсации в твоем рассказе не предвидится, — подметил Турецкий. — Что же тебя насторожило?

— Не знаю, — задумался Нагибин, — просто охватило необъяснимое состояние… Знаете, когда вы чувствуете тревогу, почти панику, и не можете понять, откуда она исходит… А еще эти двое ребят из собственной безопасности. Они молчали, они просто слушали, о чем я говорю с арестованными, ни разу не вмешались, висели эдаким дамокловым мечом. Вы считаете, в преступной деятельности в этом городке замешан не только Поличный?

— Я вообще не знаю, замешан ли Поличный, — пробормотал Турецкий. — Происходит что-то странное, согласен. Неприятные личности вроде Махонина, следователя Худобина рулят ситуацией. Начальник УВД Короленко, возможно, не при делах. Думаю, ему усиленно пускают Пыль в глаза, прокручивают под его носом темные делишки.

— Вы поговорили с вдовой Дерябина?

— Да.

— Расскажете?

— А здесь, на первый взгляд, тоже все пристойно…

Он начал повествовать… и внезапно оборвал рассказ. Замолчал, нахмурился. Занимательная, хотя и вполне логичная мысль пришла в голову детектива. Он начал хлопать себя по карманам, вытащил сигаретную пачку, бросил в рот сигарету, поджег, рассеянно уставился в пространство. Нагибин, не дождавшись продолжения монолога, поинтересовался:

— Все в порядке, Александр Борисович?

Тот кивнул, посмотрел по сторонам, оторвал спину от диванной подушки, заглянул за нее. Потом за все остальные. Ощупал подлокотники, вскочил, исследовал заднюю часть дивана. Перескочил на соседний, проделал те же манипуляции, согнав Нагибина. Тот попятился, сделав большие испуганные глаза. Не найдя ничего особенного, Турецкий шагнул к подоконнику, ощупал невидимые части. Затянулся, уставился с прищуром на люстру.

— Что курим, Александр Борисович? — сглотнул Нагибин.

Он приложил палец к губам, отправился вдоль стен. Ощупал зеркала, приподнял картины, осмотрел их задние стороны, прошелся по комоду, выполняющему, скорее, декоративную функцию.

Еще раз покосился на люстру, скептически покачал головой, приподнял светильник со стола, придирчиво исследовав его подошву, повертел головой, ухватился глазами за журнальный столик, стоящий между диванами, злорадно оскалился…

Столешница была выполнена из закаленного стекла, но совершенно прозрачной не была. Вернее сказать, она вообще не была прозрачной. Турецкий опустился на колени, выгнул спину, чтобы взглянуть на заднюю сторону столешницы. Конституция и длинные ноги не позволяли этого сделать. Он раздраженно поморщился, сел на пол, затем лег на бок, всунул голову в пространство между столешницей и полкой с гламурными журналами. Не выбираясь оттуда, поманил пальцем Нагибина. Тот приблизился — на цыпочках, с испуганным лицом, пристроился рядом. Оба угрюмо смотрели на миниатюрную штуковину размером с половину кусочка рафинада, приклеенную к стеклу обычным пластилином. Нагибин потянулся было к ней, Турецкий перехватил его руку, изобразил губами, чтобы помалкивал. Оба выбрались из-под столика. Нагибин сел на край дивана — взъерошенный, он был похож на обиженного ребенка, которому вместо конфеты подсунули надутый фантик.

— И что мы все о делах, да о делах. — вздохнул Турецкий. — Пойдем, Олег Петрович, прогуляемся, пива попьем, на девчонок местных поглазеем…

Он шел по гостиничному коридору размашистым шагом. Гостиница жила своей обыкновенной жизнью. Мужчина и женщина с чемоданами вселялись в соседний номер, не могли попасть ключом в замочную скважину. Шмыгнула горничная со стопкой пакетов, набитых чистым бельем. Электрик на стремянке заменял неоновую лампу. Выронил отвертку, она, подпрыгивая, покатилась по полу. Нагибин шарахнулся от нее, как от змеи, зарделся… Слетев по лестнице, Турецкий метнулся через фойе, резко свернул, направившись к стойке администратора, но передумал, вновь зашагал к выходу. Нагибин повторял за ним все траектории. На улице уже стемнело. Ворча под нос, Турецкий мерил шагами покрытое тротуарной плиткой пространство. Подошел к пивному ларьку. Пристроился в хвост короткой очереди, с нетерпением стал постукивать ногой. Нагибин потянул его за рукав.

— Вы что-то понимаете, Александр Борисович?

— Разумеется, — фыркнул Турецкий, — я все понимаю. С первого же часа на дружеской земле, — он понизил голос, — нас подслушивают в номере.

— Знаете, я уже догадался, — фыркнул Нагибин, — не такой я тупой. Вопрос был о другом.

— Помолчи, Олег Петрович, дай подумать. И сам подумай — тебе не повредит.

— Может, не стоит пива, Александр Борисович?..

Ой, кто бы говорил…

— Стоит, Олег Петрович, стоит. Как раз сегодня этот освежающий напиток, относящийся к алкогольным, нам пойдет исключительно на пользу.

А ты поворотись, сынку, глянь-ка, не осуществляется ли за нами скрытое наблюдение…

Он купил два литра «Старого Загреба», взяв с продавщицы «честное-благородное», что пиво свежее, выпросил два пластиковых стаканчика, потащил Нагибина в запущенный парк на задворках гостиницы.

— Не могу понять, Александр Борисович. Вроде не следят за нами, но они ведь не дилетанты, верно? Светиться не будут?

Они сидели на лавочке в дальнем конце глухой аллеи — как современная молодежь: оседлав спинки, ноги на сиденьях, тянули пиво, оказавшееся без обмана свежим, встречали и провожали глазами редких прохожих, которые неодобрительно и удивленно на них косились.

— Мы влезли в дерьмо, Олег Петрович, с чем тебя и поздравляю.

— Замечательно, — откликнулся Нагибин, — а у меня «хэппибездэй» послезавтра. Время получать ненужные подарки…

— Поздравляю… впрочем, я уже поздравлял. На что ты рассчитывал? Что управимся до послезавтра?

— Да ни на что я не рассчитывал, — обозлился Нагибин. — Начальство призвало, я поехал, еще и вас с собой в дерьмо потащил. А денег все равно нет, какая разница, где встречать этот долбаный юбилей…

— А юбилей — это сколько? — покосился на него Турецкий. — Сорок восемь, что ли?

— Пятьдесят, — огрызнулся Нагибин. — Не такой уж я и старый, Александр Борисович. Это только на вид мне девяносто. И долго мы тут сидеть собираемся? Я уже замерзаю от вашего пива. Может, за водочкой сгонять? Чего вы так драматизируете? Подслушивающее устройство ни о чем не говорит. Может, от наших предшественников осталось? Убрать забыли. Или принято здесь так — на всякий случай обеспечивать всех постояльцев…

— Я уже не знаю, Олег Петрович, где ты шутишь, а где серьезно говоришь, — Турецкий тяжело вздохнул. — А дело, между прочим, серьезное. Мы объявили во всеуслышание, что в городке творится что-то нечистое. Возможно, местная милиция уже жалеет, что привлекла работников из столицы. Не думаю, что от нас избавятся сию же минуту — мы же все равно ничего не знаем… но осторожность с данной минуты не повредит.

— Нужно уезжать, — внес замечательное предложение Нагибин. — На такую залипуху мы не подписывались. Объясню начальству, что «жучок» в гостиничном номере — это чересчур. Оргвыводов на наш счет не будет. Пусть специальная комиссия разбирается, что тут творится. Серьезно, Александр Борисович, — Нагибин потряс Турецкого за рукав, — встаем пораньше — и на паровоз? Поезда до Москвы каждые полчаса бегают. В поезде сочиню докладную, устно отчитаюсь перед руководством…

— Не дергай, оторвешь, — Турецкий вырвал рукав. — Возможно, ты и прав. Но не могу избавиться от мысли, что сегодня я кого-то крупно подставил. Кого-то, проживающего в доме номер восемь по улице Левандовского. Прости, Олег Петрович, я должен разобраться. Не думаю, что завтра нам дорогу перейдет снайпер. Заинтересованные лица будут ждать итогов моего расследования.

— А если вы найдете человека, который помог Поличному? Сдадите его местным законникам? Хотя не думаю, что вы его найдете, — Нагибин махнул рукой, хрустнул стаканчиком. — Исходя из вашего рассказа, дело тухлое.

— А разве я тебе не говорил, что знаю, кто помог Поличному? — удивился Турецкий. — Тьфу, ты, черт… не брызгай мне на брюки! — он отпрянул от напарника, который от изумления пролил пиво.

— Вы… уже знаете? — промямлил Нагибин. — И кто он?

— Не скажу, прости, — замотал головой Турецкий. — Чувства и подозрения нуждаются в проверке. Интересно, — он залпом допил пиво, — те, кто нас прослушивал, уже поняли, что мы нашли «жука»?

— Конечно, поняли. Мы так выразительно возились, а потом слиняли…

— Вот и я того же мнения, — вздохнул Турецкий, — так что обмануть их уже не получится.

Он извлек телефон, позвонил по недавно введенному номеру.

— Максим? Не отрываю от важных дел? Это Турецкий. Будь добр, подскочи, пожалуйста, к нам. Мы на задворках гостиницы — пьем пиво и обсуждаем свежие новости. Да, это сквер… Найдешь по запаху… Хорошо, через пятнадцать минут ждем.

Он ухмыльнулся, опустил телефон в карман, потянулся к полиэтиленовой емкости, где плескались последние слезы.

— Ну что, советник, как говорится, дайте мне точку опоры — и я произнесу тост?

Максим Леонович прибежал даже раньше, чем ожидали.

— Это вы? — затормозил возле двух неподвижных фигур, оседлавших скамейку.

— Это мы, — ледяным тоном ответствовал Турецкий.

— Ну, вы и забрались… — Максим подошел, отдышался. — Что случилось, Александр Борисович? Вы что-то узнали?

— Да, Максим, и мы очень раздосадованы нашим открытием, — продолжал Турецкий голосом Снежной королевы. — В нашем номере установлено прослушивающее устройство типа «жучок». Это нормальная практика ваших взаимоотношений с командированными?

— Чего? — опешил Максим. Глаза заблестели в темноте недоуменным блеском.

— Повторять не буду, — огрызнулся Турецкий.

— Подождите, а при чем здесь я? Ну, ни хрена себе. — Максим замолчал. Потом рухнул на лавочку и стал кутаться в рукава курточки. — Ну, ни хрена себе… — неоригинально повторил он.

— Вот и мы очень расстроены, — пробормотал Нагибин.

— В нашем номере вчера был только ты, — вкрадчиво сказал Турецкий, — причем дважды. И только ты мог прилепить нам эту хреновину.

Максим едва не задохнулся от возмущения. Подпрыгнул, забегал вокруг лавочки. Потом встал.

— Послушайте, Александр Борисович, это не я. Богом клянусь, не я! Да я вообще ни о чем таком понятия не имел. Я принес вам бумаги, которые мне всучил Короленко, какой, на хрен, «жучок»?

— «Жук» висел на нижней части столешницы журнального столика, — невозмутимо говорил Турецкий. — Вчера ты сел на диван напротив Олега Петровича и ни разу не встал… пока не покинул наш номер. Тебе нужно было лишь немного потянуться вперед…

— Да не делал я этого! — взорвался Максим. — Да мамой клянусь, не делал! Я вообще не по этой части!

— А ведь Максим не врет, — пихнул Нагибин Турецкого.

— Что это ты такое говоришь? — неприязненно покосился на него Турецкий.

— Вот видите, я же говорил! — обрадовался Максим. — Ваш напарник тоже так считает!

— Заткнись, Максим, — поморщился Турецкий.

— Не мог он этого сделать, — проворчал Нагибин. — Максим пробыл у нас минут пятнадцать. Сидел на краю дивана, напротив меня, тянул пиво, рука у него все время была занята. Я тоже не вставал, он постоянно находился в поле моего зрения.

Вы болтались по номеру. Чтобы укрепить приемник там, где он находился, ему пришлось бы хорошо потянуться, при этом свободными должны быть обе руки. Кто-нибудь из нас непременно бы заметил. Ему не было смысла туда тянуться. Он мог бы закрепить «жучка» в любом месте, где сидел, — например, под накидкой на диване. Но там ничего не было, вы проверили. Ерунда это все, Александр Борисович.

— Вот видите! — в голосе Максима заиграло ущемленное самолюбие.

— Ладно, прости, — буркнул Турецкий. — А что мне еще прикажешь думать?

— Но в голову приходит не только Максим, — продолжал позорить его Нагибин. — Если руководству местной милиции приспичило подбросить нам «насекомого», они могли это сделать через администратора в наше отсутствие. Нас весь день не было в номере, они могли там даже дискотеку устроить. Могли ордер всунуть дражайшей Марии Петровне — что им мешало подсуетиться? Или без всякого ордера взяли ключ на стойке, установили прослушку, а горничная в это время на стреме стояла…

— Поговорите с администратором, — вякнул Максим.

— Глупости, — бросил Нагибин, — зачем нам говорить с администратором? Что сделано, то сделано. Пожалуйтесь утром Короленко, Александр Борисович, посмотрим, как он будет себя вести.

— Даже не знаю, стоит ли нарываться? — пробормотал Турецкий, — Ладно, Максим, не обижайся. Что за хрень у вас тут творится? Ты уверен, что Поличный повинен в том, что ему инкриминируют?

— Послушайте, мужики, в натуре… — заволновался Максим. — Я тут вовсе не при делах… Про Поличного знаю только то, что знают все… Нормальный был мужик… ну, со своими, конечно, закидонами. Мог послать, мог матом орать на все управление. А так — обычный мент, все страшно удивились, когда ему вломили весь этот список… У меня свое начальство, своя работа, я в этих делах вообще не Копенгаген. А то, что сидел в машине, когда Поличного не смогли задержать, так это адресуйте к моему руководству…

Парень, похоже, не врал. Сомнительно, чтобы зеленого юнца посвящали во все творимые в городе бесчинства. Маловат еще. И не сказать, что он жирует по жизни, соря деньгами от преступной деятельности.

— Максим, во всем этом деле есть масса странностей, — сказал Турецкий. — Мы подозреваем, что события, в которых нам выпала честь участвовать, — не просто охота на оборотня. Все гораздо интереснее. Подставляться, разумеется, не хочется. Но и пускать это дело на самотек… Завтра у нас воскресенье, вряд ли произойдет что-то эпохальное. Но все-таки… Не мог бы ты держать нас в курсе, если вдруг получишь информацию, связанную с нашим сегодняшним разговором?

Максим угрюмо молчал. Турецкий прекрасно, его понимал — заниматься стукачеством в родном городе не больно-то красиво. Командированные уедут (если повезет), а он останется.

— Не настаиваю, — вздохнул Турецкий, — решай сам.

— У нас не любят Махонина, — признался Максим таким тоном, словно слова из горла вытягивал на аркане, — и вообще весь отдел его не любят… Ну, это и понятно. В прошлом году Артем Аверичев подстрелил в задницу одного гада, который задумал слинять во время следственного эксперимента. Гад выжил, а отдел Махонина поднял такой вой — Артемку затаскали, душу из него вынули, он после этих нервотрепок во вневедомственную перевелся. И таких случаев — масса. Худобин — тоже неприятный тип. У нас вообще карманная прокуратура. Но чтобы заниматься явной преступной деятельностью… Это не перебор, Александр Борисович?

— Да бог с тобой, — Турецкий невесело засмеялся, — как я могу кого-то обвинять в преступной деятельности? Я тут второй день. Ладно, Максим, топай, извини, что отвлекли в нерабочее время. Но на досуге все-таки раскинь мозгами.

Они угрюмо смотрели, как молодой оперативник выбирается из ступора, почесал за одним ухом, за другим, как-то тяжело поднялся, хотел что-то сказать, но передумал, заковылял прочь. Обернулся, остановился, плечи совершили грузные подъем и опускание, но не вернулся, ушел.

— Пойдем спать, — Турецкий спрыгнул на землю. — Завтра не отлучайся из гостиницы, а если кто-то нагрянет, говори всем, что не знаешь, где я. У тебя получится — ведь ты действительно не будешь знать, где я…

Глава девятая

Несколько раз за ночь сомнения переходили в атаку, взламывали оборону его упрямства и любопытства. Он собирал последние резервы, гнал их подальше со своей территории. Утром проснулся разбитым, но быстро собрался, стараясь не шуметь в районе журнального столика. Заглянул к Нагибину — следователь спал, обняв подушку. Турецкий рассовал по карманам документы, проверил «амуницию», выложил на столик две тысячные купюры, а чтобы их не унесло «ветром», придавил пустым стаканом. На цыпочках покинул номер.

В коридоре никого не было. Он добежал до лестницы, посмотрел вниз. В фойе — пустота, за исключением работницы гостиницы, которая рылась в углу на полке, стоя к нему спиной. Он тихо спустился, развернулся на сто восемьдесят, юркнул под лестницу. Маневр остался незамеченным. Коротким коридором он добрался до заднего выхода, переместил щеколду, выбрался во дворик, загроможденный пустыми картонными коробками, перепрыгнул через траншею, по дну которой тянулась ржавая (и, кажется, дырявая) труба. Спустя минуту он уже сидел во «вчерашнем» сквере, собирался с мыслями. Было несколько минут восьмого, едва рассвело, воздух был свеж и бодрил, воробьи уже проснулись, затеяли драку в кустах. На соседней дорожке простейшие одноклеточные в засаленной одежонке пересчитывали мелочь в карманах, собирая на опохмелку. Наличности не хватало, один из одноклеточных уже посматривал с интересом на прилично одетого господина, собираясь, видимо, попросить «до получки». Лишних знакомств этим утром Турецкий собирался избегать — поднялся, зашагал прочь.

Любопытство пересилило, очень уж хотелось знать, под колпаком ли они с Нагибиным. Он перебежал пустую в воскресное утро дорогу в квартале от гостиницы, вернулся к продуктовому магазину напротив «отеля», встал в тени молоденького вяза.

Через дорогу было тихо и пустынно. Несколько тел шевелились на остановке. Киоски уже работали, но покупательского ажиотажа не наблюдалось. Напротив центрального входа в гостиницу стояла машина «Жигули» седьмой модели. Явно не такси, потому что за спиной водителя сидел кто-то еще. Водитель развалился вполоборота — затылком к Турецкому. В той же позе пребывал и пассажир. Вскоре из машины заструился сизый дымок. Потом открылась дверца, вышел человек, размял кости. Побродил вдоль бордюра, не выпуская из поля зрения крыльцо гостиницы, сбегал к киоску, вернулся с банкой прохладительного напитка.

Сидите, братцы, долго же вам сидеть… Он развернулся, зашагал в сторону Матроски. Маршрут уже отложен в памяти, и время, надо полагать, имелось — можно забежать в какое-нибудь заведение, перекусить на скорую руку…

Шансы на успех он оценивал, как пятьдесят на пятьдесят. Либо повезет, либо нет. В девять с копейками, подкрепившись в заведении со странным названием «У Егорыча», он вышел к улице Левандовского. Избегая проторенного маршрута, прокрался во двор двенадцатого дома, расположился на лавочке позади детской площадки, развернул газету, предусмотрительно приобретенную в киоске на проспекте. Он надеялся, что не ошибся в расчетах — если нужный ему человек решит прогуляться, то дорожки, находящейся в поле зрения, ему не избежать. Здесь ближайший и прямой путь к проспекту, магазинам и остановке. В другую сторону идти незачем — на том краю массива только парочка жилых домов, гаражи и склады оптово-розничной фирмы. Вопрос в другом: появится ли нужный человек…

За полтора часа Турецкий вдоль и поперек изучил газету, вызубрил наизусть котировки акций и курсы всевозможных валют, несмешные анекдоты. Местные жители посматривали на него с растущим подозрением. В десять сорок со стороны дома номер восемь появилась пенсионерка Анцигер. Старушка передвигалась короткими шажками, злобно посматривая по сторонам. В руке она несла пустую кошелку. Турецкий подобрался, сложил газету.

Старушка мазнула недобрым взором обитателей двора, в котором обустроился сыщик, побрела дальше, скрылась с глаз. Турецкий покосился по сторонам, развернул газету, засмотренную до дыр. Глянул на часы. Несколько минут спустя в направлении дома номер восемь по аллейке проехали серые «Жигули» с работниками местной милиции. В салоне сидели знакомые персонажи. Напрашивался вывод, что его отсутствие в гостинице — уже не тайна за семью печатями. Но Нагибин не звонил. Значит, визит скандалом не сопровождался. Он сидел, набирался терпения, мурлыкал под нос. Прошло еще какое-то время. Со стороны восьмого дома показалась ярко-красная «Тойота» Надежды Леопольдовны Харецкой. Машина ехала медленно, тщательно вписываясь в изгибы аллеи. За стеклом выделялся силуэт дамы в солнцезащитных очках. Снова неотложные дела не позволяют расслабиться в выходные… Турецкий в третий раз напрягся, проводил глазами машину, сложил газетку, но передумал, откинулся на спинку, забросил нога на ногу.

В десять пятьдесят девять из-за дома вывернула Валюша Латыпина. Девчонка щеголяла расклешенными джинсами с карманами в неожиданных местах, мятой майкой, похожей на майку солдата срочной службы, волосы собраны под дырявой бейсболкой, за спиной болтался крохотный рюкзачок, с успехом заменяющий современным старшеклассницам (не всем) косметичку. В ушах — наушники от плеера. Девочка размашисто шагала, не глядя под ноги, шоркала кроссовками на весь район, губы шевелились — она напевала в такт композиции.

Турецкий в четвертый раз напрягся, почувствовал, как липкая змейка побежала по впадинам позвоночника.

— Ну что ж, дорогуша, я оказался прав, — пробормотал он, — в выходной день усидеть с предками в четырех стенах практически невозможно. Ну, что ж, удачи тебе, сыщик…

Он скомкал газету, сунул ее в урну, дождался, пока девочка скроется за домом, пересек двор. Встав за деревом, ждал, смотрел. Никто не шел за объектом. Разумеется, работники милиции в серых «Жигулях» не могли ее не видеть, но перед ними стояла иная задача — караулить Турецкого. Он убедился, что все в порядке, мысленно перекрестился, побежал за девочкой, которая уже свернула за четырнадцатый дом. Пропасть он ей не дал, настиг, когда она выходила на улицу, уже собирался положить тяжелую длань на плечо, но передумал, приотстал. Девчонка шла, ничего не замечая, прыгающей походкой, беззаботно помахивала руками. Встала на бордюр, поковыряла в носу и… словно ждала, когда мимо проедет машина, чтобы шагнуть на проезжую часть! Водитель надавил на клаксон, девчонка показала ему средний палец и, задрав нос, гордо прошествовала через дорогу. Турецкий дождался, пока уберется возмущенный водитель, тоже перебежал. Валюша стояла у киоска, торгующего дисками с записями. Стукнула в окошко, вынула наушник из уха. Пока она общалась с продавцом, Турецкий украдкой посматривал по сторонам. Неприятно он как-то себя чувствовал. Вроде хвост не висел, но состояние оставляло желать лучшего. Он покосился на Валюшу. Та вертела диск, задумчиво потирала нос, стала читать названия песен, шевеля губами. Что-то спросила у человека во тьме киоска.

— Сколько-сколько? — донесся до Турецкого изумленный голосок. — Ты что, Аркаша, опупел? Да пошел ты, я лучше бесплатно из Интернета скачаю…

Она задрала нос и, отфыркиваясь во все стороны, двинулась по тротуару. Турецкий едва успел отвернуться. «Интересно, — мелькнула мысль, — он сильно смахивает на педофила, пасущего жертву?»

А далее Валюша двигалась со всеми остановками. Встала у другого киоска, порылась в кармане, выгребла несколько монеток, приобрела подушечки «Орбит», бросила пару в рот, стала яростно жевать. Вновь остановилась, пройдя несколько метров, достала из кармашка в районе коленки сотовый телефон, набрала номер. Турецкий подобрался поближе.

— Привет, Ксюха, — смачное жевание не мешало Валюше говорить, но речь выходила очень своеобразная. — Ты как, нормально?… У, блин, счастливая! А у моих дачи нет, дома сидят, нервы мотают, задолбали уже… Так я подскочу минут через двадцать?… Клево, подруга, уже еду.

Она отправилась дальше, не доходя до остановки общественного транспорта, встала у палатки, торгующей периодикой, выбрала журнал для недоразвитых подростков, стала сосредоточенно его листать. Время для «захвата» было самое подходящее. Турецкий приготовился к броску. Но тут к остановке, грохоча, как трактор, подъехал длинный автобус «Вольво» — из тех, что в Швеции были на выброс, а в России обрели вторую жизнь. Валюша бросила на него взгляд, ахнула, швырнула журнал на место и, подхватив выпавший из уха наушник, побежала на остановку.

Турецкий заскочил в последнюю дверь. Отдышался — ничего себе рывок… и сразу встретился со строгим взглядом «распространительницы» билетов. Система оплаты за проезд в местном транспорте была предельно простая. Порывшись в карманах, он сунул в мозолистую длань кондуктора скомканную десятку, оставшуюся после вчерашнего пива, добавил пару железных монеток. Дама с достоинством кивнула, оторвала билет и принялась придирчиво осматривать других пассажиров на задней площадке. Давно ему не приходилось пользоваться услугами общественного транспорта. В какой-то чуждый мир попал… Салон автобуса в воскресный день был заполнен едва на треть, никто на него не смотрел. Он сместился к окну, взялся за поручень, украдкой, из-под руки принялся изучать ситуацию на передней площадке. Валюша оказалась на одной с ним линии, стояла под табличкой, извещающей, что во избежание травматизма граждане должны своевременно оплачивать проезд, жевала, слушала музыку, смотрела в окно. С психологическим портретом девчонки, кажется, проблем не было. Внешний облик решительно соответствовал внутреннему содержанию. Сомнительно, что своей неказистой внешностью она производила впечатление на одноклассников и ребят со двора. Невысокая, костлявая, с длинной шеей, носом-пимпочкой, бейсболка надвинута на уши, благодаря чему ушные раковины оттопырились, торчали почти горизонтально, на что ей было глубоко плевать. Валюша была поглощена своими взрослыми мыслями. Обычная девчонка-подросток, Турецкий даже усомнился на мгновение, действительно ли она сделала то, что он собрался ей вменить…

Автобус резко затормозил. Возгласы негодования прокатились по салону. Толстый паренек, стоящий перед Валюшей, едва не придавил ее своей массой. Она доступно высказала все, что думает по этому поводу, отпихнула толстяка. Паренек смутился, покраснел. Автобус сделал остановку. Выходить Валюша пока не собиралась, покосилась на разъехавшиеся двери, смерила независимым взглядом поднявшуюся в салон пенсионерку. Кондуктор завершила обилечивать заднюю площадку, проталкивалась вперед, отдавливая ноги пассажирам. В силу профессии, у нее была прекрасная зрительная память. Спустя минуту она уже висела каменной глыбой над Валюшей, строго на нее смотрела. Валюша не реагировала. Дама что-то процедила. Валюша покосилась на работницу, изобразила бездну раздражения, вынула из уха наушник. Кондуктор снова попросила оплатить проезд. Валюша с устойчивой миной — как вы все меня достали! — забралась в карман, выудила горстку мелочи и, оторвавшись от поручня, принялась пересчитывать денежки. Мелочи не хватало — причем не хватало сильно. Валюша забралась в другой карман, в третий — там вообще ничего не было. Она поджала губки, развела руками. Женщина с билетами мягким нравом не отличалась, а в данной ситуации и вовсе взбеленилась. Стала вопить. Валюша в долгу не осталась, дерзко гаркнула в ответ. Кондуктор оторопела. Ситуация становилась критической. Турецкий уже протискивался на переднюю площадку. Кондукторша схватила Валюшу за плечо, та вырвалась. Лай нарастал. Вступила пенсионерка, вошедшая в автобус, стала кричать, что нынешняя молодежь вся такая, с ней давно пора что-то делать, выслать на Соловки или что похуже, и куда мы только катимся! Вступали в дискуссию остальные пассажиры. Злорадно похихикивал упитанный отрок.

— Вася, останови автобус! — проорала на весь салон кондуктор. Валюша уже сообразила, что спокойно доехать по назначению ей не дадут, юркнула в щель между кондуктором и пенсионеркой. Двери распахнулись, она скатилась по лестнице.

— Пешком дойдешь, засранка! — орала ей вслед кондуктор. Турецкий ахнул, оттолкнул тупо хрюкающего толстяка, устремился к выходу. Двери захлопнулись у него перед носом. Он судорожно надавил на кнопку.

— А ты куда собрался?! — заорала тетка. — Нету тута остановки!

Вступать в перебранку было, по меньшей мере, глупо. Не в Америке живем, это там на лицах у людей — фальшивая вежливость. В России — искренняя ненависть. Турецкий удерживал кнопку, пока не распахнулись двери. Вывалился на улицу под кудахтанье кондуктора и возмущенный гомон пассажиров. Завертел головой, где же они, господи?..

Автобус встал посреди пролета, не дотянув до площади Тавровского. С обеих сторон типовые, хотя и недавно покрашенные пятиэтажки. Тротуары за шеренгами тополей, редкие машины несутся, как на пожар. Автобус тронулся. Валюша успела пробежать несколько метров, но, видимо, задержка автобуса привлекла ее внимание. Она обернула раскрасневшуюся от возмущения мордашку.

— Ужель та самая Валюша? — ухмыльнулся Турецкий. — Что же ты, девочка? Не научилась пользоваться противозайчаточными средствами?

Она узнала его почти сразу. Ахнула, глаза округлились, дернулась — сработал верный инстинкт. Но Турецкий уже хватал ее за руку — она забилась раненой птицей.

— Отпусти, идиот!

— Стоять, шмакодявка! — Он схватил ее за грудки, встряхнул. — Куда бежать собралась? Все равно ведь домой вернешься, зачем тебе эти неприятности?

— Отпусти! — визжала она. — Я сейчас милицию позову!

— И я ей все расскажу, кто ты такая и что сделала, — Турецкий отпустил девчонку. Она не убежала, стояла, тяжело дышала, смотрела на него исподлобья, с растущей злобой. Их взгляды скрестились — чуть искры не посыпались. Слава богу, не ошибся он в своем нелегком выборе. Это было именно то, что нужно.

— Ну, че надо? — пробормотала Валюша. — Чего уставился так?

— Хотел найти в тебе внутреннюю привлекательность, — признался Турецкий, — теперь ищу внешнюю.

— Ну и как? — дерзко вымолвила она.

— Опустим эту тему, — усмехнулся он. — Сложившиеся обстоятельства затрудняют диагностику. Моя фамилия Турецкий, если помнишь. Следователь. Из Москвы.

— Да пошел ты, следователь Турецкий из Москвы…

— Фу, как некрасиво, — поморщился он. — Ты, Валюша, ходячий анекдот. Сбежал попугай, детям до шестнадцати ловить не рекомендуется. Пойдем, — он потянул ее на тротуар, — не будем маячить бельмом. Давай договоримся, мы с тобой не друзья, но и не враги. Просто поговорим, и если твой рассказ тронет мою черствую душу, обещаю никому не рассказывать о твоем возмутительном поступке.

— Да пошел ты, — повторила она как-то неуверенно, сдула прядь волос, пробившихся через козырек.

— Замечательно, — улыбнулся Турецкий. — О твоем воспитании, жизненных взглядах, политических и религиозных убеждениях мы поговорим в другой раз. Так и быть, если тебе так удобнее, разрешаю обращаться ко мне на «ты». Но постарайся обойтись без посылов, а то по затылку тресну.

— А я вообще не понимаю, что тут происходит, — девчонка вызывающе вскинула нос.

— Скажу тебе по секрету, я тоже. Вот и хочется с твоей помощью разобраться. Слушай, — он снова взял ее за плечи, развернул к себе, постарался соорудить располагающую мину, — есть такой ужастик «Я знаю, что вы сделали прошлым летом». Держу пари, ты его видела.

— Ну, видела, — призналась девчонка. — И даже продолжение.

— Так вот, я не знаю, что ты делала прошлым летом, и знать не хочу, не мое это дело, но я прекрасно знаю, что ты сделала текущим летом. Благодаря твоему поступку встала на дыбы вся правоохранительная система Дубовска, зашевелилась милиция и прокуратура в Москве, работают на износ сотни людей и вылетают в трубу громадные деньги налогоплательщиков. Ты не маленькая, понимаешь, о чем я говорю. И все — благодаря твоему поступку. Но обстоятельства складываются так, что я не горю желанием хватать тебя за шкирку и тащить в ближайшее отделение милиции, где тебя запрут на очень долгий срок. Не посадят, но нервы помотают. И жизнь твою дальнейшую пустят под откос. И родичам мало не покажется. Тебе до лампочки, но пожалей родителей, им и так в этой жизни не сладко. Я хочу во всем разобраться — сам, без привлечения местных властей. Помоги мне. Обещаю — про тебя никто не узнает. И избавь меня, ради бога, от того, что ты уже собралась сделать: ни о чем не знаю, ничего не делала. Ты почти взрослая, учись отвечать за свои поступки.

— Какая чуткая, проникновенная речь, — девчонка скривила большой рот. — Ох, уж мне эти нотации!..

Они стояли посреди тротуара. Редкие прохожие обходили их, с любопытством поглядывая на странный тандем. Турецкий молчал. Ради пущей доверительности, убрал руки с ее плеч, отодвинулся на полшага. Валюша подняла глаза, и его посетила странная мысль: в глубине души она совсем не такая, каковой хочет казаться. Глаза у нее были осмысленные, глубокие, непростые. Ей было страшно, интересно, она разрывалась, ее терзали противоречия. Вспомнила, что куда-то собиралась, глянула на часы — обыкновенные копеечные часики из черного пластика.

— Во хрень, — сказала, — мне же к Ксюхе надо.

— А больше тебе никуда не надо? — разозлился Турецкий. — К Ксюхе пойдешь, когда настанут более благоприятные времена. А когда они настанут, зависит только от тебя. Ладно, не пугайся, — он потрепал девчонку по плечу. — Давай куда-нибудь присядем, ты расскажешь свою невероятную историю — как тебе удалось обмануть целый легион обученных сыскарей — и, возможно, я тебя отпущу.

— Отвечаешь, Турецкий? — она прищурилась.

— Зуб даю, — поклялся он и даже подтвердил свои слова общепринятым (хотя и устаревшим) жестом, — если в твоем рассказе меня, конечно, все устроит. Пропал один человек, ты, наверное, в курсе? Хорошо бы его добыть.

— А где я тебе его добуду? — по инерции бросила Валюша. — В фотошопе нарисую?

Он хотел отозваться в том же духе, но вдруг почувствовал, как кожа на висках покрывается гусиными мурашками…

* * *

— Турецкий, с тобой все в порядке? — прошептала Валюша, делая круглые глаза. — Ты позеленел, это что-то значит?

— Тихо, девочка, не шевелись…

Он скосил глаза. А вот это уже никуда не годится… Серые «Жигули» стояли на противоположной стороне дороги — очень уж похожие на те, что пасли Турецкого у гостиницы. Опустилось стекло, вылупилась мужская физиономия. Любитель прохладительных напитков. Это действительно ни в какие ворота. Как смогли их выследить? Жар ударил в голову. Только не надо паниковать, дергаться, показывать, что знаешь про «крючок»… Мужчина пристально смотрел в их сторону. Поднес к губам предмет, похожий на рацию. Просто замечательно. Он должен уйти. Но уйти таким образом, чтобы этот уход не ассоциировался с явным и паническим бегством…

— Турецкий, мне уже можно шевелиться? — прошептала Валюша. — А то ухо чешется…

— Даю вводную, Валюша, — он вздохнул обреченно. — На той стороне дороги стоит машина, и двое работников милиции очень пристально на нас смотрят. Один из них только что связался с руководством. Если мы останемся на месте, возможно, не случится ничего страшного. К нам подойдут, я попробую отбояриться — мол, встретились случайно, все такое. Но может не прокатить — я у них со вчерашнего дня в черном списке. Тебе придется им все рассказать — иначе не слезут. Выбирай — остаемся на виду или попробуем смыться?

Ох, не знаю, Турецкий, — выдохнула Валюша. — Вопросики ты ставишь — просто одуреть. Я тебе одно скажу — тот дядька ни в чем не виноват.

— Догадываюсь. Решайся, Валюша.

— Пошли отсюда, а, Турецкий?

