Фридрих Евсеевич Незнанский

Прощай генерал, прости

ПРОЛОГ

…Не раздобыть надежной славы, покуда кровь не пролилась…

Песня кавалергарда

Булат Окуджава.

Он никак не мог выудить из богатой своей памяти, о чем напоминала ему картина, проплывающая с обеих сторон за иллюминаторами медленно и словно настороженно ползущего вдоль ущелья вертолета. Причем не этот горный пейзаж, как таковой, а что-то в нем очень конкретное и крепко связанное с военным прошлым генерала, который в настоящий момент с несколько рассеянной и чуточку ироничной ухмылкой, застывшей на губах, наблюдал за медленно разворачивающейся перед глазами панорамой. Впрочем, в те времена праздное, вот как сейчас, любование пейзажами было непозволительной роскошью, а если уж приходилось обращать на них внимание, то лишь с целью постановки очередной боевой задачи…

Вверху, если приблизить лицо почти вплотную к холодной линзе иллюминатора, в развороченных расколах между темно-бурыми громадами зазубренных скал и забрызганными снежной сединой зеленоватокоричневыми лесистыми отрогами Западного Саяна можно было увидеть пронзительно-синее небо — весеннее и уже предвечернее, судя по его глубокому цвету.

Хотя солнце стояло еще относительно высоко, было заметно, что лётный день быстро подходит к концу, а сколько времени еще оставалось добираться до «места», командир вертолета Гриша Султанов мог сказать весьма приблизительно. И все оттого, что, выражаясь «мягким солдатским языком», все у нас делается через жопу. И гланды оперируем, и маршруты в горах прокладываем. О том; что полетные карты чуть ли не десятилетней давности мало соответствуют сегодняшнему положению дел на земле и что даже видимые ориентиры можно назвать довольно условно, генералу стало известно, когда пролетели не менее двух часов и углубились в горные ущелья. Точнее, после того, как взлетели после краткой посадки в райцентре Тимофеевское, где в губернаторский вертолет подсело местное руководство, чтобы, пользуясь удобным случаем, обсудить с ним, губернатором огромного Восточно-Сибирского края, насущные проблемы, коих всегда хватало. Видно, они очень рассчитывали на благодушное настроение генерала, под которое, как известно, правда не в данном конкретном случае, а, скорее, из опыта досужей молвы, можно многое решить в свою пользу. Вот только генерал, он же губернатор, их разочаровал. Небрежно, но твердо отложил все их «горящие дела» до прилета на «точку». Посмотрим, прикинем, разберемся, тогда и поговорим. По душам. Сперва он станет спрашивать, а они отвечать, после чего он готов поменяться ролями и отвечать на любые вопросы, касающиеся местных проблем.

Проблемы с полетными картами не сильно волновали генерала. Их обязаны решать те, кому это положено. Вот возвратимся в краевой центр и предложим доложить соответствующим службам, в чем дело. А лезть сейчас в чужие дела, тем паче давать непрофессиональные советы пилотам, что обычно просто обожает делать начальство любого уровня, мы не станем. К тому же Толя Романовский, глава тимофеевской администрации, которого позвал Султанов, прошел в кабину летчиков — его район, кому ж и знать собственные «ориентиры»! Похоже, что и экипаж в присутствии Романовского обрел уверенность. Во всяком случае, «вертушка», как привычно называл свой губернаторский вертолет генерал, после этого пошла заметно спокойнее. Она перестала то и дело кидаться из стороны в сторону, избегая столкновений с неожиданно появлявшимися «из-за угла» острыми и вообще-то смертельно опасными скальными выступами и прочими капканами, расставленными матушкой-природой специально на таких вот нахальных ее «покорителей», прущих иной раз напролом. И нервная болтанка прекратилась не оттого, что вдруг все эти опасности куда-то исчезли, а потому, что Султанов, хоть и летал здесь не раз и визуально представлял себе федеральную автомобильную дорогу, ведущую через мощные кряжи Западного Саяна в город Кызыл, с подсказкой Толи чувствовал себя гораздо увереннее. Эта трасса, собственно, и являлась теперь главным ориентиром для экипажа. Впереди по курсу, на перевале Усинского хребта, почти у истока одноименной речки, возводилась нынче уникальная для России горнолыжная база — курорт поистине мирового уровня. Как в Швейцарии. Или в Австрийских Альпах. Или в горной Баварии. Так что шли себе более-менее спокойно вдоль петляющей автотрассы на сравнительно небольшой высоте, внимательно глядя по сторонам, чтобы не напороться ненароком на линию высоковольтной электропередачи. Ни черта ж этого нет на карте…

А генерал, пользуясь нечасто выпадавшими минутами затишья в его вечно бурной и Даже отчасти суматошной губернаторской деятельности, предавался размышлениям. И подумать, как всегда, было о чем.

Взять хотя бы самое близкое, лежащее, что называется, на поверхности, — тот же горнолыжный центр, или круглогодичный международный курорт, как походя там еще, в Москве, заметил президент. Разговор состоялся тогда пусть и недолгий, но довольно перспективный. В том смысле, что президент воспринял предложение губернатора о создании крупнейшего в России спортивно-туристического центра не только благосклонно, но и с видимым удовольствием. Сам большой любитель горнолыжного спорта, он с ходу засыпал Алексея Александровича вопросами о том, как да что они себе в Саянах напланировали, выдал парочку ценных советов относительно устройства лыжных трасс и инфраструктуры спортивного комплекса, а затем предложил посмотреть на дело шире — в плане уже международного курорта. Стал приводить примеры подобных комплексов мирового класса, в которых побывал в разные времена, словом, загорелся идеей всерьез. Ну а когда поданная снизу идея встречает активную поддержку на самом верху, проводники оной могут рассчитывать и на соответствующее финансирование, и, естественно, на вполне приличные дивиденды.

Алексей Александрович Орлов, в недалеком прошлом бравый десантник и боевой генерал, поднявшийся по служебной лестнице до верхней ступеньки государственной власти, до ближайшего окружения президента страны (не нынешнего, нет, а того, прежнего, воспоминания о котором у генерала остались самые скверные), не кривя душой, все же не мог считать себя, по большому счету, искушенным в околокремлевских интригах. И то, чего он добивался в жизни, тоже не являлось даром Божьим либо результатом каких-то счастливых случайностей. Удача приходила как результат личных трудов, причем тяжких и постоянных. И только теперь, занимая губернаторское кресло уже второй срок, Орлов понял или, скорее, стал наконец трезво оценивать некоторые азы хитроумной придворной политики, точнее, науки. А согласуясь с ней, следовало, как, впрочем, и во все иные времена, представить для начала собственную идею неким откровением своего главного начальника, оставив за собой роль вдумчивого и толкового исполнителя, не бравирующего при этом излишней самостоятельностью. Но в еще большей степени задуманное тобой дело зависело от выбора момента его оглашения. Не к месту и не ко времени высказанное дельное предложение может быть загублено на корню, чтобы затем возродиться в других, более расчетливых и ловких головах.

Есть старый такой анекдот о том, как одного еврея вызвали на Лубянку и предложили написать письмо родственнику, проживающему в Америке, от знакомства с которым бедный еврей открещивался всеми силами. Но как бы ни открещивался, пришлось-таки уступить настоятельным «просьбам» чекистов, и письмо свое он начал следующими словами: «Дорогой Изя, наконец-то выбрал время и место написать тебе…» Орлов никогда не был антисемитом, вообще не впадал в крайности в этих вопросах, а еврейские анекдоты нравились ему именно своей безысходной мудростью. И потом, если уж по правде, за долгие годы службы он научился распознавать тех, с кем приходилось лямку тянуть, на кого можно, а на кого ни в коем случае нельзя положиться, и национальность тут ни малейшей роли не играла. Вот исходя из этого генерал и определил себе «время и место» для краткого, но душевного разговора с президентом. Оба они были лыжниками. Но президент, как уже замечено, предпочитал крутые спуски с горных вершин, а генерал — марш-броски на дальние дистанции, в коих нечасто находил себе достойных напарников. Так разговор плавно и перетек в плоскость заранее обдуманных замыслов, которые могли бы сделать честь державе.

Нет, конечно, немедленно обнаружились сомнения по поводу вечных бюджетных трудностей. Но генерал был не лыком шит, имел «домашние заготовки» и на этот счет. А олигархи, мать их, на что?! Или, в самом деле, перевелись на Руси Морозовы с Рябушинскими?

Кому ж, как не им, о престиже и процветании Отечества озаботиться? Уверенность генерала легко перетекла к президенту, и… идея, развернутая уже самим президентом в достаточно реальную и впечатляющую картину, тут же получила «высочайшее добро».

С той поры прошло почти два года. При встречах президент, улыбаясь, напоминал губернатору Орлову о своем непременном желании разрезать красную ленту, символизируя тем самым открытие уникальной для России горнолыжной трассы. Намекал, что готов даже первым спуститься по ней в долину. И последний такой «намек» публично прозвучал прошлой осенью, когда строительные работы были в самом разгаре. Как это положено, заказчик конфликтовал с подрядчиком, проектировщик со строителем, одна фирма с другой, некоторые скороспелые олигархи, не научившиеся еще смотреть дальше воробьиного своего клюва, однако охочие до почти зримой уже добычи, опасливо вертели этими самыми клювами, полагая, что под флагом президентской поддержки втянулись в явную «панаму». В результате дело хоть и продвигалось, но рывками, без должного стремительного ритма, присущего армейской жизни, и подобные темпы Орлова никак не устраивали. А ведь у него были и другие, не менее важные, пусть и не столь громкие проблемы, требовавшие его личного и нередко не менее решительного участия. Ведь не вся жизнь, в конце концов, сводилась к этой чертовой трассе! Но тем не менее на очередной даже и не упрек президента, а, скорее, иронический этакий намек на то, что, мол, обещать-то мы все горазды, Орлов по-генеральски прямолинейно отрубил, что трасса откроется не раньше, но и не позже… и назвал апрель, самый его конец, когда вокруг уже разгар весны, а в горах еще полно снега. Президент, естественно, тут же поблагодарил за приглашение и обещал обязательно быть. У него как раз в это время образуется небольшой отпуск, вот он и постарается соединить приятное с полезным. Что скажешь после этого? А ничего. Оставалось Алексею Александровичу с той же генеральской беспрекословностью пообещать на этот раз уже самому себе, что он из «той публики» — подразумевались все организации и лица, задействованные на возведении курортного комплекса, — дух вышибет, но завершить дело в указанный им срок заставит. Больше не может быть «или — или»! Слово сказано, а Орлов словом своим дорожил, ибо, как человек военной закалки, отступать не учился, не умел, да и… просто не желал.

Решительность генерала передалась-таки господам строителям и финансистам, сообразившим, что тянуть можно до поры до времени, но при этом все же оглядываясь, поскольку на каждую хитрую задницу, по образному выражению того же генерала, у него всегда найдется в нужный момент некий предмет в виде штопора. Те заколготились. И опять, как всегда, с опозданием. Весна оказалась ранней и теплой, что повлекло быстрое таяние снежных покровов, без которых, извините, сама идея горнолыжной трассы становилась весьма проблематичной. Собрали срочное совещание, рассмотрели с десяток проектов, более напоминавших известные прожекты закоренелых «чайников», предлагавших уровнять зеркала Каспийского и Черного морей путем строительства под Кавказским хребтом специального туннеля, превращающего указанные моря в систему сообщающихся сосудов. Идея, впрочем, не так идиотична, как невыполнима. Однако среди фантазий и откровенной глупости неожиданно обнаружилось и нечто полезное. В частности, вспомнили о так называемых «снежных пушках», которые с некоторых пор используются на Западе для поддержания необходимого уровня снежного покрова на лыжных трассах. Но пока изучали вопрос в деталях, пока закупали эти вовсе не дешевые изделия, пока учились ими грамотно пользоваться, уходило драгоценное время. И все силы теперь были уже вынужденно брошены на подготовку самой трассы. Черт с ним, с комплексом, с инфраструктурой, наведением лоска, или, выражаясь по-турецки, марафета, с другими, не менее естественными и необходимыми для курорта вещами! Все — на трассу! Как — в бой за Родину.

Взрывники торопились выровнять склоны, убирая ненужные и опасные препятствия, новые «артиллеристы» пуляли снежными зарядами в будущую трассу, очертания которой уже явно просматривались, иностранные специалисты по разметкам и обслуживанию горнолыжных спусков, что называется, без сна и отдыха трудились, превращая горный склон в спортивное сооружение мирового уровня. И теперь, поскольку апрель уже стоял на дворе, а когда президент объявит о своем отпуске, никто твердо сказать не мог, каждый час был на вес золота. И контроль — тоже. Вот и летел губернатор к своему детищу, чтобы убедиться в том, что оно не рождается уродцем, что господа специалисты не подведут, что, наконец, слово, данное генералом самому президенту, не станет очередной «кремлевской шуткой» — горькой, в сущности, шуткой, которая в последние десятилетия мало у кого в стране вызывает даже подобие улыбки. А чего, в самом деле, улыбаться-то, если, по идее, смеяться и шутить над собой может либо сытый и благополучный человек, либо сукин сын, который, как говорится, «ради красного словца не пожалеет и отца». Разумеется, об эстрадных лицах, весело и отчаянно шпигующих широкую публику раскаленными жалами собственных острот относительно российской дурости и безнравственности, речь не идет, поскольку тут, в общем-то, не столько точка зрения, сколько чистый заработок. А хлеб насущный всяк добывает как может…

Но все это были не те мысли, на которых следовало сосредоточиться. Разве что фон, давно и в деталях известный губернатору. А мучило его в данный момент что-то другое, совсем не связанное с этим — будь он трижды неладен! — саянским горнолыжным курортом. И не с обещанием, данным сгоряча, это следовало тоже признать, президенту. Опять же, и дикие скальные изломы, проплывающие за иллюминаторами, ничем не намекали на какие-то грядущие дела. Горы— и горы… И в Афганистане они были, и в Чечне, где пришлось налаживать мирный процесс. Причем напрочь отринув любые политические мотивы и сообразуясь исключительно с велением собственной совести. Ах, как его потом костерили! Но он предпочитал поступать в жизни так, как подсказывала ему даже и не обстановка, и не окружающие его люди, а совесть. Да ведь кто ж нынче-то живет у нас по совести?! Оттого, видать, и непонятны ее проявления… Нет, пожалуй, тут он не прав: они-то как раз понятны и потому особенно ненавистны, вот так будет вернее…

Совесть… Ну конечно же вспомнилось! Хотя он и не забывал, просто необходимое решение, по целому ряду причин, приходилось до поры откладывать. Как это делаешь в жизни с дорогими тебе, но не горящими в данный момент проблемами. Это примерно то же самое, что встреча с закадычным другом. Оба заняты, далеко друг от друга, редко когда услышишь голос по телефону и тут же даешь себе и ему обещание встретиться, свидеться при первой же возможности. Но она все не наступает, эта самая возможность, напротив, черт-те откуда наваливаются на плечи более неотложные дела, и ты подчиняешься текучке, пока однажды не получаешь известие, которое в буквальном смысле сбивает тебя с ног. А дружок-то твой закадычный, оказывается, приказал долго жить… И вот тогда, винясь и зная, что прощения тебе уже не будет, ты мчишься на другой край света, чтобы отдать другу последнее, что в твоих силах, — бросить горсть земли на крышку его гроба, уже опущенного в могилу. А после, стоя рядом с такими же, как и ты, верными его друзьями, вы все вместе даете друг другу клятву видеться, не забывать, плевать иной раз на все дела, ибо нет ничего на свете дороже и важнее… Ну да, дружбы, чего же еще?.. И вы разъезжаетесь, и история повторяется, но уже со следующим из вас… и так далее…

Но в данном случае речь, если бы она действительно шла, касалась не друзей, а того человека, с которым у Орлова всего-то и была одна встреча, во время которой они, как ни странно, не сумели найти общего языка. Видимо, в душе Алексея Александровича превалировала в тот момент эйфория от выигранных губернаторских гонок, а писатель-фронтовик, к которому приехал в гости генерал, не испытывал ничего даже отдаленно напоминавшего это его внутреннее возбуждение. И у него были на то веские причины. Но понял это генерал по прошествии времени, и только после того, как общественность края похоронила того писателя. Петрович, так он разрешил по-домашнему, по-дружески называть себя Алексею Александровичу, несмотря на то что их разделяли более двух десятков лет, мучился всю свою достаточно долгую жизнь теми же заботами, что не давали покоя и генералу. Совесть, будь она неладна! И в этом было их общее, а все остальное — разъединяло. Чего теперь вспоминать? Один — генерал, другой — всю дорогу рядовой, окопник… Полярно противоположные взгляды на вещи. Взаимоисключающие оценки событий, явлений, людей. Генерал — до мозга костей человек военный и оставивший армию сугубо вынужденно, а писатель — потомственный крестьянин, из детей раскулаченных мужиков, принимающий войну как отвратительную необходимость. Где ж им было найти общие точки соприкосновения?

Впрочем, оба они в свое время побывали у вершины власти. Писатель входил в Совет при президенте страны, но скоро покинул его безо всякого сожаления, не видя в своем пребывании там ни реальной пользы людям, ни чести для себя. А генерал спас того же президента, обеспечив ему голоса своих избирателей и возможность переизбрания на второй срок. Но мирный договор с Чечней поставил его на позицию того самого мавра, который, сделав свое дело, просто обязан был удалиться. Даже без намека на благодарность за все добрые дела. Но и об этом тоже теперь незачем вспоминать, ибо понятие «благодарность», во-первых, не имеет никакого отношения ко всему, что связано с политикой, а во-вторых, те, с кем приходилось общаться генералу, занимавшему в ту пору высокий государственный пост, в принципе не имели к людям порядочным и, соответственно, способным на благодарность ни малейшего отношения. Возможно, схожесть взглядов хотя бы в этом направлении и могла бы тогда протянуть между писателем и генералом ниточку доверия — для начала. Но, видно, не судьба… не судьба…

Орлов вспомнил, что Катя, его боевая помощница, накануне вылета что-то говорила ему по поводу дома того писателя, в котором никак не получается открыть народный музей. Ну да, к ней приезжала молоденькая женщина — директор, бьющаяся в своем усердии, будто рыба об лед, выпрашивая крохи для ремонта приходящей в негодность без хозяина, построенной еще в позапрошлом веке крестьянской избы. А ведь вся общественность края, включая и его, губернатора, приносили у гроба писателя искренние обещания никогда не забывать, вечно-помнить, чтобы дать возможность потомкам… Какая, к дьяволу, возможность, если сельская учительница из своей грошовой зарплаты, которую и без того получает нерегулярно, за электрический свет в том зарянском «музее» платит?! Это чтоб его вообще не отключили. А зимой из собственного дома дрова приносит, чтоб хоть чуточку отогреть помещение, если вдруг придут заезжие, нечаянные туристы, прослышавшие, что в этих краях родился и помер великий русский писатель, книги, которого их дети и внуки — те самые потомки — будут в школе на уроках литературы проходить! Господи, стыд-то какой!..

— Катюша! — позвал Орлов, обернувшись.

Помощница оторвалась от беседы с директором климатического санатория, который летел в компании губернатора, ибо все, связанное с курортным обеспечением будущего комплекса, касалось его в первую очередь, и подошла к Алексею Александровичу.

— Извини, что отрываю тебя от интересного разговора, — с привычной легкой иронией сказал Орлов, — присядь на минутку. Я хотел тебе сказать…

Он нахмурился, вспомнив снова ту неприязнь, которую они — он и писатель — так почему-то и не захотели — или просто не успели? — преодолеть друг к другу. Бред какой-то! Чушь собачья! Однако…

Но помощница чутко уловила настроение шефа и заботливо спросила:

— Алексей Александрович, у меня ощущение, что вы скверно себя чувствуете, но пытаетесь скрыть это. Зачем? С нами летит Игорь Степанович, — она имела в виду директора санатория, врача по профессии. — Может быть, он послушает вас? Аптечка у нас всегда с собой, на всякий случай.

— Нет, Катюша, — словно через силу, с кривой ухмылкой, ответил Орлов, — от этой болезни не лечат. Совесть она называется. И уж когда заболит… Так что ты мне про музей нашего Петровича в Зарянке рассказывала? Извини, я на ходу не все усек, как выражается молодежь. Денег нет, это я понял, поможем. Вот прилетим домой, ты мне сразу напомнишь, и я соберу наших болтунов. Но там еще что-то было — с переездом? Или с ремонтом, да? Ну-ка давай выкладывай…

— Дело в том, — обрадовалась Екатерина, — что…

Договорить она не успела. Вертолет резко встряхнуло. Оглушил пронзительный скрежет, пол ушел из-под ног, женщина увидела лишь, как неведомая сила вышвырнула из кресла губернатора — почему-то вверх и вбок, и тут же раздались грохот, отчаянные крики, треск, белый свет померк в глазах. Но еще за миг до этого она успела услышать громкий крик Алексея Александровича, которого глаза ее уже не видели среди ломающихся и наваливающихся сверху конструкций, и крик был странным: «Вспомнил!!!» А вот уже после этого на нее, даже не успевшую толком испугаться, обрушилось само небо. И завалила тьма…

Глава первая

ПОРУЧЕНИЕ ПРЕЗИДЕНТА

1

Вторая половина апреля в этом году выдалась в Москве на удивление теплой. Предвидя вполне реальную возможность выкроить для себя и своей семьи в майские праздники с десяток свободных дней, Александр Борисович Турецкий решил вдруг сделать то, чего старался никогда не делать, — распланировать эти бездельные дни таким образом, чтоб хотя бы частично компенсировать свое вечное отсутствие дома. И даже придумал способ такой компенсации. Итак, накануне Первого мая…. нет, накануне, пожалуй, ничего не получится, нельзя же отказать друзьям и коллегам в своем присутствии на торжественной части и, естественно, в застолье. Неправильно поймут. Значит, сразу после, если хватит здоровья! Ну да, жену и дочь — под мышки и в самолет. Билеты заказать заранее, а Славка Грязнов, надо надеяться, не пожадничает, скажет, у кого взять ключи от его конспиративной сочинской квартиры — ради святого семейного дела не станет возражать, чтобы его лучший друг, «важняк», с недельку поболтался бы со своими женщинами по сочинскому курорту.

И ведь знал же, что планировать любое мероприятие, связанное с отдыхом, ему противопоказано. Хорошо еще, что Ирину с Нинкой не поставил в известность о своих планах, тем горше было бы их разочарование. Как, впрочем, и его собственное…

Все незапланированные неприятности начинаются, как известно, с утра. Вот ты бреешься, предаваясь одновременно приятным и даже несколько возвышенным размышлениям, поглядывая на себя в зеркало и отмечая, что совсем еще не стар и не слаб, сорок пять — детский возраст для мужчины, умудренного мудростью наимудрейших, как о том напоминает восточная велеречивая обходительность. И в самый, что называется, пафосный момент этакого самолюбования, ни с чем абсолютно не сообразуясь, раздается противный и настойчивый телефонный звонок, который вмиг лишает тебя всяких надежд на уже подготовленный праздник души.

Закономерен вопрос: кто тот, который позволил себе в столь светлое утро разрушить твой волшебный замок, который всего-то и осталось, что подвести под крышу несколько все же зыбкой реальности?

Ответ прост: заместитель генерального прокурора Российской Федерации Константин Дмитриевич Меркулов. Ну, может быть, разве что в исключительных случаях сам генеральный. Остальные немедленно получили бы жесткий отлуп. Я занят, меня здесь нет, я умер, я улетел с семьей в Сочи! Черт возьми, могу я хоть раз в жизни позволить себе?.. И на всех бы подействовало. За исключением, как уже сказано, Кости либо самого.

— Знаю, знаю! — засмеялся Меркулов, едва Александр Борисович взял трубку, не успев заявить традиционное: «Турецкий слушает». — Приготовился уже, поди, разыграть возмущение?

— Но ведь и не с грядущими праздниками ты собрался поздравить меня в этот ранний час?

— Я всегда восхищался твоей проницательностью. Просто хотел сказать два слова. Ты по дороге на службу постарайся нигде особо не задерживаться. Если, разумеется, нет серьезной причины. Потому что как только явишься, поднимайся ко мне, и мы с тобой навестим генерального. По его настоятельной просьбе.

— Та-ак… — протянул с явным разочарованием Александр Борисович. — Надо понимать, что вы с ним уже придумали мне какую-нибудь очередную бяку? И что же на этот раз? Только учти, Костя, я поставил свою семью в известность о том, — тут же соврал Турецкий, — что всю будущую неделю мы проведем вместе! В кои-то веки! На известном курорте нашего российского черноморского побережья! И не знаю, как мои любимые женщины отнесутся к вашим планам, я уже чувствую, грубо попирающим их ожидания!

Говоря это, Александр Борисович успел увидеть искренне изумленные глаза супруги Ирины Генриховны, выглянувшей из кухни. А еще он подумал, что если задуманное им мероприятие сорвется, то теперь не по его личной вине, а по вредности начальства, и пусть Ирка именно это и запомнит на всю оставшуюся жизнь! А то, понимаешь, он всегда в дерьме, а все вокруг — в шоколаде…

— Ну с твоим курортом, думаю, проблема легко решаемая. Только все будет от тебя же самого и зависеть. В принципе там дела на недельку, вопрос в основном уже ясен, но… не хочу забегать поперед батьки, да и дело спущено с самого верха, так я полагаю.

— Погоди, Костя, — насторожился Турецкий, — а это случайно не с генералом?

— С чего ты взял? — деланно удивился Меркулов.

— Да вот телевизор иногда смотрю, последние новости, которые у нас всегда, между прочим, кровавые. Не замечал?

— Ну как тебе сказать?.. — Костя явно темнил. Чего он боялся? Что Турецкий станет скалой и закатит истерику? Что супругу подключит, отказать которой Меркулов, естественно, не сможет и, значит, дело придется передавать другому «важняку»?

— Да уж ты давай выкладывай правду! Если я прав, то не понимаю, что там еще могло случиться? Вопрос даже дураку ясен!

— Насчет дураков я, пожалуй, не стал бы преувеличивать… Хотя лично я, возможно, и согласился бы с твоим мнением. А вот господин президент… Ну что сказать?.. Помнишь, когда ты расследовал дело о смерти бывшего питерского мэра, там тоже ведь все было предельно понятно, кроме того, правда, что ты потом взял да и обнаружил?[1] И вся заранее спланированная кампания развалилась словно карточный домик. И не помер он от сердечной недостаточности, а был хладнокровно и профессионально ликвидирован. Да чего я тебе напоминаю? Ты отличился, тебе тогда и лавры достались…

— Хм, лавры!.. Скажешь тоже…

Лесть, даже такая мелкая, все равно приятна. А вот что они там себе думают по поводу генерала, в смысле известного сибирского губернатора, который несколько дней назад разбился вместе со своей командой в вертолетной аварии, этого Турецкий, разумеется, не знал. Хотя опубликованные в печати и переданные в телевизионных репортажах с места гибели людей сведения о вероятных причинах трагедии, по сути, никаких сомнений не вызывали. Так, во всяком случае, публично заявляла прокуратура Сибирского федерального округа. Ну и чего тогда с ними спорить? Им же на месте видней! Или милые начальники решили, что если туда, в эти самые Саяны, отправится «важняк» из Генпрокуратуры, то сразу появятся новые соображения?

— Слушай, Костя, а нельзя это дело повесить на чью-нибудь другую шею? — осторожно этак «заныл» Александр Борисович. — Ну что, ей-богу, один я разве? Да, великий, да, ужасный! Но если взглянуть с другой стороны, уже немолодой, усталый, зануда опять же, неудобный, значит… плохо управляемый, а?..

В ответ раздались короткие гудки.

— Турецкий, в чем дело? — с откровенным вызовом спросила вышедшая из кухни Ирина. — Почему я не знаю ничего о каких-то твоих фантасмагорических планах? Почему ты так уверен, будто мы будем счастливы с Нинкой бродить вдоль моря и бояться ступить в него ногой, поскольку оно еще ледяное? Почему ты?..

— Золотце мое, — изобразил на лице горькое раскаяние глава семьи, — я пытался сделать вам сюрприз. Тем более что морская вода налита решительно во всех санаторных бассейнах славного города Сочи. Но… как видишь, благим замыслам, кажется, не суждено сбыться. Вызывают на ковер к самому. И где я теперь встречу первомайский праздник… и вообще встречу ли его, одному Богу известно. Вот так. Пойду добреюсь, печально взирая на очень теперь мне противную физиономию, выпью чашку кофе — уже на ходу, ибо генеральный терпеть не может ждать своих сотрудников, даже таких уважаемых, как твой покорный слуга, и… до лучших времен, дорогая!

И отметил для себя, но уже с легкой долей злорадства, что Иркин пыл, с которым она высказывалась относительно принятия им самостоятельных решений, как-то сразу угас. А ты не торопись в другой раз осуждать художественную самодеятельность мужа! Не успела дать полную волю собственному гонору, как приятный сюрприз тут же и обломился. Нет, оно конечно бы неплохо провести недельку под южным солнышком, однако облом есть облом.

«Но что же все-таки там, у них, еще произошло — из разряда незапланированного? — с привычным легким цинизмом подумал Турецкий. — Вроде и версия имеется бесспорная…»

Впрочем, их, кажется, было несколько, тут же вспомнил он, но все склонялось к тому, что виноват экипаж. Каким-то чудом летчики остались живы, переломало их, конечно, но хоть спаслись. Как и несколько пассажиров, выброшенных при падении из машины. Ну, покалечились, травмы разной степени тяжести, однако уцелели.

Да, к слову, ведь не то на сегодня, не то на завтра назначены официальные похороны генерала! Было даже специальное решение — привезти в Москву и проводить на Новодевичьем кладбище со всеми положенными ему воинскими и государственными почестями — и как генералу, и как губернатору, и учитывая его далеко не однозначное прошлое… Что-то и тут тоже непонятно — очень вчера невнимательно смотрел Александр Борисович телевизор, когда зашла речь в который раз уже на данную тему. А выходит, зря, надо было бы…

И Костя — тот еще хитрец! Нашел о чем напомнить! Да, то дело трехлетней давности, связанное со странной смертью бывшего питерского мэра, удалось раскрыть довольно быстро, хотя там плелись та-акие интриги! Выборы, перевыборы, пиаровские ходы, угрозы, даже «заказные» убийства! А здесь-то что? Ну упал в горах вертолет. Задел за линию высоковольтки, которая, как стало известно, почему-то не оказалась нанесенной на карту пилотов. Был уже вечер, лётное время заканчивалось. А тут еще пурга, снежные заряды. Им бы вернуться, да у губернатора (ко всему прочему, еще и генерала, или наоборот?) характер, говорили, совсем не сахарный: коли приказал лететь, кто возьмется противоречить? Вот и долетались… Допрыгались;.. Но это все — общеизвестные факты. И они, по всей видимости, кого-то сегодня совсем не устраивают. Почему? А вот из этого последнего вопроса и должна в конечном счете произрасти истина. Такова логика…

Так думал и потому старался всегда двигаться именно этим путем Александр Борисович Турецкий, государственный советник юстиции третьего класса, в переводе на армейский погон — генерал-майор. Но — юстиции! А то развелось, понимаешь, кругом всяких генералов, вот никто и не знает, что с ними делать. Войны, что ли, для них нарочно придумывать? Поскольку генерал — это ж не только звание, но в гораздо большей степени — определенный образ мыслей. Чаще всего — неудобных для остального человечества, трудно контролируемых, а еще труднее управляемых, ибо, как писал классик, «каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны». Но, к чести погибшего, последнее его, похоже, не касалось…

2

Меркулов решительным жестом остановил готовые сорваться с языка Турецкого язвительные вопросы, которые тот уже сформулировал для себя в некоторой последовательности, едучи в машине на службу.

— Все слова — в кабинете генерального. Он уже интересовался тобой. Вот его и спрашивай о чем хочешь.

Турецкий слегка обиделся. Хорош гусь! Как подставлять друга, так нате вам! А как просто разъяснить вполне элементарные вещи, извольте обращаться к руководству? Будто он и не есть это самое руководство…

Готовый ко всякого рода неожиданностям, Александр Борисович уже продумал тактику своих действий в кабинете генерального прокурора и очень даже мог, честно говоря, малость подставить в свою очередь и благодетеля Костю, который сунул его в очередную, наверняка кляузную, разборку, будто щенка носом, даже не посоветовавшись предварительно, не предупредив по-дружески. Да и вообще, близкие люди так не поступают. А теперь еще и эта непонятная демонстрация своего нейтралитета! Ах какие мы все с возрастом становимся мудрыми, обстоятельными и осторожными! Какими объективными! Просто уже никакого спасу нет!.. Но раз ты желаешь в кабинете генерального, значит, тебе придется выслушать и в свой адрес некоторые нелестные, мягко выражаясь, эпитеты. Все той же объективности ради…

— А вот и Александр Борисович, — как бы для себя лично констатировал генеральный прокурор, туго упакованный в форменный мундир, увидев входящих Меркулова с Турецким и указывая им на кресла у приставного столика: — Прошу, коллеги, время поджимает…

Для большей убедительности он даже мельком взглянул на собственный «роллекс». Ну что ж, и Александр Борисович тоже, но уже демонстративно, посмотрел на свои часы: до официального начала рабочего дня оставалось еще около получаса, что он немедленно и констатировал многозначительным движением бровей. Мол, нечего мне тут лапшу на уши вешать! Можно подумать, что вы тут вообще ночевали…

— Я надеюсь, Александр Борисович, что Константин Дмитриевич успел хотя бы в общих чертах ввести вас в курс дела? — не столько спрашивая, сколько утверждая, заметил генеральный.

— Никак нет, — наивно улыбаясь, тут же отпасовал обратно Турецкий. — Видимо, Константин Дмитриевич предпочел, чтобы все сведения, касающиеся неизвестного мне пока нового и, вероятно, очередного уголовного дела, я получил напрямую из ваших рук, Владимир Семенович? Готов выслушать все ваши соображения на этот счет.

Александр Борисович краем глаза успел заметить, как хмуро сдвинулись у Меркулова складки на лбу. Вот так тебе! Что, съел?

— Разве? — Генеральный прокурор, полностью обращенный к собственным мыслям, кажется, не обратил внимания на смысл ответа Турецкого. — Ну, пусть так. Тогда к делу…

А дело, как успел предположить Александр Борисович, действительно оказалось малоприятным и уж непривлекательным — само собой.

В настоящее время, по основной версии прокуратуры федерального округа, авария вертолета произошла из-за всеобщего разгильдяйства. Здесь имеет место и прямая вина пилотов, и руководства авиакомпании, не обеспечившего летчиков соответствующими полетными картами, и представителей метеослужб с их недобросовестными погодными прогнозами, и, наконец, губернатора, привыкшего командовать, не слушая ничьих возражений. Словом, целый комплекс проблем, каждая из которых, может, сама по себе и не несла бы смертельной опасности, но, взятые вместе, они создали ту критическую массу, после чего итог был однозначно трагическим. Таким образом, первоначальные выводы комиссии по расследованию авиакатастрофы, следственных органов и так называемого модного ныне «независимого журналистского расследования» в общих чертах сходились. Именно в общих, но не в отдельных конкретных деталях. А конкретика указывала на то, что якобы «неопытный экипаж» оказался, по отзывам специалистов, наиболее опытным во всем Сибирском авиационном управлении. И летали они по этой трассе не раз. А кроме того, среди пассажиров находился один из местных районных руководителей, для которого горные ущелья никаких загадок не представляли, тем более что главным ориентиром оставалась автомобильная трасса федерального значения, которую и пассажиры, и пилоты отчетливо видели. И синоптики подтвердили, что ухудшения погоды в данном районе не наблюдалось. Как, впрочем, и не предвиделось. И господин губернатор, по первоначальным показаниям оставшихся в живых пассажиров, никаких указаний никому из пилотов не давал, а как сел в свое кресло, так и не поднимался из него. До последней секунды, когда машина ударилась о землю и его фактически швырнуло прямо под падающий сверху двигатель. То же самое сообщили по горячим следам и пилоты: генерал вообще предпочитал летать с ними и никогда, за все прошедшие на губернаторстве годы, не давал своих советов. Тем более — приказывать?! Абсурд!

Вот так дело выглядело в начале расследования. Но позже свидетели почему-то резко изменили показания, отказываясь от прежних и объясняя это плохим состоянием своего здоровья, забывчивостью и прочими химерами. В общем же, сперва они как бы и сами ничего не понимали, а теперь наконец поняли. И получается, что официальные комиссии склоняются нынче к одной версии, а оставшиеся в живых люди — к полностью противоположной. Можно было бы, конечно, пойти формальным путем, благо для этого имелось немало оснований, — принять за основу официальную точку зрения. А что тогда говорить о спасшихся? Да люди после катастрофы просто еще в себя не пришли, отсюда и такие странные выверты. Короче, был такой соблазн. Но президент страны, как он это нередко делает, принял самостоятельное решение, не совпадающее с позицией следственных органов. И, что совсем уж удивительно, пригласив к себе генерального прокурора, президент предложил тому взять расследование под личный контроль и поручить дальнейшие следственные действия наиболее опытному и объективному сотруднику Генеральной прокуратуры, каковым, по мнению президента, является… и тут всплыла фамилия Турецкого. По инициативе исключительно президента. Ну а когда слово было уже сказано, оставалось лишь согласиться с главой государства и пообещать, что в дальнейшем будут предприняв ты все усилия для установления истины, как бы, возможно, горька она ни была.

Словом, радуйся, Турецкий, твое имя на устах первого лица России!

Если же по правде, то особо восхищаться было нечем, конечно, президенту подсказали. И сам факт подобной подсказки говорил Александру Борисовичу гораздо больше, чем все официальные заключения, уже опубликованные в прессе либо ждущие своей очереди. Получается так, что, вопреки лежащим якобы на поверхности аргументам, имеется в государстве, скажем прямо, и несколько иная точка зрения, не совпадающая с той, которую работники правоохранительных и следственных органов пытаются протащить как бы официальным путем. А в том, что пытаются, никаких теперь сомнений не оставалось. Не стал бы президент, даже искренне любя и уважая погибшего губернатора, обострять отношения с правоохранительным ведомством до такой степени. Но в том-то и дело, что генерал Орлов, однажды совершив ошибочный шаг, когда вступил в союз с прошлым еще президентом, в общем и целом, как говорится, пострадал из-за своей опрометчивости. Так что в том случае, если бы он по-прежнему претендовал на кремлевское высочайшее кресло, ему никак не по пути было бы с тем, кто занимает его, к примеру, в настоящее время. Это необходимо иметь в виду в первую очередь. И еще то обстоятельство, что отмашку на дополнительное и более тщательное расследование дал именно президент, которого, по идее, невозможно заподозрить в особом сочувствии к бывшему генералу. Хотя, по правде говоря, некоторые утверждают, что генералы не становятся «бывшими». Ну да, особая психология, своя, сугубо индивидуальная и при этом весьма корпоративная, логика, свой образ мышления и круг общения.

Закончив выступление, грузный генеральный прокурор изобразил на лице приветливую улыбку и напомнил Александру Борисовичу, что во всех трудных либо спорных вопросах тот вправе обращаться немедленно к своему учителю и другу — ведь так? — Константину Дмитриевичу Меркулову, которому, в свою очередь, дано исключительное право привлекать в помощь Александру Борисовичу любые требующиеся кадры, материалы и прочее. Одним словом — карт-бланш! Такова воля президента. После чего Владимир Семенович слегка привстал в кресле, показав тем самым, что аудиенция закончена, а господа государственные советники вполне могут наконец удалиться, чтобы обсудить уже поконкретнее дальнейшие планы своих действий. И поскольку общий контроль приказано осуществлять ему, генеральному прокурору, то он надеется, что все, достойное внимания, будет ему регулярно докладываться.

3

— Чего это ты на меня взъелся? — с недоумением спросил Меркулов, когда они покинули кабинет генерального прокурора.

— Разве? — снова став наивным паинькой, спросил Турецкий. — Возможно, это тебе показалось?

— Может быть, — недовольно насупился Меркулов. — Давай-ка пройдем к тебе, хочу посмотреть, что за неотложные дела тебя одолели, из-за обилия которых ты с таким недовольством воспринял указание генерального.

— А по-моему, и это тебе тоже показалось. И вообще, Константин Дмитрии, вам не кажется, что в последнее время на вашем этаже прямо-таки циркулируют какие-то ну совершенно непонятные глюки?

— Не дерзи старшим, по шее схлопочешь, — сухо ответствовал Меркулов. — Ладно, пошли тогда ко мне. Но только сразу предупреждаю: не ври, будто ты какой-то особый отпуск себе запланировал, а я, скотина этакая, грубая, тебя его хамским образом лишил.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Турецкий, напяливая на лицо привычную скептическую маску. И тихо добавил: — Шоколадные вы мои…

— Чего говоришь? — походя бросил Меркулов.

— Так… себе…

— А-а, ну-ну…

И тут Турецкий неожиданно расхохотался. На недоуменный, вопросительный взгляд Кости, продолжая смеяться, ответил:

— Мы с тобой как булгаковские персонажи, помнишь «Мастера»? «А что это за шаги такие на лестнице?» — спросил Коровьев. «А это нас арестовывать идут», — ответил Азазелло и выпил стопочку коньяку. «А-а, ну-ну», — ответил на это Коровьев. Прямо как ты сейчас.

— А стопочку надо понимать в качестве тонкого намека? — серьезно спросил Меркулов. — Не рано? Плохо не станет?

— А ты можешь и не пить. Я-то здесь при чем? Я — сосватанный, мне теперь море по колено. Сибирь меня зовет… по твоей милости, сэр!

— Так, значит, ставишь вопрос? — ухмыльнулся Меркулов. — Ну смотри, мое дело предупредить. Налью, не жалко. Тем более что до официальных поминок времени у тебя навалом.

— Да, кстати, считаешь, что мне там нужно посветиться?

— Это просто необходимо. Или ты думаешь, что спонтанные идеи господина президента, будучи однажды высказанными вслух, так и пропадают втуне? Напротив, тебя, друг мой, нынче все станут рассматривать даже не через одно, а через три увеличительных стекла. Кому-то ты, разумеется, известен, а для других — темная лошадка, которую вывели из стойла на беговую дорожку исключительно благодаря непонятному капризу самого президента. Имей это обстоятельство в виду. И еще хочу дать дружеский совет, если соизволишь, конечно, принять его. Не стоит, полагаю, требовать доставки всех материалов следствия сюда, к нам. Бери-ка лучше ноги в руки и дуй, как ты уже заметил, в свою Сибирь. Там, на месте, такой твой шаг оценят правильно. Так я думаю. Впрочем, как сам решишь.

— Но тогда передай при случае своему шефу, что я сказал своему, то есть тебе, следующее: «Хрен вы от меня, ребята, дождетесь шикарного и обстоятельного плана первоочередных мероприятий, этакой, понимаешь, показухи для отчета перед Кремлем и его окрестностями. Уеду я от вас. Улечу. И пока сам не разберусь, в чем там суть и причина сомнений, никаких нужных вам догадок сообщать не стану. Сами виноваты, надо было выбирать кого-нибудь более покладистого. А насчет того, что меня знает лично сам господин президент, это пусть Владимир Семенович рассказывает байки своим доверчивым замам.

— За что уважаю, так это за смелость.

— А другого ведь ничего у меня и нет. Ладно, Костя, мне не нравится наш разговор. Такое ощущение, будто мы оба пытаемся что-то высосать из пальца, а что именно, не знаем сами. Поэтому предлагаю следующее. Ты наливаешь мне, так уж и быть, рюмку своего бесценного, как я понимаю, коньяка, а я за это внимательно выслушиваю все твои соображения относительно явно неприятного дела об убийстве губернатора. Идет?

— Ну, во-первых, с чего ты взял, что у меня имеются вообще какие-либо соображения? — приторно-ласково улыбнулся Меркулов. — А во-вторых, почему вот так, сразу — и убийство? Может быть, есть смысл выслушать сперва твои догадки на этот счет?

— Фигушки, шеф. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы сделать вывод о том, что официально обозначенная версия гибели Орлова категорически не удовлетворяет Москву. Иначе генеральный не стал бы перед нами распинаться, козыряя особым доверием президента. Я рассуждаю логично?

— Мы… еще вернемся к этому вопросу. Ну а дальше что? Я-то тут, извини, при чем?

— А ты, как я не без оснований полагаю, и являешься тем моторчиком, из-за которого и забрали дело у сибиряков. Значит, о чем-то знаешь, но молчишь. Как та девица из анекдота, помнишь? Грузин в купе поезда спрашивает попутчицу: «Дэвушка, почему всю дорогу молчишь?» А та отвечает: «Хочу и молчу!» «Вах! — кричит грузин. — Хочет и — молчит?!» Ну, чего не смеешься?

— Хорошо, предположим… — даже и не улыбнулся Костя. — Скажем, есть у меня некоторые мысли по данному поводу. Но они же ничем решительно, никакими конкретными фактами не подкреплены! Хотя, впрочем, скорее всего, я знаю ровным счетом столько же, сколько и ты. Орлов — фигура заметная, в чем-то даже исключительная, и люди на его слова и поступки, тоже помнишь, реагировали по-разному, случалось, и полярно противоположно.

— Ты не добавил еще одного слова: был! Вот тогда все на месте.

— Ну, был, конечно… теперь уже нет человека… Но если мы рассуждаем о нем как о явлении крупном, то нельзя упускать из виду, что таковыми же были у него и друзья, и враги.

— А вот об этих сказать «были» нельзя, поскольку все они, кроме погибших в авиакатастрофе, живы. Извини за буквоедство.

— Делать тебе нечего… — пробурчал Меркулов. — Так налить, что ли?

— Сделай милость, закончи мысль, а уж потом… Ага?

— Вот же зануда! Итак, все сказанное мною, безотносительно к выводам всяких комиссий, может указывать на одно: было и есть в настоящее время немало людей, которые имели веские основания желать смерти неудобного губернатора. Как это они себе мыслили — другой вопрос. Не мне тебя учить, ты давно, как говорится, «сам с усам» и прекрасно знаешь, что если некая группа людей чего-то хочет, то энергия совокупных мыслей, по выражению отдельных ученых мужей, иной раз неожиданно как бы обретает материальную форму. Мистика, конечно, а если вдуматься… черт ее знает!..

— Я чувствую, что ты хочешь сказать, будто любые важные на данный момент мысли легко материализуются с помощью специально обученных людей? Это если без философии?

— Саня, ты ведь ждешь от меня чего-то конкретного? А зря. Хотя я почти уверен, что разгадка смерти генерала Орлова спрятана в его жизни. Других советов просто нет.

— Теперь я понимаю, почему ваш с генеральным выбор пал именно на меня, — скучным голосом замет тил Турецкий.

— А разве мы обсуждали эту тему?

— А я и смысла не вижу в таком обсуждении. Просто когда у вас с ним возникает перед глазами жирный вопросительный знак — неважно, сам по себе, или воздвигнутый более высоким начальством, — вы, чтобы зря не ломать себе головы, вызываете некоего Турецкого и впендюриваете ему идею, будто почетный выбор сделан самим господином президентом. Поди проверь!

Меркулов вдруг весело хмыкнул:

— Ты даже не представляешь себе, насколько ошибаешься. Хотя в принципе это значения не имеет. Нет, дорогой мой, причина, как мне думается, совсем в другом. Ладно уж, так и быть, скажу, ты только нос особо не задирай, не надо, отнесись как к должному… Не мне одному, ты знаешь, известно о том, что если некто, как ты выражаешься, Турецкий возьмется рыть колодец, то до воды он в любом случае Докопается. Стиль, понимаешь ли, таков. Опять же, и подходы соответствующие, инструменты необходимые, то, другое, умение там и так далее. Повторяю, не я один в курсе. И вот когда ты ознакомишься с делом о гибели Орлова, я думаю, тебя несколько озадачат слишком скороспелые и единодушные выводы таких разных комиссий — и местных и московских, мнения которых вообще и по любому аналогичному случаю совпадают чрезвычайно редко. Это когда каждое ведомство охотно ищет виновных у соседа, но уж никак не у себя. А тут прямо в одну дуду… И если мы теперь вернемся к тому, с чего я начал, то есть к особой специфике твоей профессиональной известности, сам по себе напрашивается и соответствующий резонанс. В предельно ясное дело по высшему указанию вступает тот, для кого никакие уголовные хитросплетения тайн за семью печатями не представляют. Какова должна последовать немедленная реакция? Я имею в виду тех, кто сплел интриги таким образом, что теперь любая ложь может быть выдана с легкостью необыкновенной за истину в последней инстанции? Это известие должно вызвать сперва легкую панику, а затем, возможно, и определенную волну. Что произойдет дальше, будет зависеть исключительно от тебя. От твоих способностей и решительности, коих тебе не занимать. Надеюсь, что и от своевременной помощи твоих друзей и коллег. Вот так, пожалуй, в общих чертах. Если не возражаешь…

— По правде говоря, возражаю, ибо не люблю, когда меня выставляют в качестве приманки. Да и роль вы мне отвели… это ж надо? Спугнуть! А если они не из пугливых, тогда что я собственной жене скажу? Кто о моей осиротевшей дочке позаботится? Президент? Или наш генеральный? Так на хрена козе баян?

— Но, Саня, ты не должен забывать, что в данном конкретном случае мы говорили о чисто внешней стороне. Об общей, так сказать, атмосфере, в которой будет протекать твоя деятельность. А твоего профессионализма у тебя ведь никто не отнимал. Как никто и не сомневается, что ты докопаешься. Если в самом деле будет что копать. А так — работа как работа.

— Ну спасибо, утешил…

— А я не для формального утешения, я всерьез. И искренно. Налить, что ли?

— Не-а, я теперь разочарованный. А в таком состоянии следует не пить, а размышлять над собственной никчемностью. Пойду, раз у тебя больше нет для меня ничего толкового. Во сколько начинают отмечать-то?

— В двенадцать — в Центральном доме армии. В четыре, кажется, на Новодевичке. Ну а потом снова в доме армии, по обычаю. Я слышал, что президент со свитой появится только на площади Свободы, а дальше все пойдет без него. Если ты имеешь в виду меня или генерального, то мы не поедем. Там из Минобороны будут, из Совета Федерации, Госдумы, Администрации президента, короче, народу хватит. Тебе советую быть в форме — на всякий случай и для активного привлечения внимания. Да чего я тебя учу? Ну тебя, иди с глаз…раз выпить не хочешь… А официальное указание от генерального получишь сегодня же.

Турецкий язвительно засмеялся и, сделав Косте ручкой, удалился с нарочита важным видом.

Клавдия Сергеевна, секретарша Меркулова, подозрительно посмотрела на него, даже носом потянула, но, не обнаружив и намека на запах алкоголя, озадачилась. Что это происходит с ее «любимым Сашенькой»? Так она позволяла себе называть Александра Борисовича в одиноких своих мечтах, да еще, пожалуй, в те редкие интимные встречи, коих всего и было-то раз-два и обчелся. Это когда «несносный молодой нахал», между прочим всего на год моложе ее, с неутомимой страстью и поразительной ловкостью демонстрировал ей целый набор любовных приемов и способов, уже при одном воспоминании о которых Клавдия невольно рделась от тайного стыда и наслаждения. Ох, до чего ж он потрясающий, прямо-таки неистовый какой-то нахалюга!

Подсевшая было на диету, Клавдия — женщина крупная, даже пышная и очень, кстати говоря, привлекательная именно сильными и эффектными своими формами — вдруг однажды, поймав на себе недоуменно вопросительный взгляд «Сашеньки», выходящего от начальства, поняла, что экспериментов с нее достаточно. И быстро набрала прежнюю форму. Чем в настоящий момент и гордилась, выставляя высокий бюст и принимая наивно соблазнительные позы в своем вращающемся кресле, но все-таки, что ни говори, пристойные в приемной заместителя генерального прокурора. Александр Борисович, зная, ради чего все делается, не мог не отреагировать соответствующим образом. Он вообще при каждом удобном случае так «ошкуривал» взглядом томительно млеющую перед ним Клавдию, что ее даже жалко порой было — нельзя же без конца мучить «девушку», надо иногда и позволять себе проделывать с ней некоторые шалости;.

Один из таких случаев был памятен обоим. Произошел он лет пять назад, если не больше. Как-то зимним, кажется, вечером задержались они по каким-то причинам допоздна, когда в здании уже никого, кроме них двоих, не осталось. Вот и решилась Клавдия Сергеевна зайти к Александру Борисовичу, только что вернувшемуся тогда из заграничной командировки, чтобы поблагодарить за привезенные ей подарки, ну и просто сказать теплые слова, которыми была всегда богата ее нежная и одинокая душа. Зашла, ни о чем таком не думая, но, видно, в них обоих уже скопилась какая-то непонятная внутренняя энергия, которая требовала немедленного выхода. Она как-то не совсем к месту произнесла что-то про любовь, он тут же оценил по-своему, короче, Клавдия и ахнуть не успела, как он решительно опрокинул ее на свой огромный письменный стол, заваленный папками с уголовными делами, и… только большие белые ноги ее взметнулись над его головой. Клавдия полностью потеряла ощущение реальности, попав в стремительный и мощный водоворот, из которого ее безвольное уже потом тело спасли его же сильные руки, заботливо помогавшие ей обрести наконец устойчивость. Потому что ноги ну совсем не держали. И все это было настолько невероятно, что показалось вспышкой безумства в замутненном сознании. Однако пришлось заняться и своей одеждой, испытывая при этом не то чтобы унижение, а непонятный и почему-то изумительно сладостный стыд. Вот словно кошмар, к которому тебя безумно влечет возбужденное воображение. Господи, как же она его сразу возненавидела… ровно на пять минут. А может, и еще меньше, поскольку чувство стыда перед мужчиной, сотворившим с ней нечто прямо-таки невообразимое, вмиг исчезло, едва она убежала к себе, где вдруг и осознала, что он спонтанно совершил именно то, о чем она, может быть, всю жизнь и мечтала, боясь и вздрагивая в оторопи… Ну о чем после этого еще рассуждать?! В общем, влипла, будто муха в мед. И как она бешено его потом хотела, как мучительно растворялась в его чудовищных объятиях, а, его все не было. И смешивались злость и отчаянье, стыд и наивная ее храбрость, желание и отвращение… до той минуты, когда он, неожиданно навестив ее дома, принялся вытворять с нею то же самое, что тогда, в собственном кабинете, правда, надо отдать ему должное, теперь в более деликатной форме. Хотя… как еще посмотреть!.. Вот ведь и она прежде даже не подозревала в себе этаких зверских начал. А что говорить о нем, грубо говоря, дорвавшемся до голодной бабы! Причем как! Ох, фантазер…

Если Клавдия и думала о том, что он теперь не догадывался о ее тайных мыслях, то она ошибалась. Видел по мурашкам на оголенной коже полных рук, по нервным пятнам на щеках и шее и в глубоком вырезе на груди. Видел и убеждался, что настоящая страсть, как однажды выразилась сама Клавдия, словно бы подводя промежуточный итог в их любовных состязаниях, не должна быть пошло стыдливой или нарочито сдержанной. Александр Борисович был полностью с нею согласен, оно-то бы так, да вот беда — времени все не хватало. На скоростях не отыграешься, к тому же он вообще предпочитал в подобных делах обстоятельность, тем более что и дразнить «голодного зверя» бывает очень опасно. А ведь Клавдия имела, помимо множества самых разнообразных и часто совершенно неожиданных достоинств, очень добрую и щедрую душу, золотой характер, не претендуя при этом ни на какие основополагающие мужские принципы. Так зачем же обижать-то?

И еще подумал Александр Борисович, что сегодняшние похороны и поминки, уже изначально вызывающие у него этакую душевную изжогу, самой своей атмосферой наверняка испортят настроение. Ведь обязательно появятся дурные мысли о скоротечности человеческой жизни, о всяческих неприятностях, ее постоянно укорачивающих, словом, обо всем, лишающем жизнь ее первозданной красоты и радости. А поправить настроение можно, как давно знал Турецкий, лишь решительном и кардинальным способом. Но родная жена для такого случая не годилась — совсем другой душевный контакт, опять же и разговоры, сомнения, элементы недоверия и прочее, а вот с Клавдией? А действительно, почему бы и нет? В воображении вдруг вспыхнули давние, весьма, надо сказать, фривольные картинки… Опять же и «девушке» тоже необходимо держать себя в рабочей, строевой форме, то есть не только без конца копить, но обязательно при этом и щедро раздаривать, растрачивать необузданные еще свои силы. Ох, подумал он, сильно повезет однажды тому мужику, который пожелает стать мужем Клавдии Сергеевны! Это ж только представить! Она ведь ему при желании сможет продемонстрировать такое, от чего у ее избранника определенно глаза на лоб вылезут…

Он наклонился над Клавдией, упер в ее расширившиеся зрачки свой пронзительный взгляд и тихо спросил, какие лично у нее сегодня планы на вечер. По часто заморгавшим ресницам понял, что теперь любые перспективы могут быть продиктованы исключительно его собственными соображениями.

— Тогда дождись моего звонка, поедем вместе, — сказал он, посылая губами воздушный поцелуй, который, от невольного встречного движения Клавдии, едва не стал физической реальностью. Но Александр Борисович сдержал себя демонстративным усилием воли и произнес по слогам, но с большим чувством: — Ах, какая женщина, какая женщина… хочу такую! — и хищно задвигал челюстями.

А Клавдия удовлетворенно расслабилась, кокетливо повела полными плечами, и впечатление было такое, что она уже начала медленно раздеваться для него… Все-то оно, конечно, правильно, однако есть дела поважнее.

— Проследи, пожалуйста, чтобы постановление нашего генерального о передаче уголовного дела по поводу гибели губернатора Орлова к моему производству попало ко мне еще сегодня, ладно? Это будет твой весомый вклад, девушка, в нашу общую копилку.

— Ах, Сашенька… — только и хватило у нее сил.

Зато Александр Борисович многообещающе подмигнул ей, потому что твердо знал: бюрократическая волокита, обычная для их большого дома с длинными и кривыми коридорами, на страстном выдохе все более распаляемой греховными надеждами Клавдии Сергеевны, собственно, и завершилась, а нужный документ практически с этой минуты, можно сказать, уже у него в кармане. Вот так надо работать, а не ждать милостей от… природы…

4

Любые похороны в наше время, разумеется и когда они проходят на государственном уровне, несут сразу несколько нагрузок, главным образом показушно эмоционального плана. Тут ведь чаще всего главное внимание привлекает не покойник, а контингент провожающих, строгая последовательность выступлений, общий настрой и, наконец, тайные интриги, которые, как их ни скрывай, все равно невольно высовывают свои хитрые острые мордочки, словно какие-нибудь болотные кикиморы из-под замшелых коряг. Собственно, ради этих кикимор и отправился Турецкий в Центральный дом армии, надев свой не повседневный, а парадный мундир с генеральской звездой на погоне. Теперь он не просто какой-то там следователь, пусть и из Генеральной прокуратуры, а лицо сугубо официальное, имеющее право при необходимости разговаривать через губу с такими же, как он сам, генералами, число коих наверняка сегодня на «проводах» превысит количество штатских чиновников.

Закономерен вопрос: почему именно о военных думал в настоящий момент Александр Борисович? А потому, что очередь штатских еще не дошла, они понадобятся позже. И чтобы понять существо характера покойного, которым тот нередко бравировал при жизни, надо в первую очередь — установить личный контакт с теми, с кем Орлов провел лучшие и наиболее яркие годы свой жизни, то есть с военными.

Он прикинул по времени таким образом, чтобы не попасть случайно в ряды тех, кто составляет обычно траурные народные массы, изображающие скорбь, но проходящие с неподдельным интересом мимо возвышающегося на постаменте, в окружении венков и красных подушечек с государственными наградами, безумно дорогого лакового изделия, именуемого в далеких российских деревнях домовиной. Понятно, государство и обеспечило — все по чину, по ранжиру. Ведь и генерал, и губернатор! Хотя, впрочем, точно в таких же гробах, которые этим словом назвать и язык как-то не поворачивается, хоронят и бандиты своих братанов. Чего удивляться? Вопрос решают деньги…

Эти мысли возникали у Турецкого сами по себе, без особой вроде и надобности, просто в качестве констатации, не более. Он стоял в группе генералов со строгими и отчужденными лицами, абсолютно ему незнакомых, но они, лишь взглянув на его погоны, вежливо расступились, пропуская поближе к микрофону, у которого о чем-то негромко переговаривались главы Совета Федерации, Государственной думы и президентской администрации. Определенно ждали Самого, как же начинать-то без президента! Значит, в самом деле будет. Ну да, а уже на кладбище останутся свои, те, кто действительно хорошо знал Орлова. Напротив военных, с другой стороны постамента с гробом… саркофагом?.. черт знает, как его следует называть, собралась куда более многочисленная группа людей в гражданской одежде. Те были легкоузнаваемы — депутаты, губернаторы, правительственные чиновники, министры. Там нарочитого, показного траура не наблюдалось. Разговаривали чуть ли не в полный голос, кто-то размахивал руками, что-то доказывая, о чем-то спорили, и можно было поклясться, что к покойному все это не имело ни малейшего отношения. Вот и еще один повод для скепсиса…

У Александра Борисовича неожиданно всплыли в памяти строчки из стихов знакомого ему еще с семидесятых годов молодого, известного тогда поэта Жени Лучковского, написанные тем в шутливой форме по поводу собственных поминок. Как там? Кажется…

Ну, что ж вы молчите?

Пора и запеть,

И что-то не слышится смеха…

Да полно вам, братцы, подумаешь, смерть!

Веселью она не помеха…

Наконец в зале произошло непонятное движение, и шум сразу стих. Прибыл, значит. Народ примолк, подтянулся, растворилась в тишине траурная музыка, сочившаяся откуда-то сверху. Свет стал ярче. Ну да, понятно, для кого-то последнее прости, а для других — важная работа, фото- и киносъемка, корреспонденты и прочее. Все жестко расписано, протоколом.

Турецкий уже давно не видел президента так, в общем, близко. И теперь не столько слушал его отрывистые фразы, которые произносились им несколько приглушенным голосом, сколько наблюдал за его мимикой, а также реакцией окружающих его высших государственных чиновников. Ведь что ни говори, а в данный момент как бы производилась официальная и итоговая оценка всей жизни почившего человека, образ мыслей и действия которого абсолютное большинство находившихся здесь, в траурном зале, категорически не разделяло. Приходилось терпеть, мириться — это другое дело. И что же они теперь, не согласны разве с высокой оценкой президента? А какие печальные, приличествующие моменту и одухотворенные взгляды! Или искусно подыгрывают первому лицу, отлично зная, что оно, это лицо, как и они сами, тоже не испытывало к покойному симпатий, но… протокол! Да и убудет разве? Известно же: о покойном либо хорошо, либо… засунь себе язык в одно место. Нет, они конечно же потом разговорятся, расслабятся, чтобы выплеснуть все, что натерпелось, но это произойдет не здесь, а в застолье, когда, продрогнув на кладбищенском ветру, они наконец позволят себе переключиться на свое, привычное.

После президента речи держали другие «первые лица», коих набралось порядочно. Все словно торопились высказаться в том же ключе, что и президент, будто каждый спешил снять конкретно с себя ему одному ведомые подозрения в собственной нелояльности, что ли, и на том раз и навсегда покончить с этим вопросом. Мол, ушел человек с миром, туда ему и дорога, и земля — пухом…

Турецкий на миг представил себе, что сейчас начнется, если уже не началось, там, в Сибири, в огромной губернии, где неожиданно открылась столь блистательная вакансия! Какие гонки, какая драка! Какой сумасшедший дом! Ну что ж, в принципе ради подобного приза, на который наверняка даже многие из присутствующих тут, в зале, уже рассчитывают, можно малость и покривить душой. В смысле поддержать общий, благодарный, так сказать, настрой. Ведь речи у открытой могилы, как считается, к делу не пришьешь. Мало ли что говорится, когда ты в печали!

Нет, тут что-то все-таки не то… Это Александр Борисович вернулся к своему же предположению насчет «неожиданной вакансии». А почему она неожиданная? И почему тогда буквально все с таким жаром кинулись обвинять, именно пилотов? Не потому ли, что, выдвинув и утвердив в общественном сознании и официальных выводах эту точку зрения, те, кто на самом деле виновны, таким образом не просто заметают свои следы, а еще и на жирнющий навар с этого рассчитывают? Между прочим, древнюю формулу «qui prodest?», то есть «кому выгодно?», пока никто не отменял. И если уж судить по этому счету, то летчикам такая катастрофа никак не могла быть выгодной. И давно привычный разговор о всеобщем российском разгильдяйстве — это явление скорее банально надоедливое, нежели на самом деле справедливое. Нет, есть, конечно, кто ж станет полностью отрицать? Это, примерно, как та знаменитая одесская бандерша, которая, выходя из номера, где она сама, в назидание своим девочкам, перепуганным размерами полового органа у голландского матроса, доказала этому матросу, что в Одессе таки остались еще настоящие профессионалки, заявила: «Да, есть, но не ой-ё-ёй!» Так что насчет всеобщего разгильдяйства мы все-таки давайте не будем, не «ой-ё-ёй!»

Турецкий едва не хмыкнул вслух, подумал: «Господи, о чем это я?! И главное — где?! Нашел время и место…» И стал слушать выступавших. Впрочем, все дальнейшее было уже неинтересно. Начали одна за другой гаснуть освещающие действо лампы, становилось даже как-то сумеречно, видно, торжественная часть приближалась к концу. Да и разговоры среди провожающих стали слышнее. Сам высказался, дал государственную оценку, которая уже завтра будет опубликована во всех средствах массовой информации, чего же вам не хватает? Да и день короток. А ведь еще предстоит нечто подобное на кладбище, а потом надо будет вернуться сюда, в банкетном зале уже заканчиваются приготовления, значит, опаздывать нельзя, можно и без места оказаться… Хорошие разговоры пошли, деловые, «да полно вам, братцы, подумаешь, смерть!..».

И тут Александр Борисович, несколько ослепленный до того всеми этими дурацкими софитами и фотовспышками, вдруг разглядел наконец, чуть сбоку от главной группы лиц, родственников — так ему, во всяком случае, показалось. В центре — сравнительно молодая женщина в длинном темном платье и в траурной косынке на пышных светлых волосах, видимо вдова. Еще несколько людей разного возраста — мужчин и женщин. И все они стояли как бы наособицу, отдельно, хотя и почти рядом с президентом и его многочисленной свитой. Ну да, точно — родня. Но другое заинтересовало Турецкого. Рядом с вдовой, придерживая ее под руку, стоял пожилой полковник, явно не родственник Орлова, слишком уж была у него характерная внешность — что-то определенно восточное, темное, даже библейское. А Орлов с его очень выразительным, курносым российским «пятачком» никак бы в такую родню не вписывался.

Турецкий с интересом стал рассматривать этого полковника в далеко не парадном и даже не очень каком-то сегодняшнем, что ли, мундире, а тот, неожиданно перехватив взгляд Александра Борисовича, остро посмотрел на него из-под нахмуренных, густых бровей и… кивнул. Это как понимать? Как приглашение подойти? То, что они не были знакомы, — вне сомнения. Или, может быть, этот человек, много старше Турецкого, да, в общем-то, и покойного генерала, имел в виду иное? В любом случае шанс упускать нельзя. Но, вероятно, удобнее подойти на кладбище. А здесь сейчас начнется! Оркестр, смена караула, снова шум… надо подождать. Но и упускать из вида этого полковника тоже не стоит.

Оказывается, полковник уже сам имел на него определенные виды. Что стало понятно позже, когда закончилась траурная церемония. Отгремел на Новодевичьем кладбище троекратный залп прощального салюта. Под бравурный грохот военного оркестра мимо свежей могилы торжественным маршем, держа идеальное равнение, врубила по апрельской слякоти свой замечательный парадный шаг рота почетного караула. И когда наконец наступила минута тишины и стали слышны крики вспугнутых окрестных ворон и галок, полковник, облаченный в пальто, а не шинель, как полагалось бы при его мундире, сделал шаг навстречу Турецкому. И первый протянул руку.

— Вы меня не знаете… Александр Борисович, я не ошибаюсь? Правильно вас назвал?

Турецкий кивнул, пожимая крепкую руку.

— А я — Игорь Иосифович Рейман, бывший сослуживец Алексея Александровича, ныне — гражданин государства Израиль. Но и от российского гражданства я еще не отказался. Ну как те двое ненормальных, понимаете? — Он говорил с легким еврейским акцентом, и оттого речь казалась немного несерьезной, шутливой. — Два парохода, один из России в Израиль, другой — наоборот, оттуда сюда. Встречаются в Средиземном море, и на каждом — по еврею, и каждый друг другу показывает так, — Рейман покрутил пальцем у своего виска. — Вы поняли? Я ж говорю: вот и я такой же мишигенер… А вас просто вычислил. Мне стало известно, что именно вам поручили вернуться к этому паскудному делу… — Рейман обернулся в сторону заваленной венками и живыми цветами могилы и покачал головой.

— Это действительно так. Но я и сам узнал о такой, простите, чести только сегодня утром. Ничего не понимаю.

Рейман пожал плечами, как бы оставляя слова Турецкого на его собственной совести.

— Если я смогу быть вам чем-нибудь полезным… Я ведь прошел с Алексеем Александровичем, начиная с Афганистана, вот так… Есть о чем вспомнить. Только долго я здесь не задержусь. Дела… Там.

— Я искренне рад нашему знакомству, и если вы назначите время, с удовольствием выслушаю все, о чем вы сами сочтете необходимым мне рассказать. Мне надо знать о человеке ровно столько, чтобы иметь возможность грамотно судить о его поступках. И не иначе. Но хотелось бы, чтобы наша беседа состоялась как можно скорее, времени, как я понимаю, у нас обоих в обрез. Скажем, если завтра? Вот вам моя визитная карточка. Звоните в любое время. Готов встретиться где угодно, включая мой служебный кабинет в Генеральной прокуратуре, если вас устроит. Есть другие предложения? Пожалуйста. Но могу ли я и вам задать сейчас вопрос?

— Сделайте одолжение.

— Почему вы обратились ко мне?

— Я поинтересовался… Мне сказали, что вы не бросаете расследуемых дел на середине. А сегодня это — немало.

— Но, к сожалению, далеко не все получается так, как хочется. Точнее, как совесть подсказывает.

— А вот и давайте поговорим об этом завтра. Сегодня же мне не хотелось бы оставлять Анечку… я имею в виду вдову… наедине с ее мыслями. Родственники — это одно, а мы с Алексеем Александровичем крепко дружили. Она это знает.

— Дружили? — чуть улыбнулся Турецкий, а Рейман немедленно это засек.

— А что вы заметили странного? — спросил с легким даже вызовом.

Турецкий смущенно хмыкнул:

— Нет, я… Просто мне приходилось слышать из разных источников, что покойный генерал был… как бы поточнее выразиться?..

— Не стесняйтесь, Александр Борисович, — неожиданно усмехнулся Рейман. — Вы хотели сказать — немного антисемитом, да?

— Нет, конечно, что вы! Но… где-то в этом смысле. Крутой, часто непредсказуемый характер… Одинокий такой волк… Типичная, я понимаю, болтовня, даже, возможно, злостные сплетни, хотя генерал, бывало, выражался в связи с национальным вопросом обычно довольно резко, чем снискал в определенных кругах этакую своеобразную поддержку, разве не так?

— Бог с вами, — улыбаясь, махнул рукой Рейман. — Скажу вам, не делая из сказанного никакого секрета. — Он потянулся к Турецкому, и Александру Борисовичу даже пришлось слегка нагнуться к нему. — Если уж он что и ненавидел, так это, по его же словам, «всякие жидовские штучки». Да, он так и говорил, но имел-то в виду жулье, которое не переваривал в любом виде, в любых размерах и под любой национальной личиной, вот это было. И лично я с ним тут всегда был согласен. Ну, я чувствую, мы с вами найдем общий язык. Так вы едете на поминки?

В вопросе прозвучала изрядная доля сарказма. На что Турецкий безнадежно развел руками — мол, а что остается делать? И тогда Рейман сказал:

— Пойдемте, я вас познакомлю с вдовой и немногими близкими Алексея Александровича. А то ж… нет, вы только гляньте на эту публику! — Он с насмешкой указал на толпу, целенаправленно устремившуюся к автобусам и машинам, чтобы, не теряя драгоценного теперь времени, мчаться в банкетный зал. — .Если отправитесь один, так точно без стула останетесь, я знаю…

5

Александр Борисович скоро понял, что Клавдия Сергеевна останется сегодня безутешной. Он не стал ей морочить голову, а ближе к концу рабочего дня позвонил в приемную Меркулова и сказал, что вынужден задержаться. Увы! Ну, конечно, это гадко с его стороны, разумеется, ужасно некрасиво, однако в данной ситуации он просто бессилен что-то изменить.

— И потом, Клавдия, — поспешил добавить, оправдываясь и одновременно противореча самому же себе, — ты — умная женщина, и у тебя достаточно такта, чтобы понять элементарную, в общем, истину: все-таки похороны — это достаточно сильный эмоциональный фактор, который в определенном смысле оказывает отрицательное воздействие на психику. И я не совсем уверен, что смогу сегодня… э-э, полностью соответствовать, ты меня понимаешь?

— Я приняла бы твои жалкие оправдания, если бы ты отправился утешать вдову, — резонно возразила Клавдия. — Но ведь ты наверняка уже знал обо всем этом заранее, так зачем же было вселять в меня напрасные надежды?!

Батюшки! Мадам заговорила тоном оскорбленной героини очередного мексикано-бразильского сериала! Клясться в том, что ее подозрения и обиды беспочвенны, было бы, по крайней мере, неразумно. Жаркие оправдания вызывают еще большие подозрения. А вот спустить это дело на тормозах — самое, пожалуй, то.

— И это я только что упомянул о твоем уме?! Боже, Клавдия, твоя ревность не знает границ! А закончил страстную отповедь вполне деловым и доверительным тоном: — Тут появилось несколько любопытных фигурантов, которые уже завтра могут убраться восвояси и потом их хрен отыщешь, а я хочу успеть с ними поговорить… по душам, понимаешь? Без протокола. И сколько это займет времени, никто не знает. Вот поэтому…

— Но, может быть… потом? — с воскресшей надеждой спросила она.

— Клавдия, я тебя столько раз обманывал, что мне уже стыдно глядеть в твои глаза. Тебе нужен очередной обман? Мне — нет.

— Ладно, принимаю твои объяснения. Но учти, я все равно буду ждать. Господи, и за что мне такое наказание?!

Ну вот, это уже куда ни шло…

Турецкий в принципе не соврал обиженной им подруге. Так сейчас получилось, что к нему было невольно привлечено внимание многих из тех, на кого он сам просто не рассчитывал. Вероятно, известие о том, что лично президент поручил провести новое расследование «важняку» из Генеральной прокуратуры, стало достоянием «широкой общественности». И хотя для многих тут, в огромном зале, за поминальным столом, дело было ясным, как любое, пардон, выеденное яйцо, тем не менее сам факт поручения президента поневоле приходилось воспринимать всерьез. А раз так, то, значит, и полной уверенности в том, что всем все по-прежнему понятно, ни у Турецкого, ни, похоже теперь, и у других тоже не было. И как положено в обстоятельствах подобного рода, каждый стремился высказать свою, естественно, наиболее достоверную точку зрения. Причем высказать в доверительной форме и лично Александру Борисовичу, чтобы у того не оставалось и тени сомнения, будто его собеседники способны в столь драматических ситуациях позволить себе хотя бы долю лукавства. И всех надо было выслушать, многозначительно кивая при этом и изображая понимание. Зачем же зря обострять-то раньше времени? А в том, что придет время и для обострений, Турецкий даже не сомневался.

Странно, но главную причину трагедии большинство видело все-таки в настырном и упертом, очень трудном характере самого генерала. Многие ж ведь его знали лично, по совместной службе, а большинство других — как любого, достигшего определенно высокого уровня в армейском клане. У них, как говорится, своя компания. Можно быть даже лично с кем-то и незнакомым, зато знать о человеке буквально все, чем располагает на этот счет Главное управление кадров Министерства обороны. Уж такова армейская жизнь…

Александр Борисович жалел, что не взял с собой диктофона, да, впрочем, вряд ли и сумел бы им воспользоваться. Неплохо было бы записать убедительные речи расчувствовавшихся «соратников» покойного генерала, чтобы позже, в спокойной уже обстановке, еще раз послушать, проанализировать. А впрочем, чего их слушать-то? Можно подумать, будто откроется что-то новое…

Нет, в данной ситуации Турецкий все-таки рассчитывал на помощь Игоря Иосифовича, который, скорее всего, мог знать о генерале куда больше всех, вместе взятых, нынешних застольных ораторов. И только подумал о нем и посмотрел в его сторону, как увидел, что тот делает ему какие-то знаки. Выждав паузу, когда закончил речь очередной оратор и все, дружно выпив, принялись закусывать дальше, Александр Борисович поднялся, извинившись перед соседями, сказал, что на минутку, те поняли, видимо, что ему надо в туалет, закивали, а генерал слева даже стал показывать, в какую сторону идти. Поднялся и Рейман, кивнув Турецкому в сторону дверей. Там они и встретились.

— Вы ведь курите, Александр Борисович? — спросил Рейман.

— Теперь уже изредка. Но если вы… то я с удовольствием составлю вам компанию.

Они спустились этажом ниже, где было помещение, предназначенное для курильщиков. Несколько человек, находящихся уже там, приветствовали их кивками, продолжая свои разговоры. Похоже, что сегодня здесь были только свои, даже если они и незнакомы друг с другом. Каста, одним словом.

— Я хотел вам сказать, — начал Игорь Иосифович, — что на вас уже объявлена охота, Александр Борисович. — Рейман улыбнулся, закуривая и держа при этом сигарету в горсти, словно бывалый фронтовик, что немедленно отметил Турецкий.

— В самом деле? — усмехнулся он.

— Не в прямом — в переносном смысле. Ко мне уже обратились несколько человек, интересовались, кто да что. Попросили представить. Имейте это в виду. То есть я хочу сказать, не сбегайте раньше времени, если вам действительно это интересно. И нужно. Кстати, я передал вашу просьбу о встрече Ане, она согласна на завтра, на любое удобное вам время. Ну а на меня, как уже сказано, вы можете полностью рассчитывать в течение четырех ближайших дней. После «девятин», Анечка просила меня задержаться, я сразу отбываю в свои Палестины. Вот тут уж в прямом смысле… — Он вздохнул.

— А чем бы вы объяснили проснувшуюся вдруг потребность неких людей войти в контакт, скажем так, с новым следователем? Дело ведь, как здесь говорили практически все, однозначное. Или все же остались сомнения? А может, они появились в связи с указанием президента?

Рейман взглянул на Турецкого исподлобья, но с ухмылкой, словно проверяя, всерьез ли это сказано? Но, встретив аналогичный взгляд Александра Борисовича, пожал плечами.

— Боюсь, вам придется потерять много драгоценного для себя времени, не говоря уже о здоровье, пока вы сможете составить хотя бы приблизительный портрет того, чью жизнь решили осмыслить. Если решили. Что, возможно, в вашем положении совсем и не обязательно. Есть ведь и более короткие пути…

— Но вы, насколько я понимаю, мне их не советуете? А почему? Впрочем, возможно, вы и правы. Какая теперь, в сущности, разница, кого мы назовем виновным в гибели генерала и его товарищей? Ну, к уже названным добавится еще, может быть, пяток… либо десяток фамилий… А что изменится? Люди ж не вернутся. И справедливость, по большому счету, тоже не восторжествует. Баш на баш? И что получится в остатке? Кому легче-то? И надо ли?

— Значит, вы так поняли мою интонацию… — не спросил, а скорее подтвердил Рейман.

— Нет, ну что вы! Я пока пытаюсь понять… Например… зачем лично вам это надо? Вы же вроде бы?..

— Там, да? — Он небрежно махнул ладонью в сторону.

— Как бы… — Турецкий хмыкнул.

— Как бы… как бы… — в задумчивости повторил Рейман эту частицу речи под названием, скорее всего, «союз», а в сущности, языковую белиберду, модную в последнее время, особенно среди новейших бизнесменов, создающих с ее помощью видимость собственной многозначительности— как бы, понимаешь, думаю… как бы размышляю… — Слушайте, а вы мне нравитесь. — Рейман, как тот ребе из анекдота, поджал губы и покачал мудрой головой. — И я вам скажу, что, вполне возможно, останусь и еще, чтобы посмотреть, к чему вы таки придете.

— Что так? — почти неприлично засмеялся Турецкий и сразу одернул себя. Но уж больно анекдотично и в самом деле все это выглядело..

— А может быть, и во мне тоже где-то там, глубоко, — он ткнул себя пальцем в грудь, — сидит это неясное пока чувство вины… Прошу заметить, что мы с ним расстались все-таки до… вы понимаете? И я не исключаю, что, не случись этого тогда, мы не стояли бы сейчас, извините, тут с вами. Нет, — он брезгливо оглянулся и сморщил крупный свой нос, — совсем не место для разговора… Вернемся? А то наверху подумают еще, будто я увел вас нарочно, чтобы использовать наше знакомство в своих личных, корыстных целях.

— Неужели? — все никак не мог избавиться от улыбки Турецкий.

И когда они уже поднимались по лестнице, он с этакой легкой небрежностью бросил-таки вопрос:

— Сказав «до», Игорь Иосифович, вы имели в виду какой-то определенный этап? Или, простите, случившийся факт?

Рейман остановился и внимательно, чуть склонив набок голову — оказывается, это у него была такая привычка, — снизу вверх посмотрел на Турецкого.

— А я, знаете ли, не ошибся. Вы верно поняли. Но… наш с вами разговор состоится немного позже. А пока отвечу так: он начал менять курс…

— Постойте секунду, Игорь Иосифович, — тронул его за плечо Турецкий. — Ко мне пришла сейчас мысль, будто вас мучают некие угрызения, ну, скажем… Не оставь вы генерала тогда, вам пришлось бы разделить его судьбу… в том вертолете. Не так?

Рейман помолчал, кивнул и пошел дальше.

Глава вторая

ИСПОВЕДАЛЬНЯ

1

Орлов был чаще всего груб. Но и справедлив. Всю жизнь создавал себе, говоря современным языком, имидж «отца-командира». Был жестким и бескомпромиссным и в отношении людей, с которыми его связывала служба, и при окончательном принятии решений, каких бы проблем они ни касались — скажем, войны в Приднестровье или в Чечне либо же, как говорится, к слову, вкусовых качеств пшенной каши, приготовленной тем же армейским поваром. Казалось, для него не существовало неглавных вопросов. И так практически на протяжении всей его жизни. Черт возьми, но ведь с этим жить очень непросто! А про то, что еще и чрезвычайно неудобно, даже рассуждать нечего… Оттого и соответствующая, как показывает прошлое, негативная реакция начальства, включая и бывшего теперь уже министра обороны, почтившего, кстати сказать, своим присутствием траурный зал. А попробовал бы он не «почтить», если нынче сам президент и вся его команда официально «отметились» в скорбном ряду провожающих в последний путь известного в стране государственного деятеля!.. Ну да, это тебе не хухры-мухры, а губернатор крупнейшего в стране региона, значит, по креслу и почести. И что подчинялся тебе когда-то этот самый генерал, так про то ты теперь забудь, это уже мелкий факт твоей, а не его биографии, поскольку именно ты, бывший министр, нынче в глубокой… э-э, отставке, а он и посмертно все еще на коне! Уж тебя-то подобным образом хоронить не станут…

Ну ладно, пойдем дальше. Способен ли был он на компромиссы? Тоже кардинальная постановка вопроса. Кто утверждает — да, а кто резко отрицает, считая, между прочим, именно отсутствие этого качества в характере Орлова главной причиной его столь нелепой гибели. Вон даже как! Но куда же тогда подевались многочисленные политические союзы, в которых так или иначе участвовал генерал за последний десяток лет? Или это была у него своеобразная игра? Трудно ответить.

А мог ли он адекватно реагировать на собственные ошибки либо промахи? Тоже еще как сказать! Но, во всяком случае, вину за принятие тех или иных не совсем, назовем их так, верных или, опять же, популярных решений на плечи подчиненных никогда не перекладывал. И это — большой плюс, ибо большинству руководителей, и не только военного ведомства, отлично известно, каким образом и где чаще всего находят виноватых за промахи верховного руководства.

Вот, пожалуй, и все, что сумел извлечь Турецкий из сказанного за столом и возле оного господами военными. Их, пожелавших высказаться откровенно, нашлось, однако, совсем немного, вопреки утверждению того же Реймана. Да и сами признания, если их можно называть таковыми, прозвучали отнюдь не в публичных, застольных выступлениях, где, по обычаю, преобладают нотки прощания и прощения, то есть некоего покаяния перед присутствующей еще на тризне душой ушедшего в мир иной человека, а с глазу на глаз со следователем. Словно это были некие тайные откровения, которых и стесняется, и даже малость побаивается твой собеседник, возможно, всерьез считавший сказанное каким-то откровением. Оно-то, наверное, чисто внешне и выглядело бы так, кабы все это уже давным-давно не было растиражировано средствами массовой информации. А может, этот своеобразный «синдром откровения» как раз и продиктован именно обилием прессы, не пропускавшей мимо своего внимания ни одного громкого поступка бывшего генерала, ставшего известным политиком? И вот тогда общественное мнение, формируемое этой прессой, ты охотно выдаешь за свое собственное? Так, к сожалению, и бывает чаще всего…

А тут, видимо, еще и генеральские прокурорские погоны Турецкого стали невольно тем магнитом, который притягивал к себе внимание присутствующих. Не дураки же ведь собрались, понимали, что к чему. Значит, считали, что лучше в иных ситуациях проявить инициативу самому, нежели дожидаться, когда тебя вызовут для дачи показаний. И хотя лично ты ни в чем не виноват и никаким боком к трагедии отношения не имеешь и вообще ни к чему непричастен, да ведь мало ли куда вдруг вывернет кривая! А доверительность — она гораздо лучше. Всегда можно повторить: да я, ребята, с милой душой, мне таить нечего, вот он я, весь открыт перед вами… как чистый лист протокола.

Но военная публика была интересна Александру Борисовичу лишь в том плане, что она худо-бедно, однако все же помогла ему составить в воображении контуры образа бывшего генерала. Своего рода фоторобот, близко похожий на искомого человека, портретное сходство с которым ты в своем сознании подменяешь основными, чаще всего противоречивыми чертами данного конкретного характера. И, уже исходя из них, пытаешься понять логику поступков названного человека.

Александр Борисович не знал еще, почему именно от этой «печки» он решил «танцевать», но чисто интуитивно полагал, что причины всех следствий, тем более трагических и особенно когда речь идет о людях неординарных и, опять-таки, противоречивых, они, эти причины, как правило, упрятаны глубоко в прошлом каждого из них. Иначе говоря и перефразируя известную поговорку, что, кстати, обожает делать дочка Нинка, «ищи, папуля, где собачка порылась!» Ох уж эта подрастающая молодежь! А впрочем, даже степенные англичане имеют на этот счет давно утвердившееся мнение, будто в шкафу у каждого почти наверняка спрятан некий скелет. Стоит лишь приоткрыть тайную дверцу того шкафа.

Ну хорошо, это — военные.

Так уж получилось, что Турецкому пришлось не столько сидеть за столом, выслушивая речь очередного оратора, отмечавшего высокие заслуги усопшего, сколько выстаивать в «курилке», изображая неподдельный интерес к тому, в чем его убеждал очередной обладатель широких погон, лично, близко и давно знавший покойного генерала. Они подходили сами, словно соблюдая при этом определенную, им одним ведомую очередь, а в их взорах читалось единственное искреннее желание всемерно помочь следствию, хотя… что говорить?.. дело-то, в общем, ясное. Но, может быть, а вдруг?.. И очередной генерал приглашал Александра Борисовича выйти и покурить. Потом Турецкий, вежливо благодаря, возвращался к столу, чтобы пять минут спустя снова удалиться в «курилку». Да когда ж наконец все это кончится, черт побери?! Ловя ироничный взгляд Реймана, Александр Борисович незаметно ему подмигивал и безнадежно вздыхал.

Вообще-то он теперь с большим бы удовольствием поменял военных «собеседников» на штатских. Но те почему-то не спешили делиться с «важняком» своими соображениями, которых у них наверняка тоже было предостаточно. Значит, были на то свои причины…

А в самом конце поминального вечера, когда явственно подступал уже момент традиционного превращения тризны в некий фарс, ну, в том смысле, что, мол, «пора и запеть, и что-то не слышится смеха», над сидящим Александром Борисовичем склонился еще незнакомый ему, относительно молодой мужчина в форме генерала гражданской авиации. Широкие золотые галуны на погонах, синие лампасы и все такое прочее.

— Могу ли я, Александр Борисович, попросить вас буквально на два слова? — вежливо спросил он и протянул руку: — Нефедов Сергей Сергеевич, начальник Восточно-Сибирского регионального управления воздушным транспортом.

Турецкий посмотрел на пустое место своего молчаливого соседа, который тихо смылся полчаса назад да так больше в застолье и не появился, и, отодвинув стул, пригласил Нефедова садиться.

— Может, перекурим? — предложил летчик.

— Благодарю! — натужно усмехнулся Турецкий и провел ребром ладони по горлу. — Вот так уже!

— Я вас понимаю, — с улыбкой кивнул Нефедов. — Мне, собственно, всего два слова. Я вижу, вас тут успели взять в оборот. Но у меня нет такой цели, я спросить хочу…

— Валяйте, — устало разрешил Турецкий.

— Мне доложили, что вам поручено расследование…

— Так точно, — кивнул Турецкий.

— И, надо полагать, по этой причине вы наверняка прилетите к нам? Или… у вас другие планы?

— Это в каком же смысле? — удивился Турецкий.

— Ну… — замялся генерал. — Может, сюда, в Москву, станете людей вызывать?.. Во избежание определенного давления, обычного, так сказать, на местах…

Вы ж в курсе, что в регионах и своя власть, и свои обычаи, подходы, и свои кланы, и… остальное прочее.

— Сергей Сергеевич, я похож на идиота?

— Помилуй бог! — смутился тот.

— Тогда подскажите, что вы имеете в виду под «прочим»?

— Да хоть бы и та же круговая порука. Впрочем, ваша реакция подсказывает мне, что вы — человек решительных действий. Это вселяет надежду…

— На что, простите?

— На объективное расследование. Так вот, если позволите… Я не снимаю ни со своего управления, ни с экипажа вертолета, несмотря ни на какие имеющиеся оправдательные причины, вины в происшедшей трагедии. Это — раз. Я уже заявлял об этом и просто повторяю для вас, Александр Борисович. Можете считать это моим официальным признанием. Да, восемьдесят процентов вины — на экипаже, на наших службах и так далее.

— Восемьдесят? А остальные двадцать? Или это вы фигурально выразились?..

Нефедов посмотрел в глаза Турецкому, даже рот открыл, чтобы, казалось, возразить, но промолчал и, отведя взгляд, заметил:

— А вот эти двадцать и являются для меня самого полнейшей загадкой. Хотя… Нет, пожалуй, этого я вам пока не скажу. Но уж в чем я стопроцентно уверен, в экипаже самоубийц не было. Может быть, стечение обстоятельств. Даже скорее всего так. Но я чувствую ваш вопрос: «Какого черта этот чиновник от гражданской авиации морочит мне голову на поминках?» Отвечаю. Завтра наши земляки отбывают домой. Не все, но большинство. Остальные — по необходимости. Я лечу послезавтра и готов предложить вам свою компанию. Впрочем, выбор за вами.

— А знаете, Сергей Сергеевич, я, скорее всего, с удовольствием воспользуюсь вашим приглашением. Кстати, вы с Игорем Иосифовичем Рейманом знакомы?

Нефедов сперва неопределенно пожал плечами, но затем кивнул: да. Но, видно было, радости при этом не испытал. Будто между ними в свое время пробежала черная кошка. А может, и в самом деле пробежала?

— А если я его уговорю полететь с нами, вы возражать не будете? Или я слишком много беру на себя?

Нефедов снова подумал и сказал:

— Да поступайте как знаете. Если это вам поможет, какие сомнения?

— Значит, все-таки есть, — с усмешкой констатировал Турецкий. — Все те же двадцать процентов?

— Вы поразительно догадливы, Александр Борисович, — вздохнул Нефедов, достал из кармана кителя свою визитку и авторучкой написал на ней номер телефона, протянул Турецкому. — Вот здесь вы можете меня найти. Либо — мобильный, он указан выше. К вашим услугам, Александр Борисович.

Нефедов хотел уже подняться, но Турецкий придержал его за рукав:

— Не хотите подсказать напоследок, почему это все они очень дружно, а главное практически без промедления, назвали виноватых? Обычно, я знаю, всякого рода причастные к делу комиссии и в подобных случаях, да и вообще, не любят торопиться с окончательными выводами, не так?

— Абсолютно так. Но только мне представляется, что наш случай — особый.

— Или, рассмотрим данные выводы как возможность… ну, скажем, например, беспроигрышного списания неких долгов? Чтоб потом уже никогда не возвращаться к проблеме? Я говорю условно, вы понимаете?

Нефедов, глядевший в стол перед собой, скосил глаза на Турецкого, улыбнулся краешками губ и сказал:

— Это все здесь кое-кому представляется неразрешимой загадкой. Оттого, полагаю, и выводы столь торопливые. А мы-то у себя знаем разницу между, скажем, причиной и поводом. Хотя, если все-таки говорить о загадке, как таковой, я тоже чувствую исподволь какую-то неизвестную мне тайну. Ну, как тот кобель, который все понимает, а словами выразить не может.

— Но причины, как и поводы, все же были? Извините, я оперирую вашим же выражением.

— А то! Тот, кто общался с генералом, а мне приходилось делать это довольно часто, мог бы с ходу назвать два десятка и тех, и других. Но ведь это жизнь! И надо учитывать не только кардинально меняющиеся иной раз обстоятельства, но и некоторые абсолютно не меняющиеся характеры. А это — постоянные конфликты, и чем выше их уровень, тем они драматичнее.

— Простите, Сергей Сергеевич, вы кто по образованию?

— Это имеет значение?

— Интересно.

— До недавнего времени я был действующим летчиком, пилотом первого класса. А с середины девяностых…

— Уже при Орлове?

— Нет, несколько раньше… в силу ряда причин перешел в управление. А возглавил его, да, уже при Алексее Александровиче.

— Конфликтовали?

— Очень редко. Он ведь никогда не давал советов профессионалам. Такая вот черта…

— Я обязательно запомню эти ваши слова, Сергей Сергеевич, потому что надеюсь, что они искренние и соответствуют действительности.

— Можете не сомневаться.

— Но тогда, — Турецкий наклонился почти к самому уху Нефедова, — не вижу вины экипажа.

Нефедов резко повернул к нему лицо, и они едва не стукнулись лбами.

— Да-да, — глядя в упор в глаза летчика, сказал Александр Борисович, — официальная точка зрения на сей счет такова, что это он их заставил лететь, когда они не хотели, разве не так? И вы сами это прекрасно знаете, и… не помню из материалов, но, вероятнее всего, и в комиссии подтвердили общую точку зрения. Удобную, выгодную — другой разговор. А теперь уверяете меня — восемьдесят процентов! Ладно, давайте прервем наш разговор. Повторяю, я принял ваше приглашение. И обещаю во время полета в Сибирь никаких советов, тем более — распоряжений, не давать. Идет?

— Идет, — серьезно подтвердил Нефедов.

Он ушел, а Турецкий почувствовал наконец усталость. Не ту, хорошую, когда чувствуешь удовольствие от честно завершенного дела, а какую-то муторную, возникающую от массы бестолковых разговоров, шума, ненужного напряжения. Короче говоря, пора было сваливать. Но перед этим надо попрощаться с вдовой Орлова, которая все сидела на своем месте с отсутствующим выражением на лице, словно отбывала обязательную, но отвратительную службу. Назначить на завтра, желательно в первой половине дня, время для беседы. Перекинуться и некоторыми соображениями с Рейманом. Почему-то вдруг захотелось, чтобы этот непонятный бывший полковник не улетал к себе домой, в края обетованные, а поиграл еще какое-то время в одной команде с ним, Турецким. Ведь если Нефедов что-то знает такое, о чем старательно умалчивал до сих пор, хотя и прорывается в нем эта жажда правды, то уж Рейману-то сам Бог велел, как говорится, выступить в роли некоего антипода в дружном хоре отлично организованного общественного мнения. Пусть пока это звучит именно так, до тех пор, когда откроется истина. А в том, что она в конечном счете откроется, Александр Борисович почему-то уже почти не сомневался, хотя и понимал, что в такой компании добраться до нее будет очень нелегко. Или это «понимание» вселил в него бывший пилот первого класса, первым делом взявший на себя вину, в которой, кажется, и сам не очень уверен? Все может быть…

2

Она ничем не напоминала известный и давно обобщенный в анекдотах образ генеральши. Ну той самой, хорошо упитанной и ухоженной, которая на восхищенно-завистливые взгляды юных лейтенантов хвастливо заявляет, что у нее «вся тела такая — гладкая и белая…» Все наоборот. Обыкновенная усталая женщина средних лет, вероятно, ровесница своего мужа, потерявшая с его уходом практически все в своей жизни, прежде заполненной лишь заботами о нем. Ну и о детях, конечно, которые уже выросли и стали самостоятельными. Хотя глаз да глаз еще за ними… И сама притом не настолько стара и дурна собой, чтобы поставить на всем дальнейшем жирный крест. Но это уже совсем другой вопрос, которого никак не хотел касаться Александр Борисович…

А действительно поразил его в какой-то мере ее ответ, когда он спросил, пытаясь нарушить ровный и будто заранее выверенный, словно полусонный ее рассказ о муже, какой день в их совместной жизни с Орловым она могла бы назвать поворотным, кардинальным, до которого была словно бы одна жизнь, а после уже началась иная. Опять же, спросил, чтобы, возможно, оторвать ее мысли от вялой, сиюминутной конкретики и немного вернуть в прошлое, когда у них в семье все было хорошо. Все еще казалось в будущем.

И она, почти не задумываясь, назвала тот знаменательный, по ее выражению, день в июне далекого уже девяносто шестого года, когда президент подписал сразу два Указа. Один — об освобождении от должности того самого министра обороны, что явился-таки сегодня в траурный зал, а другой — о назначении Орлова своим помощником по национальной безопасности, передавая таким образом в его руки судьбу войны в Чечне. Тот, который был тогда министром, с хвастливой самоуверенностью развязал, по сути, эту войну, а второму, значит, выпала доля совершить почти самоубийственную попытку покончить с нею.

Ну, в том что закулисная политика, замешенная на деньгах, нефти и крови, была всегда делом в принципе грязным, никто уже давно не сомневается. Как ясны теперь и истинные причины этой кровавой драмы на Кавказе. Но Турецкого в данном случае чрезвычайно интересовала тогдашняя позиция генерала Орлова. Не мог же он не понимать, на что его толкают, предварительно обласкав в кремлевских коридорах? Но если это в самом деле так, иначе говоря, если он знал, какую судьбу ему уготовили, и тем не менее принял навязанные ему условия игры, значит, он был уверен в своих силах? Ну, скажем, в определенном бахвальстве, весьма характерном для всех без исключения генералов, его, пожалуй, обвинять нелепо — да это, кстати, и не из самых худших качеств людей военных вообще. Обычное явление. Или он действительно увидел тогда возможность переломить общественное сознание, а нет, так силой заставить, в конце концов! Почему бы и нет?..

И вот тут, словно подсказывая окончательное решение, вдова заметила, не акцентируя, впрочем, внимания на своих словах:

— Он всего по совести добивался… И в Москве тогда, возле Белого дома… И на юге, в Молдавии… И в Чечне после… И теперь вот, в Сибири… А они словно не слышали и продолжали вешать на него… О господи, чего только не вешали, кто знает!..

— Анна Васильевна, — тактично напомнил о своем присутствии Турецкий, поскольку ему показалось, будто она забыла о посторонних и рассуждает больше сама с собой, полагая, видимо, что известное ей должно быть также известно и всем остальным, значит, чего и объяснять-то? — Вы ведь всегда были рядом с ним… А то, что мы знаем о генерале, это же такая малость, да и та — на поверхности. В газетах, в телевизоре, в сплетнях. Я понимаю, сейчас вам не до меня, не до моих вопросов, вообще не до посторонних. Но дело в том, что мне необходимо составить об Алексее Александровиче ясную картину. Увидеть его не в рассказах болтунов, а в действии, понять его логику, оценить его проблемы и возможности их решения. Гибель его вовсе не представляется мне нелепым стечением разного рода обстоятельств, которые и привели к трагическому исходу. И, между прочим, я не одинок в этом убеждении. Вы сами слышали вчера мнение президента о том, что в трагической цепи случайностей иногда не без успеха маскируются некие закономерности, которые и оказывает в конечном счете в определенный момент вполне определенное влияние на то или иное событие. Я не цитирую, вы понимаете. Но сказано-то было именно в этом смысле, так мне помнится. А президент у нас по роду своей прошлой профессии превосходно знает, что такое мимикрия и с чем ее едят. И потому я полагаю, что данное им мне задание провести расследование не основано на чьих-то шатких предположениях либо необоснованных догадках. Вот и давайте станем из этого исходить. Я, простите, не беру вас за горло, ничего сейчас не требую, но ваши советы и консультации по самым разным вопросам мне скоро понадобятся. Скажите, как мы можем договориться о такой взаимной помощи?

— Вы знаете, Александр Борисович, я отчасти даже и рада, простите за такое слово, что Алешу похоронили здесь, в Москве. И теперь меня ничто не связывает больше с Сибирью… Я не хочу там жить!

Ну да, она все еще думала о своих проблемах.

— Что там не устраивало? Условия? Климат? Люди?

— Все вместе. Я теперь это поняла. Вот и ребята учатся и работают здесь… Но мне придется туда ехать. Вещи какие-то… А вы тоже собираетесь… в те края?

Видно, сперва хотела по привычке сказать «к нам», но вовремя вспомнила, о чем сама только что говорила.

— Да, мне обязательно надо там побывать, поговорить с людьми, полететь на место события. Посетить всех тех, кто остались в живых.

— Ну вот и давайте потом, когда с ними поговорите, встретимся. Может быть, и я вам сумею подсказать что-нибудь важное, не знаю… Мне еще самой нужно что-то осмыслить. Да вот и Игорь Иосифович, — она взглянула на молчаливо присутствовавшего при их разговоре Реймана, — может что-нибудь вспомнить.

— Мы договорились, — кивнул Турецкий, — что Игорь Иосифович пожертвует ради общего дела несколькими днями и не откажет в помощи следствию. Тогда я, пожалуй, не буду больше действовать вам на нервы своими неуклюжими расспросами, а нашу встречу мы перенесем на самые ближайшие дни там, в Сибири, да? Я позвоню?

Она кивнула. Александр Борисович поднялся. Встал и Рейман, возможно, чтобы проводить его. Турецкий внимательно посмотрел на него, потом перевел взгляд на Анну Васильевну и задумчиво, будто размышляя, сказал негромко:

— Значит, вы предполагаете… или даже уверены… что все дело в совести. Я верно понял?

Женщина подняла на него взгляд, помолчала и снова молча кивнула.

— Что ж, — вздохнул Александр Борисович, — это серьезный аргумент… — Он склонил голову, прощаясь, вышел в прихожую и обернулся к провожавшему его Рейману: — А вам так не кажется, Игорь Иосифович?

— И вы полагаете, что уже за одно это человека… можно?.. — Рейман не договорил, но почти незаметная скептическая усмешка, скользнувшая по его губам, указала, что для него такая постановка вопроса как раз никаким аргументом не является.

В конце концов, каждый понимает слово «совесть» по-своему. Кто-то исключительно по-домашнему: вот не делает человек лично мне подлостей, значит, совестливый, и на том ему спасибо. А у другого оно ассоциируется с государственной деятельностью, к примеру. Но там совершенно другие соотношения — желания, скажем, и жесткой реальности. Еще хуже, если речь о целесообразности. Где уж место совести! Она ведь в основе своей нецелесообразна. По нынешним временам. И меркам…

Турецкий оделся, обернулся к полковнику, который вроде бы придирчиво его оглядывал, словно их разговор не закончился и он хотел напоследок сказать еще что-то важное для себя.

— Вы считаете понятия «совесть» и «политика» близкими по своему значению? — спросил наконец Рейман.

— Не считал, не считаю и не имею оснований так считать в будущем.

— Видимо, поэтому и пример с генералом Орловым на обобщение у нас с вами не тянет, верно?

— Согласен. Но бессовестные живут гораздо легче, не правда ли? И, главное, дольше. А значит, у нас уже имеются основания задуматься. Я не прав?

— Ишь как повернули! — без улыбки хмыкнул Рейман. — А я, собственно, и не возражаю. Если только не углубляться в философские диспуты, а посмотреть на вещи максимально реально. Нет, не примитивно, вроде того как, скажем, кто-то наобещал кому-то, естественно, не сделал, вот на нем крест и поставили. Кстати, именно в подобных ситуациях крайние аргументы более понятны.

— И много их случалось, аналогичных-то?

— Это — жизнь, Александр Борисович, следовательно, даже однозначные решения, вызванные неожиданным всплеском эмоций, могут иметь, как говорится, место. А генерал Орлов, вольно или невольно, постоянно оказывался на острие проблем. И от его решений зависело очень многое.

— А для кого-то буквально все?

— А почему же нет? Но, заметьте, если у кого-то подобные катаклизмы, назовем их так, возникают разве что время от времени, то у нашего генерала они были постоянными. На протяжении всей его сознательной жизни. И вы хотите отыскать концы?

— С вашей помощью, полковник. Если не возражаете.

— А бог с вами… — как-то обреченно отмахнулся Рейман и, смешно, будто старый ребе из анекдота, разведя руки в стороны, пожал плечами. — Ну что ж, слово — не воробей…

На улице было по-весеннему солнечно и тепло. Снег давно растаял, даже ручейки подсохли. Но это здесь, в Москве. А на Алтае… Или где там, в Саянах, конечно, еще, поди, провожают зиму. Достраивают снежную олимпийскую трассу. Если гибель губернатора не остановила этот чрезвычайно важный для региона процесс.

Турецкий сидел в машине, курил. Не потому, что очень уж хотелось. Просто он не обнаружил пепельницы там, на столе, в квартире каких-то родственников вдовы, да и Рейман, который курил, тоже не выказывал желания затянуться. А когда нельзя, то, как правило, очень хочется. Но сейчас Александр Борисович осмысливал их недолгий, в общем-то, разговор и при этом испытывал странное чувство. Казалось, что в какой-то момент его едва не осенила догадка. Причем она была словно вспышка — вот так, блеснула и тут же погасла. А монотонный голос вдовы, рассказывающей о том, каким был в жизни генерал Орлов — то есть именно то, о чем Турецкий и просил ее, — будто бы сразу и невольно пригасил эту вспышку потоком простых и Необязательных слов. Это когда человек говорит ровными, как бы заученными фразами, без эмоций, даже и не говорит, а повторяет давно всем известное. Как интервью сотому по счету корреспонденту заштатной газетенки. Готовые фразы, готовые периоды…

Именно из-за этой тоскливой монотонности и спросил Турецкий о «поворотном дне», чтобы получить неожиданно четкий ответ относительно совести. И тут он сразу подумал… Но о чем?

Вспомнил! Ну, конечно, Чечня, будь она трижды неладна! Ведь за этот самый мир, который генерал, по существу, заставил заключить едва ли не силой, он потом просто обязан был бы расплачиваться всю оставшуюся жизнь.

Те, кого он предал, — прямо так и говорили! — открыто и с ненавистью швыряли ему в лицо заработанные на собственной крови боевые награды. Его проклинали за то, что он «украл» у них победу. Как это в кино выглядит? «Последний бой — он трудный самый!» А тут пришел, понимаешь, «миротворец», мать его, и остановил сражение, когда победный исход был всем уже очевиден! И вдруг все стали трудно так соображать: а за что, братцы, вообще-то воевали? Еще Афган из душ не выветрился, но там поначалу вроде как интернациональный долг выполняли, это уж потом бойня, а здесь-то своя же земля, Россия стало быть! А «духи», получается, те же, что и в Афгане, если не гораздо хуже. И кто после такого станет благодарить руку, остановившую твой уже последний (эх, если бы!) убийственный замах? Прервал полет! Не дал завершить!

Ну остановили, а дальше что? А дальше стало еще хуже. Когда не хватает ума, а ненависти — через край, все скоро возвратится на круги свои, но в ухудшенном варианте. Так за что ж почитать «миротворца»?! А кто его почитает? Вот оно…

Всегда может найтись сильно обиженный, которому дай только повод. Либо найди в подходящую минуту нужные слова и подтолкни под руку…

Но это самый яркий пример. А ведь была еще и война в Приднестровье, где генерала, помнится, не только благодарили, его обожали, как не обожали никого другого из братьев-славян. До поры до времени. Пока он не стал отправлять в Россию эшелоны с оружием, на которое так рассчитывала уж совсем ставшая самостоятельной местная публика. Здесь ли не повод? Наверняка остались глубоко обиженные и там… А посчитать на круг — вон их сколько набирается! Это если отбросить еще и сибиряков, которые тоже не смогли, либо не пожелали найти общего языка с новым своим губернатором.

Но почему-то именно Чечня, эта история с проведением мирных переговоров и формальным окончанием войны, зациклила на себе внимание Турецкого. Ибо и в биографии самого генерала этот период оказался тяжелейшим. И совсем не известно, так ли уж облегчил он себе жизнь, избрав в наиболее тяжкие и обидные для себя дни публичного поношения жесткий и уверенный путь в сибирские губернаторы?

Словом, Александр Борисович, если что и прояснила у тебя вспышка озарения, так только понимание довольно примитивной вещи, о чем с большой долей сомнения выразился этот отставной полковник Рейман, далеко не самый, кстати, глупый, видимо, из бывших помощников генерала Орлова. Как он сказал? «И вы хотите отыскать концы?» А уж ему-то наверняка лучше любого другого должно быть известно, сколько их может оказаться на самом деле…

И тут же новый вопрос: а почему сам Игорь Иосифович оставил своего патрона? Ведь не вчера это произошло и не неделю назад, когда погиб губернатор, а много раньше. То есть пусть они и расстались, однако Рейман по-прежнему остается «своим» в окружении Орлова? И специально прилетел на похороны из своего Израиля?

Мистика!.. Едва он подумал о полковнике, как услышал вежливый стук в боковое стекло. Обернулся, приспустил его и увидел Игоря Иосифовича, дружелюбно улыбающегося ему.

— Я чего подумал, Александр Борисович? День, как говорится, только начался, и если у вас имеется немного лишнего времени, мы могли бы подскочить к одному человеку, с которым, я почти уверен, вам будет интересно потолковать. Нырнуть в то самое прошлое, что вы пытались, извините, не совсем успешно сделать в разговоре с Анечкой. Вы ж поймите, для нее все их с Алексеем прошлое — священно, табу, своего рода. Либо хорошо, либо, извините, никак. А вы, если я не ошибаюсь, решили копать с несколько иной целью. И раз уж на то пошло, так, видимо, есть смысл начинать с самого начала.

— А что это за личность, если не секрет?

— Тайны никакой нет. Он — один из сослуживцев Алексея Александровича, давно уже отставник, некто майор Курашов, но его фамилия вам ровным счетом ничего не скажет. Разве что такой факт — в августе девяносто первого он был командиром роты батальона десантников, которых привел в Москву, на защиту Белого дома, Орлов по приказу нашего главкома ВДВ. Ну, вы помните ту историю. А уже наутро, по указанию Орлова, который, кстати, быстро разобрался во всем происходящем и назвал это фарсом — первым, заметьте! — десантники так же спокойно, как и пришли, возвратились в Рязань, к месту своей дислокации. Алексей Александрович тогда довольно резко возразил и своему командующему, а позже и российскому министру обороны, что абсолютно никакой нужды в его присутствии, как выяснилось по прошествии той, исторической, — Рейман насмешливо хмыкнул, — ночи с девятнадцатого на двадцатое августа, не было. А торчать у Белого дома либо дефилировать по московским улицам, пугая обывателей, как и вообще принимать участие в дурных спектаклях, армии должно быть стыдно.

— Я помню что-то такое, — сказал Турецкий, открывая правую дверь машины и жестом приглашая Реймана садиться. — Но, кажется, им всем потом попало, вероятно, и этому вашему майору тоже, да?

— Уволили из армии — и весь разговор. С Орловым тогда поступить подобным образом было невозможно, в силу разного рода обстоятельств. Он просто получил срочно новое назначение и вскоре отбыл. Ну а когда «господа победители» в спешном порядке, чтоб уже окончательно закрепить за собой право на власть, стали придумывать награды и раздавать их направо и налево верным своим защитникам, вот тут они и припомнили некоторым их неуместную строптивость. И нежелание вмешиваться в политику. Напомню фразу Алексея Александровича по этому поводу: «Как мир — так сукины сыны, а как война — так братцы». Впрочем, для России явление вполне обычное, даже закономерное.

— Фарс, значит? — Турецкий покачал головой.

— Заметьте, это было сказано им во всеуслышание еще тогда, когда для многих, если не большинства, защитников Белого дома исход противостояния был совершенно неясен. Еще и кровь не успела пролиться.

— Интересно, а что он по этому поводу говорил? Не мог же не отреагировать?

— Почему же? Отреагировал, но со свойственной ему прямолинейностью, которую кое-кто предпочитал называть популизмом. Он Булата Окуджаву цитировал. Помните, поэт написал песню, кажется, для фильма про декабристов? «Не раздобыть надежной славы, покуда кровь не пролилась!» Вот она и должна была, эта кровь, по мнению Алексея Александровича, обязательно пролиться, чтобы поставить точку на заранее просчитанных планах «отцов» молодой российской демократии. Что, в сущности, и произошло. Но только Орлов в этом трагическом фарсе отказался участвовать категорически. Так что, едем?

— А это куда?

— Относительно недалеко, в районе Малаховки. Там у Кузьмы дом свой. Есть и московский телефон, я на всякий случай позвонил, выяснил, на месте ли. Сидит. Сказал, что не возражает встретиться, правда, не очень охотно. Но ведь сколько уже времени прошло, кто его знает, чем сегодня человек дышит? Ну и как ваше мнение?

— Малаховка? По Новой Рязанке? Поехали…

3

Нет, не таким представлял себе его Турецкий.

Почему-то не верилось, что двенадцать лет назад вот этот человек, с угрюмым, тяжелым взглядом, с обритой крупной головой и золотой цепочкой с крестом на мощной шее, остановил свой танк возле смехотворной — ну разве что просто для блезиру — баррикады и сам помог будущему «гаранту демократии» взобраться на башню, чтобы тот смог кинуть в окружающую толпу горящие гневом слова об антиконституционном перевороте в стране. И был тогда его танк, размноженный в миллионах фотоснимков, чем-то вроде Мавзолея под ногами Сталина в ноябре сорок первого Года.

Но почему не похож? И вообще, откуда вдруг появилась у Александра Борисовича уверенность в том, что человек из «тех» дней должен выглядеть по-особому? Впрочем, похоже, прав был по-своему покойный генерал, обозвавший этот самый переворот и все дальнейшие действия обеих сторон — фарсом, в котором лично он со своими десантниками участвовать не собирался.

Но, с другой стороны, им тогда, с высоты танковой башни, возможно, было виднее. И фарс — он, может, и был фарсом, да только далеко не для всех. А вот Александру Борисовичу пришлось тогда пережить, пожалуй, самые тяжкие часы в своей жизни. Как раз накануне переворота, ночью, на следственную бригаду, завершавшую расследование дела о так называемом «золоте КГБ», в которой находился и он, Турецкий, и покойная ныне Шурочка Романова, и Костя Меркулов, и Славка Грязнов, и другие оперы, напала группа спецназа КГБ. Двое оперативников, оказавших сопротивление, были убиты сразу, Шурочка с Грязновым ранены, и их всех, оставшихся в живых, вывезли на секретную базу в районе Медвежьих озер, где и приговорили к расстрелу. А помешать исполнению приговора помогло лишь то обстоятельство, что путч, каким бы он на самом деле ни был, быстро, уже через двое суток, полностью провалился[2]. Вот и гадай, что тут помогло — случай или Божье Провидение?

Так что, по правде-то говоря, — как для кого…

И уж никак нельзя было предположить, что человек, оказавшийся в те дни, в буквальном смысле, в эпицентре событий мирового значения, то есть плечом к плечу с первым президентом России, с таким сарказмом, со злостью назовет себя теперь полным мудаком, не оставляя при этом сомнений в своей искренности…

Но прежде чем начать разговор, принявший совершенно неожиданное для Турецкого направление, этот бывший майор Курашов Кузьма Семенович потребовал, чтобы на время беседы со следователем господин Рейман оставил их вдвоем. Не хотел, что ли, говорить при нем? Странно… Зачем же Игорь Иосифович так старался? Или он и сам не ожидал подобного, пардон, афронта? Нет, сомнения-то у него какие-то вроде были.

Однако Рейман, вместо того чтобы обидеться, лишь усмехнулся, пожал плечами, показывая, что ему в принципе наплевать, и вышел на террасу, на ходу доставая сигареты.

Курашов объяснил свой поступок тем, что не имеет ни малейшего желания защищать этого гада-генерала, этого предателя. Так прямо и сказал. Поговорить о том, что еще помнится, это, конечно, можно, хотя реальной пользы от этого он не видит, да к тому же и никаких добрых слов об Орлове у него в душе тоже нет. Когда-то, может, еще и были, а теперь ничего не осталось.

Вот это да! Александр Борисович даже растерялся. О чем тогда вообще разговаривать? Ведь уж чего-чего, а разной грязи о генерале он наверняка еще наслушается. И надо ли добавлять?

Но сам Курашов был уже настроен решительно. Приехал следователь, так слушай простого человека, которому все эти мерзавцы жизнь поломали. Не искал мягких слов и выражений бывший майор.

— А он что, — осторожно спросил Турецкий, — конкретно вас предал? За что такая ненависть?

— Ну а как же?! И меня, и всех других наших солдат, нашу армию!

Понятно, чеченский, точнее, хасавюртовский синдром. Не дал добить врага в его берлоге… Но ведь Рейман, кажется, говорил, что майор был уволен из армии гораздо раньше, на целых пять лет или что-то около того. Получается, что личная обида позже усугубилась еще и общественной? И померк образ героя? Но ведь сколько лет прошло-то с тех пор!

— Вы будете записывать? — строго спросил Кура-шов, полагавший, вероятно, что его признания старшему следователю Генеральной прокуратуры— удостоверение-то он на всякий случай потребовал все же предъявить — сыграют заметную роль в истории. Это уж как минимум.

Турецкий достал из кармана миниатюрный японский диктофон и показал его хозяину. Сказал, что так проще беседовать, не надо отвлекаться, а потом все будет расшифровано и подшито к делу. Кузьма Семенович получит возможность прочитать свои показания и подписать их. Исправить даже, если что-то ему покажется не так. Тот согласился. О чем они оба тотчас же и наговорили в диктофон, предваряя беседу.

Несмотря на то что ничего особо значительного Александр Борисович от этого «свидетеля» не ждал, рассказ Курашова о своей судьбе некоторый интерес все-таки представлял, но, скорее, в чисто психологическом ключе. Как бы для большего понимания именно психологии военного человека.

Вот он всю жизнь думал только об армии, отдал ей лучшие молодые годы, даже достиг кое-чего к тридцати годам — стал командиром роты в прославленной Тульской воздушно-десантной дивизии. Обожал и службу, и своего начальника. А потом все сразу ухнуло… коту под хвост!

— Я их всех теперь, — говорил он веско и неторопливо, глядя почему-то не в глаза Турецкому, а исключительно на пластиковую коробочку магнитофона, — на дух не выношу… Выпизд… из армии, а за что?! А ни за что! И без ничего! Не угодили им, а?! Сами-то все устроились, нахватали… А нас продали. Предали…

Ну вот, знакомая песня…

— А этот, бывший, мля, полковник, звонит на трубу: надо, говорит, защищать батю! Ну, как у нас по понятиям принято… Забыть, мол, старые разборки, обиды. Ты, спрашивает, готов? Ну я и отвечаю: давай. А сам думаю: я вам покажу, сукам, нашу правду. Мы чего тогда делали? Мы приказ командира выполняли — это наш воинский долг, от которого никто освободить не может. Сказано — стоять, мы стояли. Сказано — в казармы, выполняем. А если ты такой умный, что за всех решаешь один, тогда уж и тут стой до конца. Тебя, считаешь, подставили — это твоя забота. Но ты не имеешь морального права подставлять подчиненных, солдат и офицеров. Ты за них перед Господом Богом в ответе!

— Но я слышал, да и говорили мне многие, в том числе те, кто с ним в разное время служили, что Алексей Александрович никогда не сдавал своих подчиненных, и всю ответственность за любые дела всегда брал на себя. Разве не так? Вы извините, мне просто очень любопытно прояснить и такую точку зрения.

— Не знаю, а чего не знаю, не люблю обсуждать. Может, потом, в Молдавии, он и поступал по чести, но здесь мы этого не видели. А когда он вообще Чечню на волю отпустил, то уж… не, тут никакими словами не оправдаешь. Сука, он и есть сука. А тот момент, что его вполне могли и свои замочить, ну, взорвать к едреной матери ту «вертушку», про что в ящике показывали, — Курашов небрежно кивнул на новенький телевизор «Сони» с большим экраном, — считаю вполне реальным. Какой у них закон? Сами давно по понятиям живут… Вон, у нас, кажется, уж на что тихая контора, так даже и здесь такие разборки бывают, что никакое кино не придумает…

— А сколько ж вам лет, Кузьма Семенович?

— Скоро полтинник разменяю… А как выкинули меня, сразу полностью не у дел оказался. Ладно — сам, а семью куда девать? Армия — это понять надо!.. Но ничего, понемногу устроился. На новых помещиков пашу, и свое есть. Иногда думаю: а может, и хорошо, что выгнали? Зато себе хозяин. Но обидно бывает, не объяснить…

— А Реймана вы давно знаете?

— Да знал, — неохотно как-то ответил Курашов. — Он — башка, все при штабе старался. Нация у них такая… — Кузьма Семенович с многозначительной усмешкой посмотрел в глаза Турецкому и подмигнул ему: мол, мы-то с вами хорошо понимаем, что к чему.

Оно-то, быть может, и неплохо было бы все понять, да только в данный момент Александр Борисович никак не мог объяснить себе, с какой целью, по сути, привез его сюда Игорь Иосифович. А что определенная цель была — это ясно. Привез, чтобы получить этакую оплеуху? Вряд ли. Демарш был неожиданным и для него, это Турецкий заметил. Но разговор тем не менее можно было заканчивать. Ничего нового, никакого откровения здесь не случилось.

А странно все-таки получается. Вот здоровый мужик. Почти ровесник ему, Турецкому. Ну сломалась у него судьба в какой-то момент. Но ведь не смертельно же! Дом вполне приличный. С видимым достатком живет. Дело свое есть. Обут-одет, поди, и семья не нищенствует. А все прошлая обида гложет… Ну кем бы он был сегодня, продолжая свою службу? За двенадцать лет мог бы до генерала дослужиться? Такой — вряд ли. Значит, так бы и жил в каком-нибудь гарнизоне, мечтая о собственной квартире да о сносной зарплате. Ему бы судьбу благодарить, а он недоволен. Он продолжает ненавидеть тех, кто ему — он в этом твердо уверен! — жизнь навсегда поломал…

Простились. Турецкий забрал диктофон и вышел. Хозяин махнул рукой от порога, а на улицу не пошел, не хотел, значит, с Рейманом прощаться. Его дело.

Игорь Иосифович сидел в машине и слушал музыку. Посмотрел с улыбкой на Турецкого, спросил:

— Ну как он?

— Слушайте, я ничего не понимаю. Вам-то, извините, на хрена все это было? Какая польза делу?

— А вам бы все только о пользе? — хмыкнул Рейман. — Погодите, вот в. Сибири окажетесь — и не такое услышите.

— Вероятно, так, даже и не пытаюсь спорить, но вернемся к делу: Ему-то весь этот, извините, базар был зачем?

— Мне показалось, что это нужнее именно вам… — Рейман пожал плечами и полез за новой сигаретой. — Генерал поступал так, как считал нужным для себя. Вероятно, имея в виду, а точнее, опираясь также и на совесть, о которой обмолвилась Анечка. Но далеко не все живут подобным образом. А здесь? Я не знаю, о чем у вас шла речь, но догадываюсь — что-нибудь из области философии «кулубники». Помните такого отставного персонажа в фильме «Берегись автомобиля»? В носовом платочке с узелками на голове. И галифе с тапочками на босу ногу. Ну что-то в этом смысле. Короче говоря, если ты генерал, вот тогда у тебя жизнь, а у майора только служба… Между прочим, сколько помню, Алексей Александрович вообще как-то старался не употреблять этого слова — жизнь. Она для него всю жизнь, извините за тавтологию, была исключительно службой. В том-то и разница. В понимании сути, я имею в виду…

А потом Рейман всю дорогу до Москвы молчал. Может, посчитал, что вопрос исчерпан?

— Так я тоже не совсем понял, вы полагаете, что зря потеряли время? — спросил он вдруг, когда машина нырнула под эстакаду МКАД.

— Ну почему же? Неплохо знать мнение обеих сторон… А вообще говоря, я себя вижу пока в роли некоего странного исповедника. С единственным «но». Тому все-таки говорят, или пытаются сказать, правду. О себе, разумеется. Мне же все без исключения торопятся пока внушить свою точку зрения. Но ни в коем случае не о себе. Чуете противоречие?

— То ли еще будет! — хмыкнул Рейман. — Ну так что? Предложение свое не отменяете? Может, мне все-таки не стоит лететь с вами? Тут ведь какая возможна история?.. Я покинул, если уместно так выразиться, нашего генерала где-то с год назад. Причем не порывая с ним добрых и вполне дружеских, как мне представлялось, отношений. Но и у нас с ним было немало разногласий. По разным вопросам. Доходило иной раз… да, и кричали друг на друга. Без рукоприкладства, разумеется. Хотя в добрые старые времена у него нередко и такое случалось. Помню… давно уже было. Сильно проштрафился один деятель, впору под суд его. Алексей вызвал к себе и говорит: «Выбирай — уголовное дело либо по морде?» Тот, естественно, выбрал «по морде». Потом месяц в госпитале лежал. И поди, до конца жизни будет благодарен. Если рассуждать по большому счету… А мы кричали. Только я тонко и пронзительно, вероятно до звона в ушах, он же ревел своим знаменитым басом. Всяко бывало… Но у меня имелись веские причины, о которых, возможно, я вам когда-нибудь и расскажу. Однако сейчас имею основания сомневаться в целесообразности моего пребывания там. В связи с вашим в первую очередь присутствием. У вас поручение господина президента, а я тут, спросят, при чем? И начнут темнить, как у вас выражаются. Вам это надо?

— Вы думаете, что можете мне помешать в расследовании? Но чем конкретно?

— А для того чтобы обсудить данную проблему, кажется, у нас сегодня еще есть немного времени? На который час завтра наметил свой вылет Нефедов?

— Я обещал ему позвонить и уточнить.

— Вот и уточняйте… Думаю, нам не стоит лететь вместе. Да и вообще афишировать свое знакомство.