— Тогда улыбнись, тебя снимают. Пойдем туда, — он показал подбородком. — Идем неторопливо, с достоинством, мы просто гуляем, мило беседуем…

Они шли по тротуару — мимо жилого пятиэтажного дома, в котором не было ни одной двери — все подъезды были обращены во двор. За домом просматривалась внушительная пристройка — похоже, там располагался магазин.

— Ну, ни хрена себе угодила в уголовную историю… — шептала Валюша посиневшими губами. — Рассказать кому — не поверят…

— Ты не сегодня в нее угодила. Так что не жалуйся. Неужели никогда не попадала в истории?

— Да что ты, Турецкий, я вообще девочка ромашка, у меня опыта — никакого. Я книжки люблю читать, с мамой ругаться, музыку слушать. Я просто с виду такая приблатненная, а на самом деле я очень мягкая и пушистая…

Она семенила рядом, страшно боялась и очень хотела взять его за руку. Жжение в затылке становилось нестерпимым. Он ускорил шаг — до магазина оставалось метров двадцать. Он не выдержал — повернул голову. Серые «Жигули» пропустили рейсовый автобус, развернулись посреди проезжей части и неторопливо катили за ними, смещаясь к первой полосе. Они уже почти поравнялись с крыльцом магазина. «АО Тулинка», — извещала вывеска.

— Что это? — пробормотал он.

— А я знаю? — фыркнула Валюша. — Я за продуктами только в холодильник хожу.

— Но служебный выход обязательно должен быть, верно? Давай за мной, Валюша, и постарайся воздержаться от комментариев…

Он медленно поднялся на крыльцо, открыл дверь, вошел первым. Магазинчик — что-то вроде компактного супермаркета. Полдесятка посетителей, столько же продавцов, полки, забитые товаром. Он шагал вдоль ряда, подглядывая в стекло витрины. «Жигули» остановились напротив входа, выбрались двое, потянулись к крыльцу. Значит, следить за ними больше не будут — в лучшем случае, вежливо попросят следовать за ними. Он ускорил шаг, Валюша едва поспевала. Дверь служебного помещения пряталась в углу — за витриной с копчеными курицами и такой же колбасой. Он направился туда, не раздумывая, распахнул дверь, пропустил вперед ребенка.

— Эй, мужчина, — заволновалась продавщица в отделе колбас. — Сюда нельзя, куда это вы собрались?

— Простите, мэм, очень крупная нужда, — буркнул он. — Если нельзя, но очень хочется…

Они почти бежали по полутемному коридору, мимо каких-то дверей, нагромождений коробок, чуть не сбили грузчика, втаскивающего в магазин упаковку «Пепси-колы». У крыльца стоял фургон под разгрузкой. Они пробежали мимо него, Турецкий завертел головой.

— Туда, — кивнул в просвет между приземистыми зданиями. — Думай, Валюша, что тебе подсказывают фантазия с воображением? Где тут можно отсидеться?

— Нигде, Турецкий, просто побежали, — выдохнула Валюша, вырываясь вперед…

Метров двести они бежали нормальным спринтерским бегом, благо в глуши дворов добропорядочных горожан в этот час было не так уж много. Выбежали на хоккейную коробку, по которой пацаны гоняли мяч и обменивались недетскими выражениями.

— Сюда! — крикнула Валюша, ныряя под сень кустов. Он устремился за ней. Пахло не очень аппетитно, они пробежали мимо парочки металлических гаражей, пустующего «стойбища» бомжей, напоенного изысканными ароматами, маневрировали между крышками погребов. Постороннему зрителю, наверное, могло показаться, что эти двое увлеченно играют: то мужик азартно носится за девчонкой, то девчонка за мужиком.

— Все, Турецкий, больше не бежим, надоело, — Валюша встала, уставилась на него с легким презрением. — Что, уже устал?

— А ты знаешь, сколько мне лет? — он не мог отдышаться, согнулся, уперев ладони в колени.

— А меня это касается? — фыркнула она. — Ладно, иди за мной, и постарайся не дышать, как паровоз.

Чинным шагом они проследовали несколько дворов, выбрались на оживленную улицу. К остановке общественного транспорта подходила маршрутка под номером сорок четыре.

— Поехали, — встрепенулась Валюша, — пара остановок, и нас уже никто не сделает. Только платить придется тебе — у меня в кармане вошь на аркане.

— Я знаю, — усмехнулся Турецкий, переходя на бег.

Они вышли у местного открытого стадиона на проспекте Маршала Конева, перебежали дорогу и несколько минут спустя уже сидели в пустынном скверике — напротив неработающего (и основательно разрушенного) фонтана, украшенного облезлыми грациями. Не успели отдышаться, как зазвонил телефон. Он решил не отвечать, но, все же, ответил — высветились инициалы Нагибина.

— Чем занимаетесь, Александр Борисович? — осторожно осведомился напарник.

— Спортом, — чистосердечно признался Турецкий. — Надеюсь, тебя еще не прибрали в СИЗО, Олег Петрович?

— Типун вам на язык… Ладно, судя по голосу, вы еще на свободе. Слушайте, может быть, нам все-таки свалить отсюда подобру-поздорову?

— Что-то новенькое?

— Да просто предчувствие без ножа режет… Вы ушли, примерно через час нарисовались двое парней с корками местного ОРБ, настойчиво хотели вас видеть. Я сказал, что не имею понятия о вашем местонахождении, они весьма осерчали, хотели забрать меня с собой, не имея на то ни малейшего основания. Вы бы слышали, как я орал, Александр Борисович. Я на тещу так никогда не орал, как на этих идиотов. Они смутились. Больше всего их впечатлило имя Генерального прокурора, которым я владею в совершенстве. Они ушли, чертовски раздосадованные, а я вот сижу, не знаю, как жить дальше. Кстати, спасибо за деньги.

— Это не значит, что ты их должен немедленно пропить. Сиди, Олег Петрович, это лучшее, что ты можешь сделать. Мне не звони, я сам позвоню, когда посчитаю нужным. Если все же возникнет железная причина со мной связаться, набери мой номер, дождись трех гудков, отключись и набери снова. Только в этом случае я отвечу.

— Неужели мы действительно попали в дерьмо, Александр Борисович?

— А куда еще? Это наша родина, товарищ. — Он отключился, задумчиво уставился на телефон, помедлил, набрал Меркулова. Старый наставник и товарищ оказался вне зоны доступа. Как по заказу. Позвонить кому-нибудь в Генеральную прокуратуру? И что он скажет? Подробно опишет свои подозрения, которые к делу не пришьешь? Ответ понятен: работайте, товарищ Турецкий. А свои подозрения касательно работников наших доблестных и неподкупных правоохранительных органов засуньте себе в задницу. Не мудрее ли действительно попробовать хоть в чем-то разобраться?

Телефон забился в руке. Он уставился на него с испугом. Номер абонента закрыт, но, кажется, ясно, кто это может быть. Капитан Махонин, следователь Худобин, кто там еще? Не ведающий, что творится в его конюшнях Короленко? Это явно не Максим Леонович — телефон оперативника был забит в память…

— Отвечать не будешь? — шмыгнула носом Валюша.

Он подумал и покачал головой.

— Не хочется. Кстати, выполни, пожалуйста, просьбу. Позвони кому-нибудь из родителей, скажи, что у тебя все хорошо, но придешь ты, скорее всего, поздно, уехала с подругой за город… в общем, сама придумай, куда ты уехала. И самое главное, чтобы они тебе не звонили, поскольку у тебя садится батарейка. Пусть не волнуются. После этого выключи телефон и смотри на меня преданными глазами.

— Хорошо, — она пожала плечами и посмотрела на него очень пристально. — Я отцу позвоню, хорошо?

Он встал, отправился к фонтану, чтобы не смущать девочку. Пока она объяснялась с родителем, задумчиво смотрел на пыльное каменное изваяние, до которого у городских властей в годы процветания не дошли руки, а теперь уж и подавно не дойдут. Валюша не спросила, почему она должна сделать именно так. Наверное, поняла. Если подступятся к родителям с угрозами, заставят позвонить ей — она приедет, никуда не денется. А если телефон выключен, то сколь угодно можно угрожать и вертеть ножом у горла — акция устрашения теряет смысл, если абонент недоступен.

— Эй, Турецкий! — окликнула Валюша. — Я уже позвонила, смотрю на тебя преданными глазами, можешь возвращаться.

— Все в порядке? — он подошел и сел на лавочку. Она отмахнулась.

— Плевое дело. У меня отец не злой.

Впервые за долгое время он не знал, как себя вести. Любое решение могло стать ошибочным — и даже до принятия оно уже представлялось ошибочным. Как же его угораздило втянуть ребенка в непредсказуемую криминальную историю? Девочка посматривала его исподлобья, ждала, когда же он соизволит открыть рот.

— Девочка, ты влипла в скверную историю, — выдать что-то более уместное он так и не сподобился.

— Нет, Турецкий, — она печально улыбнулась. — Это ты, умник из умников, втянул меня в скверную историю. До сегодняшнего дня меня никто не подозревал. И дальше бы не стали, с какой стати? Я же не полная дура. Но ты вломился в посудную лавку, и все пошло кувырком. Мог бы поизящнее меня подловить.

Он знал, что она права, во всем виноват исключительно он со своей неуклюжестью. Но кто же знал, что у этих парней нюх на его шкуру? Как они смогли их вычислить? Теперь не удастся представить дело случайностью. В том, что Турецкий темнит и кое-что знает, эти люди убедились еще вчера при помощи мелкого технического приспособления. Турецкий сконфуженно молчал.

— Ладно, будешь моим должником, — вздохнула Валюша, — купишь мороженое. Да ты не думай, я не считаю, что ты такой уж неуклюжий. Эти бестолочи из милиции неделю бились и ничего придумать не могли. А ты приехал и сразу понял, что это я. В чем я прокололась?

— Ни в чем, — признался он. — Просто метод есть такой: не можешь найти причастного, исключи непричастных. Старушку Анцигер я сразу исключил. Подозревать такую — себе дороже. Ума не приложу, при каких условиях могло бы произойти такое, что она спрятала Поличного. И как он потом прошел через все стены. Оставались три квартиры: третья, пятая и седьмая. Характерно, что во всех этих квартирах отдельные окна выходят на торец здания. Уйти Поличный мог только здесь. Задняя сторона дома находилась под наблюдением, передняя — тоже, а вот про торец как-то не подумали. А там глухие кусты, если в них свалится человек, то снаружи не заметишь. А потом ему предстоит лишь дождаться удобного случая, перебежать аллейку и утонуть в бурьяне перед бойлерной. А там — поминай, как звали. Ведь милиционеры тоже люди, они не могут держать под наблюдением каждый метр пространства. Словом, было понятно, что ушел он здесь. Но спуститься с третьего этажа как-то проблематично, сколько же простыней навязать надо? А пропащий был мужчиной увесистой комплекции. С четвертого этажа — совсем невероятно. А со второго, обладая желанием — никаких проблем. Сама знаешь — если очень захотеть, можно в космос полететь. После этих нехитрых выкладок я остановился на вашей квартире. Но твою маму я исключил, и знаешь, почему? А потому, что на торец здания выходят только окна твоей комнаты — вот почему. А подозревать причастность сразу обеих — матери и дочери — как-то. сложно, согласись?

— Ну, да, с маман я бы точно не скорешилась, — вздохнула Валюша. — А почему менты не смогли придумать то же самое?

— А они не думали, они удивлялись и психовали. Удивляет меня в этом деле, — причем удивляет очень сильно, — знаешь, что?

— Не, не знаю, — замотала головой Валюша.

— Как случилось, что ты проснулась раньше родителей? Ведь ты в принципе не могла проснуться раньше Анны Андреевны и Павла Сергеевича.

— А мне Терентий на голову свалился, — простодушно призналась Валюша.

— Терентий? — не сообразил Турецкий. — Домовой, что ли?

— Кот. Взял за моду спать в изголовье кровати — как раз надо мной. Приснилось, видно, что-то страшное — как грохнется на меня! Я давай его гонять, он под кровать с перепугу забился, а я потом уснуть не могла — вертелась, баранов считала, обматерилась вся…

Турецкий засмеялся. Простейшее объяснение, как всегда и бывает. Валюша по инерции продолжала повествовать, но здесь уже без сюрпризов. Пришлось поступиться своими принципами — встала, сходила в туалет, глотнула холодного чаю. Послушала из-за закрытой двери, как храпят родители. Решила покурить, пока не начались «плановые» воскресные разборки. Взяла сигарету, зажигалку, на цыпочках прокралась в прихожую, от крыла дверь, выбралась в подъезд. Но даже прикурить не успела. Пролетом ниже стоял сосед из квартиры напротив — в шлепках, с мусорным ведром. Никогда она ничего не имела против этого дядьки, хоть он и выражал недовольство Валюшиными перекурами. Дядька как дядька, лицо у него немного грустное. Она знала, что Евгений Михайлович работает в милиции, но в форме ни разу его не видела и как-то не ассоциировала этого человека с миром ментов. Он оторвался от окна, выходящего во двор, посмотрел на нее как-то странно, неуверенно начал подниматься. «Валюша, выручай, — пробормотал. — Твои родители уже проснулись?» Она ответила, что нет. Он бормотал дальше — про машину, что стоит во дворе, что его хотят арестовать, а он ни в чем не виноват, что его подло подставили, что в этом городе творится полный беспредел, и она не должна верить всему, что будут про него говорить. Он был испуган, жалок, потрясен. План созрел в голове моментально. «Вы с ведром убегать будете?» — насмешливо спросила Валюша. Он спохватился, побежал наверх, бросил ведро на площадке перед люком, вернулся. Она поманила его в квартиру. На цыпочках они прошли мимо родительской спальни, заперлись у Валюши в комнате. Он связал простыню с пододеяльником, выглянул из окна. «Нормально, Валюша, здесь спокойно». Стал привязывать свободный конец к батарее. «Вам есть куда идти?» — спросила Валюша. Он удрученно покачал головой — все места легко проверяются. И тут на Валюшу навалился приступ невиданной щедрости — очень уж сильное впечатление произвел на нее этот подавленный мужчина. Русские женщины — они такие сострадательные. Она отдала ему все, что у нее было — три сотенные бумажки, немного мелочи. Забралась в шкаф, достала старый отцовский плащ, из которого еще в детстве собиралась сшить парашют (да и слава богу, что не сшила), какие-то рваные ботинки. Отдала старый сотовый со старой СИМкой. «Валюша, где я могу отсидеться недельку?» — взмолился Поличный. Она размышляла недолго. В деревне Тасино у семьи Латыпиных когда-то был дом — использовался в периоды отпусков в качестве дачи. Формально он до сих пор являлся их собственностью, хотя уже несколько лет они там не появлялись — больше маетни, чем отдыха. Деревня депрессивная, многие дома уже в те годы были заброшены, население — несколько старушек, доживающих свой век. Она объяснила, как туда попасть — добраться до вокзала, проехать на тульской электричке три остановочные платформы — Щечино, Сплавное и Павино, выйти на четвертой — в Подгорном, поймать какую-нибудь машину до Тасино, но это вряд ли, никакая машина туда не пойдет, но можно шесть километров пешком, крайний дом на южной околице. Вряд ли местные старухи станут выяснять, что за жилец поселился, но допустимо, в крайнем случае, сослаться и на Латыпиных. «Хорошо, я там посижу, пока шум уляжется», — сказал Поличный, с глубоким чувством поблагодарил смелую девочку, выбросил простыню с пододеяльником за борт и съехал вниз. «Операция» прошла успешно. Прохожих не было, милиция ловила ворон. Валюша успела смотать белье, услышала скрип за дверью — поднялась мать. Она разделась, шмыгнула в постель, притворилась спящей. Мать поверила. А потом в прихожей стартовал перезвон, нагрянула милиция. У Валюши сжалось сердце, но потом отпустило — никто и не думал ее подозревать…

— Он сказал, что посидит в Тасине неделю или другую, — закончила Валюша. — Постарается связаться с людьми, которые должны ему поверить. Но знаешь, Турецкий, — она скептически покачала головой, — аккумулятор в том телефоне был еле живой, зарядного устройства я ему не дала, а если бы и дала — в Тасине нет электричества. Сомневаюсь, что он вообще смог до кого-то дозвониться.

— Ты ему не звонила?

— He-а. Уговора не было. Да и он не хотел меня подставлять. У него ответственности за жизнь ребенка гораздо больше, чем у тебя, Турецкий.

— Стало быть, и он тебе не звонил?

— И он не звонил.

— Ты уверена, что он отправился именно в Тасино?

— Ну, уж извини, Турецкий, чего не знаю, того не знаю, — Валюша развела руками. — А куда он еще в таком виде — старый плащ, трико, рваные ботинки…

— Хорошо, — согласился Турецкий, — допустим, он подался в Тасино. И милиция по дороге это чудо не остановила. И какова вероятность, что Поличный до сих пор там? Живет жизнью отшельника, обзавелся Шариком, котом Матроскиным…

— Я что, должна вывести формулу вероятности? — рассердилась Валюша.

— Позвони ему.

— Хорошенького ты мнения о моем старом аккумуляторе… — Она равнодушно пожала плечами, включила телефон, отбила комбинацию цифр. — Послушай сам. «Телефон разряжен или находится вне зоны действия сети».

— Это нехорошо, Валюша. Наш… м-м, назовем его так условно, невероятный противник, знает, что я в контакте с тобой. В контакте неспроста — уж точно не по причине твоего сокрушительного обаяния. Построив нехитрую логическую цепочку, они поймут, что это ты помогла бежать Поличному. Держу пари, что через час или два у них будет информация о вашем заброшенном доме в Тасине — ведь у твоей мамы девичья фамилия не Космодемьянская?

Валюша растерянно поигрывала телефоном. Он зазвонил — она его чуть не выронила.

— Ой, мама звонит… — она уже несла телефон к уху, когда он рявкнул:

— Не отвечай! — она уставилась на него испуганно, отвела телефон от уха, прикрыла второй рукой, чтобы не отобрали.

— Объясни, Валюша, что из того, что я тебе сказал, ты не поняла?

— Господи, что я делаю… — Она выключила телефон, стянула рюкзачок, сунула в накладной кармашек.

— Уже лучше, — ухмыльнулся Турецкий, — еще немного тренировки, и ты начнешь схватывать с полуслова.

Они молчали, выжидающе смотрели друг на друга.

— Дядя Женя мне сказал, что у него есть компрометирующие материалы на многих видных деятелей нашего городка, — скромно сказала Валюша. — Он их может вывести на чистую воду, но для этого ему нужно время и еще какие-то условия… я не поняла. Скажи, Турецкий, а милиция везде покупается и продается?

Он отшутился:

— Они просто халтурят. В свободное от работы время трудятся на стороне противника. Какие бы ни были у дяди Жени компрометирующие материалы, он не мог их сунуть с собой в трико, выходя в подъезд с мусорным ведром. А если хранил дома, то там их уже нет. Так что забудь, нет никаких материалов. А что касается дяди Жени… Сейчас ты мне популярно объяснишь, как добраться до Тасине, а потом идешь к какой-нибудь старой забытой подруге, о которой не знают твои родители и остальные подруги, и сидишь там, пока рак на горе не свистнет.

— Ты что, с дуба рухнул? — она покрутила пальцем у виска. — Как я могу узнать, когда он свистнет, если к вечеру у меня разрядится телефон, а домой, сам говоришь, нельзя? Нет у меня таких подруг, к которым я могла бы отправиться на постоянное место жительства. У всех матери, отцы, отстойные взгляды на жизнь… И еще — на твоем месте я бы в одиночку в Тасино не совалась. Гиблые там места. Если не можешь взять с собой роту десантников, то возьми хотя бы меня. И не смотри, как Ленин на вошь. Во-первых, без меня тебе туда не пробраться. Во-вторых, дядя Женя с тобой даже разговаривать не будет — сделает засаду, отоварит оглоблей, и спокойной ночи, мальчики и девочки… Серьезно, Турецкий, не выкаблучивайся. Возьми меня с собой, тебе же веселее будет.

Он рылся в мыслях, выискивая подсказку. Подсказок не было. Девчонка смотрела на него большими незамутненными глазами, ждала, пока он примет это единственное неверное решение.

— Учти, электрички через Колядино ходят не так уж часто, — добавила Валюша, — и еще, на нашем месте я бы не совалась на вокзал в Колядино. Это слишком просто, и нас там приберут. Следующая остановка электрички — в Щечино, вот туда мы и должны добраться на машине, не имеющей отношения к городскому таксопарку. Отсюда ехать примерно минут тридцать — поскольку перегон длинный. И третье, Турецкий. В электричке нам лучше разделиться: ты поедешь в одном вагоне, я поеду в другом. Будут искать высокого мужчину в кожаном пиджаке и маленькую девочку с рюкзаком, которые путешествуют вместе. На мужчин и девочек в отдельности смотреть не будут. У них же нет, надеюсь, наших фото? Выходим в Подгорном и вновь воссоединяемся, идет?

— Может, у тебя еще и «в-четвертых» имеется? — сварливо пробрюзжал Турецкий.

— Да, имеется, — кивнула Валюша, — оно логично вытекает из третьего. Не хочу претендовать на твои финансы, но что-то надо делать с нашей внешностью. Так дальше продолжаться не может, Турецкий. Мы должны быть Незаметны, понимаешь? А наша одежда — слишком вызывающа и видна за километр. В такой одежде трудно бросать вызов природе…

Когда он очнулся от раздумий, она, склонив головку, с интересом его рассматривала. «Кто из нас умнее?» — с какой-то глупой мужской ревностью подумал Турецкий.

— И где нам лучше ловить машину? — проворчал он.

— Нигде, — хихикнула девчонка, — гони пятьсот рублей и сиди кури. Я сбегаю за машиной, найду чего-нибудь. Да не волнуйся, я справлюсь, все пройдет штатно.

Глава десятая

На громыхающем тарантасе, водитель которого за сиреневую купюру согласен был ехать хоть до Колымы, они промчались проспект Маршала Конева, за несколько минут миновали дубовское захолустье — несколько кварталов аварийных бараков.

— Не обращай внимания, — покосилась на него Валюша, — в Нью-Йорке тоже есть такие места.

— И давно ты из Нью-Йорка? — проворчал он.

— Я путешествую только мысленно, — ухмыльнулась девчонка, — я дальше Тулы вообще нигде не была, довольствуюсь каналом «Дискавери». Но какие мои годы, согласись? Вздремни, Турецкий, за окном ничего интересного больше не будет.

Он давно уже понял, что палец в рот ей лучше не класть — откусит по самое колено. За окном мелькали поля, увенчанные стайками «быстроногих» стрижей, березовые перелески. Асфальтовое покрытие давно оборвалось, машина прыгала на ухабам, доставляя этим самым удовольствие всем сидящим в салоне, кроме Турецкого. Шофер беззаботно посвистывал, временами косился в зеркало на странную парочку, Валюша держалась за ручку над дверью и каждый раз, подлетая к потолку, восторженно вопила «Оппа!». Подобные ощущения Турецкий испытывал, когда в далекие студенческие годы пролетал на «кукурузнике» над кукурузными же полями, направляясь в стройотряд под Брянском. Но в том путешествии давали картонные пакеты, и он был несколько помоложе.

Дорога петляла, зарываясь в поросшие гигантскими борщевиками пустоши. И вдруг вылетела к кладбищу — неизменному спутнику хоть какой-то, но цивилизации. Стая ворон, испуганная грохотом, взмыла с заросшего молочаем бугра. Но вот кресты и покосившиеся памятники остались в стороне, потянулась заброшенная ферма, зияющая пустыми глазницами. Одна из глазниц оказалась не пустой — оттуда немигающим взором таращилась на гремящую колымагу черная лошадиная морда. И снова извечная русская «идиллия» — дорога, вспаханная ковровой бомбардировкой, непересыхающие лужи в глубоких рытвинах, «пьяные» столбы линии электропередач. Деревня стартовала внезапно. Просевшая крыша всплыла из-за ломаного очертания плетня. Дорогу перегородил ржавый остов трактора «Кировец». Водитель сбросил скорость, объехал преграду. Собака с радостным гавканьем бросилась под колеса. Шофер ругнулся, чуть не наехал на забор, увенчанный насаженными на штакетины кирзовыми сапогами и человеческим лицом, выражающим ленивое любопытство. За развалюхами на околице потянулись нормальные частные дома, отдельные из которых можно было отнести к зажиточным. Дорожное покрытие стало практически плоским, расширилась проезжая часть. Подросла этажность зданий, и несколько минут спустя водитель остановился перед унылой бетонной постройкой, символизирующей, судя по всему, местную остановочную платформу.

Получив обещанную сумму, водитель испарился. Обстановка менялась кардинально, не в лучшую сторону. «Привокзальная площадь» переживала трудные времена. Рыночные ряды пустовали, став прибежищем своры бездомных собак, не проявляющих, к счастью, склонности к агрессии.

Здесь не было никакого транспорта, не считая запряженной лошадью повозки, нагруженной молочными баками — она стояла у строения с надписью «Продукты». О наблюдении со стороны дубовских законников речь пока не шла. У магазина старушки торговали редиской, укропом, прошлогодней картошкой, ходили люди не самого презентабельного вида. Безбожно чадя, подъехала «Газель». Турецкий насторожился. Но это были «свои» — выбрался водитель в спадающих трико, поплелся к кузову, распахнул двери. Через минуту он уже ругался с упитанной теткой по поводу доставки товара. Показалась местная молодежь: двое парней, умирающих от скуки, не знающих, куда применить свои энергию и таланты, с любопытством уставились на новоприбывших — особенно на Валюшу, у которой в ухе торчал наушник. Дополнительные неприятности вроде были ни к чему.

— Не обращай внимания, — отмахнулась Валюша, проследив за его взглядом, — народ здесь такой живет. Наглы называются. Работы у них нет, всеми днями шатаются, приключений ищут. Будут приставать — ты только не размахивай руками. Я сошлюсь на местного парня — некоего Колю Карачуна, он здесь в авторитете — и от нас отстанут. Постой здесь, я сбегаю расписание посмотрю.

Он остался в одиночестве, продолжал осматриваться. На другой стороне пустыря красовалось одноэтажное бетонное здание со странной вывеской «Универ…». К зданию подъехал пыльный «УАЗик», вышли мужчина и женщина, скрылись в здании.

Прибежала Валюша, покосилась на местную молодежь, которая продолжала их рассматривать, не в силах побороть лень.

— Электричка неизбежна, — глубокомысленно поведала Валюша, — но она опаздывает — что, кстати, совершенно нормально. У нас в запасе сорок минут.

— Это что, местный университет? — Турецкий кивнул на бетонное здание с загадочной вывеской.

— Нет, — покачала головой Валюша, — это «маг» отвалилось. Магазин, как видишь, работает. Ты не собираешься менять наш имидж?

Цены в логове местных негоциантов были практически доперестроечные. Не сказать, что полки ломились от товаров, но то, что он считал необходимым в «деревенской жизни», быстро нашлось. Они ходили по рядам, поражаясь примитивности патриархального заведения. За их перемещениями из-за массивного кассового аппарата бдительно следила крашеная особа.

— Ненавижу магазины, — вынесла неожиданный вердикт Валюша. — Знаешь, Турецкий, если ты не жмот, купи мне, пожалуйста, вот эту курточку за двести рублей, в которой умерли семеро подростков, и вот эти очаровательные черные резиновые сапожки. Дорога от Щечино, знаешь ли, не балует. Ну, и себе что-нибудь по обстановке. Слушай, — она сделала большие глаза, покосилась на кассиршу, — а у тебя есть пистолет?

Турецкий рассмеялся и демонстративно вывернул карманы. Валюша разочарованно вытянула мордашку.

— На твоем месте я бы не стала смеяться. Какой же ты следователь, если у тебя даже пистолета нет? Тогда купи бейсбольную биту… хотя откуда в этом сельпо бейсбольная бита?

— Валюша, перестань, — сказал он строго. — Наша миссия закончится через несколько часов. Потом ты вернешься к родителям… ну, может быть, а я займусь делами, не связанными с загородной жизнью.

— Ну-ну, — она некультурно шмыгнула носом, — на твоем месте я бы не зарекалась.

Он купил все, что она просила, истратив на ребенка целых триста рублей, приобрел прочную сумку, в которую после приобретения сложил короткую брезентовую штормовку, резиновые полусапожки.

— Лучше сразу преобразись, — посоветовала Валюша, — мало ли что…

Подумав, он так и поступил, спрятав в сумку кожаный пиджак, модные итальянские туфли и Валюшино барахло, включая плеер и рюкзачок. Из универмага они вышли преображенные. Забежали в продуктовый магазин и оттуда вышли. Валюша обозрела его с прищуром, соорудила хитрую мордашку.

— Отлично выглядишь, Турецкий. Можно задать деликатный вопрос?

Он посмотрел на часы. До прибытия опаздывающей электрички оставалось несколько минут.

— Задавай, — вздохнул Турецкий.

— У тебя есть женщина?

— У меня жена есть, — усмехнулся он.

— Да не, — она отмахнулась, — я не особо разбираюсь в таких вещах, как замужество. Я тебя о другом спрашивала. У тебя женщина есть?

— Нет, — сказал он чистую правду, услышав которую супруга Ирина издала бы мучительный стон облегчения.

— Правда? — Валюша задумалась. Стала машинально рассверливать пальцем дырку в ухе, оттянула мочку, согнула ушную раковину. — И что это значит, Турецкий?

— А что это должно значить? — он пожал плечами. — Все в мире взаимосвязано. Если у кого-то нет женщины, значит, у кого-то их две.

— Мне кажется, ты несерьезен. — Она приподняла головку, насторожилась. — А ну-ка побежали, электричка идет. Ты — в пятый вагон, я — в третий…

* * *

Оставшись один, он испытал ужас, граничащий с безрассудной паникой. Этому страху не было объяснения. Он не был уверен, что поступает правильно, он еще не составил мнения об утренних событиях, но страх уже сидел в подкорке, помыкая организмом. Валюши не было рядом, это его бесило. Он чувствовал ответственность за взбалмошную девчонку. Он сделал все возможное, чтобы погрузить ее в это болото, и теперь при любом раскладе она подвергалась опасности. Чем бы ни закончилась поездка, эта опасность не рассосется. Оставалось поздравить себя с новым приобретением и постараться хоть как-то приглушить муки совести.

В провинциальных электричках за последние сорок лет ничего не изменилось. Грязный проход, жесткие деревянные сиденья. Неизменная надпись на дверях, извещающая о том, что «звери отрыгаются ароматически». Даже пассажиры оставались те же самые. Дачная публика, состоящая на девяносто процентов из пенсионеров, рабочий люд. Турецкий вошел в вагон, чувствуя себя каким-то изгоем в «приличном» обществе, стащил с плеча сумку, отправился по проходу вдоль вагона. Новая штормовка давила в плечах — нужного размера в магазине, как всегда, не нашлось. Он сел примерно посередине вагона, против движения, рядом с проходом, напротив женщины средних лет с клетчатым пакетом, пристроил сумку на колени. Перегон между Щечино и Сплавным был таким же длинным, как предыдущий — электричка разогналась, колеса гремели на стыках, вагон болтало из стороны в сторону. Он сидел, как на иголках, гадая, как бы набраться терпения. В конце вагона хохотала распущенная молодежь, в отсеке напротив двое работяг в жилетах путевых рабочих резались в подкидного. В следующем отсеке девушка в огромных «ботанических» очках оторвала глаза от книги, мазнула рассеянным взглядом Турецкого, снова уткнулась в чтиво. Дрогнули ресницы, она опять украдкой подняла глаза. К черту этих провинциальных тургеневских девушек…

Возникла дикая мысль: а оторвал ли он ярлычок от ворота? Ничего он не отрывал. Нет, кажется, Валюша что-то отрывала… Яростно зачесалась спина, он потерся хребтом о спинку. Девушка в очках в третий раз оторвалась от своего неинтересного чтива, вздохнула, вновь принялась искать знакомые буквы… Электричка замедляла ход, приближаясь к Сплавному. Остановились, разъехались двери, публика потекла в вагон. Рыбаки с зачехленными спиннингами, старушки с тележками, потомственные тунеядцы и алкоголики. Один из последних чуть не отдавил Турецкому ноги, втискиваясь в отсек. Проблеял что-то нечеловеческое, сел на одно с ним сиденье, обдавая смачным ароматом перегара. Развалился — одну руку забросил за спинку сиденья, другую пристроил на окно. Подмигнул сидящей напротив даме (последнюю чуть не стошнило), закрыл глаза, захрапел.

Турецкого уже выкручивало от нетерпения. Словно чувствовал, что назревают неприятные события. Перегон до Павино оказался не длинным, поезд заскрежетал суставами, замедляя ход. Вагон тряхнуло. Выходили и заходили какие-то люди, звенело в ушах. Электричка неторопливо набирала скорость, проплывала платформа, одиноко стоящие граждане. Когда появились милиционеры в серой «полевой» форме, он был уже на взводе…

И все-таки свершилось! Он не мог поверить. В горле пересохло, сердце аритмично забилось. Разъехались двери, в вагон вошли двое молодых служителей законности в форменных кепках. У каждого на поясе наручники и дубинка. Неопрятные, мятые, с недовольными физиономиями. Обозрели перспективу вагона, медленно двинулись по проходу, внимательно рассматривая немногочисленных пассажиров. Заткнулась компания подвыпившей молодежи, примолкли оживленно галдящие пенсионерки. Насупились, но не бросили игру дорожные рабочие. Турецкий окаменел. Встать и двинуть к выходу? Не будет ли это слишком вызывающим? Или терпеливо ждать? В принципе, он может справиться с двумя сосунками, мнящими из себя хозяев жизни. Несколько ударов — и здравствуйте, новые неприятности…

Он сидел, окаменев, а милиционеры неумолимо приближались. До них оставалось метра три. Он перехватил взгляд сержанта, исполненный скуки и высокомерия, потупил взор в пол. Ведь эти ребята, как собаки — очень не любят, когда на них долго и недвусмысленно смотрят…

— Ваши документы, гражданин? — прозвучал над головой металлический голос.

Он уже знал, что они не пройдут мимо. Не спасут ни штормовка, ни резиновые сапоги, ни сумка «потомственного бродяги». Он один такой в этом вагоне, на других не похожий, выбивающийся из «монохромной» народной массы… Он поднял голову, сжимая кулаки. Лучше сразу бить, используя фактор внезапности…

Но ударить первым он не решился. И правильно сделал. Строгий сержант смотрел не на него, а поверх его головы. С запозданием Турецкий сообразил, что милиционер обращается к алкашу, придавившему на массу. Волна облегчения захлестнула с головой. Алкоголик проворчал что-то неразборчивое, выпрямил спину, осоловело уставился на вопрошающего.

— А-а, — прохрипел, сообразив, чего от него хотят, полез во внутренний карман, вытянул замызганную книжицу. Передача основного документа, удостоверяющего личность гражданина, произошла непосредственно перед носом Турецкого. Он сидел, неподвижно глядя перед собой, — а как еще себя вести? Не улыбаться же? Сердце бешено колотилось, поезд подпрыгивал на рельсах, казалось, сейчас оторвется от полотна, полетит с балластной насыпи…

— И что с ним делать? — проворчал сержант, обращаясь к напарнику. — Посмотри на него. Хотя с документами вроде все в порядке.

— Да оставь ты его, — бросил второй, — нужна тебе эта проблема?