— У вас сложные отношения с местной публикой? — догадался наконец Турецкий.

— Вы очень тонко заметили, — улыбнулся Рейман — Ваше желание отыскать истину, подкрепленное прямым указанием Кремля, — это, как говорится, одно. Конечно, станут врать, отстаивать собственные версии, полагая, что вытащить всю подноготную вам все-таки не удастся. Найдут способы смикшировать любые ситуации, охмурят, знаете ли, приголубят — как в лучших домах, — и добавил с усмешкой: — У нас, в Сибири, вещи подобного рода умеют делать с поразительным тактом и настойчивостью. Что наверняка и будет вам продемонстрировано.

— Вы сказали — у нас?

— Считайте, по старой памяти. Теперь уже редко когда срывается…

— А если у них — я еще, правда, не догадываюсь, о ком речь, — ничего не получится, что тогда?

— Все будет зависеть от того, что конкретно вы откопаете. Как говорится, по Сеньке и шапка. Сибирь — страна крутая. А в наши дни — еще и плохо предсказуемая. Слишком много там имеется всякого такого, что от желающих урвать свою долю просто нет отбоя. А вы им можете невольно, даже сами того не желая, перекрыть шланг. Вот они и решат тогда, что вы — человек недальновидный или — хуже — упертый, как тот бывший генерал, а значит, никаких дел с вами иметь нельзя. Отсюда выводы.

— Господи, бедный Орлов! Уж он ли не был дальновидным?..

— Он был по-своему уникален. Но при этом, как и всякий обычный человек на его месте, обладал и достаточной силой, и определенными слабостями. Вот почему мне иногда казалось, что самые крупные сложности он создавал себе сам. По службе, как мы уже с вами договорились.

— Разве? — Турецкий улыбнулся. — Ах ну да… Наверное, так оно и есть: у одних жизнь, а другим — вечная служба… Что совсем не одно и то же. Но мой сегодняшний собеседник, которого вы мне подсунули, этого не понимает… Зато и вас тоже терпеть не может! — Турецкий засмеялся с некоторым даже вызовом. — Считайте это обстоятельство оправданием для себя. Рейман скептически хмыкнул и развел руками.

4

Мобильник «проснулся», когда в нем никакой нужды не было. То есть все необходимые телефонные переговоры Турецкий провел, со всеми и обо всем договорился.

Решили, что будет, вероятно, действительно лучше, если Рейман прилетит вместе с вдовой, как бы сопровождая ее, чтобы помочь собрать вещи, а также решить остальные проблемы переезда в Москву. Говорить о губернаторском доме не приходилось вообще: служебная, по сути, площадь, а свято место пусто не бывает, значит, в крае надо будет проводить выборы нового губернатора. И на этот стул претендентов найдется немало — слишком уж шикарный и жирный кусок вдруг отломился. Вот и въедет вскорости в ставшее привычным жилье новый человек и переделает все тут по-своему, в соответствии с собственным вкусом. Но это дело будущего, хоть и недалекого, а жить-то надо дальше. И думать об этой жизни всерьез. Так что проблем осиротевшей семье хватит выше крыши…

«Главный авиатор» Сергей Сергеевич Нефедов назначил вылет на раннее утро, чтобы с учетом поясного времени постараться прибыть на место хотя бы к середине дня. Турецкого такой вариант тоже устраивал, поскольку все необходимые ему службы еще не разбегутся по домам. Следовательно, и день зря не пропадет, можно успеть наметить какие-то встречи, договориться с нужными людьми, да и вообще распланировать те несколько дней, которые он собирался провести в Сибири. Надолго задерживаться он вовсе не собирался. А с окончательными выводами аварийной комиссии, которая продолжает трудиться и на месте падения вертолета, и на одном из стендов авиаремонтного завода, куда доставили все собранные детали разбившейся машины, можно будет, в конце концов, ознакомиться и в Москве. Тут прав и Нефедов, предполагая, что «важняку» вовсе не обязательно бродить у места катастрофы, если, разумеется, у него нет на то серьезных соображений, и Александр Борисович — тоже, ибо некоторые соображения он все же имел. Не настолько, правда, глубокие, чтобы ради выяснения отдельных вопросов поселиться в Восточной Сибири надолго. Тем более что и «соображения» его были в большей степени связаны с политикой, нежели, к примеру, с «трудным характером» покойного губернатора, на что упирает большинство аналитиков происшествия. Он, мол, приказал, ему не осмелились возражать. А оказывается, ничего он не приказывал, следовательно, и возражать было некому. Что-то другое стало причиной неожиданной катастрофы. И дать ответы на длинный ряд вопросов в конечном счете могли только те, кто остались живы после падения машины. Или, вернее, те, кто захотят ответить. И это не одно и то же…

Словом, когда большинство завтрашних проблем было обдумано, взвешено, но… увы, пока не решено, заверещал «проснувшийся» мобильный телефон в кармане. Голос абонента был мягок до вкрадчивости, но и достаточно при этом настойчив, что сразу насторожило Турецкого.

— Здравствуйте, Александр Борисович, прошу извинить меня за беспокойство, но если вы постараетесь выслушать меня до конца, надеюсь, не пожалеете о нескольких потерянных минутах вашего драгоценного, надеюсь, времени.

Турецкий усмехнулся: ну, блин, наверняка адвокат какой-нибудь. Нормальный человек этакого не загнет. Так кто он? Неужели первый «гонец»? Быстро сообразили…

— Слушаю вас, — тоже мягко отозвался Турецкий, сдерживая, однако, вмиг возникшую неприязнь, — представьтесь, сделайте одолжение, а заодно попытайтесь объяснить, откуда вам известен номер моего мобильника?

— Ах, Александр Борисович, — легонько хохотнул собеседник, — что является неразрешимой проблемой в наш век? Позвонил вашим коллегам в Генеральную прокуратуру, и мне любезно предоставили возможность связаться с вами, не откладывая дела в долгий ящик. Но не буду больше темнить, коллега, извините мне такую безобидную вольность. Белкин к вашим услугам. Надеюсь, моя фамилия вам известна?

— Ну как же! — хмыкнул Турецкий. — Зорий, простите?..

— Августович, — засмеялся Белкин, известный адвокат, член коллегии и прочая, прочая, бывший, кстати, следователь Московской городской прокуратуры. И покинул он ее, как от кого-то слышал Турецкий, исключительно по меркантильным соображениям. Все может статься…

Но о нем было известно также, что для защиты он предпочитал брать лишь те дела, которые «грозили» гонораром с несколькими нулями. И надо отдать ему должное, отрабатывал он свой «тяжкий адвокатский хлеб» достойно. В том смысле, что не подводил надежды клиентов. А клиент у него был серьезный — тут уж во всех смыслах.

— У вас превосходная память, Александр Борисович.

— Приятно слышать. Чем обязан?

— Насколько мне стало известно, вы отправляетесь завтра в Сибирь, в те печальные края, где случилась непоправимая, к сожалению, беда…

— И это знаете?

— Александр Борисович!.. Вот поэтому, как мне представляется, встретиться завтра для разговора, чрезвычайно важного для нас обоих, вряд ли удастся. А откладывать на потом очень не хотелось бы. Может быть, у вас найдется встречное предложение?

— Простите, Зорий Августович, не понял, кому это нужно?

— Ну, пошутил, не берите в голову, разумеется, моему клиенту. Но и вам, полагаю, в не меньшей степени. Скажите, вы не откажетесь от легкого ужина, скажем, ну… есть такое прелестное местечко, называется «Алазань-Эдем», это в буквальном смысле возле стены Спасо-Андроникова монастыря, вы легко найдете? Сейчас седьмой час, и я готов встретить вас прямо у входа, ну, например, через сорок минут, а? Обещаю, что надолго не задержу. И пьянства тоже не предлагаю. Хотя у них тут чудное домашнее вино и замечательное хачапури.

— Забавно.

— Что, простите?

— Приглашение забавное. А вы сами разве не собираетесь в те края?

— Вероятно, это будет зависеть от ряда обстоятельств. Возможно, отчасти и от нашей с вами краткой беседы. Ну так как?

— Хорошо, я подъеду. Сегодня мне еще торопиться некуда.

— Вот именно, — удовлетворенно констатировал Белкин, — значит, я жду…

Турецкий легко узнал адвоката. Знаменитая седая грива, высокий лоб и бородка клинышком придавали ему вид кого-нибудь из знаменитых французов со старинных литографий. Тут тебе и изысканная легкомысленность, и мощный якобы ум, и властность во взгляде, и еще черт знает что, не позволяющее первому встречному обращаться с этим человеком как с подобным самому себе. Он был значительно старше Александра Борисовича, может статься, именно от этого и проскальзывал в его речах несколько покровительственный тон. Изредка, почти незаметно.

Турецкий хлопнул дверцей, «вякнул» сигнализацией и поднялся по ступеням навстречу адвокату. Несколько церемонно пожали друг другу руки. Прошли в обшитое полутемным деревом длинное помещение, устроились в углу, где уже была накрыта легкая закуска. Стояли графин с вином, бутылочки с боржоми. Александр Борисович тут же отвинтил крышечку, налил полный бокал минералки и на едином дыхании выпил щекочущую ноздри воду.

Белкин сделал знак рукой, и тотчас официант подал им блюдо с уже нарезанным на большие треугольные куски горячим хачапури — даже пар поднимался.

— Прошу, Александр Борисович, — адвокат снова сделал приглашающий знак пухлой ладонью с крупным брильянтом на среднем пальце. — Может, все же глоток? — Он небрежно щелкнул по глиняному кувшину.

Турецкий движением бровей показал, что, пожалуй, не стал бы возражать и против нескольких глотков. А потом, уж больно аппетитно выглядели эти тонкие румяные куски слоеного пирога с запеченным внутри сыром. Вспомнил, что практически за целый день так ведь и не удосужился «бросить в клюв» чего-нибудь стоящего.

— Ну-с, — сказал он наконец, отведав действительно чрезвычайно вкусное хачапури и оценив высокое качество красного сухого вина с всегда восхитительным ароматом «изабеллы», — так чем я все-таки обязан… подобному гостеприимству?

— Буду с вами краток, Александр Борисович, — вмиг перешел на деловой тон Белкин. — Меня попросили сделать вам предложение… Э-э, я бы сформулировал следующим образом. Известно, что вам на самом высоком уровне поручили расследование причин гибели вертолета с губернатором и… э-э, другими на борту. Как бы вопреки тому расследованию, которое практически уже заканчивает так называемая аварийная комиссия под председательством начальника Службы безопасности полетов государственного авиационного ведомства генерала Найденова. И выводы которой, смею вас заверить, в общем-то, достаточно понятны…

— Простите, давайте сразу уточним детали. Во-первых, почему «как бы»? И во-вторых, опять-таки, почему «вопреки»? Это для определения наших позиций, не более того.

— Хм! — усмехнулся адвокат. — Ну, первое вытекает из второго. А вот почему именно вопреки, так на это и я ничего не могу пока сказать с полной уверенностью. Ибо окончательное решение, как мы все понимаем, будет зависеть в первую очередь от вас, Александр Борисович. И тогда станет известно — вопреки общему мнению или suivre, как говорят французы, что означает…

— Можете не переводить, следовать за общественным мнением нам, кажется, не привыкать стать, верно? Не одно десятилетие вбивали в головы.

— Но ведь были и поборники собственных воззрений!

— Не будем о диссидентах, тем более что к нашему случаю они ни малейшего отношения не имеют. Так что же волнует пославших вас, Зорий Августович?

— Ха-ха! — развеселился Белкин. — Скажете, однако!

— Не имел в виду ничего непристойного, — без улыбки ответил Турецкий. — А потом, ведь известно, что если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно? Так в чем суть вашей миссии?

— Конкретно. Это хорошо. И правильно. Но два слова предыстории, с вашего позволения…

Турецкий кивнул.

— Покойный был, несомненно, крупной фигурой. Во всех аспектах. И, как расписано в подобных случаях самой судьбой, чрезвычайно противоречивой. Не так ли? — Адвокат дождался нового кивка Турецкого и продолжил: — Естественно, что подобным харизматическим личностям позволительно многое. Нет, не все, но очень многое, чего не положено остальным уже просто в силу обыденности их положения, ну и… характера. Но нередко случается, что лидер такого рода несколько… э-э, переоценивает свои возможности и прямо, что называется, на глазах у изумленной публики начинает терять свою харизму, вы меня понимаете, конечно?

— Да уж, поди, не уравнение со всеми неизвестными. Итак, он потерял, надо полагать, и вот вам результат? И всем, получается, уже абсолютно ясны причины и следствия, так на кой черт, понимаешь, воду-то дальше мутить? Не так?

— Я был уверен в вашей сообразительности, когда мы обсуждали данную тему.

— Ну так это — вы, понятное дело, — улыбнулся теперь Турецкий. — Мы же в некотором роде коллеги, верно? А уж мы-то с вами понимаем. В отличие от президента. Который почему-то не хочет понимать. Или, может, ему кто-то нашептывает на ушко? Но в противоположном, знаете ли, ключе? Не задумывались?

— А вы на что, Александр Борисович? Вы же чрезвычайно опытный следователь, человек, не сочтите за лесть, поразительного обаяния. Вы умеете любое, даже абсолютно безнадежное, дело довести до логического конца. Уж мне ли не знать?! И ваше окончательное слово значит, а соответственно, и ценится необычайно дорого. Если вы сами до сих пор этого не знали, то я, можете так считать, уполномочен довести это до вашего сведения. Без всяких экивоков и двусмысленных толкований. Что почитаю за честь.

— Благодарю вас, Зорий Августович, любопытно. Очень любопытно. Но уж раз мы невольно либо вольно затронули эту тему, не сочтете ли вы за труд заодно уж и обозначить, во что оценивается моя профессиональная точка зрения?

Турецкий вынул из стаканчика чистую бумажную салфетку, достал из кармана авторучку, щелкнул стержнем и подвинул то и другое адвокату. Белкин с некоторым удивлением посмотрел ему в глаза, растянул губы в усмешке, взял ручку и написал единичку с несколькими нулями. Пять, что ли? Александр Борисович достал очки, не надевая, приложил к глазам, будто монокль, кивнул и тоже усмехнулся.

— Да, не густо…

— В каком смысле, любезный Александр Борисович? — чуть нахмурился адвокат.

— А во всех… — Турецкий забрал свою ручку, убрал стержень и сунул ее в карман. — Неужели мне вам надо объяснять, что совесть старшего следователя Генеральной прокуратуры не может стоить столь мизерной суммы?

— Вы не поняли, это доллары, — поспешил поправиться Белкин.

— А об рублях и речи не шло. Или что не так?

— Хорошо, — адвокат склонил голову. — И во что, по вашему мнению, может быть она, эта самая эфемерная, мягко выражаясь, штука, оценена? Если по справедливости?

— Добавьте нолик, ну, может быть, тогда…

— Вы прямо-таки как Остап Бендер, дорогой мой! — восхитился адвокат.

— Nobless oblige. — Турецкий развел руками. — Переводить, надеюсь, не нужно?

— А что? — Белкин серьезно посмотрел в глаза собеседнику. — Может, оно так и есть и ваше положение действительно обязывает… Но сам я принимать подобных решений не могу, не имею соответствующих санкций. Однако если вы отнеслись к предложению всерьез, то я готов обсудить… в соответствующих кругах.

Турецкий насмешливо уставился на него:

— Но ведь я еще не получал никакого предложения. Вы просто обмолвились о таком тоже вполне эфемерном понятии, как харизма, даже и не пытаясь при этом разобраться, с чем ее едят. Откуда же мне знать, что конкретно мне предлагается? В чем я должен преуспеть, а от чего отказаться категорически? И потом, вы извините, конечно, но я не могу общаться с тенями. Я — реальный человек. Ну вот вы, скажем, тоже вполне реальная личность. Оба мы — эти, которые из мяса и костей. И воды еще. Если вы считаете себя посредником, это ваше право, но только я ни с одним посредником на свете никогда ни о чем не договаривался. Во избежание возможного дальнейшего недопонимания. Тем более что я вижу — и вы пока не можете принять кардинальное решение. Наверное, это и правильно. Поэтому давайте оставим тему, а вернемся к ней, если пожелаете или если вам подскажут, назовем их — хозяева, когда это будет нам с вами обоим удобно. Вероятно, это могло бы произойти уже в Сибири. Впрочем, вам все и так известно. Сколько я, простите, должен за вкусный ужин?

— Побойтесь Бога, Александр Борисович! — совсем уж по-барски огорчился адвокат. — Вы — мой гость, какие пустяки!

— Тогда всего вам доброго! — Турецкий поднялся и, откланявшись, вышел.

А адвокат Белкин немедленно выхватил из кармана трубку мобильного телефона и стал торопливо набирать длинный ряд цифр…

Глава третья

В ОСАДЕ

1

До чего ж все-таки своеобразная публика — эти бандиты!

Хотя зачем так уж резко и безапелляционно? Уголовники — да, но совсем не обязательно, чтобы сразу — бандиты. Однако очень уж неприметна тут грань. От предложений и уговоров, которые, естественно, не могут длиться вечно, легко и просто перейти к угрозам, конкретным действиям — и вот уже стерлась, вовсе исчезла та грань…

И конечно, какие претензии предъявлять, к примеру, тому же Сергею Сергеевичу Нефедову лишь за то, скажем, что его самолет, в который он, в качестве хозяина, пригласил московского следователя, оказался набит «под завязку» публикой явно уголовного свойства? Вот разве что на бычьих шеях у них отсутствовали золотые цепи — «голды», в палец толщиной, но, говорят, эти штуки вроде бы уже выходят из моды. Но перстни — печатки из «металла желтого цвета», как заметил бы эксперт-криминалист, — были почти у каждого. И спортивные штаны с традиционными кроссовками.

Или, может, ты совсем не прав, Турецкий, и никакие они не уголовники? Встречается ведь иной раз этакий тип: посмотришь — бандит бандитом, а вникнешь — милейший человек с тонкой и ранимой натурой. Разве что «портретом» не вышел. Ну так это ж не он, это, значит, родители плохо старались…

Но в данном варианте, кажется, никаких оправданий ни от кого и не требовалось, ситуация говорила сама за себя. А эти типажи давно примелькались, даже стали по-своему навязчивыми. Ну а что ж остается российскому обывателю, если все без исключения программы телевидения отдают предпочтение людям именно этой «профессии»? Если сегодня наши дети готовы пойти не в космонавты, не в учителя там или врачи, а в бандиты? Разве Не понимают взрослые дяди с того же телевидения, что делают, совсем дурные они? Еще как понимают, но… ничего не могут противопоставить, ибо идея общественного превосходства братана, живущего пусть и короткой, зато неповторимо яркой жизнью, щедро оплачена, а деньги нынче — все!

Такие мысли все чаще навещали Александра Борисовича и вызывали уже не душевный протест, а, скорее, тоску и скуку, «замыливая» не глаза, а мозги, если уместно выразиться подобным образом.

Братва между тем гудела, шумно делясь какими-то своими, недоступными посторонним, впечатлениями. Громко хохотали, кричали и вообще вели себя как дома, народной «малине». Естественно, ведь они-то друг друга знали и общались соответственно. Вот разве что, пока самолет набирал высоту, не бродили по салону, не распивали спиртные напитки и не раскачивали машину. Хотя, вероятно, и до этого оставалось уже недолго. Турецкий чувствовал себя не то чтобы неуютно, но, скорее, неким чужеродным телом в этой среде, которая, кстати, пока не проявляла к нему явной враждебности. Но он все равно пожалел, что уселся тут, в середине общего салона, а не прошел вперед, в тот отсек, где собрались немногие, как их называл Нефедов еще в порту, «местные генералы» — всякие управляющие, директора, банкиры, а по сути, хозяева края. Уж с ними-то лететь — куда более тяжкое испытание, которого вовсе не собирался устраивать себе старший следователь Генеральной прокуратуры. Странно было другое — им, похоже, совсем не мешало соседство буйной «братвы». А может, свыклись? Или в крае возник-таки тот самый конгломерат из властных и криминальных структур, который пытался разрушить, но, кажется, так и не преуспел в своих замыслах покойный ныне губернатор? И жертвой которого, по всей вероятности, стал? Вопрос хоть и на поверхности, однако требует, не только серьезного осмысления, но и неоспоримых доказательств. А их нет. И они, эти структуры, сделают все, чтобы и не было…

Во всяком случае, вести бесконечные беседы на эту и подобные темы с людьми, которые в данный исторический момент наверняка мыслят себя вершителями судеб всей Восточной Сибири, если не круче, пока не входило в планы Турецкого. А они бы, такие разговоры, естественно, возникли. Но не потому, что кто-то из «генералов» захотел бы вдруг выслушать, что думает по поводу случившегося посторонний человек, а исключительно с целью высказать свое собственное, непререкаемое мнение. Впрочем, послушать-то можно, да только не в их «дружной» компании, где наверняка уже традиционно и рюмочки звякают, и хлебцы намазываются свежей икоркой. Господи, сколько уже тысяч километров налетал в таких вот компаниях Александр Борисович! Посчитать бы… Но, опять-таки, зачем?

Нет, конечно, можно было встать и покинуть эти шумные, галдящие массы и перейти в передний салон, но теперь этот его шаг выглядел бы неким вызовом, а к чему? Тем более что и «пацаны» не пристают с расспросами, не лезут с советами и вообще не замечают случайно затесавшегося в их среду чужака.

Через полчаса полета к Александру Борисовичу подошла довольно милая молодая женщина, на которую немедленно обратили внимание все эти «безбашенные» пассажиры и кинулись с весьма сомнительными комплиментами, на что она реагировала поразительно спокойно, без всякого раздражения, даже немного игриво, видно, ей такое не впервой, и передала Турецкому приглашение начальника управления пройти в кабину пилотов. Он сперва подумал: на кой черт ему это? Потом вспомнил, что лететь придется несколько часов, а выдерживать продолжающийся гам, основательно поддерживаемый теперь щедрым пивком, которого у всех в салоне оказалось в достатке, значило подвергать себя серьезному испытанию на прочность. Соседи попробовали было сунуть и ему, по-простому, по-свойски этак, открытую бутылку «Бочкарева», но он сухо отказался, и после этого больше не приставали. Возможно, до поднятия, как говорится, определенного градуса. И он принял приглашение Нефедова.

В первом салоне, как он и предполагал, «разговлялись», и градус был, вероятно, уже достаточно высоким. Но никто на Турецкого не обратил внимания — мало тут ходит всякой обслуги! Зато в пилотской кабине все, словно по команде, повернулись к нему, посыпались сдержанные приветствия. А Нефедов обратился к сопровождавшей его стюардессе:

— Томочка, сооруди-ка нам по чашке кофе, ну, ты понимаешь…

— Сей момент, Сергей Сергеевич, — улыбнулась она. — А вам, командир, как обычно? — обратилась она к первому пилоту, сидевшему в левом кресле.

Тот кивнул, не оборачиваясь.

— Командир не пьет ничего, кроме крепкого чая, — объяснила она Александру Борисовичу. — А вам коньяк — в кофе или вы предпочитаете отдельно?

— Коньяк? — удивился Турецкий.

— Да, самую малость, — чуть раздвинув большой и указательный пальцы, «обозначил дозу» Нефедов, — исключительно для здоровья. Но если хотите, можно и отдельно.

— Нет уж, я как и вы. Можно присесть?

— Пожалуйста, — словно спохватился Нефедов, показав на кресло рядом с собой. — Я хочу познакомить вас, Александр Борисович, с экипажем. Грех хвалить своих, но тут я стараюсь быть максимально объективным. Во-первых, все они — отличные ребята и замечательные летчики, а во-вторых, прекрасно знают Гришу Султанова и его товарищей. И если хотите выслушать мнение профессионалов, то… ради бога, как говорится. А то мне показалось, что вы немного оглохли там от своих соседей. — Он засмеялся. — Они вас еще пивом не накачали? Способны, ох способны!

— А я как раз хотел спросить, чья это братва такая? Как-то не стыкуется…

— Да вы что, Александр Борисович?! — прямо-таки изумился Нечаев. — А где же ваш хваленый глаз-ватерпас? Так, я слышал, про вас говорили? Посмотрит разок — и все, гаси свет. Вы что, в самом деле решили, будто я набил свой самолет «братанами»? Да бог с вами! Хотя, с другой стороны?.. — Он снова засмеялся и развел руками. — А чего вы, собственно, хотите? Моду — на лица, на одежду, на все остальное, включая поведение, — нам теперь диктует центральное телевидение. И если вы себе в Москве представляете нашего героического современника именно в таком вот виде, похож, к примеру, на артиста из сериала про «Бригаду», и премии им за это всякие даете, то почему же, извините, и нам, в сибирской глубинке, думать иначе? Нет, я вас разочарую. Это все наши сибирские работяги — из Ачинска, Железногорска. Руководство ж, по обычаю, предпочитает для собственного отдыха «бархатный сезон» либо внесезонные Канары с Багамами, а рабочий человек ждет, когда удача выпадет. Или когда заказы не поступают. Две бригады из отпуска возвращаются. Я их в Москве подобрал, со средствами-то уже у них туговато, сами понимаете. Как в лучшие советские времена… Помню, бывали случаи, когда и сам ловил попутку. Либо «бомбил» начальство телеграммами: «Срочно двести, вернусь, отработаю». Не так разве?

Он вдруг смущенно улыбнулся, отчего Александр Борисович немедленно проникся к нему искренней теплотой и симпатией. Подумал: наш человек, в смысле свой, без подлянки в душе и желания казаться лучше, чем ты есть на самом деле. С таким можно иметь дело. Хотя еще позавчера он почему-то вызывал определенную к себе настороженность. Но оно в принципе объяснимо, все же атмосфера была не совсем та…

И еще он мысленно усмехнулся по поводу такого некрасивого собственного прокола с братками. Это ж надо? И ведь пивко-то они, от которого он решительно и, вероятно, излишне резко отказался, поди, предлагали от чистого сердца, от широты, так сказать, домой ведь летят… Эх, нехорошо…

— А про ватерпас-то от кого, если не секрет, слыхали? — небрежно кинул вопрос Турецкий: очень ему интересно было знать, каким путем распространяются слухи.

— А-а, вы про это? — прямо будто расцвел Нефедов. Он немного помялся, словно бы не решаясь сказать правду. — Тут вообще-то такая история… Все теперь на нашем управлении сходится, как вы знаете. А Валерий Леонидович, председатель аварийной комиссии и он же — начальник Службы безопасности полетов в нашей системе, Найденов, наверняка ведь помните его фамилию?..

— Помню, — чуть улыбнулся Турецкий.

— Ну вот, он и заметил, как бы между прочим. Турецкого, говорит, на вас на всех — и влепил крепкое словцо — не хватает. Ну мы — кто таков? А он — вот у кого глаз! А тут не прошло и двух дней, как мы узнали о решении Генеральной прокуратуры. И откуда все пошло. Я поинтересовался у Валерия Леонидовича, и он ответил, что вы с ним в прошлом году по одному делу пересекались, тоже в связи с авиационной катастрофой.

— Да, это когда Алексей Мазаев во время летных испытаний погиб. И всех чертей ему на шею повесили… А после Героя присвоили… посмертно… было такое. Действительно, пересекались[3]. Только ведь не я один старался, там и его веское слово свою роль сыграло…

— Вот, значит, он вас и запомнил. В том плане, что вы «козла отпущения» не ищете.

— Значит, вы полагаете, что в данном деле экипаж Султанова представили именно этими «козлами»? А куда же ваш досточтимый Найденов смотрел? Он Мне показался человеком мудрым.

— Так ведь в чем хитрость-то? Комиссия еще не сделала и тем более нигде не опубликовала своих окончательных выводов. Зато все, без исключения, средства массовой информации о них откуда-то знают. Все причастные и непричастные к делу. И, вот ведь в чем главная беда, активно поддерживают не существующие еще как бы выводы! Общественное мнение создается, вы понимаете? Идея, овладевшая массами, чтоб ее… Вы внимательно читали материалы, которые собрало следствие? Извините за такой наглый вопрос.

— А чего ж в нем наглого-то? Очень даже логично. Скажу больше, свое присутствие в данную минуту здесь, в кабине пилотов, я могу представить так, что вы были бы, мягко говоря, не против того, чтобы я попросил членов экипажа высказать их профессиональное мнение о погибших товарищах, верно?

— Ну-у… — протянул Нефедов, неопределенно пожимая плечами.

— Я и не возражав, напротив, буду благодарен за искренние, а главное, объективные оценки. Это — первое. А насчет второго? Вот тут и загадка возникает. Уж не ваш ли Найденов и высказал идею подключить меня к данному расследованию? Послушайте, к чему я клоню. Если это так, а не иначе, получается, что Валерий Леонидович не верит ни единому выводу комиссии, которую сам же и возглавляет? Такое разве возможно?

— Трудно представить…

— Трудно! А вот я вообще не представляю, чтоб этому вашему многоопытному, извините, волчаре посторонний ватерпас вдруг понадобился. Это если судить по вашим словам, Сергей Сергеевич. Хотя, если честно, встречался я с председателем аварийной комиссии всего лишь дважды и практически оба раза на бегу. Так что и составить друг о друге стоящие впечатления нам вряд ли бы удалось.

— Тем не менее, как видите…

— Да вижу, — с печальным выражением лица кивнул Турецкий, принимая из рук Тамары вполне приличную чашку с горячим кофе, пахнущим хорошим коньяком. — Но что-то у меня в голове все равно пока не связывается…

— Ваше здоровье, — поднял и свою чашку Нефедов. — А разве нельзя представить себе, что до сих пор расследование опирается главным образом на факты, добытые местными оперативными работниками, которые всего-то и смогли допросить оставшихся в живых пассажиров? Тех, что наверняка пребывали еще в шоке? Так о чем же они могли внятно рассказать? Ведь действуя подобным образом, можно доказать что угодно и выдвинуть любую, удобную кому-то версию? Я правильно употребил термин?

— Кому она удобна, по-вашему?

— Э-э, Александр Борисович, а это уже не моя епархия…

— Вот то-то и оно, дорогой мой генерал… — вздохнул Турецкий и одним глотком допил хорошо разбавленный коньяком кофе.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Нефедов. — Если хотите, можем устроить завтрак пораньше.

— Благодарю, я перекусил перед отлетом, так что, видимо, ваше расписание ради моей персоны нарушать не стоит. А вот как чувствую? Как в осаде. Как будто обложили со всех сторон и чего-то от меня ждут. А чего?

Готовых выводов? Но откуда они у меня могут появиться, если я еще толком сам ничего не знаю и не видел? Придется встречаться и разговаривать с каждым, кто выжил после катастрофы. И вот вы, кстати, в этом смысле очень могли бы мне помочь.

— Вопросов нет.

Турецкий усмехнулся:

— Это вы сейчас так говорите, Сергей Сергеевич. Подождите денек-другой, появится ясность. И, боюсь, вам начнут настойчиво не советовать оказывать мне посильную помощь. Но ведь все равно придется, вот какое дело! Ну а теперь, раз уж выпала такая возможность, я хотел бы и вправду задать несколько вопросов членам вашего замечательного, надо полагать, экипажа. Давайте-ка, друзья, по очереди и не торопясь, расскажите мне, что вы сами-то думаете по поводу падения вертолета?..

2

Осадное положение, которое поначалу вроде бы в шутку обозначил для себя Александр Борисович, оказалось вовсе не шуткой, а самой что ни на есть обыденной реальностью.

Уже с первых минут пребывания на сибирской земле, с того мгновения, как его нога коснулась бетонной плиты аэродрома, он ощутил вдруг себя словно под плотным колпаком всестороннего внимания. Нет, на него не были в упор устремлены десятки глаз или там оптических приборов, фиксирующих каждое движение, всякий взгляд в сторону, но ощущение этого постоянного наблюдения за собой, что, в общем-то, было далеко не новым в его профессиональной деятельности, как с ходу появилось, так больше и не отпускало. А как ты его чувствуешь, ни анализировать, ни тем более кому-то объяснять не стоило. Спиной ощущаешь такие вещи.

И так было теперь везде — в аэропорту у трапа самолета, где его встречал важный, но вежливый господин в форме полковника юстиции, оказавшийся заместителем прокурора края; в машине, которая ему была предоставлена той же прокуратурой на все дни его пребывания здесь; в reception отеля, этакого «Хилтона» местного разлива, где дама-администратор, с впечатляющими и вызывающими пристальный интерес формами, нарочито внимательно изучала его служебное удостоверение и командировочное предписание с автографом Генерального прокурора Российской Федерации; ну, и, само собой, в шикарном номере-полулюксе, с поистине сибирским гостеприимством обставленном тяжелой, антикварной мебелью, куда его, теперь уже явно не без собственного интереса, проводила кокетливая горничная. Оно было очень заметно, ее внимание. Хотя, возможно, и совсем иного рода. Но разве это так уж плохо? А если грамотно распорядиться своим временем, то полезность пребывания в Сибири можно «усугубить» и чем-нибудь весьма пикантным и приятным.

Даже в туалете не пропало ощущение, будто твою спину сверлит чей-то напряженный взгляд. Ну, черт бы их всех побрал! Нет, ребята, давайте лучше жить дружно!.. А то вам же хуже…

Впрочем, картина была традиционной — без пристального внимания местной власти он отныне, что бы кругом ни происходило, не останется. Значит, надо было немедленно предпринимать некоторые усилия в том направлении, чтобы освободить часть своих возможностей для дела, а другую часть вынужденно подарить сторонним наблюдателям, которые и будут фиксировать все его передвижения — как по городу, так и вне его.

Знакомый с обычаями всех традиционных служб, заинтересованных в том, чтобы постоянно находиться в курсе дел и, желательно, планов подопечного, Александр Борисович не стал откровенно демонстрировать свое желание проверить номер на наличие подслушивающих и подсматривающих средств, которые наверняка здесь уже имелись. Он сделал вид, что никакие подобные «штучки» его совершенно не интересуют. Однако и «занятый наблюдениями народец» тоже не следовало упускать из вида. Вот он и позвонил в краевую прокуратуру, сообщил, что прибыл благополучно, что его отлично встретили и разместили и теперь он готов приступить. Иными словами, прибыть к руководителю оперативно-следственной бригады, чтобы вплотную заняться изучением собранных материалов.

Он еще подумал, что здешние «деятели» поступили вполне логично, не отправив в аэропорт для встречи московского гостя этого руководителя. Зачем с ходу давать «важняку» возможность идти на обострения? Станет еще вопросы задавать. Советы высказывать о деле, в котором сам покуда, ни ухом, как говорится, ни рылом… Вот ты приедешь в «присутствие», разберешься, не торопясь, в материалах следствия, а мы пока посмотрим, кто ты таков и чем дышишь. И дальше видно будет, насколько ты контактен и куда простираются твои прокурорские амбиции.

Отвечая теперь на вежливые вопросы прокурора, Турецкий сообщил и о дальнейших своих планах до конца дня. Это следовало сделать открыто, чтобы отчетливо слышали все, кому требуется быть в курсе. Остальные же разговоры-переговоры отныне будут вестись только из тех мест, где «прослушка» исключается полностью. Что ж, осада так осада! Вот и начнем действовать применительно к искусственно созданным условиям.

И первым абонентом Александра Борисовича стал директор частного охранного предприятия «Глория», находящегося в Москве, на Неглинке, Денис Грязнов, племянник начальника МУРа Вячеслава Грязнова, старого и закадычного друга Турецкого. Номер его Александр Борисович набрал, находясь внизу, в холле отеля, где для неотложных нужд проживающих был специально отгорожен красиво оформленный застекленный павильончик лекарственно-парфюмерного назначения. Заодно Турецкий решил купить и флакон с пеной для бритья — старый, который он захватил из Москвы, больше шипел и плевался, нежели выдавал пену. За прилавком находилась толстая и ленивая девица, которой было все едино, чем торговать — парижской пеной для особо чувствительной кожи или презервативами. Она выдала покупку, отсчитала сдачу и безразлично отвернулась к окну. Что и требовалось. А Турецкий, отойдя в угол павильона, быстро соединился с Денисом.

Накануне вечером, предвидя всякого рода трудности, которые могут возникнуть в провинции, Александр договорился с Дениской, что, когда понадобится, тот сразу откомандирует в его распоряжение одного из своих сыщиков. С ними Турецкому приходилось работать не раз, и он превосходно знал все их многочисленные достоинства. Поэтому и вступать в долгие объяснения сейчас тоже не требовалось.

— Ты, дядь Сань? Молодец, вот по этой трубе и соединяйся со мной, прокола не будет. Ну что, окружили? Вниманием, я имею в виду?

— Дай хоть слово вставить! — сделав вид, что сердится, сказал Турецкий. — Мой номер семьсот тридцатый. Люди слишком даже заботливые. Хотелось бы проверить насколько, все понял?

— Так точно! — засмеялся Денис. — Кого прислать? Могу Севу, либо Филиппа, на выбор. И как срочно?

— Наверное, Филю, он в этих краях уже бывал. Город знает, да и неприметнее все-таки будет. А по поводу срочности… Хоть и завтра, а я подумаю, как оформить частное расследование. Вы ж не благотворительная организация, верно?

— Это точно, дядь Сань. Тогда до завтра?

— Давай, я буду весь день в прокуратуре.

— Он прилетит, устроится и сразу выйдет на связь. А тебя, между прочим, провожали, не заметил?

— Просто не обращал внимания. Впрочем, я и не сомневался. Тут складывается аналогичная картина. Это Филиппу для сведения. Постой, а ты-то откуда знаешь?

— Дядька попросил присмотреть.

— А-а, тогда понятно. Ну, привет дядьке. Жду гонца.

Турецкий засунул маленький мобильник глубоко во внутренний карман, а на пояс повесил другой, тот, номер которого был известен даже адвокату Белкину. Вот его-то и пусть засекают, если им очень надо. А сам адвокат, по всей видимости, появится тоже завтра. Как, вероятно, и полковник Рейман, и вдова генерала, и прочие лица, с которыми предстоит поработать с разной степенью интенсивности.

Служебная «Волга» с неработающей мигалкой ждала у подъезда отеля. Александр Борисович сел рядом с водителем.

— Поедемте в вашу контору, — беспечно сказал он, обернулся и увидел, как следом за ними, со стоянки от торца отеля, немедленно тронулись синие «Жигули». Ну да, сидеть на «хвосте» у московского «важняка» в «ауди» либо в «БМВ» даже для местного криминала, открыто похвалявшегося тем, что власть в городе и крае практически всегда принадлежала ему, все равно выглядело бы слишком наглым вызовом. А так — обычные дела. Но до прибытия господина Белкина — ни с кем никаких контактов. Потом видно будет…

3

Старший следователь по особо важным делам Главного управления Генеральной прокуратуры по Сибирскому федеральному округу, старший советник юстиции, то бишь полковник, Юрий Матвеевич Серов, рано располневший и облысевший мужчина, встретил гостя не то чтобы без пиетета, положенного хотя бы в отношении генеральских погон, но с настороженностью и одновременно заметной небрежностью в обращении. Не вышел навстречу в приемную, когда секретарша доложила ему о прибытии «важняка» из Москвы. Изображая невероятную занятость, неохотно оторвал от стула толстый свой зад и протянул через стол, заваленный папками с документами, вальяжную, ленивую руку. Вот ведь, черт его знает, глянешь в первый раз на человека и сразу чувствуешь к нему антипатию. Или они тут, в своем федеральном округе, и вправду представляют себя удельными князьями, на которых даже у царя-батюшки управы не находится? Зря, ей-богу, напрасно. Местечковый гонор никогда и никого к добру не приводил.

Так решил для себя Турецкий и избрал соответствующую тональность для дальнейшего разговора. Не идя, однако, и на откровенное обострение. Ведь, возможно, как это нередко случается, у этих местных деятелей просто срабатывает застарелый синдром против «варягов», которые являются в их заповедные края лишь затем, чтобы отнять лакомую добычу? «Володеть ими», как выражается летопись? Тогда, понятно, кому ж захочется делиться с трудом добытой славой? Либо кое-чем, гораздо более существенным, что с оной напрямую связано? Но слегка щелкнуть по носу все же следовало.

— Поразительная вещь, коллега, — закуривая без разрешения хозяина достаточно приличного по прокурорским меркам кабинета и рукой отгоняя струйку дыма, начал Александр Борисович, — в материалах, представленных вами в Генеральную прокуратуру по прямому указанию, насколько я понимаю, вашего федерального прокурора, выводы следственной группы можно рассматривать как окончательные и пересмотру не подлежащие. Несмотря на то обстоятельство, что аварийная комиссия фактически не дала до сих пор своего официального заключения. Разве выводы столь авторитетной комиссии не являются для вас решающими в таком деле? Вы полагаете, это правильно? Или у вас имелись свои собственные неопровержимые аргументы, которые пока просто не отражены в деле?

— Вы прибыли сюда специально для того, что выяснить только этот вопрос? Или у вас появились серьезные, действительно стоящие, возражения против конкретных выводов оперативно-следственной группы? — Показалось, что Серов слегка, едва заметно, ухмыльнулся с этаким вызовом.

Ишь ты, а ему палец в рот не клади! Неужто так прочно чувствует своей задницей стул, на котором восседает? Или нарочно нарывается на скандал, чтобы обернуть его себе на пользу? Вот, мол, явился не запылился, все сам наперед знает, а у нас своя голова, и чужие нам без надобности… «Не-а, — сказал себе Турецкий, — ни хрена у тебя, дружок, не выйдет…»

— В связи с вашим вопросом я вспомнил, коллега, байку одного моего приятеля, известного актера… В прошлом, как мы сегодня говорим, столетии еще было. Приехал в хороший провинциальный театр, ну, скажем, в Ярославль, где свои вековые традиции, новый режиссер. И затеял он ставить классический спектакль про царя, бояр, ну и все такое прочее. Вроде «Царя Федора Иоанновича» Алексея Константиновича Толстого. А один из старейших на театре актеров и говорит ему, молодому режиссеру, что пьеса эта — для них не открытие, ставили уже, бывало, великих стариков тоже помнят, которые режиссировали спектакль. Но новый не слушает, все, говорит, будет теперь иначе, как я вижу. Даже трон, говорит, царский поставим не традиционно в левый, а в правый угол. Да неудобно нам так, возражают актеры и на те же традиции ссылаются. Ничего, зато мне удобно, а вы привыкнете. Короче, перестроил он все мизансцены по-своему, отрепетировали и вышли на премьеру. И вот, когда дали занавес, вышел вперед тот самый старейший из них, что главного боярина играл, и говорит: «А теперь, бояре, поставим трон на место». И передвинули его в тот угол, в котором привыкли видеть. А режиссера, рассказывают, тут же инфаркт хватил.

Серов хмыкнул, и на миг в нем даже появилось что-то живое, в смысле человеческое.

— Значит, вы приехали определить трон на место, так вас следует понимать?

— Вот теперь я готов поверить, что мы сработаемся. То есть сумеем найти общий язык. Занять единую точку зрения, если хотите. Чтобы в конечном счете выполнить личное поручение нашего президента. Но только совместными усилиями, коллега, с вашей помощью. Сами понимаете, задания подобного рода принимаются исполнителями как данность, что совсем не исключает активного проявления личной инициативы.

— Возможно, — Серов пожевал губами, поморщился, как от чего-то горького во рту, а может, от дыма сигареты, — вам наверху, в столице, и представляется ясным как белый день… И вы уже имеете свой, единственно верный, взгляд на причины и следствия данного события. Повторяю, но не утверждаю, возможно. Однако, если вы внимательно и непредубежденно ознакомитесь с показаниями потерпевших, могу вас уверить, что ваши соображения практически ничем не будут отличаться от моих. Готов поспорить, извините, но вы сами избрали такой стиль общения.

Ну, молодец! Ну, артист!

— Так я ж вот и прилетел… ознакомиться. Атмосферу понять, почувствовать на собственной шкуре. Иначе бы просто вызывал вас к себе в Генеральную вместе с делом. В одну дуду, значит, дуют? А чего так дружно, не задумывались? А вот я задумался. После того как получил довольно-таки лестное предложение от некоторых… людей — ну, за то, чтобы не ворошить подробностей катастрофы, спустить, так сказать, дело на тормозах. Но разговор-то у нас был как бы прикидочный, требовались некоторые уточнения, детали. Вы-то небось тоже что-то подобное… проходили, да? И определенное давление, поди, испытали? Или пока нет?

Серов пожал плечами — понимай как хочешь. Но при этом быстро, словно украдкой, взгляд его метнулся по сторонам. Ага, и тут, выходит, приготовились? Или это он еще не дозрел до честного ответа? Если вообще когда-нибудь дозреет, судя по тому, как лысая его макушка стала тонуть в пышных плечах. Не ожидал столь откровенного и даже циничного признания?

— У нас здесь довольно сложные условия работы… — неохотно пробормотал он. — Сибирь — это вам не Москва. Тут свои законы правят.

— Это уж мы понимаем, не первый год замужем, — кивнул Турецкий. — Но давайте с вами, Юрий Матвеевич, договоримся следующим образом. Вы мне передаете для ознакомления все ваши наработки, определяете тихий угол в вашем доме, где бы я мог устроиться, побеседовать с людьми, допросить, кого посчитаю нужным, и обеспечиваете городской телефонной связью — звонить же станут, зачем ваших сотрудников обременять, верно? А потом мы с вами вдвоем обсудим, подумаем, как действовать дальше, и… словом, договоримся. Нужно будет — помощь потребуем, не откажут ведь? Да я так уже понимаю, что нам многие местные лица искренне готовы помочь доблестно завершить расследование. Или я не прав?

— Еще как готовы! — хмыкнул Серов, но Турецкий не принял, точнее, сделал вид, что не понял его тона.

— Вот и славно. Так куда вы меня?

Для «посланца президента» нашелся не угол, а вполне приличный свободный кабинет. С негромко работающим холодильником, в котором стояло несколько пластиковых бутылок местной минеральной воды. Заранее обеспокоились, догадывались наверняка, что обычным «ля-ля» у них не обойдется. Стояли и два телефона — городской и внутренний, лежал под стеклом на письменном столе ротапринтный список необходимых абонентов из городских и краевых служб, включая приемную губернатора, фамилия которого была заключена в аккуратный черный квадратик. Значит, совсем новый список.

Оглядевшись и прикинув, где могла быть смонтирована необходимая аппаратура, Александр Борисович бросил на чистую поверхность стола пухлую папку — «Дело», сел, протер носовым платком очки и открыл ее. Но через минуту улыбнулся и снова оглядел кабинет. Представилось, как сейчас напряглись «служивые люди», наблюдая за ним и вслушиваясь в каждое, даже невольно брошенное, слово.

А он ведь нарочно сделал весьма прозрачный намек на состоявшийся в Москве разговор с адвокатом Белкиным, хотя и без упоминания его фамилии. Но это неважно, те, кому надо, знают, о ком речь. А легкий демарш Турецкого заставит адвоката форсировать события, не ждать, когда его хозяева, или как там они себя именуют, станут решать, что делать дальше, а будет настаивать на обязательном продолжении диалога. Ведь такого рода намек у тех, на кого он рассчитан, не пройдет незамеченным. Или же сам Серов, если он повязан вместе с другими, заявит им об этом. Важно в данный момент занять их мысли возможным соглашением и тем самым освободить себе руки для розыскных действий. Но здесь главная роль будет отведена теперь Филиппу Агееву, сыщику из агентства «Глория».

Года два, что ли, назад тут уже случилась крупная разборка, в которой участвовали и краевые власти, и местный криминал. Тогда, помнится, и прилетал в эти края приятель Турецкого, адвокат Юра Гордеев, тоже, кстати, из бывших следователей, чтобы восстановить попранную справедливость. А помогал ему как раз Филипп Агеев. И неплохо, насколько известно было Александру Борисовичу, справился со своей задачей. Так пусть постарается и теперь.

И еще Турецкий совсем не зря заметил Денису Грязнову, что никакой благотворительностью здесь «пахнуть» не будет. В конце концов, если семье генерала, его многолетнему, скажем так, другу и помощнику Игорю Рейману важно знать правду, значит, придется маленько раскошелиться. Частный сыск стоит денег. А сам Турецкий заниматься им не смог бы. Во-первых, без опытных помощников не обойтись, а во-вторых, тут их просто нету, даже и искать не стоит, наверняка все давно куплено. Да к тому же и пара тысяч долларов — по нынешним временам — не бог весть какие деньги. Зато уж и за качество можно будет отвечать — без туфты и подделок…

Ну ладно, это завтра. А сегодня необходимо составить полный список, со всеми сопутствующими сведениями, тех людей, которые проходят по делу потерпевшими. И Турецкий углубился в работу, выписывая для себя на отдельный листок фамилии тех, кто в настоящий момент еще находился в госпитале либо проходил лечение в домашних условиях, если травмы были недостаточно опасными. Но получалось так, что далеко не все они были здесь, в городе, нескольких пострадавших отправили по месту их жительства, то есть в Минусинск, Шушенское. Значит, придется лететь и туда. Вот и пригодится знакомство с Сергеем Сергеевичем Нефедовым. Уж он-то, надо полагать, не станет афишировать вояжи Турецкого, ибо это тот самый случай, когда действительно защитить честь его мундира может исключительно правда, добытая следователем, даже если она все-таки окажется горькой.

Неожиданно резко зазвонил городской телефон на столе. Турецкий, который в этот момент задумчиво про-сматривал список, прикидывая, как установить очередность посещений, исходя хотя бы из возможной значимости показаний пострадавших, вздрогнул и посмотрел на аппарат с недоверием. С чего бы это он? Но трубку поднял. И сразу улыбнулся, услышав знакомый, вкрадчивый голос.

— Добрый вечер, Александр Борисович, вас беспокоит некто…

— Уже узнал, Зорий Августович. Вы в городе?

— Нет, я еще в Москве, завтра прилечу. Хотелось бы выбрать удобное время в вашем, не сомневаюсь, плотном графике.

— Ну вы же теперь знаете, где меня найти, — снисходительным тоном заметил Турецкий. — Так в чем проблемы? Предложите свой вариант…

Вот это да! Ну гениально работают! Уже все знают…

— Может быть, действительно теперь пообедаем? И не на скоростях, не на бегу, так ведь и желудок испортить недолго, верно?

— Еще как верно! — поощрил идею Турецкий.

— Ага, ну так я прилечу и сразу отзвоню, если вы не против моего предложения. Где-то в начале второй половины дня, устраивает? Заодно и отличное местечко предложу, вам наверняка понравится.

— Договорились.

— А наша с вами проблема, милейший Александр Борисович, оказывается, вполне решаема, да-с!

— Очень рад этому обстоятельству. Всего хорошего.

Ну вот, диалог и состоялся. Разговор конечно же ими записан. И теперь эта запись — прекрасный повод для шантажа. Если только у них что-нибудь вообще получится. Но ведь чтоб получилось, им придется раскрыться, обозначить, так или иначе, свое инкогнито. Короче, выложить карты на стол. Ну а уж блефовать нас учить-то не надо, не стоит за лохов держать и фуфло подсовывать. Да ведь и не в покер играем…

Но как практически мгновенно отреагировали-то! Часа, наверное, не прошло, как «намекнул» Серову, и вот уже первая ласточка. Торопятся… Потому что не очень уверены в себе или тут какие-то иные причины?

Александр Борисович вдруг опечалился, подумав, что было бы очень жаль, если бы источником информации сознательно выступил следователь Юрий Матвеевич. Все-таки что-то в нем промелькнуло нормальное, не сволочное, хотя, возможно, и основательно задавленное этой проклятой его абсолютной зависимостью от воли местных товарищей… Ну, не господ же! Да и какие они господа?! Они очень хотели бы таковыми выглядеть, это другой вопрос, да не дал Бог свинье рог, и правильно сделал. Уж тогда она бы такого наворочала! Но они и не «отморозки» — те вообще не стали бы устраивать «базар» с каким-то следаком, у них свои методы воздействия…

Однако, осаду ведут по всем правилам своего, уголовного, восприятия мира…

4

Они прилетели, как сообразил Турецкий, одним рейсом.

Накануне, вечером, Александр Борисович еще раз связался с Денисом и сообщил о том, что ожидает известного адвоката Зория Белкина, и если Филиппу придется с ним случайно встретиться, то чтобы постарался не светиться, неизвестно, как дела сложатся в дальнейшем.

И теперь «важняк» стоял возле широких ступеней провинциального «Хилтона», ожидая адвоката, сообщившего из местного аэропорта, что он уже едет. Белкин предложил сразу двигаться дальше, в какую-то забавную, по его словам, «резиденцию», где есть буквально все, что угодно душе. Отчего же не согласиться? За спрос ведь денег не берут. Правда, есть и другая присказка: за вход— рубль, а вот за выход… Но тут уж, видимо, как кому фантазия подскажет…

Итак, он стоял на самом солнцепеке — конец апреля здесь выдался чрезмерно жарким и сухим, ни намека на какой-нибудь освежающий дождичек — и посматривал на часы: Белкин должен был подъехать уже с минуты на минуту.

Но первым, кого он увидел, был Филипп Агеев. Невысокий, щуплый на вид, он спокойно выбрался из-за руля неприметных таких, серых «Жигулей» шестой модели, которые остановил метрах в пятидесяти в стороне, обошел машину, зачем-то пнул ногой оба передних колеса и лишь потом поднял как бы случайный взгляд на Турецкого. Но не сделал никакого движения навстречу. Не стал проявлять инициативы и Александр Борисович, только с усмешкой наблюдал за действиями сыщика. А тот, словно бы невзначай и уж вовсе безадресно, мотнул слегка головой в сторону магазина, занимавшего правое крыло первого этажа отеля, и отправился туда.

Александр Борисович постоял, еще раз поглядел на свои часы, покачал головой с явным осуждением, а затем, похлопав себя по карманам, «вспомнил», что сигареты кончились. Вот и предлог заскочить в магазин.

Встретились они уже в небольшой очереди перед кассой. У Фили торчали из карманов две бутылки пива, а Турецкий держал в руке блок сигарет «Честерфилд».

— Откуда машинка-то? — негромко спросил Александр Борисович вместо приветствия.

— Старые контакты. Позвонил из Москвы, попросил обеспечить. Это — потом. Какие планы?

— Жду Белкина, поедем куда-то в «резиденцию»…

— Знакомо. Расслабляться?

— Понятия не имею. Скорее, думаю, торговаться, я слишком большую сумму заломил. И у меня имеются еще дополнительные условия. Вот тебе список тех, с кем будем встречаться. — Турецкий достал из кармана вчетверо сложенный листок с фамилиями, адресами и краткими характеристиками — что за человек и чем занимается. — Погляди, прикинь. Бабки есть?

— Пока да, — хмыкнул Филя. — Номер твоей мобилы мне известен, запоминай мой. — И он продиктовал цифры своего телефона. — Освободишься — звони, и я подойду, проверю, что там у тебя в номере. Но будь, осторожен, здесь секут такие суки… А твоего адвоката я видел, летели вместе, так что он будет тут совсем скоро… Ах ты, моя красотка! Ах, крохотулечка! — почти запел он, оборачиваясь к толстухе кассирше, которая как-то сразу расцвела, а то сидела сердитая, и выставил перед ней две бутылки пива. Потом что-то шепнул ей в самое ушко, отчего она захихикала, кокетливо задвигала полными плечами и небрежно швырнула пробитый чек в корзинку.

«Вот так надо охмурять этот контингент!» — словно бы сказал взглядом Филя, расплатился и, забрав свои бутылки, ушел.

Белкин уже подъехал. Во всяком случае, у входа в отель стоял теперь большой черный «мерседес», а адвокатам уровня Зория Августовича, вероятно, других машин в провинции и не полагалось. Вот тут уж действительно положение обязывает.

Турецкий подошел, увидел его и изобразил легкое удивление, которое любой смог бы истолковать следующим образом: вот только на минутку отошел, а тут и вы, любезный! Какая неожиданность! Точно то же самое сыграл и Белкин. С той разницей, что он немедленно выбрался из машины и шагнул навстречу следователю с дружески распростертыми руками — обняться, что ли, решил прилюдно? Или и этот акт кем-то фиксируется? Нет, обошлось без объятий, просто дружески пожали руки, после чего, следуя приглашению адвоката, Турецкий сел на заднее сиденье шикарной машины. Белкин устроился рядом.

— Поехали, — сказал он, и машина тронулась, значит, все было обговорено заранее.

Некоторое время молчали, словно готовились к серьезному разговору. Поглядывали по сторонам. А машина выехала уже за городскую черту и теперь мчалась вдоль Енисея. Картина была местами просто завораживающей. Белкин заметил реакцию Турецкого.

— Впервые в этих местах?

— Бывал, но зимой, не тот вид. Хотя тоже впечатляет.

— А я, между прочим, успел совершенно случайно познакомиться в самолете с вашими… э-э, знакомыми. — Он засмеялся. — В частности, с Игорем Иосифовичем Рейманом, да. И знаете, к какому пришел неожиданному выводу? А к тому, что мы часто сами себе многое усложняем в жизни… — Адвокат откинулся на спинку сиденья, придав лицу выражение многозначительной задумчивости. — Да-да, создаем якобы серьезные проблемы из весьма незначительных в своей сущности вещей, а затем с большевистской настойчивостью кидаемся их решать, забывая, что сами по себе они иной раз и яйца выеденного не стоят. Не так ли? Или у вас другое мнение, Александр Борисович?

— Ну отчего же? Господин Черчилль был по-своему прав. И не мне осуждать некоторую его недальновидность, приводившую к известным ошибкам. Впрочем, история в конечном счете все сама расставит по полочкам. Но это, простите, общие места. А к чему сей многозначительный пассаж? Он что, каким-то боком имеет отношение к вашему знакомству с Рейманом? — И Турецкий с иронией уставился на Белкина.

Ну да, как же, смутишь такого матерого хищника!

— Вы поразительно догадливы, коллега! — рассмеялся адвокат. — Конечно, о чем же еще могли говорить, находясь в одном самолете на протяжении нескольких часов, двое заинтересованных людей, как не о том деле, ради которого они летят на край света, в сибирскую глухомань? Естественно, обозначились границы интересов, некоторые возможности достижения, скажем так… консенсуса в отдельных аспектах общих забот… И вообще, дорогой Александр Борисович, я все больше прихожу к убеждению, что нынешний, двадцать первый век становится наконец эпохой всеобщего поиска согласия, взаимопонимания, как говорят французы, rapprochement des opinions — сближения мнений, понимаете?

— Чего ж тут не понять? Значит, надо полагать, что, согласно вашему, извините, «опиньону», и войны прекратятся, и преступники всех мастей вдруг одумаются и заживут жизнью мирных и законопослушных обывателей, и… словом, и так далее? Красиво, коллега, но безнадежно наивно. А чего вам, в связи с подобным философским выводом, возразил Игорь, если не секрет?

— Ну почему вы считаете, что так уж сразу и возразил? Вовсе нет. Он-то как раз разделяет, точнее, надеется…

— Надеемся мы все, — вздохнул Турецкий, — даже когда и не видим ее, этой проклятой госпожи надежды. Такова, видимо, порода человеческая. Но я пока не вижу, к чему вы клоните, уважаемый Зорий Августович? Намекаете, что пора бы и нам с вами, я правильно понял? — Вопрос прозвучал, возможно, резче, чем хотелось бы Александру Борисовичу. Но просто надоедать уже стали ему эти адвокатские хождения вокруг да около.

— Ну вот! А вы еще сомневаетесь! Конечно, пора бы и нам понять друг друга… Но в данный исторический момент я бы не хотел торопиться, чтобы преждевременно не портить аппетита…

— Значит, потом можно?

— Экий вы, ей-богу… — Белкин укоризненно покачал головой и взглядом показал на спину шофера.

Вот те на! Это еще что за фокусы?! Или у Белкина есть нечто такое, о чем он не хотел бы оповещать своих хозяев? Или — хозяина? А все эти его экзерсисы — не более чем обычная болтовня? Возможно… Ну, подождем!

И Турецкий снова стал наблюдать за дорогой, даже назад обернулся, успев заметить при этом три машины, следующие за их «мерседесом»: пару иномарок и серого такого «жигуленка», отставшего аж на два поворота дороги. Мало ли кто там катит по своим делам! Но Турецкий, не испытывавший никакого страха или неуверенности, почему-то сразу почувствовал себя спокойнее…

«Резиденция», как назвал это место адвокат, открылась неожиданно. За очередным поворотом шоссе потянулся высокий и плотный забор из бетонных плит. Дальше — фигурные кованые ворота, которые раздвинулись, едва «мерседес» и одна из иномарок завернула к ним. А две другие машины, как успел заметить Турецкий, промчались дальше. Но на них, вероятно, никто не обратил внимания: движение на трассе было довольно-таки активным, и следить за всякой проезжающей мимо машиной — работа пустая, лишенная смысла.

Данная «резиденция», как стал объяснять Турецкому адвокат, была и в самом деле тем местом, где губернатор края всегда привечал высоких гостей. А недавно, можно сказать буквально за несколько дней до своей нелепой гибели, он планировал устроить блистательный прием в честь президента, который, как известно, обещал ему лично присутствовать на открытии олимпийской лыжной трассы. Для чего уже были разосланы — именные приглашения ряду известнейших в стране лиц из артистического и музыкального мира, которые участвовали в прошлой выборной кампании Орлова и хорошо преуспели в ней. Все-таки не дотянул Алексей Александрович, вечная ему память и земля, как говорится, пухом, до конца второго срока своего губернаторства. А вообще, событие обещало быть, конечно, очень громким. Кабы не такая трагическая случайность, истинно, все под Богом ходим…

Эти присказки и ссылки на Господа начали Турецкому надоедать, ханжеством от них несло за версту. К тому же не расшаркиваться друг перед другом приехали. Обедать так обедать, чего, понимаешь, тянуть кота за хвост?

А что — резиденция, ну так какие проблемы? Тем более что, судя по обилию всякой прислуги, здесь уже успели обосноваться новые хозяева. И вряд ли, будь сегодня жив Орлов, оказался бы здесь господин адвокат со своим «коллегой», с которым он собирался попутно, может быть даже во время перемены блюд, решить и свои, сугубо меркантильные, проблемы. Не бесплатно же станет пахать на финансовых и криминальных дельцов известный член Московской городской коллегии адвокатов!

И снова угадал Турецкий. Белкин перешел к делу, причем решительно и словно отринув всяческие сомнения, которые, возможно, у него еще оставались, именно после того, как они покончили с чудесной, золотисто-шафранного цвета, стерляжьей ушицей и ожидали, когда им подадут зажаренного на вертеле сибирского осетра.

— Сегодня, надо понимать, у них тут рыбный день! — не без юмора заметил Зорий Августович, еще только проглядывая обеденное меню. На что Турецкий не удержался и спросил:

— А что, это заведение теперь открыто и для широкой публики?

Белкин внимательно, поверх очков, поглядел на него, улыбнулся и ответил:

— Широко известной в крайне узких кругах.

— Я так и думал, — кивнул Александр Борисович.

Как, должно быть, лестно, когда тебя относят к избранным! Да еще в узком кругу!

И вот наконец наступил момент истины.

— Если вы не запамятовали, милейший Александр Борисович, я имел уже честь объявить вам, что некоторые не самые главные проблемы, связанные с количеством… ноликов, — он пальцем изобразил на крахмальной скатерти несколько кружочков, — оказались вполне решаемы.

— Да, — коротко ответил Турецкий.

— При одном условии, — поторопился Белкин и стал ждать новой реакции, но Турецкий с равнодушным выражением молчал. — Фокусы тут не пройдут… извините за некоторую грубость. Но ведь и против правды, как известно, не попрешь, верно? Вас очень хорошо знают те, кто кровно заинтересованы в том, чтобы дело благополучно прекратилось. И в этом случае, опять-таки, если у вас остаются сомнения в вопросе, как поступить, приняв, скажем, сейчас выставленные условия, а после передумав, вы чрезвычайно сильно подвергаете себя ненужному риску. Я понятно изъясняюсь?

— Одну минуточку. Давайте-ка, любезный Зорий Августович, сперва расставим все акценты. Как помнится, я ни разу не сказал вам, что готов по первому же свистку, подобно послушной собачке, остановить мчащийся поезд. Да это мне, собственно, и не под силу. Речь у нас с вами пока шла лишь о том, что вы назвали практически недавно, часу не прошло, сближением мнений. Выяснением взаимных точек соприкосновения. Установлением, хотя бы для начала, некоторого взаимопонимания между мной и, к примеру, вами. Либо — вашими «заказчиками», простите мне расхожий нынешний термин, и, скажем, тем же президентом, который поручил мне вести честное и объективное расследование. Разве не так? Или тогда, значит, я вас где-то неправильно понял?

Белкин, отрешенно глядя на него, молчал. И губы его были поджаты, словно он усилием воли сдерживал готовые сорваться возражения.

— Хорошо, мы оба могли слегка заблуждаться, желая поскорее и к общему согласию решить обоюдоострую проблему. Но в данный момент я вовсе не собираюсь отыгрывать назад, нет. Речь у нас, еще там, в Москве, если помните, вдруг коснулась такого термина, как совесть. На что я вам, — Турецкий широко и открыто улыбнулся, — сказал, что моя личная совесть, вероятно, удовлетворилась бы миллионом долларов, а вы при этом вспомнили знаменитого Остапа, верно? И оба мы засмеялись. Вы, возможно, от неуверенности, что ваши хозяева смогут принять подобное, мягко выражаясь, идиотское предложение, а я от грандиозности суммы, которую себе и представить-то не могу. Далее. Вы объявили, что вопрос решаем. В каком, простите, смысле? Вы привезли миллион? Но тогда где же охрана?

— Вы позволите? — наконец выдохнул Белкин.

— Разумеется, коллега.

— Ну, о миллионе баксов не может быть и речи. Мы все так и поняли ваши слова, в качестве удачной шутки.

Турецкий молча выразил свое удовлетворение объяснением.

— Но ту сумму, которую мне было предложено обозначить, вы, надеюсь, помните? Так вот, она может быть, естественно, увеличена до… скажем, до разумных пределов.

— А что? — задумчиво заметил, словно самому себе, Александр Борисович. — Возможно, и в этом есть некий смысл. Я продолжаю знакомиться с материалами дела. Веду, не исключаю и такого, собственное расследование. Или доследование, называйте как хотите. Но при этом имею в виду его финал, в котором мысль о том, что губернатор Орлов не Стал жертвой целенаправленной и жесткой политики, направленной на его полное отрешение от власти, а все оказалось делом простого случая — пусть трагического и нелепого, — вот такая мысль должна остаться путеводной. Если выражаться высоким штилем советской эпохи.

Турецкий увидел, что адвокат слушал его уже с явным интересом, и продолжил свои рассуждения:

— Обычно ведь в нашем деле как бывает? Да и вам самому об этом прекрасно известно. Все знаем даже имена тех, кто кровно заинтересован в том, чтобы строптивый губернатор быстрее покинул мир сей — их ведь вычислить не трудно, коллега. Но вычислить — это одно, а вот доказать — совсем другое. Можно, конечно, попытаться вылезти из собственной кожи в поисках убедительных доказательств, а можно и не вылезать, никто тебя не осудит за то, что ты испытываешь ужас и отвращение, например, к физической боли, правда? Это уже свойство физиологии человека, а не его характера, духа. А совесть — она хоть и болит иной раз, но мы же знаем — пожмет-пожмет и пройдет, и все забудется…

— Вот видите? — будто обрадовался Белкин. — А сами относитесь с иронией к моей идее консенсуса. Ах вы! — И он даже изволил, что называется, пальчиком пригрозить этакому непослушному и шаловливому «важняку». — И все-то вы отлично понимаете, Александр Борисович. Скажу больше, я даже рад такому, — он подчеркнул это слово, — повороту нашего разговора! Разумеется, только абсолютно недалекий человек станет выпрыгивать из собственной шкуры…

«От видимой удачи он становится невнимательным, — подумал Турецкий. — Из шкуры, скорее всего, придется выпрыгивать именно ему, когда он вынужден будет доказывать невиновность своих клиентов. А у меня речь шла о собственной коже… И это много больнее».

— А что касается суммы, то она вполне, я думаю, может быть и удвоена, и даже, пардон, утроена.

— Мне тоже кажется, что для кого-то триста, например, тысяч долларов — это крыша мира, верх мечты и блаженства. Но давайте пока оставим и эту не самую главную в данный момент тему. Мне не надо вам объяснять, что значит проведение объективного расследования?

— Полагаю, что нет! — Хорошее настроение определенно вернулось к адвокату.

— Значит, для начала договоримся так. Я занимаюсь своим делом, и мне никто не мешает. Потому что любая помеха будет мной немедленно расценена как срыв нашего с вами устного соглашения. Когда я закончу порученное мне дело, я, пожалуй, готов буду поделиться, опять-таки лично с вами, своими выводами. Мне бы не хотелось, чтобы еще и между нами возникали какие-то новые посредники. Иначе какой же, к черту, консенсус?! Какое, как вы сказали, сближение «опиньонов»? Напротив, как утверждал один мой приятель, полнейшее недопонимание!

— Не вижу оснований для внесения протеста, — с приветливой ухмылкой развел руки в стороны, словно раскрыл свои объятия, Белкин.

— Отлично. Тогда передайте вашим клиентам, чтобы они сняли осаду. В ней уже нет ни малейшей нужды.

— Ка-акую оса-аду?! — изумленно протянул адвокат.

— Обыкновенную. Вы только передайте, а они сразу поймут, о чем речь. Ну и где же ваш хваленый осетр? В Ростове ел, в Москве угощали, на Каспии сам готовил, а вот сибирского до сих пор пробовать как-то не доводилось…

5

Имелось у Филиппа Агеева одно отменное качество: он действовал на женщин, особенно средних лет и одиноких, словно хитрый змей на лягушку. То есть иной раз просто откроет рот и уставится на нее, а она, даже если и не хочет, и боится, все равно, будто магнитом, сама притягивается к нему. А уже потом, припав к его мощному обнаженному плечу, как правило, начинает жаловаться… нет, правильнее сказать, жалиться на свою нескладную жизнь, да еще и слезу подпустит — для полной уже искренности. Но где ж, и в самом деле, отыскать одинокой бабе такого вот, вроде бы снаружи и невидного, а на поверку-то, оказывалось, прямо-таки неутомимого да ласкового, не говоря уж о том, что и не жадного любовника? Или они уже нюхом чуяли в нем редкую по нынешним временам силу и надежность? А что, вполне возможно и такое… Но и он, следует отдать ему должное, ни разу не разочаровал ни одной из тех дам, с коими его перехлестывала судьба.

Так получалось, что беспокойная служба сыщика требовала от него отточенного умения постоянно и неутомимо поддерживать фривольно-серьезные отношения, причем чаще всего с обслуживающим персоналом — в магазинах, офисах, гостиницах и прочих местах, куда закидывала его чисто профессиональная необходимость. Серьезная школа спецназа на двух войнах, а также потрясающая способность втираться в доверие к тем, кто и сам просто мечтает, чтобы в него (либо в нее) «втерлись» — во всех, без исключения, смыслах, — делали его присутствие в любых операциях необходимым бесспорно.

Все это уже давно знал Александр Борисович. Но он, блюдя, как днем договаривались, конспирацию, был поражен, когда, вернувшись в отель и поднявшись к себе на этаж с ключом от номера, взятым у администратора, увидел на коротеньком диванчике, рядом со столиком горничной, вольготно раскинувшегося Филю. А возбужденные глаза горничной — не той сексуальной малышки, что вчера строила глазки Турецкому, но сменившей ее на боевом посту пухленькой, зрелой дамочки, втиснутой в замечательный по своей провинциальной наивности гостиничный «прикид», — определенно указывали на то, что Филя не потерял даром времени. Ну, ходок! Будучи человеком, возможно, не самых твердых на свете принципов касательно женского пола, Александр Борисович не завидовал, конечно, но глубоко уважал многочисленные таланты Агеева. И когда появлялась такая возможность, выбирал себе в партнеры именно его.

Не владея ситуацией, Турецкий хотел равнодушно пройти мимо, чтобы потом, может быть завтра, сделать Филе приличный втык. Однако этот нахал лукаво подмигнул ему, приподнимаясь с диванчика и убирая свою руку из-за спины горничной:

— Добрый вечер, шеф. У вас все в порядке? Если я вам еще сегодня нужен, слушаю команду. Если нет, готов получить задание на завтра.

И, увидев, что Сан Борисыч, как Турецкого обычно звали в «Глории», причем обязательно на «ты», несколько обалдел, доиграл свою роль самостоятельно:

— Понял, шеф! Через минуту я у вас.

И снова присел на диванчик, будто собирался, в свою очередь, дать важное задание уже «плывущей» горничной.

Когда Агеев вошел в номер, Турецкий стоял посреди комнаты с разинутым ртом, из которого, по всем правилам, в этот момент должен был литься нескончаемый поток, как справедливо заметил бы протопоп Аввакум, живи он в наши дни, «блядословных укоризн». Но Филя лишь небрежно отмахнулся и сказал, садясь на стул:

— Спокойно, Сан Борисыч, здесь теперь полный порядок. Я ж предупреждал, что суки! Понатыкали разве что не в унитаз. Теперь все чисто. Проверено, можешь быть спокоен.

— Погоди, Филя, — нахмурился Турецкий, — зачем же так-то? А вдруг мне понадобилось бы, чтобы они получали некую информацию?

— Так и я не с бухты-барахты, прикинул все-таки. Олечка сказала, что за последние несколько дней здесь никаких техников, в смысле электриков и прочих служб, не появлялось. Значит, все закладки — старые. Что ж эти деятели, по вашему мнению, еще за неделю готовили для вас номер? Абсурд. Никто ничего не знал, просто вас сунули туда, где стоит оборудование, вот и все. А я ничего не снимал, но поставил здесь такую штуковину, что лучше бы им не слушать: оглохнут от треска. А вот глазок есть, но он только в спальне, имейте в виду. Наверняка «пишут» постельные сцены. Я потом покажу. Но вы ж, как я понимаю, и не собираетесь подавать им компромат на себя прямо из койки?

— Нет, ты все-таки великий артист! А как же ты вообще решился? Мы ж договорились, кажется…

— Вы сами обмолвились об осаде, вот я и предпринял некоторые меры. А Олечке я объяснил все просто. Я приставлен к вам одной спецслужбой, чтобы охранять днем и ночью, но обязательно незаметно. Для других, естественно. А она с некоторого времени уже вполне свой человек. И все мне про себя рассказала. И про дочку, которая еще в школе учится, а воспитывать почти взрослую девочку одной невероятно трудно. Я посочувствовал, привел некоторые примеры. Она загорелась, попросила продолжить собеседование. Ох и смелая девушка! Да, кстати, у меня теперь две квартиры. Конспиративная — на Гоголе, восемь, ее мне сдала на несколько дней Олечка. У нее там три комнаты, одна — моя. А вторая здесь, этажом ниже, — служебный номер. Так что видеться можем в любой момент, когда возникнет нужда. Прописан под этой вот фамилией, — Филипп протянул паспорт на имя Верховского Сергея Никодимовича, но со своей вклеенной фотографией. — Не смущайтесь, ксива, можно сказать, подлинная, оперативная.

Ну да, понял Турецкий, это еще с тех времен осталось, когда ребята работали в МУРе, у Славки Грязнова. Это уже потом ушли в им же организованное частное охранное предприятие, названное «Глорией», что в переводе значит — Слава. Но не Славка, это очень важно. Да и Грязнов-старший в чрезмерном бахвальстве как-то замечен до сей поры и не был… А документ, значит, своего рода прикрытие. Сложен мир, о господи!..

— Так ты лекцию даме читал в служебном номере, что ли? — усмехнулся Турецкий.

— А где ж еще? Да ты не бери в голову, все в порядке. И вообще, я заметил, чем проще человек, тем и с ним проще. Честнее себя чувствуешь.

— Смотри-ка, целая философия… Вот и меня сегодня ею угощали.

— Появились новые проблемы?

— Они у меня появятся, скорее всего, в самом конце, — вздохнул Турецкий. — Но я им поставил условие: снимаете осаду, я делаю свою работу, а вот когда закончим и будет видно, что перевесит, тогда и вернемся к разговору. Деньги приличные предложили, триста «кусков». Зеленых, разумеется.

— А что, не хило! Может, тогда не станем торопиться? Кто-то ж должен дать дуба первым, как говорил Ходжа Насреддин, либо хан, либо ишак, либо его хозяин.

— Ладно, дружище, лезть на рожон мы и так не будем, но до воды придется все-таки докопаться. Нам не простится. Хотя семьям погибших не станет легче, если мы назовем конкретных виновников. Все равно ведь никакой компенсации не получат. Там же тебе ни билетов, ни страховки, как в такси.

— Почему? Если теракт, совсем не исключено.

— Филя, ну какой, на хрен, теракт? Если это действительно не грубая ошибка пилотов, тогда — самая обыкновенная «заказуха». Но сработанная в высшей степени профессионально, тут уж ничего не скажешь. Вот где нам и надо копать. Судя по показаниям, которые я сегодня прочитал более внимательно, пострадавшие утверждают, что сперва они ощутили очень сильный удар снизу, напоминающий — умозрительно, естественно, — что-то похожее на взрыв, а затем началось всеобщее светопреставление, вроде как оказались в кофемолке. Люди ж от удара о землю потеряли сознание. Но некоторых почему-то выбросило из машины, когда та находилась еще в воздухе. Короче, все нам с тобой придется проверять по-новому. Хотя это прямая обязанность и, вообще, компетенция аварийной комиссии. Они — профи, им это семечки. Но возни будет все равно много… Значит, ты мой телохранитель?

— Прошу иметь в виду — тайный. А потому в списках не фигурирую.

— Ох, рисковый ты мужик!..

— А без риска скучно жить, Сан Борисыч. Ладно, сегодня ты у меня в порядке. Ложись отдыхать, а завтра с утра я попробую пробежаться по адресам. Посмотрю, подготовлю, если нужно, а потом и ты подключайся. Так, наверное, будет правильно. Им же совсем не обязательно знать наши маршруты? Да, между прочим, место, где ты сегодня отрывался, в народе так и называется — «резиденция». Но пока был жив губернатор, туда ездили очень немногие и лишь с его ведома. А теперь, как мне под пивко доверительно доложил один местный, он сторожит внешний периметр, лезут, блин, все, кому не лень. Проходной двор. Но главный среди них там теперь известный авторитет, имеющий весьма выразительный кликан Бугай. Тебе, по-моему, должна быть знакома эта легендарная личность.

— Тот самый многократно судимый и ловко уходящий от наказания Коля Бугаев? «Заказные» убийства своих же подельников? Интеллектуал и меценат, как он себя называет? И при этом пользуется услугами лучших адвокатов… Значит, и Зорий, надо полагать, срочно прибыл по его вызову…

— В точку. Я тоже так подумал. Ну как там обстоят дела с культурёшкой нашего Бугая, я лично не в курсе, зато половину экономики края контролирует его вполне конкретная рука, а остальное, в той или иной степени, принадлежит олигархам, проживающим в столицах. Металл, нефть, уголь, лес, электричество. Даже рыбка из Енисея и зверь из тайги. Все кругом продано! А вот Орлову это якобы не нравилось. Долго не нравилось. Но он, я слышал, первый свой губернаторский срок больше как бы тянул, присматривался, причем, говорят, не стеснялся пользоваться при необходимости финансовой и, вероятно, силовой поддержкой того же Бугая. Это когда он начал олигархов прижимать. А вот уже после переизбрания на второй срок он якобы почуял наконец собственную силу и резко повернул политику. Чем и привел в действие скрытые пружины сопротивления. Такой примерно расклад.

— И где ж ты успел набрать столько информации?

— А я раньше бывал здесь, кое-какие старые знакомцы нашлись, обратно же, и новыми не брезгаю. Народ-то знает, хоть и молчит себе в тряпочку, но если поговорить по душам, на откровенность вызвать…

— Да сплетен много разных ходит. И каждая из них — готовая версия. Тут, я вижу, вообще, сколько людей, столько и версий. А если еще и журналистов принимать во внимание, так мы вообще никогда с этим делом не разберемся.

— А я считаю, что сперва надо людей поспрашивать, а не газеты читать.

Турецкий засмеялся:

— Молодец, легко с тобой. Этим мы с тобой, друг мой Филя, завтра же и займемся. Ну ступай, поди, девушка заждалась. Смотри только, сам не подставь свой кадр.

— Все будет вэри вэлл, Сан Борисович! — И Филипп, уходя, сделал известный жест — соединил большой и указательный пальцы в кольцо, отставив в сторону остальные, и потряс над головой. — А насчет осады — это вы правильно. Никакого снисхождения сукам!

Глава четвертая

ИГРА ПОШЛА…

1

Николай Степанович Бугаев, сорокалетний крепыш с мягкими чертами, можно сказать, одухотворенного интеллигентного лица, более подходящего человеку серьезного умственного труда, нежели того, которым вот уже больше двух десятков лет занимался этот чулымский авторитет, сидел в широком кресле, вольготно развалившись и закинув ноги на кожаный подлокотник. Но одет он был словно на выход куда-нибудь в театр либо на торжественный прием в «Президент-отеле». Чего он категорически не позволял себе в последние годы, так это небрежности в одежде.

Помнится, лет пять назад, на одном из очередных процессов, когда ему инкриминировалась — впрочем, как и прежде, безуспешно — организация преступного сообщества с целью совершения тяжких и особо тяжких преступлений, в соответствии со статьей 210 предыдущего Уголовного кодекса, он, Коля Бугай, появился в клетке зала судебных заседаний в модном тогда спортивном костюме. И его адвокат, опытный, прожженный деляга, вдруг сделал своему подзащитному едкое замечание: здесь, между прочим, решаются человеческие судьбы, и надо бы соответствовать уровню. Понял смысл сказанного Николай и велел немедленно передать ему с воли выходной костюм со всеми необходимыми причиндалами. И с тех пор входил в зал, что называется, при полном параде. Чем, как выяснилось, оказывал определенное психологическое давление на провинциальных судей — в хорошем, конечно, смысле. Он был благодарен тому старику адвокату и отныне в любых ситуациях предпочитал переплатить вдвое, втрое, но пользоваться услугами только асов от юриспруденции. Деньги того стоили…

Вот и сейчас компанию ему составляло столичное юридическое «светило» — сам Зорий Белкин! Но, слушая патриарха адвокатуры, Николай все никак не мог отделаться от ощущения, что он по непонятной какой-то прихоти пытается, как кто-то хорошо подметил, расколоть грецкий орех микроскопом. А нужны ли такие усилия, которые он в настоящий момент собирается предпринять? Зачем подключать воистину бесценные знания и опыт адвоката к проблеме, решить которую гораздо проще нажатием вон той маленькой черной кнопки, вмонтированной снизу в ореховую доску стола? Не полениться, встать, подойти и нажать, а вошедшему в гостиную Мише просто кивнуть. Он поймет. И завтра там или послезавтра, когда московский следователь отправится на юг, в Саяны, на место аварии губернаторского вертолета, произойдет что-нибудь похожее на то, что случилось с Орловым. И вопрос отпадет сам собой, как сухой осенний лист…

Так ведь нет, боже упаси! Это ж сразу какой общественный резонанс! Чушь сплошная, надо просто башкой варить и запасные варианты всегда иметь за пазухой, а главное — жесткость и еще раз жесткость! Никакая власть не может обойтись без твердой руки. И, кажется, это начинают понимать даже в Москве. Правильно, деньги и власть должны быть зажаты в одном кулаке, тогда и порядок в стране будет, а не размазня «дерьмократическая»…

— Поймите, уважаемый Николай Степанович, — продолжал убеждать его в элементарных вещах адвокат, — привлечение сейчас к вашей личности очередной, извините, порции негативного внимания может оказать поистине катастрофическое воздействие на ту значительную программу, которую вы с присущим вам блеском замыслили…

«Ох, до чего ж красиво поет! — не меняя скучающего выражения лица, подумал Бугаев. — Петушок ты мой славный… Тебя бы к пацанам, на зону, сытенького такого, да премудрого, вот бы оторвались!..»

Впрочем, зона, как таковая, никогда не принимала в свои объятия и Кольку Бугая, всегда дело обходилось «крыткой» — следственным изолятором. А зона — это так, фольклор, больше для понта. Не был ведь коронован в «законники» Бугай, однако авторитетом пользовался, по сути, непререкаемым. Десяток убийств висит на нем, да вот беда, никто доказать не может. А кто и мог бы, тот спит в земле сырой. Один — «сражен булатом», другой — «вот пуля пролетела и — ага!», ну и прочие, кому что в конце выпало. А где нынче Бугай? А вот он, в кресле любимом раскинулся. А все почему? Да по той элементарной причине, что не шел на компромиссы со своей совестью Николай Степанович, вот такая уж она у него — оригинальная, не принимающая никакого снисхождения. Ни к себе, ни к другим. Оттого, видно, и жив, и в форме, и — в шоколаде. А этим все неймется, все золотую середину ищут…

Вообще-то говоря, зря он грешит на старика. Тот старается как может и даже больше, чем может, это видно. Но, слушая обе записи его разговоров со следователем, Бугаев не мог отделаться от ощущения, что тот следователь в чем-то все-таки переигрывает адвоката. Неосязаемо как-то, скорее подспудным, звериным, что ли, своим чутьем догадывался Николай. Еще после их первой беседы, когда он сделал для себя практически окончательный вывод относительно судьбы Турецкого — надо ж, фамилия-то какая, из этих, наверное! — а Белкин начал категорически его отговаривать — и это тоже было понятно, за свою шкуру старик дрожал, засветился ведь! — Бугай решил взглянуть на своего противника собственными глазами. И устроил следаку и «болтуну» щедрую обжираловку. Где ж еще и откроется, гнилое нутро, как не на халяве? А сам приехал тайно и поглядел. И не пожалел о таком своем решении.

Ну что ментяра, как сказали бы на зоне, гнедой, это сразу видно, такие пашут не за страх, а за совесть. Прочитал перед тем Бугай характеристику на него, которую Белкин сумел по каким-то своим тайным каналам раздобыть в Генеральной прокуратуре. Ну пройдоха! А «малява»-то оказалась ничего, стоящей тех бабок, что пришлось заплатить. Нашелся-таки пунктик, на котором вполне можно следака уделать. Бабы! Вот оно! Слаб мужик по этому делу, ходок. Ну и опять же семья имеется — жена и дочка. Их, правда, уже пробовали брать в заложники, но у этого Турецкого повсюду свои люди, и братве приходилось потом туго. Но, как известно, все до поры до времени. А башка человеку для чего дана? Варианты сами напрашиваются. Причем такие, что даже самый упертый мужик вряд ли устоит, есть пара толковых девочек…

«Нет, — подумал он, — пожалуй, прав адвокат, не надо пока обострений. Тот ведь обещал все свои окончательные выводы выложить на стол? Обещал. Слово, значит, сказано. И ответ за него — суровый, сам должен знать. Да и триста «кусков» — гонорар за верно принятое решение вполне приличный. А вот откопает— не откопает, тогда другой и «базар» будет. К тому же никаких концов нет — утоплены. Пожалуй, за исключением одной мелочи… Надо будет приказать Мише еще раз проверить и, если где чего осталось, срочно зачистить. Посмотрим, как ты справишься… с заданием президента…»

И еще Николай подумал, что спорить в данный момент с Белкиным — это значит в какой-то степени открывать перед ним свои дальнейшие планы. Не те, о которых он думает, что знает, а те, о чем даже и не догадывается. Но ведь они все гнедые, хитрые, эти болтуны-адвокаты, в зад без мыла залезут.

Ладно, решил он наконец и скинул ноги с подлокотника, приняв деловую позу.

— Слушай сюда, Зорий… — Бугаев обходился с Белкиным, в общем-то, как с любой другой прислугой, ну разве что подороже платил. — Ты здесь еще покрутись, если в столице неотложных забот нет. Пригляди за своим «коллегой», — он ощерил в улыбке свои ненатурально белые— фарфоровые зубы, вставленные в Германии, — советы подавай ему время от времени, интересуйся, словом, будь в курсе дела… Осада, говорит? — Он покрутил головой. — Так это, скажи ему при случае, и не осада вовсе, а покуда детские игры в «казаки-разбойники». Настоящую осаду ему лучше на себе не испытывать. Это тоже можешь сказать. А наблюдение я временно прикажу снять. Да ведь и он не дурак, умеет уходить от «хвостов» — так вы называете тех, кто за вашим братом приглядывает?

— Николай Степанович! — благодушно сделал широкий жест руками Белкин. — Чего спрашивать-то, когда и сами прекрасно знаете? Школа у вас настоящая, я же вижу! От вас ничто не утаится.

«Вот ведь— старый пердун, а признание приятно… Пусть поживут… пока…», — разрешил себе наконец Бугай принять кардинальное, с его точки зрения, решение.

2

Даже и не предполагал Турецкий, какой опасности невольно избежал.

А невольно потому, что от него самого в данной ситуации абсолютно ничего не зависело. Может, так звезды выстроились или планеты, а возможно, между ним и Зорием Августовичем, несмотря ни на какие противоречия, установился все же некий почти невидимый контакт, протянулись незримые нити, добавившие адвокату, как говорили в старину, вящей убедительности.

Тем не менее что случилось, то и случилось. Александру Борисовичу позвонил Белкин и приятным голосом сообщил, что он сумел найти доказательные аргументы в пользу того, чтобы заинтересованные стороны постарались придерживаться паритета. И конечно, ни о какой осаде больше вообще не может быть речи. Это — чистейшей воды абсурд. Такая вот формулировка.

А затем он добавил, что в течение нескольких ближайших дней дела личного порядка задерживают его в городе. По этой причине он готов в любое удобное коллеге время встретиться, просто пообщаться, поболтать, чтобы очистить мозги от банальной, пресловутой накипи, по-приятельски отобедать, может быть, и куда-то съездить отдохнуть, а то ведь и жизнь пройдет в трудах праведных; но, увы, неблагодарных!

О, как понимал его Александр Борисович, утомленный этими самыми бесконечными трудами! Но ведь и не посылать же к чертовой матери старого прохиндея, который собирался, видимо, стать теми «глазами и ушами», от которых якобы избавился Турецкий его же, надо понимать, «молитвами»? Неплохо задумано. И хозяева у него — не дураки. Ну и пусть, флаг им в руки. Если достанут. А в том, что «доставать» они не перестанут ни на миг, Александр Борисович был просто уверен. Разве что постараются совсем уж нагло не лезть на глаза.

Значит, как, помнится, писал поэт Тихонов в «Балладе о гвоздях», будет славный кегельбан? А если точнее, то самая доподлинная, азартная игра в «казаки-разбойники», где роль «казака», то есть догоняющего, сама судьба отводит именно разбойнику, такой вот парадокс. Зато якобы убегающий «разбойник» ни на миг не должен забывать, что на самом деле он-то как раз и является казаком, главная забота которого — вытащить на свет божий истинных разбойников. Которых в этих краях, видать, немерено. Оттого они и силу свою чувствуют…

Впрочем, рассуждать можно сколько угодно и о чем угодно, а дело будет стоять, вернее, «висеть», пока не получит фактического подтверждения любая из выдвинутых версий, даже, возможно, та, которая в настоящий момент официально устраивает буквально всех, за исключением, пожалуй, президента. И тут — тоже большой вопрос: почему?

«А с этого мы и начнем, — сказал себе Александр Борисович, — с допросов свидетелей. И выясним, где находится Филипп Кузьмич Агеев, наш боевой помощник…»

Филя отозвался сразу. И по поводу того, «где он и что», доложил, что помощница губернатора, бывшая теперь, разумеется, находится в клинической краевой больнице, поскольку после падения вертолета получила очень серьезные травмы и приличное время находилась в коме. Недавно, что называется, открыла глаза и осознала, что с ней и где она находится. Естественно — и соответствующая реакция. Поэтому любой разговор с ней будет не просто трудным, а очень трудным и тяжелым в моральном отношении. Как Филиппу удалось узнать — сплетни, разумеется, но ведь за каждой что-то наверняка да есть! — между этой женщиной, Катериной Ивановной Пшеничной (сдобная такая вот фамилия), и господином губернатором Алексеем Александровичем Орловым будто бы существовала некая связь, и не только чисто служебного порядка. Несмотря на полученные увечья, лежащая пластом Катерина по-прежнему выглядит, как тут говорят, царицей-королевной местного значения. А в принципе ни для кого эти слухи тайной за семью печатями не были. Эффектная и статная, молодая помощница сопровождала генерала повсюду. Просто следовало отдать должное супруге губернатора, Анне Васильевне, не обращавшей на досужую болтовню ни малейшего внимания и с помощницей мужа имевшей вполне доверительные, дружеские отношения. Из чего напрашивается вывод, что сплетня — она сплетня везде, а уж в Сибири, хоть и огромной территориально, зато поразительно тесной в плане человеческих отношений, — тем более. Такая вот информация.

Из сказанного Турецкий сделал основополагающий вывод и для себя: никаких грубых намеков, способных нарушить душевный контакт, если таковой вообще возникнет, и в то же время предельная искренность.

— Диктуй адрес, — сказал он Филе. — А заодно посоветуй, как туда проехать, чтобы не тянуть за собой «хвост». Ты-то город знаешь?

— Но ведь ты говорил, что они…

— Мало ли что я говорил? — сварливо перебил его Турецкий. — И во-первых, это не я, а они, а во-вторых, ты сам-то веришь, что братва способна что-нибудь обещать всерьез? Они у себя дома, Филя, это мы — в гостях. Они все входы и выходы знают…

— Знаешь что, давай-ка я лучше тебя сам туда доставлю? А как мы это сделаем, сейчас объясню…

«Начинаются Филины примочки. — Турецкий усмехнулся про себя. — А может, так оно и попроще…»

По совету Агеева он спустился в холл, сдал степенной администраторше ключ от номера, после чего, хлопнув себя по лбу, объявил, что забыл наверху свой мобильник, ну да черт с ним, а вот позвонить надо срочно. И воспользовался услужливо пододвинутым ему городским телефонным аппаратом.

Краем глаза отметил, как невольно встрепенулись сидящие без всякого дела в холле молодые люди, старательно изображавшие, что никакого интереса Турецкий для них не представляет. И Александр Борисович легким движением пальцев набрал, точнее, сыграл, что набирает на кнопочном аппарате нужные ему цифры, после чего равнодушно уставился на люстру, висевшую в холле, и громко заговорил в молчащий микрофон трубки:

— Прокуратура? Серова попрошу… Это вы, Юрий Матвеевич? Добрый вечер, Турецкий беспокоит… Да-да… — Он засмеялся, будто услышал шутливый ответ. — Не сильно нарушу ваши планы, если подскочу на полчасика?.. Нет-нет, по мелочам… Машина не нужна, поймаю кого-нибудь. Или прогуляюсь… Спасибо! — И, обернувшись к администраторше, смотревшей на него с неподдельным любопытством, широко улыбнулся, состроив этакий «чииз»: — Премного благодарен, мадам. Я полностью, как говорится, к вашим услугам.

Та расплылась в ответной улыбке.

— А если вам угодно поймать такси, — глубоким, грудным голосом, в котором заметно вибрировали нотки вечно неутоленной страсти (уж в таких-то интонациях умел разбираться Турецкий), — вы можете это сделать за углом гостиницы. Как выйдете, сразу поверните направо и увидите…

— Еще раз благодарю!.. Но мне действительно хочется немного пройтись пешком, я впервые в вашем прекрасном городе…

Александр Борисович, призвав на помощь все свое обаяние, доверительно наклонился к ней, перегнувшись через стойку и создав тем самым между собой и прерывисто вздохнувшей женщиной — не атмосферу, нет, а, скорее, тонкое ощущение душевной близости. И одновременно бесцеремонным, но заинтересованным взглядом окинул пусть даже и несколько переспелые в отдельных деталях, однако поразительно сочные формы этой дамы, определенно таящие некое откровение. А ежели, к примеру, на любителя?!

Турецкий вряд ли совершил бы открытие, если бы прямо сейчас, пронзительно глядя ей в глаза, заявил о том, что она… как ее?.. Он поднял взгляд к фирменному «бэджу», располагавшемуся почти горизонтально на ее высокой груди, отороченной тонкими кружевами, источавшими волны аромата цветущего шиповника.

— О, Анастасия… Никоновна… Ромашкова! — прочитал-пропел он страстным полушепотом. — Ну надо же, не женщина, а сплошная песня!.. Жестокий романс!..

Ага, так вот объяви он сейчас этой «песне», что на данном историческом этапе именно он и является здесь тем самым любителем и ценителем женского изобилия, одно присутствие которого уже заставляет жарко биться ее сердце и нервно трепетать щедрую плоть, она бы, пожалуй, не устояла, нет. Так ему показалось. А будь поменьше народу, и отдалась бы прямо тут же, в каком-нибудь закутке за гостиничной стойкой. Впрочем, в дальнейших объяснениях нужды практически уже не было.

Администраторша, на открытой белой шее которой явственно проступили предательские розовые пятна, беспокойным движением достала из-под стойки карту-схему центральной части города — малость затертую от частого употребления. А затем, придвинув к Александру Борисовичу, насколько это было вообще теперь возможно, пышный свой бюст, варварским образом затянутый в темно-синюю гостиничную форму, стала показывать остро заточенным карандашом, как гостю проще пройти от гостиницы до прокуратуры. И чтобы при этом он смог ознакомиться с некоторыми городскими достопримечательностями.

Кончик карандаша, непроизвольно вздрагивая, скользил по проспектам и улицам со знакомыми советскими названиями, затем совершенно, надо понимать, случайно уперся в угловой дом в Социалистическом проезде.

— А здесь я живу. — Анастасия Никоновна томно вздохнула, потупилась и добавила без всякого намека: — Одна. Дом восемь, квартира семнадцать, четвертый этаж. — Слишком откровенный и весьма заинтересованный «осмотр ее персональных достопримечательностей» не мог, естественно, остаться ею незамеченным.

— Ой, какая прелесть! — восхитился Турецкий. — Скажите, я мог бы абонировать у вас этот план… ну хотя бы до вечера? Верну, честное слово, причем с особой благодарностью, — сказал он со значением и снова проникновенно уставился в ее светло-голубые, с поволокой, глаза.

Ну кто ж выдержит-то такое?

Она скромно ответила, что сегодня он вряд ли сможет это сделать, поскольку ее дежурство, в силу некоторых обстоятельств, продлилось полторы смены и закончится в восемь вечера, то есть совсем скоро. На что Александр Борисович с неподдельным азартом сообщил, что готов подвезти этот план, если в нем имеется неотложная надобность, прямо к ее дому. И вопросительно уставился в ожидании очередной реакции, которая и не замедлила последовать. Оказывается, «особой нужды» у Анастасии Никоновны не было, но, с другой стороны, если Александр Борисович не знает, как «загубить вечер», то отчего ей не проявить гостеприимство по отношению к такому молодому и очень симпатичному мужчине? А в самом деле, почему?

И Александр Борисович спокойно сложил план и сунул его себе в карман, легонько погладив при этом пухлые и нервно дрогнувшие пальцы администраторши, унизанные золотыми кольцами. Среди которых, между прочим, он успел заметить и одно обручальное, но — на левой руке. Мадам в разводе? Тогда понятно…

Выходя, он взглянул в зеркальную стенку, в которой отражался весь холл, но не заметил никакого движения вслед за собой. Мальчики, видно, поняли, куда он держит путь, и решили, что следовать за ним по пятам нужды нет. Подъедут и подождут, если потребуется, у прокуратуры. Что, собственно, и требовалось.

На перекрестке улиц Восьмого марта и Пролетарской Турецкого подхватил Филя Агеев, подкативший на неприметном своем «жигуленке».

— Все чисто, — сказал он, — я ехал от гостиницы. Ну, в больницу?

— А как там она?

— Было стабильно тяжелое, сейчас вроде полегче. Но докторша, с которой я имел частную беседу… — Филя пару раз выдавил «кхе-кхе», будто прочищая горло. — Словом, она сказала, что по строгим медицинским правилам разрешить не может, но, понимая и наше положение, готова закрыть глаза…

— И ты ей в этом поможешь, да? — Турецкий хитро сощурился.

— В смысле?

— Ну, глаза закрыть…

— Да ну тебя, ей-богу! Короче, Сан Борисыч, с заведующей отделением реанимации я договорился, с дежурной по этажу постараюсь то же самое, ну а дальше ты бери дело в свои руки. Но постарайся без нажима, дамочка тяжело переживает… Я говорил, она еще вся там, в той жизни…

— Понять можно, хоть и трудно. Но там точно нет посторонних?

— Сан Борисыч, у тебя что, мозги в другом месте? — нахально вопросил Филя. — Ты меня не слушаешь? Я же доложил: положение стабильно тяжелое. Это о чем говорит? О том, что ни для кого и никакой опасности она в данный момент не представляет. Чего, спрашивается, ее охранять? И от кого? Если она вообще не разговаривает…

— А как же я буду с ней беседовать?

— Ну… «да» или «нет» она и глазами показать все-таки может. Я потому и говорю: не усложняй. Вопросы простые. Как в таких случаях делают? Один раз прикрыла глаза — «да», два раза — «нет».

— Ну спасибо, учитель, Макаренко ты наш… — Турецкий вздохнул. — А в общем, ты, конечно, прав. Вопросы мои могут быть и длинными, но ответы на них потребуются краткие— именно «да» либо «нет»… Ты мне вот что скажи, ты эту администраторшу из гостиницы, Анастасию Никоновну, знаешь? Давно она там работает? И что собой представляет?

— Тю! — по-мальчишески изумился Филя. — Неужто и ты запал?! Ну, Настасья!

— А что такое? — готов был уже обидеться неизвестно на что Турецкий, представлявший свою не слишком замысловатую победу все же достижением исключительно личного обаяния и умения воздействовать на женщин определенного возраста и общественного положения.

— Да нет, — продолжал улыбаться Агеев, определенно знавший какую-то местную тайну, — баба она общительная, так говорят. Простая, покладистая. Некоторые вельможные постояльцы, вот вроде тебя, даже за честь почитают отведать сей торт, начиненный приторно-сладким сливочным кремом.

— За что уж ты и меня-то? — поморщился Турецкий.

— Да я ведь без всяких задних мыслей. — Филя пожал плечами. — Просто она не в моем вкусе. Слишком ее много. А по моим габаритам — просто опасно. Слышал, поди, как муравей на слонихе женился? Ночь прошла, а наутро она дуба дала. Вот сидит наш вдовец и стонет. Всего, говорит, одна короткая ночь! И теперь всю жизнь закапывать!.. — Он захохотал. — Ну а мне себя относить к таким гигантам секса совесть не позволяет. А чего? Я ж говорю— другим нравится… Да не бери ты в голову! Надо расслабиться, Борисыч, скинуть лишний градус — какой вопрос? Уж чего другого, а головной боли нам с тобой здесь хватит выше крыши! Можешь не сомневаться.

Турецкий и не сомневался. Но и женщину обижать тоже было не в его правилах…

Однако впереди показались высокие больничные ворота, и, значит, все шутки — в сторону.

3

Филипп Агеев, разумеется, бесценный человек, а специалист своего дела такой, что подобного поискать еще… Так думал Турецкий, поднимаясь по больничной лестнице на второй этаж длинного корпуса и двигаясь по коридору. На нем был накрахмаленный халат, который Александр Борисович надел, еще находясь в машине — где его добыл Филя, остается загадкой. Но халат был на пуговицах, как у медицинского какого-нибудь «светила», а не обыкновенный посетительский — с завязками на спине. Сам Филипп обошелся именно таким, обычным.

И, вот Турецкий важно шествовал в самый конец коридора реанимационного отделения, где в крайней палате находилась под всяческими капельницами Катерина Ивановна Пшеничная. Вероятно, он выглядел слишком солидно и вальяжно, как какой-нибудь заезжий академик, чтобы медсестры, смотревшие на него с удивлением, решались задавать свои, несомненно глупые, вопросы. Ну да, дисциплинка тут та еще!

У дверей палаты его встретила пожилая, сутулая женщина, та самая заведующая отделением, и Александр Борисович понял, что был категорически не прав в отношении Фили. Уговорить такую женщину, объяснив ситуацию, еще как-то было можно, но охмурить — никогда. Одна бородавка на подбородке, из которой торчало несколько седых волосков, чего стоила!

— Здравствуйте, — хриплым, словно прокуренным, голосом сказала она, — ваш коллега из Московского уголовного розыска мне кое-что рассказав. Я своей властью разрешаю вам не дольше десяти минут, причем сама буду находиться рядом, за дверью. Пожалуйста, не злоупотребляйте моим к вам доверием, Александр Борисович.

Ему осталось лишь развести руками…

Катя, как он стал называть женщину в дальнейшем, лежала без движения навзничь, с открытыми глазами, уставившимися в какую-то точку на потолке, и вытянутыми вдоль тела руками. Лицо ее словно обтекло, заострились нос и скулы. Но все равно осталась та, видно, неувядающая красота, которая, если верить слухам, так нравилась покойному губернатору. Хотя, по другим слухам, о чем, в частности, как-то обмолвился и Рейман, к женщинам генерал вообще относился всегда с уважением, но не больше. Вот и верь кому хочешь… Но не об этом же вести разговор с этой женщиной!

Памятуя о краткости визита, Турецкий уложил преамбулу своей миссии в минуту. Сразу же «обговорил» и возможность получения ответов от нее — в смысле да и нет. Пообещал быть максимально конкретным и спросил, поняла ли она его. В ответ Катя, не сводя глаз с потолка, закрыла их на миг и открыла снова. Ну вот, слава богу, контакт и установился, а что будет дальше, покажет время.

Для первого раза Александра Борисовича интересовало немногое из того, на что он мог бы получить, соответственно, и однозначные ответы.

— Скажите, Катя, вот практически все, оставшиеся в живых после катастрофы, утверждают, будто Алексей Александрович приказывал летчикам лететь, вопреки их желанию. Мол, они не хотели, а он велел своей властью. Это так?

Она дважды закрыла глаза, показав — «нет».

— Я понял, спасибо. А во время полета он вообще давал им какие-либо указания?

Все то же — «нет».

— Утверждают, что у летчиков были устаревшие полетные карты. Это так?

«Да».

— Но они тем не менее летели. Им что, помогали посторонние? Кто-то из пассажиров?

«Да».

— Я не стану вас спрашивать сейчас, кто конкретно, потому что это заняло бы слишком много времени, а его у нас сегодня очень мало. Скажите, Катя, что, по-вашему, могло произойти в полете? Это был взрыв?

Она показала глазами сперва «да» и сразу — «нет».

— Ага, я понял: вы и сами не знаете?

Вот теперь — твердое «да».

— Вы думаете, что в аварии виноваты пилоты?

«Нет».

— М-да-а… — Турецкий задумался, но только на миг: время его поджимало, неумолимое время! И ему совсем не хотелось конфликтовать с врачами. — А скажите мне, пожалуйста, Катя, может быть, вам известно хоть что-то, что способно пролить свет на причину этой трагедии?

Он спросил, собственно, ни на что не надеясь, понимая, что она покажет «нет». И каково же было его изумление, когда она закрыла глаза лишь один раз!

Александр Борисович подскочил так, словно его снизу пронзило током. Наклонившись над Катиным лицом, он поймал ее остановившийся взгляд, который теперь уперся в его глаза, и тихо, почти неслышно, спросил:

— Вы показали, что знаете причину?

«Да».

— Значит, Катя, — еще ниже наклоняясь над ней, сказал совсем уже шепотом Турецкий, — вы так слышите меня?

«Да».

— Если кто-то после моего ухода или завтра, послезавтра станет спрашивать у вас, зачем я приходил, и предложит вам аналогичный способ общения, вы можете показать лишь то, что никакого разговора у нас с вами не получилось. Я пытался что-то узнать по поводу катастрофы, но вы ничего не вспомнили, ясно?

«Да».

— А о конкретных причинах гибели вертолета и людей речи вообще не заходило…

«Да».

— Я навещу вас, когда вам станет легче. Но пока мне надо искать. Где это следует делать, здесь, в городе?

«Нет».

— Лететь на площадку?

«Да». И через паузу еще раз, настойчиво — «да, да!»

Из левого глаза Кати выкатилась слезинка и скользнула по щеке. Александр Борисович взял чистое полотенце с тумбочки и уголком его промокнул мокрый след на щеке женщины. Но она уже закрыла глаза. И не ответила на его слова: «До свидания, Катя, я скоро к вам снова приду…»

И как раз в этот момент в палату заглянула заведующая отделением. Она выразительно посмотрела на посетителя и глазами сделала ему знак удалиться. Он немедленно подчинился и вышел, не закрыв за собой дверь. Остановился, оглянулся.

Заведующая внимательно осмотрела лицо и руки больной, проверила показания приборов, стоящих возле ее кровати, поправила одеяло и вышла, вопросительно взглянув на Турецкого.

— Вам что-нибудь еще? — Голос у нее был, во всяком случае, недовольный.

— Вы не могли бы уделить и мне несколько минут вашего драгоценного времени, доктор? — со всей учтивостью, на которую только был способен, спросил Александр Борисович.

Она пожала плечами, будто не понимая, зачем это ему, но потом кивнула в сторону:

— Что ж, пройдемте… Ну так что вас интересует? — сухо спросила, когда уселась за свой рабочий стол сама и пригласила Турецкого устраиваться напротив.

— У меня к вам вопрос и просьба… Ангелина Петровна. — Турецкий вспомнил, как назвал ее Филя, еще и ухмыльнулся по этому поводу, а теперь понятно почему: уж на ангела она абсолютно не походила, скорее наоборот. Но как же все-таки Филе удалось ее уломать, этакую-то?

— Излагайте, — она умудрилась «прокаркать» слово, в котором не было ни одного «р». И полезла в карман за папиросами.

Турецкий немедленно предложил ей свои сигареты, но она отрицательно помотала головой и достала мятую «беломорину». А чтоб прикурить, вот тут уж, так и быть, снизошла до огонька его зажигалки.

— У больной уже были посетители?

— Разумеется, но только мы никого не пропускали. Вы стали первым. И что, много получили информации, я спрашиваю?

— Практически никакой. Жива хоть, и то слава богу! А что были за люди? Это, надеюсь, не секрет?

— Ну почему же? Сестра приходила. Со службы навещали. Ее же у нас знают многие. Интеллигентная женщина, умница… Умела сдерживать губернаторский «ндрав», возможно, вам знакомо такое слово?

— Еще бы! — Турецкий улыбнулся. — А что, случалась острая нужда?

— У нас Сибирь, — многозначительно ответила Ангелина Петровна, курившая переломленную папиросу будто какая-нибудь бомжиха, в кулаке. — Халатик-то можете снять, вон туда, на плечики, повесьте, — кивком указала она на стенной шкаф. — Это у нас для высоких гостей предназначено.

Турецкий жестом изобразил полное понимание и разоблачился. Вот оно как, оказывается.

— А что, Ангелина Петровна, мой коллега из МУРа кровушки вам тут своей настырностью не попортил? Так я готов за него принести…

— А нет нужды, — небрежно отмахнулась заведующая отделением. — Мы ж с ним, с Филиппом-то, давно знакомы, еще с Афгана.

— Да быть того не может! — воскликнул Турецкий и испуганно зажал себе рот.

— Может, может… — снисходительно и успокаивающе «прокаркала» Ангелина, а в глазах ее блеснули веселые огоньки. — Да разве ж я б кого пустила сюда, мальчик вы мой милый? Вы меня не стесняйтесь, Филипп рассказал мне уже, что мог, я же понимаю… Так какие у вас теперь трудности?

— Ну, Филя!.. — все не мог успокоиться Александр Борисович.

— Я слушаю, слушаю, — напомнила она.

— Я боюсь за нее.

— Так поставьте свою охрану, — она пожала плечами и раздавила окурок в пепельнице, — если она у вас есть. Но я не вижу смысла. В мое отделение и мышь не проскользнет.

— Но я-то шел…

— Ах, бросьте! Если вам Филипп ничего не объяснил, так это совсем не значит, что у меня здесь проходной двор.

— И желательно, чтобы о моем посещении тоже знало как можно меньше народу.

— А кто вас видел? Я думаю, что вам, наверное, будет важно переговорить с сестрой нашей Катеньки, да? Вот я вам дам ее телефон, позвоните, она женщина простая, без претензий, но достаточно умная.

— Еще один вопрос могу?

— Если последний на сегодня. Вы меня извините, но у каждого из нас есть и свои обязанности. Слушаю.

— Вы говорили, что Катерину Ивановну навещали тут. Ну, пытались. Со службы — это, вероятно, из администрации края, да? А по телефону интересовались, например, состоянием больной, при этом не представляясь ее родственником либо знакомым? Мне надо вам объяснять, чем продиктован мой вопрос?

— Не знаю, возможно, такие звонки тоже были, мы — больница, обязаны давать справки о состоянии здоровья своих пациентов. Но попыток несанкционированного проникновения в ее палату — так у вас это, кажется, называется, да? — таких попыток пока не было. Надеюсь, и не будет. Мы всем сообщаем, что Пшеничная, по сути, находится в коме. И диагноз неутешительный. А правду знают всего двое-трое лиц. Теперь и вы с Филиппом. Поэтому и смысла в охране не вижу, наоборот, сразу возникнет подозрение. А в том, что девочка, возможно, знает правду, я почти уверена. Все! Больше я вам ничего не скажу. Идемте, я вам покажу, где у нас служебный.

— Ну, Филя, ты — великий артист! — со значением сказал Александр Борисович, садясь в «Жигули». — И чего, спрашивается, темнил?

— Мелочи жизни, Сан Борисыч, — подмигнул тот. — Все мы там, в разной степени, проходили через их руки, понимаете? Но мы их потом забываем, а вот они нас — никогда… И узнают при встрече первыми. И ведь странная несправедливость! Ну сколько их было вообще в моей жизни, этих живодеров? Трое, пятеро? А нас у них? Тысячи. Однако же они помнят каждого, кого вернули с того света, а мы, неблагодарные скоты, даже свое спасибо толком выразить не умеем… Куда теперь?

— Вот телефон. Надо позвонить и узнать адрес. Это сестра Катерины.

— Откуда взял-то? — удивился Филипп.

— Ангелина твоя дала!

— Ну, ё-о-о! Охмурил-таки девушку, да?

— Ох, Филя, креста на тебе нету!..

Через несколько минут городская телефонная справочная выдала необходимый адрес. Филя посмотрел и сказал:

— Я знаю, где этот поселок. По той же трассе, куда тебя возили. За «резиденцией». Но время уже не рабочее, поэтому лучше не звонить, а сразу ехать туда.

— Но один звоночек я все же выдам, — сказал Турецкий. — Если братва решила, что я ее элементарно «наколол», то пусть это будет им утешением. Уж теле-фон-то Серова они наверняка слушают. — И он набрал номер прокуратуры. — Юрий Матвеевич? Еще на службе? Ох, извините, ради бога, это Турецкий беспокоит. Совсем уж было дошел до вас, да неожиданно встретил старинного приятеля, ну, разговорились, то-се, сто лет не виделись… Словом, если вы не против, я уж сегодня не стану вас беспокоить, а завтра, с вашего разрешения, прямо с утречка и загляну, не возражаете?

Тот помолчал явно озадаченно, а потом сказал:

— Да делайте, как это вам удобно, Александр Борисович. Вы же знаете, и я, и все материалы к вашим услугам.

— Ну, спасибо еще раз, всех вам благ! — и отключил свой мобильник. Сказал: — Теперь ни у кого нет ко мне претензий…

4

Людмила Ивановна оказалась старшей сестрой Катерины. Была она женщиной статной, видной — из той сибирской породы, которая, может, и сохранилась в тех краях, где неохотно усваивались и европейская, и азиатская цивилизации. На семейной фотографии, что делалась, видно, не так уж и давно, сестры сидели рядышком, очень похожие друг на дружку, но Катя почему-то казалась много моложе и нежнее Люды, хотя разделяли их только три года.

Александр Борисович на минутку представил Орлова и рядом с ним Катерину и подумал, что у крепко сбитого, рослого генерала губа была совсем не дура. Если слухи стоят того…

Не коттедж, нет, обычный, но добротный крестьянский дом с усадьбой, принадлежавший еще родителям сестер, стоял в ряду таких же крепких изб, но ближе других к лесу.

Встретил приехавших москвичей муж старшей сестры — сразу было понятно, мужик простой и бесхитростный. Узнав, кто есть гости, не раздумывая, позвал в дом, где, собственно, — и познакомил с женой и двумя детьми. Скромная, вовсе не городская обстановка в доме, спокойная атмосфера тепла и уюта настроили на такой же мирный лад. Ничего спиртного Андрей, так он, просто по имени, и представился, им не предлагал, зато чай был просто чудесный, а пирожки, варенье — это оказалось выше всякой похвалы.

Маленько почаевничали, как было положено по неписаному сибирскому уставу, и только потом перешли к важному разговору. И вот теперь Александр Борисович смог бы сказать, что ему открылось действительно неожиданно интересное — такое, что и в голову не пришло бы, кабы, опять-таки, не череда случайностей. Не встреть Филя в больнице докторшу, которая в Афгане спасла ему жизнь, не проникнись она, пожилая женщина, доверием к московскому следователю и так далее — не, не, не… Случай, из которого все решительно и проистекает!..

Но прежде чем новые факты открылись Турецкому, ему пришлось поклясться всеми святынями, о коих имел представление, что не использует сведения, почерпнутые из рассказов Людмилы и Андрея, во вред их Катеньке. О ней тут говорили как о младшей и самой любимой в семье, у которой, к сожалению, все как-то жизнь не устраивалась. То одно не так, то другое, а годы-то бегут. Вот и добежали…

Итак, банальная, по сути, история, если смотреть с точки зрения обыденности вообще всей нашей жизни. А если копнуть?

Жили сестры, пока были живы родители, ощущали себя будто у Христа за пазухой. Старшая после окончания школы пошла учиться на врача, закончила в городе медицинский институт и вернулась в свое родное село, в ту больницу, в которой когда-то сама на свет появилась. А младшая, Катенька, способная к иностранным языкам, укатила в Москву и с первого раза, без чьей-либо помощи и поддержки, поступила в Институт международных отношений. Вот так, запросто, сибирская девочка, а скольким абитуриентам нос натянула! И училась хорошо, и устроилась после на престижную работу в один из банков, которые тогда, в конце перестроечных лет, возникали словно грибы после теплого дождя, но так же скоро и исчезали с горизонта. Нередко и воровским образом.

Вот оттого, наверное, и не сложилась жизнь младшей сестры, что неспособна она оказалась участвовать в глобальных обманах; коими в ту пору разве что и могла похвастаться Россия. Не потерявшая совести, а следовательно, и не нашедшая своей профессиональной удачи, она правильно, в общем-то, восприняла обрушившуюся на людей свободу в единственно понятном народу ее качестве — как свободу развязанных бандитских рук. Свободу воровства, лжи, откровенного грабежа страны, позже кокетливо названного обожравшимися жуликами приватизацией.

А тут добавились и домашние неприятности. Умерли родители. Не сложилась собственная семейная жизнь — разрыв с любимым человеком, в недавнем прошлом однокурсником, но, в отличие от нее, легко вписавшимся в новейшие рамки существования, усугубил личные неприятности. И Катерина, бросив в Москве все, вернулась в родные края, устроившись в обычной сельской школе учительницей французского и английского языков.

Вот за этим занятием и застал ее явившийся из столицы, чтобы без всякого для себя сомнения занять здесь губернаторский пост, генерал Орлов.

Этот момент показался Александру Борисовичу особо любопытным именно в интерпретации Людмилы Ивановны, поскольку он скоро понял, что все без исключения сведения, которыми та располагала, были определенно почерпнуты из информации младшей сестры. То есть, другими словами, никакими слухами и домыслами в этой семье не пользовались, предпочитая опираться в своих убеждениях исключительно на факты. А факты эти, в свою очередь, поставлялись прямо от первоисточника. Жизнь сестер для каждой из них тайны не представляла. Чистые и искренние отношения…

Но какое же место, интересно, занимал во всех этих откровениях генерал Орлов? И занимал ли вообще?

Как бы случайно заброшенный Турецким «крючок» Людмила, однако, не «проглотила», но посмотрела на него внимательно, словно проверяя себя, можно ли ему довериться, после чего уклончиво ответила, что об этом ей не известно. Известно было, это уже по ее изучающему взгляду и короткому молчанию понял Александр Борисович. Понял, но решил не торопить события, дойдет и до них очередь.

Итак, в городе появился новый человек, на которого сразу все обратили внимание. И будущие сторонники, и яростные конкуренты. Да и нельзя было не обратить. Слишком уж известная и по-своему яркая личность! А поступки, которыми он, собственно, и прославился — и в положительно, и, по правде говоря, нередко в отрицательном смыслах, — у многих были на слуху. К тому же и сам претендент на губернаторское кресло не пытался как-то приукрашивать свою жизнь и выпячивать и без того видимые достоинства, в то же время не скрывая от общественного мнения и некоторые отрицательные качества своего характера — чрезмерную жесткость иной раз, «упертость» в отдельных вопросах; приказной стиль руководства, присущий большинству профессиональных военных, и так далее. А если разобраться, то этих самых отрицательных качеств, о которых он открыто заявлял, у него на поверку оказывалось куда больше, нежели положительных — у его соперников.

И еще имелось одно обстоятельство, от которого генерал не хотел отказываться ни раньше, в местах его прежней службы, ни здесь, в Сибири.

За долгие годы у Орлова сложилась в принципе своя команда, с отдельными членами которой он расставался редко и по причинам, что называется, чрезвычайным. Иначе говоря, тут у него срабатывал железный принцип: абсолютное доверие к своим и долгое, придирчивое изучение чужих, желавших примкнуть к его кругу. С одной стороны, это было хорошо, ибо настоящая команда и должна являться как бы единым организмом. А с другой — плохо, потому что некритичное отношение руководителя к лицам приближенным уже само по себе порождало у тех чувство вседозволенности, что, в свою очередь, невольно толкало отдельных из них на совершение поступков не просто некрасивых, но и, как со временем выяснялось, даже преступных. Ничего не поделаешь, люди есть люди, некоторые способны немедленно делать выводы из совершенной ошибки, а другим необходимо для этого много времени. Да, собственно говоря, известно же — пока иной раз сам в дерьмо не вляпаешься, ничего вокруг себя не замечаешь и ничьих предупреждений не слушаешь. Разве что злишься на своих «советчиков». И вот в этом плане Алексей Александрович Орлов не составлял, к сожалению, счастливого исключения.

А между прочим, выдан был сей «пассаж» тоном твердым и уверенным. И, значит, исходил, вероятно, не столько из личных соображений Людмилы, сколько из твердых убеждений ее сестры, проработавшей рядом с новым губернатором практически полтора его срока, вплоть до странной и такой нелепой гибели. Причем служба эта ее началась буквально в те дни, когда генерал Орлов впервые появился здесь, на земле Восточной Сибири. И случилось это так.

Как было хорошо известно, о чем много писали газеты, сюда прибыл Орлов после целого ряда, мягко выражаясь, взлетов и падений. А чего было больше, это как еще посмотреть. Во всяком случае, его относительно недавняя громкая дружба, а затем и не менее громкий разрыв с кремлевской командой, после чего он начал уже единолично, если можно так выразиться, набирать себе политические очки на резкой критике того, что буквально накануне решительно поддерживал, сверхвысокой популярности в народных массах ему не принес. Да, несправедливо обиженных у нас привыкли жалеть. И пока Орлов «ходил» в «обиженных», он вроде и достоин был повсеместного сочувствия. Ибо заметного уважения к власти в середине девяностых годов основное население России уже не проявляло. В прессе, на митингах — другое дело, но ведь там и не весь народ вовсе. А в массе своей люди ощущали себя ограбленными и обманутыми пустыми обещаниями: вот, мол, придем, вот, мол, возьмем… Ну пришли, взяли. И чем вы лучше тех же большевиков, которые тоже обещали и обманули? Но тем не менее сочувствие к тому, кого эта же власть попросту «употребила и кинула», пользуясь бандитской терминологией, в России как бы врожденное. Но даже и к такого рода сочувствию в данном случае примешивалась изрядная доля гражданского скептицизма, а то и откровенного неприятия к претенденту на должность хозяина местного Белого дома, по причине той самой государственной политики, которая проводилась, опять же, при активном участии Орлова, особенно со стороны тех, кто воевал в Чечне. А это десятки тысяч изломанных судеб, это бесконечные семьи, потерявшие родных и близких. Так что, явившись в «не пуганные еще им края», первым делом отставной генерал должен был бы заниматься стремительным укреплением своего личного имиджа. Собственная команда, составленная из так называемых единомышленников, — это, конечно, для начала немало. Но только на первых шагах. Да и конкуренты его тихим нравом совсем не отличались. Значит, и борьба имела все шансы стать жестокой, бескомпромиссной и даже, в определенном смысле, показательной.

Орлов правильно рассчитал, что без поддержки избирателей, без активной агитации со стороны представителей местной интеллигенции, без конкретной финансовой помощи бизнесменов и промышленников богатейшего края ему просто не обойтись. А примеры массового использования такого мощного оружия, как пиар, были у всех на виду и в пояснениях не нуждались. Просто требовались грамотные исполнители, включая обязательно и местные кадры. Чем команда немедленно и занялась.

Вот так однажды и обратил кто-то из окружения генерала — кажется, это был сослуживец Орлова, полковник Рейман, — внимание на экономиста-международника, превосходно владеющего иностранными языками и вынужденного заниматься преподаванием в обычной сельской школе. А после короткого собеседования между генералом и Катериной Пшеничной последняя и стала едва ли не самой ближайшей его помощницей.

Выборы, как известно, Орлов выиграл с блеском, что называется, по-чистому, оставив далеко позади всех своих соперников. И стоило эта победа ему немало. Другими словами — дорого. Ведь каждый спонсор, а таковых было, стараниями агитирующих за кандидатуру генерала, более чем достаточно, отныне считал себя вправе рассчитывать на ответную благодарность со стороны новоявленного губернатора. Долги, известно, необходимо отдавать в любом случае. А средства, добытые, ну, скажем так, не совсем честным путем и вложенные затем в твою избирательную кампанию, нуждаются в возвращении их законному хозяину в первую очередь. Не обязательно, разумеется, в тех же рублях или долларах, еще лучше можно отблагодарить и соответствующей экономической поддержкой. Снисходительным, а то и покровительственным отношением, например, к тем бесчинствам, которые творят бывшие уголовники, а ныне крупнейшие в крае, да и не только в нем, новейшие российские предприниматели, выкупая ими же обанкроченные государственные предприятия за бесценок, а практически захватывая их все теми же старыми, бандитскими методами. И ведь генерал не мог не знать или не догадываться, откуда взялись деньги на его «хождение во власть» — и первое, и, спустя четыре года, второе…

В первый срок от него ждали многого.

При его-то строптивом и непредсказуемом характере, да разве смогут ужиться с ним в одной берлоге другие медведи, чувствовавшие себя еще до его появления здесь подлинными хозяевами края? Ждали люди, но, кроме громких слов и обещаний, так ничего и не дождались. Губернатор твердо и решительно повсюду обещал навести порядок своей «железной», генеральской рукой. Грозил, стращал, но… все оставалось, как было прежде. Что, видимо, в первую очередь и устраивало его щедрых спонсоров.