— Ладно, держите, гражданин, все в порядке. — Потертая книжица проплыла перед носом, «гражданин» что-то хрюкнул, забирая свою собственность. Милиционеры потекли дальше. Сердце бешено тряслось, не могло успокоиться. Алкоголик сыто заурчал, вновь развалился, захрапел. Турецкий смотрел на удаляющиеся серые спины, видел, как люди провожали их глазами — кто-то равнодушно, кто-то с презрением, со страхом, кто-то даже не смотрел на них. Мозги кипели от усердия. Сейчас они войдут в четвертый вагон — и только богу ведомо, как быстро его пройдут. А в третьем — Валюша. Как она себя поведет при виде мундиров — неизвестно. Как поведут себя милиционеры при виде одинокой девочки — тоже тайна. Обратят на нее внимание? Можно не сомневаться. «Я девочка-бомж, со мной прикольно знакомиться, ведь меня не нужно провожать домой…» Шутки шутками, но могут быть и неприятности… Милиционеры скрылись в тамбуре, прошли его без остановки, втянулись в «гармошку» между вагонами. Забилась дверь, которую они забыли закрыть. Когда же, черт возьми, остановка?.. Ожидание становилось невыносимым. Он подхватил сумку, зашагал к выходу, едва сдерживая себя, чтобы не побежать. Вывалился в тамбур, сунулся в распахнутую дверь. Вторую дверь милиционеры тоже не посчитали нужным закрыть. Было видно, как они идут по четвертому вагону. Остановились примерно на середине, стали докапываться к кому-то из пассажиров. Но и здесь победила вселенская лень — не нашлось увесистых оснований, чтобы докопаться по полной программе. Милиционеры перебросились парой слов, побрели дальше. Ох, зря они так, их должно что-то остановить… Но их ничто не могло остановить, они уже приближались к тамбуру. Поезд и не думал останавливаться. Хотя, впрочем…

Заскрежетали тормозные колодки, деревья за окном побежали чуть помедленнее, вот еще замедлились. Электричка приближалась к остановочной платформе «Подгорное»… Но патруль уже был в тамбуре, вот он уже перетек в третий вагон, где совсем одна сидела Валюша. Он чуть не стонал от нетерпения. Бежать за ними? Бить, если девчонка привлечет их интерес? Но поезд уже конкретно тормозил — со скрипом, лязгом, скрежетом. Уже проехали начало остановочной платформы, бетонную будку с выцветшей надписью «Подгорное», вот уже почти остановились… За спиной разъехались двери — кто-то из вагона собрался выходить. Он оттеснил желающих плечом, встал у двери, готовый сорваться с высокого старта. Поезд остановился. Но двери не открывались — словно издевался машинист этой чертовой каракатицы! Но вот разъехались со стуком.

Турецкий выпрыгнул из вагона, завертел головой, дико волнуясь. Где же, мать ее, Валюша?! В окрестностях платформы, видимо, было много дач — люди в массовом порядке покидали вагоны. Странный народ эти дачники — воскресенье, практически вторая половина дня, куда они все собрались? Граждане выходили из вагонов, тянулись к тропе за будкой остановочной платформы, убегающей в лес. Кто-то шел в другую сторону — вдоль перрона. Из леса выбежал запыхавшийся мужик в драной кепке и с зачехленными удочками, успел впрыгнуть в электричку. Паника нарастала, он вертел головой. Он не видел Валюши! Менты успели сцапать?! Он дернулся обратно, к вагону, но двери с лязгом сомкнулись, он отпрянул. Дрожь прошла по телу электрички, вагон поплыл, набирая скорость. Он со злостью ударил по нему кулаком, резко повернулся. Остановочная платформа уже была практически пуста. Люди торопились по своим дачам. Он застыл, охваченный ступором, голова горела…

— Турецкий, ты кого-то потерял?

Голос прозвучал не в мозгу. Он круто повернулся. Едва дыхание не перехватило. Шумно вздохнул, выпустил накопившийся пар. Девчонка сладко позевывала, терла воспаленные глазки, потешно моргала.

— Вы только посмотрите, кто у нас проснулся, — пробормотал он дрогнувшим голосом.

— Ага, — согласилась она, — я как в армии: в любой непонятной ситуации — ложусь спать. Хотя, знаешь, Турецкий, я, в общем-то, умею спать и в понятной ситуации.

— Ты могла проспать нашу станцию, — возмутился он.

— Так не проспала же. Проснулась, когда людишки из вагона стали выходить, кинулась, выпала последней… Ты почему такой взволнованный, словно влюбился? — она окончательно проснулась и уставилась на него с любопытством. — Знаешь, Турецкий, ты временами проявляешь женские черты: эмоциональность, импульсивность, нелогичность.

— Ты не видела патруль?

— О, господи, какие страшные вещи ты говоришь, — она посмотрела на него с ужасом. — Никого не видела, Турецкий. У тебя галлюцинации, да?

— Ты в каком вагоне ехала? — сообразил он.

— Во втором, а что?… А-а, — она догадалась, — ты думал, что я в третьем. Нет, Турецкий, промахнулась я. Ошиблась, в общем…

— О, боже! — он взялся за голову, почувствовал, как его начинает разбирать смех.

— Пошли. — Валюша осмотрелась, потянула его за рукав вдоль перрона — в обратную сторону движения поезда. — В тех местах, куда мы пойдем, нет никаких дач, и телят там не пасут, даже грибники туда не ходят, потому что страшно…

* * *

Позднее он с содроганием убедился, что в ее словах практически не было преувеличения. Они спустились с платформы, перешли пути и погрузились в широкую лесополосу. Тропинка в траве и буреломе была символической, в эту сторону люди ходили редко. Отбивая ноги о торчащие из земли корни, они выбрались на проходящую вдоль лесополосы дорогу и зашагали по ней. Дорога плавно забирала на юго-восток. Этой трассой почти не пользовались — вся колея поросла чертополохом. На открытом пространстве, к большому удовольствию, долго маячить не пришлось, вскоре дорога пошла под уклон, они спустились в низину и зашагали вдоль плотного осинника. В разрывах между деревьями мелькнула геофизическая вышка — вернее, то, что от нее осталось, несколько прижавшихся к вышке строений унылого облика.

— Здесь все запущено и заброшено, — объясняла Валюша. — Дорога при царе Горохе была нормальная, геофизики работали. А сейчас на транспорте до Тасино можно доехать только из Сплавного — там, по слухам, еще сохранилась какая-то дорога. О ее качестве можно только догадываться. Да, Турецкий, — разглагольствовала Валюша, — теоретически мы могли выпасть в Сплавном и дождаться какую-нибудь попутку. Но, боюсь, нам эту попутку пришлось бы ждать до осени. А так мы с тобой идем — по самой короткой дороге. Всего каких-то шесть километров. Ну, может быть, восемь. Здесь вообще никого нет — ни разбойников, ни лесников, ни леших. Хотя места, конечно, мрачноватые…

Она начала повествовать, как отец за три копейки приобрел дом в Тасине, когда она еще пешком под стол ходила. Мечтал устроить там настоящую загородную виллу. Первые годы с энтузиазмом туда мотались — у них была прекрасная машина «Нива», которая могла проехать по любому бездорожью. Отец возвел новый забор, пытался перестроить дом, но в результате вышла лишь пристройка к зданию, которую стали использовать в качестве сарая. Мать накинулась на грядки, но быстро разочаровалась в огородничестве — земля на участке была глинистая, бесплодная, выжатая до упора предыдущими поколениями огородников, и то немногое, что на ней охотно произрастало — это лебеда, сурепка, овсюг, пырей и, разумеется, полынь. Потом сломалась прекрасная машина, причем сломалась практически пополам — к счастью, в аварии никто не пострадал. Отец купил простые «Жигули», и в первой же поездке сели в рытвину, из которой выбирались весь световой день. Загородный дом в Тасине постепенно превращался в пытку. Валюша изумлялась: как можно делать вид, что все хорошо, когда все плохо? Четыре года назад взбунтовался отец, заявив, что все, шабаш. Не для того он горбатится всю неделю на работе, чтобы по выходным терпеть муки, связанные с так называемой «дачей». Мать недолго сопротивлялась, и для нее эти увеселительные поездки, отнимающие уйму времени и денег, стали кромешным страданием. Для порядка она сходила в агентство недвижимости, хотела узнать, нельзя ли выручить за дом какую-нибудь копеечку. В агентстве долго смеялись, а потом посоветовали просто его сжечь, чтобы не было так мучительно больно. На этом и закончилась дачная жизнь семьи Латыпиных. Три года никто из них не появлялся в Тасине и не имеет ни малейшего понятия, в каком состоянии находится дом…

— Пошли сюда, — потянула Валюша его с дороги, — пройдем через околок, напрямую, дорога все равно дает петлю.

— Может, не надо? — засомневался он. — Обычно такие дела добром не кончаются, уж поверь моему горькому опыту. Есть же вполне очерченная дог, рога…

— Какой же ты нерешительный, Турецкий! — возмутилась Валюша. — И как ты с такой нерешительностью собрался воевать с целой милицейской мафией? Давай, не бойся, срежем за десять минут…

Они погрузились в высокую траву, но не прошли и десятка метров, как Валюша взвизгнула, упала, схватилась за ногу.

— Только не говори, что сломала ногу! — ужаснулся Турецкий, бросаясь к девчонке. Она сидела, обняв лодыжку, источала в пространство крепкие ругательные выражения.

— Ты не думай, Турецкий, — подняла она на него ясные слезящиеся глаза, — я ругаюсь вовсе не от низкого уровня культуры и образованности. А от близости к природе и… — она невольно задумалась.

— И языческим корням, — подсказал Турецкий. — Русский мат, вопреки популярному мнению, не наследие монголо-татарского ига, а исконно наше изобретение. Но постарайся, Валюша, в моем присутствии, все же воздерживаться от нехороших слов. А то я чувствую себя неловко. Ну-ка, дай посмотреть.

— Руками не смотрят! — она ударила его по запястью. — Нормально все, в канаву попала, ногу подвернула…

Она встала, прошлась, немного прихрамывая, косясь на него со злостью. «Ага, — подумал Турецкий, — если женщина сердится, то она не только не права, но и понимает это».

— Может, вернемся на дорогу?

— Да иди ты! — огрызнулась она. — Не дрейфь, Турецкий, шуруй за мной.

Он крупно пожалел, что не настоял на своем. В последующие полчаса он познал практически все прелести путешествия по пересеченной лесистой местности. Для начала они вдосталь извозились в крапиве, заросли которой сплошным бастионом окружали лесок. Валюша пищала, но терпела, яростно чесала волдыри от ожогов.

— Крапива ерунда, — бормотала она, — крапива даже полезна. Вот где-то в Юго-Восточной Азии, если верить телевизору, крапива так крапива. Лапортея называется. Дети умирают пачками от ее ожогов. А взрослые падают в обморок, а потом месяцами болеют.

Пришлось вооружиться увесистой жердиной и с ее помощью сшибать жгучие метелки, чтобы проделать тропу в зарослях. Несколько раз они погружались в неглубокие, но хорошо заваленные буреломом овраги, преодолевая которые, имели хорошую возможность окончательно доломать ноги. То стеной вставал кустарник, и Валюша, не смущаясь, садилась на корточки и пробиралась под ним, виляя попой, а ему приходилось продираться в полный рост, ругаясь «последними» литературными словами, и при этом как-то не умудриться потерять сумку. То снова вставали баррикады бурелома, то вскрывались под ногами замаскированные ловушки. Валюша наткнулась мордашкой на гигантскую, почти сказочную паутину, принялась, стеная и подпрыгивая, отдирать ее от лица, что окончательно лишило ее сил.

— Не понимаю, — жаловалась она, — почему паук сам не прилипает к своей паутине.

— Очень просто, Валюша, — объяснял Турецкий, — радиальные нити паутины не липкие, липкие только концентрические нити. Именно поэтому паук к паутине и не приклеивается.

— Боже, какие сложности…

У следующей паутины она сделала остановку, принялась ее ощупывать, пока ей на голову не свалился хозяин «поимочного» устройства, и Валюша с воплем не убежала.

Злорадствовал Турецкий не долго. Лес благополучно заканчивался, они брели по густому папоротнику. Буквально на опушке им дорогу пересекла бойкая речушка, заваленная элементами отжившей флоры. Он в растерянности остановился на берегу. Самым разумным было бы спуститься пониже по течению, где русло сужалось, и найти приличную переправу. Но Валюша перескочила речушку, прыгая с деревца на деревце, и ему, чтобы не стать объектом новых насмешек, пришлось повторять ее путь. В итоге он свалился в воду, зачерпнул сапогом, промочил штаны, а когда выбирался на берег, забуксовал в илистом дне и свалился носом в воду.

— Ну что, умираем? — прыгала вокруг него Валюша, не сдерживая смеха. — Не быть тебе, Турецкий, лесником и следопытом. Ты как? Держишься? Принести что-нибудь сухое и мягкое?

— Принеси что-нибудь мокрое и крепкое, — ворчал он, выбираясь на сухое. Чертыхаясь, стягивал с себя сапоги, разложил на пригорке стельки, подставил солнцу мокрые фрагменты одежды. — Все, Валюша, дальше не пойдем, пока не высохну. Перекур. Отлично мы с тобой срезали.

— Можно подумать, это я виновата, — возмутилась она. — Подумаешь, ножки промочил. «Повесть о настоящем человеке», блин. Не отрежут. Ладно, отдыхай.

Она продолжала свои взаимоотношения с пауками, а он сидел на пригорке, греясь в солнечных лучах, украдкой наблюдал за девчонкой, возящейся на опушке. Положительно, это была не совсем та Валюша, которую он встретил впервые на квартире Латыпиных. Появлялись в характеристике несколько отличные, хотя и не всегда положительные моменты. Вскоре ей надоело изучать дикую природу, она вернулась, села рядом, вытянула ноги. Он достал из сумки банку сайры, вскрыл ее консервным ножом, вынул из зачехленного набора ложку, сунул Валюше.

— На, перекуси. С тобой, я чувствую, мы еще не скоро доберемся.

— Балуешь? — она с сомнением покосилась на банку. — Не буду. Я, как все порядочные женщины, мечтаю похудеть.

— И что с того? — он пожал плечами. — Поешь и мечтай дальше. На природе очень неплохо идет.

— Лучше закурить дай.

— Нет, Валюша, — он придал голосу металлический оттенок, — закурить я тебе не дам. В моей компании ты не будешь курить, оперировать грязными словами и вести себя так, будто ты здесь старшая. Не хочешь есть — пожалуйста. Жди. Доем и пойдем.

Она презрительно фыркнула, легла на бок, отвернулась от него. Он поел, запил минералкой, потряс ее за плечо.

— Ну, веди. Где твоя короткая дорога?

Они погрузились в цветочное поле, напоенное приятными ароматами. Турецкий волочился за Валюшей и недоумевал, куда пропала дорога? По всем приметам, они уже «срезали» и должны были благополучно на нее выйти. Но вместо дороги возник березовый перелесок, Валюша двинулась вдоль опушки, потом задумалась, почесала веко и направилась в лес. Турецкий вздохнул, пристроился за ней. Березняк, по счастью, оказался проходимым. В нем было хорошо и приятно. Светло-зеленая травка-кислица сплошным ковром покрывала землю. Молодые березки склоняли ветки, усыпанные глянцевыми листочками. Хрустя сухими ветками, шурша прошлогодней листвой, они миновали лесистый участок местности и вновь оказались на солнечном лугу. Валюша озадаченно почесала шею. Повертела головой и ткнула в ближайший островок зелени.

— Туда. Только молчи, Турецкий.

— Шесть километров мы уже прошли, — заметил он, когда они выбрались из очередной чащобы.

— И что? — огрызнулась Валюша. — Возможно, я немного ошиблась. Я не голубь, в меня не встроен компас. Если хочешь, можешь вернуться на станцию, а я пойду дальше.

Теперь перед ними непроходимой стеной возвышался хвойно-осиновый лес. Разрывов в этой глыбе не было. Пришлось невольно согласиться — начинались мрачноватые места. Они двигались молча, сосредоточенно пыхтели, ступали осторожно, чтобы не угодить в предательскую ловушку, отгибали ветки, выискивали взглядом проходимые участки. Островки буйной зелени сменялись островками сухостоя, несколько раз они попадали в низины, в которых подозрительно хлюпала земля под ногами. Белки настороженно смотрели на них с веток. Временами над головами что-то трещало, сыпалась листва, хлопали крылья, разносились странные звуки, напоминающие вопли удушаемых младенцев. Турецкий подметил, что Валюша стала держаться к нему Поближе, все чаще испуганно посматривает по сторонам, вздрагивает от резких звуков. Лишь однажды она потеряла бдительность — пошла на приятный запах. Роскошная липа цвела на поляне, источая вокруг себя дурманящий аромат. Он вовремя успел ее оттащить от этого великолепия — вокруг цветущего дерева гудел рой пчел…

И вновь густая тень елового леса. Отмершие сучья, целые мертвые деревья. «Где-то здесь, должно быть, обитает баба-Яга», — с опаской думал Турецкий, косясь по сторонам.

Только к пяти часам вечера, уставшие, вдоволь вывалявшиеся в природе, они взобрались на косогор и разлеглись в позе наблюдателей. В низине была деревня…

— Ну что ж, если очень захотеть, можно добраться и до Тасино, — пробормотал Турецкий. — Ты уверена, что это именно оно?

— Можешь не сомневаться, Турецкий… Вон наш дом, он почти крайний справа, на южной околице… — Валюша попыталась сломать веточку волчьего лыка, оказавшегося перед глазами, но ветка мочалилась, не желала ломаться. Она оставила это безнадежное дело, нахмурилась, замолчала. Видно, в голову пришла идея.

Турецкий чувствовал волнение. Желания немедленно вскочить на ноги и спуститься с холма он как раз не чувствовал. Мрачно созерцал открывающиеся перспективы. Деревню Тасино практически со всех сторон окружали леса. Особенно на юге, где густой черный лес подступал вплотную к околице. С северной стороны в деревню втягивалась дорога — расквашенная грунтовка — она вытекала из соснового бора, как-то причудливо изгибалась на опушке и растворялась среди домов. На всю деревню было дворов двадцать-двадцать пять. Замшелые, заросшие бурьяном, продавленные крыши, осевшие в землю постройки, развалившиеся или находящиеся на стадии полураспада сараи, оборванные электрические провода. Даже собаки здесь не лаяли. Впрочем, в отдельных домах, похоже, теплилась жизнь. Выбралась курица из-под плетня, отправилась прыгающей походкой по своим делам. В чахлом пруду на северной околице, обозначенном пучками камышей, проявилась стая водоплавающих. Какое-то тело шевелилось в пустоте между сараями. Скрипнула дверь — звук отчетливо разнесся по округе, в низине наблюдалась интересная акустика — появилось еще одно тело, принадлежащее, по всей видимости, пожилой женщине. Тело тяжело спустилось с крыльца, удалилось куда-то за дом. Минуту спустя раздался пронзительный поросячий визг.

— Депрессивненько, да? — вздохнула Валюша. — Здесь все деревни такие. Мы единственная страна в мире, которая от варварства перешла к упадку, минуя стадию цивилизации.

Он ухмыльнулся, перевел взгляд на южную околицу. Дом семейства Латыпиных относительно выделялся на фоне тотального уныния. Просторное подворье, ломаная лента подсобных строений, а сам дом, в отличие от остальных, был двухэтажный. Правда, мансарда напоминала скворечник, но в ней могли разместиться две небольшие комнаты. Несколько минут он напряженно всматривался в объект. Никаких шевелений, никаких примет, что в доме или надворных постройках обитает человеческое существо.

— Бинокль нужен, — компетентно заметила девчонка, — пусть даже театральный. Без бинокля мы тут ни хрена не разглядим.

— Пусто на подворье, — отозвался Турецкий. — Ты не думала, что Поличный мог и не внять твоему совету? Мало ли нор в этой области, где он может отсидеться?

— А я не всезнайка, — дерзко ответила Валюша, — я сразу тебе сказала: я ни в чем не уверена. Догадайся, Турецкий, с трех раз, сколько существует способов развеять наши сомнения? Может, все-таки прогуляемся? — она вскочила на колено, но он схватил ее за руку.

— А ну, ложись, девчонка! Куда без спроса?

— Ты что, таблетку от трусости забыл съесть? — она вырвалась, но осталась лежать, уставилась на него недоуменными глазами. — Там же безопасно, ты что, не видишь?

— Это ложное чувство безопасности, — проворчал он, — лежи, не рыпайся. А то накажу. Учти, у меня черный пояс.

— По каратэ? — она сделала огромные заинтересованные глаза.

— По заднице. Я больше не шучу, Валюша. Ситуация опасная и ненормальная. Если нас поймают, то просто так не выпустят. А это обидно, потому что мы даже не знаем, что происходит. Поэтому лишний раз перестрахуемся, чем тупо полезем на рожон. Помолчи минутку, дай подумать.

Он лихорадочно размышлял, грызя веточку осота.

— Странно, — пришла ему в голову интересная мысль, — если допустить, что Поличный уже неделю кукует в Тасине, что он ест?

— Я уже думала над этим, — прошептала Валюша. — Может, картошку гнилую выкапывает, или кур по ночам у соседей таскает. А может, скорешился с какой-нибудь бабкой — заплаты ей на крыше латает, а она его подкармливает. А может, — Валюша хихикнула, — услуги сексуального характера оказывает. Бабкам это очень надо. Тебе не все ли равно, Турецкий? Пойдем скорее, может, он там с голодухи уже ноги проткнул.

— За неделю не протянет. Нормальные герои всегда идут в обход, понимаешь мою мысль? Отползаем, Валюша, и пулей в лес. Проложи маршрут в голове — только не так, как ты это делала раньше. Мы должны выйти из леса на южной околице…

Опять они плутали по буеракам, огибая деревню. В районе шести вечера они лежали на опушке за поваленным деревом. Турецкий понимал, что тянуть резину бессмысленно, если оппоненты получат информацию о заброшенном доме в деревне Тасино, они рано или поздно сюда явятся. Но и действовать наобум он остерегался. Изучал пути отхода, возможные препятствия. Соваться напрямую к дому было глупой затеей — между ними и домом была чересполосица ям и канав, заросших бурьяном. Там же рухнувший забор, распавшийся от природных воздействий сарай, — то есть уйма препятствий. В любом случае, пришлось бы подходить с улицы, которая в этой части деревни была простым тупиком, упирающимся в ельник. Валюша прониклась непростой ситуацией (а, возможно, ей просто надоело спорить с упертым дядькой), впитала инструкции, понятливо кивнула. Он перебежал от опушки к ржавой трансформаторной будке, увенчанной рассохшимся птичьим гнездом, рядом с которой красовался покосившийся столб с бетонной опорой, высунулся, обозрел окрестности дома, махнул рукой. Валюша юркнула к нему за будку.

— Мы с тобой настоящие индейцы, Турецкий. Самому-то не смешно?

— Грустно, — проворчал он. — Заткнись, пожалуйста. Я знаю, что у тебя язык, как у хамелеона.

— Это как? — не поняла она.

— В полтора раза длиннее тела.

Вероятно, со стороны их перемещения действительно носили забавный характер. Но в данной точке вычислить их можно было только со второго этажа дома. Окна мансарды, выходящей на дорогу, мутновато поблескивали, никакого шевеления за ними не наблюдалось. Забор состоял из набитых внахлест оструганных досок — просветов между ними не было — и хоть изрядно покосился, но пока стоял. В отличие от калитки, которая болталась на одной петле.

— Странно, — рассуждала сама с собой Валюша, — эти надписи на каждом столбе — «Не влезай — убьет». Но ведь если влезешь, тоже убьет, верно?

— Ты права, — прошептал он, — надо что-то делать с этой неопределенностью… — он скосил глаза, — не ковыряй в носу, палец сломаешь.

— А мне скучно, — заявила Валюша. — Долго мы тут еще сидеть будем?

— Уже идем. Вернее, я иду, а ты внимательно наблюдай. Если что-нибудь шевельнется, дашь сигнал. Если все в порядке, кивнешь, и я зайду в калитку. Сама никуда не ходи, сиди тут.

— Ну вот еще, — фыркнула она. Он показал ей кулак.

— Давай без самодеятельности, Валюша. Если Поличный в доме, он все равно не вооружен. Справлюсь как-нибудь.

Он оторвался от ржавого железного короба, перебежал пустое пространство, не спуская глаз с заляпанных грязью окон второго этажа, присел у калитки. Посмотрел назад — Валюша снисходительно кивнула, мол, так и быть, разрешаю. Он сделал ей знак, чтобы не сходила с места, отвел предательски скрипнувшую калитку, проник на территорию заброшенного дома.

Шестое чувство как-то озадаченно помалкивало. Решило, видимо, умыть руки. Он примостился у завалинки, осмотрелся. Двор просторный. Хозяев здесь наверняка несколько лет не было. Наличники поросли плесенью, краска облупилась, решетка для чистки обуви под крыльцом проржавела насквозь, под навесом с раскрошенным шифером висели на веревке полуистлевшие брезентовые штаны. Напротив крыльца красовалась недоделанная собачья будка, валялись сгнившие березовые чурки, старые ведра, заляпанные раствором цемента. Двери в сараи заблокированы изъеденными коррозией стяжками и замкнуты на амбарные замки. Вряд ли кто-то станет их взламывать — для проникновения в сарай вовсе не обязательно использовать дверь, доски прогнили настолько, что дыру в человеческий рост можно проделать в любом месте — парой пинков. И кто-то, по-видимому, не так давно этим занимался…

Он крался вдоль вросшего в землю фундамента. Ставни на окнах закрыты — причем закрыты не сегодня. И все же, добравшись до крыльца, он обнаружил приметы недавнего присутствия разумного существа. Позади крыльца стоял прокопченный мангал на трех ножках (четвертую заменяли несколько кирпичей, составленных стопкой), и из него характерно тянуло. Турецкий повертел головой, — не собирается ли швырнуть в него камень одичавший майор милиции? — подошел к мангалу. Потрогал жиденький слой угольков, они еще были теплые. Жаровней пользовались часа четыре тому назад. Под домом валялись перья, страшноватая куриная голова — шея разлохмачена, явно не ножом резали. Он вернулся к крыльцу, поднялся по ступеням, стараясь не наступать на них посередине, помялся на крыльце. Заметил шевеление боковым зрением. Вскинул голову. В калитку просовывалась мордашка с горящими от возбуждения глазами. Он чертыхнулся про себя — даже собака понимает слово «нельзя». Показал кулак — она усердно закивала, мол, дальше ни ногой. Слабовато как-то верится. Ладно, хватит изображать из себя крадущуюся за птичкой кошку. Он приоткрыл дверь и громко сказал:

— Евгений Михайлович, вы дома? Это следователь из Москвы, моя фамилия Турецкий. Я хочу с вами поговорить.

Глава одиннадцатая

Дом многозначительно помалкивал. Он вошел внутрь, вытер зачем-то ноги о грязный коврик. В заброшенном доме властвовала тишина. Только муха билась о стекло, крест-накрест переклеенное изолентой. В доме было пусто, грязно. Со стен свешивались отпавшие обои. В углах громоздились клубы пыли. Мебели в двух комнатах на первом этаже почти не осталось. Диван с выдранными пружинами, старый трельяж без зеркала, угловатые тумбочки, раритетный буфет с уцелевшими стеклами. Половицы прогибались и утробно поскрипывали. Он сунулся на кухню, пробежался взглядом по навесным ящикам с распахнутыми дверцами, по осколкам кувшина на полу. Можно не сомневаться, что после окончательного отъезда Латыпиных в доме похозяйничали мародеры, забрали все, что могло сгодиться в хозяйстве. Он отбросил ногой пыльный половик, задумчиво уставился на крышку люка. Нет, Поличный туда не полезет. Не станет он себя замуровывать в подвале. Да и как он умудрился постелить коврик, после того как оказался внизу?

Он вернулся в прихожую, встал под лестницей на мансарду.

— Евгений Михайлович, не будьте дураком! Выходите, поговорим! Я не верю в вашу виновность!

Дом уныло помалкивал. Частички пыли кружились в воздухе, оседали на пол. Лестницу на второй этаж нельзя было назвать приставной. Хотя и стационарной ее нельзя было назвать, она стояла как-то кособоко, а верхние концы, когда-то закрепленные в пазах межэтажного перекрытия, лишь касались опоры. Лестница предельно аварийная. Он подошел поближе. Такая, если дернуть что есть мочи за конец, просто рухнет. Покачав головой, он потряс лестницу. Вроде не падает. Взялся за перила, начал осторожно подниматься. Добрался до середины, вытянул шею, прислушался.

— Евгений Михайлович, вы здесь? Я поднимаюсь, постарайтесь не делать глупостей, договорились?

Глаза сравнялись с линией второго этажа. В этой части дома царило аналогичное запустение. Сорванная с петель дверь — просто стояла, прислоненная к стене. Зеркало, треснутое пополам, лохмотья наружной электропроводки. Две комнаты — в одной практически пусто, во второй просматривалась кровать, у которой когда-то были ножки. Он оторвал ногу, сделал шаг, второй, критическим взглядом оценил прочность перил метровой галереи, решив на всякий случай к ним не прикасаться.

— Евгений Михайлович, выходи…

Как он ни готовился, а атаку прошляпил! Скрюченное тело вырвалось из-за простенка и, издавая рычание, вцепилось ему в грудь. Турецкий оступился, оба покатились по ступеням вниз. Лестница тряслась, но, кажется, устояла. Он опомниться не успел, как уже лежал на полу, а за грудки его тряс какой-то небритый диковатый мужик с перекошенной физиономией. Он ухитрился подтянуть ногу, согнул ее в колене, отпихнул от себя агрессора. Удар, которым тот собрался прибить Турецкого к полу, пришелся в воздух. Он отклонил голову — мужик треснул кулаком по полу. С координацией у него были большие проблемы. Турецкий тоже схватил его за грудки, потянул на себя… и резко ударил лбом по губам, заросшим жесткой волосней! Мужик взвыл от боли; Турецкий развил наступление, сбросил с себя тушу, поднялся на колени. Но тот не ведал страха и отчаянием был обеспечен на несколько жизней вперед, набросился, невзирая на боль. Они покатились по полу, награждая друг друга оплеухами.

— Дядя Женя, прекратите! — пронзительно заверещала Валюша, прыгая на спину Поличному, схватила его за шею, словно задушить собралась, а тот, не разобравшись в ситуации, мотнул всем корпусом, сбросил ее с себя, и та куда-то полетела, махая ножками. Ничего себе, долгожданная встреча… Валюша не пострадала, уже неслась обратно, визжа в каком-то клиническом восторге. Турецкий рывком развернул Поличного, уселся на него сверху, сжал за воротник. Валюша прыгнула Поличному на ноги, чтобы не болтал почем зря.

— Евгений Михайлович, успокойтесь, припадочный вы наш… — зашипел Турецкий в горящие злобой глаза. — Моя фамилия Турецкий, я не связан с господами из Дубовской милиции, а прибыл в ваши Палестины, чтобы разобраться в ситуации. Со мной Валя Латыпина — она помогла вам бежать. Ведите же себя благоразумно…

Мужчина обмяк, глаза подернулись влажной пеленой. Он испустил судорожный вздох. Турецкий сполз с него, подался в угол. Мужчина приподнялся. Его еще ни в чем не убедили. Он никому не верил. Он тяжело дышал, с опаской наблюдал за Турецким, готовый мобилизовать последние силы для отпора врагу. Пикнула Валюша — мужчина резко вскинул голову.

— Валюша, угомони, наконец, этого рембу… — Турецкий в изнеможении закрыл глаза.

Передохнув, он обнаружил, что в доме царят тишина и спокойствие. Валюша, скрестив ноги, сидела напротив и сочувственно рассматривала своего «протеже». Поличный, кряхтя, поднялся, доковылял до кухни, зачерпнул ковшом из бака с водой, жадно выпил почти весь ковш, вернулся, рухнул на пол. Он не поднимал глаза — наверное, стыдно было. За неделю «отсидки» он не успел исхудать, но выглядел убого. Ни разу не брился — щеки и шея обросли стальной щетиной, под глазами висели жирные мешки. Не расчесывался, не мылся — руки были черные, под нестрижеными ногтями скопилась грязь. Он до сих пор был в том плаще, который выдала ему Валюша — не всякий бомж отважится носить подобное.

— Простите, — прохрипел Поличный, поднимая глаза, — я, кажется, одичал.

— Заметно, дядя Женя, — сказала Валюша. — Признание вины не снимает с вас ответственности. Я вот тоже не люблю наводить порядок, не очень-то обожаю ежедневно мыться,) испытываю первобытный страх перед пылесосом, но чтобы довести себя до такого…

— Бывает, Валюша… — Поличный пристыженно покосился на девчонку.

— Вы сломались, Евгений Михайлович, — справедливо подметил Турецкий, — с вашими-то заслугами, с вашим послужным списком…

— Вы, правда, хотите помочь? — перебил Поличный, водружая на Турецкого тяжелый взгляд.

— Признаюсь честно, желанием не горю, — не стал кривить душой Турецкий. — Я всего лишь частный сыщик на службе у государства и вряд ли способен в одиночку раскрутить дело о злоупотреблениях служебным положением в неустановленных масштабах. Но с удовольствием вас выслушаю, Евгений Михайлович, и постараюсь надавить в столице на определенные рычаги. Но обещать что-нибудь существенное не могу, сами понимаете. Вляпались вы по самую макушку — подозреваю, в том, что случилось, есть и ваша вина. Не считаю вас злодеем, но думаю, что со злоупотреблениями и у вас не все ладно. Ведь нужно обладать матерыми талантами, чтобы так ловко подставить абсолютно невиновного человека. Ума не приложу, как помочь вам отскочить от этой проблемы.

— Вы правы, — вздохнул Поличный. — Но мои шалости не идут ни в какое сравнение… — он замолчал, тоскливо уставился в стену.

— Как вы здесь живете-то, дядя Женя? — пробормотала Валюша, недоверчиво озирая антураж.

— Нормально, не обращай внимания, Валенька, — майор милиции усмехнулся, — внеочередной отпуск, надо думать, последний… На автобусе добрался до вокзала — его еще не успели перекрыть, прыгнул в электричку без билета, к вечеру дополз до деревни… Тут живут какие-то люди, я к ним даже не выходил. И меня боятся, думают, наверное, что бомж из города, кому охота связываться… Отловил пару куриц — они копались в разбитом сортире на участке напротив — вот и вся еда за неделю. Да ладно, — от стыдливо отмахнулся, — от голода не помираю.

— Времени нет, Евгений Михайлович, — посмотрел на часы Турецкий, — рассказывайте все, что знаете. А потом уходить вам отсюда нужно, обосноваться в другом месте. Неприятности не только у вас, но и у нас с Валюшей.

— Не будем уточнять, из-за кого, — проворчала девчонка.

— Хорошо, пойдемте наверх, — Поличный поднялся, держась за стену, потащился к лестнице. — Там и поговорим. Там хотя бы есть куда сесть.

— Второй этаж похож на западню, — пробормотал Турецкий.

— Немного. — Поличный взялся за перила, обернулся. Гримаса перекосила правую часть лица. — Но западня — в любом месте. Из дома есть только один выход. Окна заколочены. А с мансарды — два. Удобный проход на крышу, можно перебраться на козырек крыльца и без сложностей спуститься. А лучше всего прыгать из окна — я там соломки подстелил…

* * *

Во втором помещении на мансарде было не только куда сесть, но и на что прилечь. Здесь Поличный проводил большую часть своего свободного времени. На тахте валялись дырявые покрывала, на них и под ними он спал, анализировал свою несчастную жизнь и строил мрачные прогнозы на будущее. Здесь же стоял замызганный столик, остатки кресла-качалки, на которых обложкой вверх лежал увесистый том «А.П. Чехов в воспоминаниях современников» (и где добыл только?). Поличный прилег на тахту, извинившись и объяснив, что так ему легче переносить трудности. Позапрошлой ночью его здорово продуло, и теперь в верхней части позвоночника поселился гном-паразит, не дающий толком передвигаться. Нет, передвигаться он может, может даже нападать на людей и падать с лестниц, чему уважаемые посетители были свидетелями, но вот как его ахово крутит после этого…

— Вам нельзя здесь оставаться, — покачал головой Турецкий, — на вашем месте я бы немедленно обратился к ближайшему врачу.

— Оставьте, — поморщился Поличный, — ближайший врач находится в Щечино. Даже если допустить, что я туда доберусь, кому там нужен человек без паспорта, которого ловит вся милиция региона?

— Вам точно не в чем признаться? — уточнил Турецкий.

— Чушь… — Поличный надрывно закашлял, долго переводил дыхание. — Это чистейшей воды подстава… Что вы хотите? Такова жизнь, криминалу скучно ходить проторенными дорогами, теперь он шагает не только в политику, торговлю и производство, но и в науку, в нанотехнологии, в молекулярную биологию… Возможно, до поры до времени они только присматриваются, ищут выгодные для себя темы…

— Мне кажется, вы сильно преувеличиваете, — засомневался Турецкий.

— Здешняя власть насквозь продажна и срослась с криминалом, — гнул свое Поличный. — Возможно, я не ангел, но я честно всю жизнь ловил бандитов и старался не поганить образ милиционера… У них есть полезные связи в местных институтах, можете не сомневаться. А там, где имеется производственная база или щедрое финансирование, им сам бог велел… Я закрывал на многое глаза, но сколько можно? Мои ребята пару месяцев назад на съемной квартире взяли заезжего киллера — вышло случайно, аккурат после загадочной смерти доверенного лица одного итальянского инвестора. Этот человек долго рыл землю в нашем городке, после чего у него возникло навязчивое желание рекомендовать боссу отказаться от инвестиций в наукоемкие технологии Дубовска. Слишком умным он, видимо, не был, потому что вел телефонные переговоры по незащищенной линии. Его нашли мертвым в гостиничном номере. Киллер сработал оригинально, эксперт констатировал смерть от острой сердечной недостаточности. А попался по глупости. Стали всплывать имена заказчиков… Сохранить работу в тайне не удалось, пришлось остановиться. Но эти оборотни уже насторожились, стали, шевелиться…

— Кого из них вы можете назвать по именам?