Нет, конечно, случались и конфликты. Известен в городе случай, когда крупнейший местный уголовный авторитет Николай Бугаев — «Может статься, слышал о нем, Александр Борисович?» — «Ну а как же, конечно, слышал!», — тот, с которым у губернатора было заключено нечто вроде тайного союза (в смысле ты — мне, а я за это щедрой рукой — тебе), попробовал было однажды продиктовать Орлову свои условия. Так он потом с таким грохотом вылетел из губернаторского кабинета, будто им самим же из пушки и выстрелили. Многое болтают, преувеличивают, естественно, на то она и молва… А как все было на самом деле, про то разве что Катерина знает. Свидетельницей тому событию была. Но вот тут от нее ни одного лишнего слова не добьешься. Она четко для себя усвоила, о чем можно говорить в кругу родных, а о чем нельзя, поскольку здоровье дороже.

Интересный факт, отметил себе Турецкий. И порасспросить о нем надо будет адвоката Белкина, старик наверняка об этом слышал. Если, конечно, захочет вспомнить… В чем, однако, нет пока никакой уверенности.

— А что, Людмила Ивановна, из вашего рассказа следует то, что у Орлова с Бугаевым было нечто вроде дружбы? Тут, по-вашему, нет противоречий? Что на этот счет могла бы сказать Катерина Ивановна?

— То, о чем она посчитает нужным, Катя сама вам позже расскажет. Когда сможет вообще что-нибудь рассказывать.

— Ну хорошо; оставим, как говорится, на потом, а пока продолжим… Итак, подходил к концу первый срок губернаторства, а народ — что? Доволен был? Или не очень?

Выяснилось, что особо-то радоваться народу было не от чего. Правда, в крае, особенно в городе, попритихли бандиты, прижал их маленько губернатор. Правоохранители стали действовать посмелее. Честно пытаясь навести в крае «обещанный порядок», Орлов не жаловал руководителей любых уровней, которые не справлялись с поставленными перед ними задачами. Одни, видно, просто не могли, в силу ряда причин, и не только объективных, другие не хотели, поскольку, вполне возможно, были и сами завязаны в преступных деяниях, до сих пор сходивших им с рук. Ну, в общем, вроде движение какое-то происходило, но чтобы говорить о глобальных переменах, растиражированных в предвыборных речах генерала, этого, конечно, не было.

А люди? Да они, в общем-то, давно уже привыкли, что их всякий раз обманывают. На этот случай даже известная летучая фраза одного из бывших российских премьеров припасена: мол, «хотели как лучше, а вышло как всегда». Так о чем тогда и рассуждать?

Громких конфликтов, ну, как с тем же Бугаевым, тоже не наблюдалось. Возбужденные было во время той выборной кампании местные умы, не видя крупных реальных перемен, притихли, успокоились. Провинция не расположена К долгим эмоциональным напряжениям. Пошумели и замолчали, каждый занялся своим личным делом, другими словами, исключительно тем, что способствовало его собственному выживанию в достаточно враждебной для хорошей жизни среде.

Что думала по этому поводу Катерина? Разное… Ну, во-первых, само появление в ее жизни генерала было, естественно, событием из ряда вон. Практически, может быть, действительно по настоящему были наконец задействованы все ее способности и умения. Ведь не зря же училась, не зря осваивала проблемы мировой экономики! Вот теперь, так она поняла, все это и пригодилось. Казалось, что и возможности открылись просто блестящие. У нее светились энергией глаза, ей некогда было отдыхать, потому что жаль было потраченного бесцельно времени. Генерал мотался по всему краю, лично разрешал старые и сотни новых конфликтов, представительствовал в Совете Федерации, часто вылетал за границу, и повсюду рядом с ним была очаровательная его помощница, превосходно владевшая иностранными языками и державшая в голове сотни фактов, которые помогали губернатору отвечать практически на любые, даже самые острые и болезненные, вопросы. Да, это была та самая жизнь, о которой она могла только мечтать.

И при этом — решительно ничего личного. Никакой личной жизни. Только работа, только общее дело и постоянное напряжение физических и нравственных сил. Но, как всегда, все — до поры до времени.

И вот однажды появился в ее жизни мужчина. Появился несколько странно. Было это не так уж и давно, в начале второго срока орловского губернаторства. В те дни, когда возникла идея строительства олимпийской лыжной трассы со всеми сопутствующими ей прибамбасами.

Вообще говоря, было, прямо надо сказать, странно видеть рядом с громкоголосым, могучим даже внешне губернатором эту статную красавицу, обладающую завидными талантами, знать, что между нею и им нет абсолютно никаких интимных отношений, при этом постоянно выслушивать всяческие, нередко скабрезные сплетни об их «связях» и не обращать на них ни малейшего внимания. И тут несомненно надо отдать должное как им обоим, так и, возможно в первую голову, жене генерала — Анне Васильевне, которая, к великому сожалению, все это слышала и искренно называла грязной ложью. А с Катериной у нее были, можно сказать, идеальные дружеские отношения.

Итак, появился мужчина. Не герой с яркой внешностью, не удачливый бизнесмен, как первый ее муж. Просто хороший парень и вполне приличный специалист по взрывным работам, а в армии был сапером широкого профиля. Служил под началом Орлова в Афганистане. После, в первой половине девяностых, их пути пересеклись уже в Приднестровье, где за отсутствием нужды в его специальности он командовал одним из отрядов артиллеристов-градобоев, и такая профессия на свете тоже есть. Из пушек они стреляют по тучам, несущим на виноградные плантации убийственный град, особыми снарядами с начинкой из определенных химических элементов, после чего этот град превращается в неопасный урожаям дождь. Вот о нем-то и вспомнил Орлов, когда замыслил грандиозное строительство в Саянах.

Катерина сама, если пожелает, расскажет об их отношениях. А суть вопроса в том, что за два года их знакомства младшая сестра ни разу не пригласила этого Геннадия Вадимовича, Нестеров его фамилия, к себе домой. Где они встречались, неизвестно, а расспрашивать, если человек явно не желает отвечать, у них в семье как-то не принято. Да, они ничего не скрывают друг от друга, но есть же вещи и интимного порядка, значит, если захочет, скажет сама.

Гена Нестеров нравился Кате, вот это она сестре говорила. Вероятно, и она ему тоже нравилась, иначе ее частые в последнее время «инспекции» на юг края, где возводилось олимпийское сооружение, было бы трудно объяснить одними поручениями губернатора. Но вот какое отношение данная подробность имеет к катастрофе вертолета, этого не мог понять Турецкий. А задавать наводящие вопросы, когда о неких семейных тайнах тебе сказано как бы вскользь, с предупреждением, что совать в них свой нос, может быть, и не стоит, поневоле приходится довольствоваться этим сказанным. Так решил Александр Борисович, но «зарубочку» в своей памяти по привычке все же сделал. В том плане, что надо будет выяснить, кто такой Нестеров, чем там конкретно занимается, и вообще, может, что-то и знает. Отсечь ненужную информацию нетрудно ведь в любую минуту, причем безболезненно.

— А он, кстати, был здесь после аварии? — спросил как бы между прочим.

— Да там, в больнице, много всякого народу перебывало. — Людмила пожала плечами. — Каждый посетитель без особой нужды не представляется. А я его ни разу в глаза не видела. Только со слов сестры… Но я почти уверена, что где-то накануне этого проклятого полета они виделись.

— Из чего вы делаете такой вывод?

— Катя была какая-то… взъерошенная, что ли. Знаете, как воробей, когда он сердится? Ух прямо! — Людмила даже кулаками потрясла в воздухе, демонстрируя воробьиную ярость, что вызвало у всех невольные улыбки. — Злая такая была… Мол, ух я ему покажу! А вот почему, по какой причине, я не знаю. Вообще-то у нее редко случались такие вспышки. Это ее надо было основательно довести… достать, как нынче говорят… Но потом она помягчела, будто успокоилась и даже снова засветилась. Я подумала, что у них все наладилось… Вот, пожалуй, и все, что я вам могла поведать, — закончила она свой рассказ. — Еще чайку?

— Спасибо, мы б с удовольствием, да уж поздно. Давайте перенесем на следующий раз. Если он состоится. — Турецкий улыбнулся. — Мы и так у вас засиделись. А доктора я попросил фиксировать по возможности в дальнейшем, кто будет навещать и звонить, справляться о здоровье.

Распрощались тепло. Уже в машине Филя заметил:

— Хорошие люди… И надо же, как жизнь складывается?..

— А чего тебе не нравится?

— Так а что ж хорошего-то, Сан Борисович? Сам подумай. Счастья, что ль, у них полна горница? Все та же вечная неустроенность. Раз сами не воруют, значит, из дома и взять нечего — вот он, показатель.

— Да разве «счастье» из избы вынести можно? Оно, Филя, в душе. А остальное — так, барахло, видимое богатство. Уж без него-то нам с тобой нетрудно прожить.

— Ну так а я о чем? Знаешь, Борисыч, для меня сейчас вот такой неброский, невидный домашний уют — признак какой-то особой человеческой честности… А Катерину все равно жалко. Сколько ей, тридцать два, поди, а семейного счастья все нет. Мужик, видишь, на стороне, которого она из каких-то соображений даже не показывает в родном доме. Это, между прочим, тоже известный симптом. Посмотреть бы на него… А вообще я чего подумал? На фотики ее поглядел и подумал, что генерал-то у нас — дурак!

— А может, как раз наоборот, не дурак и к тому же настоящий мужик? Честный, во всяком случае.

— Да, к слову, тебя в гостиницу забросить или у тебя на оставшийся вечер другие планы?

— Ну, Филя, — засмеялся Турецкий, — с тобой хоть стой, хоть падай! К слову у него! Да после всех твоих выводов как же я самому себе стану в глаза смотреть?

— Так это ж только когда бриться станешь, — беспечно пожал плечами Агеев. — А про генерала не надо брать в голову. Лично я б на его месте не устоял, нет. Да и вряд ли сестрица так уж про все и знает…

— Ты бы не устоял, это точно, но ты потому и не генерал.

— Ну, ладно, а ты у нас — генерал, только честно, устоял бы?

— Да бог с тобой, чего пристал с глупыми вопросами?

— Ага, вот в том-то и суть! А ты не ханжи тут передо мной. Я ведь довезу тебя до гостиницы, выброшу только пораньше, чтоб нам с тобой вместе не светиться, и зарулю на съемную квартиру, где меня нынче Олечка ожидает. Ну решай, а то из гостиницы тебе удрать будет потруднее. Там глаз много. Опять же, и день завтра тяжелый… — Филя остановил машину и теперь деликатно смотрел в окно.

Турецкий же мучился сомнениями. Нет, не такими, чтоб прямо уж «ах!», но все же. Наконец не удержался, смалодушничал. Выразительно хлопнул себя по лбу и воскликнул:

— Ну, конечно, как же я забыл? Я ведь обещал обязательно сегодня вернуть ей план городских улиц! Ты, кстати, не знаешь, может, нам снять для себя ксерокопию? Или где-то достать такой же? На, посмотри!

Турецкий вынул из кармана свернутый план и бросил Филиппу на колени, а тот взял, развернул его и отрицательно покачал головой:

— Нет нужды, если надо, завтра с утра такой же привезу, я видел, где они продаются. Можешь отдавать и ни о чем не жалеть.

— Ну, отдавать так отдавать, — излишне как-то беспечно отозвался Турецкий, но при этом тяжко, словно принужденно, вздохнул.

Филя хмыкнул, правильнее сказать, фыркнул, и тут же «врубил по газам».

— Ты куда? — забеспокоился Александр Борисович. — Это где-то на Социалистическом проезде. Надо же, какие названия еще сохранились в провинции!

— Знаем, — авторитетно заявил Филя. — Доставим прямо к подъезду… — и пробурчал себе под нос: — В необъятные объятия, во, блин!..

А дело заключалось в том, что ни на какую съемную квартиру Агеев вовсе не собирался. Напротив, его вполне устраивал шикарный номер Турецкого, из которого всего и надо было лишь удалить на пару-тройку часиков хозяина, поскольку Олечка сегодня опять дежурила, что-то у них там сместилось в расписании, а в служебном номере «общаться» попросту побаивалась. Нет, это не мешало ей тем не менее проявлять всю глубину и полноту своих ответных чувств, но Филипп интуитивно ощущал ее напряжение, которое не давало и ему возможности расслабиться полностью. Так что отсутствие Турецкого ему было только на руку. Заодно, между прочим, неплохо и за номером присмотреть, поскольку в отсутствие хозяина наверняка могут отыскаться любители проверить, что там да как.

Ну а уж в том, что животрепещущая Настенька с очаровательной фамилией Ромашкова и обильными своими женскими прелестями, как тот серенький волчок, что коли уж ухватит за бочок, так скоро от себя гостя, на которого она уже положила глаз, не отпустит, можно было не сомневаться. Следовательно, сбросит лишний пар и Сан Борисыч, который ведет себя немного нервно, что для него не очень характерно и что также пойдет на пользу делу.

Таким вот образом Филипп Агеев одним выстрелом убивал наповал сразу двух зайцев. А может, и трех — это уж как получится.

Глава пятая

ПРАВО ВЫБОРА

1

— Куда ж это вы вчера запропастились, дорогой мой Александр Борисович?

Ласковый и отечески заботливый голос Зорин Августовича так и рокотал от огорчения.

— Я-а-а? — изобразил крайнее удивление Турецкий.

— Да, вы-ы-ы! — с укоризной, шутливо передразнил Белкин. — А ведь я вас весь вечер разыскивал, хотел предложить та-акую чудную программу! Испытать та-акой восторг!

Турецкий зримо представил себе, как адвокат сейчас даже глаза закатил от своей воображаемой «программы». Но вовсе не это ему было нужно. Значит, они потеряли его и теперь беспокоились, не надувает ли он их, попросту говоря, пообещав одно, а делая совершенно другое. Но ведь он же их сразу предупредил, что расследование не прекратит, так что какие ж после этого вопросы? Информировать — это другое дело. Когда будет о чем…

А все их «чудные программы» определенно пахнут обыкновенной провокацией с последующим шантажом. Впервые, что ли? Тут все давно наперед известно: ресторан, потом казино, в котором «хозяева — свои люди, можете себе ни в чем не отказывать, выигрыш — ваш, а проигрыш — так и быть, за счет заведения»… Ну а в конце веселого вечера, когда ты уже прилично «наберешься» и начнешь терять ориентацию, какая-нибудь умопомрачительно сексапильная, полураздетая и готовая на великие подвиги блондиночка прильнет к твоему плечу и страстно зашепчет, что ей ну просто невмоготу… А наутро тебе покажут по телевизору со встроенным видеомагнитофоном «интересное кино», где та самая блондиночка в паре с тобой откалывает потрясающие акробатические номера. И хотя все это демонстрируется с юмором, с улыбочкой, ты-то отчетливо понимаешь, что сидишь на крючке. И тогда начинаешь дергаться, как тот… судак, которого вытягивают из родной стихии. Вот только теперь уже «рыбаки» — народ безжалостный, ни на какие уступки не согласный. Значит, тебе остается либо — либо, третьего не дано.

Но самое смешное и одновременно поразительное заключается в том, что все потенциальные жертвы это прекрасно знают и тем не менее легко клюют на откровенную приманку, как те же самые глупые рыбы, полагая, видимо, что подобное может случиться с кем угодно, только не с ними. Так что не надо нам мозги пудрить вашими «программами».

Тем более что на протяжении всей ночи помиравшая от восторга Настенька вовсе не разочаровала своего желанного теперь уже не гостя, а друга, продемонстрировав на вполне конкретных примерах редкое в наши дни единство формы и содержания. Впрочем, если быть до конца точным, то единство роскошных, монументальных форм с содержанием, заложенным в эти самые формы матушкой-природой с поразительной щедростью. Поэтому естественная в аналогичных ситуациях усталость диктовала Александру Борисовичу и его откровенно скептическое отношение к весьма эмоциональным «посылам» адвоката.

Голосом немного ленивым и чуть растягивая слова, как если бы человека не то чтобы мучило, но, во всяком случае, присутствовало в утомленном организме легкое такое похмелье, Александр Борисович продолжил вчерашнюю свою версию.

— А я — представляете? — совершенно случайно встретил на улице человека, с которым не виделся лет, наверное, двадцать, не меньше. Он тут оказался проездом, по делам собственного бизнеса. Остановился у своих знакомых. Очень милые, кстати, люди. Ну мы и… на радостях, как говорится… Неловко перед Серовым, следователем, обещал к нему подъехать… Хотя я вчера, кажется, звонил… не помню. Неважно. Такие вот дела, уважаемый Зорий Августович. А у вас наверняка было что-нибудь этакое, да? Связанное со слабым, но весьма привлекательным полом? Ох уж вы, господа адвокаты, лукавые поборники дьявола! Соблазнители и совратители невинных душ! А что, разве не так? Защищайтесь, сэр!

Белкин от души веселился. И это веселье, видимо, его же самого й успокаивало. Ничего не произошло.

— Ну так что? — отсмеявшись, спросил он. — Может, сегодня Одолжите мне свой вечерок?

— Как обычно говорят? Мы предполагаем, а Господь Бог располагает. Вот и давайте исходить из этого мудрого постулата, не возражаете?

— Но вы все-таки подскажите там, наверху, когда будет приниматься очередное решение, что и сами бы не возражали посидеть-отдохнуть!

— Это вы про Вседержителя?! — деланно ужаснулся Турецкий. — Да как же у меня совести-то хватит? На подсказки, на возражения!

— Э-э, Александр Борисович, у нашего брата, вечного раба юстиции, совести на все хватает, — философски заметил Белкин. — Давайте не будем льстить себе. Ну, до встречи?..

— Хрен тебе, совестливый ты мой, — сказал в телефонную трубку Турецкий, когда в ней уже раздались короткие гудки. — Ты еще за мной побегаешь, это ведь тебе позарез надо «посидеть», а не мне. Вернее, твоему хозяину. А кто он — кажется, секрет Полишинеля. Слишком многое сейчас сходится на одной весьма одиозной личности, на Коляне Бугае, то есть Николае Бугаеве; Вот кто нам теперь понадобится. Только надо суметь найти к нему подход. Разве что того же Белкина задействовать? А что, мысль, между прочим, не такая уж и абсурдная. Вооружиться соответствующей фактурой, наметить необходимые вопросы, Тональность беседы и… Чем черт не шутит?..

И тут Турецкий подумал о том, что местная прокуратура, да и вообще краевые правоохранительные органы вряд ли располагают подробным досье на этого авторитетного уголовника. А если и располагают, то совсем не значит, что эти материалы будут немедленно предоставлены следователю Генеральной прокуратуры. Вот и получится так, что концы, как всегда, придется искать в Москве, у Славки Грязнова, в его МУРе. Не исключено, что, возможно, и в ФСБ. Но это уже — особая статья. И хотя официальное поручение президента, по идее, должно было бы «важняку» Турецкому максимально развязать руки, рассчитывать на то, что здесь, в крае, все немедленно кинутся ему помогать, не следовало. Вот мешать — это сколько угодно. Или просто пожимать плечами, отделываясь невнятными ответами, типа «не в курсе», «не знаем»…

Однако как раз в этом вопросе ему могли бы оказать существенную помощь два человека, встреча с которыми никакой опасности для тех, кто ее связывает с пребыванием здесь московского следователя, представлять не должна. Это Анна Васильевна, вдова Орлова, и Игорь Иосифович Рейман. Они, судя по всему, прилетели уже два дня назад, но пока никакого желания встретиться не высказали. Ну, вдова — понятно, она организует собственный отъезд отсюда, чтоб теперь уже сразу и навсегда, а вот полковник мог бы и позвонить. Или он тоже задействован в ее хлопотах? Что ж, как говорится, если гора не идет к Магомету, то… не будем мелочиться.

Но при этом не стоит забывать и о нашем Бугаеве. Он ведь, поди, и сам ожидает теперь, когда «важняк» выйдет на него. Наверняка же умный человек. Значит, не может не ждать. Нельзя исключить и того, что он даже связывает с их беседой — не допросом же! — какие-то и собственные планы. Зачем же в таком случае его разочаровывать?

А похлопотать о встрече мы попросим Белкина, вот и у него будет приятная работенка, не все ж ему темнить по поводу неких заинтересованных, понимаешь, лиц! Но эта встреча может состояться не раньше, чем удастся ознакомиться с досье на Бугая. И поручить достать его придется Филиппу Агееву, пусть он созвонится с Москвой и объяснит Грязнову причину экстренной надобности. Сам же пускай изыщет и возможность получить материалы по факсу. Потому что если Москва пришлет их в краевую прокуратуру, этот факт немедленно станет достоянием местной гласности. А Бугай не должен знать прежде времени о том, что мы знаем то, что известно, по его мнению, лишь ему одному. Такая вот хоть и витиеватая, но в принципе довольно точная формулировочка…

Итак, Филя. Где пропадает этот босяк?

А он, оказывается, нигде не пропадал. Вообще, был практически рядом, на том же этаже, и потому прибыл по первому же звонку на его мобильник. Хитрая физиономия Агеева излучала недвусмысленный и откровенный интерес — в смысле «ну как?» На что Александр Борисович небрежно кивнул, демонстрируя, будто ничего экстраординарного не произошло и не стоит подобным мелочам придавать какое-либо значение. И сразу же перешел к делу. То есть поделился с сыщиком своими ближайшими планами.

Филипп их одобрил, внес некоторые собственные дополнения, касавшиеся разработки хотя бы того же Бугаева, пообещал немедленно связаться с Москвой, а адрес, по которому можно будет принять любую, даже секретную, информацию, у него имеется. От старых еще связей. Словом, тут проблем никаких.

— Ты когда появился-то? — не выдержал все-таки Филя.

— А что, есть проблемы? — Турецкий, в свою очередь, уставился на него.

— Так у тебя в номере весь вечер, допоздна, надрывался телефон.

— А ты-то почем знаешь? — Турецкий усмехнулся, догадываясь о Филиной хитрости.

— Ольга доложила. Она и слышала.

— Ты ж на съемную квартиру с ней собирался, так? А ну колись, Филипп!

— Чего колоться-то? У них тут график дежурств изменился, я что, виноват? А ей, как всегда, в последнюю минуту сообщили, вот мы и…

— Где, здесь? — Турецкий мотнул головой в сторону спальни. — Надеюсь, хоть не на моей кровати?

— Сан Борисыч! — Агеев с таким неподдельным возмущением развел руками, что кому-нибудь другому, на месте Турецкого, стало бы просто глубоко стыдно за подобную постановку вопроса, но только не Александру Борисовичу. Он всегда считал, что истина не может быть бестактной.

— Ладно, — он легонько хлопнул в ладоши, — вопрос закрыт и больше не обсуждается. Переходим к следующему этапу нашего плана следственных мероприятий. Я — в прокуратуру, а потом сразу к вдове. Тебе твоя задача понятна, желательно самое полное досье и до конца дня. Сегодняшняя ночь, коллега, у нас будет, возможно, снова бессонной, но совсем по другой причине. Правда, адвокат Белкин пробовал уже абонировать меня на сегодняшний вечерок, однако ему придется перебиться, зато я сам сделаю ему встречное предложение, от которого он просто не сможет отказаться. Но только после твоего сообщения, что досье уже у нас в кармане.

2

Он и не подозревал, с каким скрытым сопротивлением столкнется, встречаясь и беседуя с людьми, которых уже допрашивали до него, по свежим следам трагического события, следователи краевой прокуратуры. Создавалось даже впечатление, что такая единодушная позиция неприятия «варяга» из центральных следственных органов была кем-то заранее спланирована. А зачем? Ответ на поверхности — чтобы скрыть следы преступления. Но если осталась еще необходимость что-то скрывать, значит, имеются и сами следы?

Турецкий, с присущей ему тщательностью и дотошным отношением к своей, часто рутинной, работе, пересмотрел еще раз все материалы, добытые следственной группой. Снова внимательно перечитал показания, которые дали свидетели буквально сразу после катастрофы, по горячим следам, а затем и новые, где вся изложенная прежде ситуация, грубо говоря, этими же свидетелями ставилась с ног на голову. Или переворачивалась наоборот, как угодно. То есть, оправдываясь забывчивостью, плохим состоянием здоровья, они категорически и дружно отказывались от прежних своих показаний, сообщая другие факты, подтверждающие совершенно иную версию причин катастрофы.

Юрий Матвеевич Серов присутствовал при сем, готовый в любой момент оказать Турецкому необходимую помощь. В чем? Вряд ли он и сам знал, но он и не мог бы не помогать, ибо к тому его обязывало прямое распоряжение заместителя Генерального прокурора по Сибирскому федеральному округу. Правда, ведь и помогать тоже можно по-разному. И если говорить об активной помощи, то как раз таковой в краевой прокуратуре не наблюдалось: Да и вообще, что это за следственные действия, при которых возможно абсолютно произвольное толкование вполне конкретного факта?

Помнится, однажды, кажется, это случилось во Франции, где-то в семидесятых годах прошлого века, забастовали авиационные диспетчеры. И сделали они это самым неожиданным образом — они начали исполнять абсолютно все параграфы служебной инструкции, не отступая от них ни на йоту. И немедленно на всех французских аэродромах возник совершеннейший хаос. Человек — не машина, и ведут самолеты живые люди, и принимают их на земле точно такие же. Следовательно, будут постоянно иметь место некие временные допуски — отклонения в ту или иную сторону. Пусть совсем крохотные. Но по инструкции их быть не должно. Вы утверждаете, что не должно? Значит, и не будет. Вот вам, господа, и полный бардак: одни самолеты никак не могут приземлиться, а другие подняться в воздух. И, надо сказать, с тех пор очень многие усвоили, что человеческий фактор — это чрезвычайно серьезно.

Ну что касается скрытого такого саботажа — назовем его тщательным исполнением служебной инструкции, — то этим обстоятельством Александра Борисовича никто удивить не мог. И не такое встречалось. Но, опять же, каждое действие по логике вещей вызывает противодействие, следовательно, будешь мешать, отстраним от следствия, причем официально и громко. Я-то уеду обратно в Москву, а ты тут останешься. С клеймом тупого педанта на лбу.

Турецкий не стал пока обострять отношения с Серовым, но все же, будто невзначай, заметил, что уже не однажды повторенная следователем фраза: «Все материалы и я к вашим услугам» — будет иметь реальный Смысл лишь в том случае, если Юрий Матвеевич рискнет проявить личную инициативу для ускорения дела. Хотя совсем не значит, что ради этого должна быть нарушена буква Закона. Понял — не понял, его дело.

Однако двое пассажиров вертолета, которым невероятно повезло, они отделались легкими царапинами и ссадинами — один из них представитель фирмы «Интерстрой», а другой — редактор городской газеты «Енисейские огни», — доставленные Серовым самолично в прокуратуру по просьбе Турецкого, вели себя так, будто их предварительно долго и настойчиво «инструктировали». Их ответы на вопросы Александра Борисовича казались заученными заранее. Даже показания о собственных ощущениях во время падения машины и удара о землю, когда их двоих попросту вышвырнуло через открытый люк в глубокий сугроб, совпадали до запятой с теми, которые были ранее записаны в протоколах. Поразительно, это же нонсенс! Но — тем не менее… Значит, их научили так отвечать — иного варианта не просматривалось.

Но кто этот учитель? Точнее, учителем-то мог стать кто угодно, хоть и тот же Юрий Матвеевич, а вот заказчик «синхронных речей» кто? Иными словами, где искать главное заинтересованное лицо? Серов, разумеется, знал, но молчал. Да теперь для него молчание — единственный выход в сложившейся ситуации, иначе проведенное его группой расследование будет квалифицировано как чистейшая фальсификация. А если при этом руководителем следственной бригады еще и некий аванс получен, тогда вообще туши свет. По собственной воле отменять пусть даже и навязанный свыше «заказ» вряд ли кто решится…

Александр Борисович допрашивал каждого из свидетелей отдельно. Серов, с безучастным выражением на лице, сидел рядом с ним и, выполняя добровольно взятую на себя роль помощника, записывал показания. Все вроде бы чин чином. Но Турецкий, сознательно ставя вопросы в несколько иной плоскости, нежели задавались они на прежних допросах, что и было зафиксировано в протоколах, лежавших сейчас перед его глазами, просто диву давался. Создавалось ощущение, что свидетель его совершенно не слышит. Точнее, слышит, но по-своему, в том ключе, в котором уже заранее сформулирован его ответ. Словно попугай, тупо повторяющий заученную фразу.

— Скажите, вам известно что-нибудь по поводу того, что губернатор Орлов мог приказать пилотам продолжать полет, хотя видимость в тот момент была, как выражаются летчики, нулевая?

— Да, я уже сообщал ранее, что Алексей Александрович дважды заходил в кабину летчиков, чтобы отдать такое распоряжение. Первый раз это было, когда мы находились уже примерно в ста километрах от районного центра Тимофеевское и когда стало известно, что полетные карты устарели и не соответствуют видимым ориентирам на местности. А вторично это произошло уже на подлете к базе, когда командир-инструктор, кажется Султанов, возглавлявший экипаж, сообщил, что в этом районе, по сведениям метеослужбы, низкая облачность и могут ожидаться снежные заряды.

— Извините, вы поняли мой вопрос?

— Да, разумеется, — ничуть не смутился «строитель».

— В каком месте салона вертолета вы находились во время полета? Рядом с губернатором? В хвосте? Возле кабины пилотов?

— Мы с Ефременко, это редактор «Огней», сидели ближе к середине, слева, почти возле люка, который перед самой посадкой был летчиками открыт, видимо, на случай каких-то неожиданностей. Которая и случилась. Когда вертолет задел лопастями провода линии электропередачи, упал и разрушился.

— Кабина пилотов была закрыта?

«Строитель» украдкой бросил быстрый взгляд на Серова, но тот вел себя по-прежнему индифферентно. Что не прошло мимо внимания Александра Борисовича.

— Кажется, закрыта. Не помню. А что я показывал прежде?

— Здесь вами сказано, — Турецкий перевернул страницу протокола, — что открыта.

— Ну, значит, открыта, — облегченно вздохнул «строитель», — иначе как бы я, действительно, мог слышать распоряжения губернатора, верно?

— Верно, только дверь по инструкции должна быть закрыта. Это ж не проходной двор. И командир-инструктор, и командир-стажер вряд ли допустили бы такое нарушение. Ну ладно, вполне могли сделать и исключение, ведь вертолет — губернаторский. Но вот у меня имеются показания одного из участников полета, — Турецкий достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги, слегка потряс им перед собой и сунул обратно, — где сказано с уверенностью, что за все время полета губернатор ни разу не покидал своего кресла и к пилотам в кабину не ходил. Что скажете?

Свидетель хорошо подготовился к ответу.

— Полет был долгим и, честно скажу, очень утомительным. Вы когда-нибудь летали на вертолете в горах?

— Приходилось.

— А в зимних условиях?

— Всяко бывало. Но вы не ответили на мой вопрос.

— А вы на него легко ответите и сами. Грохот, тряска, воздушные ямы. Лучше всех чувствует себя тот, кто в таких условиях умудряется вздремнуть. Мне это удается, поскольку я тоже не новичок. Вполне возможно, что ваш свидетель, — «строитель» кивнул на карман Турецкого, — вроде меня, тоже смог на какое-то время вздремнуть. Вот и не видел. Вы можете такое исключить?

— Не могу.

— Ну вот! — словно обрадовался свидетель и снова украдкой кинул быстрый взгляд на Серова, мол, как я выкрутился, а?

— В деле имеются сводки погоды и показания синоптиков. Из них следует, что в районе падения вертолета погода была ясной и никаких снежных зарядов не наблюдалось. Что скажете?

— Они не летели с нами, откуда им знать? Где мы, а где они? От того же Шушенского до базы, извините… — «строитель» огорченно махнул рукой. — А погода в этих краях меняется по сто раз на дню. За каждым ударом пурги не уследишь…

— Есть показания людей, давно и близко знавших Орлова, где утверждается, что он принципиально никогда не давал советов профессионалам в делах, в которых лично не разбирался. И тем более не приказывал. Что вы думаете по этому поводу?

На самом деле этот вопрос ставился иначе: «Правда ли, что говорят, будто генерал избегал необходимости отдавать личные распоряжения в делах, в которых не разбирался досконально?» И ответ на него был такой: «Не забывайте, что он генерал, то есть человек военной закваски, командир, привык командовать. Ему ли вообще стесняться приказывать своим подчиненным? Он никогда этого и не стеснялся, есть сотни примеров.

И последний из них, в вертолете, ничем не выпадал из ряда себе подобных».

Итак, вопрос был задан, и Александр Борисович с интересом уставился на свидетеля.

— Не забывайте, — начал «строитель», — что он генерал, то есть человек…

И так далее — по тексту. Даже Серов не выдержал и негромко «кхекнул», прочищая горло.

— Я вас понял, благодарю. А теперь оставьте, пожалуйста, свой автограф и напишите, что ваши показания записаны верно и претензий к следствию вы не имеете… Вот так, и пригласите из коридора свидетеля Ефременко. А вас я попрошу задержаться тут еще ненадолго, минут на двадцать, думаю, не более. Пересядьте, пожалуйста, вон туда.

Турецкий показал на стул у окна, чтобы у следующего свидетеля тот сидел за спиной.

Вошедший Ефременко, лысоватый и упитанный такой бодрячок в круглых очках, которые он как-то механически протирал время от времени большими пальцами, быстрым взглядом окинул присутствующих и сел на предложенное место. И все покатилось по-новому. Вернее, как по писаному…

Задавая практически те же самые вопросы и получая на них аналогичные же ответы, Александр Борисович уже с откровенной иронией наблюдал за «старательным» Юрием Матвеевичем, вообще не отрывавшим глаз от протокола, который вел. Ему показалось, что даже «строителю», тщетно пытавшемуся изобразить безразличие к происходящему, было не совсем, мягко выражаясь, ловко выслушивать «кальку» со своих ответов.

Турецкий не то чтобы не выдержал этого своеобразного испытания на крепость нервов, но захотелось разбавить эту бредятину хоть какой-нибудь здравой мыслью. Вот он и спросил, заглянув в протокол и отодвинув его в сторону:

— Евгений Иванович, вы, я знаю, человек образованный, умный, владеющий не только пером, но и словом. К тому обязывает пост главного редактора, не так ли?

Ефременко снисходительно пожал плечами и кивнул, подтверждая «глубокую мысль» московского следователя.

— Так объясните мне, тупому, — с откровенной иронией продолжил Турецкий, — как так получается, что вот сидят двое умных и наблюдательных людей… Я имею в виду вас и вашего коллегу по несчастью… И, не слушая или просто не слыша моих вопросов, цитируют тут друг друга. Будто на школьном уроке в присутствии плохой учительницы, заставлявшей несчастных учеников зубрить свои ответы… Почему?

Ефременко вдруг надулся, будто индюк, и покраснел. Даже очки демонстративно этак сорвал с лица и стал их нервно протирать потными пальцами.

— Я совершенно отказываюсь вас понимать, извините, забыл ваше имя-отчество! При чем здесь, простите?.. — А вот что конкретно «при чем», он так и не спросил, будто ему сильно помешало кипевшее в нем возмущение.

— Вот и я очень хотел бы знать, ребята, при чем?.. — задумчиво произнес Александр Борисович. — Но боюсь, что вы мне не подскажете. Не потому, что не знаете, а именно по той причине, что знаете. И знаете очень хорошо. Ладно, не стану вас больше томить. Хочу надеяться, что наш сегодняшний разговор останется между нами. Москвич, мол, спрашивал, мы отвечали, как нам было указано. Договорились? — почти выкрикнул он и увидел легкое смятение в их глазах. — Все, господа, закончили, благодарю вас за активную помощь следствию. Давайте сюда ваши повестки… Свободны. Юрий Матвеевич, надо бы помочь свидетелям добраться по домам, как?

Но свидетели почти хором заверили, что никакой помощи им не нужно, они живут недалеко. Так что… словом, всего вам доброго…

И вот наконец тяжкое испытание для троих присутствующих закончилось. Подписи поставлены, свидетели удалились.

Турецкий придвинул к себе протоколы, заполненные рукой Серова, и испытующе уставился на следователя.

— Ну и что теперь прикажете со всем этим делать?

Тот пожал плечами, не поднимая взгляда от столешницы — ну точь-в-точь провинившийся двоечник. Потом неохотно как-то заговорил:

— Вероятно, с медицинской точки зрения объяснить такое можно… Шок, при этом совершенно фантастическое везение… Возможно, психика не справляется, что-то где-то у них там зациклилось… Нет? Вы так не считаете? — И он посмотрел чистыми и ясными, как весеннее небо, глазами на Турецкого.

Вот же артист!

Александру Борисовичу оставалось лишь тяжко вздохнуть и сказать правду:

— А я так не считаю. Да, впрочем, и вы тоже, если… Чего загадки-то загадывать? Тем более когда дело ясное, что дело темное, верно? Вот и давайте попробуем на минуточку распутать то, что нечаянно запуталось в трех соснах…

Он придвинул к себе городской телефон — пусть слушает кто хочет, — набрал номер Белкина и нажал клавишу громкой связи.

— Привет, господин адвокат! — начал жизнерадостно. — Как жизнь, Зорий Августович? Какие новости на вашем фронте?

— Наши новости, дорогой мой, — это в первую очередь э-э, ваши новости! — с не меньшим энтузиазмом откликнулся Белкин. — А я уж собрался было вам звонить, как обещано. Но вы меня, э-э, протелепатировали, Александр Борисович. Ну и каковы наши планы на вечерок? Не меняются?

— Есть встречное предложение, если позволите.

— Я весь внимание.

— Скажите, только если вам это удобно и если не вызовет внутреннего, знаете ли, протеста или, скажем, нежелания оказать мне дружескую услугу…

— Александр Борисович! Такие предисловия!.. Клянусь честью, я даже не предполагал, что у вас в отношении меня вдруг могут возникнуть сомнения этакого рода!

— Выражаю свою искреннюю признательность. Так вот, вы не могли бы взять на себя, может быть, не самую приятную, но очень важную для меня лично миссию — устроить мне сегодня деловую встречу с широко известным в местных кругах Николаем Степановичем Бугаевым? Желательно именно сегодня, и я бы не возражал, если бы попозже, а то у меня имеются еще кое-какие неотложные дела. Ну а мы с вами пообщались бы, к примеру, завтра, в легком ритме, а?

Возникла пауза. Турецкий наблюдал за Серовым и увидел мелькнувшее у того в глазах смятение.

— Суть же данной встречи, — продолжил он, чтобы оборвать слишком затянувшуюся паузу, — можно обозначить, скажем, так: обменом мнений по некоторым вопросам, имеющим особую важность для дальнейшего обоюдного понимания. Как, я не сильно усложняю задачу?

— Милый вы мой, ну какие уж тут сложности? Тем более если намечается обоюдное, как я понимаю, согласие?

— Нет, назовем ваш перевод, коллега, не совсем точным. Понимание ведь — это еще далеко не согласие. Хотя… они стоят где-то рядом. И именно оно, взаимное понимание, бывает чрезвычайно важным при полном, как говорится, изначальном непонимании сторон. До поры до времени, конечно. Это я — о непонимании.

Пока не разъяснятся, скажем так, причины кардинальных расхождений во взглядах.

— Да уж какие там расхождения! — снисходительно заметил Белкин. — Скажете тоже!

— Э-э, уважаемый! Самое опасное в нашей с вами профессии — это не вовремя выдать желаемое за действительное. Серьезным личным уроном грозит. Не мне вам напоминать.

— Вы имеете в виду что-то конкретное, Александр Борисович? — вмиг насторожился адвокат.

— Да бог с вами, Зорий Августович! Я исключительно о мировом опыте… Ну так что?

— А… простите, дорогой мой, и не сочтите ни в коем случае за наглость… хе-хе!.. с моей стороны, но, может быть, нам стоит обсудить отдельные проблемы сперва вдвоем? Предварительно, так сказать?

— Но зачем, если вы и так о них немедленно узнаете? Из своих же источников. Надеюсь, я не сильно преувеличиваю ваши возможности, дорогой мой адвокат?

— Вы хотите… э-э, с глазу на глаз?

— Желательно, если противной стороной не будут выдвинуты встречные условия. А по поводу времени — исключительно для вашей информации, дело в том, что сегодня до конца дня мне просто необходимо встретиться с Анной Васильевной Орловой. Уже договорился, она ждет. Да и полковник Рейман прилетел, как вам известно. Ну да, вы ж мне, кстати, об этом сами и сказали, совсем забыл! Старость, Зорий Августович!

— Ну уж вам-то грех, вы у нас достаточно благополучный юноша, и дай бог, чтобы это ваше состояние длилось как можно дольше. А что, у вас так срочно с мадам Орловой, да? Нет, я не к тому, чтобы перенести… Но вдруг мне удастся получить необходимое вам согласие на более раннее время? Как быть тогда?

— А никак. Потому что те сведения, которые я собираюсь уточнить, будут нам необходимы при разговоре с Николаем Степановичем… Да, и еще одно непременное условие. Это уж вы тоже возьмите на себя, пожалуйста. Я хочу, чтобы Бугаев твердо знал заранее: у нас с ним именно разговор, а ни в коем случае не допрос.

— Ну, Александр Борисович! — с неподдельным изумлением воскликнул адвокат. — И скажете ведь этакое!

— А что? — «не понял» удивления Турецкий. — Никак не соображу, почему мои слова вызвали у вас вдруг такую реакцию? Речь ведь не о нас с вами, уважаемый Зорий Августович! Мы-то прекрасно понимаем, что старший следователь Управления по расследованию особо важных дел Генеральной прокуратуры приглашать поболтать за чашкой чая известного бизнесмена и, если не ошибаюсь, весьма авторитетного в некоторых кругах джентльмена… ладно, последнее сейчас не основное, не станет. Это, извините, как говорит моя дочка, даже ежику понятно. Но человек есть человек, ему свойственно в чем-то заблуждаться, чего-то опасаться, и винить его за это нельзя. Поэтому я и прошу оказать мне такую услугу конкретно вас, опытного адвоката. Не убедил?

— Меня — да, — как-то вынужденно засмеялся Белкин.

И вот только теперь, по этой его невольно прорвавшейся, слегка облегченной интонации, Турецкий догадался, что адвокат там не один. Вполне возможно, что рядом с ним как раз и находится пресловутый Бугай, реакциями которого на просьбу Турецкого, вероятно, и руководствовался в данный момент Зорий Августович. Тем лучше.

А новый, почти незаметный, прокол адвоката, этот го многоопытного иезуита, спровоцированный, скорее всего, реакцией Бугаева, окончательно утвердил Александра Борисовича в его неожиданной догадке.

— В принципе мне не хотелось бы… — совершенно другим, деловым уже тоном заговорил адвокат. — Да, не хотелось бы, правда, предварять… окончательное решение того человека, имя которого вы мне сейчас назвали, но… Я, конечно, постараюсь, исключительно ради уважения, из любезного к вам отношения, Александр Борисович, найти… э-э… подходы к этой значительной фигуре, что будет достаточно непросто, вы понимаете… Однако я ж ведь вам обещал свое содействие во всех вопросах, связанных с известным расследованием, не так ли? И если мне не изменяет память, вы его достаточно благосклонно приняли…

— Ни вам не изменяет, ни мне, — с улыбкой проговорил Турецкий, что не должно было остаться незамеченным интонационно.

— Вот-вот… Давайте тогда попробуем определиться со временем поконкретнее… Это все предварительно, вы понимаете?

— Разумеется!

— Скажем, в десять вечера вас устроило бы?

— Только в том случае, если это устраивает Николая Степановича, можете так и передать ему.

— Э-э… ну да, естественно, если мне удастся…

А вот в этом Турецкий уже не сомневался. Не сам же назвал этот вечерний час Белкин. Осталось уточнить место встречи. Интересно, что сейчас предложит Бугаев? «Резиденцию»? Или собственный дом, где он будет чувствовать себя как в крепости? Впрочем, Филя говорил, что «резиденция» теперь его второе прибежище. Ну давай же, адвокат, колись!

Скажите, мой дорогой, вам понравилось то место, где мы с вами уже встречались?

— Это вы о так называемой «резиденции»?

— О ней самой.

— А что? Приятная атмосфера, уютно, не шумная публика… Так я подъеду?

— Могу лично обеспечить доставку, — слишком уж поторопился адвокат.

— Ну что вы, Зорий Августович! Я не могу до такой степени утруждать вас, все-таки отчасти… пожилого человека. Я помню дорогу. Да и транспортом обеспечен.

— Ну как знаете, как знаете… Тогда до новых встреч!

«Опять ты торопишься… Или уже разговор с Бугаевым тебе не нужен?»

Опомнился Белкин. Сыграл ту самую старческую забывчивость, в которой его слегка и чисто по-приятельски как бы упрекнул Турецкий.

— Так я позвоню вам на мобильник, чтобы окончательно согласовать, да?

— Буду ждать с нетерпением. Всего вам доброго и примите мою искреннюю благодарность за содействие.

— Ну что вы, не стоит, право…

— Стоит, стоит, — сказал Турецкий и положил трубку.

Серов молча глядел на него. Александр Борисович невольно усмехнулся. Ему показалось, что он наконец-то разглядел в глазах следователя человеческое понимание.

— Он дважды прокололся, Александр Борисович… — сказал Серов негромко. — Когда вы ему про ежика и когда он сам время назначил. А уж забывчивостью тут и не пахнет.

— Пять с плюсом, — констатировал Турецкий с улыбкой. — Молодец, верно усек! — и протянул через стол ладонь: — Давай на «ты», чтоб все было по-честному.

Они пожали друг другу руки. Казалось, будто Серов как-то оттаивал, что ли.

— Хотите… хочешь подойти с другого конца? — спросил он уже осторожно.

Собирался ответить Турецкий в том плане, что, мол, а вам-то кто не давал? Но теперь уже мешало рукопожатие.

— Вы чего думаете, я вашего положения не понимаю? Но ведь, ребята, нельзя же работать так грубо, так… примитивно, извини, Юра. Вот слушал этих, — он кивнул на новые протоколы допросов, проведенных только что, — скажи, стыдно не было?

Серов снова уставился в стол.

— А мне было стыдно!

— Ну уж…

— Да не «ну», старик, а беда в том, что вы тут всех перепугались и стоите, как те собачонки в цирке, на задних лапках и ждете, когда вам мясца кинут. А вам не кинут! И поезд давно ушел, в котором мясо везли! И ждать уже не хрена, ребята!.. Извини, Юра, но мне за вас просто обидно.

Пауза затягивалась. Ругать или обижать Юрия Матвеевича вовсе не входило сейчас в планы Турецкого. Наоборот, он даже обрадовался в какой-то степени установившемуся наконец взаимопониманию. Немного, правда, этого самого взаимопонимания-то, но и оно очень важно на будущее.

— А еще мне вот что непонятно пока… Вот заметь, в первоначальных своих показаниях они практически все, — Турецкий «бегом» перелистал несколько протоколов, подшитых в папке, — указали на то, что перед резким падением машины ощутили сильный удар снизу, нечто похожее на взрыв, да?

— Ну… верно, — Серов кивнул и продолжал настороженно смотреть на Александра Борисовича. — И что из этого? Они же ведь и в дальнейшем не отказываются от этого факта.

— От удара — нет. Но вот смотри… — Турецкий взял карандаш и, снова листая протоколы, стал подчеркивать отдельные выражения. — «Нормальная погода…», дальше — «ясное небо…», вот еще — «никаких облаков не было, отличная видимость…». Ну и так далее. Заметь, это было сказано почти сразу после падения, когда люди еще не пришли в себя окончательно и их было некому учить врать. Согласен?

Александр Борисович в упор уставился на Серова, и тот был просто вынужден реагировать.

— Ну… я не знаю, как насчет такой постановки вопроса, но, в общем…

— И в общем, Юра, и в частности я верю этим показаниям. Знаешь почему?

— Ну?

«Ох уж это их якобы многозначительное «ну»!»

— Потому что они на тот момент и сами не понимали, что случилось и каким образом они остались живы. И все вокруг себя воспринимали точным и обостренным взглядом. Не знали они того, о чем им скажут потом. Вот тогда-то и появятся вдруг и пурга, и сильный ветер, который… вот, даже раскачивал машину… и так далее.

— Ну хорошо, а если все-таки их первые, «безоблачные», так сказать, свидетельства были продиктованы в большей степени состоянием психики на тот момент? Шок, ведь он и есть шок и проявляться может по-разному. А после шока — вообще непредсказуемо, разве не так?

— Но при этом у всех одинаково? Юр, не надо, а?

— Да ведь я ж тоже хочу понять…

— Очень хорошо, что хочешь. А еще лучше, если говоришь это искренне. Короче, так, старик, я прошу тебя, подумай, как нам потихоньку, постепенно начать выводить людей из этого их, как ты говоришь, уже теперь послешокового состояния. Времени жаль. И еще подумай над одной важной позицией. Решение в данном случае, говорю совершенно искренне, будет зависеть только от тебя. И без обид. А я честно обещаю, что этот наш разговор останется строго между нами. Может, Юра, на твоей шее уже висят какие-то гири? Вы же тут не в пустоте живете. Это я прилетел и улетел. А тебе дальше с ними жить, семью содержать, дом, хозяйство… Так, может быть, тебе стоит, в самом деле, отойти от этого расследования? А уважительную причину, старик, мы с тобой найдем. И обставим соответствующим образом. Ну, скажем, пошлю я тебя собирать материалы о прошлой жизни генерала. Знаешь, где он только не был! Пока всех объедешь да наберешь свидетельских показаний, мы тем временем все тут и закончим. Как?

— Жалеете? — резко и даже с вызовом спросил Серов, перейдя на «вы».

— Жалею, — без раздумий и честно признался Турецкий. — Погубить случайно оступившегося иной раз человека просто. Элементарно легко. Понять и сохранить его для общего дела не все способны. Кто не понимает, а кто и не хочет. Я не обсуждаю твои поступки. И не собираюсь этого делать впредь, можешь мне поверить. Я оставляю право окончательного выбора за тобой. Как и по отношению к себе делаю это всегда только сам. И в первую очередь, Юра, чтобы сохранить собственную совесть. Свою честь, старик. Ферштеешь?

— Немецкий в школе проходил? — улыбнулся Серов.

— А толку-то?

— Это верно… Так я могу подумать? Хотя бы до утра?..

Турецкий поднялся и протянул ему руку:

— Держи кардан, как говорил мой давний сосед, водила Витек. На моих глазах его взорвали, суки… А охотились-то за мной, такие вот дела… Ну, поехал. Пожелай мне, Юра, удачи!

3

Александр Борисович не узнал Анну Васильевну. Не в том смысле, что забыл, как она выглядела, когда он видел ее в последний раз, а не узнал потому, что там, в Москве, это была усталая, убитая горем женщина, а сейчас перед ним предстала деловая, этакая бизнес-вумен, у которой каждая минута была расписана. А может, оно так и правильно? Потерянного не вернешь, а жить надо. И жить при этом хорошо, ибо уже привыкла к хорошей-то жизни за добрых полтора десятка «генеральских» лет.

Она честно отнеслась к своему обещанию, высказанному еще в Москве, встретиться для подробного разговора. Но теперь уже сам Турецкий по некоторым, скорее, неуловимым, нежели видимым, нюансам ее поведения сообразил, что откровенного разговора, вероятно, просто уже не получится. И тому была определенно какая-то, возможно, очень серьезная причина, о которой он не знал. Но мысленно продолжил не начавшийся еще диалог:

«Вам нужна истина? Для чего? Чтобы установить, погиб ли он случайно или по злому умыслу? А какая теперь, в сущности, разница?»

«Ну, разница-то всегда есть! А истина, чаще всего, не бывает такой, чтоб сразу и всех, без исключения, устраивать. Значит, виновник должен понести суровое наказание».

«Хорошо, он понесет. Но кто конкретно? И у кого должны потребовать компенсации оставшиеся в живых калеки? У государства? У покойного губернатора? А эти тут при чем? Кто страхует твою поездку в такси? И если водитель попал в аварию и при этом погиб сам, что же получается, его несовершеннолетние дети-сироты обязаны будут выплачивать искалеченному пассажиру какую-то компенсацию? Бред!»

«Похоже на то, но какой выход вы сами предлагаете?»

«Остановиться на той версии, которую… увы, подсказывает житейская логика— несчастный случай… Кстати, и правоохранительные органы, насколько мне известно, склонны оценивать трагическое происшествие именно так».

«А откуда стало известно, если не секрет?»

Вот тут она наверняка промолчит либо сошлется на вездесущую прессу. Или на разговоры вокруг… Неужели и ее сумели уговорить? Лихо, однако, работают ребятки. И когда успели?

Впрочем, как умеют «уговаривать», этого Александру Борисовичу рассказывать не стоило. Но вот вопрос по данному поводу надо будет не забыть задать… в удобный момент…

За те два дня, что вдова уже провела в доме, правильнее сказать, в огромной квартире, занимавшей целиком этаж в бывшем монументальном обкомовском доме сталинских еще времен, все основные вещи успели упаковать в ящики, которые ожидали лишь прибытия контейнеров. А дальше куда, в Москву? Так она и говорила. «Не могу там жить» — это про Сибирь.

И теперь, если судить по ее озабоченности и какой-то странной даже отрешенности от всей прошлой жизни, Анна Васильевна потеряла всякий интерес и к следствию, и к тем, кто его проводит… в интересах установления истины. Надо ж такое придумать!..

Отсюда и снисходительная любезность — «Садитесь… Ах да, все уже упаковано, даже стулья… Давайте пройдем на кухню, там, кажется, остались табуретки. Чаю попьем… Эти переезды, знаете ли, верно замечено, как пожары!..»

И на все это без малейшей иронии взирал, расхаживая по многочисленным опустевшим комнатам, полковник Рейман в своем странном, допотопном мундире, будто он сошел с фотографии, на которой были запечатлены счастливые победители в мае сорок пятого…

А потом, уже за чашкой довольно скверного, ну разве что горячего, чая состоялся тот диалог, который сложился в голове Александра Борисовича, пока он наблюдал остатки предотъездной суеты, только войдя в бывшую теперь губернаторскую квартиру. На которую, между прочим, уже, оказывается, нашлись охотники из администрации. И это они ненавязчиво поторапливали Анну Васильевну с переездом, обещая любую посильную помощь в этом вопросе, вплоть до предоставления бесплатной контейнерной перевозки. Бедный Алексей Александрович! Он, поди, и в дурном сне представить себе подобное не мог бы…

Но диалог-то состоялся! И именно в том ключе, который, опять-таки, угадал Турецкий! И, значит, тут уже не просто складывалась череда случайных совпадений, здесь четко просматривалась вполне определенная закономерность. Которую и следовало бы обнажить, вытащить наружу, но как? А это зависело только от вдовы…

Рейман, как понял Турецкий, уезжал вместе с Орловой, поэтому и он был готов теперь ответить на все оставшиеся до сих пор без ответа вопросы следствия. О прошлом, конечно, только о прошлом! А вот о том, что произошло за последний год, он мог бы теперь лишь домысливать. Но делать это он не привык.

С него и решил теперь начать Александр Борисович, еще и с той целью, чтобы дать Анне Васильевне, как говорят, охолонуться, прийти в себя после сумасшествия этих двух дней. Пусть она послушает соображения Игоря Иосифовича, может быть, возникнут возражения, либо ей захочется и самой продолжить его мысли.

— Каждый из нас выбирает свою тропу в жизни, — начал Рейман, не подозревая, что именно на эту тему буквально час назад состоялся серьезный, хотя и краткий, разговор у Турецкого со следователем Серовым. — И нередко убежденно топает по ней, даже если она кому-то представляется ложной, то есть ведущей в тупик. И случается, что ты сам, пока не упрешься лбом в глухую стену, не можешь поверить, что совершаешь ошибку. Чаще — все-таки поправимую, но иногда, увы, — не оставляющую никаких надежд. К счастью, все подобные ошибки Алексея — назовем их теперь так — оказывались в конечном счете поправимыми, да, Аня?

Вопрос, как говорится, интересный…

Анна Васильевна помолчала, будто прикидывая, как ей выгоднее ответить в данный момент, потом утвердительно кивнула.

— Вспомните, Александр Борисович, биографию генерала, если вы, конечно, успели ею заинтересоваться…

А теперь уже кивнул Турецкий.

— Практически из всех переделок… это мелко, конечно, сказано для такого человека, как Орлов… Но он, в общем, выходил без потерь. Без ощутимых, я поправляюсь, потерь. И тому была масса на сегодняшний день еще неосмысленных нами, его постоянным и близким окружением, причин. О первой из них я вам как-то имел честь доложить. Это — совесть. Ее он постоянно, словно флаг, держал впереди себя, что называется, на расстоянии вытянутой руки и свои поступки, особенно когда они затрагивали кардинальные проблемы, соотносил с нею. Его называли злым, упрямым, своенравным и так далее. Это все неверно. Скорее людям не нравились методы, которыми он постоянно добивался цели. Видите ли, мы привыкли к постоянным компромиссам, а он их попросту не терпел, называя мышиной возней. И был по-своему прав.

— Извините, перебью, — сказал Турецкий. — А вам не кажется, Игорь Иосифович, что в некоторых случаях варварские методы не оправдывают высоких целей? Привести примеры?

— Не надо. — Рейман изобразил мудрую такую улыбку пожилого ребе. — Речь у нас, к счастью, идет о явлениях разных категорий и разной степени ответственности, если хотите.

— А вы не пробовали сопоставить Афганистан и, скажем, Чечню?

— Экий вы… Здесь другое дело..

— Так ведь оно, получается, всякий раз другое, — продолжал настаивать Турецкий, которого не устраивала сейчас этакая умиротворенная философская беседа за чашкой определенно безвкусного чая.

— Верно, но Чечня — это, согласитесь, исключение, хотя принципы подхода к проблеме оставались теми же. Все та же совесть впереди! Надоело вранье военных, надоела пустая болтовня и лисьи выверты политиков, кто-то обязан был прекратить бойню, стукнуть кулаком, черт возьми! Абсолютно уверен, что Алексей был искренен и честен в своей уверенности, что поступает правильно. Но, как мы теперь видим, точно так же надо было действовать и в дальнейшем! И не нашей армии вина в том, что война началась снова, нет, это опять вмешалась подлая политика. Да что я вам объясняю, вы же умный человек… Не народу ведь нужна была эта война, а правящему режиму, который, между прочим, довольно умело сыграл на народном патриотизме, выдвигавшем требование, как в сороковых годах прошлого уже столетия, добить врага в его собственной берлоге. А иначе вроде как и победы нет. И что, добили? Давайте смотреть правде в глаза.

— Насмотрелись… — Турецкий хмыкнул и покачал головой. — Но, помнится, вы однажды употребили такой забавный, детский игровой термин — подстава. А может, и не совсем детский…

— Уместное напоминание… Речь ведь у нас шла тогда о Белом доме, да? Так вот, на мой взгляд, Чечня и этот мирный договор — из той же серии. Вспомните, приближались президентские выборы. Возникала экстренная необходимость срочно прекратить непопулярную войну — хотя бы на короткое время и исключительно с единой целью восстановления резко падающей популярности еще того, прежнего, президента. Вы помните, какие «орлы» там были задействованы? Какие силы, какие средства! Вот и совпали искренние интересы известного генерала и шкурные — верхнего руководства. Только последние знали, что произойдет уже завтра, а генерал в самом деле поверил, я вас уверяю, в то, что его окружают порядочные люди, также кровно заинтересованные остановить проклятую бойню. Но, заметьте, как только «патриотическая» реакция оскорбленных до глубины души народных масс выплеснулась наружу, генерала немедленно убрали. Как всякого крайнего. Как мавра, сделавшего свое дело…

— Ну что ж, — Турецкий махнул рукой, — пожалуй, я готов согласиться с вами. Такая постановка вопроса меня убеждает. Да и прошлое показало, что стена перед ним была тогда не самая прочная. Через короткое время он снова обрел популярность и у нас в стране, и за рубежом. Что, собственно, и позволило ему окончательно уйти в политику. Но давайте вернемся к нашим баранам… А какие стены возникали здесь, на губернаторстве?

— Вот это, я считаю, очень правильный вопрос. Да, Анечка?

— Наверное, — как-то неохотно ответила вдова, безразлично доливая остывающий кипяток в заварной чайник.

«Абсолютно не нужно ей это все, — отметил Турецкий, — включая и никчемный чай…»

— Я вам говорил, что, к счастью и самого Алексея, и, разумеется, его семьи, да и нас тоже, чего стесняться, ошибки его были поправимыми. Даже тогда, когда он пошел здесь уже на прямые контакты с личностями в определенном смысле сомнительными. Но ведь и Фрунзе, если читали, тоже вступил ради достижения победы в союзнические отношения с Махно. А мы в сорок первом? Я уж не говорю о тридцать девятом, давшем нашей стране определенную фору, как бы нынче ни изгалялись новейшие историки. А вся наша Отечественная война, продержавшаяся, чего скрывать, и на союзнической помощи, это помимо всего прочего. Я не хочу сопоставлять вещи несопоставимые в своем историческом масштабе, но ведь и в капельке воды можно при умении, а что важнее — и при желании, разглядеть великий океан. Извините за столь высокопарный тон…

— Вы говорили о сомнительных личностях, — напомнил Турецкий.

— К тому и речь. Ведя свою политику, Алексей, скажу вам правду, все-таки мог идти на компромиссы, мог.

— А как насчет мышиной возни?

— Ну, Александр Борисович, — Рейман даже развел руками, — не заставляйте меня думать о вас в этаком-то свете! Вы же и сами понимаете, что есть компромиссы, а есть… тоже компромиссы, но совсем иного плана. Он ведь, когда в девяносто шестом снимал свою кандидатуру на президентских выборах и отдавал таким образом голоса, между прочим, десятков миллионов избирателей своему сопернику, тоже шел на определенный компромисс. Так вот, идти на компромисс по большому счету, ради высоких целей, повторяю, это он мог. Он с этого и начал здесь, когда понял, с кем имеет дело, с какими силами. Понял, что иначе их не переломить. А он хотел эти силы заставить трудиться исключительно на пользу краю! Не все, уверяю вас, видели явные подвижки в этом направлении, но они были. Могу своей честью поклясться…

— И тем не менее вы с ним расстались?

— Да, но мне не хотелось бы углубляться в данный вопрос, не стоит он, поверьте, затрачиваемого на него времени. Тут много личного. Но об одном факте я вам все-таки скажу. Чтоб вы поняли…

Рейман замолчал, достал сигареты, стал долго закуривать, словно нарочно испытывая терпение своего слушателя. Наконец, задымил.

— Так что я должен понять, Игорь Иосифович?

— Я сам до сих пор не во всем разобрался… Просто в один прекрасный день мне показалось, что Алексей начал менять свой курс. Обычно такого рода события обсуждались, он выслушивал мнения, и если потом поступал и по-своему, никто на него за это не обижался. А тут словно шлея под хвост… Это было год назад, когда у Алексея впервые возник довольно неприятный, какой-то даже некрасивый, что ли, конфликт с Бугаевым, есть тут такой коммерсант. Половину сибирского края в своих руках держит. Слышали?

— Немного.

— Лично у меня было такое ощущение — нехорошее, даже стыдное, — что они просто чего-то не поделили между собой и устроили самую настоящую грызню. Ну, в самом деле, кто один и кто другой?! Я открыто сказал об этом губернатору. Он не понял. Либо категорически не желал понять. Тот уникальный случай, когда шлея оказалась важнее всего, даже многолетней дружбы. И мы поссорились. После чего я ушел. Я ничего не придумываю, Анечка? Ты ведь, пожалуй, единственная, кто это знает и помнит…

— Все было именно так, как говорит Игорь, — сказала Анна Васильевна. — Все — чистая правда. Я слышала их громкий спор. Хотела вмешаться. Но опоздала. И до сих пор жалею… теперь, наверное, уже до конца…

— Я не ищу, Александр Борисович, оправданий для себя. Возможно, я был тогда слишком резок. Возможно, перегнул палку. Но я знаю твердо только одно и говорил вам уже об этом в Москве, если помните: он начал менять свой курс, видимо не имея к тому четких, продуманных решений. Да и оснований. Ошибка это была у него или нет, роковая или поправимая, теперь сказать трудно. Даже невозможно. Но он заплатил за нее жизнью… А в том вертолете, будь мы по-прежнему вместе, я, конечно, летел бы с ним. Но оказалось — не судьба…

— Значит, всякую случайность падения вертолета вы отметаете, я вас правильно понял, Игорь Иосифович? Погода там, прочее?..