— Свечкин — начальник криминальной милиции, Махонин, Куприянкин… Да какая разница? Нужно лопатой выкорчевывать это гнездо… Я копал по собственной инициативе, не привлекая людей. Кое-что удалось узнать. Через Дубовск транспортировали наркотики, замаскированные под видом безобидных лекарств. Доставляли из Воронежской области на «Газелях», под охраной ребят из военизированной охраны, которые даже не знали, что охраняли. Из Дубовска везли под тем же конвоем на север, в Белоречье, где сдавали груз наркоторговцам из Московского региона. Были слухи, что на базе нашего института фармакологии даже действует тайная лаборатория по изготовлению наркотиков из безобидных компонентов.

Врать не буду — слух не проверен… В Туле с воинских складов в прошлом году пропала партия свеженьких модернизированных «Каштанов». Заказ, судя по всему, с Северного Кавказа. Есть свидетели, утверждающие, что видели это оружие на складах бывшего Потребсоюза — здесь оно хранилось, пока была шумиха, отсюда его и увозили в неизвестном направлении. Заместителя Короленко Свечкина, якобы, видели на тех складах… Свидетели, разумеется, никогда не подтвердят свои показания под присягой. Это то же самое, что их нет… Начальник собственной безопасности Махонин замешан в нескольких убийствах местных коммерсантов, в том числе одного немецкого, который собирался перекупить фирму, через которую удобно было отмывать деньги… Махонин тут вообще во многом замешан. Ему ничего не стоит изгнать из органов неугодного ему человека, или подставить — да так, что тот никогда не отмоется, или убить… Здешние коммерсанты давно у него в кулаке — либо напрямую, либо через городские управляющие структуры. Почему погиб в прошлом году капитан Припятко — сотрудник отдела по борьбе с экономическими преступлениями? Вдова призналась, что он отказался брать взятку от замдиректора НПО «Титан». Пообещал, что посадит этого жулика. А остальные не отказались. Дело замяли на ранней стадии, замдиректора понизили в должности, теперь он начальник производственного сектора… Эти умники учредили фирму «Абрис», на счета которой поступают средства, выделяемые правительством на возведение центра информационных технологий. Почему замедлилось строительство? Сваливают на кризис, хотя финансирование сократилось всего на восемь процентов…

— Что там с убийством Дерябина? — спросил Турецкий. — Вам инкриминируют расправу над ним.

— Решили разделаться одним махом, — Поличный усмехнулся. — Просекли, что я начал настойчиво интересоваться, и теперь хотят всех своих собак на меня взвалить.

— Но вас там не было?

— Разумеется, нет, — превозмогая боль в спине, Поличный поднялся с тахты, стал вышагивать по крохотной комнате. — И с Дерябиным я никаких совместных дел не имел. Но поступили грамотно, сволочи. Меня в ту ночь не было дома, так что подтвердить невиновность некому. Не хочу говорить, где я был и как объяснил свое отсутствие жене… — Поличный не смутился, но поморщился. — За мной определенно в ту ночь висел хвост, о всех перемещениях известно. Не знаю, чей голос слышала Алена Игоревна, но явно не мой. Запугали ее, или внушили, что это был мой голос, я не знаю. Несложно воздействовать на испуганную, убитую горем женщину. А тем двоим, которых взяли на «горячем», посулили хорошую скидку за «правильные» показания, вот они и разливаются соловьями. Неужели непонятно?

— Как вы считаете, Короленко в теме?

Поличный осекся на полуслове, задумался.

— А вот по этому вопросу, уважаемый, ничего полезного сообщить не могу. Сам не мог понять? Непосредственно Пал Палыч не замаран. Может, умный такой, может, не при делах. Но в таком случае, он должен быть слепым, глухим и со справкой о невменяемости в кармане. В принципе, он не деспотичен, не самодур, всегда может понять, помочь, если в его силах, вникнуть в проблему… Не знаю — честно вам говорю. Очень хочется верить, что Пал Палычем ловко манипулируют беспринципные типы вроде Махонина и Свечкина…

— И что вы собираетесь делать, Евгений Михайлович? — Ответа Турецкий не дождался, добавил: — Вы должны понимать, что убедительных доказательств преступной деятельности дубовского руководства у вас нет. Лично я охотно верю, что вы не страдаете паранойей, но мое мнение мало что решает.

Поличный долго мялся, вздыхал, подошел к окну, уставился на мрачный лес. Потом испустил мучительный вздох, словно решился, наконец, присесть на электрический стул.

— Есть определенные материалы… Не сказать, что это разбивающие в пух и прах доказательства, но все равно любопытно. Видеосъемка, запечатлевшая встречу Свечкина и Махонина с одним из лидеров тульской преступной группировки Аркашей Серым. В миру Аркадий Серов. Съемка производилась месяц назад в одном из заведений на окраине Тулы. Фигуранты обсуждали безопасность перевозки наркосодержащих веществ до перевалочного пункта в Белоречье. Съемка проводилась скрытой камерой, качество изображения и звуковое сопровождение довольно хреновенькие, но пища для размышлений есть. Запись может быть основой для начала непредвзятого следствия.

— Как вам удалось?

— Как всегда, — Поличный криво усмехнулся, — все произошло случайно, предполагалось, что в заведении соберутся преступные авторитеты. Заменили бармена на сотрудника УБОП. Кто эти люди, тульские оперативники даже не поняли, они ведь не обязаны знать в лицо всех милиционеров области. Запись случайно попала в мои руки через… — Поличный задумался, разумно ли называть источник.

— Где хранится эта запись? Смею догадаться, что с собой у вас ее нет.

— Да уж, — Поличный смерил сыщика оценивающим взглядом, — чего нет, того нет. — Он погрузился в размышления, временами поглядывая на Турецкого. Внезапно решил сменить тему: — Как моя семья?

— С вашей семьей все в порядке. Если не считать, что настроение у них изрядно подпорчено.

— Представляю, каким ударом стали для Инны и Раечки эти новости…

— Ладно, вы тут разговаривайте, а я прогуляюсь. — Валюша зевнула, запоздало прикрыла рот ладошкой и вышла из комнаты. Мужчины слушали, как она спускается по лестнице.

— Далеко не уходи, — бросил ей вслед Турецкий и повернулся к собеседнику. — И все же не могу понять, Евгений Михайлович, какие у вас дальнейшие планы. Сидеть в этом доме и ждать, пока захлопнется мышеловка? Ждать осталось недолго. Собирайтесь. Не знаю, где мы вас поселим, но из Тасино вам нужно убираться. Посмотрим, может, в дороге появятся дельные мысли. И не забудьте поставить в известность, где вы храните видеоматериалы.

— Хорошо, — решился Поличный, бросил быстрый взгляд за окно и повернулся к Турецкому. С этого момента и стартовали неприятности. Внезапно он изменился в лице, побелел, втянул голову в плечи, вновь повернулся к окну. Попятился, тяжело задышал, уставился на Турецкого огромными блестящими глазами.

— Это вы их с собой привели… Я так и знал, что вам нельзя доверять…

— Позвольте. — Сердце Турецкого похолодело. — У вас горячка, Евгений Михайлович?

* * *

Слишком быстро все происходило. Турецкий бросился к окну, но Поличный в бешенстве оттолкнул его.

— Не подходите ко мне, Иуда! Каким же я был идиотом…

Турецкий прилип к оконной раме. Ничего тревожного, почему столько волнения? Солнце закатилось за лес, данное время суток у кинематографистов называется «режим» — когда день уже закончился, а вечер еще толком не освоился. Сараи на соседнем участке, заросшие бурьяном грядки. Нет, шевельнулось что-то за сараем. Наблюдатель догадался, что его увидели. Поднялся человек в темной рубашке, сжимая что-то обеими руками. Грохнул выстрел, вдребезги разлетелось оконное стекло! Турецкий отшатнулся, зацепился за кресло, неловко упал на колено — хорошо, что не в гущу осколков.

— Сволочи! — гаркнул Поличный.

Турецкий попытался подняться, но тот снова его оттолкнул, метнулся к противоположному окну, распахнул раму. Прозвучал второй выстрел — пуля влепилась в косяк, расколов его надвое. Поднимаясь на корточки, Турецкий видел, как Поличный вскарабкался на подоконник, прыгнул вниз. Глупо было думать, что эту сторону дома оставили без присмотра. Но на что еще рассчитывать загнанному человеку? Он подтянулся к подоконнику и стал свидетелем драматической развязки. Со стороны дома, обращенной к опушке, Поличный действительно постелил «соломку» — «прополол» грядки, натаскал травы. Копна получилась внушительная. Прыжок был эффектным, красивее некуда, голливудские каскадеры нервно курят… Он сжал ноги в прыжке, рухнув в траву, перекатился через голову, вскочил на ноги. Какой-то тип в камуфляжной рубашке бросился ему наперерез. Поличный покатился ему под ноги, тот грохнулся плашмя о землю, выронив пистолет, а когда поднялся, получил прямой удар в челюсть, брыкнулся обратно. Поличный бросился за пистолетом, но прозвучали два выстрела, он завертелся юлой. Еще один мужчина средних лет вывалился из-за угла, встал, расставив ноги, выставил ствол. Ужас поселился в глазах Поличного. Он бросил попытки обзавестись пистолетом, кинулся к сараю, увертываясь от пуль. От первой он, и впрямь увернулся, вторая попала в плечо. Поличный закричал от страха и боли, но продолжал бежать. Вторая пуля угодила в поясницу, сломала его пополам. Он рухнул в пыль, забил ногами. Стрелок выпустил еще две пули. Турецкий видел, как свинец рвет старый плащ, как Поличный еще какое-то время конвульсивно вздрагивал, потом успокоился. Голова провернулась, застыла, стеклянные глаза обратились к небу…

Охватил липкий ужас. Не нужны этим упырям свидетели — убьют и не почешутся. Эх, Валюша… Он бросился к лестнице, но по дому уже кто-то топал. Что там Поличный говорил про два выхода? Одним он уже «воспользовался», остается крыша… Битое стекло хрустело под ногами, он распахнул раму. Широкий козырек, человеку средней комплекции не составит труда на него взгромоздиться. Он полез через подоконник, вмял ногой кусок шифера… и застыл, встретившись с насмешливым взглядом человека в черной рубашке. Упырь держал пистолет, как держат винтовку, отведя до упора локоть вправо. Не стрелял, наслаждался моментом — и властью, дарованной ему вышестоящим начальством. Прищурился, холодок заблестел в насмешливых глазах. А ведь пальнет, — ужаснулся Турецкий и запрыгнул обратно в комнату. Выстрела не последовало. Он заметался по узкому пространству. К окнам нельзя, по лестнице поднимались люди. Вот воистину, дурака только пуля излечит. Знал же, что опасное место, нельзя тут долго оставаться, что мешало хватать за шкирку Поличного и волочь в ближайшую чащу?..

Он справился с собой. Когда участники засады поднялись на второй этаж, Турецкий со спокойным видом стоял, опираясь на подоконник, скрестив руки на груди, равнодушно их рассматривал. Сначала появились двое мужчин в штатском — один постарше, другой помоложе, осмотрели первую комнату, заглянули во вторую, скользнули взглядом по Турецкому. Один кивнул — как бы поздоровался. Турецкий тоже кивнул. Когда вошел начальник УВД Короленко в сопровождении Махонина, он не изменился в лице, хотя сердце тоскливо защемило. Четверо стояли напротив него, двое при оружии, а руководство как бы нет. Рядовой состав рассредоточился по флангам, держа Турецкого на прицеле. Махонин и Короленко рассматривали с алчным любопытством добычу. Одеты скромно. Махонин — в сером джинсовом костюме, Короленко — в шерстяных брюках, застегнутой под горло ветровке, в бейсбольной шапочке, делающей его неузнаваемым со спины.

— Здравствуйте, Александр Борисович, — поздоровался Короленко.

Турецкий пожал плечами.

— Все ясно, Пал Палыч, вопросов нет.

— Вам даже не интересно, что здесь происходит? — цинично усмехнулся Махонин.

— Повторяю, мне все ясно, — сказал Турецкий. — На современном языке это называется ликвидацией предприятия в присутствии заказчика.

— Остроумно, — оценил Короленко. — А вы сегодня спокойны, Александр Борисович. Только нога у вас почему-то подрагивает.

— Нервный тик, — отшутился Турецкий. — Полагаю, нет причины возмущаться, качать права, апеллировать к Генеральной прокуратуре?

— Очень жаль, что так случилось, — Короленко виновато улыбнулся. — Нет, в самом деле, Александр Борисович. О том, что пропал отпетый «оборотень», стало известно в день его пропажи. Об этом написала местная газета, за которой не успели проследить, сделала стойку областная прокуратура. Найти Поличного — причем в таком виде, чтобы он не отличался чрезмерной разговорчивостью, — стало задачей номер один. Областная прокуратура настойчиво рекомендовала обратиться в Генеральную, чтобы прислали толковых следователей. Вашей задачей было только и исключительно найти нам Поличного. Вы справились с ней успешно. Но зачем вы стали интересоваться делами, к которым не имеете отношения? Очень жаль, Александр Борисович, подобного финала никто не хотел. Мама Вали, Анна Андреевна Латыпина, искренне поверила, что ее дочь в опасности, рассказала нам про этот домик в деревне. Вас видели на вокзале в Щецине. Не сложно к одному прибавить два…

— И что теперь? — Турецкий старался говорить спокойно. — Бритвой по горлу и в колодец?

— А как бы вы поступили на нашем месте? — Короленко старательно изображал смущение.

— О, вариантов нет, Пал Палыч. Я бы сунул в рот ствол пистолета — желательно поглубже…

— Сережа, обыщи господина следователя, — Короленко повернул голову. — Александр Борисович, поднимите, пожалуйста, руки и не шевелитесь.

Приблизился молодой парень, обхлопал его карманы, руки, ноги, извлек сотовый телефон, вопросительно посмотрел на босса.

— Давай сюда, — сказал Короленко. — Модель у вас хорошая, Александр Борисович. Не сочтите за воровство, телефон нам не нужен, но может потребоваться находящаяся в нем информация.

— Где девчонка? — процедил, не спуская с него глаз, Махонин.

— Грибы собирает, — усмехнулся Турецкий.

— Не надо с нами шутить, — Махонин понизил голос. — Девчонка была с вами, где она?

— Понятия не имею, — сказал Турецкий чистую правду, испытывая облегчение от того, что Валюшу еще не схватили. — Можете не верить. Но зачем ребенку присутствовать при серьезном разговоре двух взрослых мужчин? Она ушла, я не знаю, куда.

— Нехорошо, — покачал головой Короленко. — Очень нехорошо. Она ведь где-то рядом, верно?

— Понимаю, вы хотите с ней просто поговорить. Ничего более. А после разговора доставить растроганным и благодарным родителям. Вас не очень терзает мысль, что придется избавляться от ребенка?

— Давай, — кивнул Махонин второму человеку в штатском — с седоватыми висками и скуластой физиономией. Тот понятливо кивнул, испарился. Короленко хмуро проводил его глазами. «С тремя все равно не справиться, — тоскливо подумал Турецкий. — Или попробовать? Все равно погибать…»

— Не стоит давить на совесть, Александр Борисович, — проворчал Короленко. — Вы влезли в чужой монастырь, и за это придется ответить. Ничего, как говорится, личного. Прошу вас, — Короленко посторонился, освобождая путь к дверному проему, — спускайтесь первым. И давайте без глупостей — внизу стоят наши люди. Посидите-ка в машине, пока мы ищем вашу спутницу. Будем молиться, что она далеко не ушла.

— А, может?.. — неуверенно начал Махонин.

— Попрощаться с Александром Борисовичем прямо здесь? — засмеялся Короленко. — Привлекательная мысль, но для начала мы должны поймать девчонку. Это окончательное решение, Дмитрий Сергеевич. Александр Борисович, не стесняйтесь, идите вниз…

Девчонка оказалась ближе, чем он мог себе представить. Он спускался по лестнице, держась за перила, с трудом переставляя деревенеющие ноги. В голове, как на грех, не завалялось ни одной приличной мысли, кроме той, что «умирать нам рановато». Из арочного проема уже высовывался безволосый тип со шрамом между глазом и бровью, делающим глаз опущенным, а бровь высоко вздернутой. Он небрежно держал пистолет стволом вверх, с интересом следил за пленником. Трое спускались сзади. Он не сомневался, что постоянно находится на прицеле.

И все же он понял, что сейчас произойдет. Осветилось в голове! Вроде не смотрел он под ноги, а постиг какой-то подсказкой из подсознания, что в темноте под лестницей находится человечек! Он сошел с последней ступени — и разом все чувства обострились. Любой нехарактерный звук, любое непроизвольное шевеление… Вот оно — хруст за спиной, тревожные вскрики. Человек, стоящий перед ним в арочном проеме, отвесил от изумления челюсть. Он смотрел уже не на Турецкого — куда-то выше. Он ринулся вперед, выбрасывая длинные руки, схватил этого типа за горло, и пока тот не вспомнил, что у него в руке пистолет, напряг бицепсы, треснул виском об косяк. Хрустнула черепная кость — надо же так перестараться! Он отшвырнул обмякшее тело, упал на пол, схватил пистолет — явно не табельное оружие милиционера — перекатился, наставил его на лестницу…

А с лестницей творились удивительные вещи. Гномику, сидящему под ней, пришлось нечеловечески напрячься, чтобы сдвинуть ее с места. Впрочем, с правилами рычага Валюша была знакома — давила от себя за нижнюю ступень. А когда несуразная конструкция, держащаяся на честном слове, поддалась, сдвинулась с места, выкатилась из-под лестницы, чтобы не придавило. Впрочем, ее и так бы не придавило. Лестница не рухнула. Раздался пронзительный треск, оторвался какой-то элемент, сооружение завалилось на бок. Покатился, считая ступени, молодой оперативник, от удара по черепу выбило дух. Затрещали перила, Короленко, потеряв равновесие, пытался за что-нибудь зацепиться, полетел с ревом вниз. Шлепнулся, выломав половицу. «Слабый пол», — машинально подумал Турецкий. Махонин нелепо балансировал, ругался такими словами, что лучше опустить их по этическим соображениям. Сунул руку за пазуху. Турецкий надавил на спусковой крючок. Пистолет отзывчиво гавкнул, Махонин присел, закрыв голову руками, отчего ориентация в пространстве потерялась окончательно, нога скользнула с ломающейся конструкции…

— Бежим! — Валюша схватила его за руку. Они пулей вылетели из комнаты, подбежали к двери. Турецкий придержал Валюшу, чтобы сильно не увлекалась. И правильно, дверь распахнулась, еще один кандидат спешил на помощь коллегам. Турецкий ударил рукояткой в лоб, а когда тот закачался, отпихнул его ногой. Мужчина въехал задницей в перила, те не устояли, с хрустом рассыпались, человек повалился навзничь, загремело ржавое ведро.

— Бздынкс… — машинально выдавила Валюша.

Они скатились с крыльца, бросились к калитке.

Не зря он то и дело озирался: человек выбежал из-за сарая, сел на колено, чтобы удобнее было целиться. Турецкий выстрелил дважды, навскидку, пуля выбила фонтанчик у стрелка под ногой, тот раздумал стрелять, нырнул рыбкой за неподвижное тело майора Поличного. Валюша уже подбегала к калитке.

— Осторожнее, Валюша! — крикнул он. Она остановилась, присела, уставилась на него огромными глазами.

— Там тоже кто-то есть, не спеши… — он вывалился за калитку и сразу рухнул в лопухи, которых здесь была прорва. Ну, конечно, не пешком же сюда прибыла расстрельная команда! Два джипа на другой стороне дороги, и из одного как раз кто-то выпрыгивает, сверкая стволом. Он выстрелил, привстав на колено, — бандит убрался за капот.

— Валюша, чеши в лес!

Быстрые ножки протопали за спиной. Он не выдержал, оглянулся: девчонка, пригнувшись, улепетывала к трансформаторной будке. Он вернулся на позицию. Бандит, приободренный молчанием, сделал попытку высунуться из-за капота. Турецкий выстрелил, пуля чиркнула по дорогой машине. Он сместил прицел, ударил в бензобак. Трудно попасть с такого расстояния. Это в кино просто…

Выбрался из лопухов, начал отступать, пятился задом, держа пистолет обеими руками, а когда высовывалась физиономия, стрелял. Героем этот тип явно не был, предпочитал не лезть под пули. Распахнулась калитка, полезли более решительные парни. Но Турецкий был уже далеко. В несколько прыжков он допрыгал до трансформаторной будки, заметался, не найдя там Валюши.

— Турецкий, я здесь, давай сюда! — скорченная фигурка выбралась из тернового куста на опушке, махнула ручонкой.

Двое выбежали из калитки, попадали в грязь. Он не пожалел на них три пули, развернулся, побежал. В спину стреляли — и не было ровным счетом никаких причин, чтобы одна из пуль не нашла свою мишень. Сердце колотилось от страха, он считал оставшиеся метры: восемь, пять, три… Последний рывок, он кубарем вкатился в лес, пополз за ближайшее дерево. Из-за изломанной ветви уже тянулась дрожащая детская рука.

— Хватайся, Турецкий, побежали. Ума не приложу, и как нам это удалось?..

Глава двенадцатая

Везенье было поистине колоссальным. Даже подозрительно. Как говаривал Суворов, раз везет, два везет, надо же когда-нибудь немножко и умения… Они бежали по лесу не очень быстро, берегли дыхание. Спустились в овраг — какой-то бездонный, глуховатый, заросший крушиной и лесным орехом. Турецкий махнул рукой — побежали по пади. Лучше поплутать на случай погони…

Он выдохся первым, упал на колени, пополз к ближайшей гладкокорой ольхе, прислонился к ней, запрокинул голову. Кроны деревьев плясали в бешеном хороводе. Плясали и облака, запрудившие небо. Странно, вроде весь день было ясно. Откуда они взялись? Ладно, пусть будут. Если бы не было облаков, зачем бы мы радовались солнышку?..

Валюша подползла к нему, она судорожно икала, не могла восстановить дыхание. Волосы всклокочены, мордашка измазана — прямо в грязь с размаху шлепнулась. Пристроилась под бочок, дрожала, всхлипывала. Он обнял ее, она доверчиво прижалась к нему.

— Что, Валюша, страшно быть смелой? — прошептал он.

— Ох, не говори, страшно, Турецкий…

— Ты умница, спасибо. Ты в курсе, что от смерти меня спасла?

— Да ладно, расквитаемся… Слушай, нам, наверное, не стоит тут долго лежать. Собак у этих злых дядек вроде нет, но держу пари, они идут за нами. Знаешь, чем мент отличается от вагона?

— Не задумывался.

— Вагон цеплять надо, а мент сам прицепится… Уходить нам нужно, Турецкий, а там уж решать будем, как жить дальше…

— Ты права, Валюша, но, прости, ноги уже не держат и дыркой в боку свищу…

— Ты ранен? — она встревожилась.

— Да нет, они мазилы, это я так, ради красного словца… Давай передохнем еще пару минут и побежим дальше.

— Хорошо, Турецкий… Послушай, а что они сделали с дядей Женей?

— Ты уже взрослая, Валюша, должна понимать… Они его застрелили. Он пытался убежать, а они его…

Она молчала, потом ее плечи стали конвульсивно вздрагивать, девочка плакала. Он обнял ее покрепче, погладил по слипшимся волосам.

— Тогда зачем все это, скажи, Турецкий?.. Зачем он убегал, прятался, голодал тут неделю, если его все равно вот так…

— Порожние разговоры, Валюша, не будем об этом. Мы имеем дело с типичным зверьем, для них нет ничего святого, кроме их преступного бизнеса. Расскажи лучше, как тебе удалось обвести их вокруг пальца?

— Так я ж сообразительная, Турецкий… Помнишь, я пошла погулять? Ты еще крикнул мне в спину, чтобы далеко не уходила. Ежу понятно, что далеко я не пойду, страшно же, господи… Пошаталась по двору, головешку попинала, вдруг слышу, шины так тихо шелестят. Ужас меня охватил… э-э, слово забыла…

— Всепоглощающий, — подсказал Турецкий.

— Ага, как здорово ты сказал… К калитке подбегаю, смотрю, черти какие-то несутся. Одни в мою сторону, другие на соседний участок — обкладывают, в общем.

— Ты могла бы смыться — рванула бы в бурьян, и поминай, как звали. Но нет, ты вернулась в дом.

— Скажу честно, была у меня мысль послать вас всех к черту. Но как-то не прижилась. Да и не успела бы я перебежать двор, они уже к калитке подбегали. В общем, шарахнулась в хату и давай соображать. Лезть к вам, кричать, что повсюду враги? Благородно, но тупо. Уйти вы все равно не успеете, а повяжут нас всем кагалом. Словом, пометалась, выбросила из трельяжа полку, залезла в него, дверцы за собой закрыла.

— Мать честная, — изумился Турецкий, — так тебя вчетверо там сложить надо!

— Так я и сложилась. Неудобно было, Турецкий. Зато никому не пришло в голову туда заглянуть. А когда они осмотрели комнаты и полезли наверх, я тихо оттуда смоталась и забралась под лестницу. Ведь не будут второй раз смотреть под лестницей, верно? Сама не знаю, чего хотела. Сидела в этой вонючей темноте, тряслась, ждала у моря погоды. Думала, а вдруг повезет? И знаешь, повезло…

— Ты просто поразила меня в самое сердце, — признался он. — Буду в вечном долгу.

— А ты нас вытащи обоих из этой истории, а еще мою маму с папой, сделай, чтобы жизнь стала, как раньше, и не будет никаких долгов, — она подняла голову, уставилась на него ясными детскими глазами, как будто намеренно собралась вогнать в краску.

— Пойдем, — он начал неуклюже подниматься. — Не хочется оперировать банальностями, но увидишь, что все будет хорошо…

Они осваивали нехоженую местность, выбрались из оврага, отправились на восток. Протискивались через кустарники, хрустели по залежам бурелома, обогнули скудно освещенную низину, из которой подозрительно тянуло сероводородом. Сделали еще один привал, лежали, искали небо за густыми кронами деревьев. Вечер подкрадывался, становилось прохладно. Погоревали о сумке, оставшейся в Тасине, ведь там, помимо «городской» одежды, лежали несколько банок с консервами и початая минералка. Турецкий вывернул карманы. Документы, деньги, слава богу, сохранились. Зато телефон уплыл, похоже, навсегда. Он, вздохнул, достал из бокового кармана пистолет, начал его рассматривать. Выбил обойму, пересчитал оставшиеся патроны. Четыре тупоносые капсулы со смертью — лучше, чем ничто, но хуже, чем полная обойма о двенадцати патронах.

— Ни фа! — Валюша подползла поближе. — Дай поглядеть. Не бойся, трогать не буду, мне не интересно, я же девочка, меня больше куклы заводят. А что это такое, Турецкий?

— Обрати внимание, — он показал на заводскую гравировку, — сделано в Германии. Пистолет «Вальтер», калибр восемь миллиметров, полуавтомат, с самовзводом. Не думаю, что это табельное оружие дубовского милиционера. Логично допустить, что на службе у них одно оружие, а в нерабочее время — другое… Ты обратила внимания, Валюша, сколько их было?

— Не считала, — она задумалась. — Но два джипа… по любому, не больше десятка. А сколько побитых среди них? Трое покалеченных на лестнице, еще один, у которого ты пистолет забрал, третий — как он красиво с крыльца сверзился! — Валюша засмеялась. — Ты по нему ударил, словно по мячу.

— Этот гол я посвящаю тебе, — проворчал Турецкий. — Как минимум у пятерых, считая парочку главных оборотней, повреждения средней тяжести. Но ты не обольщайся, скоро они подтянут резервы, если уже не подтянули. Объявят нас опасными преступниками, убедят общественность, что это я застрелил Поличного, повелят не церемониться при аресте. Стоп! — он вырвал у нее сотовый телефон. — Что же ты не говоришь, что у тебя мобила!

— Да она у меня всегда была, — пожала плечами Валюша. — А у тебя, вестимо, склероз. Только толку нам от этой мобилы?

Он отстучал по памяти номер Меркулова. Толку действительно было ноль — связь в лесу отсутствовала.

— Глухомань, — объяснила Валюша. — Вдоль железной дороги еще какая-то связь местами прослеживается, а здесь — извини.

— Хреново, — заключил Турецкий. — Выключи его немедленно, чтобы не разряжался. Деньги на счету есть?

— Ну, так, — неопределенно пожала плечами Валюша, — для вас, москвичей, это не деньги. Рублей тридцать или сорок…

Они лежали, не шевелясь, слушали звуки леса.

— Дятел где-то чирикает, — прошептала Валюша.

— Сама ты дятел, — рассмеялся Турецкий, — Обычная чечевица.

— Нет, дятел, — упорствовала Валюша. — Любая птица есть разновидность дятла. Ответь мне на четыре элементарных вопроса, Турецкий. Куда мы идем, где мы можем помыться, что у нас на ужин и где мы собираемся ночевать?

Он покосился на девчонку — помыться бы ей точно не мешало.

— Ты требуешь серьезных ответов или просто похихикать хочешь?

— Хихикать не хочу, — надулась Валюша. — То есть, мыслей у тебя нет… И чем ты занимался, интересно, пока бежал?

— Намекаешь, что у тебя уже есть план?

— Это детский план, Турецкий, — сказала она серьезным голосом. — Моим родителям, как я понимаю, пока я не поймана, явная опасность не угрожает. Если невозможно шантажировать меня их жизнью и здоровьем, то зачем держать их в заложниках? Значит, мы должны держаться от бандитов подальше и не отвечать на звонки. В Дубовске появляться опасно, нужно ехать в Москву. Причем со мной. Спорить бесполезно, потому что спрятать ты меня нигде не сможешь.

— Давай не будем загадывать так далеко, — смутился Турецкий, — как насчет ближайших планов?

— Есть тут пара хуторов… — Валюша задумчиво поковыряла в носу. — Возможно, удастся отлежаться и что-нибудь съесть. Вот только как бы нам сориентировать себя в пространстве…

— Системы навигации в твоем телефоне, конечно, нет…

— Не фантазируй, Турецкий, — Валюша горько усмехнулась, — в нем даже радио нет. Мои родители — не самые щедрые люди. Кстати, должна тебе заметить, что дальнейшее продвижение на восток — порочное занятие. Мы завязнем в такой глуши, что не выберемся и до завтрашнего вечера. Я бы предложила вернуться в овраг, пройти пару километров на юг и повернуть на запад. При желании до ночи мы можем вновь оказаться в Тасине, забрать нашу сумку, а если боишься, пройти мимо и заночевать в любой заброшенной деревеньке…

В словах Валюши прослушивалась сермяжная истина. Чем дальше они уходят от цивилизации, тем труднее будет обратная дорога. В часах имелся компас — первый случай за четыре года, когда он им воспользовался. Порядком измотанные, они вернулись в овраг. Медленно двигались по пади, перелезая через груды камней, вздрагивали, когда с кустов, растревоженные шумом, срывались стайки птиц. Одолели пару километров и, уверенные, что сбили преследователей со следа, двинулись на запад. Лес редел, появился просвет между деревьями. Не улови они воспаленным слухом рычание моторов, стали бы на опушке отличными мишенями! Турецкий уже раздвигал кусты, когда звук работающей техники вгрызся в уши. Он отшатнулся, сжал за плечо Валюшу.

— Да слышу я, Турецкий, не глухая. Падай…

Они упали в пахучий прелый гумус, застыли.

Урчание двигателей нарастало, где-то рядом, судя по всему, проходила проселочная дорога.

— Господи, Турецкий, меня сейчас муравьи сожрут. Сколько их здесь, мама дорогая…

— Терпи, Валюша, — сдавленно прошептал Турецкий, — насекомых на земле больше, чем всех остальных животных вместе взятых.

— Ужас какой, и все они здесь… Слушай, они уже тащат меня в свой муравейник…

Мотор заглох, и быстро выяснилось, что машина была не одна. С обратной стороны приближался еще один автомобиль. Вот он тоже заглох. Порывы ветра донесли отрывистые голоса.

— Отползаем, Валюша, в лес. Только попу не задирай выше небоскреба…

— На себя лучше посмотри…

Шепотом переругиваясь, они ретировались в лес, залегли за поваленным деревом. Но и здесь было не лучше, муравьи атаковали развернутым фронтом. Проселочная дорога пролегала метрах в семидесяти от опушки, тянулась, видимо, параллельно ей и не просматривалась из-за высокой травы. Встретились два черных джипа. Они стояли нос к носу, как рассерженные быки. У машин, на фоне заходящего солнца, грудились люди. Все они были в штатском, серьезно сложены, мрачны. Водитель одного из джипов извлек из багажника насос, подсоединил его к прикуривателю, стал накачивать шины. Кто-то закурил, потянулся дымок. Выделялась фигура Махонина — он рассерженно что-то вещал коренастому типу в костюме из замши. Прихрамывая, вернулся к джипу. Отворил дверцу, с подножки спустился главный «оборотень» Короленко, повертел головой, обозрев убегающую в бесконечность опушку леса, зафиксировал взгляд примерно на том участке, где лежали беглецы. Турецкий почувствовал, как холодок пробежал по спине. Но это чисто психологическое — не мог тот ничего разглядеть на таком удалении.

— Ой, Турецкий, он, кажется, на меня смотрит, — ойкнула Валюша.

— Могу поспорить, что на меня, — огрызнулся Турецкий. — Ты, главное, не шевелись, и все будет нормально.

— А как не шевелиться? Меня уже муравьи доедают…

Даже с расстояния было заметно, что настроение у начальника милиции далеко не праздничное. Сильно прихрамывая, держась правой рукой за плечо левой, он добрел до капота, что-то бросил долговязому типу в бейсболке. Тот сбегал во вторую машину, принес папку, развернул на капоте. Судя по всему, внутри была карта местности. Короленко и Махонин склонились над ней, стали живо что-то обсуждать. Вероятно, Махонин осмелился высказать мнение, идущее вразрез с мнением начальства, Короленко рассвирепел, принялся орать на все поле. Потом он отшвырнул карту, потащился обратно в машину. Махонин сплюнул, поманил крепыша. Тот с готовностью подскочил, начал впитывать инструкции. Команда пошла по цепочке. Часть людей бросилась к одному джипу, часть к другому. Моторы заработали почти одновременно. Задержался лишь Махонин. Он поднес к губам компактную рацию, начал что-то говорить. Выслушал ответ, отключился, побежал к джипу, перевозящему «сиятельное» тело Короленко. Из сценки явствовало, что наличием двух машин, набитых людьми, силы неприятеля не ограничиваются. Автомобили начали движение одновременно — разлетелись, смяли траву, развернулись. Один покатил, поднимая клубы пыли, на север, другой на юг. Оба вскоре пропали. Турецкий задумался. Путь на запад — в направлении Тасина и железной дороги — на первый взгляд открыт. Большое русское поле, а за полем, в вечерней дымке, еще один туманный лесной массив. Перебежать это поле, если постараться, можно минут за десять. Машины вряд ли вернутся, может подфартить…

— А все-таки славно мы им наподдали, — Валюша поднялась на колени, принялась стряхивать с себя кровожадных муравьев. — Видел? Двое злодеев хромают, у одного рука повреждена — класс! А тех, которых ты по балде отоварил, видимо, в тыл отвезли — в полевой госпиталь. Эй, ты куда уплыл? — она постучала ему по плечу. Турецкий выбрался из задумчивости, смерил девчонку хмурым взглядом.

— Ага, сейчас наш аналитик выдаст мрачный прогноз, — предположила Валюша. — Сдается мне, Турецкий, мы сможем прорваться. Если будем действовать быстро, смело и кардинально. Эти типы скоро выдохнутся и начнут пороть косяки. Они уже напороли — открыли нам обратную дорогу! Побежали, а? Посмотри на небо, Турецкий, через полчаса темно будет.

— Потерпи… — он никак не мог решиться, — темнота сыграет нам на руку. Двигаться нужно на запад, тут ты права. Пойдем по диагонали, к Тасино. О железной дороге сегодня забудь. Некуда нам ехать, Валюша. Держу пари, что на платформе в Подгорном они оставили человека. Щечино — под контролем, в Дубовске — западня. Вечером электричек мало, и все отслеживаются. Единственное место, где мы можем отсидеться, — это лес.

— Ну что ж, пойдем в Тасино, — предложила взрослое решение Валюша. — Там и заночуем. Неужели не найдем подходящего сеновала? А если повезет, и курочкой разживемся.

«Романтично-то как», — подумал Турецкий.

* * *

Они пересекали открытую местность короткими пробежками. Переметнулись через дорогу, зарылись в траву. Рывок на сто метров — и снова лежали, боязливо озираясь. Пока добежали до леса, семь потов схлынуло. По осиннику шли без остановки, пока хоть что-то было видно. И вновь огромное поле, колдобистый проселок, выбегающий из сосняка на пригорке. Лукавый леший тянул их за ногу — Турецкий не узнавал местность. Где теперь это призрачное Тасино? Слева? Справа?

— До бугра дойдем по дороге, — предложил он, — сил уже нет тащиться в этой траве…

Решение оказалось ошибочным. Сумерки уплотнялись, но бледная видимость еще сохранялась. До пригорка оставалось метров пятьдесят, когда из акустической ямы за возвышенностью вынырнул автомобиль с горящими подфарниками! Он ехал прямо на них!

— Бежим, Турецкий! — взвизгнула Валюша и стала извиваться — хорошо, он сжал ее запястье.

— Иди спокойно, — процедил он и сразу почувствовал, как расслабилась ее рука — кажется, сообразила девчонка. До высокого звания джипа идущая навстречу машина явно не дотягивала. Обычная отечественная развалюха, теряющая шестеренки на каждой кочке. У местных аборигенов, видно, еще остался в личной собственности кое-какой транспорт. Машина приближалась. В салоне сидели двое. Лицо пассажира пряталось под шляпой из газеты, за рулем восседал морщинистый пенсионер с угловатой головой. Обнаружив странную парочку на дороге, он пихнул локтем соседа. Тот поднял голову, сделался молодым и веснушчатым. Подъезжая к пешеходам, водитель сбросил скорость, протащился мимо них на первой передаче. Люди в салоне повернули головы, внимательно их рассматривали. Турецкий на всякий случай нащупал рукоятку пистолета в боковом кармане. Но машина не остановилась, проволоклась мимо и вскоре растаяла за изгибом дороги.

— Твою-то мать! — всплеснула руками Валюша. Ее личико побледнело, губы дрожали. — Ну, спасибо тебе, Турецкий, ты когда-нибудь меня до инфаркта доведешь со своими фокусами!

— Но ведь хорошо кончилось? — он криво усмехнулся.

— А сколько нервных клеток убыло? Нет уж, больше по дорогам мы не ходоки. А чего они на нас так уставились? — Валюша потешно нахмурилась. — Идем себе, никого не трогаем…

— А ты в зеркало давно смотрела? — он со смехом провел пальцем по ее щеке. Остался белый след.

— Ты такой же, между прочим, замарашка, — она насупилась. — А раз ты такой умный, чего же не остановил машину, не спросил у знающих людей, как пройти к Тасино? К твоему сведению, мы, похоже, заблудились.

— Каюсь, — он поднял руки, — только непонятно, зачем нам извещать местных жителей о своих дальнейших планах? А вдруг их остановят у соседнего леска, предъявят корочки, настойчиво поинтересуются, не встречались ли характерные посторонние? Как ты думаешь, сколько шансов, что эти люди нас не сдадут?

Они ушли с дороги, побежали к ближайшему лесу. Все эти «сказочные» заросли уже становились родным домом. Снова страх закопошился в голове. Он невольно зацепил тревожную тему. Мирных деревенских граждан обязательно где-нибудь остановят. И шансов, что они не выдадут незнакомых людей, чертовски мало. Тьма густела прямо на глазах. Теперь они могли идти, не пригибаясь, не боясь, что их засекут с дальней дистанции.

Ночь застала врасплох, но они продолжали идти, временами Турецкий останавливал «процессию», включал зажигалку, сверялся с компасом. Час назад он думал, что Тасино — на северо-западе, теперь он в этом крупно сомневался. Естественный страх перед темнотой выползал из подсознания. Скотофобия — это вовсе не боязнь крупного рогатого скота, это он и есть — панический ужас перед темнотой. Турецкий боролся со страхом, гнал его из головы, а Валюша уже тряслась в открытую, не отходила от него ни на шаг, обходилась без своих традиционных комментариев.

— Смотри, Турецкий, дорога… — она сипела от волнения, выпустила его руку, вырвалась вперед, выбежала на твердый грунт. — Слушай, это, наверное, та самая дорога, по которой ехала развалюха. Просто она петляет, и мы с тобой петляем. Ведь дороги не идут из ниоткуда и не теряются в никуда, верно? Они же соединяют между собой населенные пункты?

— Можешь не продолжать, все верно. — Он взял ее за руку, и они зашагали дальше. В Валюше пробудился энтузиазм. Она бормотала, что ей уже надоело бросать эти вызовы природе, ей без разницы, к какому населенному пункту выведет кривая — к Тасино, к Туле, к Москве. Она уверена, что добрые самаритяне предоставят им ночлег, дадут поесть, может быть, выделят немного воды, чтобы помыться, а, главное, ни о чем не станут спрашивать. Турецкий не разделял ее оптимизма, но благоразумно помалкивал. Дорога погружалась в лес. Проплывали деревья, похожие на многоруких хищников, громоздились заросли непроходимой лещины. Без фонаря тут делать было нечего, они двигались почти на ощупь.

— Смотри, огонек… — взволнованно прошептала Валюша. Они ушли с дороги, раздвинули ветки. Им не померещилось, на большой поляне жались друг к дружке приземистые строения. В одном из окошек, практически на уровне земли, горел свет.

— Это не деревня, — глухо прошептала Валюша. — Хуторок какой-то. Напросимся в гости?

Турецкий всматривался в темноту, испытывая резонный скепсис. Дом, где горел огонек, явно был жилой. Занавеска на окне — оттого и свет такой блеклый. Навес, под которым прижался к поленнице дров маленький грузовичок-пикап, вытянутое строение — то ли хлев, то ли амбар. Царила тишина, тянуло навозом — от стойкого запаха щекотало в носу. Чужаков в этот поздний час здесь, похоже, не было.

— Пойдем, Турецкий, — тянула его за рукав Валюша. — Не убьют же нас? Сам посмотри, тут только хозяева. Ну, пойдем же скорее, комары уже жрут…

Они выбрались из кустов и медленно двинулись через поляну к хутору. Глухое ворчание со стороны строений должно было послужить сигналом к опасности. Турецкий сбавил ход, засомневался, но Валюша все тянула и тянула.

— Не трусь, Турецкий, это собака, она привязана…

Рычание становилось угрожающим. И вдруг огромная тень перемахнула через невысокую изгородь! Помчалась наперерез! Собака — невероятных размеров зверюга — оказалась не привязана! Ойкнула Валюша, резко встала. Псина неслась гигантскими скачками, безумные глаза сверкали в темноте.

— Бежим! — гаркнул Турецкий.

Они помчались обратно к лесу. Но времени убраться уже не оставалось. Собака догоняла, рычала, как настоящий лев. Валюша споткнулась, упала лицом в землю. Турецкий поздно это обнаружил, а когда обернулся, его пронзил махровый ужас. Не за себя — за девочку. Волосы дыбом встали. Она пыталась подняться, плакала, умоляла, а псина уже летела на нее, прыгнула на спину, вцепилась зубами в куртку, стала рвать ее в клочья… Он силился вытащить пистолет, тот зацепился мушкой за какую-то прореху в кармане, он рвал его вместе с мясом, ревел от отчаяния. Выдрал, помчался обратно, что-то кричал, размахивал пистолетом. Начал целиться, но выстрелить не решался — слишком велик был риск подстрелить девчонку. Она сжалась в комочек, закрыла голову руками, только повизгивала от страха. Он начал прыгать вокруг этого рычащего клубка. Псина подняла голову, взревела, оскалилась. Напряглась, чтобы прыгнуть. Глаза горели в темноте «божественным» красным огнем. Сущая собака Баскервилей… Она прыгнула, упруго оттолкнувшись сильными лапами от Валюши. Турецкий надавил на спуск. Оглушительно грохнуло, пороховая гарь шибанула в нос. Жалобный скулеж, собака рухнула в траву, задергала лапой. Он бросился к Валюше. Та ревела в полный голос, тряслась. Он помог ей подняться.

— Ты в порядке?

— Господи, что это было, Турецкий? — она с трудом выискивала слова. — Я чуть не обделалась от страха. Зачем она так?.. А как же человек собаке друг?..

— А примерно так же, как человек человеку брат… — он ощупывал ее спину. Крови, кажется, не было, он почувствовал бы липкое. — Пошли, Валюша, пошли отсюда быстрее…

Звук выстрела не остался без внимания. Хлопнуло окно, что-то злобное выкрикнул мужчина. Загремела цепь — еще один монстр перемахнул через изгородь! Турецкий с Валюшей уже бежали к лесу. Она влетела в кусты, а он задержался, стал стрелять. Оглушительный треск вспарывал ночную тишину. Он высадил все оставшиеся пули. Кажется, не попал, но боевой настрой очередного «друга человека» существенно подорвал. Собака заметалась по поляне, отрывисто гавкая, а он вломился в кусты. Упал, поднялся, налетел на дерево…

— Ты где, Валюша?

— Я здесь, Турецкий… — бледная тень вынырнула из-за ствола, прижалась к нему. Он схватил ее за руку, поволок в чащу…

* * *

Собака не погналась за ними, но еще долго они не могли остановиться. Пещерная жуть гнала в глухие дебри, под каждым кустом мерещились воспаленные глаза монстра, клацали клыки, способные без усилий прокусить горло. В каком-то овраге они передохнули, он включил зажигалку, снова принялся в мерклом свете обшаривать девчонку. Она скулила, но не от боли — от страха. Псина выдрала из куртки хороший клок материи, до тела не достала. Он тщательно все проверил, вздохнул с облегчением.

— Хорошая вентиляция, — пошутил он, похлопав девчонку по плечу. Она икнула.

— О, господи, я была на волосок от гибели. Знаешь, Турецкий, я это наше приключение, похоже, надолго запомню… И тебя запомню…

Она свернулась в комочек, мелко дрожала.

— Э, так не пойдет, — спохватился он, — вставай с земли. Не хватало нам еще к утру обзавестись двусторонним воспалением легких.

Незадолго до полуночи они выбрались из леса и с интересом уставились на раскинувшуюся в низине деревню. Вернее, это делал только Турецкий, а Валюша дремала, прижавшись к его боку. Горбатые крыши, словно спящие верблюды, очерчивались в ночной хмари. Это не Тасино — в Тасине, насколько он помнил, не было речушки, а здесь имелась довольно энергичная «переплюйка», снабженная мостиком. Они утонули в высокой траве, через несколько минут вышли на грунтовку, а оттуда уже и до мостика было рукой подать. Истертые бревна скрипели под ногами. Валюша проснулась, тревожно завертела головой.

— Учти, Турецкий, если на нас и здесь собака покусится, я точно не переживу.

— Мы оба не переживем, — «успокоил» он, — поскольку патроны у нас благополучно кончились.

— На, держи, — она подняла с земли увесистую палку и сунула ему в руку. — Если что, отмахивайся.

Деревня спала, ни в одном из окон не горел свет. В сельской местности люди рано ложатся и рано встают. В глубине дворов монотонно тявкала собака — судя по тембру, отнюдь не детище сэра Баскервилля. Он чувствовал, как Валюша напряглась, тяжело задышала. Похоже, аллергией на четвероногих она обзавелась до конца жизни. Соваться в деревню было глупо. Они свернули за мостом, спустились на едва заметную в лунном свете тропинку вдоль берега. Молча шли, по мере сил помогая друг другу не сорваться с обрыва в воду.

— Может, сполоснемся? — она остановилась возле крохотной бухточки, заваленной камнями, уставилась на лунную дорожку, разрезающую водную гладь.

— Не будем, — возразил он. — Во-первых, не забывай о воспалении легких, во-вторых, это небезопасно, в-третьих, это не самое важное, что нам предстоит. Двигай, девчонка, нам нужно где-нибудь упасть.

Они обошли деревню — она оказалась не такой уж растянутой. Крайний дом на околице выглядел заброшенным. Покосившаяся, заросшая сорьем крыша, неухоженное подворье. Они подкрались со стороны огорода, окопались в силосной яме, источающей пронзительный аромат гнили, долго лежали, слушая и всматриваясь. Судя по всему, здесь не жили. Ни людей, ни собак, ни прочей животины.

— Посиди-ка тут, я схожу на разведку. — Он покинул яму, шмыгнул за сарай. Крадучись, добрался до двора, поводил ушами. Забираться в дом, видимо, опасно. В глубине двора он различил пристройку к амбару, похожую на сеновал. Подкрался поближе, придирчиво осмотрел конструкцию из двух ярусов. Наверху определенно был сеновал — пахло прело, горьковато. Нижний ярус ограничивали две дощатые стены, между ними было сквозное пространство. Приставная лестница вела наверх. Он попробовал ее на прочность, осторожно вскарабкался. На сеновале было сухо, пахло полынью. Замкнутое со всех сторон пространство, имелись два квадратных отверстия (язык бы не повернулся назвать их окнами) — одно выходило во двор, другое на околицу. Травы здесь было не так уж много, но вполне достаточно, чтобы два человека не отлежали себе бока. Довольный увиденным, он хотел было спуститься, чтобы позвать Валюшу, но она уже была здесь, карабкалась по лестнице, недовольно урча.

— Спасибо, Турецкий, за предстоящую романтическую ночь на сеновале. Чего-то более приличного ты найти, конечно, не мог? Окончательно решил меня домучить? Может, в дом пойдем?

— Полезай в траву, Валюша, постарайся уснуть. Здесь не холодно. Не надо нам встречаться с Людьми. Сердцем чувствую, что не надо…

Она не могла уснуть, вертелась, трагически вздыхала, жаловалась на потерю чувствительности в конечностях, на раннюю старость, на то, что сон куда-то улетучился. Так о нем мечтала, а когда дошло до дела, одолела окаянная бессонница. Поздравила Турецкого с «первой внебрачной ночью», пожелала приятных сновидений. Наступила тишина, Валюша не шевелилась.

— Ты спишь? — выждав несколько минут, прошептал он.

— Нет, — подумав, буркнула она.

— А что делаешь?

— Мерзну потихоньку…

Он стянул в себя штормовку, укрыл ее, подоткнул концы.

— Спасибо, Турецкий, ты так любезен…

— Спи, Валюша.

— Да какой теперь, в задницу, сон… Ужасы стоят перед глазами… Не могу поверить, что нас пытались убить.

Она повернулась к нему, ее глаза светились в темноте каким-то неземным блеском.

— Ты задумывался когда-нибудь о смерти, Турецкий?

— Иногда, — неохотно отозвался он. — Ты бы перестала маяться дурью. Постарайся заснуть. А то ведь подниму, погоню в лес.

— Нет уж, я отсюда никуда не уйду, — она поежилась. — А я вот до твоего появления никогда не задумывалась о смерти. В мои-то годы — думать об этой проклятой с косой? Ума не приложу, как я могу умереть? Вот она я, посреди этого мира, как это может в один прекрасный миг взять и оборваться? Глупо, просто смешно. Люди умирают вокруг, ты знаешь об этом, это неприятно, но от этого никуда не денешься. Но чтобы ты… Это чушь, мир не может просто так рухнуть…

— И люди, которые умерли… ну, когда они еще не умерли, думали то же самое, — проворчал Турецкий. — Они считали себя центром мироздания. Каждый человек, чего греха таить, временами думает, что этот мир создан исключительно для него, что смерть иррациональна, после него весь этот мир потеряет смысл. Зачем он нужен, этот мир, если в нем тебя уже не будет? Каждый человек украдкой думает, что будет жить пусть не вечно, то очень долго. Он не способен настроиться на смерть. Он просто живет. А потом — бац! — автомобильная авария, и ты в груде искореженного металла, или взрыв газа в доме, или просто сердце встало по невыясненной причине…

— Умеешь ты поддержать интимную беседу, Турецкий, — трагическим шепотом произнесла Валюша. — Как ты думаешь… вот по-честному — нас убьют в этом лесу?

— Не убьют, — успокоил Турецкий, — если будем действовать умно.

— Умно? — удивилась Валюша. — Ты считаешь, что до сих пор мы действовали умно? А тебе не приходит в голову, что умно — это передвигаться ночью, а в светлое время — залезть куда-нибудь в норку и не отсвечивать? Нет, я не ратую за то, чтобы немедленно вставать и куда-то бежать. Это выше моих сил. Но ведь ты понял мысль?

— Это прекрасная мысль, Валюша, — поддержал Турецкий. — Поэтому давай, спи, в пять утра я тебя подниму, и в путь. Будем надеяться, что наши оппоненты любят поспать и раньше восьми глаза не протрут.

— А куда мы пойдем?

— До железнодорожного полотна. Или до любого другого места, где имеется сотовая связь. Какая следующая остановка после Подгорного — если ехать на юг?

— М-м… Садовая. Но от Подгорного до Садовой — самый длинный перегон на нашем участке. Я знаю, у моей подруги там дача.

— Ерунда, Валюша, выберемся. Мои карманы понесли серьезные финансовые утраты, но пока деньги есть. Найдем укромный уголок. Сообщим в Москву о том, что творится в вашем Дубовске. Пусть мозгуют. Уж позаботиться о нашей безопасности они смогут.

Какое-то время она молчала. Турецкий обрадовался — заснула. Но она опять испустила мучительный вздох, положила руку ему на плечо Турецкий задумался: На что, интересно, это похоже со стороны?

— Ты точно знаешь, что с нами ничего не случится?

Ох уж эти американские сопли после американских же горок…

— Я точно знаю, — простонал он. — Было мне соответствующее видение. Ты окончишь с «трояками» школу, поступишь в какой-нибудь вуз — прости, но это будет не МГУ и не МГИМО. Познакомишься с хорошим парнем, тупо выйдешь замуж, кого-нибудь родишь…

— Кого это я рожу? — насторожилась Валюша.

— Откуда я знаю, кого ты родишь? Может, хрюшку, может, еще какую-нибудь зверюшку. Мое видение не было настолько развернутым. Спи, Валюша, все хорошо, не выдумывай монстров во тьме…

Они мучительно долго засыпали, но когда уснули, вернуть их к жизни не смогла бы даже гаубица. Вероятно, в пять утра звонил будильник на руке, но они его не слышали. Сон напоминал смерть. Турецкий очнулся, когда взошедшее солнце заглянуло в окно, и солнечный зайчик принялся протирать дырку в глазу. Он в ужасе подпрыгнул, глянул на часы. Мать честная — начало десятого! Чертыхаясь, начал стряхивать с себя солому. Проснулась Валюша, уставилась на него испуганными глазами.

— Все в порядке, Турецкий? Ты чего такой взъерошенный? Сон приснился беспокойный?

— Проспали мы с тобой, Валюша, как хорьки, проспали…

— И это все? — она смотрела на него с искренним недоумением.

— Неужели этого мало? — он всплеснул руками. — Чего тебе еще не хватает для полной паники?

— Мне кажется, я слышу шум мотора… — она подняла голову, вытянула шею. — Этого достаточно для полной паники?

Турецкий похолодел. У девчонки слух оказался острее, чем у него…

* * *

По деревне проехала машина. За машиной — еще одна. Первая отправилась дальше, вторая остановилась. Турецкий прижал Валюшу к полу — как видно, перестарался, она запищала, как кошка, которой отдавили лапу. Извинился взглядом, подполз к окошку. Сторона сеновала выходила на овраг, заросший бурьяном. Он метнулся к другому окну. Отсюда просматривался двор, утонувший в грязи, одинокая курица, гадающая, стоит ли лезть через ограду на чужие владения. За хрупким палисадником виднелся фрагмент вставшей посреди дороги «Нивы». Обросший грязью капот, кусочек лобового стекла. Хлопнули двери, объявились двое мужчин. Личности безвестные — видно, в рядах противника за ночь произошла частичная ротация кадров. Поджарые, молодые, наглые, невыспавшиеся — чертовски опасные. То, что парни охотно посещают спортзал, было видно невооруженным взглядом. Под ветровками вполне хватало места, чтобы разместить «личное стрелковое оружие». Интересно, пронеслась невольная мысль, эти парни тоже работают в милиции, или представляют здешний криминалитет, мобилизованный господином Короленко? Парни закурили, осмотрелись, перебросились парой слов. Один открыл капот, критически осмотрел содержимое, хлопнул крышкой. Двигатель на месте. Второй обронил несколько слов, выразительно мотнув на дом, к чьим владениям относился сеновал с беглецами. Первый задумчиво почесал переносицу, показал на сигарету — дескать, сейчас докурим…

Он отполз от окна. Девчонка сидела на полу, вся в соломе, смотрела на него, склонив голову.

— Можешь не комментировать, Турецкий, — прошептала она. — У тебя такое зеленое лицо, что и без слов понятно. Что им здесь надо? Ведь в этом доме никто не живет…

— Возможно, мы ошиблись, — пробормотал он, — и парочка призраков на участке все же обитает. Не спим, Валюша, руки в ноги и чешем отсюда, пока не поимели. Живо с лестницы — и в овраг…

— С добрым утром, Турецкий, — бормотала она, скатываясь за ним по лестнице. — С тобой, ей-богу, как на краю действующего вулкана, где нельзя бездействовать…

Они свалились с лестницы, встали, как вкопанные. В узком проеме, ограниченном дощатыми стенами, стоял какой-то хмурый субъект с берданкой наперевес, смотрел такими глазами, что сердцу стало больно…

Валюша захлебнулась от испуга, исторгла звук, издаваемый камнем, брошенным в воду, вцепилась Турецкому в рукав. Он тоже был не в лучшем расположении духа. Колоритные же личности обитают подчас в русских селеньях… Мужику было глубоко за сорок, крепко сбитый, основательный, кряжистый, гладко выбритый череп украшал бугристый шрам, шею и нижнюю часть лица покрывала сантиметровая стальная щетина. Он был одет в плотную рубашку, рукава закатаны, грубые суконные штаны заправлены в стоптанные кирзачи. Палец с татуировкой, изображающей перстень, твердо покоился на спусковом крючке, а дуло смотрело в живот Турецкому. Взгляд у мужика был пронзительный, злобный, не предвещающий приятного дня. До пистолета не дотянуться, — проплыла унылая мысль. А если и дотянется, непросто воевать с пустой обоймой…

Мужик не шевелился, пристально разглядывал незваных гостей. Хронометр пронзительно тикал в голове, отмеряя секунды.

— Дядечка, не надо… — жалобно прошептала Валюша. — Мы ведь ничего вам не сделали, мы только переночевали, сейчас уйдем…

Мужик перевел взгляд на девчонку, и взгляд его сделался окончательно убийственным. Турецкий почувствовал, как задрожала Валюша. «А, может, броситься? — подумал нерешительно. — Какой-то шанс, наверное, есть. А будем стоять — какие уж тут шансы? Может, у него тоже ружье не заряжено?»

Мужик пошевелился, хрипло выдохнул.

— По вашу душу менты? — он выразительно повел головой. Голос у аборигена был тот еще — прокуренный, севший.

— По нашу, — согласился Турецкий, — обложили мусора поганые, не пускают за флажки…

В глазах обитателя глубинки блеснула искорка интереса. От внимания не укрылось, что «перстнем» на указательном пальце наскальная живопись не ограничивается. Пуговицы на рубашке мужика практически отсутствовали, волосатую грудь украшал орел, несущий в когтистых лапах обнаженную девицу. Покопавшись в памяти, Турецкий предположил, что владелец татуировки — вор-рецидивист, мотавший срок на дальнем севере. И крупное «ЗЛО» на костяшках пальцев левой руки. «За все лягавым отомщу». Впрочем, данная аббревиатура предусматривала и варианты. Например, «За все любимой отомщу». Или «Завет любимого отца»…

— Эй, Федька, а ну, вылазь! — проорали с той стороны палисадника.

Мужик крякнул, ухмылка загадочного содержания перекосила обросшие стальным наждаком губы.

— Дяденька, не выдавайте, пожалуйста… — тянула тоненьким голоском Валюша.

— Ладно, — скрипнул мужик и опустил ствол. Была возможность броситься, но интуиция ахнула: не вздумай! Он дернулся и застыл. Мужик оказался проницателен — криво ощерился, уж он-то знал, какие чувства обуревали застигнутого врасплох мужчину. — Лезьте обратно, сидите, не мерцайте, — он положил ружье на плечо.

— А может, мы пойдем? — нерешительно вымолвил Турецкий, покосившись за плечо. — Овраг рядом. И тебе, приятель, меньше проблем…

— Уходите, — хмыкнул дядька, — но только с дыркой в голове. У них еще одна машина стоит на околице. Оттуда всю деревню видать. Полезете в овраг, тут вам и капец. И мне попутно с вами.

— Федька, мать твою! Спишь, засранец?! — закричали вразнобой «посетители».

— Иду! — рявкнул мужик. — Дайте облегчиться, черти!

— Хорошо, приятель, мы уже лезем. — Турецкий опомнился, схватил за воротник Валюшу, подтолкнул к лестнице. Она взлетела пулей, уставилась сверху хлопающими глазами. Карабкаясь на сеновал, Турецкий видел, как мужик развернулся, прихрамывая на правую ногу, побрел на улицу, а выходя из постройки, зарыл свою берданку в куче бесхозной травы…

Зубы Валюши выстукивали барабанную дробь. Турецкий обнял ее, пристроился рядом. Извлек на всякий случай пистолет, положил на пол.

— Давай гадать, Турецкий, сдаст он нас или не сдаст? У этого чудища такие глаза…

— Не сдаст, Валюша, не сдаст. Он томагавк войны зарыл в траву. Надумай он нас сдать, сдал бы сразу, когда мы у него под прицелом корячились. Это бывший зэк, удалился от мира, завязал с прошлым, людей недолюбливает, живет наверняка один…

— И на хозяйство забил, — бормотала Валюша. — Такое запустение, нам же и в голову не пришло, что этот остров обитаемый…

Натянутые нервы трещали и рвались. Он не выдержал, подполз к окну. Федор стоял у плетня, лениво почесывал грудь, без охоты общался с парнями из «Нивы». Пожимал плечами, зевал. Один из прибывших вошел во двор, покосился на гниющие постройки, которые давно бы пора разобрать — и в топку. Другой глянул на часы, бросил что-то первому. Федор сделал характерный жест — потер пальцами шею. С самогонкой в хозяйстве, видимо, перебоев не было. Парень поморщился, демонстрируя крайней степени отвращение (только «Хеннесси» организм принимает). Первый нехотя удалился со двора, облокотился на плетень, начал что-то назидательно излагать Федору. Федор слушал, не выражая отношения. Завелся двигатель…

— Как меня задолбали эти трудности… — прокомментировала над ухом Валюша. Он прижал ее голову к полу.

— Простейший способ избежать трудностей, Валюша, — вообще не рождаться. Смотри, кажется, проносит. Ну-ка, брысь от окна…

Тянулись минуты в томительном ожидании. Противно заскрипела лестница — Турецкий схватился за пистолет, сунул его за отворот штормовки, не отпускал рукоятку. В люке возникла страшноватая физиономия. Оскалилась, зацепилась взглядом за руку, которую Турецкий держал под одеждой.

— Шабаш, страдальцы, — сипло вымолвила физиономия. Показался ствол, почесал небритую щеку. — Спускайтесь, больше не приедут — укатили уже. Здесь всего-то три двора обитаемых, и во всех мусора уже погостили.

— Спасибо, Федор, мы уже рвем когти, — с чувством сказал Турецкий. — Не переживай, если нас поймают, мы не скажем ментам, что сидели у тебя.

— Да уж будьте ласковы, не скажите, — усмехнулся мужик, — а то совсем мне хана приснится. Ладно, мужик, спускайся, накормлю уж чем-нибудь.

— Да я вроде с девочкой, — растерялся Турецкий, покосившись на Валюшу.

— А это ничего, — грубо гоготнул дядька, подмигнув девчонке, — ты ее к забору привяжи…

Глава тринадцатая

Дом отшельника не сильно отличался от подворья. В горнице шаром покати (впрочем, на второй этаж мужик гостей не приглашал). Переносная электрическая плита с единственной конфоркой, стеллажи с горшками, пара тумб, продавленная тахта, стол, ободранные табуреты, старенький «Фунай» в изголовье кровати. Замызганный календарь с обнаженной натурой за девяносто девятый год.

— Ой, а у вас уютненько, — пропищала Валюша. Мужик нахмурился, но иронии в ее голосе не различил, расслабился.

— Ладно, топайте за стол, — снисходительно махнул рукой, пристраивая берданку в угол. — Осталась еще вчерашняя картошка с крольчатиной.

Они уписывали за обе щеки холодную снедь, давясь, урча, постанывая от удовольствия. Опорожнили трехлитровую банку какой-то кислятины, отдаленно напоминающей квас. Хозяин дома не спускал с них внимательных глаз. Турецкому было безразлично — пусть смотрит. Он насытился, вытер губы рукавом, откинулся на спинку колченогого стула. Валюша торопливо доедала, кося по сторонам, как будто кто-то отберет.

— Спасибо, Федор, — от души поблагодарил Турецкий. — Сколько с нас? Я тебе денег заплачу за хлопоты. Не обижайся, но больше нечем выразить благодарность. Да и денег-то осталось с гулькин хрен… — он запустил руку в карман, вынул тощую пачку измятых тысячных купюр.

— Убери, — поморщился Федор, — на хрена мне твои деньги? Досадил ментам — уже на сердце радость.

— Ну, смотри, если тебя не волнует материальное благополучие… — Турецкий помешкал, сунул деньги обратно, повернулся к Валюше, которая, наконец, доела и теперь сидела, таращилась в одну точку и судорожно вздрагивала через равные промежутки времени: — Ты поела? — он постучал ее по спине. — Теперь марш мыть руки. А заодно — нюшку и все остальное. Федор, мы воспользуемся твоим рукомойником?

— Там, — кивнул мужик на занавеску, тяжело поднялся, — полотенце найдете, оно не очень грязное… Ладно, схожу до ветра, не буду вам мешать.

Он уволокся, сильно прихрамывая.

— Классно, — похвалила Валюша, — мыть руки после еды и перед работой — это что-то новенькое. Улыбнул ты меня, Турецкий.

— Не язви, — огрызнулся Турецкий, — и помни мою доброту. А ну, марш-марш левой…

Он терпеливо ждал, пока она намоется. Вышла из-за занавески, вся такая довольная, отчиталась, что руки и нюшку вымыла, а «остальное» не стала, потому что условия не позволяют. Турецкий притащил в ведре воду, наполнил рукомойник, плескался, испытывая какой-то припадочный восторг от обилия холодной колодезной воды.

— Держите, — Федор бросил щетку, вернувшись в хату, — шоркайте свои обноски — гляньте, на кого похожи.

Они чистились на крыльце, отдирая от одежды налипшую грязь. Федор сидел на завалинке, дымил сигаретами без фильтра, продолжал беззастенчиво их рассматривать.

— Не похожи вы, люди добрые, на злодеев, что вылепили из вас дубовские мусора.

— Да козлы они, — убежденно заявила Валюша, — недоноски, бакланы, шваль подзаборная. Прикинь, Турецкий, сидим на первое мая с девчонками… ну, там еще два пацана были из Аськи-ного двора — на «Колотушке» у памятника Тавровского, колу пьем, прилично общаемся, ваще никого не трогаем. Так целая «Газель» подкатила — вылезли, давай приставать — мол, че за дела, чего сидим, чего делаем, пьем непонятно что в общественном месте… Один даже колу у нас понюхал, представляешь? Нарывались, короче, нарывались, а мы такие тихие были, слова грубого им не сказали, потому что умные уже. Так они подергались, плюнули, ушли, давай бомжа на соседней лавочке задирать. А в это время в соседнем квартале драка с кровью была, двоих порезали, так менты даже не почесались. Приехали через полчаса, протокол составили…

— А кого они вылепили из нас, Федор? — поинтересовался Турецкий.

— Ну, особо не распространялись… — Федор почесал девицу на груди, унесенную орлом. — Сказали, что облава, план «Перехват», или что там у них… Ищут по окрестным весям мужика, вот в аккурат с твоими приметами, и девчонку сопливую при нем.

— Почему это я сопливая? — обиделась Валюша.

— А какая ты? — поддержал хозяина Турецкий. — В зеркало посмотри. Из носа так и хлещет. Попроси платок у дяди Федора. Или рукавом вытри.

— Сказали, что мужик — опасный рецидивист, но может, если ему нужно, прикинуться скромным интеллигентом. Ты же можешь прикинуться?

— Запросто, — кивнул Турецкий.

— А девчонка — твоя пособница, блин. Молодая, да ранняя. На пару орудуете. Последний ваш подвиг — убийство в Тасине с целью ограбления майора милиции, который проводил в деревне заслуженный отдых.

— Им бы книжки сочинять, мать их, — всплеснула руками Валюша. — Как тебе это нравится, Турецкий? Сами же стрельнули дядю Женю, а когда за нами не смогли угнаться, дело сшили белыми нитками.

— Это не мы майора завалили, девчонка права, — подтвердил Турецкий. — У них тут целая мафия милицейская. Впрочем, тебе, наверное, не интересно. Чего грузиться?

— Да мне по барабану, — пожал плечами дядя Федор. — Для меня один хрен — честные менты, продажные. Черного кобеля не отмоешь. Ну, грохнули вашего майора, что с того? Сам-то часом не мент?

— Неужто похож? — поразился Турецкий.

— Да как тебе сказать… — мужик пошкрябал подбородок. — Вроде не сказать, но что-то есть в тебе такое…

— В МЧС я когда-то трудился, — быстро сказал Турецкий, — специалист по катастрофам. Ныне предприниматель. Попал в некрасивую историю, хотел продать дубовским предпринимателям партию корейской оргтехники…

— Ладно, — раздраженно отмахнулся мужик, — прокурору будешь сказки рассказывать. Мне до фени. И вы мне до фени, и менты до фени, и сказочки ваши и ментовские…

— Хорошо, не будем о глупом, — засмеялся Турецкий. — Ты один тут обитаешь?

— Один, а что? — насупился мужик. — Хочешь сказать, в доме видно присутствие бабской руки? — Федор запрокинул голову и захохотал, обнажив прокуренный, но на удивление ровный и полностью укомплектованный зубной ряд. — Хочешь спросить, за что сидел?

— Ну, скажи, если не в лом, — пожал плечами Турецкий.

— Последняя ходка — за убийство. Двенадцать лет — от звонка до звонка.

— Бывает, — Турецкий сглотнул слюну. Покосился на Валюшу, которая вдруг стала какой-то задумчивой и отрешенной.

— Не ссыте, — гоготнул Федор, — вас не убью. Завязал, как говорится, с мутным прошлым. Теперь вот курей мочу. Далеко идти собираетесь?

— До железки бы добраться…

— Доберетесь, — кивнул Федор, — пойдете строго на запад — будет вам железка. Шесть верст от моей хаты. Менты туда подались, — он показал на север, — в ближайшее время их туточки не будет. Но постарайтесь не высовываться из леса. А если уж высунулись, то смотрите по сторонам. И учтите, времени у вас не густо. Скоро менты поедут обратно, будут заново причесывать местность.

— Спасибо, Федор, — поблагодарил Турецкий. — Мы уходим прямо сейчас…

* * *

Версты четыре они отмахали в ритме динамичного марш-броска. Перелески сменялись протяженными пустошами, полянами, заросшими темно-зелеными листьями ландыша. Делали короткие передышки, снова бежали. Золотистый сосняк, пахнущий смолой, сменился пышной дубравой с низеньким подлеском.

— Хватит, перерывчик небольшой, — выдохнул Турецкий, падая под засыхающее дерево.

— Только не сюда, — испугалась Валюша, хватая его за рукав. — Это же ведьмино дерево, ты с ума сошел?

Он испуганно покосился на массивного великана с изогнутыми кривыми ветвями. Дерево практически отжило, стояло на лишенном растительности пятачке — уродливое, старое, с бугристой корой, покрытой глубокими и извилистыми трещинами.

— Как знаешь, — он пожал плечами, поднялся, — вообще-то, я считал, что дуб — это символ долголетия, могущества и власти.

— Так и есть, — согласилась Валюша. — Но любой постаревший дуб — это ведьмино дерево. Бойся его, Турецкий. А вот сюда — пожалуйста, — она упала под раскидистый молодой дубок, украшенный шапкой сочной листвы.