— Знаете ли, чаще всего в нашем деле — я имею в виду армейскую службу — любая случайность есть в конечном счете результат сложения многих закономерностей. Если разбираться грамотно. Даже кирпич, как было сказано, — помните? — никогда не падает на голову зря. Так что ж вы хотите? Я, когда только прилетел сюда, узнав о гибели Алексея, как человек военный, к тому же многие меня здесь знали в качестве ближайшего помощника губернатора, такого, понимаете ли, хитрого еврея для советов, сразу обратил внимание на то, как велось расследование катастрофы. А что, в первый раз, что ли? Сколько их уже падало на моей памяти, боже мой! Ну, по старой памяти кое-что мне показали следователи, кое о чем сам постарался узнать. Так вот, обратите внимание на некоторые факты. Первый. Местные спасатели, добровольцы, естественно, из строителей трассы, вытащили Алексея, как и других пострадавших, из-под обломков. Там были и трупы, но сам Алексей, его помощница и еще кто-то из пассажиров оказались живы, как, впрочем, и экипаж. Так вот, мне известно, что Алексей о чем-то сказал спасателям. Но только это обстоятельство почему-то нигде не зафиксировано. Ни в одних показаниях. Далее, среди легко раненных оказался и бортинженер вертолета, некто Филенков. Он тоже, среди прочих, дважды отвечал на вопросы следователей — сразу после катастрофы и спустя несколько дней. Обратите внимание, его вторичные показания уже ничем не напоминали первые. Как и свидетельства ряда других — там же, если не ошибаюсь, в общей сложности более десятка человек осталось в живых. Причем, что особенно странно, новые их свидетельства поразительно совпадали, иной раз просто дословно. Снежный заряд там, то, другое, словом, складывалось ощущение, будто все они, и более-менее здоровые, и находящиеся без сознания, каким-то непостижимым образом дули в одну дуду. Я вам, кажется, уже говорил об этом.

— Не имеет значения, я вас внимательно слушаю.

— Да-да, так вот, он дал показания, а потом исчез. Нету его. Ни на службе, ни в больнице, ни дома. Поимейте этот факт в виду. Я его ни в чем не обвиняю, но может быть, ему надо было исчезнуть? Или пришлось? Вот в чем вопрос. Возможно, вы уже читали его показания?

— Читал… — Турецкий удивился: а ведь ставший хорошим парнем Юра Серов даже словом не обмолвился. Что ж, лишняя работенка для Филиппа!

Он уже не помнил точно, но почему-то казалось, что в следственных материалах фамилия Филенкова упоминалась среди тех, кто в настоящий момент находятся в Шушенской городской клинике, причем в тяжелом состоянии. Как и остальные члены экипажа. А еще он помнил, что в деле были повестки с вызовами Филенкова к следователю, но адресовались они ни в какое не Шушенское, а по здешнему адресу. Почему-то не обратил на это дело внимания Александр Борисович. А Серов промолчал. Это что же? Кругом подлоги? Не много ли? Ох, ребята, доиграетесь!

В конце концов, каждый — прав полковник — сам выбирает свою судьбу. На то он имеет все основания. Либо думает, что имеет. Но выбор-то — кем быть? — все-таки остается?..

— Конечно, читал, — продолжил Турецкий. — Как и те, в которых летчики берут всю вину на себя. Причем и в первых своих показаниях, и в последующих. Но все сводят к плохим погодным условиям. Мол, пренебрегли предупреждением метеорологов, халатно отнеслись к предполетной подготовке, не проложили маршрута с учетом запретов, ограничений и расположения высот, да и сами карты были устаревшими, там даже ЛЭП нанесена не была, куда уж дальше! Им-то хоть можно верить, как вы считаете?

Рейман неопределенно пожал плечами и промолчал. Потом спросил:

— А эта вся история… она им чем светит?

— Ну в принципе… Я думаю, могут применить двести шестьдесят третью статью Уголовного кодекса, это нарушение правил безопасности движения и эксплуатации воздушного транспорта, повлекшее смерть двух и более лиц. Плюс возмещение с виновных материального и морального ущерба.

Рейман поморщился:

— Я не думаю, что возникнет вообще вопрос о компенсациях, как-то это не по-людски… Да, Аня?

Та несколько отрешенно кивнула.

Разговор, в который теперь уже включилась и Анна Васильевна, больше своими воспоминаниями о муже, продолжался еще с час, пока ей не позвонили и не сообщили, что транспорт и грузчики прибудут с минуты на минуту. Значит, пора было закругляться.

В общем, завершая беседу, Турецкий ничего для себя, за исключением последнего факта, не открыл и даже подумал, что Рейману, пожалуй, не стоило лететь сюда, чтобы именно здесь выдать информацию о бортинженере Филенкове. Ну и еще о том, что Орлов погиб не сразу, а успел что-то кому-то сказать. Мог бы и в Москве это сделать. Но, возможно, он хотел как-нибудь посильно помочь Анне Васильевне, все ж не чужие. А переезд действительно подобен пожару…

Попрощались тепло и по-дружески. Турецкий пообещал при случае навестить Анну Васильевну в Москве, чтобы рассказать, чем закончится расследование.

Рейман решил немного проводить Турецкого — пока не прибыли грузчики.

— Я выйду буквально на несколько минут, Анечка, да? — И при этом он как-то странно посмотрел на нее.

— Да-да, — сухо кивнула она и ушла в комнаты…

«Это как же надо понимать? — подумал Александр Борисович. — Как продолжение? Или, напротив, начало?»

Они вышли на лестничную площадку и медленно отправились вниз.

— Она не могла там в принципе говорить то, что… могла бы, вы понимаете?.. И попросила это сделать меня. У нас же сейчас все прослушивается… И поэтому откровенный разговор был бы чрезвычайно опасен для Анечки. Да и для остальных тоже…

Турецкий подумал, что это наверняка именно так, и стал вспоминать, не сказал ли сам чего лишнего. Кажется, нет, за исключением, пожалуй, обсуждения того исчезнувшего Филенкова, которого теперь, надо думать, станет искать не только он, но и те, кому бортинженер может показаться крайне опасным. Это если исчезнувший человек действительно знает такое, что может приоткрыть завесу над тайной гибели вертолета и людей.

И вообще, зря эта фамилия прозвучала вслух, не пришло как-то в голову Турецкому, что и бывшая генеральская квартира может быть поставлена на «прослушку». Вывод? Значит, Филипп будет теперь просто вынужден опередить соперников…

Что-то еще… Какая-то деталь мучила, но вспомнить ее Александр Борисович никак не мог. Ах ну да, речь же шла и о Бугаеве. О том, что Орлов конфликтовал с ним. А между прочим, это, возможно, даже и неплохо. Если в самом деле «слушали», то Бугаю в ближайшее же время доложат, что о нем уже шла речь. Ну подготовится он к возможным вопросам. Белкин поможет. И что здесь плохого? Во-первых, это будет сразу заметно. А во-вторых, они не смогут теперь отнести эти вопросы на счет личной инициативы Турецкого. Все гораздо проще — следователю подбросили «жареный» факт, вот он и прицепился к нему. Вполне логичное объяснение, которым, кстати, надо при необходимости и воспользоваться…

Нет, что-то еще было… Ладно, позже.

Рейман между тем говорил о том, что в Москве, накануне вылета в Сибирь, Анечку неожиданно посетил известный адвокат… Александр Борисович должен, по идее, знать его, тот, кстати, летел вместе с ними сюда. Его зовут…

— Знаю, — поторопился Турецкий, чтобы сократить ненужные подробности и быстрее перейти к главному, ради чего Рейман и отправился его провожать. — Белкин его фамилия.

— Вот и хорошо, не надо объяснять. — Игорь Иосифович не удивился. — Меня при том разговоре не было рядом с ней. Беседа у них шла тет-а-тет. Но Анечка мне сразу все изложила, едва я явился и, естественно, ушел этот Белкин. Она была… как бы сказать? Несколько не в себе, наверное, так правильно.

— Очень интересно, — заметил Турецкий. — И я, кажется, догадываюсь теперь, о чем шла речь. Но не хочу забегать вперед, слушаю вас внимательно…

— Не знаю, что думаете вы, — Рейман изучающим взглядом посмотрел на Турецкого, — но этот фрукт очень настойчиво советовал Анечке приложить все свое влияние к тому, чтобы официальное расследование причин гибели ее мужа закончилось как можно скорее. Она, естественно, возмутилась, вы понимаете… Но адвокат выставил ряд аргументов, среди которых были… ну как бы вам сказать?

— Речь, видимо, шла о каком-то компромате на генерала, да? — решил помочь Турецкий, видя, что собеседник мнется.

— Да-да, — словно обрадовался тот. — Было сказано примерно так, что сегодняшней общественности — заметьте! — может быть небезынтересно узнать о некоторых весьма, скажем так, некрасивых поступках генерала с точки зрения морали и нравственности. Представляете? Это же типичный шантаж!

— Он оперировал фактами или был, как обычно, голословен? — усмехнулся Турецкий.

— А я бы на вашем месте не относился к данному факту легкомысленно, — осуждающе заметил Рейман. — Мы ли не знаем, на что способны мерзавцы, когда появляется удобная возможность оболгать покойника? Он же не может больше себя защитить!

— Ну пусть так, а что ж это все-таки за факты такие, которых испугалась Анна Васильевна? О них-то хоть что-нибудь вам или ей известно? Или все это из области сплетен? Ну, скажем… — Турецкий неопределенно этак помахал рукой. — Что у него были какие-то интимные отношения с его помощницей, а?

— Вот видите, уже и вам успели… — огорченно сказал Рейман. — В то время как я мог бы поклясться…

— А кто от вас требует? И если говорить по правде, то будь, например, я на его месте, так точно бы не устоял. Женщина-то — во! — Турецкий показал большой палец.

— Так то — вы! А он — нет… Алексей представлял собой — вы, пожалуй, не поверите — жесткий такой сгусток воли! Как мощный стальной кулак! — Рейман потряс своим кулаком. — Таран…

— Тогда тем более странно, что он не смог справиться с местной, извините за выражение, шоблой.

— Вы действительно так думаете? Я о шобле…

Турецкий пожал плечами, мол, понимайте как хотите. И сказал:

— А вообще, я считаю, что все сплетни про генеральских баб — это личное дело его жены, а вовсе не предмет для обсуждения той же общественности. Или у него было что-то еще, но куда более серьезное, на чем кто-то из здешних деятелей делает свою игру?

— Ну, по правде говоря, на любого громкого политика всегда найдется компрометирующий материал, который тот хотел бы скрыть. В чем обычно обвиняют того, в чьих руках находится власть? В злоупотреблении ею. Другими словами, в вещах чаще всего недоказуемых, но тем не менее грязных, искажающих облик человека. Взятки? Естественно. Доказать уже невозможно, зато облить грязью — в самый раз. Коррупция? Ну тут, сами понимаете, вообще ничего доказывать не надо. Если общество пронизано ею, будто метастазами, как мог бы избежать подобного соблазна губернатор? Добавьте сюда какие-нибудь мифические счета в заграничных банках… Приплюсуйте постоянное участие в непристойных тайных оргиях, свидетели которым немедленно найдутся и распишут свои впечатления так, что мало не покажется… Вам этого разве недостаточно?

— Категорически с вами не согласен, уважаемый Игорь Иосифович. Этаким образом можно ведь и о нас с вами. Да и любого, в сущности. Ну и что?

— А если вам обещают — и не просто какие-то там бандиты-недоноски, а вполне респектабельные, серьезные люди — вылить полный ушат на газетные полосы? И делать это в дальнейшем постоянно и методично, чтобы уж ни у кого не оставалось сомнения, что люди имели дело не с глубоко порядочным человеком, а с монстром, от которого следовало прятать маленьких детей, тогда как быть?

— Ну да, нынче ж на дуэль вызывать не принято. А если просто набить морду, можно самому загреметь по статье…

— Да, и кому конкретно бить, вы знаете? Адвокату? А он скажет: я-то, господа, при чем? Меня уполномочили вам передать, работа у меня такая.

— Но он же не назвал своих… поручителей?

— А назвал бы, так что?

— Ну все ж таки… — философски заметил Александр Борисович. — Когда б немножко вазелину, другая вышла бы игра…

— Не понял, вы о чем? — слегка нахмурился Рейман.

— А это я, — совсем уж беспечным голосом сказал Турецкий, — строчку вспомнил из препохабнейшей поэмы. Про Гришку Орлова и Екатерину Великую. Приписывают почему-то, как и все неприличное, Баркову, а написал ее, в подражание, так сказать, один из студентов Литературного института, я даже знаком с ним был, Лешей его звали… Но это к делу никакого отношения не имеет.

Рейман хмыкнул и покрутил головой.

— Вы мне невольно напомнили один любопытный разговор с Алексеем… Он говорил, что за ними, за Орловыми, — имел в виду именно тех великих братьев, ну и себя заодно, хотя у него, конечно, хватало ума не проводить громких параллелей… Да, так вот, мол, всю жизнь за ними тянется какой-то просто, ну, неприличный хвост. Все, кому не лень, лезут и лезут, пристают, не дают проходу, даже готовы задницу лизнуть, но чтоб при этом обязательно укусить, понимаешь… Чего только не выдумывали, чтоб гадость какую-нибудь устроить, никакой совести…

— В нашем детстве, — улыбаясь, заметил Турецкий, — было такое выражение — нарываться. Чего ты, мол, нарываешься? В лоб захотел?

— Вот-вот, то самое. Постоянно, говорит, нарываются. Никакого от них покою! То ли это сама фамилия виновата, то ли… черт его знает что… А про Екатерину-то вам кто говорил?

— Ах вы про Пшеничную? А ее родная сестра. Ее, сказала, поливали так, что не всякая выдержит, а Катенька — она в семье младшая, следовательно, и любимая — плевала на все это дело с высокого потолка. У нее с Анной Васильевной были идеальные отношения. Не так?

— То-то и оно, — вздохнул Рейман, — что именно так. А ей-то, подумайте, каково жить со всей этой грязью?

— Ей не жить, Игорь Иосифович, ей еще выжить надо. А остальное… — Турецкий отмахнулся. — Ну, значит, насколько я вас понял, господин Белкин оперировал общими фразами и не менее общими угрозами? А вдове не пришло в голову сказать ему, что она может предать гласности их разговор?

— Вы угадали. И тогда адвокат, который наверняка предвидел и такой поворот, сказал; что ей в любом случае полезнее всего — побыстрее уехать из Сибири. Вообще. И больше там, то есть тут, не появляться. А то могут неожиданно возникнуть абсолютно нежелательные проблемы у ее детей. Словом, вы понимаете?..

— Да уж чего не понять! Шантаж, угрозы… Ах, как нехорошо, Зорий Августович… И она, значит, поверила адвокату?

— Как видите. Она сказала, что вообще никому теперь ни слова не скажет, пока не уедет отсюда. Но… так получилось. Вы на нее не сердитесь.

— Помилуй бог, о чем вы?! Напротив, передайте ей мою глубокую благодарность. Ну а вы?

— Они тут все торопятся. Здешний новый мэр, который с Алексеем всего ничего и проработал-то, прямо как с цепи сорвался. Рабочие у него, видите ли, простаивают, это чтоб сразу евроремонт делать в квартире… Так что сегодня контейнеры отправим, а сами — завтра, первым московским рейсом…

И они стали прощаться — вероятно, надолго, если не навсегда.

Что-то было очень хорошее в этом мужике. Понравился он Турецкому. С таким хорошо бы вообще поговорить, что называется, за жизнь, безотносительно к трагическим событиям. Однако, как заметил Игорь Иосифович, наверное, уже не судьба…

4

Теперь оставалось последнее на сегодняшний день мероприятие — встреча с олигархом местного разлива, господином Бугаем. Местный-то он, может, и местный, да только половина края, говорят, принадлежит ему. Либо контролируется им. А вот как он умудряется распоряжаться этим гигантским куском бывшего советского пирога, как управляет, об этом расскажет Филипп, когда получит из Москвы подробное досье на Николая Степановича.

Помимо всего прочего, Филя должен был выяснить, где может находиться в настоящее время Леонид Фи-ленков. И достать его. Даже из-под земли, если возникнет надобность. Филе не привыкать выполнять подобные поручения.

Поскольку времени до поездки в «резиденцию» оставалось еще предостаточно, Александр Борисович решил чем-нибудь подкрепиться, чтобы позже не чувствовать себя голодным и не уподобляться жадному зверю. Вот с этой благородной целью он и позвонил Агееву.

Филипп ответил, что в настоящий момент он оторваться не может, поскольку уже работает с поступающей к нему из Москвы информацией. А перекусить можно будет в «Оладышках»— это небольшое кафе на Профсоюзной улице, где кормят вкусно и недорого. Он туда и подъедет, как только закончит дело. В общем, в этом уютном заведении они и встретились час спустя.

Александр Борисович успел насытиться превосходными блинчиками с мясом, потом «переложил» их и слегка «подлакировал» пышными оладьями со сметаной и брусничным вареньем, запил все это роскошество «бабушкиным чаем» — настоящим напитком, настоянным на лесных травах, — и теперь был готов к любым решительным действиям. И Филипп предоставил ему такую возможность, передав для изучения файл с принтерной распечаткой.

— Где сумел-то? — поинтересовался Турецкий, доставая листы распечатки и углубляясь в чтение.

— Места знать надо, — независимо ответил Филя, целиком запихивая в рот очередной румяный поджаристый пирожок с капустой и рублеными яйцами. И продолжал с набитым ртом: — Ада-ибуть ажу…

Понятно: скажу когда-нибудь… А мы и не торопимся, нам не к спеху, мы можем и подождать.

Больше не разговаривали. Время скоро должно было уже начать, как говорится, поджимать, а текста, стараниями Вячеслава Ивановича Грязнова, было передано довольно много, и Турецкий торопился ознакомиться хотя бы с основными вехами «славной биографии».

Итак, Николай Степанович Бугаев, шестидесятого года рождения, не судим, но под следствием находился дважды, и дела в его отношении оба раза прекращались ввиду категорического отказа свидетелей от собственных показаний, которые были добыты следствием, по их утверждениям, незаконным путем, то есть с применением угроз и даже пыток, либо же по причине исчезновения самих свидетелей. И в обоих случаях были задействованы известнейшие московские адвокаты, группу которых возглавлял… господин Белкин. Здрасте, Зорий Августович! Вот где вы снова засветились, уважаемый! А то, понимаешь, темнили — надо бы попробовать, да если еще удастся договориться, исключительно из любезного отношения к вам, уважаемый Александр Борисович!.. Все-то вы знаете заранее, и все вам легко удается… Опять же, надо понимать, до поры…

Обвинения господину Бугаеву выдвигались по 210-й и 222-й статьям Уголовного кодекса, то есть организация преступного сообщества и хранение незарегистрированного огнестрельного оружия. Типично бандитские статьи. А Инкриминировалась ему оба раза организация убийств бывших партнеров по бизнесу. Так, это понятно…

И кто же эти партнеры? Андрей Ващенко — генеральный директор крупнейшего в крае металлургического комбината, владевший двадцатью пятью процентами акций своего предприятия, и Ренат Умгалеев — фактический владелец железорудных и угольных разрезов.

Первый погиб в авиационной катастрофе. Ага, знакомый почерк! Самолет местной авиалинии летел с Севера и попал в грозу, после чего связь с ним оборвалась. А тела погибших были обнаружены в тайге поисковой группой лишь неделю спустя.

А. второй был взорван в собственном автомобиле посреди бела дня в самом центре столицы края.

Расследование гибели Ващенко, проводившееся, кстати, краевой прокуратурой, показало, что в самолет была-таки заложена бомба, и никакая гроза отношения к гибели самолета отношения не имела. Просто либо покушение было сработано довольно грубо, либо хорошо постаралась следственная бригада. Нашелся и свидетель, видевший в аэропорту, перед вылетом самолета, постороннего человека, не имевшего отношения к экипажу и позже опознанного им по предъявленным фотографиям, обнаруженным в картотеке уголовного розыска с помощью составленного тем же свидетелем фоторобота. И оказался этот неизвестный очень даже известным екатеринбургским уголовником, выполнявшим некоторые «деликатные» поручения своих «заказчиков». А незадолго до катастрофы этот киллер был замечен в обществе Бугая на одной из ресторанных тусовок, до которых Николай Степанович был большой охотник. Но вскоре исчезли как свидетель, опознавший киллера, так и сам «исполнитель», вина которого, естественно, доказана не была. Следовательно, сняты и подозрения с Бугаева…

С Умгалеевым дело оказалось поначалу куда более ясным. Нашлись свидетели, которые назвали «исполнителя» взрыва, — такое вот везение для следствия. И тот дал-таки признательные показания, сообщив имя «заказчика» — Коляна Бугая, как того звали в криминальной среде. Бугай был немедленно взят под стражу. Вот тогда, словно коршуны, налетели адвокаты, требуя изменения меры пресечения и мотивируя свои требования слабым физическим здоровьем их клиента.

Турецкий вернулся к началу биографии Бугаева, которое просмотрел поначалу мельком. Так, средняя школа… Спортивные занятия в секции бокса, участие в чемпионатах среди юниоров… Медицинский техникум — скажи пожалуйста! — зубной техник? Чего только не вытворяла с людьми эта перестройка! Несостоявшийся зубодер занялся криминальным бизнесом. Подозревается в участии, а позже и организации преступной группировки — так называемых «назаровских», или «чулымских» (это, видимо, от названия реки Чулым, протекающей мимо города Назарово). Нет, слабым здоровьем тут что-то и близко не пахнет…

А в общем, финал второго дела примерно тот же. «Исполнитель» решительно отказывается от своих признательных показаний, мотивируя… известно чем. Свидетели спустя короткое время тоже категорически отказываются его «узнавать» — это не тот, они ошиблись, но, к счастью, сумели вовремя осознать свои ошибки. Пошли разговоры, даже в криминальной среде, что их «забывчивость» обошлась «заказчику» в довольно крупную сумму. Но — не доказано же? Нечего и воду лить… А вскоре и «исполнитель» неожиданно оказался случайной жертвой какой-то внутрикамерной разборки и приказал долго жить. И дело об убийстве господина Умгалеева так и «зависло» ввиду отсутствия у следствия «доказательной базы».

Что же касается обвинений по 222-й, оружейной статье, то тут вообще смех. Немедленно нашелся знакомый Бугаева, который сознался, что незарегистрированный пистолет «ТТ» принадлежит ему, а он его просто забыл у приятеля, но готов понести наказание, хотя пистолет оказался «незамазанным» и, по уверениям его владельца, купленным незадолго до того у неизвестного «лица кавказской национальности» на городском рынке. Указать то «лицо» он, естественно, не мог. Да, скорее всего, и не собирался…

Но это уже мелочи жизни. А вот почему никто ни в краевой прокуратуре, ни в Управлении внутренних дел, ни в Управлении Федеральной службы безопасности, ни в других, не менее заинтересованных государственных службах не обратил внимания на то, каким образом после трагической гибели двоих достаточно близких Николаю Бугаеву, крупнейших в крае бизнесменов сам Бугай, стараниями своей команды получивший свободу, неожиданно оказался держателем контрольных пакетов акций металлургического комбината, рудных и угольных разрезов и карьеров, а по существу их единовластным хозяином и монополистом, на этот «животрепещущий вопрос» ответа нигде не было.

Ну а затем следует стремительное и не очень, кстати, до сих пор понятное банкротство нескольких крупных сибирских предприятий, которые, как позже выяснилось, без всякого аукциона были приобретены все тем же Бугаевым при активной поддержке бывшего губернатора, предшественника генерала Орлова. После чего Николай Степанович вдруг занялся широкой общественной деятельностью и благотворительностью. Тут тебе и спонсорство в шоу-бизнесе и спорте, и строительство нескольких интернатов для детей с ослабленным здоровьем и инвалидов от рождения, и поддержка дома для престарелых и одиноких пенсионеров, и даже помощь в «северном завозе». И все эти деяния постоянно сопровождаются шумными пропагандистскими кампаниями, представляющими дело так, что в крае нет более значительной, яркой, харизматической фигуры, чем известный бизнесмен и доктор медицины — вот так, господа! И единственно он — на фоне всех остальных, бывших и будущих, претендентов на власть — способен привести и сам край, и его многочисленное, особенно коренное, население к быстрому и надежному процветанию.

И вот тут, как на беду, в Сибирь явился генерал Орлов — личность хоть и противоречивая, но, безусловно, куда более сильная, нежели недоучившийся зубодер, со всеми его кампаниями, носившими явно предвыборный характер. Ну разве могли ужиться, оказавшись в одной берлоге, двое таких медведей? Оказывается, сумели. Четыре года длился их союз — неизвестно, правда, на какой основе, но ведь не ссорились поначалу. Более того, имеются точные данные, что Орлов принимал щедрое спонсорство Бугаева во время собственной предвыборной кампании. И когда речь зашла о втором сроке его пребывания на посту губернатора, тоже резких конфликтов не наблюдалось.

Но, вероятно, именно в этот момент и произошли те события, которые и могли привести к трагическому финалу.

Что за события — не известно. В досье об этом не сказано ни слова. Но, опираясь теперь на информацию полковника Реймана, именно в те дни и расставшегося со своей службой у губернатора, между «медведями» началась грызня. Чего не поделили? Кто стал выказывать необоснованные амбиции? Вопросы оставались без четких ответов, зато финал «противостояния» практически ничем Не отличался от тех, что уже дважды рассматривались местными следственными органами. И Оба раза безуспешно. Собственно, ведь и этот, уже третий, случай ожидает, по идее, тот же исход. Свидетельств нет, доказательств никаких, а подозрения — они ничего не стоят, когда их нечем подкрепить конкретно. Да вот уже и свидетели — даже угодные! — начали исчезать… Прочно поставлено дело в провинции!

Кстати об этом Филенкове. Турецкий, оторвавшись от чтения материалов, выдал Филиппу всю информацию, касавшуюся исчезнувшего по непонятной причине бортинженера. Особо попросил выяснить такой момент: когда конкретно пропал человек — до решения в Москве о передаче расследования в руки Генеральной прокуратуры или уже после? Филя понял смысл вопроса. Ну, конечно, сидел бы себе человек, изображая тяжело раненного, а тут известие о том, что едет «ревизор»! Ну, «важняк» из Москвы, с которым, говорят, лучше не связываться. Вот и смылся человек. Либо немедленно началась зачистка местности. Что не одно и то же…

Потом Александр Борисович, с улыбкой поглядывая, с каким аппетитом Филипп отдает должное действительно превосходной местной кухне, завершил чтение, не найдя для себя в принципе ничего такого, на чем следовало бы остановить пристальное внимание. Картина была довольно ясная. Да и тема для беседы с человеком, обладающим психологией пусть и не рядового, но все равно — уголовника, мечтающим называться и выглядеть в глазах восхищенной публики настоящим, этаким заморским, олигархом, в общих чертах наметилась. И это будет, вероятно, тот случай, когда играть в кошки-мышки, а уж тем более в казаки-разбойники, нужды не появится. Если только не помешает Белкин, который захочет непременно присутствовать при их разговоре. И если это так, значит, умница адвокат не очень-то верит в высокие умственные способности своего давнего клиента…

Однако, время!

Александр Борисович вернул материалы Филе, сообщил, куда едет, попросил не беспокоиться о нем и заниматься собственными делами. Езды до «резиденции», как помнил Турецкий, было что-то около тридцати — сорока минут, сейчас девять, и к «Оладышкам» должен с минуты на минуту подъехать шофер на служебной «Волге». Приехав сюда, Александр Борисович отпустил его на пару часиков — поужинать. Ведь кормить его в «резиденции» будет наверняка не совсем удобно, там уже, поди, все проходы заполнены братанами. Когда в прошлый раз обедали с адвокатом, Турецкому совсем не требовалось обладать каким-то особенным, профессиональным нюхом, чтобы сразу убедиться, что ресторанная публика, которой было не так уж и много, поголовно выглядела «осторожно гуляющей братвой».

А кто ж и может теперь гулять в «резиденции» бывших губернаторов, когда с их губернаторской властью, по понятиям, уже покончено?..

Глава шестая

БОИ БЕЗ ПРАВИЛ

1

После отъезда Турецкого Филя уже допивал свой чай и собрался уходить, когда раздался звонок его мобильника.

— Слушай, мне там не понравилась одна машинка, «фордовский» джип. И пара лбов, которые на ней приехали и проводили меня определенно заинтересованными взглядами. Ты на всякий случай будь поосторожнее, не ввязывайся, понял? Досье дороже.

— Можешь не беспокоиться, это — копия. Что я, не понимаю, где находимся? О, а вот, видать, и мои гости, все, кончаю, до связи…

Филя уже обратил внимание на пару «быков» — типичных таких бывших спортсменов, вероятно физически сильных, но отяжелевших и лишенных стремительной реакции. Если поймают, могут задавить. Но это — если поймают.

Они появились вскоре после ухода Александра Борисовича и уселись в противоположном углу кафе. Заказали себе по большой чашке чего-то, вроде густого бульона, медленно высосали, поглядывая на Агеева, а теперь поднялись и вперевалку направились к его столику. Подошли, грузно уселись и только потом спросили без всякой учтивости:

— Свободно?

— Валяйте, пацаны, — с иронией ответил Филя и поднялся, сворачивая пластиковый файл с материалами в трубочку. — Я уже закончил. Приятного аппетита.

Он хотел уйти, но один из «быков» жестом остановил его, небрежно придержав за рукав куртки:

— А ты, малый, не торопись, посиди с нами, покалякать охота.

— Времени нет, — вздохнул Филя, присаживаясь, — да уж ладно, так и быть, спрашивайте, пацаны, чего могу — расскажу, а нет, уж не обессудьте.

— А это у тебя чего? — Второй «бык», пониже ростом, взглядом указал на трубочку с материалами.

— Это? — Филя с удивлением посмотрел на свернутый файл. — Это — так…

— Дай-ка глянуть? — Первый протянул к Филе руку.

— Я б не советовал. — Филя покачал головой.

— Это почему?

— Да как вам сказать, пацаны? Нехорошие материалы.

— И чем же они тебе нехорошие? — не унимался «бык».

— Для здоровья, говорю, очень вредные. Кто посмотрит, потом на глаза сильно жалуется. Болят, а то и вообще ничего не видят. Медицинский факт, это не я придумал нарочно.

— А сам-то не боишься? — ощерился меньший.

— А что я, дурак разве? Я и не смотрю. Мне без надобности.

— Ну а мы с корешем не из пугливых. — Первый протянул к Филе руку-лопату. — Давай, не жмись…

— Нате. — Филя равнодушно пожал плечами и отдал трубку с материалами. — Только я предупредил, чтоб потом у вас ко мне претензий не было, пацаны, договорились?

— Забито, — кивнул первый, разворачивая файл и читая текст, не вынимая его из пластика. — Ух ты, ё-о!.. — У него даже челюсть отвисла. — Ну ты даешь, братан! Ни себе хрена?! На-ка, Лысый, глянь! — Он протянул файл напарнику, а сам придвинул стул поближе к Филе. — Не-е, ща базар у нас будет крутой…

— А тебе это надо, пацан? — спокойно спросил Филя.

— Погоди, Батон, — остановил напарника Лысый, не менее, видимо, пораженный тем, что сразу бросилось в глаза — фамилия Бугаева и прочее. — Тут не кувалдой, а мозгой действовать надо. Давай забираем его — и поехали. — И он, свернув файл, сунул его в карман куртки.

— Слыхал? — спросил Батон. — Вставай, поехали на стрелку, базар будет в другом месте.

— А если я не хочу? — Филя продолжал сидеть.

— А кто у тебя спрашивает?

— Ну не знаю, может, хозяйке этих «Оладышек» не понравится такое обращение грубых пацанов с вежливым и щедрым посетителем? — Филя показал глазами на миловидную женщину в декоративном кокошнике, напряженно застывшую у стойки бара. Похоже, что ей такие разборки были не в новинку.

— Кончай базар, мы здесь хозяева! — рявкнул Батон, поднимаясь и дергая Филю за рукав со стула.

И Филя с блеском продемонстрировал «быкам» один из своих классических этюдов. Он вмиг расслабился и, повинуясь движению руки Батона, пушинкой отлетел в сторону, ударился о соседний столик, опрокинув его. Но при этом он каким-то непостижимым образом умудрился задеть ногой и перевернуть еще и свой собственный — со всей посудой, которая была на нем. То есть, образно говоря, своим акробатическим трюком он наделал такого шума, что бандиты на какое-то время даже остолбенели. А на грохот и звон разбитой посуды, стеклянных графинов и прочего разом обернулись все немногочисленные посетители кафе.

Батон прямо-таки изумился своей силе. Он на такое не рассчитывал. Но, немного помыслив, что, впрочем, никак не отразилось на его круглом и плоском лице, счел за норму.

Филя между тем старательно изображал, что он никак теперь не может подняться, громко охал, стонал, «играя» боль и собственную немощь, окончательно усыпляя бдительность этих «быков».

И тогда Лысый, чтобы прекратить совершенно лишнюю в настоящий момент демонстрацию собственной силы, которая была и без того убедительна, вытащил из-под куртки, сзади, пистолет, наклонился над Филей, ухватил за воротник и рывком поставил на ноги, довольно чувствительно при этом двинув ему стволом между лопатками.

— Не придуривайся, козел! Вставай и топай, пока я совсем не рассердился на тебя!

Посетители все еще находились в шоковом состоянии, предпочли не вмешиваться — наверняка им тоже подобное было не впервой. Даже звука никто не проронил. А вот хозяйка в кокошнике — та испуганно вскрикнула, но тут же и замолкла от грозного взгляда Батона и сжала обеими ладонями свои виски.

— Пацаны, я ж ведь предупреждал… — совсем уже жалобно пропищал-простонал Филя, вызвав ухмылки у бандитов, и неохотно заковылял к выходу вслед за Батоном, который пошел первым. А Лысый замыкал шествие, подбрасывая на ладони пистолет, который ему в принципе сейчас был не нужен.

Филя не упустил из виду, что тот не передернул затвор, а таскать пистолет на взводе под ремнем даже полный дебил не отважился бы: этак ведь прострелить собственную задницу — как два пальца… об асфальт.

И вот, ковыляя мимо очередного стола со стоящим посредине симпатичным таким набором специй — горчицы, уксуса, соли и перца, а также графином, полным воды, Филя сделал почти неуловимое движение к нему, и через мгновение тяжелый ребристый графин с треском раскололся на лбу Лысого. Тот даже не вскрикнул, просто мешком рухнул на пол, сломав при падении стул и опрокинув на себя стол вместе со специями для пельменей, которые, между прочим, отличались здесь отменным качеством.

Шедший впереди Батон резко обернулся, но с ходу получил сильнейший удар ногой в мошонку. Его согнуло, и он взвыл дурным голосом. Последовавшие немедленно синхронные рубящие удары по могучей шее, за ушами, словно заткнули этот рев. А новый, почти неуловимый, но очень точный удар в район кадыка швырнул его на пол и окончательно обездвижил.

И все это произошло настолько стремительно, что «зрители», вероятно, ничего не успели понять. Тем не менее игра была закончена.

— И чего, спрашивается, приставали, если сами драться не умеют? — сказал Филя, обращаясь сразу ко всем и ни к кому в отдельности. — А еще козлом обзывают! — добавил обиженно. — Сидел же, ужинал…. — это он обращался теперь к хозяйке. — Никого не трогал, не задевал, верно? Чего пристали? Вот и пускай теперь лечатся!.. А что мне-то оставалось делать? И потом, они даже правил никаких не предложили. Значит, имели в виду вообще бой без правил? А я ведь их предупреждал, — подумал и добавил, со значением подняв указательный палец: — Дважды. Все слышали? Вот то-то…

Филя нагнулся, просунул мизинец под скобу, поднял пистолет, крутанул его, будто американский ковбой, и продолжил назидательным тоном:

— Теперь квиты… А «пушки»— глупым пацанам не игрушки…

Он снова наклонился над Лысым и, подняв с пола несколько рассыпавшихся бумажных салфеток, прилепил их тому ко лбу — бумага вмиг покраснела. Затем он вынул из куртки Лысого свой файл. Достал из внутреннего кармана его бумажник и удостоверение личности, запаянное в целлофан. Точно такое же вытащил у Батона и оба сунул в свой карман. После этого раскрыл бумажник Лысого и, обнаружив в нем приличную пачку долларов, присвистнул и поглядел на побелевшую от ужаса хозяйку. Все же побоище выглядело впечатляюще, да и урону кафе нанесли немало.

— О, здесь вам вполне хватит на возмещение ущерба от действий этих драчунов! Им тоже останется — на поправку неожиданно пошатнувшегося здоровья. Держите, хозяюшка! — И Филя швырнул раскрытый бумажник на стойку бара. — Я пойду, а вы все-таки вызовите им врача. А когда и милиция приедет, передайте ей это, — Филя скинул на стойку висевший у него на мизинце пистолет. — Так и вам спокойнее, и у этих уродов, — он кивнул на лежащих, — не появится нового соблазна пугать народ. Если они скоро очнутся. Что — вряд ли.

Произнеся такую речь, Филипп Агеев, словно записной актер, поклонился оторопевшей «публике» и вышел из заведения.

«Фордовский» джип, о котором говорил Турецкий, одиноко стоял рядом с входными дверями. Хорошая машинка, мысленно похвалил автомобиль Филя. Точно такой же есть у Дениса Грязнова, «маверик» называется. Денис за ним, как за невестой, ухаживает. Близко никого не подпускает… ну, без крайней надобности, конечно. А вообще-то пользуются — при оперативной необходимости. Так, может, и не стоит?

— Нет, — сказал себе Филя, — наказывать надо до конца, а то уважать перестанут. Да и все равно в этом доме больше не бывать…

Через минуту «форд» был открыт опытными руками, облаченными в тонкие, «оперативные» перчатки. Филя забрался в машину и, покопавшись в бардачке, нашел отвертку и пассатижи. Бегло осмотревшись, он начал быстро и методично приводить в абсолютную негодность все, на что падал его взгляд. Причем вандализм его выглядел даже отчасти красиво.

— Машинка, конечно, ни в чем не виновата, — утешал он между тем сам себя. — А я сейчас больше похож на чокнутого луддита, который узрел в технике смертельную опасность для себя, чем на современного обывателя, измеряющего этой самой высокой техникой уровень собственного благосостояния… В-вот тебе! — И он с резким выдохом вырвал из-под приборной доски целую плеть разноцветных проводов. — Ничего не поделаешь, правда дороже…

И потом ведь, известно ломать — не чинить, а указанный вандализм, в психологическом отношении, все-таки необычайно заразителен. Говорят же, что бывают случаи, когда человек, находясь в состоянии крайней ярости, начинает бить посуду, так пока всю не переколотит, не может остановиться…

А еще рассказывали, что один очень известный в свое время полярный летчик привез с Севера белого медвежонка. И за неимением возможности держать его в «своей», коммунальной квартире — а в зоопарк звереныша не брали, не было у него справок о каких-то там прививках — оставлял он ночевать медвежонка в машине. Запирал в салоне «ЗиМа» — была такая дорогая в свое время отечественная машина. И однажды, придя к автомобилю, с ужасом обнаружил, что все внутренности машины были вывернуты, в буквальном смысле, наизнанку. Кажется, Сан Борисыч и рассказывал эту историю, он же в юности увлекался авиацией…

Словом, то, что сделал медвежонок, было веселой проказой по сравнению с тем, чего, в конце концов, добился за короткое время Филя.

А потом он услышал громкий лай приближающейся милицейской и нарастающий вой медицинской сирен, после чего покинул то, что теперь единственно внешними формами напоминало шикарную американскую машину. И короткое время спустя он преспокойно ехал в своей неприметной «шестерке» по известному ему одному адресу, где можно было и отсидеться при нужде, и секретный факс из МУРа, к примеру, получить, и даже красивую бабу привести в случае совсем уж острой необходимости.

2

Адвокат Белкин настоял на своем присутствии при встрече, хотя лично для Турецкого какой-то особой нужды в нем не было. Но если Зорий окажется нужен господину Бугаеву для неких неожиданно назревших советов, что ж, пусть сидит.

Впрочем, у Турецкого не было принципиальных возражений против Белкина. Хочет — пусть, их дела.

И вскоре стало ясно, что именно его присутствие за столом и помогло смягчить то напряжение, которое возникло после очень неприятного — было видно — телефонного звонка Николаю Степановичу.

Но это случилось позже. А начало переговоров никоим образом не демонстрировало какого-либо напряжения между двумя сторонами, не испытывавшими, впрочем, ни малейших теплых чувств по отношению друг к другу.

Александр Борисович поставил перед собой совершенно конкретную цель — заставить Бугаева рассказать о том, что его связывало с губернатором Орловым и в чем у них были непримиримые противоречия. Вот так, не больше и не меньше, простенько, но со вкусом, другими словами.

Бугаев, конечно, вполне определенно мог послать следователя вместе с его интересом куда подальше, но Турецкий рассчитал дело таким образом, что именно «послать» было бы тому крайне невыгодно. И что, уже задним числом подумал Турецкий, Бугаеву наверняка отсоветовал бы его адвокат. Уж он-то куда умнее и дальновиднее своего постоянного клиента! И если вопрос ставится именно в такой плоскости, значит, тому есть серьезная причина. Лучше ответить самому и тем продемонстрировать свою лояльность к следствию, чем заставлять «важняка» добывать необходимые сведения по собственным каналам. И еще неизвестно, окажутся ли они, эти каналы, настолько снисходительными, чтобы не нанести ощутимого урона чести и достоинству того же клиента…

Вот, имея в виду все эти условия, Турецкий и задал, причем без всяких предисловий, свой вопрос.

Они сидели втроем в небольшом, уютном кабине-тике на втором этаже «резиденции» за тщательно накрытым столом. Предложенное меню отличалось не столько обилием блюд, сколько разнообразием, если так можно выразиться, настоящей русской кухни. Конкретно это обстоятельство сразу и подчеркнул Николай Степанович после того, как они с адвокатом обменялись рукопожатиями с Александром Борисовичем. И рука Бугаева оказалась сильной и сухой. Как у профессионального спортсмена. Или просто у достаточно уверенного в себе человека, обладающего спокойным и сильным характером.

— Почему-то, — с легкой Презрительной усмешкой сказал Бугаев, — считается, что в России только щи да каша — пища наша. А это — выдуманная евреями чушь! Верно говорю, Зорий Августович?

— Ну почему у вас чуть что, так сразу евреи виноваты? — деланно возмутился тот.

— Ну ладно, пусть иностранцы. А ваш брат, между прочим, тоже себя не очень-то в родном Отечестве ощущает, в наших-то краях. Недаром же сами говорите, что земля ваша обетованная, родина — там, а здесь вы только от туземцев кормитесь.

— Ну вот, опять вы за старое!..

Александр Борисович понял, что этот спор у них, видимо, давний, никакой роли в их отношениях не играющий, и вообще, скорее, игра «на публику», чем что-то серьезное.

— А вы взгляните! Рыбка такая, рыбка этакая, икорка стерляжья, икорка сига, а вон — лосося…

— Заморская баклажанная, — в тон ему добавил Турецкий.

Бугаев, этот приземистый крепыш, снизу вверх испытующе взглянул на Александра Борисовича и рассмеялся. А смех у него был приятным, это отметил Турецкий. «Черт его знает, — подумал, — может, договоримся?»

И вот теперь уже, после первой рюмки под балычок нежнейшей нельмы, и перешел к делу Александр Борисович. Перешел, потому что увидел накапливающееся в глазах адвоката нетерпение. Все эти рыбки-балычки были ему не в новинку, и, естественно, не ради какой-то там закуски попросил устроить ему свидание с сибирским олигархом московский следователь.

Вопрос об Орлове был для Бугаева, мало сказать, неожиданным. Он вполне мог ассоциироваться в его мозгах и с какой-нибудь очередной провокацией следственных органов, которые уже не раз пытались дотянуться до него, да вот все пока кончалось благополучно, слава богу, срывалось у них. И он насторожился, задумался. Потом уперся тяжелым взглядом в адвоката, но встретил лишь безразличное пожатие плеч: мол, ничего сверхособенного не наблюдается. Вопрос вполне естественный, можно отвечать, но думать самому при этом следует…

Так перевел для себя Турецкий мимику адвоката. И приготовился слушать. Магнитофона он с собой не брал, да и вряд ли была в нем сейчас надобность. Он хотел услышать только то, чем интересовался. А подстраивать хитрые ловушки Бугаю в присутствии его многоопытного адвоката было бы в высшей степени бессмысленно, да и некрасиво. Марку надо держать.

И Николай Степанович, помолчав и продемонстрировав, что он собирается с мыслями, начал рассказывать. Сперва о том, как он впервые увидел генерала, появившегося в их «губернии», как тот понравился ему, ибо импонировал своей духовной силой и уверенностью. Он приехал не устраивать предвыборные гонки с какими-то иными конкурентами, а победить. Бугаев и себя самого считал таким же человеком. Если уверен, что способен, берись, а сомневаешься — не лезь, не трать средств и нервов. Вот он и решил, что с таким губернатором ему, кажется, по пути. Собрал своих промышленников и бизнесменов, своих партнеров и соратников, изложил им личную точку зрения. Для тех, кто был не уверен, нашлись и аргументы, и средства объяснить популярно…

Бугаев не назвал, что это за «средства». Но уже одно то, что он без всякого стеснения сказал о них, говорило о его предельной искренности в настоящий момент. Вероятно, так все оно и было. Во всяком случае, адвокат кивал, поддерживая каждое произнесенное слово.

Ничуть не смущаясь и без всякой подсказки со стороны, вспомнил Бугаев и об их первой «стычке», если то событие можно было обозначить именно таким термином. И вот тут оценил Александр Борисович «работу» адвоката. Значит, не только слушали, но и думали при этом, готовились. Иначе не был бы рассказ Бугаева столь гладким и словно бы выверенным заранее.

Итак, Орлов обосновался в кабинете ушедшего со своего поста прежнего губернатора, с которым у Бугаева, между прочим, тоже были достаточно спокойные отношения — по той простой причине, что с просьбами или, не дай бог, требованиями он никогда не лез и сам ненужных советов не давал. Но через короткое время Николаю Степановичу показалось, что генерал, каким бы умным или даже по-своему талантливым он ни был от рождения, все равно останется генералом. А экономика края — это совсем иная ипостась, тут совершенно другие таланты необходимы. И, кстати, та команда, с которой прибыл сюда Орлов, по большому счету, оставляла желать много лучшего. Опять же, и известных людей среди них не было, которые в трудную минуту могли бы помочь нужной подсказкой. А ситуация в крае между тем стараниями всех предшественников складывалась, мягко говоря, довольно плачевно. Руководство успехами похвастаться не могло. Тут тебе и несвоевременная выплата зарплат бюджетникам, и скудный «северный завоз», и провалы в «коммуналке», и безудержный рост коррупции в правоохранительных органах, словом, много чего накопилось. Справиться с таким трудным, а в какой-то степени даже и критическим положением путем размахивания генеральской шашкой, то есть владея исключительно силовыми методами, к которым Сибирь приучают уже не первый век, да все никак толком не выходит… короче, Бугаеву показалось, что в настоящий момент это нереально. Но, будучи коренным сибиряком, давно знающим и край, и людей, и, в первую голову, их нужды, он подумал, что на первых порах, может быть, стоит «молодому губернатору» чуть снизить свой апломб да и послушаться старожилов? С этой целью Николай Степанович и послал к Орлову своего доверенного человека — гонца, чтобы тот изложил в общих чертах существо предложения. Конечно, надо было иметь при этом в виду, что решающую поддержку Орлову на выборах оказали именно они, бизнесмены, искренне полагая, что генерал явится именно тем человеком, который позарез нужен Сибири. Ну а что касается дружеской помощи на первых шагах — так какой же умный человек от нее откажется?

Орлов же, к великому огорчению Николая Степановича, истолковал встречный шаг как способ добровольного отстранения его от власти. Мол, вот тебе пятьсот тысяч баксов ежемесячно, в качестве компенсации, и сиди себе молча в своем кабинете. А уж рулить в крае мы станем без твоей помощи! Чушь, разумеется, бред! Да и суммы какие-то запредельные! Однако нашлись же люди, которые поверили. Либо сделали вид, что верят. Ну и пошло. Полились помои на голову, началась очередная серия придирок и преследований со стороны судебных органов. Пока самому Бугаеву не надоела эта свистопляска. Нашел он возможность встретиться с Алексеем Александровичем с глазу на глаз, объясниться честно, по-мужски, и тем снять дурацкое, совершенно ненужное и даже вредное напряжение. Вот в таком ключе и прошел, не без отдельных, по правде говоря, успехов, первый срок его губернаторства.

Какие-то проблемы решали сообща, в чем-то не находили общего языка, и тогда губернатор поворачивал по-своему, стараясь при этом не обижать и тем паче не оскорблять своих оппонентов. Он умел и слушать, и прислушиваться, и поступал, как правило, с разумением. Этого у него все-таки не отнять!

Понимая, что первый срок Орлов попросту привыкал как бы к новой для него роли, к месту и образу жизни, Бугаев охотно поддержал его притязания и на повторных, следующих губернаторских выборах. И без всякой мысли о какой-то отдаче, а действуя исключительно из побуждений целесообразности для края, кинул на новую предвыборную агитацию достаточно крупную сумму. И опять вовсе не для того, чтобы в дальнейшем основывать на этом факте какие-то упреки или рассчитывать на конкретные послабления для себя лично, как это кое-кто пытается теперь доказать… Но дальше, к сожалению, произошло то, что, вероятно, и должно было произойти.

Губернатор, как известно, менял своих замов и помощников, словно перчатки. Часто не сообразуясь именно с целесообразностью момента, а исключительно исходя из личного каприза. Генерал же, этим все сказано! А новые советники, или советчики, полагая, что срок их «деятельности» на этом посту непредсказуем, каждый по-своему, пытались устроить свои собственные, будущие жизни. Иначе говоря, нахапать, пока такая возможность представлялась. О каких же правилах игры после этого могла идти речь? Причем побеждал, как показали факты, тот, кто ухитрялся быть ближе других к господину генералу. Его ведь все по-прежнему называли только так: генерал! Ему нравилось. А еще ему активно насоветовали заняться строительством этой пресловутой олимпийской трассы. Ну, естественно, можно подумать, что в крае с экономикой — полный порядок. И что зарплата учителям и врачам выдается вовремя, и подготовка к очередной зиме идет полным ходом, на что лучше всяких слов указали беды зимы прошедшей, постоянные отключения тепла и электричества в городах и поселках. Словом, серьезным людям больше и заняться-то нечем, кроме как планировать мифические попытки привлечь в край богатых иностранных туристов, которые и спасут экономику. А в основе лежало все то же российское извечное — подхалимаж перед высшим руководством страны. В данном случае перед новоявленными любителями горнолыжного спорта, которых с очередным президентством становится все больше — до очередного увлечения очередного же верховного начальника. Ничего путного не ожидали в крае от этого «изобретения», имевшего рекламно-пропагандистский характер. И, в конце концов, оказались правы. Не в том смысле, что кто-то вдруг решился бы прекратить строительство силовым методом, убрав его автора, а случилось как бы событие, продиктованное свыше. Будто перст Божий! Вот и думай себе теперь, что хочешь. А когда вопрос ставится именно в такой плоскости, то на первую позицию выходят обвинения, высосанные, как правило, из пальца, но зато устраивающие руководство страны, поскольку они дают властям предержащим право карать уже по своему собственному усмотрению. Ведь умело проведенное следствие всегда отыщет массу удобных фактов, которые можно с легкостью трактовать и так, и этак — как угодно генеральной линии… Так ведь, помнится, когда-то ставился вопрос?..

«А он умеет говорить, — подумал Турецкий, снова утверждаясь в мысли, что Бугаев готовился к разговору, твердо зная, о чем пойдет речь. — Нет, хорошо с ним поработал адвокат. Потому он, конечно, и настаивал на своем присутствии… А теперь он делает вид, будто сам поражен логикой и искренностью своего клиента. Но на тот случай, если вдруг Бугай ляпнет что-нибудь не в те ворота, наверняка подготовил и свои дополнения, разъяснения и выводы…

И вот тут, очень не вовремя, появился некий странный тип. Впервые видел его Турецкий, но сразу понял, что это, возможно, наиболее доверенное лицо у Бугаева.

Парню было на вид лет под сорок, высокий, жилистый, с круглым и плоским, как у бурята, лицом и маленькими острыми глазами, которые так и сверлили московского гостя. Наверняка из спортсменов, тут же у них и боксеры, и борцы, и черт-те кого только нет. Бугаев же и сам из них…

— Что, Миша? — вскинул голову Николай Степанович.

Но тот, ни слова не говоря и по-прежнему не сводя взгляда с Турецкого, протянул хозяину трубку мобильного телефона.

Николай Степанович вежливо извинился, взял трубку. Потом долго молча слушал, ни на кого не глядя. И наконец, так же без слов, отключил ее, сунул Мише и махнул ладонью — иди, мол. Он молчал еще с минуту, потом будто на что-то решился и заметно потяжелевшим взглядом уставился на Турецкого.

Александр Борисович понял, что информация, переданная по телефону, явно каким-то боком касается его, но уж никак не мог и представить, что речь пойдет о «подвигах» Филиппа Агеева.

Нет, не конкретно о нем — ни его имени, ни фамилии никто не знал. Но о том, что Турецкий какое-то время сидел с этим неизвестным за одним столом в «Оладышках», а также о том, что у этого типа видели толстое досье на Николая Бугаева, об этом рассказал только что пришедший в себя, зверски избитый тем типом без всякой к тому причины старший охранник частного детективного бюро «Аргус» Григорий Батанов. А его коллега по этому охранному предприятию Семен Волошко до сих пор не пришел в сознание.

Правда, если быть до конца справедливым, добавил со странной усмешкой Бугаев, то, судя по показаниям посетителей кафе «Оладышки», что на Профсоюзной улице, которые те дали примчавшейся по телефонному вызову оперативной бригаде, первыми пристали к этому незнакомцу все-таки сами охранники. И даже маленько поколотили того мужика. После чего он и устроил им форменное побоище. И документы забрал. А пистолет Волошко оставил на стойке бара. И еще машину охранников, их новенький джип, изуродовал как Бог черепаху, в прямом смысле вынув из нее все внутренности. Один корпус невредимым оставил.

Турецкий с легкой, иронической улыбкой слушал неторопливый, лишенный каких-либо эмоций пересказ Бугаева, а наблюдал не столько за индифферентным выражением его лица, сколько за эмоциональными всплесками в глазах адвоката Белкина.

— Видите, что делается? — почти без интереса спросил Турецкий у Николая Степановича, когда тот закончил. — Ну и как нам жить дальше? Я что же, не могу встречаться с нужными мне людьми? Их за это сразу бить будут? А если драчуны сдачи получат? Как в конкретном случае? Машину покурочил? Так ведь, поди, не бедные, другую купят. Зато урок запомнят, если заодно и память не отшибло. Поэтому я не вижу серьезной причины для волнений, Николай Степановну. А вы как, Зорий Августович?

— И я — нет, — ответил тот, полагая, что красивая мина при плохой игре — лучший выход в подобных ситуациях. — Но я только одного не понял, Николай Степанович, извините, о каком досье там шла речь?

— О досье на некоего Бугаева Эн, точка, Эс, точка. Вам знаком такой?

Бугаев, кажется, начинал злиться. А ярость таких людей непредсказуема.

— Что поделаешь? — Турецкий огорченно вздохнул и даже руками развел. — Ни вы, Николай Степанович, насколько я понял из вашего чрезвычайно любопытного для меня повествования, ни наш дорогой адвокат Зорий Августович, ни я, ваш покорный в данном случае слуга, здесь не в бирюльки играем, верно? Под икорку с охлажденной водочкой… Лично меня глубоко интересуют буквально все аспекты громкого дела о гибели — заметьте, я пока не произнес слово «убийство» — губернатора Орлова. Логично, что, помимо тех материалов, которые предоставляют здешние правоохранительные органы, мне нужно составить и собственное впечатление о возможных действующих лицах. И вообще ситуации в крае. Что лично Для меня всегда было куда важнее официальных точек зрения. Вот и с адвокатом мы эту тему уже не раз обсуждали. Я же сказал ему достаточно четко: пока никаких допросов, исключительно — беседы. Но если кто-то торопится, не делая хотя бы предварительных для себя выводов, тот может неожиданно попасть впросак. Я ведь прав, Зорий Августович?

Адвокат кивнул, не понимая, однако, к чему клонит следователь.

— К тому же я никому никогда не даю клятвенных обещаний следовать чьему-то указанию, включая даже самого президента, не имея собственной четкой уверенности в том, что поступаю справедливо. Это — тоже одно из наших условий. Не так ли?

Он в упор посмотрел на Белкина, и тот, словно бы вынужденно, кивнул.

— Я — следователь, уважаемый Николай Степанович. — Турецкий усмехнулся и продолжил: — И я, конечно, не могу соотнести со своей ролью сказанное в Евангелии, например. Помните, у апостола Матфея? «Не мир пришел Я принести, но меч». То есть речь о Суде — в высшем его понимании. А не в том, что именно я и стану произносить здесь свой приговор и выносить наказание. Это все совершенно не так… Курьер доставил мне материалы, которые я просил. Они как раз и касаются событий в крае за последние годы, которые могли бы пролить свет на деятельность покойного ныне губернатора. И это, говоря по правде, скорее уж на него досье. И о вас там тоже идет речь, как о каждом заметном в крае человеке, чего ж тут странного? Опять же и я, как вы понимаете, не слежу за развитием экономики вашего края, у меня своих забот достаточно. Вот и посмотрел и вернул. Чего ж на курьера-то нападать?.. Или весь сыр-бор из-за того, что тот молодой человек, как вы говорите, сразу двоих опытных бойцов уложил?.. М-да-а… впечатляет… Или бойцы ваши, извините, говно, или… нет, не берусь судить. А может, этим двоим не стоило зарываться? Чего ж драку-то было начинать? Говорят же: не зная броду, не лезь в воду. Вы, например, не стали бы, не зная, с кем дело имеете, верно? Хотя и опытный боец, я имею в виду ваше замечательное спортивное прошлое. Вот и я тоже не решился бы. А почему? А потому, что мы — умные люди, а не бараны из какого-нибудь задрипанного ЧОПа. Так что ничем помочь побитым любознательным пацанам, к сожалению, не могу.

— Чудеса! — весело сказал Бугаев, сняв таким образом возникшее напряжение. — Однако, умеете вы, Александр Борисович… объяснять! В самом деле, а чего они полезли? Учишь их, дураков, учишь… Как в стенку… — И добавил с неким философским оттенком: — Верно замечено, нет пророка в своем отечестве…

— А вот тут, Николай Степанович, позволю себе немного поправить вас. Вот и ваш любезный адвокат подтвердит, что мысль в оригинале много глубже, да и точнее, нежели это расхожее выражение. Помните, Зорий Августович, все у того же апостола? Сейчас напомню… «Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем». И главное тут, по-моему, все-таки честь. Это Матфей цитирует Иисуса. Тринадцатая глава Евангелия, так, кажется…

— Вы меня напрочь уложили, Александр Борисович! — облегченно рассмеялся наконец и адвокат…

Возвращаясь в первом часу ночи в гостиницу, Турецкий, не чувствовавший никакого, даже легкого, опьянения, словно бы проговаривал про себя заново все, о чем говорилось за ужином. И видел, что Бугаев, по сути, четко выстроил линию своей защиты. Не сам, конечно, а с помощью Белкина, но это и не важно. Важно другое, он сообразил, что и сам поневоле находится теперь на прицеле у Генеральной прокуратуры. И он выстроил и успокоился. Хотя и не совсем уж так, чтобы на все остальное махнуть рукой. Опасность-то он опытным своим носом чует. А сегодня устроил что-то вроде проверки самого себя. Ну и следователя — тоже. Насколько коммуникабелен, насколько восприимчив к чужому мнению, которое, при взаимопонимании, всегда может быть подтверждено чем-то куда более существенным, нежели душеспасительные беседы за рюмочкой. Либо, при полном непонимании, это дает возможность продемонстрировать некие силовые приемы, исключающие в дальнейшем мирное решение проблемы. Как суровое предупреждение. Но в последнем своем мнении, если таковое у них имелось, они ошиблись и теперь попытаются все свести к нелепой какой-нибудь случайности. Так, чтобы и воспоминаний ни у кого не осталось. Они и курьера, узнав от Турецкого, что это был именно курьер, и никто другой, особо искать не станут. Тут ведь какие обиды? Объяснения получены, а устроят они или нет, это уж, извините, нам без разницы…

А Филя — молодец, обошелся без крупного членовредительства… Если все действительно закончилось именно так, как доложили Бугаеву его холуи.

И снова возникло перед глазами неулыбающееся, будто у степной каменной бабы, лицо того Миши. Вот из кого классные убийцы-то получаются. Смахнет движением руки и не заметит. Надо бы и его «прокачать» как следует. Еще, значит, неблагодарная работенка для Филиппа…

Кстати, сам факт телефонного разговора красноречиво свидетельствовал еще и о том, что правоохранительные органы здесь тоже куплены, может, и не поголовно, но, скорее всего, в большинстве своем, господином Бугаевым, в миру — Бугаем, и иже с ним. И драться они тут все привыкли без правил, как любые отморозки, которые одинаковы везде — что в Москве, что в Сибири…

3

Он ошибался, когда подумал, что его оставили в покое хотя бы на сегодня, имея в виду, что на дворе уже давно ночь. А ведь Александр Борисович собирался еще созвониться с Агеевым, чтобы получить информацию из первых рук. Нет, как же, дадут они тебе отдохнуть!

Едва вошел в номер, как «достал» звонок мобильного телефона; Такое ощущение, будто они вообще не спускают с него глаз. Естественно, Белкин, кто ж еще! Реакция ему интересна…

— Все в порядке? Доехали? Происшествий не было? — Голос прямо так и журчал, так и растекался сладким сиропом. — Ну, доложу вам, мой дорогой, удивили вы нас… в смысле меня, — поправился тут же. — И что ж это за курьер такой у вас? Прямо страх божий!

— Вы-то почем знаете? А мне он показался совершенно безобидным человеком. Мягким, вежливым.

— Ну да, поглядели б на его работу!

«Эге, да никак злорадство обнаружилось в голосе адвоката? И как же вас понять прикажете?»

— Чего не видел, того не видел… А вам-то, уважаемый, какое беспокойство? Чего смотреть поехали?

— Да больше из любопытства, честно говоря, — явно «сдал назад» Белкин, сообразив, что так-то уж ему бы вроде и действительно ни к чему. — Неужто у вас, в Генпрокуратуре, теперь такие кадры служат?

— Кадры бывают всякие… Информация тоже в серьезной защите нуждается, — мирным голосом ответил Турецкий. — А вот я, пользуясь случаем, что вы позвонили, хочу вас спросить, просто по-приятельски, между нами. Чего ж это вы больно уж неосмотрительно как-то беседовали с вдовой, Зорий Августович? Прямо-таки насмерть перепугали бедную женщину! Она теперь со мной и слово боится вымолвить.

— Ну вы скажете! Кабы насмерть, она бы, поди, молчала как рыбка, однако вы ж вот знаете.