— Увлекаешься растительной биоэнергетикой? — хмыкнул он, присаживаясь рядом. — Не ожидал от тебя, Валюша.

— Ты думаешь, я такая безграмотная? — она посмотрела на него с какой-то жалостью. — Ничего колдовского, Турецкий. Химия, физика, биология.

— Ну, конечно, — усмехнулся он, — мы тоже университеты кончали. Рябина приносит счастье, осина убивает нечисть, ива помогает искать клады, орешник — источник воды, а цветущая черемуха отгоняет болезнь, потому что такой дурман вокруг себя распространяет, что все микробы в ужасе загибаются.

— Умница, — похвалила Валюша. Она поднялась, прижалась лбом и ладонями к стволу, закрыла глаза. У Турецкого не хватило духу высказать что-нибудь язвительное. Сидел, смущенно наблюдая, как девчонка общается с деревом. Почему бы нет? Отождествить себя с дубом, спокойно постоять, стараясь ощутить движение соков из-под земли по стволу, успокоиться, расслабиться. А когда почувствуешь, что дерево начинает тебя отталкивать, — отойди, зарядка успешно завершена…

— Теперь ты, — сказала Валюша, отходя от дуба. — Поверь, Турецкий, это не просто идиотизм, в этом что-то есть, мне отец в детстве показывал, как это надо делать. А он — человек конкретной науки, трудно заподозрить в суевериях. Давай, Турецкий, не менжуйся, хуже не будет, я отвернусь, если стесняешься. Все нормально, каждый человек — в чем-то дуб…

Он прислонился к дереву «затылком, положил ладони на сильный ствол, слился с растительным организмом, который во всех религиях и мифологиях отождествлялся с человеческим. В этом не было ничего постыдного, в сущности, даже приятно…

Последние две версты они почти бежали. Звук идущего поезда был, как елей для измученной души. Они вбежали в лесополосу, тянущуюся вдоль полотна, проводили глазами товарняк.

— Эх, «была-не-былайн», — сказала Валюша, включая телефон. Обрадовалась: — Пляши, Турецкий, сеть появилась! Ой, мама восемь раз звонила…

— Страшно представить, кто в это время стоял у нее за спиной. Дай сюда! — Он отобрал у нее мобильник, набрал по памяти номер Меркулова.

— Слушаю, — настороженно проворчал Меркулов.

— Уау! — возликовал Турецкий. — Ладно, здороваться не буду, времени нет, кончаются деньги на счету, поэтому слушай и не перебивай. Поличного подставили, он не виновен в том, что ему вменяется. Правоохранительные органы Дубовска покрывают торговлю наркотиками, оружием, проституцию и многое, многое другое, в том числе замешаны в убийстве нескольких коммерсантов. В деле — полковник Короленко, начальник управления собственной безопасности Махонин, начальник криминальной милиции Свечкин. В данный момент идет охота на меня и человека, устроившего побег Поличному. Поличный убит — на моих глазах. Нас пока спасают быстрые ноги. Что с Нагибиным — не знаю, не было возможности до него дозвониться. К концу дня мы планируем попасть в Дубовск. Хотелось бы получить защиту — в том числе для семьи Латыпиных.

— Господи, да где же ты, Саня? — ахнул Меркулов.

— На пленэре. Наслаждаемся красотами родной природы и попутно увертываемся от решительных парней полковника Короленко. Со мной Валентина Латыпина — тридцать три несчастья пятнадцати лет от роду.

— Сам ты несчастье, — проворчала Валюша, — нет чтобы похвалить, сказать, что в помощь вашему дурному правосудию поступила уникальная девочка…

— Оставайся на связи, Костя, и думай, что вы можете для нас сделать. Мне не звони, мой телефон в руках врага, сам с тобой свяжусь.

Он разъединился, набрал Нагибина. Следователь отозвался. Живой, слава богу!

— Александр Борисович? Какого черта! Что происходит?

— А что происходит? — озадачился Турецкий.

— Вчера вечером нагрянули, повезли в управление внутренних дел, задавали очень странные вопросы. Давно ли я вас знаю, что могу о вас сказать как о профессионале, правда ли, что вы больше не состоите на государственной службе…

— Надеюсь, ты рассказал им чистую правду.

— То, что я сказал, известно всем. Особенно их волновало, не делились ли вы со мной информацией по делу Поличного. Я посмеялся, сказал, что информацию, в силу своей природной скрытности, вы всегда придерживаете до последнего. А в целом, я почти не нарывался. Умолчал про «жучка», про парней из наружного наблюдения, которые уже глаза намозолили.

— Ты в гостинице?

— Да, — усмехнулся Нагибин, — под домашним арестом. Сейчас попробую выйти за пивом.

— Выйди, — разрешил Турецкий, — но воздержись от пива. Проверь, продолжают ли тебя пасти. Если нет, смывайся из гостиницы через черный ход. Можешь захватить мою сумку, в ней ценный ноутбук. Хватай такси и мчись на вокзал. Садись на первый поезд до Москвы… в общем, чтобы духу твоего в провинции не было.

— А как же, Александр Борисович…

— Будем считать, что командировку тебе Короленко отметил, — ядовито вымолвил Турецкий.

— А у вас как дела?

Он собрался буркнуть что-нибудь остроумное, но связь прервалась. Он растерянно посмотрел на Валюшу.

— Деньги закончились, — пожала плечами Валюша, — ты же в Москву звонил.

— Твою мать!.. — не сдержался Турецкий. — Нужно срочно пополнить счет. Без связи в ближайшие часы нам полная крышка.

— Сам виноват, между прочим. Мог бы сказать тому парню из Москвы, чтобы положил деньги на телефон.

— Не сообразил, — чертыхнулся Турецкий. — Ничего, Валюша, у нас еще весь день впереди, где-нибудь да повезет.

Они лежали в кустах рядом с железнодорожным полотном, вдыхали запах креозота, наслаждались тишиной и птичьим пением. Идиллию испортила электричка, промчавшаяся в сторону Тулы. Из окна кто-то выбросил бутылку, она покатилась по насыпи, допрыгала до леса, упала к ногам.

— Бомбят, — неуверенно пошутил Турецкий. — Хватит валяться, подъем, рота. Выдвигаемся на юг, по краю лесополосы.

Последующие полтора часа они посвятили коротким перебежкам в непосредственной близости от железной дороги. Вновь урчали желудки, намекая, что неплохо бы их чем-нибудь заполнить. Когда идея пообедать сделалась навязчивой, Валюша приложила палец к губам:

— Чу…

Они остановились, стали слушать. Недалеко от железной дороги проехала машина. Прерывисто работал двигатель. Из салона разносилась залихватская музыка.

— Кажется, дорога, — обрадовался Турецкий.

Они вскарабкались на насыпь, залегли. Картина с высоты полотна открывалась в высшей степени любопытная. Метрах в ста пятидесяти по левую руку — охраняемый переезд, дорога, убегающая в кукурузные поля. Кукуруза еще не колосилась, но уже достигала человеческого роста. На противоположной стороне железной дороги — автозаправка «Лукойл», окрашенная в жизнеутверждающие цвета, при заправке — магазинчик, увешанный рекламами прохладительных напитков. Вдоль дороги, проходящей мимо АЗС, расположился аккуратный поселок. А слева и справа, насколько хватало глаз — бескрайние кукурузные поля. На заправке стоял «УАЗик»-микроавтобус. Пара машин — у магазинчика. Голубой минивэн перебрался через переезд, подкатил к заправке. Из-за колонки вылез парень в комбинезоне, схватился за «пистолет». Водитель вышел из машины, потянулся, побрел расплачиваться с оператором.

— Держу пари, что в этом магазинчике мы сможем без проблем пополнить твой счет, — задумчиво пробормотал Турецкий. — Не возражаешь против тысчонки на счету?

— О, что ты, Турецкий, я буду только «за»! — горячо откликнулась Валюша. — Только ты все равно всю сумму проболтаешь. Так что, решай сам.

Он испытывал нерешительность. Ужасное чувство — когда в своей стране боишься выйти на открытую местность. Через переезд с лязгом и треском промчалась маршрутная «Газель», вырулила на дорогу, пройдя в угрожающей близости от водостока. Водитель проигнорировал заправку — поднимая клубы пыли, подскакивая на кочках, машина промчалась мимо населенного пункта и покатила вдоль железной дороги. Промелькнули лица пассажиров, на которых застыла печать обреченности.

— Этим людям тоже несладко, — прокомментировала Валюша, — сидишь и не знаешь, доедешь, не доедешь. Странный народ — эти водители «Газелей», они словно не от мира сего, все куда-то несутся, торопятся. Нет чтобы притормозить, оглянуться на пройденное… У моей подруги отец — водитель маршрутки. Его жена каждый вечер, словно с фронта, ждет. Чуть задерживается — уже истерика. Носится, как угорелый. В парке у них за последние полгода четыре аварии по вине водителей, куча раненых, несколько покойников. Его приятель загремел в больницу с переломом грудной клетки…

— А помедленнее ездить не пробовал? — проворчал Турецкий. — Это, в сущности, несложно.

— Пробовал, — вздохнула Валюша, — не получается. Высшая сила заставляет газовать. Не могут ничего с собой поделать. Это не профессия — это диагноз.

Зазвенел колокольчик на железнодорожном переезде. С лязгом опустились оба шлагбаума.

— Понимаю, Валюша, тебе тоже не хочется туда идти, — пробормотал Турецкий, — ты готова болтать на любые темы, лишь бы отсрочить сей приятный момент. Но если мы отсюда не уберемся, через минуту нас размажет по рельсам. Пошли.

Они перебежали полотно, спустились с насыпи, и пару минут спустя уже шагали по тропинке, тянущейся параллельно проезжей части, провожали глазами нефтеналивные цистерны, несущиеся по рельсам.

— Запоминай, — наставлял Турецкий, — за переездом дорога раздваивается, одна ветка тянется вдоль «жэдэ», другая убегает в кукурузу, и куда уж она там выводит — бес ее ведает.

— Думаешь, пригодится? — недоумевала Валюша.

— Думаю, что нет. Но за последние сутки нам с тобой несколько раз предоставлялась прекрасная возможность стать историей. Пока везло. Но мы с тобой не в книжке и не в кино. Под занавес может не повезти.

— Так какого черта? — рассердилась девчонка. — Не пойдем туда, и все. Пополнишь мой счет где-нибудь в другом месте.

— В другом месте будет то же самое. А связь с Москвой нужна уже сейчас. Причем связь должна быть постоянной и устойчивой. Ты когда заряжала свой телефон?

— Ну… вчера утром сняла с зарядки, — задумалась Валюша. — Обычно хватает на пару дней, но сейчас будет больше — ведь он постоянно выключен.

— Отлично, — приободрился Турецкий.

Он потащил Валюшу с тропы, и вскоре они уже сидели под раскидистым вязом. Людей в поселке в этот час было немного. Прошла пожилая женщина, волоча тяжелую сумку. На крайнем участке мужчина средних лет под присмотром дородной румяной женщины закапывал в землю столбик. Открылся шлагбаум на переезде, к заправке подъехал ослепительно белый купе. Работник бензинового царства с готовностью подлетел, что-то спросил — видно, какую марку бензина предпочитает в это время дня господин? Водитель что-то ответил, сунул парню купюру — дескать, сам метнись, оплати и заправь — выбрался из машины и, переваливаясь с боку на бок, выпячивая впечатляющий живот, поволокся в магазин. Распахнулась правая дверца, обрисовался лошадиный профиль спутницы толстяка. Женщина не стала выходить из машины, ей и там было удобно. На коленях у нее лежала сумочка, она наводила генеральную уборку в косметичке. Время от времени из салона вылетали ненужные предметы женской гигиены и пустые пузырьки.

— Ну и лошадь… — грубовато заметила Валюша. — Что он станет, интересно, к ней испытывать, когда она смоет с себя всю свою косметику?

— Чувство глубокого уважения, — отозвался Турецкий. — Но она не смоет. Она из тех женщин, которые никогда не смывают косметику. Даже в бане. А может, ему нравится? Может, у нее душа шире, чем Вселенная? На вкус и цвет, как говорится, все фломастеры разные… Оставайся здесь, я сбегаю, заплачу, куплю что-нибудь перекусить и вернусь. Больше разговоров.

— Тебе нельзя одному, — испугалась Валюша, — пропадешь без меня. Вспомни, как вчера я тебя спасла. Ты же был беззащитен, как ребенок. Если бы не я…

— А если бы не я, — перебил Турецкий, — тебя бы съела большая черная собака.

— Да, это правильный ответ, — поразмыслив, согласилась Валюша, — ума не приложу, что бы я сейчас делала, если бы ты ее не пристрелил. Но это лишний раз доказывает, что нам нельзя отдаляться друг от друга. А вдруг на меня опять собака бросится?

— Ладно, пойдем, — Турецкий усмехнулся, — но в магазин не заходи. Пошатаешься снаружи. Если что, кричи во все воронье горло…

Он вошел в магазин, соорудив беззаботную мину. Покосился на стеклянную витрину — Валюша мялась у крыльца, манерно зевала, ковырялась в носу. В горле пересохло от волнения. Опять эта предательская впечатлительность. Снаружи не было ничего подозрительного, внутри, как будто, тоже. Чем он снова недоволен? Обычный придорожный магазинчик. С одной стороны продукты, с другой — промышленные товары, включая автомасла и прочие жидкости для ненасытных автомобилей. Посетителей в этот час было всего двое.

Упитанный обладатель купе с бутылкой колы под мышкой бродил по продуктовым рядам, брезгливо поджав губы и выражая молчаливое недовольство ассортиментом. В холодильнике с замороженными продуктами копалась женщина средних лет. Покосилась на вошедшего и снова погрузилась в холодильник. Не была она похожа на офицера (офицерку?) милиции. «Достукался, — подумал Турецкий, — скрываешься от милиции, как последний рецидивист. А ведь большинство этих парней даже и не в курсе, кого они ловят». Он направился к прилавку, за которым возвышался молодой человек с оттопыренными ушами. Витрина предлагала несколько видов недорогих сигарет, легкие вина отечественного производства, пиво, энергетические напитки. Продавец равнодушно смотрел на покупателя. Даже ухом не повел, когда тот подошел поближе.

— Здравствуйте, — дружелюбно сказал Турецкий, — деньги на телефон положить можно?

— Сколько угодно, — отозвался молодой человек, включая аппарат за прилавком. Протянул руку за купюрой, — номер диктуйте.

Турецкий продиктовал, расстался с тысячей национальных денежных единиц.

— О, вам предстоит крупное селекторное совещание, — добродушно улыбнулся парень. — Обычно у нас больше сотни не кладут. Прижимистый народец.

— Да нет, предпочитаю все делать заранее, — улыбнулся Турецкий, — вдруг в пустыне окажусь.

— Тоже верно, — согласился продавец, отрывая чек, — держите. Теперь ждите, скоро денежки дотопают до вашего телефона. Заходите еще.

— А я не тороплюсь уходить, — рассмеялся Турецкий. — Из продуктов кое-что подкуплю. Можно?

— О, как угодно! — развел руками парень. — У нас такой широкий ассортимент…

Волнение не унималось. Он уговаривал себя, что все нормально, просто издержки нервной командировки в «горячую точку», ведь не могут за каждым углом таиться враги… Он не стал тянуть резину. Шел по рядам, бросая в корзину продукты — бутылку лимонада, нарезку колбасы, плавленый сыр, пару жестковатых булочек, посыпанных маком. Столкнулся с женщиной средних лет — он смотрел в одну сторону, она — в другую. Турецкий извинился, женщина сдержанно кивнула, оценила исподтишка его осанку. Толстяк заканчивал шопинг, пыхтя от раздражения, расплачивался с продавцом на выходе. Видно, сделал критическое замечание: ушастый скорчил виноватую мину. Толстяк потащился к выходу. Продавец стрельнул глазами. Смутился, обнаружив, что и посетитель на него смотрит. Открылась дверь из подсобки, возник второй работник торговой точки — молодой, с некрасивым рябоватым лицом. Он тащил коробку, уложив на нее подбородок. Взгромоздил свою ношу на полку, стал выкладывать на пустое место мягкие емкости с майонезом. Мельком глянул на Турецкого, продолжал работать, тихо насвистывая.

Еще раз глянул, поволок опустевшую коробку обратно в подсобку.

С этими нервами надо было что-то делать. «Ей-богу, если все закончится благополучно, — размышлял Турецкий, направляясь к выходу, — немедленно выбиваю отпуск, хватаю Иришку в охапку и дую к ближайшему морю. Никаких санаториев, курортных баз, надоевших домов отдыха, снимем домик где-нибудь в Коктебеле у доброй бабушки, подальше от людских глаз, поближе к морю, будем валяться всеми днями, толстеть, похлаву жрать…»

— О, вы уже отоварились? — заулыбался ушастый. — Сей момент, сударь, — он начал выхватывать из корзины приобретения, застрочил кассовый аппарат. Да что с ним происходит? Ей-богу, была бы у него шерсть на затылке, давно бы встала дыбом. Он вновь поймал взгляд неторопливой покупательницы. Отворилась дверь в подсобку, показался рябой и некрасивый, глянул на Турецкого, моргнул, хлопнул себя по лбу, словно вспомнил что-то важное, убрался, хлопнув дверью.

— Вот черт, — сказал ушастый, — ваши копчености не пробиваются.

— Причина? — не понял Турецкий.

— Чья-то халатность, — пожал плечами продавец.

— Но не ваша, — уточнил Турецкий.

— Разумеется, — тот даже не смутился, — подождите минутку, сударь, я сейчас вам принесу другие.

— Не надо, — остановил его Турецкий. — Я вспомнил, что копченая соя — не самый полезный для здоровья продукт. Обойдусь.

— Как хотите, — парень сгрузил продукты в пакет, — забирайте. Должен вам заметить, зря вы наезжаете на сою. От нее еще никто не умер. Самый безопасный в мире продукт.

— По аналогии с импотенцией, — улыбнулся Турецкий. — От нее еще тоже никто не умер. Правда, никто и не родился. Спасибо, до встречи.

Выйдя из магазина, он первым делом схватился за телефон. На что рассчитывал? Что деньги в этой провинции «дотопают» за десять минут? На счету было пусто и грустно. Валюша стояла под крыльцом, ковыряла в носу и с любопытством на него смотрела. Белоснежное купе выезжало из поселка. По железной дороге тарахтел пассажирский поезд. Надписи на вагонах, ввиду большого расстояния и возрастной близорукости, не читались. «К югу едет, — с грустью подумал Турецкий, — к морю, к похлаве».

От заправки отвернул и подкатил к магазину затянутый брезентом «УАЗ» с тульскими номерными знаками. Открылась дверца, выгрузился полноватый автолюбитель с тряпкой, принялся протирать грязное стекло.

— Все в порядке? — пробормотал Турецкий.

— Угу, — сказала Валюша, не вынимая пальца из носа.

— Прекрати ковырять в носу, — процедил он, — что за стыд и срам?

— Вот только не надо меня учить; Турецкий. Можно подумать, сам никогда не ковыряешь в носу.

— Никогда.

— Врешь, — она погрозила ему пальчиком, — все люди, украдкой, тайком, когда никто не видит, ковыряют в носу. Даже те, которые говорят маленьким детям, что ковырять в носу нельзя. Это природа, Турецкий. А стыд и срам — тому, кто не хочет этого признавать. Так что давай не будем лицемерить. Я хотя бы делаю это открыто.

— Во, философию развела. Как тут обстановка?

— А ты разве не спрашивал?

Он махнул на нее рукой. Что с нее взять? То бежит впереди поезда, то тормозит со страшной силой. Грузный автолюбитель отнянчил свое стекло, бросил тряпку в салон, вынул телефон, приложил к уху, покручивая связку ключей вокруг пальца. Вроде ничего особенного. Солнышко пригревает, травка зеленеет, улочка пуста, на заправке ни души, парень в комбинезоне широко зевнул, плюхнулся на раскладной стульчик, надвинул соломенную шляпу на глаза, забросил руки за голову. Лохматая собачонка с дружелюбной мордашкой пристроилась у него под ногами, свернулась клубком. Не хватало звуков кантри, да американского флажка над козырьком крыши…

Предчувствие надвигающегося «вестерна» не обмануло.

— Ты чего приклеился к этому крыльцу? — потянула его за рукав Валюша. — Пошли, мы вроде не хотели тут маячить…

Но звук уже вгрызался в мозг. Как красиво, трагично, торжественно… Особым изяществом ума и сообразительностью эти деревенские лбы не отличались. И люди, дававшие им инструкции, жестоко просчитались с выбором «резервистов». Из крохотного переулка метрах в двухстах на север выбрался старенький (хотя и японский) грузовичок-пикап с внушающим уважение дорожным просветом. В салоне было несколько человек. Еще двое или трое стояли в кузове, держась за раму, переброшенную через крышу. На вид обычные деревенские мужики, едут на рыбалку или на колхозную вечеринку…

— Эй, ты лягушку проглотил? — забеспокоилась Валюша и обернулась, проследив за его взглядом. — Ну, корыто выехало. Что с тобой, Турецкий? Нельзя же в каждом корыте видеть злую старуху…

— Умолкни, — цыкнул он.

«Корыто», развернувшись, как бы задумалось, постояло на месте, из выхлопной трубы вырывалась гарь, затем продолжило движение, выбралось на широкую проезжую часть между жилым сектором и жиденькой лесополосой, покатило в сторону заправки и магазинчика. Сомнений почти не оставалось. Люди, стоящие в кузове, нетерпеливо вытягивали шеи. «Интересно, какую награду им предложил местный «шериф» за нашу поимку? — подумал Турецкий. — Уж наверняка не одну бутылку водки. И кто та гадина, что навела их на цель?» События последних минут с ускорением промотались в голове. Огрызок, худой и некрасивый, с коробкой майонеза! Больше некому…

Решение рождалось трудно, извилисто. Валюша гундела, тянула за рукав, просила побыстрее выбираться из ступора. Грузовичок приближался. Со стороны переезда показалась каракатица, похожая на старую (очень старую) «Волгу». Он едва не совершил роковую ошибку — уже схватил Валюшу, чтобы затащить ее в магазин, но передумал. Что там делать? Настучать по кумполу огрызку, забаррикадироваться, отстреливаться из пистолета без патронов? Запасной выход тоже не спасет, это не Дубовск, это крохотное селение о семи дворах и трех сортирах! Дядька из «УАЗ» завершил телефонные переговоры, захлопнул крышечку телефона, вынул из кармана купюры, начал пересчитывать. До пикапа оставалось метров сто, водитель не спешил срываться с места, уже различались лица, застывшие над кабиной. Вооружены ли?

— Шурши за мной, — бросил он Валюше, направляясь быстрым шагом к «УАЗику». Мысль о пистолете с пустой обоймой была достаточно своевременной. Он выхватил «Вальтер», сунул под нос изумленному (и совершенно постороннему) мужику.

— Милиция, гражданин! Живо ключи от машины!

Тот отвесил челюсть. Заморгал глазами. Кровь отлила от кожи.

— Эй, мужик, ты офонарел?

Турецкий взвел курок. Дядька подпрыгнул — уж больно неприятно прозвучал звук. Нормальный рассудочный страх.

— Живо, гражданин, живо, служебная необходимость. Это не угон, найдешь свою машину на этой дороге, если не будешь клювом щелкать. Плохо соображаешь?! — он взревел, мужик попятился, сделался серым, как бетонная стена, бросился бежать. Турецкий ругнулся, не стрелять же ему в спину, да и чем?! Сунулся в салон, слава богу, ключи в зажигании!

— Валюша, мать твою, ты где?! — взревел он, прыгая на водительское место.

— Турецкий, ты точно ту-ту, — дрожащим голосом поведала в спину Валюша. — Я давно уже тут…

— Так пригнись!

— Слушай, Турецкий, да что с тобой происхо… — она икнула, схватилась за переднее сиденье, он рывком выгнал машину с парковки, хрустнул трансмиссией. Давно не приходилось водить такие доисторические изделия. До пикапа оставалось метров семьдесят. Ошибки точно не было, водитель пикапа, возможно, и не понял, что происходит, но те, что на крыше, прекрасно все разглядели. Они заколотили кулаками по кабине, стали орать, тыкать пальцами. Пикап вильнул, но удержался на дороге. Турецкий уже несся в лобовую. Переключился на третью передачу.

— Турецкий, ты на хрена машину украл?! Эй, да что ты творишь, тормози!!! — она истошно завизжала от страха.

— Пригнись! — рявкнул он. Машины неслись лоб в лоб. Водитель пикапа (от большого, наверное, ума) тоже надавил на газ. Перед глазами Турецкого побелевшее щекастое лицо, крупные залысины. Орал «пассажир» на переднем сиденье. Орали те, что в кузове — крепкие парни в грязных, расстегнутых до пупа рубахах. Один нагнулся, схватил что-то, поднял. Как сказал бы сомневающийся дознаватель, «предмет, похожий на ружье»…

— Со мною вот что происходит! — прокричал Турецкий. — Ты пригнулась?!

И резко вывернул руль. Куда уж там пронеслась пуля, но то, что выстрел был, он помнил точно. Заголосила Валюша на высокой ноте, «УАЗик» увернулся из-под носа пикапа, водитель которого был туп настолько, что и не собирался тормозить. Заскрипели изношенные протекторы «УАЗа», машина правым бортом зацепила забор, выломав несколько штакетин, но Турецкий уже крутил руль в обратную сторону, лихорадочно газуя. Он вывалился на дорогу, пикап остался сзади, снова грохнул выстрел. И вновь пронесло, видно, стрелки из этих парней были такие же, как организаторы засад. «УАЗ», в принципе, неплохо держал дорогу, на пожелания водителя реагировал справно, без самодеятельности. Пронеслась околица. В глаза летела развилка: прямо — вдоль железнодорожного полотна, влево — в кукурузные поля. Он крутанул руль в кукурузу.

— Теперь ты понимаешь, что со мною происходит? — прокричал он, невольно сбрасывая скорость — дорога, к огромному неудовольствию, превратилась в гладильную доску.

— Агу… — икнула Валюша. Начиналась жестокая болтанка.

— Так что, выходит, что машину я не украл, а… как бы, нестандартно приобрел! Ну-ка, обернись, глянь, где там эти парни…

— А сам не можешь в зеркало посмотреть? — пискнула Валюша.

— Не могу! — рассвирепел он, — Тот мужик — коротышка, он под себя регулировал, а у меня голова в потолок упирается и руль не могу держать одной рукой — слишком дорога переменчивая…

— Хорошо, я сейчас сделаю.

Он и ахнуть не успел, как подвывающий от страха комочек перекатился через коробку передач и рухнул на сиденье рядом с ним. На лице у Валюши остались лишь большие душераздирающие глаза — все остальное было мертвенно бледной маской. Она схватилась за зеркало, что бессмысленно висело у него под носом, развернула как надо.

— Так лучше?

— А просто сказать не могла?… Вот черт!!!

Водитель пикапа по неведомым психиатрии причинам врубил дальний свет. Тот отлично разрезал клубы пыли. Какую службу он оказывал охотникам в солнечный день, понять было трудно, но для Турецкого слепящий свет служил отчетливым ориентиром. Их уже догоняли! Хорошо, пока не стреляют. Просто некуда стрелять в этих клубах…

— Турецкий, кто они такие?

— Помощники шерифа, Валюша…

— Турецкий, ты точно ку-ку, — она выразительно покрутила пальцем у виска. — По-твоему, мы где? В кино про индейцев?

Он тупо захохотал, прибавил газу — дорога делалась ровнее. «УАЗик» полетел, как горная лань.

— Пристегнись, Валюша!

— Турецкий, я бы с радостью, но здесь ремня нет! И у тебя, кстати, тоже нет! Ох, доездимся мы с тобой, Шумахер!

Он стиснул зубы, оставил перл без комментария.

— Залезь под кресло! — выкрикнул он, обнаружив, что пикап уже догоняет, с секунды на секунду наподдаст стальной рамой бампера. Валюша не спорила. Сползла с сиденья, скорчилась в узком пространстве под приборной панелью, хлопала оттуда выпуклыми глазами. Началась пальба из охотничьих ружей! Деревенские лупили из кузова навскидку, не целясь, после каждого выстрела разражались криками. Машины болтало по проселочной колее, эффективность от пальбы была нулевой. Но, кажется, пристрелялись — одна из пуль разнесла оконце в брезенте, пустое сиденье засыпало осколками. Вторая испытала на прочность заднюю стойку. Третья сыграла злую шутку с преследователями: оторвала консоль, на которой держалось зачехленное запасное колесо, и оно рухнуло под колесо пикапа! Дружный вой за спиной не мог не привлечь внимания, он выпустил на мгновение из поля зрения дорогу, вскинул глаза к зеркалу. Зрелище впечатляющее, в Голливуде так не сыграть! Пикап на полной скорости наехал на злосчастное колесо, подлетел в воздух, левая сторона машины задралась относительно правой. Один из парней, находящихся в кузове, не удержался, руки оторвались от рамы, тело, издавая душераздирающий рев, прочертило дугу в заросли кукурузы.

— Есть! — восторженно взревел Турецкий. Подскочила Валюша, любопытная Варвара, вцепилась в подголовник. Но то, на что надеялись и молились, не случилось. Оставшиеся в кузове перекатились на левую сторону — машина не перевернулась. С лязгом рухнула на четыре колеса, пошла юзом, встала боком, едва не вонзившись в кукурузу. Пальба участилась. Но «УАЗик» уже улепетывал со всех ног.

— Турецкий, яма! — ахнула Валюша.

Он проворонил эту мощную канаву, она была уже почти под колесами, он лихорадочно завертел рулем, казалось, что пронесло, он смял бампером стебли кукурузы, а заднее колесо все-таки провалилось в окаянную канаву… Тряхнуло так, что зубы чуть не повыскакивали. Превозмогая боль в грудной клетке, он перевел дыхание, с ужасом уставился на Валюшу. Та смотрела на него выпученными глазами.

— Со мной порядок, Турецкий, я держалась. Не надо ничего спрашивать…

Он повернул ключ в замке зажигания. Заглохший двигатель завелся. Он попытался с ходу выбраться из ловушки. Машина не тянула. Хрястнул задней передачей. Машина дернулась… и провалилась еще глубже!

— Все, Валюша, — буркнул он, — конечная остановка.

— Поверить не могу! — схватилась она за голову. — Ты в курсе, Турецкий, что нашу ситуацию можно вкратце описать одним словом? Угадай, на какую оно букву? Правильно, на «ж»!

— Вылазь! — гаркнул он, хватая ее за шиворот.

Они одновременно распахнули дверцы, вывалились из машины.

— Беги в кукурузу! — крикнул он. А сам решил задержаться.

Пыль почти осела. До пикапа было не больше ста метров. Машина помощнее «УАЗа». Чередуя короткие рывки вперед-назад, водитель выдернул транспортное средство из ловушки. Двое запрыгнули в кузов, взревел мотор. Выискивать улетевшего в кукурузу несчастливца, видимо, посчитали несвоевременным. Машина с ревом понеслась по дороге. Кто-то заорал, узрев метнувшегося в заросли сыщика…

Он догнал Валюшу в несколько прыжков — с высоты своего роста отчетливо видел протоптанную ею дорожку. Та сосредоточенно сопела, посмотрела на него осоловевшим взором. Он тоже ничего не сказал, вытянул шею. Перспективы открывались удручающие. Не сказать, что кукурузное поле простиралось до горизонта, но дистанция до спасительного леса была внушительной — не менее километра. И это по самой короткой траектории…

— Турецкий… — она остановилась, чуть не захлебнулась и сложилась вдвое, — Они же нас догонят на своих колесах… Что ж, е ты натворил, Турецкий?.. Этому полю ни конца, ни края не видно…

— Не видать, — он тоже встал, — Вот такая мы передовая агропромышленная держава… Но на колесах эти дети кукурузы нас не догонят, не волнуйся. Передохнем еще пару секунд…

Он обернулся. Пикап с красивого разворота ворвался «в поля», полагая пристроиться им в спину. Людям из кузова хорошо их было видно, за минуту бы догнали. Но пикап проехал по «матери полей» не больше десятка метров — влетел в крупную борозду и чуть не перевернулся через крышу. Задние колеса оторвались от земли, и вся махина рухнула обратно. Посыпались злобные выкрики, люди выпрыгивали из кузова, из салона. Их было не меньше шести человек. Трещали выстрелы…

Беглецы опять неслись по кратчайшему расстоянию. Лес неторопливо приближался, уже просматривалась извилистая проселочная дорога между осинником и посадками кукурузы, выделялись отдельные деревья, островки калины и боярышника. А что за лесом? Куда их гонят? В пропасть, где разбиваются бизоны? Была такая пропасть в американских плоскогорьях, и у охотников-индейцев имелась добрая традиция — собирать бизонов в стадо и гнать их к краю утеса, откуда обезумевшие от страха животные срывались вниз. А под утесом их уже ждали — собирали трупы животных, прямо на месте коптили мясо, шили одежду из шкур… Он бежал, пригнувшись, прикрывая Валюшу от случайного попадания. По идее бегущие сзади не должны были их видеть — кукуруза была в человеческий рост. Но, сделав остановку, приподняв голову, он понял, что ошибся. Один из охотников остался на крыше пикапа, он прекрасно видел тонкие дорожки, оставляемые в кукурузе беглецами, и направлением вытянутой руки указывал товарищам, куда бежать. Эти жители глубинки, не способные нормально зарабатывать, готовые убить за щедрую подачку, оказались не такими уж бестолковыми. Ну да ладно, их скорость — против скорости загнанных беглецов, неизвестно, чья кривая быстрее вывезет. Лишь бы не шальная пуля…

— Турецкий, там кто-то едет! — Валюша ткнула в сторону левой рукой.

Сердце сжалось. Он уже не верил в заплутавших автолюбителей. Вытянул шею. Не подвели дурные предчувствия, сжималось кольцо у горла. Вдоль поля, объезжая неровности грунтовки, тащились милицейские «Жигули». Вот машина сбавила ход, вот остановилась — практически напротив той точки, где они должны были выпрыгнуть из кукурузы…

— О, непруха… — Валюша подпрыгнула, все поняла, присела. Турецкий продолжал наблюдать. Из машины никто не выходил. Сколько их там — трое, четверо? Видно, прибыли из ближайшей районки. «Соседи» попросили подсобить в поимке опасных преступников? Или эти парни тоже в теме?

Он ругнулся. Дьявол! Не могут же все менты в этой области быть в теме? Не бывает в природе столько оборотней на душу населения…

— Стоят, Валюша, — он присел, положил руки на ее дрожащие колени. — Не факт, что они нас видят. А вот те, что сзади, знают про нас. Им направление указывают с пикапа. Дорожка после нас остается, понимаешь?

— Ага… — задумалась девчонка. — Слушай, Турецкий, — ее глаза заблестели странным блеском, она зачастила быстро-быстро, — оставайся здесь… вернее, нет, ползи туда, — она ткнула пальчиком влево. — А я их отвлеку, побегу туда, — она развернула руку на девяносто градусов, — обрулим эту гадскую машину!

— Не выдумывай! — возмутился он.

— Глупый, — зашипела она, — ведь от меня, бегущей, тоже дорожка останется? Они ее увидят и вчистят за мной. А ты отлежись, и когда они пробегут, обходи ментов слева. Пойми, Турецкий, сопротивляясь моему гениальному решению, ты оказываешь мне же медвежью услугу! То, что нас двоих поймают, куда вероятнее, чем поймают меня одну! Я маленькая, юркая, сумею спрятаться, в траву зароюсь, червем прикинусь… А когда они устанут нас с тобой искать и сгинут к чертовой матери, встретимся на дороге, где стоит эта чертова ментовка, пусть не сегодня, завтра утром, обязательно встретимся. Ну, бывай, Турецкий, схоронись, не реагируй на их приветственные крики…

Он оторопело смотрел, как она подпрыгнула, чтобы все ее увидели, проорала что-то индейское и опрометью бросилась в заросли. Тысяча чертей! А ведь эта шмакодявка верно мыслит. Он принялся на корточках отступать в заросли…

Глава четырнадцатая

Упыри пробежали буквально через минуту, размахивая ружьями и палками. Стиснув зубы, согнувшись в три погибели, Турецкий рывками начал продвигаться к лесу. Упругие стебли кукурузы хлестали по щекам, вязли ноги. Изнывая от нетерпения, он добрался до края поля, съежился за косогором. Метров тридцать — до милицейских «Жигулей» с работающим мотором, дорога в оба конца, за дорогой редкий лес, и как в нем собирается спрятаться Валюша? Бритвой по горлу отдаленные крики, он напрягся, едва не сделал стойку. Метрах в трехстах от его укрытия юркая фигурка перенеслась через дорогу, побежала в лес. Прошло немного времени — еще двое перебежали почти одновременно. Затем еще двое. Потом один — последний. Распахнулась дверь милицейской машины, появился молодой сержант в фуражке, сдвинул ее на затылок, озадаченно почесал извилины, проводил глазами последнего в «кавалькаде». Снял с приборной панели рацию, прикрепленную к проводу, начал что-то удивленно в нее говорить. Турецкий перекатился через канаву, затаился в бурьяне на обочине. Пустить такое дело на самотек он уже не мог. Встретиться с Валюшей он бы предпочел на этом, а не на том свете. Работник милиции — в гордом одиночестве, грешно не воспользоваться. Сержант стоял к нему спиной, продолжая излагать руководству ценные наблюдения. Турецкий подкрадывался сзади к машине. Сержант закончил отчет, воткнул на место рацию, сунул руку в салон, извлек за ствол короткий автомат Калашникова с откидывающимся прикладом… и застыл, отвесив челюсть, обнаружив рядом с собой хмурого мужика с «Вальтером». Пистолет, разумеется, был направлен не в небо.