— Так то — я! Расколол дамочку. Профессия такая. А она ведь и не догадывается, от кого исходят угрозы. Это я знаю. Ну ладно, спокойной ночи. Свидимся завтра, если я не улечу…

— Батюшки, да куда это вы? Уж не в Москву ли? — фальшиво обрадовался адвокат.

— Компанию хотите составить?

— Да нет, видно, я еще на денек-другой задержусь. Но и вы не забывайте, Александр Борисович, о наших договоренностях, да?

— А как поступают с теми, кто сперва договаривается, а затем начинает бой без всяких цивилизованных правил? Не знаете?

— И как?

— Соответственно, дорогой Зорий Августович, соответственно. Хотя лично мне претит любая необязательность. Особенно когда договариваются серьезные и солидные мужчины. Но это я так, к слову. На будущее.

— Я уверен, что в дальнейшем все будет нормально, Александр Борисович. — Напряжение оставило адвоката, и показалось, что он вздохнул с облегчением. Все же этот разговор ему самому был наверняка неприятен, да заставили. Куда денешься от своих клиентов… — И вам, полагаю, после нашей сегодняшней встречи, от которой, насколько я догадываюсь, у Николая Степановича осталось самое приятное впечатление, тоже опасаться нечего. Чисто по-человечески. Я ж уверял вас, что достойные люди всегда способны найти общий язык. Ну, не буду морочить вам голову на сон грядущий, хе-хе!..

Наконец Турецкий получил возможность связаться с Филиппом. А тот, похоже, спал, причем сном праведника, поскольку долго не отзывался, и спросил совершенно сонным голосом:

— Кому я сегодня понадобился?

— А ты взгляни на номер абонента.

— Понял. Через минуту буду как стеклышко. В смысле проснусь… — И действительно, ровно через минуту он заговорил нормальным тоном: — Что, Борисыч, доложили? Смотри, как у них тут быстро, года не прошло… Но я сработал чисто и никаких следов постарался не оставлять. Даже горлышко от графина унес.

Ну а отпечатки на битой посуде они и сами вряд ли смогут идентифицировать. Для этого же надо головы на плечах носить, а не кошельки, куда им башли суют. Но я все же попросил… одного человечка поинтересоваться у местных криминалистов, на всякий случай, если те вдруг додумаются… Не беспокойся. Что у тебя?

— А вот теперь, Филя, нам с тобой придется соблюдать полнейшую конспирацию. Ты у меня проходишь под грифом приезжего курьера. А общие впечатления? Зверь, конечно, не страшен, но очень опасен. Потенциально. И еще есть у него некто Миша, похожий на бурята — длинный такой и хладнокровный. Вот его бы надо вычислить. Думаю, на нем много чего висит интересного…

— Учтем… Еще?

— Что тебе еще? На тебе уже висит тот бортмеханик. Ты хоть с этим-то разберись!

— Разберемся, Сан Борисыч, и достанем, и расколем. Я здесь найду помощников, не волнуйся. Полетим-то когда? Мне что-то тот бывший градобой все покоя не дает.

— Я тоже о нем думал. Но, видимо, лететь туда, опять-таки, придется пока тебе одному. Я договорюсь с утра с Нечаевым, чтоб тебя потихоньку забросили на строительство. И покуда я здесь буду изображать бурное расследование, ты там пошарь. Да и нам с тобой пересекаться в ближайшие несколько дней нежелательно. Курьер прибыл — убыл, и весь сказ. И потом, я думаю, что после сегодняшних «посиделок» у Бугаева вряд ли появится острая нужда приставлять ко мне своих соглядатаев. У меня сложилось ощущение, что он понял: лучше худой мир, чем самая развеселая ссора с Генеральной прокуратурой. И адвокат, я почти уверен, будет стараться нам в том способствовать. Уж ему-то никак не выгодно, чтобы мы с его клиентом уперлись рогами. Но все равно нужна, Филя, предельная осторожность — и подставят, и схавают, не успеешь заметить. Крутые ребятки… Особенно этот Миша.

Покончив с первоочередным делом, Александр Борисович взглянул на часы и многозначительно крякнул. Времени-то уже третий час ночи! Ни хрена себе, как говорится! Это ж он Филю поднял самым свинским образом…

А ведь весь вечер думал, что надо бы еще сегодня, в смысле уже давно вчера, позвонить сестре Катерины и уточнить у нее еще один момент относительно Гены Нестерова, о котором только что напомнил Филипп. Вот и он тоже усек, что здесь имеется для следствия какая-то неясная еще перспектива. Да, но теперь звонить, конечно, нельзя.

Ну а если нельзя, а спать совсем не хочется, то что? Вот же город, никого знакомых! Хотя, впрочем?..

Он взял список местных телефонов, пробежал глазами гостиничные номера и набрал три цифры.

Откликнулся немного сонный голос:

— Администратор Ромашкова… Слушаю вас?

— Настенька, а ты все еще не спишь? — убаюкивающим голосом спросил Турецкий. — Сегодня, оказывается, ты дежуришь?

— Скажите на милость! — чуть сварливо отозвалась она. — Просвистал мимо, даже не взглянул! Совесть, что ли, проснулась?

— И совесть — тоже.

— А что еще? — Он почти увидел, как она тягуче потянулась всем телом. Даже, кажется, слегка застонала. Подумал: а почему бы и нет? Она ж там наверняка не одна, значит, есть кому на некоторое время ее подменить. Да и зачем вдруг, в три-то часа ночи, может потребоваться администратор?

— А еще, — невольно передразнивая ее сытую, сонную лень, промурлыкал в трубку Турецкий, — будет потом. У тебя нет желания… провести принципиальную беседу, как мне следует вести себя с красивыми женщинами, полными этого… ну, скрытой страсти и, как говорится, потрясающей мужское воображение неги?

— Ох, да что ж с тобой поделаешь, проказник ты этакий… Слова-то все какие! Ладно уж, так и быть, возможно, подойду сейчас, погляжу, хотя ты совершенно недостоин моего внимания, посмотрю, в какой такой неотложной помощи нуждается наш клиент. — И добавила тише: — Через полчасика, ключ-то вынь из двери.

«Ну да, у нее же наверняка запасной имеется… Вишь, как все в мире просто». — Александр Борисович вздохнул и отправился в душ…

Там, в «резиденции», после ужина, Бугаев пригласил его, так сказать, «прошвырнуться» по разным помещениям, где были оборудованы и небольшое казино с рулеткой и джекпотом, и бильярдная, и, естественно, ресторан с баром и кабинетами, и даже сауна с номерами для полноценного отдыха трудящихся братков и их подруг, так следовало понимать, исходя из контингента присутствующих.

Демонстрируя, во что можно при желании превратить бывшую официальную губернаторскую резиденцию, Николай Степанович мимоходом обмолвился, что в принципе на переоборудование, на все про все, ушло не больше недели. Умеем, мол, когда хотим. И имеем соответствующее настроение. И бабки, разумеется…

А для президента, если вдруг потребуется, в городе имеются куда более достойные его положения места для приемов и проведения совещаний на самом высоком уровне. Недаром же строительная отрасль в крае, по сути, контролируется тем же Николаем Степановичем. А народ говорит, что вкус у него на этот счет есть… Скромненько так заметил о себе Бугаев, хотя было видно, что, может, от чего другого, но уж от скромности-то он никогда не умрет. А тут и слушатель представился — лучше некуда. Обработать его и привести в свою веру — это ли не достойная задача? Но если человек очень хочет выглядеть в глазах своих слушателей победителем, зачем же ему мешать в этом? Ощущение собственного величия, между прочим, расслабляет, это известно. И на ошибки толкает, чаще всего, непредвиденные, непредсказуемые.

И так же, что называется — к слову, Бугаев с небрежной этакой солидностью добавил, что во второй половине ночи присутствующим здесь может быть представлена весьма оригинальная программа. Со стриптизом. Нет, не какие-нибудь там провинциальные штучки, а все без подделки, от лучших столичных кабаре. Не желает ли Александр Борисович оказать честь своим присутствием? Может, чего приглянется, а? Сказано было, конечно, походя, но как само собой разумеющееся. И не без подковырки — честь, мол, оказать. Высоким штилем заговорил… Тоже, понимаешь, апостол Матфей!..

А вот тут уже и Турецкий несколько кокетливо, как он это умел, и предельно вежливо извинился перед хозяевами, чтоб, не дай бог, не обидеть отказом, но и заронить при этом мыслишку, что в жизни, в общем-то, нет ничего такого, против чего нормальный, живой человек возражал бы категорически. Ну не сегодня, так завтра, мало ли, как ляжет карта! Тем более что и сильно пьяного изображать из себя тоже не было нужды — и выпито за столом вполне достаточно, и язык под хмельком, известно, сам иногда развязывается, как ты его ни стереги…

Не стоило изображать из себя «упертого следака», для которого шаг вправо и шаг влево считается побегом из-под стражи, со всеми отсюда вытекающими последствиями. Выгоднее было немного замутить, запудрить им мозги. Что, по мнению Александра Борисовича, и было проделано не без успеха. Во всяком случае, быстрые, понимающие взгляды, которыми пару раз обменялись адвокат с Бугаевым, подтвердили, что его игра достигала цели. Вот и хорошо, вот и славно…

Но теперь-то можно чуточку и расслабиться. Нельзя ж без конца держать себя в неспадающем напряжении. Да к тому же Филя поклялся, что глазок в спальне больше «не пашет». Ну а о «прослушке» вообще речи нет. Следовательно, и риска тоже. А организм, может, не столько и требовал, сколько, пожалуй, не возражал бы против некоторой встряски, ибо память услужливо подсовывала Александру Борисовичу отдельные нескромные картинки общения с пылкой женщиной, обнаружившей вдруг изрядное количество достоинств, которые, впрочем, еще изучать да изучать…

4

Утром следователь Серов преподнес сюрприз. Черный, естественно.

Просматривая сводку происшествий за минувшие сутки, он нашел упоминание о трупе неизвестного, обнаруженном в сожженном автомобиле «Жигули» шестой модели. По номерному знаку удалось определить, что машина принадлежала бортинженеру авиаотряда Восточно-Сибирского регионального Управления воздушным транспортом Филенкову Леониду Аркадьевичу. Ввиду того что самого хозяина движущегося средства по адресу его проживания обнаружить не удалось, утверждать до окончательного заключения судебно-медицинской экспертизы, что сильно обгоревшее тело является трупом Филенкова, преждевременно. Хотя на это обстоятельство указывают некоторые косвенные факты.

В сводке никаких фактов, разумеется, не приводилось, но промелькнувшая было нотка странного какого-то торжества, что ли, в голосе следователя насторожила Турецкого. Чему радоваться? Уж не тому ли, что исчезают свидетели, которые могли бы внести ясность в расследование? И он попросил — не приказал, нет, просто попросил Юрия Матвеевича распорядиться, чтобы все материалы, касающиеся данного происшествия, были немедленно доставлены сюда, в кабинет. Не стал объяснять Турецкий, что, вероятнее всего, новое дело может быть соединено в одном производстве с тем, которое они уже ведут. Конечно, если обнаруженные факты позже подтвердят его предположение. Да и чего было объяснять-то, оно ведь и дураку понятно. Оказалось, что дураку, возможно, и да, а вот «важняку» Серову — пока, увы, нет!

— Еще ведь неизвестно, чей там труп! — недовольно морщась, отозвался он. Видно было, что он не имел ни малейшего желания перевешивать новую заботу на свои плечи. А чьи же еще? Турецкий-то посидит, покомандует и улетит обратно, в свою Москву, а «висяк»-то останется. — Может, угнали машину, а чужой труп запросто подбросили. У нас так делают, ага… Так что даже не представляю себе, на каком основании?..

— На том, — сдерживая себя, чтобы не сорваться и не нагрубить этому «непонятливому», медленно и почти по слогам заговорил Александр Борисович, — что господин Филенков проходит у нас, по сути, одним из главных свидетелей! Я что, неясно выражаюсь? Нужен переводчик?

Помрачнел Серов, но промолчал. Решил для себя небось, что вчерашняя откровенность Турецкого дает ему право на этакие выходки? Поднял трубку и стал названивать в Управление внутренних дел того района, где была найдена сгоревшая машина с трупом, а потом — и в районную прокуратуру, к тому следователю, на чью долю выпало расследование очередного «висяка».

Здесь, в провинции, подобными делами завалены все следственные учреждения, поскольку бандитские разборки подобного рода давно уже превратились из происшествий громких в явления, к сожалению, повседневные, рутинные и неперспективные в судебном отношении. Так, в паузах между фразами, которые Серов говорил в телефонную трубку, он, будто оправдываясь и адресуясь к Турецкому, объяснял свою точку зрения. И заодно как бы извиняясь за свою неоправданную строптивость. Неужто дошло?

Александр Борисович не стал вслушиваться во взаимные сетования беседующих следователей и, чтобы не терять времени, вернулся к показаниям бортинженера. А заодно — и остальных.

Вот первые свидетельства, полученные от Филенкова практически сразу после катастрофы. Они, надо понимать, были зафиксированы дознавателем из районной оперативно-следственной группы, ранее других примчавшейся к месту гибели вертолета. Эти ребята и производили первоначальный, по горячим следам, осмотр места происшествия, а также опрос оставшихся в живых свидетелей, способных, несмотря на свое стрессовое состояние, дать событию какое-то логическое объяснение. Проще говоря, изложить для протокола то, что видели, слышали и лично пережили.

Между прочим, в таких крайних ситуациях частенько самые первые впечатления и бывают наиболее точными, верными. Еще ведь не сложилось «общее мнение», не оказано и соответствующее, иной раз даже и невольное, давление на свидетеля — пусть не в плане того, о чем ему конкретно следует говорить, а про что лучше промолчать. Просто в тот момент еще никто из руководителей следственных органов, как правило, не готов вынести окончательного суждения. А если кто-то и рвется поскорее повлиять на общественное мнение, поскольку заранее был заинтересован именно в таком исходе, то он, по идее, еще не должен светиться, рано ему высказывать категорические соображения, можно нечаянно и проколоться со своей неавторизованной, как говорится, активностью. Вот позже, когда уже более-менее сложится общая картина, разве что тогда… Однако такая игра должна быть очень тонкой и, возможно, в чем-то изящной, чтоб и комар носа не подточил. Не говоря уж о «важняке» из Генеральной прокуратуры… Исподволь надо бы действовать, господа, аккуратно, а не с помощью лома, который в данной ситуации просматривался довольно отчетливо.

Но ведь вполне возможно, что они и в самом деле уверены, будто против лома, то есть против них, нет приема? И между прочим, сегодняшние реалии как раз на это обстоятельство и указывают. Не стесняются же! Один любезный адвокат чего стоит!

И все-таки что-то не сходится… Потому что в этом случае гибель вертолета с губернатором на борту (свита, надо полагать, в расчет вообще не принималась) они должны были бы организовать грубо и по-бандитски откровенно. Материалы же расследования никак на то не указывали, если, конечно, исключить факт «дружного» изменения свидетельских показаний. Но это, в свою очередь, наталкивает на мысль, что на пострадавших было не сразу, а позже оказано давление. Видимо, уже на том этапе, когда у следствия не складывалась картина, демонстрирующая ошибку экипажа, и потребовалось срочно принять меры, которые могли бы ее, эту ошибку, и все ей сопутствующее подтвердить. Причем меры были приняты второпях и с явным перебором, инициировавшим в итоге эту самую «дружность». Подставили, другими словами, себя исполнители. Засветили собственную активность.

Очень интересно, а чего ж это они вдруг испугались? Ведь в том-то и дело, что в настоящий момент Турецкий мог бы сказать с определенной долей уверенности: исполнение самой акции (если проблему рассматривать именно в этой плоскости) было организовано на высоком профессиональном уровне. Как — это совсем другой вопрос. И когда на него удастся получить ответ, в деле можно будет поставить точку. А пока рано.

Итак, первоначально ни на какие снежные заряды, неожиданно свалившуюся на головы пургу, ни на что-то подобное в погодных сводках не было и намека. То же утверждали и свидетели. Чистое небо, отличная видимость на подлете, уверенная работа экипажа… И самое главное — общее спокойствие. Где-то там, прежде, когда поднялись в Тимофеевском, на подходах к Саянам, да, было нелегко — машину кидало в воздушные ямы, возникали неприятные ощущения. А что касается последнего момента, то есть уже самой катастрофы, то, по утверждениям большинства допрошенных свидетелей, причиной ее мог быть только взрыв. Причем под днищем вертолета. После чего машину резко швырнуло вверх, как стало известно позже, прямо в провода линии высоковольтной электропередачи. Ну а все остальное наблюдали другие свидетели, находившиеся в тот момент на земле. Те, кто работали на строительстве базы. Но, как ни странно, вот их показания не менялись и с самого начала выглядели весьма расплывчатыми и фрагментарными, из которых никак не складывалась общая картина.

Один указывал, что видел падающий вертолет, окутанный снежным облаком. Другой заметил лишь разлетающиеся в разные стороны обломки лопастей, а перед тем — искры, словно от удара молнии. Третий просто слышал непонятный грохот и треск, а после сломя голову бежал на помощь упавшим людям. Саму же аварию — от и до — не наблюдал со стороны практически никто. Что уже само по себе непонятно: было известно, что на базу летит губернатор, а уж гул вертолетных двигателей далеко слышен. Но — нет так нет. Точно так же, как никто не мог внятно объяснить причины грохота и, собственно, падения машины.

Позже стали ссылаться, как по команде, на погодные условия. Мол, синоптики — тоже люди и могут ошибаться. Недаром говорят: врет, как бюро погоды. А в критических ситуациях и реакция пилотов не всегда бывает адекватной, будь ты хоть трижды заслуженный….

В конечном счете следствие остановилось на варианте, наиболее понятном и для и следователей, и свидетелей: все-таки неожиданная пурга, снежные заряды — явление в здешних местах нередкое. Особенно в горах. А поводом могло послужить все, что угодно, включая сорвавшуюся где-нибудь неподалеку, да хоть и на соседнем хребте, снежную лавину. Просто народ здесь работает в основном привычный, на многое давно научился не обращать внимания.

Все это уже неоднократно читал Александр Борисович. Из повторных, совершенно противоположных по смыслу, показаний явствовало, что все разговоры об отличной погоде в тот день не соответствуют истине. И никакого спокойствия в работе экипажа тоже не наблюдалось. И губернатор был крайне раздражен, требуя, чтобы строптивый командир экипажа выполнял его личные указания, а не следовал каким-то собственным соображениям. И виной всему в конечном счете — та высоковольтка, не внесенная в полетные карты, в которую, в буквальном смысле, «врубился» вертолет. Что указывало на грубые ошибки пилотов и наземных служб обеспечения полетов, приведшие к трагедии.

Но самое любопытное заключалось в том, что следствие почему-то настойчиво игнорировало факт кардинального изменения свидетельских показаний. Причина? Да тот же Серов, как бы между делом, обмолвился, что хорошо их понимает. Поначалу-то наверняка имела место быть некоторая эйфория, вызванная тем, что человек попросту жив остался, а позже, когда он смог наконец-то трезво оценить происшедшее, у него в мозгах началась определенная корректировка. Что-то вдруг прояснилось, связались некоторые необъяснимые до того концы, вернувшаяся память помогла сопоставить прежде незамеченные детали. Словом, ничего необычного, скорее, медицинский факт…

— И что, у всех сразу? В одночасье?!

— А что, не бывает?

«Черт его знает, может, у них, в этих краях, и бывает…»

И вот теперь — нате вам, москвичи, сожженный труп в машине, принадлежавшей исчезнувшему бортинженеру, поиском которого должен был уже сегодня заняться Филипп Агеев. Снова, значит, опередили?

Хотя почему — снова? Пока что они опять прокололись, наглым образом продемонстрировав свой интерес к досье на Бугаева. Вот и «Аргусом» можно будет заняться. Но — попутно: кто учредитель, кого обслуживает и все остальное об этих «стоглазых псах» из греческой мифологии. Документы, кстати, отобранные Филиппом у братков, оказались не фальшивкой, это он уже успел выяснить. Значит, тем более кое-кому придется давать объяснения — по какому такому праву охранники избивают официальное лицо не на охраняемом ими объекте, что еще как-то понять можно, а в общественном месте, к которому их служба не имеет отношения?..

«А вот с Филенковым, — сказал себе Турецкий, — получился непростительный прокол уже у нас. И Рейман тоже оказался хорош! Мог бы заранее предупредить, что квартира прослушивается. И уж, тем более, не называть фамилий… А теперь, волей-неволей, придется заняться косвенными фактами, на которые без всяких объяснений указывается в сводке происшествий».

Наконец курьер доставил тонкую папочку с немногочисленными материалами практически только что возбужденного уголовного дела. Александр Борисович внимательно просмотрел протоколы осмотра места происшествия и опроса свидетелей, которые, по большому счету, могли называться таковыми с огромной натяжкой.

Самого возгорания машины, как следовало из показаний действительно совершенно случайных людей (да и кто станет бродить посреди ночи по заросшему, заброшенному пустырю, где оказалась машина?), никто из них толком не видел. А обнаружили ее лишь по той причине, что больно уж сильно горела! И как человек в нее попал, и был ли вообще живым, когда этот пожар случился, тоже никто сказать не мог.

Пока вызвали «пожарку», пока та приехала, пока гасили, то да се, уже рассвело. Труп увезли в морг, а из остатков машины выбрали то, что могло бы помочь опознанию ее принадлежности. Таким вот образом и обнаружился владелец автомобиля — Филенков.

Ну а дальше, как говорится, дело техники. Отыскали по картотеке в ГАИ, навестили по домашнему адресу, где нашли квартиру запертой, и выяснили у соседей, что ни сам Филенков, ни его супруга уже несколько дней в своей квартире не появлялись. Может, куда уехали? Где-то у них вроде бы есть родня в районе, но адреса никто не знал. Или не хотели сообщать представителям органов.

Адрес квартиры Филенкова имелся в деле. Турецкий не стал его записывать, чтобы лишний раз не привлекать внимания Серова, исподволь наблюдавшего за ним, но запомнил. И, выйдя через некоторое время в туалет, связался с Агеевым и передал ему новое задание.

Филя отреагировал однозначно:

— Сан Борисыч, я не люблю таких проколов. Но это означает, что они начинают спешно зачищать территорию. Получается, не слишком ты их убедил… в своей лояльности.

— А я и не настаиваю на том, что пытался убеждать изо всех сил. Обычная информация, не более. А как поняли и поверили или нет, это уж не моя забота. Но в данном случае, думаю, дело в другом. Наверняка Фи-ленков что-то знал. И они тоже догадывались, о чем ему могло быть известно. Недаром же он исчез после второго допроса, на котором полностью изменил свои показания, как сквозь землю провалился. И с машиной тут не все чисто. От кого скрывался-то, сам подумай, от своих же коллег? Или все-таки от бандитов? Между прочим, он женат, но детей нет. Пошарь, возможно, жена тоже в курсе каких-нибудь событий, хотя вряд ли. А труп в машине, я почти уверен, его. Подождем результатов экспертизы.

— Если б она чего знала, ее тоже достали бы. Я смотрю, они тут вообще устанавливают правила в одностороннем порядке, исключительно в свою пользу. Придется, видно, их снова немного разочаровать.

— Ты только это… гляди у меня!

— Ладно, до связи… — Филя рассмеялся.

5

Тесен мир — сколько раз приходилось уже Филиппу Агееву убеждаться в этом!

И еще одно, не менее важное, заключение: хороших людей значительно больше, чем всякого дерьма, просто подход к ним нужен. Люди перестали верить друг другу — в этом главная беда. Но — поправимая. Это он тоже знал, ибо умение находить нужные подходы считал одним из важнейших достоинств сыщика. И вообще — человека.

Отыскать с помощью местных товарищей фуражку летчика гражданской авиации особых трудностей не представляло. И, надев ее, Филя тут же обрел уверенность в том, что профессионально «влился» в дружную семью российских авиаторов. А посему его интерес к тому, куда мог запропаститься Леня Филенков, был самым натуральным. Да и горлышко бутылки, торчащее из кармана кожаной куртки, определенно указывало на самые благие намерения человека, пришедшего в гости к товарищу. Таким же «естественным» было и его изумление, а после искреннее огорчение, едва Агеев узнал, зачем с раннего утра тут, в подъезде, где проживают Филенковы, «ошивалась» милиция. Короче говоря, слово за слово, и сосед Леонида, Иван Васильевич, не имевший к авиации ни малейшего отношения, но искренне уважавший этих ребят, пригласил человека к себе — не на дворе же о серьезных вещах разговаривать!

А что касаемо уважения, о коем почти с первой минуты знакомства зашла речь, так сосед исходил из того, что парни летают хрен знает на чем техника-то давно устаревшая, все ресурсы исчерпавшая, — а ничего не боятся.

— Вон и Ленька наш говорил про то, так недельку всего и поминал-то, — Иван Васильевич известным жестом щелкнул себя по шее, под скулой, — и хоть бы хны ему, обратно туда же…

— А менты-то чего говорили? — Филя, старательно изображая, что он никак не может прийти в себя после известия о трупе в сгоревшей «шестерке», лишь отрешенно кивал в такт словам Ивана Васильевича.

— Да чего они могут говорить? Они и сами ни хрена не знают… Только я-то чего думаю?..

И Филипп понял, что сосед, пусть он и не был до конца уверен в гибели Леньки, однако, надо понимать, и не возражал бы против того, чтобы они сейчас вдвоем, у него на кухне, под соленый огурчик, маленько помянули бы безвременно отошедшего. Тут ведь как? Ошибочка выйдет, так оно и опять же — на пользу! Выходит, по закону долго жить будет. Ну а не повезло, значит, тем более, сам Бог велел…

Речь у соседа была сбивчивая, но, в общем, понятная. И Филя не стал возражать — обычай есть обычай. С одной стороны, конечно, вроде бы и преждевременно, а с другой — как посмотреть. Опять же, если душа подсказывает? Сам-то он, кстати, полностью разделял уверенность Александра Борисовича Турецкого, поэтому мог бы приступить без зазрения совести.

Натуральным объяснением обстоятельств, связанных с исчезновением Леонида Аркадьевича (несмотря на относительную молодость Филенкова, уважительное к нему отношение, подчеркнутое таким вот образом гостем, очень понравилось Ивану Васильевичу), как раз и оказалось известие о затянувшихся поминках. Ну да, если человек не в себе и пьет, извини, целую неделю без продыху, это же о чем-то свидетельствует? Причем и не один пьет! Ибо — не алкаш! Вот и Иван Васильевич, по мере сил, тоже… И совсем напрасно Лидочка, супружница Леонида, пробовала бочку катить на соседа, что, мол, старый уже, а туда же… Обидно, поскольку речь-то шла о трагедии, можно сказать, общечеловеческой…

Филя понял, что пора закругляться, поскольку сосед, огорченный не менее его, был готов включиться в новые теперь уже поминки, неожиданно свалившиеся на его седую голову. Но свою работу он должен был доделать до конца.

И вот, с некоторыми мыслительными усилиями, с подсказками и наводящими вопросами, им обоим удалось-таки выяснить, что Лидке и самой за эти скорбные дни порядком досталось. Тут ведь, пока, как говорится, суд да дело, на квартиру и повестки Леониду приносили, и телефонными звонками добивались, чтоб к прокурорам явился, так и ее ж, Лидку, тоже понять надо. Куда ей такого-то мужа посылать? Вот она и полный отлуп всем давала, мол, что нету дома мужа, а где обретается, ей неизвестно. И когда объявится — тоже. А являлись за ним часто — почти каждый божий день. Вот и она уже не выдержала, сбежала из дому. Куда? А куда может баба от живого мужа сбежать? К матери с батькой. А может, к подруге, коли таковая имеется. Больше-то и некуда…

Осталось последнее — выяснить адреса, и можно с чистой совестью оставить разговорчивого соседа наедине с бутылкой, из которой Филя едва-едва глоток небольшой и позволил себе сделать, оказав уважение. Да ведь иначе и нельзя было. И тут снова сработало везение.

Оказалось, что Лида Купцова, у нее не мужнина фамилия, а собственная, девичья, работает медсестрой в той самой больнице, где реанимационным отделением командует почтенная Ангелина Петровна. Ну надо же, чтоб такие совпадения!..

Туда, сердечно распрощавшись с теперь уже вдвойне огорченным Иваном Васильевичем, и отправился, не теряя времени, Филипп Агеев.

Ему хватило сообразительности, прежде чем встретиться с Лидией, поговорить с «ангельским» доктором. Неизвестно же, как могла отреагировать на известие о гибели мужа медицинская сестра Купцова. Да и какая женщина способна дважды перенести подобное испытание! Она ведь уже однажды хоронила своего Леонида, когда пришло первое известие о гибели вертолета со всем экипажем и пассажирами. Это позже назвали имена спасшихся чудом. А теперь, получается, снова. И Ангелина Петровна приняла роль «черного вестника» на себя. Да ей такое и не впервой…

Филипп получил доступ к вдове уже после того, как та отрицалась, напилась валерианки и стала что-то соображать. Он попытался смягчить удар предположением о том, что еще неизвестно, чье тело было обнаружено в машине и что ждут результатов судебно-медицинской экспертизы. Но это «утешение» вызвало только новый поток слез. Ну да, мог бы повторить сейчас Филя суждение Ивана Васильевича о том, что пока имеешь — не ценишь, а потерявши — плачешь. Именно в адрес Лиды и было им сие замечено не далее часа назад…

Наконец она смогла говорить. Точнее, отвечать на вопросы Агеева. А его интересовало все, что происходило с Леонидом и Лидией в последнее время, уже после аварии вертолета. И вопросов у него набралось, как говорят, с целый короб и маленькую кошелку. С кем встречался после возвращения домой Филенков? Кто навещал его, либо разыскивал по поручению следственных органов или по собственной инициативе? Чем кроме пьянства он занимался и о чем рассказывал, находясь в трезвом состоянии? Не опасался ли каких-то угроз — письменных или устных, не ждал ли беды на свою голову?..

Словом, Агеев хотел знать, чем конкретно, какими делами и рассуждениями Леонида была заполнена прошедшая неделя, во время которой «глава семьи» якобы пребывал в неизвестности? И от этого, как постарался он без нажима, но с максимальной серьезностью объяснить Лидии, во многом могла зависеть ее собственная дальнейшая жизнь. Он не хотел пугать ее мнимыми опасностями, но довольно прозрачно намекнул, что в настоящее время расследование той трагедии вернулось к своим истокам. То есть в стадию предварительного следствия. У ряда официальных лиц, в том числе у президента страны, появились серьезные подозрения, что та катастрофа с вертолетом была вызвана отнюдь не случайностью либо ошибкой пилотов, на чем до сих пор настаивало местное руководство краем и все те, кто проводили следственные мероприятия, а злым умыслом. То есть преступление было заранее спланировано и мастерски осуществлено. И, вероятнее всего, Леонид знал или догадывался об этом, за что, собственно, его и приговорили, как и остальных членов экипажа, к вечному теперь уже молчанию. Не исключено также, что кое-кто из этих деятелей решил, будто Филенков поделился своими соображениями и догадками с супругой — женщиной, по отзывам многих, с кем приходилось уже беседовать… тут Филя «загнул», естественно, но исключительно для пользы дела… ну да, женщиной несомненно умной, а следовательно, представляющей для всякого рода мерзавцев определенную опасность. Даже если ничего такого и не было на самом деле.

Конечно, не было. Да он никогда о своей работе и не рассказывал дома. А вот что было?..

И тут Лидия крепко задумалась.

Филя, наблюдая за нею, видел, что ее сильно мучают сомнения. С одной стороны, она понимала, что ситуация совсем скверная, а с другой — откровенно боялась сделать для себя еще хуже. Хуже чего? — вот вопрос. И Агеев, чтобы помочь принять верное решение, мягко добавил, что все ею сказанное останется в тайне между ними. Он никоим образом не воспользуется ее откровенностью, и любые ссылки на ее имя либо их теперешний разговор вообще категорически исключены — слово офицера. И он, в дополнение к своим словам, раскрыл перед ней удостоверение Московского уголовного розыска, как бы заключив таким образом тайный союз. А еще самая верная гарантия того, что он всегда держит свое слово, — это Ангелина, которая спасла ему жизнь на войне в Афганистане. Лида может расспросить ее об этом, «ангельский» доктор, как все ее звали там, не даст соврать. Пожалуй, это и стало последним, самым убедительным аргументом.

И Лидия рассказала, что после возвращения из Шушенского, откуда Леня попросту сбежал, поскольку больниц не терпел ни в каком виде, его вызвали в прокуратуру, где он снова и снова вынужден был давать показания, почему и каким образом остался в живых, а он уже озверел от этих допросов, следствием чего и случился этот запой… а так-то он вполне нормальный… был…

И снова слезы. Надо было дать выплакаться. Это уже не истерика, а горькое понимание неизбежного…

Одним словом, рассказала Лидия, однажды, вернувшись домой после очередного допроса, муж каким-то странным взглядом окинул небогатую домашнюю обстановку и спросил, не хотела бы Лидушка — так он ее называл, когда у него бывало хорошее настроение, — сменить всю эту «хренотень»? Выкинуть либо к теще в деревню отправить, а себе приобрести все новое? Очень она удивилась. И больших денег в доме никогда не водилось, а сколько стоит новая обстановка, уж ей-то рассказывать было не надо. И перспектив, чтоб их заиметь, тоже не просматривалось — да и откуда? А муж все хитрил чего-то, знал, видно, да помалкивал, изображая умное выражение на лице. Но долго и сам не вытерпел, поделился, что, мол, появился тут у него один шанс, но говорить пока рано. А может, в другую квартиру, посвободнее, переехать удастся? Или «шестерку» битую-перебитую поменять на какую-нибудь, пусть и поношенную, иномарку? Вот такие вдруг у него появились планы…

Что касается квартиры, то тут все верно, недавно у соседа Филенкова имел он счастье оценить «удобства» давно отслужившей свой срок хрущобы. Малогабаритка двухкомнатная, девять и тринадцать метров, на кухне не повернуться — двоим уже тесно… А насчет машины? Даже старая иномарка хороших денег стоит. Значит, что же, какие-нибудь шальные бабки могли свалиться на голову? А с чего бы им взяться? Или парень увяз в таких серьезных делах, о которых не то что говорить — думать опасно?

Но, к сожалению, ничего больше жена так от него и не узнала. А потом случился этот срыв, запой, Леонид был в ярости, в разобранном виде бормотал, что его подставили, а он им этого не спустит… Да куда уж там — спускать-то! Сам лыка не вязал, а все грозил кому-то. Стыдно от людей было, вот и врала всем, что нет его дома, уехал он, а куда — не сказал. И, как назло, все звонят, интересуются, на улице останавливают — и знакомые, и чужие, кого никогда прежде не видела. А потом из прокуратуры зачастили с повестками… Она же, уходя в больницу, запирала его и ключи с собой уносила. До вчерашнего дня, когда он уже вроде пришел в себя и все порывался сходить в гаражи, машину проведать. Лида и оставила ему ключи, а оно вон как обернулось… И про пустырь тот заросший, за гаражами, ей тоже известно, собираются там местные автолюбители и поддавалы.

Вот теперь уже Филипп окончательно понял, что никакой ошибки с трупом быть не может, да Лидия и сама все понимает.

Мебель, значит, новая… машина… квартира… Но что ж это все-таки за бабки? Или, может, те, что ему были обещаны в том случае, если он изменит свои показания? А когда он их изменил, его попросту кинули? Как это делают все, без исключения, бандиты?

Но если это так, то практически в аналогичном положении должны оказаться и все остальные свидетели, которые вдруг также по неизвестным причинам резко изменили свои показания! Ни себе хрена, как выражается тот же Александр Борисович!

Прощаясь, Филя настойчиво и серьезно посоветовал Лиде какое-то время не появляться дома, все равно тело для похорон не отдадут, пока не будут соблюдены все следственные формальности, а их немало. Так что рассчитывать можно будет не раньше, чем только через неделю, и это в лучшем случае. А за это время Филя обещал организовать материальную помощь от управления, в котором трудился Леонид, он лично встретится с его начальником, о чем тоже никому рассказывать не надо. В общем, ему важно знать, где найти ее в случае крайней необходимости, а еще нужно, чтобы она помогла ему осмотреть дома вещи мужа, возможно, обнаружатся какие-нибудь следы, которые помогут разгадать тайну гибели Леонида. Но сделать это придется тихо и аккуратно, чтобы никто из посторонних или соседей их не видел. Вот, кстати, и ей представится возможность взять с собой на время необходимые вещи.

Словом, убедил. И обещал подъехать за ней часам к десяти, когда совсем стемнеет.

«Да, — сказал себе Филя, отъезжая от больницы, — совсем неожиданный возникает вариант! Это ж надо — всех разом скупить на корню! Не затратив при этом, скорее всего, ни копейки… А мы тут о каких-то правилах, ха-ха!»

Единственное, что в некоторой степени подняло настроение Агеева — это как бы между прочим произнесенная Ангелиной Петровной фраза по поводу Катерины Ивановны: «Кажется, у нас появилась уверенность…» Но одновременно с этим возникла и новая забота — теперь с нее глаз нельзя спускать. А лучше всего упрятать так, чтоб никто не сумел отыскать. Хотя бы до конца расследования. И этот фактически неотложный вопрос надо так же срочно обсудить с Александром Борисовичем… И срочно лететь в Саяны… И… все сразу и все срочно…

Глава седьмая

НЕРВЫ СДАЮТ…

1

А где же наш любезный адвокат?! Отчего это не маячит перед глазами его седая, благообразная шевелюра? Отчего не слышатся вкрадчивые, проникновенные речи?..

Вот уже несколько дней прошло, в течение которых Александр Борисович старательно изображал тягучую, как всякая рутина, трудовую деятельность старшего следователя по особо важным… преступлениям, естественно, а об адвокате — ни слуху ни духу. Будто враз испарился. Нет, конечно, можно было бы и позвонить ему на мобильник, но делать это Турецкому почему-то не хотелось. Он им нужен, пусть сами и проявляют инициативу…

Между прочим, вопросы-то у них к нему уже могли бы и появиться. Вот съездил он к Валерию Леонидовичу Найденову, прослышав, что председатель аварийной комиссии собирается вылететь в Москву, и неизвестно теперь, когда вернется. Они сразу узнали друг друга. Турецкий тут же сослался на Сергея Сергеевича Нефедова, Найденов вспомнил насчет «ватерпаса» и с усмешкой сказал:

— Все возвращается на круги свои… Вот и меня ждут очередные неприятности в Москве. А вы, Александр Борисович, можете поговорить с нашими специалистами, которые практически завершили исследование «останков», так сказать, покойного «мишки». Если желаете знать мое личное мнение, то взрыва, на который указывали отдельные свидетели, не было. А вот соображения по поводу неожиданного в горных условиях снежного заряда я не стал бы отрицать категорично. Но все это вам объяснят и покажут специалисты.

— Значит, диверсию вы отвергаете? — без всякого стеснения, в лоб, спросил Турецкий.

— Боюсь вас разочаровать, — улыбнулся Найденов, — но я не совсем понимаю, что вы называете диверсией? Сознательный бросок машины на высоковольтные провода — это да, диверсия. Но кого вы назовете камикадзе в данном случае? Вам же известны личные дела летчиков… Может быть, имелись другие варианты? Не знаю, комиссия рассматривает голый факт, а не предположения. Удар в днище машины имел место, и значительной силы, на что указывает деформация отдельных элементов корпуса, но происхождение этого удара, его источник, для нас по-прежнему загадка…

Валерий Леонидович не изображал из себя, как считали многие из его окружения и о чем помнил Турецкий, этакого всезнающего Зевса-громовержца. Он тоже был подвержен сомнениям, поэтому и не торопился с окончательными выводами. Работает комиссия, чего вам еще надо? Придем к единому мнению, составим собственное заключение, естественно, проинформируем соответствующие инстанции. И уже одно то, что Найденов усомнился в выводах следствия, которое утверждало, что катастрофа вызвана неверными действиями экипажа, а проще говоря, всему виной— преступная халатность летчиков и так далее, — все это говорило сейчас в его пользу. Хотя, возможно, кое-кто и готов был приписать ему желание защитить, так сказать, честь мундира своего авиационного ведомства. Да, впрочем, какая уж тут защита, если само ведомство, в лице Восточно-Сибирского управления, возглавляемого Нефедовым, поторопилось признать собственную вину… правда, только на восемьдесят процентов. И это, похоже, не кокетство местных руководящих чиновников, демонстрирующих, будто они вовсе не собираются перекладывать ответственность за гибель людей на чужие плечи, нет, похоже, они и в самом деле считают себя виноватыми, но, конечно, не полностью. Значит, подразумевается кто-то еще? И кто же? Службы наземного обеспечения полетов? Которые, кстати, виноваты бывают всегда и во всем. Но, кажется, на этот вопрос Найденов ответа пока так и не нашел…

А вообще, конечно, исчислять в процентах собственную вину за смерть человека — занятие малодостойное и уж вовсе не почтенное, как выражались в старину, когда при аналогичных обстоятельствах и в отставку подавали, и даже пули себе в лоб пускали, чтобы смыть позор… Но это, опять-таки, в далеком прошлом… Куда уж нам, с нашим-то пониманием профессиональной, да и просто человеческой чести!

Позже, переговорив с членами комиссии, которые исследовали обломки корпуса и механизмов, доставленные в ангар с места падения машины, Александр Борисович и сам в полной мере оценил суть сомнений начальника аварийной комиссии.

Вот пассажиры утверждали, что был взрыв. Потом они же «переиграли» на пургу. Позже возникали предположения, что мог быть удар воздушной волны от сорвавшейся где-нибудь поблизости лавины. Специалисты из комиссии летали на «точку», или, как они называют, «на яму», осматривали все вокруг, изучали, но свидетельств схода лавин не обнаружили.

Опять же, если говорить об усилении ветра, то на горном перевале, особенно в это время года, ветрено практически постоянно, но ведь и вертолеты летают в тех местах так же регулярно — и не падают. Упертые синоптики, обвиненные во всех смертных грехах, стояли на своем: по их данным, пурги не должно было быть. Не должно или не могло? А вот тут уж черт ее знает, все же погода…

И еще один, важный, скорее уже для себя, вывод неожиданно сделал Александр Борисович.

Все, от кого зависело решение вопроса «кто виноват?», с разной степенью заинтересованности смотрели на него — следователя Генеральной прокуратуры. Создавалось ощущение, будто различные службы, задействованные в расследовании, были уже практически готовы огласить свои вердикты, но терпеливо ожидали, когда произнесет свое последнее слово именно он, Турецкий, чтобы затем вздохнуть с облегчением. И расписаться в честно проделанной работе…

Но Александр Борисович появлялся теперь каждое утро в отведенном ему кабинете, доставал из сейфа папку с делом и углублялся в изучение материалов. Время от времени он передавал следователю Серову распоряжения доставить к нему на допрос того или другого свидетеля, заранее «угадывая», что данное лицо наверняка отсутствует у себя на службе, а дома у него никто телефонную трубку не поднимает и на стук в дверь не реагирует. Такая вот тихая забастовка.

Серов методично рассылал из прокуратуры повестки с нарочными, те возвращались ни с чем, он посылал новые… Игра такая, понимаешь, — кто кого переупрямит или чья возьмет? Даже Юрий Матвеевич перестал удивляться невероятному, прямо-таки фантастическому терпению московского «важняка» и, видимо, ожидал, что же последует дальше. Но «дальше» ничего не происходило! Что и было причиной полнейшего непонимания происходящего в глазах окружающих.

А Турецкий выигрывал время…

Поздним вечером, правильнее было бы сказать глубокой ночью, накануне отлета Агеева на строительство базы, они вдвоем устроили генеральный, можно сказать, «совет в Филях» — с ударением, естественно, на последнем слоге. Перед очередным рывком следовало обсудить имеющиеся наработки и четко определить перспективы.

Самый тщательный обыск в квартире Филенкова, на который только был способен Филипп, практически ничего не дал. Не тот человек, похоже, был молодой бортинженер, чтобы обзаводиться архивом либо прятать у себя какие-то важные вещественные доказательства или улики.

У Агеева, между прочим, о чем он и сказал Турецкому, во время беседы с Лидой мелькнула было мысль, что причина катастрофы вполне может быть гораздо проще, чем им кажется. Ну в плане того, что убийство губернатора если и являлось целью, то побочной. А главное же могло заключаться в том, что тот же Фи-ленков или кто-то другой из экипажа, в паре с ним, занимались, к примеру, транспортировкой наркотиков. Может, и глупость, а вдруг — нет? И это, кстати, кое-что объяснило бы. Скажем, «груз», на гонорар от которого мог рассчитывать бортинженер — недаром же он планы строил! — пропал во время аварии. Исчез. Кто-то ловко подставил курьеров. А такие вещи у бандитов не проходят — отсюда и печальный исход. Логично? Хотя и притянуто, честно говоря, за уши…

К счастью, обыск в квартире никаких результатов не дал. Хотя отрицательный результат иной раз куда важнее всяких сюрпризов. Филя уговорил Лиду, ничего ей, в общем-то, не объясняя, сходить с ним в гараж, где тоже постарался перевернуть, перелопатить весь хлам, и тоже безрезультатно, так что версию можно было теперь безболезненно отбросить.

По поводу безопасности Лиды вопрос решился без особых трудностей. Сама Ангелина Петровна пожалела «бедную девочку» и пригласила пожить у себя, и теперь они на работу и с работы — вместе.

Куда сложнее оказалось с Катериной Ивановной, которая на другой день после «беседы» с Александром Борисовичем — надо же, какая нервная реакция! — смогла произнести первые звуки, что, несомненно, было крупным прогрессом. Но ведь если человек способен говорить и об этой его способности станет известно тем, кто заинтересован в абсолютном молчании, жди беды. А о том, чтобы как-то изолировать больную в укромном месте, Ангелина Петровна и слышать не желала! Дергать ее в Настоящее время равнозначно хладнокровному убийству, что она, как врач, никогда не позволит. И какой же выход?

Обращаться в местные охранные структуры, где «пашут» братки, с которыми Филе уже приходилось иметь дело, вариант самоубийственный. Привлекать милицию или Федеральную службу безопасности — рискованно. Решения-то принимаются в «верхних кабинетах», а кадры в «низах» — ненадежны, да наверняка и коррумпированы. Уговаривать Ангелину Петровну, уверения которой, что без ее ведома в палату к больной проникнуть практически невозможно, ничего не стоили. Ну хоть сама верит, и ладно. Зато как проникают убийцы даже в строго охраняемые помещения, рассказывать москвичам не стоило, житейских примеров имелось выше крыши. Что оставалось? И, посовещавшись, они пришли к однозначному выводу — надо звонить в «Глорию».

Дорогое, конечно, удовольствие, но жизнь теперь практически единственного свидетеля — остальные-то продемонстрировали уже свою «объективность» — стоила любых средств. И в середине следующего дня из Москвы прибыли двое, сотрудников агентства — Всеволод Голованов и Владимир Демидов, оба богатыри и «профи», прошедшие и Афган, и Чечню. Но, пожалуй, важнее другое: их тоже помнила «ангельский» доктор, поскольку все они, в той или иной степени, бывали ее пациентами.

Филипп встретил друзей в аэропорту, устроил на своей конспиративной квартире, после чего с легким сердцем отбыл на юг. Сперва транспортным рейсом в Шушенское, а оттуда его уже вертолетом, но без всякой помпы, должны были по указанию начальника управления Нефедова перебросить на базу. Ни дать ни взять очередной, будь он неладен, «представитель» субподрядчика, они тут всем давно уже осточертели!

А к концу дня в крайней по коридору одноместной палате сидел на стуле, поглядывая на экран тихо работающего переносного телевизора, крупный такой, важного вида охранник, облаченный в необычную полувоенную форму, перетянутый ремнями и при личном оружии, с многочисленными шевронами и нашивками — будто посол какой-нибудь заштатной африканской страны. Производить внешнее впечатление тоже ведь надо уметь, чтобы не выглядеть и явным дураком и до поры не расшифровывать Своей основной роли. Недаром же гардероб «Глории» всегда мог рассчитывать на дружескую помощь костюмерных расположенных по соседству театров. Короче, за этот участок теперь Александр Борисович мог быть полностью спокоен…

В конце каждого дежурства либо Сева, либо Демидыч «выходили» на Турецкого с докладом. Пока, Бог миловал, никаких происшествий не наблюдалось. Но лучше, как говорится, в подобных случаях — перебдеть, чем… ну и так далее…

Появилось первое известие и от Фили.

Он отыскал в Шушенской городской больнице лежащих там членов экипажа и главу тимофеевской администрации Анатолия Ивановича Романовского и имел со всеми недолгие, но весьма доверительные беседы. Подробности, как говорится в таких случаях, письмом. Но Романовский — тот самый человек, который находился практически до самого конца в кабине пилотов, указывая им наиболее приметные ориентиры на местности, а покинул ее уже на подлете, когда все было и так ясно и его присутствие показалось лишним. Вышел, чтобы сообщить, что все в порядке, уже видна база и через несколько минут они сядут. Он же практически последним и видел губернатора живым. Ну, из тех свидетелей, которые в настоящий момент способны отвечать на вопросы.

Но ведь он тоже изменил свои показания, вспомнил Турецкий. А Филя обронил, что мужик нормальный, как это понимать? Впрочем, до очередной связи. Если не акцентировал, значит, что-то уже узнал.

А про обоих пилотов сказал, что те до сих пор находятся в крайне тяжелом состоянии, с многочисленными переломами и всяческими сотрясениями, и винят во всех бедах только самих себя. Это у них сейчас просто как мания. Их, впрочем, тоже понять можно — почти десяток погибших, не говоря о покалеченных.

В настоящее время Филя планирует заняться поиском спасателей, которые первыми появились на месте падения вертолета, но народ почему-то помалкивает, будто знает какую-то тайну, а открывать ее не желает.

И последнее, о чем также успел сообщить Агеев в краткой своей информации. Нестеров, этот бывший молдавский градобой, находится где-то рядом, но никто не может сказать где. И поэтому все силы он бросил на поиски этого «неуловимого ковбоя», который, говорят, своим новым оружием, «снежной пушкой» германского производства, владеет, как тот самый ковбой собственным кольтом. Практически вся лыжная трасса, поднимающаяся от перевала к самому высокому пику Усинского хребта, куда теперь «убегают» опоры канатной дороги, укрыта плотным снежным покровом его работы. Ну сейчас, после трагедии, строительство конечно же приостановлено. И люди — а народу здесь достаточно много, почти «стройка века», — ждут, какое примут в крае решение, но власти не торопятся его принять, словно и сами ожидают, что им будет приказано сверху.

Вот пока и все…

Теперь «Глория». С ребятами в краевой больнице, чтобы их не светить, Александр Борисович договорился о следующем способе общения. Они дают на его мобильник один сигнал и отключаются. Это значит, что теперь он должен сам найти возможность выйти на их телефоны. Мало ли когда вдруг появляется необходимость экстренной связи! А рядом с Александром Борисовичем может оказаться вовсе не желательный свидетель. И что его постоянно прослушивают, это тоже факт. Перед отлетом Филя «на минутку» заглянул в гостиницу через служебный вход и снял в номере Турецкого очередного «жучка». И место его отметил жирным крестиком, чтоб кто увидел, сразу понял, о чем речь. Но это так, чистая игра, никаких разговоров из своего номера Александр Борисович, разумеется, не вел, для них существовало много других, безопасных способов. А кроме того, он оставил Турецкому необходимую миниатюрную технику, привезенную с собой коллегами из Москвы, которая могла бы выручить «важняка» в крайних обстоятельствах, если таковые сложатся. И об этой в какой-то степени технической стороне дела Александр Борисович все больше задумывался, ибо ситуация его никоим образом не удовлетворяла…

Ближе к концу дня, почти уже завершая очередной бесполезный с посторонней точки зрения день, Александр Борисович услышал, как тренькнул его мобильник. Никакого сообщения не последовало, значит, кто там у нас сегодня дежурит, Демидыч? Это он ждет контакта.

Разговаривать из этого кабинета Турецкий не стал бы ни при каких условиях, и он поднялся, по привычке спрятал документы в сейф, запер его и зашел в соседний кабинет, к Серову. В дверях устало, с хрустом, потянулся, поинтересовался, когда придет очередной свидетель, и, выслушав неутешительные известия, что его невозможно найти, осуждающе покачал головой и заговорил, рассчитывая на то, что сказанное им сейчас станет немедленно известно «подлому врагу».

— Надоели мне, Юра, — вот так, совсем по-домашнему, произнес он, — эти ваши дурацкие игры. Я долго ждал, ты сам видел, верно? — Он дождался утвердительного кивка следователя. — А больше ждать не хочу. Да и время зря тянуть — непростительный грех. Значит, диспозиция на сегодняшний вечер будет у нас с тобой такая. Придется немного пострадать, извини. Я не хочу в данный момент раскрывать все аспекты своего плана, но у меня появилась наконец возможность «развязать» нашим свидетелям языки. Сколько веревочке ни виться… да что я тебе говорю, ты и сам все прекрасно знаешь! — И Турецкий удовлетворенно хлопнул ладонями и потер их одну о другую.

Серов вытаращил глаза. Он ничего не понимал, но если что-то и дошло, то это было мгновенное озарение — у Александра Борисовича появился неизвестный, но очень серьезный козырь. Тот, которого он давно, видно, ожидал, готовился и поэтому так непонятно тянул время.

— И… и что я должен?

— А ничего! — рассмеялся Турецкий, он был сейчас чрезвычайно собой доволен. — Присутствовать… Находиться рядом. И «пушку» свою, на всякий случай, не забудь. Мы с тобой заставим, Юра, этих засранцев выложить всю правду о тех, кто, в свою очередь, убедил их изменить первоначальные показания. А ведь эти деяния, как тебе отлично известно, элементарно подпадают под статьи триста седьмую и триста восьмую Уголовного кодекса, верно? За лжесвидетельство при желании и до двух лет натянуть можно. И начнем мы с тобой прямо сегодня, понял? Так что давай поступим следующим образом: ты поужинай и примерно к десяти жди меня здесь. Отсюда и двинем… собирать золотые крупицы правды. До вечера! И я пойду тоже перекушу да заскочу в гостиницу…

— А к кому конкретно поедем, Александр Борисович? — почти выкрикнул вдогонку Серов. И несколько смущенно добавил, когда Турецкий резко обернулся: — Я хотел спросить: с чего начнем?

— Не с чего, а с кого, да? Но тайна сия, Юра, велика есть! — Турецкий назидательно погрозил ему указательным пальцем. — Тебе-то какая разница? А ну как проговоришься нечаянно, а? Или вдруг нас с тобой кто-нибудь сейчас подслушивает? Ты ж не можешь быть стопроцентно уверен, что у этих стен нет ушей? Вот то-то! И мы явимся к очередному хладному трупу? Мне ж ведь тогда придется тебя колоть, чуешь?.. — И мрачно закончил: — Шучу.

Он ушел, физически чувствуя, как его спину прямо-таки сверлил напряженный взгляд Серова. А сейчас тот будет либо сам докладывать, либо выслушивать наставления, как себя вести. Жаль, не хотелось Александру Борисовичу убеждаться в том, что деньги могут сделать даже приличного человека предателем. Впрочем, приличия — еще не аргумент при окончательной оценке личности, ибо вполне пристойных, приличных мерзавцев — пруд пруди. Особенно в государстве, где, кажется, утеряны почти все человеческие ценности, кроме финансовой — возможно, и очень важной, но в конечном счете далеко не главной…

Демидыч сообщил, что со второй половины дня у больницы наблюдается некоторое скопление весьма характерных лиц, кучкующихся вокруг пары крутых джипов. Прежде их не было. Нельзя исключить, что им известно о том, что пострадавшая пришла в себя, о чем даже он, не покидающий бокса с палатой Пшеничной, уже успел услышать в разговорах медсестер. Ну да, всем же рты не залепишь!

Это было скверно и, главное, очень не вовремя. Турецкий сказал, что примет меры, и тут же перезвонил отдыхающему после дежурства Голованову. Севе долго не стоило объяснять, он сказал, что временно переселится в больницу, а вдвоем с Демидычем им и сам черт не страшен. Вообще-то так оно и было. Турецкий успокоился. Хотя и предупредил, что в связи с некоторыми его личными планами на сегодняшний вечер ему наверняка потребуется поддержка одного из них. Не силовая, а скорее техническая. Обеспечение устойчивой связи и слышимости, так сказать. Сева засмеялся — ему было не впервой участвовать в мероприятиях такого рода.

Операция, которую Турецкий замыслил провести, он назвал простенько и с определенной долей кокетства — «Огонь на себя». А если быть более точным, то — «На живца». Однако первый вариант ему нравился больше, потому что звучал благороднее.

Слишком долго, по его мнению, длилась раскачка. Ни в какие договоры с тем же Бугаевым он, конечно, не верил. Все эти разговоры велись для отвода глаз. И адвокат задействован именно с той же целью. Но если Филя угадал и те начали зачистку местности, значит, останавливаться уже не будут. И странная апатия «важняка», которую он откровенно демонстрировал в последние дни, их не только не обманула, а, напротив, насторожила. Один Юрин взгляд чего стоит! Значит, происходит то, о чем они не знают? Как не могут и узнать, откуда вдруг у палаты городской больницы появились двое неизвестных охранников — ясно же, что не с кондачка! И это все теперь для них оказалось наживкой. Глупая рыба непременно клюнет и… сядет на крючок. А они себя наверняка надутыми карасями не считают. Но… тем не менее клюнули же? Появились возле больницы-то… Хотя вполне могло быть, что к Катерине они прямого отношения не имеют. И у них совсем другие цели… Впрочем, уже до завтрашнего дня все станет известно…

И вот наконец открытый, даже вызывающий, демарш «важняка»! Будем брать свидетелей за хобот! С угрозой применения уголовной статьи. Вопрос: а почему нельзя это сделать на законных основаниях, днем? Почему ночью?.. Ага, а ответ такой: потому, уважаемый Юра, что ночью они все обязательно окажутся дома, те, кого выписали из больниц, это известно… (Даром, что ли, Филя время здесь терял?) Ну да, допросы среди ночи незаконны, это крупные нарушения, превышение должностных полномочий и так далее. И пусть! Наше дело добыть истину, а победителей, известно, не судят! Вот и действуем с тобой по этому принципу! И ответственность я беру на себя как руководитель…

Весь этот монолог Турецкий собирался произнести перед Серовым, когда они уже усядутся в машину и тот обязательно начнет «выяснять». Не раньше. Пока же надо было показать возможным наблюдателям, что он всерьез готовится, по меньшей мере, к операции захвата. На самом же деле просто полежать в номере, отдохнуть, привести мысли в порядок. И заставить их засуетиться. Не могут же они не отреагировать на столь резкий и неожиданный его шаг! Значит, постараются перехватить, что называется, на взлете…

И Турецкий усмехнулся по поводу несколько скабрезной ассоциации этого выражения со старым охотничьим анекдотом про английского лорда, заставшего свою супругу в объятиях егеря. «Было бы чертовски спортивно, сэр, — заметил слуга, — если бы вы взяли его на взлете!» Вот именно…

2

Он специально отказался от услуг водителя, сам усевшись за руль. И это была еще одна приманка. Лишний человек — лишний свидетель. К тому же шофер из прокуратуры — не просто свидетель, а должностное лицо при исполнении, тут большая разница, и можно крепко «налететь». Что же касается Юрия Матвеевича, то если он куплен, его и стесняться особо нечего, но алиби ему все равно обеспечить придется. Вот такой получается расклад…

В самом деле, логически рассуждая, что сделать проще и безопаснее для себя: произвести тотальную зачистку, избавившись разом от всех ненужных свидетелей, которые, глядишь, возьмут да и расколются, или крепко припугнуть (может, для начала и не убирать вовсе) причину беспокойства, то есть московского следователя? Конечно, второе. Вопрос — как это они себе мыслят? Для этого и нужен Юра, с одной стороны, и Сева — с другой. Но не для того, чтобы осуществлять силовую защиту, а только фиксировать происходящее. Документировать, так сказать.

И с этой целью, едва Серов, недовольный и мрачно насупленный, появился в номере гостиницы, беспечно улыбающийся Турецкий приветливо его встретил, дружески похлопал по плечу, по-хозяйски гостеприимно помог снять куртку и сам повесил ее на вешалку в прихожей. Не забыв при этом аккуратно воткнуть под воротник булавочку миниатюрного микрофона. Сам он был уже в этом плане полностью экипирован.

Потом, чтобы взбодриться перед операцией, они выпили по чашке хорошего кофе, который принесла им из буфета горничная, и, когда позвонил снизу шофер и сказал, что машина у подъезда, стали одеваться. Серов все нетерпеливо ждал, что скажет Турецкий, а он говорил о чем угодно, только не о деле. Даже вспомнил далеко не самое значительное, одно из прошлогодних своих дел, когда ситуация складывалась очень похожей на сегодняшнюю. Там тоже пришлось подставиться, причем в буквальном смысле, ибо иного варианта схватить за руку преступников не было. Но расшифровывать собственных действий в той операции он, естественно, не стал, чтобы у Серова не возникло немедленной аналогии.

Возле машины, когда водитель передавал ему ключи, Турецкий, как бы между прочим, огляделся. Впереди справа, на платной стоянке, ближе всех к нему стояли джип и «ауди» — обе машины с включенными подфарниками. А слева, у противоположной стороны фасада гостиницы, возле сверкающих иллюминацией дверей супермаркета, приткнулся к бордюру серенький такой, невзрачный «жигуленок». Знакомый! Видно, Филя передал его друзьям «по наследству». Так что в смысле поддержки можно было не сомневаться.

Но недаром же замечено: Бог-то он Бог, да сам не будь плох! Тем более что рядом сидел нахохленный и откровенно недовольный неприятной своей ролью, весь какой-то рыхлый и словно помятый Серов. Да, с таким настроением на серьезные операции лучше не отправляться. Однако сам виноват.

Отъезжая, Александр Борисович взглянул в зеркальце заднего обзора и увидел, как немедленно следом за ним тронулись и джип с «ауди». Мысленно похвалил себя: вычислил эти две среди других машин на стоянке правильно. Ну а уж за «Жигули» можно было не беспокоиться, там сидел профессионал, который четко знал свою задачу.

— Куда мы, в конце концов, едем? — обиженным тоном спросил Серов. — И почему следственные мероприятия вы решили проводить среди ночи? Это же все незаконно, есть установленный порядок…

Вот-вот, то самое… Даже на «вы заговорил! Для кого это, для них, что ли?

И Турецкий произнес тот самый монолог насчет незаконных способов добывания истины, при котором правда остается с победителем, а кто боится за свой стул, может и не рисковать. Но скорости Александр Борисович тем не менее не сбросил, даже если бы Серов сейчас решил-таки «не рисковать» и покинуть машину, на что имел полное право. А он промолчал. Видимо, потому, что ему так приказано…

Впрочем, через короткое время все встанет на свои места. А разочаровываться в человеке противно!..

Значит, едем мы сейчас с тобой, Юрий Матвеевич, на Восточный проспект, к нашему замечательному газетчику Евгению Ивановичу Ефременко, который, как известно, почему-то старательно избегает повторной встречи со мной, предпочитая изображать большую занятость. Но ночами-то он, надеюсь, спит все-таки в собственной постели, хотя… кто их знает, этих прохиндеев из печатных органов…

— Но ведь можно позвонить, предупредить человека?..

— А зачем? Разве наш визит будет ему так неприятен? Или ты считаешь, будто ему есть что скрывать от нас?

Турецкий небрежно цедил слова, а сам внимательно наблюдал за автомобилями, едущими сзади. Вот скоро впереди откроется широкий проспект с многорядным движением, где, скорее всего, и должен разыграться небольшой спектакль, который даст преследователям некоторую фору. Нет, не станут они, конечно, убивать редактора «Енисейских огней»: кому на пользу такая громкая акция? Но они сделают все, чтобы московский «важняк» уж сегодня, во всяком случае, с ним не встретился. Как это сделают, было бы очень интересно знать.

Поставив себя на их место, Турецкий еще в гостинице прикинул, что бы сделал он сам. Понимая, что фантазия у бандитов достаточно убогая, а подходящих примеров для разборок подобного рода не так уж и много, он решил, что для начала они могут попытаться сделать что-нибудь с транспортом. Ну, скажем, создать на дороге аварийную ситуацию. Это было бы тем более заманчиво, ибо они стали свидетелями того, что от услуг водителя Турецкий отказался, а как он сам водит машину, никого наверняка не волновало.

Другой вариант — сыграть каких-нибудь «отмороженных» грабителей и напасть возле темного подъезда. Но здесь имеется и своя опасность — «важняк» вооружен, да и Серову тоже велел захватить табельное оружие. Убивать сразу двоих следователей на пороге дома свидетеля — на это они вряд ли решатся. Убирать же одного Турецкого — тем более, поскольку тогда из Серова и иже с ним Генеральная прокуратура может сделать отбивные котлеты. Ну а уж от Юрия Матвеевича, сумрачно наблюдающего в настоящий момент за отражениями пролетающих огней, потянутся такие связи, что очень многим точно не поздоровится. Важно, чтоб они знали об этом…

Конечно, знают! А на что им тогда адвокат? Да и сам Бугаев, с его якобы интеллигентными подходами, маскирующими вполне бандитские приемы, вряд ли захочет идти на столь опасный для него риск. Отлично разыгранная «случайность» с вертолетом, в чем фактически не сомневался Турецкий, хотя все еще не имел «железных» к тому доказательств, не гарантирует Бугаю, однако, стопроцентной уверенности в собственной неуязвимости. Отсюда и Белкин с его «заманчивыми» предложениями, и навязчивое гостеприимство в «резиденции», и «твердые» обещания не мешать расследованию, и все остальное. Но Филенков-то мертв! И не исключено, что причина — его же собственный язык, какие-то несбыточные планы, которыми он мог поделиться не только с женой…

— А если его дома не окажется? — словно проснулся Серов. — По-моему, Евгений у нас мужик холостой… Вы не помните, что там, в протоколе, с его слов записано?

— Ну нет так нет, — беспечно отозвался Турецкий, пристально глядя, как перестраиваются у него на «хвосте» джип с «ауди». «Эге, ребятки, так ведь вы, оказывается, элементарную подставу замыслили? Ну и кто будет сгонять, а кто свой бок подставлять? Знакомые номера!» — Если нет, значит, навестим полномочного представителя славного «Интерстроя» господина… как его? Напомни фамилию?

— Якушев, — буркнул Серов.

— О! Однофамилец знаменитого хоккеиста! Я и подумал — что-то знакомое, а сообразил только сейчас… Гляди, чего мерзавцы вытворяют?! Места им, сукам, мало!..

Дальнейшее произошло, словно было неоднократно отрепетировано заранее.

Джип неожиданно рванул слева, на обгон, причем прошел почти впритирку. Турецкий почти механически, даже где-то интуитивно, взял чуть вправо и тут же услыхал жесткий скрежет металла. Его переднее правое крыло смялось от удара в левый бок резко затормозившей «ауди». Машины резко развернуло на мокром, видно недавно политом, асфальте. Хорошо, что других автомобилей сзади не оказалось, а то мог бы получиться классный «телескопаж».

«Лихая подстава! — только и мог, с силой выдохнув, мысленно констатировать Турецкий. — Чувствовал же, готов был, а все равно не успел…»[4]

Серов морщился и сдавленно стонал, потирая правый бок, будто именно ему досталось во время удара. Но это он, скорее всего, ваньку валял, чтоб не выходить наружу и не участвовать в разборке. А что разборка не заставит себя ждать, стало понятно минуту спустя, когда из «ауди» выбрались трое «качков» и, не обращая ни малейшего внимания на «Волгу» с почти оторванным крылом, начали внимательно осматривать свою покалеченную иномарку. Удар был приличным, левую заднюю дверь вмяло так, будто она была не из металла, а картонная. Впрочем, если ее уже били неоднократно, а эта шпана только такие машины и использует при подставах, то удивляться нечему.

Турецкий сидел за рулем и наблюдал, как «пострадавшие» старательно изображали свое крайнее огорчение. Они ждали, конечно.

И вот дождались. Сзади прилетел прерывистый сигнал милицейской сирены. Наконец подкатил и «УАЗ» дорожно-патрульной службы с синей полосой по корпусу, вызванный, естественно, потерпевшими. Вот как надо работать! Чтоб все было приготовлено заранее! Из него выбрались двое патрульных, которые тоже, не обращая внимания на «Волгу», начали визуально «исследовать» повреждения и при этом подсвечивали себе фонариками и озабоченно кивали несомненно продажными своими головами.

Серов будто очнулся, даже про боли в боку забыл.

— Слушайте, Александр Борисович, надо же что-то предпринимать! Нельзя же сидеть, ожидая, когда эти… угрожать нам начнут! Звоните в прокуратуру! Там есть дежурный! А нападение на нашу машину было явно спровоцировано, я же видел!

— Видел? — с легкой иронией спросил Турецкий. — Запомни, Юра, эти свои слова, они тебе потом смогут пригодиться. В качестве оправдания.

— Какого? — Серов не понял либо сделал вид.

— Посмотрим, как будут развиваться события. Ладно, сиди тут, не высовывайся, я сам попробую с ними договориться. И «пушкой» своей, в случае чего, не тряси. Отнимут, еще и по шее надают. А потом станут разбираться.

Он открыл дверцу, чтобы выйти, и услышал фразу, которую больше всего не хотел бы услышать:

— Ой, а я про оружие совсем забыл… — Голос был виноватый, но… не очень.

— Молодец, правильно сделал. — Турецкий кивнул и вышел из машины, не захлопнув дверцы. Пошевелил плечами, как бы невзначай огляделся и увидел неподалеку «причалившие» к кромке тротуара «Жигули». Там тоже открылась дверца со стороны водителя, но никто из машины не вышел. Отлично.

Совать этим ментам в нос свои прокурорские «корочки» Александр Борисович поначалу не хотел. Он и в самом деле думал, что происшествие разыграно с единственной целью — задержать его на дороге подольше. И тем временем принять свои меры «защиты свидетеля» от следствия. Оказалось все куда сложнее.

Пострадавшие, пожалуй, не были столь категоричны и непримиримы, как представители власти. Ну случилось, в конце концов, никто не застрахован. Да, машину жалко, совсем новенькая, а теперь вот неизвестно, во что ремонт обойдется… Надо бы посчитать урон, который наверняка, даже по первым прикидкам, «штук» на пять потянет. Но говорилось об этом, как о чем-то незначительном. Действительно, а что такое пять тысяч долларов для человека, который таскает в своей барсетке вдвое — втрое большую сумму просто на мелкие расходы? Короче, давно и хорошо знакомая песня… И игра уже приевшаяся. Поэтому играть в нее с этими «пацанами» и определенно прикормленными «правоохранителями» Турецкий не собирался.

— Ну что, господа? — громко сказал он. — Начинайте работу, не тяните напрасно время. Рисуйте картину происшествия. Готов ответить на все ваши вопросы. Вот мое удостоверение… — Он потянулся к карману.

— Засунь себе свою «ксиву» в жопу, — беззлобно отозвался один из ментов. — А налетел ты, господин, — он явно пытался иронизировать, — крепенько, на всю десятку, никак не меньше.

— А может, мне им проще новую купить? Не подскажешь, сержант? Тебе номер моей машины ни о чем не говорит?

— Ага, говорит! — словно обрадовался тот. — Говорит, что ты — козел! — И он вдруг наставил на Турецкого автомат, до того болтавшийся у него за спиной. — Мордой на капот, падла! Кому говорю?! Руки, сволочь!

От неожиданно сильного толчка стволом автомата сперва в грудь, а затем и в спину Турецкий повалился лицом на капот «Волги». Кто-то сзади грубо прижал его к машине, а другие жадные руки вмиг обшарили карманы, вытащив бумажник с удостоверением Генеральной прокуратуры, всеми другими документами, деньгами и пистолет.

— Та-ак! — констатировал веселый голос. — Сейчас вы все являетесь свидетелями, что он оказал сопротивление при задержании и угрожал оружием представителю власти!

Он не спрашивал, не призывал свидетелей, он хорошо знал, о чем говорил. И не боялся, значит, был предупрежден заранее.

— Погляди удостоверение, козел, — пытаясь сохранить спокойствие, сказал Турецкий.

— А это тебе за оскорбление!

И тяжелый удар обрушился на голову Александра Борисовича, выключив его сознание…

3

Владимир Афанасьевич Демидов, которого все знакомые и друзья, и уж тем более сослуживцы из «Глории», звали за спокойный и дружелюбный нрав просто Демидычем, сидел не в «предбаннике» палаты, в которой находилась Катерина Пшеничная, а на ночь переместился в саму палату. Это ему было необходимо для того, чтобы постоянно держать под наблюдением и вход в бокс, и окно во двор больницы.

Работа была, конечно, не бей лежачего, но он, отдавший лучшие свои молодые годы разведке спецназа, как и те же Филя, Сева Голованов и некоторые другие сотрудники агентства «Глория», умел, не скучая и не подавая виду, держать себя в состоянии непринужденного, казалось бы, внешне, но достаточно долгого ожидания, которое сохраняло его в постоянной боевой готовности. Как прежде в Афгане или Чечне. Это умение оказалось особенно ценным в данной конкретной ситуации.

Вообще, конечно, уверения Ангелины, утверждавшей, что тут и мышь не проскочит, с его точки зрения, если чего и стоили, то действительно могли касаться непосредственно мышей. На то имелись соответствующие специалисты. А по поводу всего остального Демидыч сильно сомневался.

Начать хотя бы с того, что окно палаты выходило во двор, где росли большие деревья, забравшись на которые можно было без труда увидеть, что делается в палатах. Рядом со служебным входом в корпус находилась пожарная лестница, и залезть по ней на крышу никакого труда вообще не представляло — даже подростку, не говоря уже об опытном киллере. А чтоб спуститься по веревке к любому окну, какие проблемы, если об этом в каждом фильме про бандитов подробно показывают. Словно ликбез для них устраивают.

Словом, походив вокруг и все про себя прикинув, Демидыч выбрал ту единственную точку, находясь в которой он мог бы гарантировать полную безопасность своей подзащитной. Женщина время от времени приходила в себя, открывала глаза, силилась что-то говорить, но пока ограничивалась несколькими гласными буквами. Демидыч вызывал медсестру, та проверяла показания приборов, колола лекарство и удалялась, а Демидыч возвращался на свой пост.

Пока у больной находились врачи, он позволял себе пройтись по коридорам, чтобы осмотреться. В один из таких «обходов» и приметил парочку джипов, заруливших во двор. Как увидел и нескольких определенно братков, что-то горячо обсуждавших и поглядывавших на окна больницы, каждый раз почему-то в его сторону.

Сам он, естественно, не светился, выходя, надевал сверху просторный халат, чтобы не отличаться от любых больничных посетителей.

Эта откровенная, показная наглость братков, надо сказать, его крепко раздосадовала. Он-то ведь, как тот суворовский солдат, знал свой маневр. Поэтому, когда возникла необходимость помочь Александру Борисовичу в его, прямо следует отметить, рискованной операции, где он собирался сыграть роль подсадной утки, если не движущейся мишени, Демидыч, которому роль нейтрального наблюдателя всегда претила, предложил ее все-таки взять на себя Голованову. С его рассудительностью и хладнокровием, Сева не допустит роковой ошибки. И опять-таки, не подведет и темперамент, как это порой, не часто правда, случалось Демидовым.

Да, был несколько лет назад такой факт, когда они захватили банду торговцев «живым товаром», среди которых оказался один авторитетный, между прочим, мерзавец по кличке Слон, изнасиловавший девочку, почти ребенка. Так вот, Демидыч не стал тогда дожидаться справедливого суда, а лично, своей рукой, лишил насильника его мужского достоинства, если таковое можно было назвать этим красивым словом. И тем снял сразу все вопросы, заработав, как ни странно, даже определенное уважение в уголовной среде, к которой, естественно, никогда не принадлежал. Но это все — в прошлом. И характер с тех пор стал как-то более спокойным, и речи рассудительнее. Но в отдельных ситуациях все же, надо отдать Голованову должное, тот подходил больше. Так и договорились.

Сева уехал на «жигуленке», оставленном им Филей, сопровождать Турецкого, а Володя занял свой пост и затаился.

Он оказался снова прав. Хотя у того же Севы оставались сомнения. Излишняя подозрительность — она тоже не очень помогает делу, это верно, но — до определенной степени. А потом, есть же еще интуиция! Ее-то куда денешь?

Подозрительный скрежет, донесшийся снаружи, Демидов услышал в середине ночи. В палате было темно, но не настолько, чтобы не разглядеть, особенно если наблюдать, к примеру, в бинокль ночного видения, его мощный силуэт. Правда, сидел он так, чтобы, держа, как было сказано, обзор двух точек, самому не торчать столбом. Но во время перемещений по палате его, несомненно, могли засечь наблюдатели.

И вот этот скрежет.

Володя осторожно приблизился к окну, пригляделся и заметил наконец, что к внешнему краю подоконника, покрытого оцинкованным железом, прижались и тихо по нему елозят концы приставленной, скорее всего, железной лестницы. Оттого и звуки. Кто-то, вероятно, медленно и осторожно поднимался к окну.

«Ну надо же, наглецы! Это ж до какой степени не уважать охрану?! Чего они тут вообще о себе думают?» Мысли были мимолетные, но они и поставили Точку на дальнейших размышлениях Демидыча. Такие вещи прощать не следует, а учить надо на примерах ярких и доходчивых, чтоб потом другим неповадно было.

В какой-то миг он пожалел слегка, что под рукой не было хорошей кувалды, тогда вообще был бы показательный номер. Случается ведь, танк наедет на человека, да еще пробуксует маленько. Где голова, где ноги — одному Богу известно. Видал Демидыч такие неприятные эпизоды в прошлом. Ну нет у него под рукой ни танка, ни кувалды. Зато есть собственный кулак — ничуть не хуже иной кувалды. Только вот мараться как-то не хотелось. И тут рядом оказался стул, точнее, массивная табуретка с металлическими ножками, на которой Володя сидел обычно. Не на удобном стуле и уж никак не в кресле — они расслабляют волю и притупляют внимание. А когда ты словно воробей на жердочке, тут все в тебе сосредоточено и чувства обострены.

Демидыч выжидал.

Слабые огоньки контрольных лампочек на приборах, установленных за спинкой кровати, на которой лежала больная, конечно, являлись удобным ориентиром для стрелка. И Володя подумал, что совершил невольную ошибку, не прикрыв их хотя бы газетой. Впрочем, выяснить, как в отделении реанимации обычно стоят кровати, никакого труда не составит. А вычислить, где голова, где ноги, для профессионала и вовсе не проблема. Что ж, тем хуже для профессионала.

И еще одно соображение заставляло ожидать дальнейших событий. Стрелять через стекло тот, кто лез к окну, вряд ли станет. Он попытается открыть окно, зная, что любая охрана обычно должна находиться за дверью палаты, именно в «предбаннике», где в тишине, да еще среди ночи, очень тянет в сон. Дверь — на ключ и спи себе! Позиция же, выбранная Володей, была им неизвестна.

А вот что окна легко открываются, наверняка известно — днем приезжали, видели, что практически все створки были нараспашку. День солнечный, непривычно жаркий для Сибири. Ну лезь, лезь…

Наконец за окном показалась тень. Затем рука скользнула сквозь едва прикрытую форточку и стала шарить по переплету окна в поисках задвижки или шпингалета.

Человек стоял на подоконнике снаружи, согнувшись, что называется, в три погибели — окно-то невысокое, а мужик, видать, здоровый. Наконец одна створка сухо заскрипела и стала отворяться.

«Нет, — сказал себе Володя Демидов, — это не Ромео, явившийся навестить свою Джульетту. Поэтому извини, приятель…»

Он приподнялся, захватил рукой свою табуретку за ближайшую ножку и, резко выпрямляясь, врезал ею по согнутому силуэту, застывшему в оконном проеме и так и не успевшему спуститься на пол. Причем бил Володя в то место, где, судя по позе мужика, должна была оказаться в данный момент его голова.

Раздался какой-то странно чмокнувший звук, ну как если бы, к примеру, булыжник ухнул в болотную трясину, затянутую травой и ряской. Темный силуэт, закрывавший собой окно, словно бы взлетел и затем беззвучно исчез в темноте. И следом за ним с коротким треском и продолжительный звоном посыпавшихся стекол отправилась створка открытого окна, не подлежащая, как стало понятно уже утром, восстановлению. Проще другую навесить.

На некоторое время за окном, внизу, установилась мертвая, в прямом смысле, тишина. Потом послышался топот ног нескольких человек, донесся сдержанный мат, который оборвал крик сторожа от недалеких ворот: «Эй, кто там безобразит? Ща, бля, собаку спущу!» И снова воцарилась тишина.

А когда Демидыч, выбрав момент, выглянул из окна, внизу никого и ничего не было, кроме белевших в темноте, разбросанных деталей оконной рамы.

На всякий случай он принес из «предбанника» несколько газет, которые читал днем, и развесил их на темных ящиках приборов, следивших за состоянием больной. А затем придвинул к самому окну большую ширму, вообще перекрыв всякий обзор палаты снаружи.

Утром потрясенная Ангелина Петровна произвела личный осмотр места происшествия, приказала немедленно убрать весь мусор под окнами снаружи. Приглядевшись, — все ж таки боевой в прошлом доктор! — обнаружила следы крови на траве и велела посыпать это место песком, чтоб вообще никаких следов не осталось. А еще спустя час пришли больничный завхоз с плотником и навесили новую, уже застекленную раму.

Но том все больничные события и закончились. О происшествии никому докладывать не стали, поскольку жертвы под руками не оказалось. А вот Ангелина Петровна оценила действия Демидова по достоинству и даже, в порядке исключения или поощрения, предложила ему свои папиросы. Но он не курил, а она забыла об этом.

Позже Сева выслушал сообщение медлительно-спокойного Володи Демидова, тот добавил, что совсем не хочет спать, и поэтому Головач (прозвище Севы в агентстве) может поступать в соответствии со своими задачами. Лишних вопросов Демидыч тоже не задавал, полагая, что раз Голованов занят конкретным делом, никаких проколов на его участке не предвидится. А если понадобится, так он сам и расскажет…

4

Александр Борисович пришел в себя, вернее, очнулся в каком-то грязном помещении, напоминающем бомжатник. Для полного сходства не хватало лишь кучи мятых газет вместо ложа и груды пустых пластиковых бутылок в углу. Ну, может, еще закопченной плошки для варки «чернухи» и раздавленных, использованных шприцев.

Во рту было мерзко и сухо, будто с жуткого перепоя, причем вместе с прокисшим, рвотным ощущением сивухи в организме определенно присутствовал также отвратительный дух непонятного вещества, скорее всего, медицинского происхождения, типа хлороформа, чем обычно пахнут все морги.

«Неужели дошло до этого? — мелькнула шальная мысль. — Но где тогда кафельная чистота? Нет, чушь собачья…»

Осознав, что он лежит на боку, неловко, до тупой боли в шее, изогнув упершуюся в стену голову, Турецкий попытался перевернуться на другой бок, что не без труда удалось сделать. И тут наконец он понял, что валяется на полу, а помещение, в котором он в настоящий момент обретается, ныне устами народных масс именуется «обезьянником». То есть это своеобразный милицейский загон, куда свозят всякую задержанную на улицах шантрапу — хулиганов, алкашей, проституток, наркоманов, мелкое ворье и так далее, до утра, до смены, когда явится новый дежурный и, основываясь на протоколах, составленных бдительными ночными патрульными, начнет разборку — кого куда девать. Ну что ж, компания была бы подходящей для «генерала от юстиции», если бы здесь в данный момент находился еще кто-нибудь. Но Александр Борисович «возлежал» на немытом, вонючем бетонном полу в гордом одиночестве.

Он снова напрягся и сел, опираясь спиной о стену. Голова, конечно, болела, но тем не менее постепенно начинала соображать. Итак, он задержан. Железная решетка от потолка до пола и длинная, единственная в этом узком помещении лавка вдоль стены убедили его в том, что он находится действительно в «обезьяннике». Как он здесь оказался, Александр Борисович не помнил. Да это теперь и ни к чему. Последнее воспоминание «нарисовало», словно чьим-то посторонним взглядом, такую картинку: двое ментов с автоматами грубо «укладывают» его физиономией на капот автомобиля. Затем мгновенная тяжелая боль в затылке и — пустота.

Но откуда взялся посторонний взгляд? Он почему-то зациклился на этом вопросе.

Закрыл глаза, поскольку предметы все еще покачивались перед ним, видать, небольшое сотрясение они ему все-таки устроили, сволочи… Ничего, оклемаемся… Ах, ну да, вспомнил! Это он, оказывается, на миг представил себя на месте Севы Голованова, который должен был наблюдать за происходящим из «Жигулей», остановившихся неподалеку, и, твердо выполняя указание Александра Борисовича, категорически не вмешиваться ни во что. Его задача заключалась только в том, чтобы все действия фиксировать с помощью видеокамеры, установленной на машине, и записывать все разговоры с микрофона, закрепленного Турецким на воротнике куртки Серова. Собственного миниатюрного «японца» Александр Борисович примотал пластырем к щиколотке правой ноги, изнутри. Запись была рассчитана на шестнадцать часов, но такого и не требовалось. Во всяком случае, все, что происходило с того момента, как он потерял сознание, можно будет позже послушать и оценить по достоинству.

Ну ладно, раз голова уже соображает, а глаза видят, нечего терять время.

— Дежурный! — крикнул Турецкий, слыша, что вместо этого слова из его рта вырвалось какое-то непонятное хриплое клокотание.

Он подтянул ноги и, упираясь руками в пол, а спиной в стену, попытался подняться, но руки подгибались, и даже чрезмерные, казалось, усилия не помогли. Зато, почувствовав на себе взгляд, он задрал голову и увидел стоящего за решеткой с сигаретой в зубах круглолицего, с острыми скулами, милиционера. Нет, этот не был ему знаком.

— Ну чё, очухался? — почему-то окая, спросил тот.

— Очухался… — пробормотал Турецкий, роняя голову на грудь.

— Погоди, позову дежурного, — акцентируя это проклятое «о», от которого снова заболела голова, сказал милиционер.

«Вологодский, что ли? А физиономия — азиата. Черт их всех тут знает…»

Потом загремел ключ в замке, со скрипом отворилась дверь и на уровне лица Турецкого остановились форменные брюки с пузырями на коленях. Четыре руки разом подняли его на ноги и помогли опуститься на лавку.

— Ну, оклемался наконец? — почти повторил слова милиционера дежурный. — И надо ж так надраться! Лыка не вязал! И откуда вы такие беретесь только? Ходить можешь? Пошли!

— Попить дайте, — попросил Александр Борисович, садясь в застекленной комнате дежурного у его стола с телефонами и чувствуя, что голова его идет кругом, будто он только что слез с карусели и никак не может сориентироваться в пространстве.

Посмотрел в окно, там было уже по-утреннему светло, ну, наверное, шесть, может, семь. Он проверил себя, поглядев на часы, висевшие на стене: точно, половина седьмого. Значит, с того момента — десять, половина одиннадцатого, на все про все, пусть даже двенадцатый час, хотя это слишком, прошло около семи часов. Машинальным жестом потер затекшую от долгого лежания в неудобной позе шею, заодно легко проверил наличие в уголке воротника собственной куртки твердого шарика, чуть посучил ногами, убедившись, что и «закладка» на месте, и только теперь улыбнулся.

А дежурный, насмешливо глядя на него, протягивал далеко не стерильно чистый стакан с водой.

— Что, трубы горят?

— Извини, майор, — Турецкий поморщился и выпил воду. — Еще не пожалей, а?

— Ну ты даешь! — почти восхитился тот и потянулся к графину. — С кем гулял-то?

— Сейчас все выясним — и с кем, и где… Черкни себе, пожалуйста, номерок: сорок четыре, тринадцать. А буква, кажется, «о». Это на всякий случай. А теперь расскажи, кто и как меня сюда доставил? Это очень важно не только для меня, пойми правильно. Да, и где мои документы, бумажник, личное оружие?

— Не знаю, — засмеялся майор, — может, у тебя даже персональный танк имеется, но только доставили тебя в лежку и безо всяких документов. А где ты сам их схоронил, вместе с личным… — он весело засмеялся, — твоим оружием, это уж ты, паря, вспоминай! А вот что от тебя несло, извини, как из помойного ведра, да еще с прокисшим самогоном, тут, как говорится, ни прибавить ни убавить!

«А майор-то грамотный, книжки читал…»

— Так-таки без ничего и доставили, говоришь? А кто?

— Да патруль привез из Хомутовки. Звонок сюда был, что валяется, мол, у обочины… Труп не труп, дышит вроде… Ну не бросать же, человек все-таки, а ночи у нас еще холодные. Вот и подкинули подарок.

— Так что ж вы за хозяева такие? Вам — подарок, а вы его в клетку и на пол?

— Не-е, — продолжал улыбаться майор, — мы тебя на лавку уложили, это ты уж сам на пол переместился. Все ж получше, чем в Хомутовке, верно?

— Да что это за Хомутовка такая?

— А ты чего, не наш, что ли? Не местный, в смысле? — Майор, кажется, немного растерялся. И это хорошо, это говорило в его пользу. — В Хомутовке у нас главная городская свалка. Километров десять отсюда.

— Ни хрена себе, куда они меня завезли! Извини и ты, майор. А что, тех, которые меня доставили, случайно не запомнил?

— Чего их запоминать? Наши ребята. А этот номерочек, что ты назвал, он чей?

— Я полагаю, патрульных.

— Не-е, у нас другой, — заулыбался с явным облегчением майор.

— Ну хорошо, я потом сам выясню, чей это номер. А теперь у меня к тебе большая просьба, майор. Вернее, две. Разреши мне сделать пару звонков по телефону и потом напрочь забудь все, что услышишь. Потому что иначе я не смогу ответить за твою голову, понял?

Но по глазам майора было видно, что он абсолютно ничего не понимал, однако какую-то неведомую для себя опасность все же почуял. И насторожился, раздумывая: разрешать или нет разговоры по служебному телефону? Пересилило здравомыслие — ну чего он добьется, запретив позвонить, в общем-то, видать, приличному человеку, правда, запах от него! Так ведь чего не бывает?.. И он, утвердительно кивнув, молча подвинул свой телефонный аппарат, разрешая звонить. Но поднялся и на всякий случай дверь в дежурку плотно закрыл. И форточку на окне — тоже.

Александр Борисович понял его сомнения и ободряюще подмигнул. И набрал номер Севы Голованова. Тот, после пары гудков, отозвался.

— Как у нас? — не представляясь, спросил Турецкий.

— Ты в порядке, Борисыч? — в свою очередь спросил Сева. — Между прочим, вся твоя одиссея запечатлена от и до, можешь не сомневаться. Сам как?

— Состояние, конечно, хреновое, но думаю, что в ближайшие сутки-двое будет все равно получше, чем кое у кого из наших знакомых. Ты знаешь, где я?

— А как же! Я проследил, чтоб все было тип-топ. А после проконтролировал тех засранцев. Так что не волнуйся, кино получилось отменное.

— У вас-то хоть порядок? Все живы?

— А вот у нас несколько хуже, но… тоже все устроилось, не волнуйся, живы и здоровы, хотя ночью некоторые попытки изменить диспозицию наблюдались. Демидыч оказался, как всегда, на высоте. Имелся один неопознанный труп, который позже самостоятельно исчез с места события.

— Как это труп исчез? Эй, вы чего там? Да вас же нельзя и на минутку одних оставить!

— Ну да, кто бы говорил! — засмеялся Голованов. — Сейчас сообщу про тебя Демидычу и подскочу. А позже сменю его на боевом посту. Он сам тебе потом расскажет…

Турецкий положил телефонную трубку на аппарат, взглянул на майора. Тот слышал лишь половину разговора, но и это его сильно озадачило: совершались события, в которых он ничего не смыслил, а теперь еще и трупы какие-то появились!..

— Вот так, — словно объясняя непонятливому ученику, заметил Александр Борисович. — Трупы, оказывается, тоже имеют способности неожиданно исчезать… Поехали дальше… — Он снова взглянул на часы на стене и сказал, словно в раздумье: — Не очень хорошо, конечно, отрывать от сна пожилого человека в такую рань, но, с другой стороны, не хрен спать, когда вокруг черные дела творятся, верно?

Майор неуверенно кивнул.

— Вот и я так считаю… — продолжал говорить Турецкий, набирая новый номер. Гудки длились долго, но он терпеливо ждал. Подумал даже, что, может, адвокат специально положил подальше свой мобильник, чтоб не беспокоил. И вот послышалось сонное:

— Слушаю, Белкин…

Теперь следовало немного «сыграть» и для майора.

— Господин адвокат? Вас побеспокоил хорошо известный вам государственный советник юстиции третьего класса Турецкий Александр Борисович. Хочу сообщить вам пренеприятнейшее известие, если вы еще не в курсе. Не знаю уж, чьими молитвами — вашими или ваших друзей-приятелей, но сегодня ночью подвергся нападению с ограблением, ну а такие мелочи, как избиение, вывоз, извините, на городскую свалку и прочее, право, пустяки, на которые не стоило бы даже обращать внимание. Если бы не одно обстоятельство. То, которое исключительно из прежнего моего к вам уважения я мог бы и обсудить, хотя теперь не вижу никакого смысла в наших дальнейших с вами контактах по поводу расследования убийства губернатора Орлова. Кстати, в том, что это было именно заранее и четко спланированное убийство, у меня исчезли все сомнения.

Турецкий сделал паузу и внимательно посмотрел на майора. У того расширились глаза и даже отвисла челюсть. Вот тебе и шуточки-прибауточки, майор…

Телефонная трубка продолжительное время молчала, но Турецкий терпеливо ожидал. Зорий Августович просто обязан был что-то ответить — соврать, категорически отказываться понимать, но никак не молчать — вот так, будто от неожиданного потрясения.

— Я ничего не понимаю, Александр Борисович, — тусклым голосом заговорил он. Ну правильно, и это — вариант. — Где вы находитесь? Откуда звоните? Вам нужна помощь?

— Ваша забота восхищает. Но давайте по порядку. Нахожусь я неподалеку от Хомутовской свалки, надеюсь, вам известно такое отхожее место в любимом вами городе? Звоню откуда? Из ближайшего отделения милиции. А что касается вашей помощи, то она отныне, полагаю, не нужна. Как и ваши добродетельные советы. И доброжелательство ваших подзащитных, всякого рода Бугаев и прочего скота помельче.

Турецкий сейчас нарочно шел на обострение, пытаясь заставить адвоката сорваться и в запальчивости проговориться. Но тот оказался гораздо более крепким орешком.

— Я готов понять вас, Александр Борисович, — смиренным тоном ответил тот. — Скажу больше, готов и в дальнейшем без всяких объяснений принять ваши извинения лично в мой адрес, ибо думаю, что могу себе представить, какими неординарными обстоятельствами продиктован ваш нервный срыв. Примите мои глубокие сожаления на сей счет. Видит бог, я ни сном ни духом не причастен к тем причинам, которые заставили вас пережить, видимо, довольно тяжкие испытания. Но ваш твердый голос и решительная интонация подсказывают мне, что ваше и физическое, и нравственное состояние в данный момент не нуждаются в посторонней поддержке. Еще раз примите мои соболезнования и извинения, но обычно в это время я еще вижу некоторые, с вашего позволения, сны. Всего доброго, Александр Борисович, до встречи…

Вот же сукин сын! А ведь он в курсе… И, возможно, даже ожидал подобной реакции. Слишком заученно гладко отвечал… Но он далеко не все знает, а потому совершает ошибку, которая может в конечном счете очень дорого ему обойтись…

— Спасибо, майор, — сказал Турецкий, кладя трубку на место. — Можно у тебя здесь где-нибудь умыться? — Конечно! — с готовностью отозвался тот. — Прошу за мной, здесь вам будет… — Похоже, что он еще не решился, как теперь называть неожиданного «клиента» — то ли по имени-отчеству, то ли по должности. — Вот, тут у нас умывальник. Мыло есть, полотенце, а курточку можете сюда повесить. — И он снял с вбитого в стену гвоздя плечики и протянул Турецкому.

Александр Борисович взглянул на себя в старое, криво висящее над рукомойником зеркало и поморщился: видик был — хуже некуда. Отливающий синевой и зеленью фингал вокруг правого глаза. Грязная ссадина прямо посреди лба, над переносицей. Раздутая, почти черная, нижняя губа. Вот отчего было так трудно говорить поначалу. И отчего постоянно как-то солоно во рту. Ну, происхождение всех этих «прелестей» можно будет позже посмотреть в кино, которое заснял Голованов. Но откуда взялся этот отравляющий самогонный дух?

Он скинул куртку, мысленно благодаря исключительно Божий Промысел за то, что она не приглянулась кому-нибудь из тех мерзавцев. Осторожно обмыл лицо, оттер черные от грязи руки, попытался очистить вконец испорченные брюки, покрытые непонятными рыжими и бурыми пятнами и потеками, которые тоже омерзительно воняли не то навозом, не то чем-то близким к нему. А вот куртку надевать не стал, показалось, будто в ней как раз и сосредоточились все отвратительные миазмы помойки. Просто вытащил булавочку-микрофон из уголка воротника и воткнул под воротничок хотя бы в меньшей степени вонявшей шерстяной рубашки. Потрогал прибинтованную к щиколотке коробочку — все на месте.

И теперь было время подумать, где и чем занимается следователь Серов, который, насколько он помнил, так и не вышел из «Волги». Ну да, Турецкий же сам запретил ему это делать. Но хоть защитить старшего товарища он же мог? Не сразу, а потом, когда Турецкого уже обездвижили? Когда собрались везти на свалку? Или Юрий Матвеевич тоже стал жертвой тех бандитов — из «ауди» и милицейской машины? Забыл спросить у Севы… Но он, вероятно, уже появится здесь с минуты на минуту.

— Извини, майор, у тебя случайно не найдется какой-нибудь мятной жвачки — пососать, а те во рту сплошной сортир?

Дежурный немедленно залез в ящик своего стола и, покопавшись в нем среди бумажек, добыл початую пачку «Орбита» — без сахара, естественно. Турецкий сунул в рот сразу две пастилки, но разбитая губа вдруг так разболелась, а к горлу из желудка подкатила такая тошнотворная волна, что от попытки обрести «чистое дыхание» Александра Борисовича едва не вырвало. Ну и черт с ним, с этим «Орбитом»! Оставалась надежда на сообразительность Севы Голованова…

И он вошел — огромный, улыбающийся, не растерявший чувства юмора, это уж точно. По-свойски протянул руку майору, кивнул, потом поздоровался с Турецким. Сел на скрипнувший под ним стул.

— Ну, скажу тебе, Сан Борисыч, задал ты мне нынче работку! Майор, тут у тебя нет посторонних?

Дежурный отрицательно потряс головой, но дверь опять прижал поплотнее.

— О деталях я не буду, все имеется на пленке. Напарник твой, Борисыч, чистая сука, это без преувеличения. Текст там такой, что мало не покажется… Ну а с тобой? Бутылочку они в тебя таки влили, я ее позже подобрал. С «пальчиками», со всем, что экспертизе потребуется. Кстати, к «мочилову» у них дело не шло, хотя намек такой просквозил, но вариант был отвергнут сразу. Про себя ничего не могу сказать, не знаю, какими силами сдержался. Хорошо — я оказался, не Володька, тот бы из них кровавое месиво устроил, ты его знаешь. А я? Чего делать, ты приказал, я — «слушаюсь, начальник!» Ну а дальше несущественные детали, все — на пленках, сам скоро увидишь и услышишь…

— Очень интересно, — хмыкнул Турецкий и поглядел на майора. У того был вид, будто он кино смотрит.

— Теперь, значит, там. Среди ночи обнаружился гость, который пытался проникнуть в окно. Ну, второй этаж, семечки для того, кто умеет. Короче, у Вовы под рукой стульчик такой, железный, случайно оказался, вроде табуретки. Вот им тот убивец, когда голову свою сунул, и схлопотал себе — прямо в мурло. А у Вовы рука — тебе известно. Чистый трупак, надо понимать. Вова, естественно, подбирать не стал, а утром под окном было уже все чисто. И подмели, и стекла убрали.

— Час от часу не легче! — с трудом хмыкнул Турецкий. — Он что же, еще и окно вынес?

— Нет, только одну створку. Да уже все поправили, застеклили, ты не бойся. И внутри полный порядок. Никто не проснулся.

— Ну слава богу… А что ты намекнул про моего коллегу? Жив и не кашляет?

— Не торопи события, Борисыч, я ж вижу — ты еще не в себе. Майор, найди-ка пару стаканчиков почище. Ему надо лекарство принять, да и тебе не помешает. А я за рулем. Давай двигай батонами, чего ждешь? Я и сам — бывший майор, можешь не сомневаться, и Борисыч, если хочешь, подтвердит, так что нижних чинов тут нет и красоваться не перед кем.

Два граненых стакана тут же появились на столе. Потом, подумав, дежурный добыл из ящика стола также начатую плитку шоколада, завернутую в фольгу.

— О, самое то! — сказал Сева, доставая из кармана бутылку коньяку и ловко сворачивая ей «голову». Налил почти полный стакан и подвинул его Турецкому. — Это тебе, Борисыч, с выздоровлением. А тебе, майор, сам говори, сколько налить? Все равно остатки — твои.

Майор ногтем мизинца отчеркнул на стакане половину. Голованов налил и протянул ему бутылку:

— Валяй, прячь. Это тебе за то, что человеком оказался.

— Ну ладно, спасибо, ребята, — сказал Турецкий, поднимая стакан. — А особенно тебе, Сева. За твое терпение. Не уверен, что смог бы на твоем месте поступить так же.

Он поморщился, выпил несколькими глотками, потом отломил кусочек шоколада и сунул в рот. Поворочал языком, почувствовал, как отступает боль, и посмотрел на майора:

— Извини, я даже не спросил, как тебя зовут?

— Василий Игнатьевич, — ответил тот, пережевывая, как картошку, кусок шоколада.

— Так вот, Василий Игнатьевич. Все, что слышал, прочно забудь. Потому что, когда мы уедем, через часок-другой к тебе нагрянет местная братва либо продажная ментура и начнут интересоваться, что тут было да как. А ты ничего не знаешь. Приехал какой-то тип и увез меня. И претензий я никаких не предъявлял. А поскольку документов тоже при себе не имел, то с тебя и спроса нет. Кто, что — не знаешь, и все тут. Иначе башку потеряешь, я это серьезно говорю. И своим, кто видел, скажи: пусть помалкивают. Протокол по поводу доставки клиента сохрани, может понадобиться. А засим, спасибо за гостеприимство, Василий Игнатьевич, и помни мои слова. Пойдем, Сева, расскажешь, чем отличился мой коллега… — И, выйдя на улицу и устроившись в машине, добавил: — У меня такое ощущение, что у них неожиданно сдали нервы. А это, знаешь, очень опасно — как понесет, — он погрозил пальцем тому невидимому, которого имел в виду, — никакого удержу! Такого могут натворить, не дай Боже…

— Ну у нас-то нервишки покрепче будут, гражданин начальник. А вот твой коллега из местной прокуратуры, извини, обгадился. Это если выражаться мягко… Причем весь — от пяток до ушей. Верней, до паскудной своей лысины. Ну и погань!

— Сева, не будем нервничать, ты же сам только что сказал…

— И готов повторить. А твои документы и «Макарова» те ментяры с собой увезли.

— Я так и думал. Только они, полагаю, такие же ментяры, как мы с тобой — «гальяновские пацаны».

— А вот тут ты сильно ошибаешься, Борисыч. Я их определил. Оказались самые натуральные. Не открестятся. Только я не вижу, какой им был смысл забирать такие опасные улики? Или они на что-то рассчитывают? Может, думают, что мы захотим их выкупить?

— А я и не исключаю, — ответил Турецкий. — Вот я, после разговора с тобой, позвонил адвокату. Знаешь, как он обозначил происшедшее? Назвал «неординарными обстоятельствами» и высказал глубокие сожаления по поводу моего нервного срыва, продиктованного этими обстоятельствами. Но счел свою посильную помощь в настоящий момент необязательной, ибо мой тон подсказал ему, что со мной все будет в порядке. Как тебе нравится эта гнида?

— А никак не нравится. Больше того, я почти уверен, что некоторые перепады нашего настроения он скоро ощутит на собственной шкуре.

— Нет, что вы — ребята суровые, я знаю, но… все-таки пока не надо…

— Александр Борисович, — строго прервал его Голованов, — мы же договорились: все в рамках закона. Но ведь и законы тоже бывают разные. Одни — для них, другие, по их убеждениям, для нас. Но всегда найдется нечто среднее, которое должно устроить и тех, и других. А в первую очередь — наш, к сожалению, далеко не совершенный Уголовный кодекс… Но что имеем, на то и опираемся. Изо всех сил… Поехали, я уже сгораю от нетерпения показать тебе замечательное кино!

Глава восьмая

ЗА КАДРАМИ ДЕТЕКТИВНОГО ФИЛЬМА

1

Для того чтобы наблюдать со стороны, как тебя мутузят, да еще чувствовать при этом живейший интерес, надо, вероятно, обладать особым складом характера. Турецкий таковым не обладал. Но, видя себя на экране, меньше всего думал о том, что это именно он, а не посторонний человек, на которого сейчас будет произведено нападение. Собственные действия его не интересовали. И вообще, он хотел увидеть, что произошло после. Как это все выглядело?

А выглядело, насколько он смог вскоре убедиться, весьма непривлекательно…

Серов молча, не издавая ни звука, сидел в «Волге» до того момента, как Турецкий от сильного удара прикладом автомата по затылку, который нанес ему сержант, возмущенный тем, что его обозвали «козлом», съехал вдоль борта машины и растянулся ничком на асфальте. Текст при этом шел просто изумительный.

— Слушайте! — кричит Серов, выбираясь из машины, однако и не подходя к месту разборки. — Вы там аккуратнее работайте, не переборщите, вашу мать!

— А чего его жалеть? Может, еще в жопу поцеловать? — весело кричит в ответ сержант, наклоняясь к лежащему. Он резко приподнимает за волосы голову Турецкого и тут же отпускает ее, лицо стукается об асфальт. — В отрубе! — радостно сообщает сержант остальным.

— Давай сюда его ксиву! — К сержанту протягивает руку тот братан, который сидел за рулем «ауди». — Базар не кончен, он нам еще и бабки отстегнет.

— Ты со своей бля… тачкой вали отсюда к ё… матери! — возмущается сержант. — Ксиву ему, бля! А ты положенные тебе бабки уже давно получил! Чего тебе еще? Давай, вон, грузи его в свой багажник, повезли! И хлебало свое ё… заткни! Крутой он, бля…

— Ну ты, в натуре! Такого базара не было! Тебе надо, ты и вези, хочешь мочить — мочи! А нам не «заказывали»!

— Эй! Вы чего там про «мочилово»? — кричит им Серов, по-прежнему не отходя от машины. — Сержант, кончай свою херню! И вы тоже! — Это он Обращается к владельцам «ауди». — Глядите, как «Волгу» мою уделали! Не могли, что ли, аккуратней?.. Вот же долбаё…!» Дальше идет сплошной матерный текст.

— Надо же?.. — с какой-то даже растерянностью произнес Турецкий.

А интуиция-то, между прочим, давно подсказывала, что к тому все и шло, да совесть словно надеялась, что хотя бы одним подонком окажется, меньше…

Они в данный момент вдвоем с Головановым сидели на конспиративной квартире Филиппа Агеева, ключи от которой он оставил ребятам. Здесь была установлена вся техника, какая могла бы срочно потребоваться в оперативной работе. Факс, на который Филя принимал материалы от Грязнова-старшего, телевизор с видеомагнитофоном и всяческими приставками, компьютер и прочее. Причем, как наверняка знал Александр Борисович, все это Филя не привозил с собой из Москвы. Значит, уже здесь у кого-то позаимствовал.

А сегодня, с утра пораньше, Сева переписал ночную запись, достаточно, надо сказать, четкую для не самых Подходящих условий, на обычную видеокассету, чтоб можно было посмотреть по телевизору. Собственная аппаратура была очень качественной, ей в «Глории» всегда уделяют особое внимание. Сделал и соответствующие копии видео- и аудиозаписей. Ими же в дальнейшем придется оперировать, иначе зачем было стараться?

Покончив с технической стороной вопроса, Голованов помчался после звонка Александра Борисовича «выручать» его.

Он проследил вчера весь путь до «обезьянника», хотя, честно говоря, так до сих пор и не понимал, почему не мог сам забрать Турецкого, например, с той же свалки. Но — был жесткий договор на этот счет. Александр Борисович будто все заранее предусмотрел, строго предупредив, чтобы никто из своих не оказывал ему помощи. Разве только в том случае, если его решат убить. А так ему было важно знать, кто еще засветится? Ведь не могут же они по собственной прихоти замочить «важняка» Генпрокуратуры!

Нет, не в том смысле, что чин высокий, вон, даже губернатора убрали! Но тогда немедленно поднимется чрезвычайно опасный для них шум! И такие головы полетят, что в самом деле мало не покажется!

Они понимают, что если сами фиксируют каждый его шаг, то и он наверняка старается от них не отставать. А встречи с адвокатом и с Бугаевым были не случайными застольями, не досужей болтовней. Сделаны серьезные предложения! Возможно, они уверились, что купили «важняка», а тут он и взбрыкнул? Вот и растерялись маленько, а потому им срочно потребовалось его припугнуть. Не убрать, а именно напугать, чтоб затряслись поджилки, чтоб дурные идеи насчет новых допросов свидетелей не возникали больше и вообще чтоб стал потише и посговорчивей. Что нужно для этого? А для этого необходимо представить москвича как бы случайной жертвой собственной беспечности. Либо присущего ему разгильдяйства. С бабами у них уже не получилось, хотя попробовали. Значит, надо иначе. Где-то нажрался, понимаешь, чувствуя полную вседозволенность, потерял документы с оружием… Не проходит? Пожалуйста, еще вариант — тоже практически беспроигрышный. Дорожно-транспортное происшествие, крутые ребятки, базар, туда-сюда, обычные дела, вызвали милицию, пьяная ссора переросла в драку, короче, сам виновник и пострадал. И свидетелей тому — куча.

— Притом абсолютно все их действия, Сева, — говорил Турецкий, поглядывая на экран и как бы параллельно объясняя сыщику, чего тот упорно не хотел понять, — были бы вполне приемлемыми с точки зрения закона, кабы не одна неучтенная ими деталь. Мы все фиксировали, каждый их шаг — с трех точек. Твоя видеозапись, от меня — вот отсюда, — Турецкий, наконец, позволил себе снять со щиколотки миниатюрный японский магнитофон, — и, наконец, от Серова. Ну где ж им было все это знать? Теперь хоть дошло?

— Ты прямо как первокласснику… Это и ежу понятно. Но ведь можно было закончить раньше.

— Да? А милицейский протокол, где сказано, что меня нашли возле свалки? Вдребезги пьяного? А твоя запись, как они вливали в свою жертву этот гадючий самогон? И потом, Сева, меня же не закатали под асфальт, а, сам говорил, бросили у обочины. Другие машины ездили мимо?

— Ездили.

— Ну вот, не ты, так другой обратил бы внимание. Мы ж все-таки не в Москве, где мимо лежащего на асфальте — и не на окраине, а в центре — проходят, как мимо пустого места, будто ничего не случилось. А здесь Сибирь, народ еще совесть не всю растерял.

— Да ладно, ты все про совесть, а откуда она у них? Я ведь потом тех ментов с трудом вычислил. Подсказали добрые люди.

— Ну вот видишь? И я про то!.. А физиономия — она заживет. Я тебе скажу даже, что такая демонстрация нам пойдет на пользу. Представляешь, сидим мы и смотрим с начальником Главка МВД по федеральному округу генералом Гостюхиным и федеральным прокурором Фадеевым это замечательное кино? Ну, Иван Иванович руками разводит: «Александр Борисович! Не может быть, наверняка липа какая-нибудь, мы же знаем, как эти дела монтируются!» И Борис Сергеевич, прокурор, его активно поддерживает — мол, все это как-то несерьезно выглядит, какая-то, видите ли, игра в шпионов! Тут я им на свою физиономию и указываю: «А это как прикажете понимать, господа коллеги? Самострел, что ли? Или, может, я мазохист? Давайте-ка лучше кино смотреть дальше…» Короче, всю нашу документацию — на стол. А также записи предложений, которые мне тут уже успели сделать. Изучайте, господа! Это вам в подарок — копии. А оригиналы уже давно в Москве, экспертизу проходят, прежде чем в качестве готовых выводов лечь на стол президенту. Он ведь заказывал музыку?.. Нет, Сева, все мы с тобой сделали правильно. Но это только половина дела… Верни чуть назад и — поехали… Нет-нет, дальше, это малоинтересно…

Так и напрашивалась фраза: «Тело Турецкого общими усилиями бандитов и работников ГИБД Д погрузили в багажник машины преступников»… Выглядит это, во всяком случае, достаточно убедительно, Сева постарался. И напряженные лица отлично смотрятся — и тех, и других, — тяжелый, блин!

Потом долго плавают перед объективом камеры габаритные огни «ауди» и милицейского «УАЗа». Наконец, справа от дороги возникает светлый в свете фар транспарант «Хомутово». А когда подъезжают к каким-то кучам мусора и зарослям высокого кустарника, обрамлявшего шоссе с обеих сторон, освобождение от «груза» происходит до обидного примитивно. Просто вытаскивают беспомощное тело из багажника и швыряют на одну из таких куч. Как мешок с гнилой картошкой. Почему-то сразу возникает именно такое гнусное сравнение. Потом напарник сержанта приносит из своей машины пол-литровую бутылку и отвинчивает крышку. Нюхает, лицо перекошено гримасой.

— Ну, бля, отрава!..

Вдвоем они подходят к неподвижному Турецкому, сержант приподнимает его голову, а напарник, смеясь, с силой втыкает в рот жертве горлышко бутылки. Держит. Тело жертвы неожиданно начинает дергаться, милиционеры хохочут.

— Гляди, как живой, бля!

— А х… ему сделается? Ладно, кончай… Хорош!

Отшвырнув бутылку в сторону, они возвращаются к «уазику» и о чем-то еще несколько минут говорят с бандитами. Но уже ничего не слышно — микрофон далеко. Однако, они явно и не ссорятся, мирная такая компания. Сержант даже хлопает одного из бандитов по плечу. Наконец, расходятся по машинам и уезжают.

Направленная точно на объект камера фиксирует Голованова, который подходит к Турецкому, опускается на колени, щупает пульс на шее, внимательно осматривает, поднимается, идет в ту сторону, куда полетела бутылка, и возвращается к дороге, держа ее двумя указательными пальцами — со стороны донышка и горла…

— С этим все понятно, — сказал Александр Борисович. — Позвонил в ближайшее отделение, дождался их приезда — это все я уже видел. А ментов тех как отыскал?

— Слушай, Александр Борисович, ты меня удивляешь! Ты в каком веке, прости, живешь? Элементарно же! — Сева быстро прокрутил запись назад и остановил ее, ткнув пальцем в экран телевизора. — Номер их — вот он! И что делает теперь грамотный человек? Звонит дежурному по городу и, представляясь старшим следователем Генеральной прокуратуры Александром Борисовичем Турецким, задает вопрос: какому отделению принадлежит машина с таким вот номером? Через минуту — ответ. Тыр-пыр, восемь дыр, а машина из Восточного райотдела ГИБДД, находящегося по адресу… и так далее. Все ясно? А дальше мы, не теряя времени, отправляемся туда, ждем и, наконец, снимаем очередной сюжет…

В ворота райотдела въезжает милицейский «УАЗ», камера фиксирует уже знакомый номерной знак, из машины выходят двое — сержант и его напарник. Они смеются, разминаются, как после долгой сидячей работы, и поднимаются по ступенькам в отдел Инспекции безопасности дорожного движения.

— Вопросы есть? — спросил Голованов. — Вопросов нет… И суки должны быть наказаны. Нет, но как тебе нравится твой Серов?

— Он мне совершенно не нравится. А теперь, скорее всего, очень не понравится и его непосредственному начальству. Я вот только еще не решил, кому из них показать первому — Серову или Фадееву, его шефу? Вообще-то я человек не мстительный… Да и он мне показался поначалу нормальным мужиком, простым…

— Это уж точно! — со значением подтвердил Голованов. — У нас говорили: прост, как дрозд, в шляпу насрет и сраму не имет.

— Где это — у вас?

— Дома… — лаконично ответил Сева. Поди пойми его.

— Вот я и говорю, — вернулся к своей мысли Александр Борисович, — подумать надо, с кого начинать… Слушай, а может, вообще подождать? Что, если я ничего конкретного с ходу не предприму, а как бы затаюсь? Улечу по-тихому, например, к нашему Филе? Эти мои боевые шрамы можно и подгримировать… Или пока не мешать ему там действовать? Он же свое дело знает, советы мои не нужны… Надо подумать…

— Где собираешься думать, тут или в гостиницу тебя отвезти?

— А это тоже, между прочим, вопрос. Дай-ка я для начала все-таки схожу в ванную, не дает мне покоя этот устойчивый запах…

— Очень трезвая мысль, — засмеялся Сева, — только вот одеться во что? Свитер я тебе дам… Великоват, но другого нет… Треники мои возьми, носки, до гостиницы доедем, а там сам разберешься. И за свой типаж не волнуйся, подправим чего надо. Фингал темными очками прикроем… Волосы зачешем на лоб, на боевую рану, отменная челка получится… А с губой? Примочки бы… Ладно, в аптеке достанем, в крайнем случае, будешь пока платочком прикрывать, словно у тебя зубы болят. Ну и подмажем кремом телесного цвета, это у Фили имеется, он же артист, без грима спать не ложится…

2

Александр Борисович рост имел — сто восемьдесят, но в одежде Голованова выглядел, мало сказать уморительно, просто нелепо. Огромные тренировочные штаны, свитер, свисавший почти до колен, да еще и атрибуты мимикрии сделали его почти неузнаваемым.

Когда он вошел в гостиницу, прикрывая нижнюю часть лица носовым платком и в огромных черных очках — ну шпион из какой-нибудь кинокомедии прошлых лет, Настенька, томно возлежавшая крупным своим бюстом на стойке, ввиду отсутствия посетителей, лишь странно ойкнула, да так и замерла с открытым ртом. На что Турецкий, наискось приподняв очки и приоткрыв здоровый глаз, подмигнул ей и важно прошествовал к лифту. Вот это — фурор!

Не сразу признала его и знакомая горничная. А узнав, словно испугалась. Но, быстро найдя в своем ящике ключи от номера, робко протянула тяжелую грушу.

— А к вам тут вчера вечером, поздно уже, пытались пройти двое, уверяли, что старые ваши знакомые. Но я не пустила, пригрозив вызвать охрану… — И добавила уже совсем глупую фразу: — А вы их не знаете?

«Ох уж эта Олечка! И чего в ней Филя нашел? А может, как раз эту самую, щемящую провинциальную наивность?..»

— Откуда ж я могу их знать, если не видел? — ответил Александр Борисович тоже не самым умным образом. — Как они хоть выглядели?

— Как? — удивилась она. — Да как бандиты с большой дороги!

— Нет, с такими я компанию не вожу, а тебе спасибо, Олечка, что защитила мою честь. Просто не знаю, что бы я без тебя делал. Тебе привет, кстати, от одного нашего знакомого.

Турецкий сказал это просто так, чтобы сделать женщине приятное. И Олечка зарделась.

Несколько нетронутых «ловушек», расставленных в номере, указывали на то, что посторонних здесь не было. Значит, он сделал правильно, когда, уезжая вчера, не взял с собой мобильник, неизвестный этим бандитам. Обычный-то, который постоянно носил с собой и куда ему звонил адвокат, теперь, естественно, пропал со всем остальным, что находилось в куртке Александра Борисовича, исчез в карманах «стражей порядка».

Быстро приведя себя в относительный порядок, сменив одежду и снова подмалевав синяки и шрамы с помощью Филиного грима, коробочку которого Сева дал Турецкому с собой, он вдруг услышал трель единственного теперь мобильника. Звонил Сева.

— Борисыч, срочно подъезжай к больнице, есть хорошая новость…

Наученный Филиппом, он покинул гостиницу через служебный выход. Там же, неподалеку, остановил частника и через двадцать минут уже поднимался по лестнице на второй этаж, в реанимацию. Его сопровождал Голованов, принесший ему халат.

На вопросы он почему-то не отвечал, но изображал хитрые гримасы, будто готовил какой-то сюрприз.

У входа в бокс их встретил Демидов и жестом попросил подождать. Там, в палате, сейчас Ангелина, не стоит ей мешать. Она и так с утра вся вздернутая. Да оно и можно понять — события не из ординарных, прямо надо сказать. И пока ожидали, Демидыч с иронической ухмылкой, впрочем совсем не обидной, рассматривал лицо Турецкого, покачивая при этом головой.

— Я кино не видел, — сказал он наконец, — но Сева рассказывал… Это ж надо!

— Заживет как на собаке, — небрежно отмахнулся Александр Борисович. — Ну что там, ребята?

— Сейчас, сейчас, не гоните коней. — Демидыч хмыкал и все разглядывал его и вдруг сказал: — Слушай, Александр Борисович, мы ж теперь знаем, откуда они, так, может, сперва сами это… накажем маленько? А когда сдадим, скажем, что так и было, а? Ну нашли их уже такими. Им ведь потом все равно?

— Не стоит, я, конечно, тоже бываю мстительным, но не до такой степени…

— И я, к сожалению… — тяжко вздохнул Демидыч. — А вот и наша «крестная»…

Из палаты вышла Ангелина Петровна — суровая и невозмутимая. Увидев Турецкого, внимательно, приподняв очки, осмотрела его лицо и… хмыкнула, как только что Демидыч.

— Хорош! — И сказано это было с таким сарказмом, что Турецкому стало стыдно. — Идите, разрешаю, — она кивнула в сторону двери. — Но не больше десяти минут. Володя, вы отвечаете!.. Драчуны… — это слово она будто прокаркала с непонятным вызовом. И ушла.

Александр Борисович вопросительно уставился на Демидова, а тот, словно смущаясь, сказал:

— Такое дело… Ошибся я маленько. Не спала она и все, оказывается, видела. Ну, Ангелина объясняет тем, что на прежний шок как бы новый, ночной наехал, и Катерина вдруг обрела способность говорить. Но это, оказывается, для нее самой чревато. Такие резкие скачки опасны для мозгов. Субстанция-то ведь тонкая… — Володя вздохнул. — Как бы все это слабоумием не закончилось… Поэтому Ангелина разрешила, но недолго, знает, что нам — во! — Он провел ребром своей ладони-лопаты по горлу. — Только вы там… покороче. Ну идите, а я тут побуду.

— А ты что, — Турецкий обернулся к Севе, — не мог сразу сказать? Я бы хоть вопросы самые главные подготовил…

— Ага, тут скажи, сразу вся Сибирь узнает…

Косынка по-прежнему закрывала лоб женщины, делая лицо ее строгим и утонченным. Но глаза — жили. И пальцы рук, лежащих поверх белого покрывала, слегка шевелились.

— Ангелина сказала, что подержит ее здесь еще несколько дней. Не будет переводить в общую палату.

Турецкий кивнул и, присаживаясь на металлическую табуретку, вероятно, такую же, как та, которой действовал Володя, сказал с улыбкой:

— Здравствуйте, Катя, очень рад за вас. Мне сказали, что я могу задать вам несколько вопросов. Если вам трудно отвечать, мы можем, как в прошлый раз, помните?

— Я уже могу говорить, — медленно и тихо произнесла она. — Только не торопите меня…

— Превосходно, Катя. Мы с одним из наших товарищей были у Людмилы Ивановны. Она рассказала кое-что. Но без вашего разрешения мы, естественно, ничего не предпринимали. Скажите, если можете, какую роль сыграл или играет Гена Нестеров?

Лицо Катерины сразу словно осунулось. Она помолчала, как бы уйдя в себя, даже взгляд стал каким-то невидящим, что ли. При этом пальцы ее совершали непонятные движения, будто перебирали рассыпанный на покрывале горох. Потом она перевела взгляд на Турецкого и сказала:

— Передайте ему, что я велела… нет, приказала сказать вам все. Без утайки… Только в этом случае он еще может рассчитывать… Да, он знает, о чем речь. Оправдания все равно нет, но в моих глазах… Пусть так и знает… я его прощу…

Она замолчала. Турецкий подождал немного, потом привстал, наклонился к ней совсем близко и тихо спросил:

— Это все, что вы хотели бы ему передать? Вы уверены?

— В чем? — Она в упор посмотрела на него. — Он же сам мне говорил… Там… пока я не потеряла сознание. Вот и вам уже… попало тоже…

— У меня-то пройдет. Но вы уверены, что он захочет послушаться вас?

— А куда он денется? — Сказано было неожиданно холодно и твердо. — В этом его спасение. Так и передайте. Извините, начинает снова болеть голова. Кружится все… и тошнит…

— Да-да, конечно, конечно, Катя… — заторопился Турецкий. — Позвать Ангелину Петровну?

— Позовите… А он… пусть потом придет ко мне. Если сможет…

И она закрыла глаза. Турецкий, все еще не поднимаясь, прислушался — ее дыхание было учащенным и каким-то словно рваным. Пальцы дрожали…

Голованов исчез и скоро вернулся с доктором. Та жестом приказала им покинуть палату, они осторожно вышли. Демидов взглянул вопросительно.

— Надо срочно звонить Филиппу, — сказал Турецкий.

Улетая, Филя взял с собой трубку спутникового телефона — тяжелый, конечно, аппарат, но в горах другая связь вряд ли найдется, а говорить по служебной связи — это сводить на нет всю работу. Вот, значит, снова пригодилась техника «Глории», захваченная из Москвы предусмотрительным на все случаи жизни Филиппом Агеевым…

Демидов протянул ладонь к Севе, и тот положил на нее ключи от «Жигулей».

— Поехали, — сказал Володя Александру Борисовичу и встал, уступая свое место Голованову. — Работай пока, драчун, блин! — Он явно передразнивал доктора. — На ночь сменю…

3

Филипп Агеев довольно ловко изображал никчемного «представителя». Повсюду ходил, все осматривал, во все дырки совал свой нос, задавал вопросы, из которых становилось ясно, что ни черта он в строительных делах не понимает, но вид при этом делал озабоченный и строгий. Короче, типичный киношный такой бюрократ, не представляющий куда приложить свои напрочь отсутствующие таланты.

Народу на строительстве было занято немало, но дело в том, что после катастрофы с вертолетом все как-то вдруг стихло, перестало гудеть и вертеться, а тянулось, словно худой воз — со скрипом и очень неохотно. А тут еще и погода стала портиться — натянуло сырые низкие облака, время от времени с серого неба сыпался снег, мокрыми хлопьями прилипая к одежде. Стало холодно и ветрено. А здесь, на высоте, вообще как-то пронзительно неуютно.

Разговоры теперь касались чаще всего того, что все сроки сдачи объектов, конечно, полетели коту под хвост. И все обещания губернатора завершить хотя бы первую очередь строительства к концу апреля давно уже потеряли реальный смысл. А теперь и вообще отодвинулись бог весть куда… Опять же, какой, мягко говоря, чудак полетит