Сержант натужно сглотнул, моргнул правым глазом. Он был совсем еще молодой, безусый, отсутствие опыта работы в органах отчетливо читалось на физиономии.

Турецкий подошел, держа пистолет в вытянутой руке. Лицо сержанта перекосила дрожащая ухмылка, очень уж хотелось показать, что и ему не чуждо самообладание.

— Мысли роятся в голове? — усмехнулся Турецкий. — Смотри, чтобы ни одна не укусила.

— Стрелять будешь? — выдавил сержант. — Чего же не стреляешь?

— Не хочу, — буркнул Турецкий. — Автомат не выпускай, хорошо? Положи его справа на переднее сиденье, только плавненько, без рывков. Я буду следить, давай.

Сержант послушно выполнил распоряжение. Разогнул спину, мялся, не зная, куда пристроить руки.

— Представься.

— Мартынов… — хрипло выдавил милиционер. — Сержант…

— Вижу, что не фельдмаршал. Куда приписан?

— Венское РОВД…

— Венское? — Турецкий рассмеялся. — И чем ваш город знаменит? Венскими вальсами? Венскими стульями?

— Венек… Поселок на этой стороне железки. Восемь тысяч населения, маслосырзавод…

— Ладно. Цель приезда.

— Поступило сообщение, то в Безрукове за переездом видели опасных преступников. Их преследуют местные жители, капитан Онищенко по просьбе коллег из Дубовска дал распоряжение… поддержать поимку… — сержант начал зеленеть.

— Ладно, расслабься. Наручники есть? Конечно, есть, какой же мент без наручников?

Он защелкнул браслеты у сержанта за спиной.

— Полезай на заднее сиденье, и без глупостей.

— Эй, послушайте… вас же все равно пойма…

— Давай не будем гадать! — разозлился Турецкий, хватая парня за воротник, — Исключительно для твоего же блага, дружище. Представь, что я оставлю тебя здесь — без машины, без оружия — тебя же из органов попрут, да еще и под суд попросят. Так что сиди, не рыпайся, — он хлопнул дверцей, запрыгнул на переднее сиденье, одобрительно покосившись на автомат с пристегнутым рожком. Включил передачу, глянул в зеркало. Сержант корчился, не находя приемлемой позы.

— Странный ты какой-то преступник…

— Не преступник я, — Турецкий отпустил сцепление. — Бывший следователь Генеральной прокуратуры Турецкий Александр Борисович. Не слышал о таком? Посмотри в Интернете. Преступники здесь — милицейская верхушка Дубовска. Советую, парень, поосторожнее выполнять распоряжения руководства, а то посадят за пособничество преступным элементам…

* * *

Причин щадить чужую милицейскую машину не было никаких. Турецкий несся по кочкам, сжимая руль. Подлетал сержант на заднем сиденье.

— Эй, давай понежнее, это тебе не телега…

— Заткнись, Мартынов… — он резко затормозил. Он видел Валюшу где-то здесь. От основной дороги, тянущейся вдоль кукурузного поля, отпочковывалась еще одна, уходила под углом в лес. Старая, колдобистая, заросшая чертополохом и подорожником. Мысли вертелись. Как бы поступила Валюша, выбежав на эту дорогу? Убегать по редкому лесу, где тебя прекрасно видно, рискуя за что-нибудь запнуться, или все же воспользоваться дорогой, по которой и бежать приятнее?

— Куда ведет дорога? — гаркнул Турецкий, выбрасывая левую руку в окно.

— Село Успенское, — прохрипел практически свалившийся с сиденья Мартынов. — Глушь, депрессивное поселение… До него отсюда версты четыре…

И он решил рискнуть. Повернул налево, покатил, ускоряясь. Лес по обе стороны дороги карабкался с холма на холм. Спрятаться в таком невозможно, кустов практически нет, деревья растут далеко друг от друга, трава низкая, а кое-где вообще никакой травы, голая земля…

Дорога пошла под уклон. Он придавил педаль тормоза — горький опыт бездумной езды уже имелся. Верной дорогой он шел — у левой обочины на камне сидел мужчина, отдувался, держался за сердце. Видимо, тот самый бедолага, что бежал последним. Турецкий затормозил, обернулся.

— Ну-ка, одолжи свой головной убор, — стащил с сержанта фуражку, нахлобучил на себя, надвинув козырек почти на глаза. Распахнул дверцу. Мужчина медленно повернулся. Он был не первой молодости, измазанный в грязи, с перекошенным морщинистым лицом, всклокоченный, пот стекал со лба, оставляя грязные разводы, он судорожно мял грудную клетку в том месте, где, по его мнению, было сердце.

— Где девчонка? — строго вопросил Турецкий. — Вы поймали ее?

— Т-там… — натужно вымолвил сердечник, поведя подбородком вниз по дороге, — туда она побежала… Сейчас парни ее поймают… Мы все делали, как нам говорили, Прохор с хлопцами поймают ее…

— Молодец, медаль получишь, — буркнул Турецкий, захлопывая дверь. Сбросил фуражку, отжал сцепление и вскоре въехал в низину, заросшую непроходимой жимолостью. Наконец-то! — сердце радостно застучало. Уж здесь-то она спрячется! Продираться через эти кустарники бесполезно, можно только ползать под ними, цепляясь за многочисленные ветки. Дорога петляла между островками ершистой зелени. Он вертел головой. Есть! По высокой траве гуськом бежали двое. У одного охотничья берданка на плече, у другого какая-то оглобля. Сунулись в один кустарник, повозились там, вылезли, побежали дальше.

— Эй, бойцы! — гаркнул Турецкий командным голосом, не выходя из машины. — А ну, ко мне!

Двое, как по команде, повернули головы, переглянулись. Дружно пожали плечами и вприпрыжку бросились исполнять приказание. Турецкий приоткрыл дверцу, переставил ноги на землю, передернул затвор, не показывая автомат. Подбежали представители деревенской голытьбы. Запыхались, труженики. Тот, что с оглоблей, — коротенький, усеянный веснушками, с приоткрытым ртом, натруженными кривыми руками. У второго внешность — не в пример бандитская: лысоватый, нос с горбинкой, короткая шея, подтянутый, жилистый, опасный. Он и почуял, что дело неладно. Насторожился, ощеренный рот блеснул золотым зубом.

— Эй, командир!

Турецкий выставил перед собой автомат. Некогда раскладывать приклад.

— Брось берданку, приятель. Оба на землю!

Озарение мелькнуло в глазах лысоватого. Уж больно похож был этот мужик за рулем… Второй позеленел, попятился, бросив свою оглоблю. А первый, вместо того, чтобы поступить разумно, вскинул ружье. Отличиться решил, ну и ну. Турецкий выплюнул короткую очередь. Тот завыл, падая на колено, схватился за простреленное бедро, завалился боком, принялся кататься по земле. Нога окрасилась кровью. Второй заверещал, пустился наутек. Турецкий выбрался из машины, дал короткую очередь в воздух. Тот словно споткнулся, рухнул на колени, уткнулся мордой в траву, завыл дурным голосом.

— Вот так и лежи! — крикнул Турецкий. — Сейчас подойду.

Для начала он подошел к тому, кто представлял большую опасность. Поднял берданку, выбил патрон из патронника, перехватил ее за ствол, размахнулся, треснул затвором по валуну. Забросил ружье в кусты. Парень держался за ногу и смотрел на него мутными глазами.

— Больше не встретимся, не волнуйся, — уверил Турецкий, — Рубашку порви и замотай ногу, истечешь же, недалекий.

Покачал головой, отправился дальше. Коротышка, видно, посчитал, что его сейчас убьют. Сжался в упругий ком… и вдруг завизжал, как роженица, бросился на Турецкого с растопыренными клешнями! Турецкий ударил его по скуле казенником — тут и мастерства особого не надо. Парень сделал на мгновение осмысленное лицо, но тут же глаза его закатились, он повалился навзничь, да так и остался лежать с физиономией великомученика.

Подавляя рвотный рефлекс, Турецкий вернулся в машину. Осмотрелся — куда, интересно, остальные подевались? Крякнув, втиснулся за руль.

— Ты и впрямь такой хороший? — мрачно поинтересовался сержант. — Я думал, ты их убьешь.

— Убивать грешно, — наставительно сказал Турецкий. — Тебя не обучали этому в школе милиции? Убивать можно только в том случае, если есть угроза твоей жизни или жизни окружающих. Элементарно, Мартынов.

— Так вы… и вправду следователь?

— Смотри, — Турецкий сунул ему под нос удостоверение, — имя, отчество, фамилия. Детективное агентство «Глория». Лучшие годы жизни проработал важняком при Генеральной прокуратуре. В текущий отрезок времени продолжаю работать на упомянутую организацию.

— Так, может… это, — парень смутился, — снимите браслеты?

— С какой это стати? — Турецкий положил на колени автомат и повел машину за ближайший к лесу очажок жимолости. Там развернулся, втиснул автомобиль в заросли, чтобы не отсвечивал с дороги, отворил дверцу, прислушался.

— Так я вам верю… — сержант покраснел.

— Знаешь, дружок, — Турецкий быстро посмотрел ему в глаза, — я тебе тоже почти верю. Но именно вот это «почти» меня и настораживает.

— Послушайте, — заволновался Мартынов, — как я понимаю, где-то по окрестностям бродят еще двое отморозков. И девочка, которую они вот-вот могут убить. Вдвоем мы быстрее и вернее справимся.

— Я тоже не промахнусь, — усмехнулся Турецкий, — но все равно спасибо, приятель. Без иронии.

Он выбрался из машины, осмотрелся. Пригнувшись, добежал до ближайшего косогора, устроился в мягкой траве. Отсюда просматривалась вся котловина, заросшая кустами. Она была довольно обширная — есть где разгуляться. Ждать пришлось недолго. Он уже догадывался, что банда разделилась. Видимо, видели, что Валюша побежала в эти дебри, и поспешили их заблокировать. А потом сжимали круг. Но процесс прервался с появлением Турецкого. Автоматные очереди насторожили тех, кто был на обратной стороне. Они появились — хоть и с опозданием. Дрогнули ветки стелющейся ивы, мелькнул силуэт, юркнул за бугор. Поднялся на колени, прислушался. Человек перебежал, распластался за кочкой. Из соседних зарослей появился ствол, погулял из стороны в сторону, словно таракан, шевелящий усами. Двое вышли, стали сходиться. Они приближались к своим обездвиженным товарищам, растерянно озираясь по сторонам. Одно из тел лежало неподвижно — не настал еще час пробуждения. Второй пытался привстать — он так и не принял мер к остановке кровотечения. Турецкий побежал обратно к машине.

— Явились, не запылились… — пробурчал, запуская передачу. Машина выбралась из кустов, покатила с горки. Парни остановились, появление характерно раскрашенного автомобиля не могло остаться незамеченным. Но сам факт их пока не насторожил — как-никак они работали на милицию. Избытком интеллекта парни не отличались. Тот, что был при оружии, встал, широко расставив ноги, положил обрезанную берданку на плечо, спокойно ждал. Второй сместился от греха подальше с видного места, присел на корточки.

Среагировал «оруженосец» лишь после того, как до машины осталось метров пятнадцать. Турецкий перешел на вторую передачу. Парень соотнес физиономию в окошке с физиономией на фото, которое им, безусловно, дали посмотреть, глаза наполнились ужасом. Обрез уже летел с плеча, когда Турецкий вдавил педаль акселератора в пол. Он уже понял, куда тот метнется, упредил за мгновение, руль вправо, пригнулся, остерегаясь выстрела. Но пальнуть деревенский детина не успел. Огромные глаза источали ужас, вопль застыл в горле… Удар был сильный. Его отбросило на несколько метров. Тормозить на траве было сродни танцам в пуантах на льду. Машину заносило из стороны в сторону. Матерился сержант на заднем сиденье. Машина покружилась посреди поляны и встала. Турецкий вывалился наружу. Мельком глянул на пострадавшего — нормально, жить будет, но тройку-другую переломов зарастить придется. Забросил в кусты обрез. Последний из бандитов уже улепетывал, петляя, как заяц. Очередь в небо эффекта не возымела. Пули поверх головы тоже не действовали.

Тот уже влетал в кустарник, из которого пришлось бы долго его выковыривать, когда свистнула коряга, зацепила ему макушку, не причинив вреда, но бедняга решил, что это пуля догнала, упал на землю, скорчился, завыл от страха. Упругое тельце вытряхнулось из кустов, и когда Турецкий, тяжело дыша, прибежал на место «трагедии», экзекуция была в разгаре. Исполняя суматошную индейскую арию, практически не используя литературный русский язык, Валюша пинала скрюченное тело. Она действительно была похожа на маленького индейца — курточка в клочья, растрепана, на лбу отпечаталась грязная ладошка, глазки горели безумным блеском. Бандит выл, закрывая голову руками — он так и не разобрался в ситуации.

— Фу, как некрасиво, Валюша, — сдерживая смех, он оттащил бранящийся комочек от поверженного врага. — Говорить научили, как бы теперь научить молчать.

— Господи, Турецкий… — она зарылась в его объятиях. — Мы сделали все правильно, да? Ох, и показали мы им кузькину мать…

Он оставил в покое последнего негодяя, руки марать не хотелось. Никакого оружия у этой деревенщины не было. Он лопотал что-то невразумительное, защищался руками. Не теряя времени, Турецкий потащил Валюшу к машине. Она уже приходила в себя. Но, увидев на заднем сиденье настоящего скованного милиционера, вновь разволновалась. Поморгала, не веря своим глазам, попыталась перекреститься видимо, впервые в жизни, оттого и получилось потешно.

— Здравствуйте, — сказала она, села на переднее сиденье, надвинула на голову капюшон и сжалась в комочек.

— Здравствуй, ребенок, — вздохнул Мартынов.

— Я уже не ребенок, — огрызнулась Валюша.

— Не ссорьтесь, — Турецкий тронул с места машину. — Наш сержант полностью понимает и разделяет нашу обеспокоенность текущими тревожными событиями. Он всего лишь оказался в ненужном месте в ненужное время. Никакой он не оборотень.

— Но мы же не будем проверять, дожидаясь с ним ночи? — Валюша показала из-под капюшона один глаз.

— Да уж, рисковать не стоит, — рассмеялся Турецкий, — как говорится, доверяй, но остерегайся. Кстати, напомни мне позднее, сержант, чтобы я переписал номер твоего служебного удостоверения. Если все закончится благополучно, будешь представлен к правительственной награде. Если нет — то сядешь.

Глава пятнадцатая

Они распрощались с впавшим в задумчивость сержантом Мартыновым перед изгибом проселочной дороги — метрах в семидесяти от оживленного асфальтированного шоссе.

— Благодарю за службу, товарищ милиционер, — с чувством поблагодарил Турецкий, — теперь иди, выполняй свои супру… тьфу, служебные обязанности.

— А как я пойду их выполнять? — тот попытался открыть машину, но не смог найти ручку сведенными за спиной руками.

— Ничего, у тебя получится, — уверил Турецкий, — несколько попыток, и ты справишься. Прости, но мы обязаны дать себе фору. Запоминай: вот в этот хлам я кладу ключи от наручников, — он сунул ключики в бардачок. — Вот сюда бросаю магазин от автомата, запоминай место, — он отцепил рожок с патронами и бросил метров на двадцать в траву. — Прости за вандализм, но это тоже надо, — он вырвал провод рации из приборной панели. Задумался, оценивающе посмотрел на надувшегося сержанта. — Сотовый есть, Мартынов? Только не ври.

Сержант залился краской.

— Есть, — резюмировал Турецкий. Сержант скосил глаза на боковой карман форменных брюк. Пришлось устраивать личный обыск. На древнюю модель сотового аппарата «народной» корейской марки можно было смотреть только со слезами.

— Уважаю, Мартынов, — пробормотал Турецкий, — взяток ты точно не берешь. И работаешь не за зарплату — за идею. На, Валюша, — он сунул телефон девчонке, — бережно отнеси и положи в траву. Ну, все, пожалуй, — он дружелюбно подмигнул сержанту. — Ты же не Гудини, Мартынов? Прощай, не поминай лихом…

Они бежали, взявшись за руки, до дороги, а потом еще шли по обочине, чтобы сержант не мог разглядеть, на что они сядут. Водитель третьей по счету машины среагировал на протянутую руку. Это был разболтанный «зиловский» «бычок» с алюминиевой коробкой вместо кузова, на которой с трудом проступала надпись «Продукты». Водитель средних лет, среднего ума и среднего (судя по запрошенной сумме) достатка.

— Поехали, — пробормотал Турецкий, подсаживая Валюшу, — тряхнем своими миллионами. Не забывай, что ты моя дочь, — шепнул он ей на ухо.

— Какие-то вы потасканные, — подметил водитель, бросив на них внимательный взгляд. — Чем вы там занимались в лесу? Грязью обливались?

— Мы с папой археологи, — не моргнув глазом, сообщила Валюша, сразу же поставив Турецкого в затруднительное положение.

— Да неужто? — изумился водитель. — Тогда поня-ятно. Ну и как оно?

— Кости мамонта нашли, — врала и не краснела Валюша. — На глубине двадцать метров.

— И что это значит? — шофер немного растерялся.

— А это лишний раз доказывает, что мамонты жили в норах, — выпалила Валюша. — Сколько лет пытаюсь доказать это папаше, а он не верит.

Шофер пару раз хлопнул глазами и расхохотался.

— А серьезно?

— Лгунья она патологическая, — подал голос Турецкий. — Просто решил вот с дочерью съездить на природу. Машина сломалась — ее на эвакуаторе увезли, а сами измазались, как черти, устали дико…

— Да уж, папочка, больше я с тобой на природу ни ногой, — пробормотала Валюша.

— А в Щечине у вас что? — настаивал любопытный водитель.

— А там приятель обещался подобрать, — врал «с колес» Турецкий. — Не из Щечина мы, что мы там не видели? Депрессилово полнейшее.

— Это точно, — расхохотался водитель. — Проблем с работой в Щечинн никаких. Работы нет — какие с ней проблемы?

Они проехали в компании компанейского водилы двадцать километров, сошли на окраине Щечина — с одной стороны озерная гладь, с другой дома, погруженные в зелень яблоневых деревьев. Проводили глазами тарахтящий грузовик.

— Ну и зачем мы сюда приехали? — озадаченно посмотрела по сторонам Валюша.

— Ума не приложу, — пробормотал Турецкий. — Просто хочется кроху покоя.

Он схватил Валюшу за руку, они перебежали дорогу, погрузились в приозерные заросли…

На этом озере не было ни души. Крохотную бухту опоясывали заросли тальника. В заросшей ряской воде резвились рыбки, выпрыгивали из воды, ловили плавучих насекомых. Природа дышала невиданным спокойствием. Пять часов вечера (и куда умчался день?), солнце, теряющее яркость в преддверии заката, застыло перед глазами в безоблачном небе.

— Снимай с себя все и иди мойся, — приказал Турецкий, устраиваясь на бугорке.

— Вот-таки все? — насторожилась девчонка.

— Все, — подтвердил он. — Чистота — залог здоровья.

— Где-то я это уже слышала… А ты не будешь подсматривать?

— А что бы ты хотела? — он засмеялся. — Ты говоришь таким тоном, словно если я не буду подсматривать, так ты и мыться не пойдешь.

Она запыхтела, разобиженная, сбрасывая с себя обноски. Турецкий закрыл глаза, расслабление потекло по телу.

— Знаешь, Турецкий, — продрался через звон в ушах злобный детский голосок, — женщины больше всего на свете не любят две вещи.

— Я знаю, — отмахнулся он. — Когда в них не видят человека и когда в них не видят женщину. Иди купайся, дай отдохнуть.

Он старался ни о чем не думать, гнал мысли, крадущиеся в мозг. Получал удовольствие от состояния абсолютного покоя. Но не мог изгнать из себя полностью страх. Страх в этой местности становился второй натурой. Как-то тихо сделалось на озере. Оборвалось недовольное ворчание, затихли всплески воды, жалобное повизгивание. Встревоженный, он поднял голову. Все в порядке, голову Валюши, бороздящую водную гладь метрах в десяти от берега, трудно было перепутать с блуждающей кувшинкой. Успокоенный, он опустил голову, начал вспоминать, какой сегодня день. С некоторыми оговорками остановился на том, что сегодня понедельник. В пятницу утром они с Нагибиным приехали в Дубовск. Практически четыре световых дня. Бедная Ирина… Допустим, пару дней она крепилась, не звонила, памятуя о последней ссоре, но потом-то уж ее душа не выдержала, наверняка набрала номер, хотела выяснить, почему он не звонит. О чем, интересно, она беседовала с полковником Короленко?

Прошлепали голые ножки, раздались какие-то странные звуки — видимо, Валюша подпрыгивала, выколачивая воду из ушей.

— А я видела, видела, — радостно сообщила она, — ты подсматривал!

— Ты еще не оделась? — спросил он, не открывая глаза.

— Нет, а что?

— Не могу избавиться от мысли, что ты собралась меня соблазнить.

— Да больно надо, — надулась девчонка, — ты же вчетверо старше меня. Ты даже в отцы мне со скрипом годишься. Я что, по-твоему, совсем больная? Как это по-научному…

— Геронтофилия, — подсказал он. — Я что, так плохо выгляжу?

— Нет, — она захохотала, — просто я издеваюсь над тобой. Ты выглядишь отлично. Но все равно ты втрое старше меня. Хотя знаешь, — она задумалась, — мысль, в сущности, интересная. Учитывая то, что жить нам, судя по всему, осталось хрен да маленько…

— Валюша, заткнись, пожалуйста, — взмолился он, — дай мне спокойно отдохнуть.

— Фу, Турецкий, какой ты бука…

Она завозилась, шуршала грязная одежда. Когда он открыл глаза, она уже была одета, как-то удивленно рассматривала концы своих волос, которые умудрилась дотянуть до глаз.

— Почему так странно устроено природой, Турецкий? Солнце делает кожу темной, а волосы светлыми?

Она предельно выгорела на солнце за два дня, волосы пожелтели, кожа сделалась почти черной, отливала бронзой.

— Считай, на курорт съездили, — пошутил он. — Зато теперь будешь жизнь-ценить.

— И маму слушаться, я знаю, — кивнула она. — И навсегда усвою правило: не делай людям добра — не будет тебе зла. Уймись, Турецкий, жизнь — всего лишь игра. Задумано не очень, зато графика сносная. Как ты думаешь, мы уже до какого уровня добрались?

— До предпоследнего, — пробормотал он. — Тебе полегчало после купания?

— О, никаких сомнений, Турецкий. Я заново родилась, вся такая посвежевшая, одухотворенная, ощущаю себя земной и грешной. Одного не пойму: если после купания влезать в ту же грязную, потную, вонючую одежду, то какой смысл в купании?

Он тоже плохо понимал. Собственные слова о «предпоследнем уровне» заставили забыть про ласковое солнышко и прервать ленивые размышления — не искупаться ли самому? Он потянулся к телефону, включил. Тот чихнул — эсэмэска пришла.

— Надо же, какое событие, — пробормотал он, — денежки дотопали. Ну и проценты тут у вас…

— Что-то долго они топали, — ухмыльнулась Валюша, — ты просто давно не включал телефон.

Заработал рингтон — плаксивая песенка о любви. Они уставились на аппарат, как на бомбу.

— Это не мама? — на всякий случай спросил Турецкий.

— Не, — подумав, сообщила девчонка, — на маму я такую мелодию настроила — от смеха умереть можно.

— От смеха — это еще ничего… — он нажал зеленую клавишу, осторожно поднес телефон к уху.

— Кто это? — буркнул Меркулов.

— А кого бы ты хотел? — развеселился Турецкий. — Мишель Обаму?

— Я похож на Роберта де Ниро? — фыркнул Меркулов. — Это он, по собственному утверждению, не имел за всю жизнь ни одной белой женщины. За людей таковых не держит. Только с черными — и жены у него черные, и любовницы.

— Не знал, — признался Турецкий.

— Да, почему не звонишь?! — вспомнил Меркулов. — Я уже весь издергался!

— Мы бегали с Валюшей по пересеченной местности. Последний эпизод, заимствованный из голливудского «роуд-муви», завершился совсем недавно. Позволь, я не буду, Костя, перед тобой отчитываться и извиняться?

— Ладно, — подобрел Меркулов. — Твоя истеричная информация о том, что милицейское руководство Дубовска сеет зло в подведомственном ему регионе, ушла в вышестоящие инстанции. То бишь в Следственный комитет при Генеральной прокуратуре и Министерство МВД. Не скажу, что информация вызвала дикий восторг, и все мгновенно поверили твоим словам. Полковник Короленко и его управление пользуются заслуженным авторитетом…

— Я похож на сочинителя страшных сказок? — изумился Турецкий.

— Ты похож на человека, у которого нет ни одного доказательства. Зато эмоций — хоть отбавляй.

— Мы с Валюшей уже два дня бегаем по Тульской области от этих людей! Эти парни, пользующиеся заслуженным авторитетом, всего лишь хотят нас убить! Работники милиции в присутствии Короленко на наших глазах застрелили майора Поличного, у которого не было никакого оружия. Клевреты Короленко могут в рекордные сроки мобилизовать криминальные элементы и отмороженных люмпенов, раздавая им недвусмысленные приказы…

— Ты хочешь сказать, что я тебе не верю? — возмутился Меркулов. — Знаю тебя тысячу лет, и еще бы тысячу не знал, какие у меня основания тебе не верить? И какие у тебя основания сочинять громоздкие небылицы? На твое счастье, так считаю не только я. Поэтому с минуты на минуту с одной из московских вертолетных площадок в Дубовск с дозаправкой в Туле вылетает группа из шести человек. Возможно, уже вылетела. Старший в группе — следователь Следственного комитета Желтков. Ты помнишь Желткова?

— Помнил когда-то…

— Имеются основания ему не доверять?

— Мне кажется, он был приличным парнем…

— Он и остался приличным парнем. Он тоже тебя помнит. Прошу зарубить на носу — у группы нет официальных полномочий. Эта акция, скажем так… не вполне разрешенная. Цель командировки — обеспечить безопасность тебе и семейству Латыпиных. В планы группы не входит арест и помещение под стражу дубовских оборотней. Для принятия данного решения наши власти должны созреть и перезреть, а до этого пройдет еще вагон времени. Если ты предоставишь хотя бы парочку улик…

— Я понял, — перебил Турецкий. — Где мы встретимся с Желтковым?

— Если группа вылетает в Дубовск, то лучше всего там и встретиться, — логично предположил Меркулов. — Это произойдет, я думаю, не раньше чем часов через пять. У Желткова есть номер, на котором ты сидишь. Так что береги трубку. В крайнем случае, если не будет возможности договориться заранее, встреча произойдет на площади, где сходятся три проспекта. Понимаешь, о чем я говорю?

— Да.

— Отлично. А вот я, признаться, полный профан в вашей топонимике и топографии… Это все, Турецкий. Остался последний вопрос. Где Нагибин?

— Ему звонили?

— Да. Он не отвечает.

— Плохо… Ладно, я выясню.

— Удачи там тебе, — съехидничал напоследок Меркулов. — Обязательно сообщу Ирине, что ты нашел себе в командировке молодую, шуструю, решительную, комсомолку, спортсменку, активистку. Пусть порадуется женщина.

— Она еще и пионерка, — пробормотал Турецкий.

— Поздравляю, растешь, — хихикнул Меркулов и повесил трубку.

От сердца отлегло, когда Нагибин после двадцатого гудка взял наконец трубку. Отчетливо стучали колеса вагона — следователь прокуратуры возвращался домой после успешно проваленной командировки. Почему не дозвонились ранее, было ясно, как божий день: Олег Петрович был в стельку пьян. Он бормотал что-то неразборчивое, икал, пускал пузыри, тщился вымолвить несложное слово «алло».

— Олег Петрович?

Полилась непереводимая тарабарщина. Нагибин страстно хотел произнести что-нибудь разумное, доброе, вечное, но с каждым бульком только сильнее унижал чувство собственного человеческого достоинства.

— Молодец, Олег Петрович, — похвалил Турецкий, — ты все-таки сделал это. С днем рождения тебя, дорогой.

«Придется снова звонить Меркулову, — подумал он, — пусть срочно доставят к перрону позолоченную карету скорой помощи».

День клонился к вечеру, когда они покинули окрестности гостеприимного озера, выбрались на дорогу. Водитель черной «Волги», бампер которой был трогательно перевязан бельевой веревкой, излишней любознательностью не отличался. Он ехал в Дубовск, и сумма, предложенная Турецким, вполне его устроила.

— Я посплю, папуля, хорошо? — прошептала Валюша, прижалась к его плечу и сразу же засопела. Водитель покосился на них в зеркало, недоуменно поджал губы. Уж дочка точно не в папу. «В маму», — подумал Турецкий.

Машина исправно бежала, обгоняя немощные «Москвичи» и продукцию Волжского автозавода. На окраине Дубовска из кустов выскочил бравый инспектор ГИБДД, призывно замахал полосатой палкой. Водитель чертыхнулся, направил машину к обочине. Миленько, подумал Турецкий, нащупывая рукоятку «Вальтера».

— Чего же ты так несешься-то, приятель? — проворчал он.

— Так здесь девяносто можно, — возмутился водитель.

— Но не сто же девяносто…

По счастью, это был обыкновенный инспектор ГИБДД. Валюша даже не проснулась. Инспектор вежливо представился, без интереса глянул на пассажиров, алчно осклабился водителю. Что же вы, гражданин такой-то, правила нарушаете? Знаков не видите?

— Нет, товарищ инспектор, я вас не видел…

Тот медленно обошел машину, не без удовольствия осмотрел бельевую веревку, поманил водителя в кусты, где спрятал свою машину. Составляли протокол долго, обстоятельно, с соблюдением всех процессуальных формальностей. Затекли ноги. В попутном направлении проехала патрульная машина, Турецкий заранее узрел ее в зеркало водителя, сполз на спинку сиденья.

— Турецкий, ты куда поплыл? — прошептала Валюша, хватая его за рукав. И снова засопела. Рукоятка «Вальтера» вдруг сделалась какой-то горячей. Машина проползла без остановки, покатила дальше, набирая скорость. Вернулся злой, как барракуда, водитель, изрыгая пролетарские ругательства, завел машину, поехал…

Турецкий попросил остановить на проспекте маршала Конева, недалеко от открытого спортивного сооружения, от которого они, собственно, и стартовали вчера гонку. Легкие сумерки уже стелились по земле, людей на улице почти не было.

— Давай не будем, папусик, выходить, давай еще покатаемся… — взмолилась Валюша, когда он сделал попытку ее разбудить. Пришлось извлекать ее из машины доступными средствами.

— Вы здесь живете? — полюбопытствовал водитель.

— Да, здесь близко, — отозвался Турецкий, — минут через пять будем дома.

— Так зачем вам здесь выходить? — удивился парень. — Могу довезти до подъезда. Девочка совсем устала.

— Спасибо, пусть проветрится…

Водитель посмотрел на него как-то странно, пожал плечами, уехал в расползающуюся по городу муть.

— Просыпайся, Валюша, — прошептал Турецкий, — не хватало нам еще спалиться напоследок.

Они добрели до ближайшего дворика, оседлали лавочку. Валюша напоминала использованную батарейку, силы кончились, что и не удивительно, учитывая то, что ей досталось. Она сидела, зажав кулачки между ногами, покачивалась, бессмысленно смотрела в пространство перед собой.

— Турецкий, я, кажется, сломалась, как наша микроволновая печка, прости… Я могу только спать…

Он обнял ее (чтобы не свалилась с лавочки), включил телефон. Входящих звонков не было. Группа капитана Желткова зависла где-то между столицей и Дубовском. Индикатор зарядки недвусмысленно намекал, что век ее недолог. Он покопался в голове, вспоминая номер лейтенанта Максима Леоновича. Хорошая привычка — занося номера в память телефона, вносить их попутно в собственную память. Голос Леоновича звучал бодро и жизнеутверждающе.

— Кто это, блин?

— Турецкий, — представился сыщик, — командированный из Москвы. Вспоминай быстрее, Максим. Прости, что отвлекаю. Ты… занят?

— Футбол смотрю, — похвастался оперативник, — «Арсенал» только что размочил… Вы пропали куда-то, Александр Борисович. Это связано с «жучком», который вы нашли в гостинице?

— Хочешь сказать, ты ни о чем не знаешь?

— А что я должен знать, Александр Борисович? Рабочий день давно закончился…

Святая простота и непосредственность…

— Прокуратура со дня на день выдаст ордер на арест Короленко и добрую половину штатных работников управления. Получены неопровержимые доказательства их причастности к преступной деятельности. Поличный не виновен в том, что ему инкриминировали. Виновна банда Короленко.

Поличного убили ваши оперативники на моих глазах…

— Господи, Александр Борисович, — ахнул Леонович, — клянусь, я ни в чем таком не участвовал… Ну, ни хрена себе…

— Да верю я тебе, — поморщился Турецкий. — Неужели здесь не было никакой активности? Ты не знаешь, где Короленко?

— Постойте… — опер задумался. — Вчера был выходной, я провел его со своей девушкой. Утром шеф учинил взбучку, что не смог до меня дозвониться — дескать, в воскресенье был поднят весь штат — проводилась операцию по поиску двух особо опасных преступников… Мама дорогая, — дошло до парня, — так это… вас искали?

— Неважно, — отрезал Турецкий. — Что еще слышно?

— Ну, в общем-то, вы правы, — вспоминал оперативник. — Чувствовалась некоторая напряженность в атмосфере. Свечкин бегал злой, как собака, постоянно куда-то звонил, ругался. После обеда примчался к нему Махонин, заперлись в кабинете, долго там что-то обсуждали — это мне секретарша Свечкина рассказывала… После четырех в управлении вообще никакого начальства не было. Дежурный говорил, что Короленко то ли заболел, то ли убыл куда-то срочно…

— Он не должен улизнуть, Максим, — встрепенулся Турецкий, — тебе это зачтется. Пробей по каналам — нужно знать, где находится этот упырь.

Но обращайся только к надежным людям. Это очень важно, пойми.

— Во, блин, даже не знаю… — растерялся Максим. — Задали вы задачку, Александр Борисович. Ну, хорошо, если вы уверены, что не ошибаетесь…

— Ошибка исключена, Максим, — горячился Турецкий. — Второй день за мной носятся ваши вурдалаки, мечтают прикончить.

— Хорошо, я постараюсь…

— И последнее, Максим. Вопрос на миллион. Нужно надежное место, где можно отдохнуть. Мне… и еще одному человеку. К тебе можно?

— Да, конечно… — Максим растерялся. — Почему же нет? Правда, тут родители…

— Думай, Макс, думай.

— О, боже… — Максим трагически вздыхал, принимая исторически важное решение. — Хорошо, до утра можете перекантоваться у моей Алеськи. Они с подругой снимают квартиру на Затонской, подруга уехала в Тулу, а Алеська сегодня у себя в аптеке работает в ночную смену. Подъезжайте туда минут через сорок, у меня есть ключи. Затонская, двадцать, квартира двадцать четыре. Я встречу вас у подъезда. Это «свечка», в ней всего один подъезд…

— Вот видишь, как все удачно складывается? — ухмыльнулся Турецкий, выключая телефон. — Просыпайся, радость моя, — потряс он храпящую Валюшу, — нашлась берлога, где можно на несколько часов вытянуть ножки…

* * *

Таксист привез их точно по адресу. Единственная кирпичная высотка в окружении панельных «хрущоб». Вездесущие тополя, пустая детская площадка. Дом возводили на склоне холма, поэтому к подъезду вела широкая каменная лестница. От бетонных перил оторвалась сутулая фигура, спрыгнула на дорожку.

Турецкий рассчитался с водителем, который поспешил уехать, пожал протянутую руку.

— Привет, Максим.

— Ну, и нагнали вы на меня страху, Александр Борисович, — Максим пугливо всматривался в темные закоулки. — Против своих мне еще не приходилось работать, хреново как-то на душе… Вы уверены, что никого с собой не привели?

— Успокойся, все в порядке.

— А кто это с вами? — Леонович наклонился, всматривался в лицо девчонки. Та показала ему язык и широко зевнула.

— Позвольте, я ее знаю… Это что же получается, Александр Борисович, вот эта шмакодявка помогла сбежать Поличному?

— Шмакодявка? — задумалась Валюша. — Ладно, парень, если отведешь нас немедленно в кроватку, шмакодявка тебе простится.

Леонович нервно засмеялся, захрустел связкой ключей.

— Пойдемте, пойдемте, шестой этаж, лифт пока работает…

В подъезде люминесцировала тусклая лампочка. Еще одна длинная лестница. Леонович взлетел скачками к лифту, подпрыгивал от нетерпения, ждал, пока уставшие гости поднимутся на площадку. Хлопнула дверь этажом выше, засмеялся кто-то из жильцов. Турецкий невольно вздрогнул, втянул голову в плечи.

— Ну, что вы, как неживые, люди дорогие, поехали же скорее…

В лифте Леонович расслабился, вытер пот со лба. В глазах заблестела смешинка.

— Да уж, заставили поволноваться. Если кто-нибудь узнает…

— Насчет Короленко справки наводил?

— Когда, Александр Борисович? Только и успел сюда примчаться, весь в расстроенных чувствах. А это, между прочим, другой конец города. Хочу обдумать, не лезть в дерьмо на полном скаку. Вам-то хорошо, вы уедете, а мне тут оставаться. Сейчас устрою вас, потом позвоню Олежке Лучинскому — у него свойские отношения с секретаршей Короленко Людмилой. Пусть придумает причину, зачем ему нужен Короленко. Ведь должна секретарша знать, где находится ее босс, правильно?

Разъехались дверцы лифта, продолжая бормотать, он забренчал ключами, выискивая нужный, отворил дверь двадцать четвертой квартиры.

— Входите. Выключатель на двери слева. Коврик под дверью, не забудьте вытереть ноги, а то Алеська мне устроит Варфоломеевскую ночь…

Бледный свет озарил коротенькую прихожую. Свалилось напряжение — верный спутник последних дней. Неужто все обошлось? Валюша выпустила его руку, глубоко вздохнула. Он вытер ноги, прошел.

— Идите в комнату, — буркнул Максим, запирая дверь, — выключатель там же, слева. Эй, девчонка, не забудь ноги вытереть…

Турецкий щелкнул выключателем в гостиной, машинально прошел в комнату. Свет зажегся не сразу, люстра была оснащена энергосберегающими лампами, славящимися своим «поздним зажиганием». Яркий свет из «трилистника» озарил скромно меблированную комнату, обои с зигзагообразным рисунком, полупустые книжные полки, старый корейский телевизор с трубкой-кинескопом, засохшую мимозу в простенькой вазе на тумбочке, продавленное кресло, в котором сидел человек…

Эффект внезапности получился что надо. Человек прищурился от яркого света, блеснули стекла очков.

— Добрый вечер, Александр Борисович, — вкрадчиво произнес человек и сдержанно улыбнулся. — Неужели мы с вами наконец-то встретились?

Задрожала Валюша, прилипла к Турецкому. Он почувствовал, как кожа на щеках начинает терять чувствительность, кровь отливает. Довольный произведенным эффектом, следователь дубовской прокуратуры Худобин широко улыбнулся. Улыбочка получилась хищноватой.

Турецкий медленно обернулся. Максим Леонович, расставив ноги, стоял в проеме. Роль растерянного (хотя и порядочного) оперативника он уже отыграл, притворяться дальше смысла не было. Глаза поблескивали холодным светом. Правый был слегка прищурен, пистолет, направленный в лицо Турецкому, не дрожал…

Глава шестнадцатая

Минута молчания была исполнена какого-то щемящего трагического смысла. Оставаться в ступоре смысла не было, Турецкий вернулся на грешную землю. Покосился на Валюшу. Девчонка давно уже все поняла, смотрела в пространство мутными глазами. Губы отрешенно шептали отходную молитву…

— Пройдите, господа, присядьте на диван, — сухо произнес Леонович.

Они прошли, присели. Худобин повернулся вместе с креслом, подпер рукой подбородок, смотрел на них с немеркнущим интересом.

— Девочка, вынь руки из карманов, — попросил Максим.

Валюша подумала, взвесила все «за» и «против», вынула сжатые кулачки.

— Хорошая девочка, — похвалил Максим.

— А ты козел, — отозвалась Валюша. — Твой конец будет скорым и ужасным.

Худобин натянуто засмеялся. Леонович усмехнулся, облизнул пересохшие губы. Он отодвинулся от проема, вышел на середину комнаты. Немного опустил пистолет, что не было поводом для восторга — трижды успеет выстрелить, прежде чем Турецкий соберется подняться с продавленного дивана.

— Александр Борисович, у вас пистолет в правом кармане. Осторожно выньте, положите на пол и поддайте ножкой в мою сторону.

Он не стал сообщать, что в пистолете нет патронов. Извлек «Вальтер», положил на пол, отправил ногой под шкаф. Максим раздраженно покачал головой.

— Нехорошо, Александр Борисович, я просил в мою сторону.

— Максим, ты, видимо, не понял, — сказал Турецкий, — ты, конечно, отлично зашифровался, спору нет. На тебя я мог подумать в последнюю очередь. Но зачем? Москва прекрасно осведомлена, какую нечисть вы тут развели, со дня на день действительно начнутся аресты. От моего устранения ничего не изменится — вы только отяготите свою вину и осложните положение. Давай, Максим, тебе же тюряга корячится. Почему бы, в качестве разнообразия, не поступить умно?

— А Максим и так поступает умно, Александр Борисович, — сообщил за парня Худобин. — Никаких доказательств, как вы ее называете, преступной деятельности у вас нет. Имеются только ваши слова. Но даже их не будет, гм… Уж поверьте, у Пал Палыча в Москве высокие покровители, дело спустят на тормозах, не успев его завести. Никто не будет в вас стрелять именно здесь, это, конечно, глупо. Существуют более подходящие для стрельбы места… Нужно лишь немножко подождать. Вы внесли столько суеты и сумятицы, что трудно собрать нужных людей и заставить их немного пошевелить мозгами. Чуть позднее прибудут специалисты. Подождем, хорошо? Как вы относитесь к чаю, Александр Борисович?

Ответа он не дождался. Валюша удалялась все дальше, она уже почти не дрожала, глаза ее заволакивала водянистая пелена. Возможно, у Худобина тоже были дети. Глядя на нее, он удрученно покачал головой, как бы сокрушаясь, почему за проказы взрослых должно страдать подрастающее поколение. Выбрался из кресла, потеснив Леоновича, побрел на кухню. Глаза Максима оставались ледышками, дрожала жилка на виске. Он привык доверять своему начальству. Если начальство говорит, что еще не все потеряно, он должен этому верить.

— Ничего не хочешь сказать, Максим? — прошептал Турецкий. Тот молчал. На кухне Худобин гремел посудой, пустил воду, наполняя электрический чайник.

— Ты же не дурак, на хрена тебе гробить свою жизнь? Давай нейтрализуем Худобина, рванем отсюда, пока не поздно. Я умолчу об этом инциденте, сделаем вид, что ничего не было…

Но все, что он говорил, разбивалось о стену. Усмешка на лице Максима становилась язвительной, пакостной. Он не производил впечатления обманутого начальством, запуганного молодого работника, которому еще не поздно вернуться на путь исправления. Он полностью отдавал отчет, какую роль играет в преступной группировке. И, судя по усмешке, эта роль ему нравилась.

— Максим, подумай, последний раз подумай, пока не поздно…

Он оборвал свою речь. С тем же успехом можно общаться с заглохшим экскаватором. Худобин продолжал орудовать на кухне. Чайник уже закипел, что-то напевая под нос, он помешивал ложечкой сахар.

— Максим, кофе хочешь? — донеслось из кухни.

— Спасибо, Виктор Валентинович, обойдусь.

— Ну и ладненько… — Худобин бросил на стол ложечку — судя по звуку, мельхиоровую.

— Так и будешь молчать, Максим? — глухо вымолвил Турецкий.

— Предлагаю и вам помолчать, Александр Борисович, — негромко произнес Леонович, — сколько можно говорить? Вы потерпите немного, скоро все кончится.

Он посторонился, пропуская выходящего из кухни следователя. Впрочем, у того в руке не было ничего напоминающего чашку с горячим кофе. Мелькнула увесистая скалка, раздался неприятный хруст. Максим пошатнулся, выронил пистолет. В глазах отразилось недоумение… и дикая пронизывающая боль. Лицо побледнело, окрасилось кровью, хлынувшей с разбитого темечка, и он рухнул, как подкошенный…

— Оп-ля!.. — безжизненным голоском прокомментировала Валюша, приоткрыв глаза. Следователь Худобин отбросил скалку, склонился над поверженным телом, пощупал пульс. Поднял голову — стекла очков продолжали загадочно поблескивать.

— Живой. Это хорошо, очень не хотелось, Александр Борисович, брать грех на душу. А вы напрасно с ним разговаривали, склоняли к тому, к чему Максимка в принципе неспособен. Он из молодых, да прытких. Жестокая молодежь, видит только деньги. А еще артист он великолепный…

— Не могу поверить, Виктор Валентинович, — Турецкий потрясенно повертел головой. — У вас, должно быть, совесть проснулась?

— Совесть моя всегда при мне была. — Театрально вздохнув, следователь забрал пистолет Леоновича, задумчиво уставился на щель под шкафом, куда улетел «Вальтер».

— Не утруждайтесь, — подсказал Турецкий, — там все равно нет патронов.

— Ну и ладно. — Следователь, крякнув, поднялся. — Вот только трудно плыть против течения, когда все плывут по течению. Это серпентарий, Александр Борисович. Я был вынужден фабриковать дело против Поличного — в противном случае меня бы просто сжили со света. Но я его предупредил, что замышляется недоброе. Он не поверил.

В субботу тринадцатого июня я звонил ему вечером домой, хотел предупредить, что в воскресенье его хотят арестовать. Он опять же не поверил — не укладывалось в голове Евгения Михайловича, что против него все уже давно сфабриковано.

— Так это вы звонили ему домой? — прозрел Турецкий. — Жена с дочерью вспоминали, что вечером в субботу был звонок.

— Да, это был я.

— Постойте… а материалы, которые якобы имелись у Поличного на некоторых должностных лиц Дубовска?

— Все правильно, — улыбнулся Худобин, — материалы тоже у меня. Он передал их мне числа пятого или шестого. Не сказать, что на диске убойная информация, но если дело дойдет до непредвзятого расследования, они там будут далеко не лишними.

— И что теперь? — Турецкий стряхнул оцепенение, посмотрел зачем-то на часы.

— А теперь хромаем на полусогнутых, — Худобин бледно улыбнулся, тоже посмотрел на часы. — Заканчивается вечер сюрпризов. Не стоит ждать, пока начнется ночь ужасов. На ваше счастье, Максим не смог дозвониться до Махонина, попал на меня, и я быстрее пули примчался на эту квартиру. Никакой подруги здесь нет — он ведь про подругу вам ездил по ушам? Ведомственная квартира органов МВД — для деликатных делишек, встреч со стукачами и тому подобное. Должны подъехать какие-то люди — час назад они еще находились в Подгорном. Но дороги сейчас пустые, домчатся пулей. Если повезет, мы можем успеть убраться…

— Господи, — ахнула Валюша, вытряхиваясь из дивана. — Так какого же дьявола вы тут лясы точите?! Жить надоело?!

* * *

Они вывалились из квартиры, захлопнули дверь, побежали к лифту, отталкивая друг друга. Но лифт был занят, горела красная кнопка, из шахты доносились гудение и постукивание. Кому понадобился лифт так поздно? Турецкий видел, как свело судорогой лицо Худобина, сморщилась Валюша, сделалась похожей на выдавленный лимон. Не сговариваясь, они бросились вниз, но Худобин резко встал на площадке — словно в стену ударился. Турецкий схватил за воротник Валюшу, которая собралась бежать дальше, натянул «поводья». Худобин всунулся в узкое пространство между перилами, отшатнулся, в страхе посмотрел на Турецкого. «Дотянули», — тоскливо подумал Турецкий. Снизу доносились мужские голоса, мелькали руки, хватающиеся за перила. Обычная практика: часть людей едет на лифте, часть идет по лестнице.

— Живо наверх… — прошипел Турецкий. — И, Виктор Валентинович, дайте мне, ради бога, пистолет…

— Держите, — Худобин не стал выкаблучиваться, — я все равно боюсь до смерти этих штук…

Лифт еще не добрался до шестого этажа. Они помчались наверх — первой летела Валюша, за ней спешил Худобин, Турецкий замыкал шествие. На седьмом этаже он притормозил, проводил глазами убегающих спутников, замер, стал слушать. Разъехались дверцы лифта этажом ниже, вышли двое или трое. Они переговаривались, ничего не опасаясь. Чего им опасаться? Один из голосов, кажется, знакомый. Значит, те самые… Он на цыпочках побежал дальше. Сколько времени у них в запасе? Для начала те позвонят в квартиру. Им не откроют. Станут звонить, волноваться, взломают замок, обнаружат оперативника в крови. Догадаются ли сбегать наверх? Шут их знает, ведь «подозреваемые» могли сбежать и пять, и десять минут назад…

Турецкий догнал свою команду на площадке девятого этажа, они стояли, тяжело дыша, смотрели на него с надеждой, как будто он мог им предложить что-нибудь дельное. Две железные двери — квартиры с номерами тридцать три и тридцать четыре, десяток ступеней — и тупик, решетчатая дверь на чердак, запертая на висячий замок.

— Попросимся в квартиру? — дрожащим голосом предложил Худобин.

— Западня, — отрезал Турецкий, — только чердак. Выйдем на крышу — посмотрим, как там насчет пожарной лестницы. Не получится, будем сидеть на чердаке, держать оборону.

В тусклом свете он осматривал замок. Увесистый, зараза. Но вот скоба, его держащая… К Валюше вновь вернулась способность соображать. Она встала на колени, просунула руку в темноту за решетку, стала ощупывать пол, с торжествующим урчанием извлекла кусок арматуры, обросший пылью и плесенью.

— Давай, сгодится, — при помощи штыря Турецкий оторвал скобу от сварного шва, снял замок, дверь со скрипом отворилась…

Они метались по чердаку, но не нашли ничего, кроме крохотного зарешеченного оконца. Может, плохо искали, может, не было здесь никакого выхода на крышу. Потом лежали в темноте, прикладывая старания, чтобы не расчихаться, за какими-то трухлявыми кухонными шкафами, отжившими свой век раковинами, тумбочками, фрагментами мягкой мебели. Видимо, местные жильцы считали, что удобнее затащить старую мебель на чердак, чем спускать ее на мусорку. Светились стрелки часов — единственное, что здесь светилось. Они смогли, проникнув на чердак, закрыть за собой решетку, подперев ее штырем, но вот создать видимость, что ее держит замок, уже не могли. Корпус ржавой штуковины вываливалась из скобы, не желал держаться. Не надо быть специалистом, чтобы понять, что на чердак недавно заходили. Особенно, при наличии фонарика…

— Может, пронесет, Александр Борисович? — стучал зубами Худобин. — У меня еще осталось, конечно, немного совести, но вот что касается храбрости — вынужден признаться вам честно…

— Действительно, Турецкий, — стучала зубами Валюша, — а вдруг проканает? Сколько можно нам влипать?

— Нет, Валюша, не проканает, — бормотал Турецкий, — но мы их сюда не пустим.

Он включил телефон. Увы, входящих звонков по-прежнему не было. С момента последнего разговора с Меркуловым прошло без малого шесть часов…

Он вздрогнул, ощутив вибрацию. Не успел аппарат разразиться мелодией, он уже поднес его к уху.

— Да, кто это? — он с трудом произнес простейшую фразу, слова застревали в горле.

— Александр Борисович Турецкий? — деловито осведомился абонент.

— Да…

— Это капитан Желтков. Мы уже в Дубовске. Стоим у памятника академику Тавровскому. Вы не могли бы сюда подъехать? Или… если вы где-то далеко, мы можем подъехать сами.

— Капитан… — Турецкий нервно засмеялся, — ты не представляешь, как я рад тебя слышать. Увы, подъехать мы не можем. Дела, знаете. Через пару минут нас начнут превращать в фарш. Нас трое, мы на чердаке девятиэтажного дома по адресу улица Затонская, двадцать…

— Да где же это, Александр Борисович? — заволновался Желтков. — Мы впервые в этом городке, здесь черт ногу сломит, а спросить уже не у кого, улицы пустые…

— Виктор Валентинович, где мы? — зашипел Турецкий.

— Въезд в Дубовск со стороны железнодорожной станции Колядино… — закряхтел Худобин. — Ориентир на проспекте Биологов — «рогатое» высотное здание института клинической биологии. Мимо него на север, вдоль пересохшей Калашки — это и есть улица Затонская. Район когда-то назывался Черемушки. Здесь единственная «свечка» среди пятиэтажек, ошибиться трудно…

— Слушайте, капитан…

— Не надо, Александр Борисович, я все слышал. Держитесь.

— Надеюсь, у вас есть оружие?

— Разберемся…

Желтый свет фонаря прыгал по держащейся на честном слове решетчатой двери. Кто-то поднялся к чердаку, подергал дверь. Чертыхнулся, когда штырь арматуры вывалился, ударил по ногам, запрыгал по ступеням. Заскрипела, распахиваясь, решетка. Турецкий выстрелил в стену — не хотелось брать дополнительный грех на душу. Грохот ударил по ушам, отвалился пласт штукатурки. Шарахнулась тень, человек оступился, больно ударился, вскричал.

— Турецкий, ты охренел… — застонала контуженная Валюша. — Ты не мог бы потише стрелять?

— Александр Борисович, патроны экономьте, — подал дельный совет Худобин, — у вас их всего восемь штук…

— Уже семь, Виктор Валентинович. Может быть, без советов обойдемся? Вы лучше лягте на пол, закройте голову руками и постарайтесь думать о чем-нибудь приятном, например о рыбалке.

Мелькнула еще одна тень (или та же?), грохнул выстрел. Отвалился кусок стены у них за спиной. Завозилась Валюша, стала жаловаться, что ее по затылку огрело. Турецкий не остался в долгу, выстрелил. В принципе, дверной проем неплохо вырисовывался во тьме. Имея запас боеприпасов, здесь можно держать оборону хоть до утра. Главное, перед каждым выстрелом закрывать глаза, чтобы не ослепила вспышка, а то потом ни черта не видно…

Но как предугадать, что будет выстрел? Снова жахнуло из подъезда, перед глазами завертелись веселые лошадки, он дважды выстрелил наугад, присел за железную тумбу, принялся изгонять из глаз фееричных мустангов.

— Эх, Александр Борисович, не быть вам министром финансов… — подверг его испепеляющей критике Худобин.

— Заткнитесь, Виктор Валентинович…

— Турецкий, это глупо, — послышался голос из темноты, в котором он без труда узнал Махонина. Ну, что ж, можно и поговорить. Как ни крути, это лучше, чем стрелять.

— А что, Дмитрий Сергеевич, имеются свежие предложения?

— У вас осталось не больше четырех патронов, Александр Борисович. Расстреляете — что дальше?

— А дальше возьму другой пистолет.

— Да бросьте. Вы какой имеете в виду пистолет? Тот, что лежит под шкафом в двадцать четвертой квартире?

— Эх, Дмитрий Сергеевич, способности ваших людей — да на борьбу бы с преступностью.

— Каждый занимается своим делом, Александр Борисович. Вы, кстати, в курсе, что в Дубовске практически полностью изжита уличная преступность? Что наркоманов здесь меньше, чем в среднем по стране? Что люди работают, не покладая рук? Что управление третий год получает грамоты за лучшую раскрываемость в области? Что только в Дубовске строжайший отбор при приеме людей на работу в органы?

Турецкий засмеялся.

— Мы же понимаем, о чем идет речь, Дмитрий Сергеевич. Для кого вы стараетесь? Для девочки — в ее неполных пятнадцать…

— Мальчишеских лет, — жалобно простонала Валюша.

Мелькнули сразу две тени — подбежали, пригнувшись, залегли на последних ступенях. Какое счастье, что у этих демонов нет гранат — они бы с удовольствием разнесли не только чердак, но и весь дом с его жильцами. Он всматривался в темноту до рези в глазах. Первое правило темноты: если хочешь в ней что-то увидеть, смотри не туда, куда надо, а немного в сторону… Словно верблюд зашевелил своими горбами. Сейчас пойдут. Горбы подросли — им нужно-то всего лишь просочиться через решетку, а там залягут среди хлама, и уже их ничем не выкуришь, останется только молиться… Он выстрелил. Один из горбов остался лежать, повинуясь инстинкту, второй все-таки метнулся в проем. Пришлось еще раз надавить на курок. Кажется, он зацепил его в руку — мужчина охнул, принялся ругаться. Забренчал пистолет, прыгая по ступеням. И снова тишина — раненый куда-то отполз, затаился, сжал зубами свою боль.

— Браво, Александр Борисович, — похвалил Махонин. — Но, что ни говори, дело движется к драматической развязке, согласны? Думаете, жильцы до сих пор не вызвали милицию? Патрули уже едут. Им популярно объяснят, что проводится спецоперацию по обезвреживанию опасных преступников, и силы милиции многократно возрастут. Предлагаю сдаться, Александр Борисович. Не произойдет ничего страшного, уверяю вас. Все останутся живы. С вами просто проведут соответствующую воспитательную работу…

Очередную атаку он не проворонил. Зыбкая тень уже собралась просочиться сквозь решетку, чтобы отвоевать плацдарм, он выстрелил навскидку, затряслись сварные прутья, за которые схватился потерявший равновесие человек. И вдруг откуда-то снизу загремели выстрелы, донеслись встревоженные крики!

— Ну, что там еще?! — раздраженно крикнул Махонин. — Разберитесь вы с этим патрулем!

Группа Желткова подоспела раньше патруля! О подробностях этой импровизированной «спецоперации» Турецкому доложили позднее. О том, как автобус с оперативными работниками Следственного комитета тыкался во все переулки, в упор не видя «рогатого» здания института клинической биологии, как искали эти проклятые «Черемушки», давая водителю противоречивые указания. Как злые, с «корками» наперевес, повалили в подъезд, дружно вопя: «Прекратить огонь! Следственный комитет Генеральной прокуратуры!» Как пришлось несколько раз пальнуть в воздух, орать, что дом окружен спецназом, пока убедили засевших в доме бандитов, что дело нешуточное. Шестеро работников комитета против пятерых людей Махонина — перевес небольшой, но работники справились. Отдать приказ стрелять в людей из Москвы Махонин не решился, да и его подчиненные, вконец умотанные и испуганные, вряд ли решились бы это делать. Расходились, как корабли в узком проливе — практически касаясь бортами, обмениваясь недружелюбными взглядами, стращая друг друга пистолетами, шипя и цедя ругательства. Кого-то арестовывать полномочий у Желткова не было, оппоненты прекрасно это понимали. Они уходили, ворчали, скрипели зубами, плевались под ноги.

— Не стреляйте, Александр Борисович! — Прозвучал крик в темноте. — Это Желтков!

«Один патрон остался, — машинально подумал Турецкий. — Можно еще пострелять». Плакала от радости Валюша, добродушно ворчал под нос вконец затосковавший следователь Худобин. Кто-то хлопал его по плечу, он нервно смеялся. Они спускались по лестнице в плотном кольце вооруженных людей — до первого этажа путь неблизкий. Вывалились на улицу — пронзил махровый ужас перед разомкнутым пространством! Черный микроавтобус подогнали прямо под лестницу. Позади него стояла патрульная машина с работающей мигалкой. Ночные стражи порядка нерешительно мялись у открытых дверей, не зная, как себя вести. Люди Махонина куда-то испарились, но можно было не сомневаться, что темнота вокруг здания надежно обросла глазами, ушами и прочими выступающими предметами. Их не выпускали из кольца, пока спускали по лестнице. А когда уже отъехала тяжелая дверь, ночную свежесть вдруг порвали пистолетные выстрелы! Неизвестно, куда стреляли, возможно, в воздух. Провокация! Нервы у людей были на пределе. Всполошились патрульные, стали строчить во все стороны, люди Желткова схватились за оружие. Турецкий втолкнул в микроавтобус Валюшу, подсадил Худобина, который никак не мог справиться с элементарной задачей.

— Куда везти, Александр Борисович? — спросил капитан Желтков — невозмутимый, что-то жующий, изрядно располневший за те четыре года, что они не виделись.

— На улицу Левандовского, капитан, — встрепенулся Турецкий. — Но лучше объехать все эти проспекты десятыми дорогами. Боюсь, что попадем в засаду.

В доме номер восемь по известной улице их, похоже, не ждали. Милицейскую машину с людьми в партикулярном платье, стоящую у подъезда, блокировали, предъявив удостоверения. Отобрали средства связи, проникли в дом. Передали издерганную Валюшу родителям, которые два дня уже не находили себе места. Ревела мать, тиская девчонку, а та хваталась по привычке за рукав Турецкого, умоляла не бросать ее, просилась «на ручки». Растерянно моргал отец семейства, не понимая, кто тут папа.

— Анна Андреевна, Павел Сергеевич, вам лучше одеться, взять деньги, документы и поехать с этими людьми, — внушал Турецкий. — То, что знает ваша дочь, уже не имеет смысла, поскольку об этом знают многие, но лучше перестраховаться. И не терзайте ее, пожалуйста, вопросами, на которые она пока не в состоянии ответить. У вас прекрасная дочь, дай бог, когда-нибудь вы это поймете…

Катастрофически не хватало людей и автотранспорта. Но люди, отягощенные погонами и грузом преступлений, в эту ночь не чинили им препятствий. Желтков звонил каким-то «смежникам» в Тулу, просил подстраховать в дороге, кричал, срывая голос, жаловался, что все в этом мире заняты исключительно своими проблемами, а на проблемы ближних им глубоко плевать. Турецкий тоже сделал несколько звонков, по итогам которых долго и с удовольствием ругался.

— Виктор Валентинович, а с вами-то что будем делать?

Следователь Худобин со всей искренностью пожал плечами.

— У вас семья есть?

— Уже нет, — он грустно улыбнулся, — жена четыре года назад забрала сына, сейчас они живут под Брянском, а я один в двухкомнатной квартире. Так и не нашел себе никого…

— Еще найдете. Придется вам тоже поехать с нами. От греха, как говорится, подальше. Заедем к вам домой, соберете вещи.

— Да бросьте вы, — засмеялся следователь. — Уж сам о себе позабочусь. Сегодня ночью им будет не до меня, а завтра утром соберу манатки, и на электричку. Сделаю себе отпуск. Знаю одно прекрасное озеро, а рядом охотничий домик. Прекрасно проведу время…

«Один уже отсиделся в «охотничьем домике», — печально подумал Турецкий.

— Воля ваша, Виктор Валентинович. Вам решать. Но лучше действительно на неопределенное время удалиться… гм, из общественной жизни.

Он чувствовал, как отключается под мерное гудение мотора. Контролировать этот кошмар уже не было никакой возможности…

* * *

Турецкий очнулся, когда почувствовал чужие руки на собственном лбу. Дернулся, распахнул глаза… испустил страдальческий стон. Знакомые бежевые стены обступали «больного». Он просто ненадолго «отлучился» в халате на диване, увидел что-то страшное во сне…

— Спокойно, больной, спокойно… — зашептала Ирина. Он расслабился под ее большими ласковыми глазами — самое приятное, что он когда-либо видел в жизни. Она тоже была в халате, сидела рядом с ним на краю дивана, склонив голову с распущенными волосами, шуршала чем-то у него в голове.

— О, повелительница сковородок… — пробормотал он, закрывая глаза. — Что ты делаешь?

— Пытаюсь надеть тебе на голову венок из одуванчиков, которые нарвала сегодня утром во дворе. Ты помнишь, я уходила? Хотела купить себе что-нибудь приятное, но купила только таблетки для поднятия настроения.

— Зачем мне венок? — недоумевал он.

— Не знаю, — она пожала плечами, — мне нравится.

— Но я еще не умер, — возмутился он.

— А это не похоронный венок, — возразила Ирина, — это, скорее, нимб. Теперь ты можешь читать лекции по харе-кришне-харе-раме, или, скажем, ремонтировать автомобили по фотографии.

— Не хочу жить с нимбом, — проворчал Турецкий, — нимб — это разряд между рогами.

— Любопытная интерпретация, — хитро улыбнулась Ирина. Насторожилась, приложила палец к его губам. — Помолчи, дорогой, не спрашивай, какой сегодня день. Это единственное, о чем ты с завидным постоянством спрашиваешь. Позавчера был вторник, вчера среда, сегодня четверг. Завтра, если повезет, будет пятница. Три дня назад ты вернулся из очередной командировки, и, похоже, она произвела на тебя неизгладимое впечатление. Ты не рассказываешь о ней ничего, кроме того, что нашел там себе женщину.

— Это не женщина, — простонал Турецкий, — это друг.

— Женщина-друг, — кивнула Ирина, — олень-дикобраз. Как сказал, не помню кто, хотя, возможно, Бальзак, никто не может сделаться другом женщины, если не может стать ее любовником.

— Выйди, — простонал Турецкий, — и зайди снова. С другим расположением духа.

— Хорошо, я пошла, — скромно сказала Ирина.

Она вернулась с телефонной трубкой.

— Держи. Я не виновата. Шла мимо, а он звонил.

— Может, не надо, Ириша? — взмолился Турецкий. — Скажи им, что я еще не в состоянии.

— Поздно, — хмыкнула Ирина, — я сказала, что ты вполне уже даже ничего.

Она села рядом, чтобы не отправлять сложную ситуацию на самотек, подперла кулачком подбородок и уставилась на мужа влюбленными глазами.

— Ну, как ты, герой? — как ни в чем не бывало, осведомился Меркулов.

— У героя трудные дни, — вздохнул Турецкий. — Все болит, но еще есть силы не ходить к врачу.

— Ты должен быть здоровым, — наставительно сказал Меркулов.

— Да здоровый я, Костя, здоровый. С каждым днем все здоровее. Уже пытаюсь сдуть пену с микстуры.

Хихикнула Ирина, закрыла рот ладошкой.

— Ладно, вечерком забегу с коньячком, — расщедрился Меркулов. — Ты не думай, я безо всякой каверзы звоню, Саня, исключительно с добрыми намерениями. Имеется информация по Дубовску, но не думаю, что она очень тебя порадует. Нет, не волнуйся, с твоими добрыми знакомыми все в порядке. Они вернулись домой и уже никого не интересуют — даже в плане мести. На всякий случай за ними подсматривают — ведь никому еще не помешал ангел-хранитель, верно?

— Тогда в чем проблемы?

— Проблем — никаких. Руководство Министерства внутренних дел и Генеральная прокуратура хранят загадочное молчание. Сор из избы не выносится по принципиальным соображениям. Пресса тоже как-то странно помалкивает. Во вторник утром полковник Короленко был задержан без предъявления обвинений работниками областного Управления собственной безопасности. Через двенадцать часов — отпущен. И снова без объяснений причин. Вечером его нашли на даче — скончался в страшных мучениях. Кровоизлияние в мозг, инсульт, помочь было некому. В тот же день в страшном ДТП погиб некий капитан Махонин — эта фамилия тебе о чем-то говорит? Водитель КамАЗа уснул за рулем, не справился с управлением, выезжая на встречную… глупая, нелепая смерть. Пропал начальник криминальной милиции Свечкин. Вышел веером из дома, чтобы купить сигарет, — и с этой минуты его, как говорится, бивше не бачили. Как корова языком слизала. Возможно, еще вернется, но с каждым часом вероятность тает. Обязанности полковника Короленко выполняет один из его заместителей капитан Безбородов. Районный прокурор почему-то не спешит разбираться с обстоятельствами случившегося, ждет отмашки из Москвы, но Москва, как я уже сказал, не говорит и не показывает.

— Я тоже не говорю и не показываю, — пробормотал Турецкий.

— Ты все уже показал, я знаю, — вздохнул Меркулов. — Никто не предлагает тебе новую фотосессию и пресс-конференцию. Живи пока спокойно. Кстати, тебя не задело то, что я перечислил?

— Нисколько, — сказал Турецкий, — с каких это пор меня должны задевать чьи-то грязные игры? Я сделал то, о чем меня просили, а уж с коррупцией и бандитизмом в собственных рядах боритесь так, как вас учили. То есть из рук вон плохо. Заходи в гости, Константин Дмитриевич, не забудь коньяк, цветы Ирине, и боже тебя упаси начать этот разговор заново.

Ирина удалилась с трубкой. Турецкий начал погружаться в «страну дураков» — как когда-то называли на блатном жаргоне сонное царство. Но вскоре она опять вернулась — с многозначительными ужимками — и снова сунула ему трубку.

— А это кто? — застонал Турецкий.

— Детский ансамбль «Кукушечка», — загадочно отозвалась супруга. — Подбрасывает своих воспитанников в чужие ансамбли.

— Алло, «Кукушечка»? — слабым голосом проговорил Турецкий.

— Ты точно недолечился, — сказал смутно знакомый детский голосок. — Если хочешь, позвоню попозже.

— Валюша? — он подскочил, стряхнул остатки сна, поймал заинтересованный взгляд Ирины. — Ты где? Ты как?

— У нас в деревне все хорошо, Турецкий, — сказала девочка. — Мама снова меня пилит. Хочется чего-то такого… но, знаешь, повторять наши с тобой приключения мне почему-то больше не хочется.

— С тобой все в порядке?

— Нет, Турецкий, я сижу на дереве, а подо мной — стая голодных оборотней. Конечно, с нами все в порядке. Никто не приходил, не уводил в половецкий плен, в затылок не стреляли. Сутки мы просидели в Туле, в какой-то ободранной гостинице — ну, ты об этом знаешь. Потом нас привезли обратно, сказали, что волноваться не стоит. Но мы все равно волновались, знаешь, как мы волновались, Турецкий? Если бы ты не позвонил в ночь со вторника на среду, мы бы волновались до сих пор. Какой-то дядька сказал, что под домом будет стоять машина, мол, если с нами что-то приключится, можем обращаться в любое время суток. С утра она действительно стояла, а вот после обеда куда-то пропала…

— Все хорошо, Валюша, — успокоил Турецкий. — Ты больше не являешься носителем ценной информации. А скатываться до пошлой мести эти люди не будут — у них голова сейчас занята другим. Может, действительно, пересмотреть свое отношение к родителям и к жизни вообще?

— О, мама дорогая, — вздохнула Валюша, — и этот туда же… Ладно, Турецкий, приезжай в гости.

— Обязательно, Валюша, — уверил он, — как только буду мимо…

— Слушай, а если я в Москву к концу лета приеду, — встрепенулась Валюша, — ты покажешь мне интересные места столицы?

— Рестораны, что ли? — пробормотал Турецкий. — Конечно, Валюша, приезжай, я выделю тебе самую лучшую спальню в нашем доме. Развлечемся, Москву поставим на уши.

— Поцеловать не забудь, — прошептала Ирина.

— Целую, рыбка моя, — сказал Турецкий, заканчивая разговор.

— Да ладно тебе, — смутилась Валюша, — впрочем, ладно, я тебя тоже целую. До новых встреч, как говорится.

Он бросил телефон под ноги и без тени смущения уставился на Ирину.

— Бес в ребро, — покачала головой супруга. — Обзавелся запасным аэродромом, Турецкий? Она хоть симпатичная? Прекрасно тебя понимаю. Года через четыре ты можешь снова, как бы не нарочно, проехать мимо Дубовска, пройтись по старым адресам… Но учти, за двумя зайцами погонишься…

— Не волнуйся, кого-нибудь да поймаю, — он с наслаждением потянулся и обнял доверчиво прильнувшую к нему жену…

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Побег с «Оборотнем»

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая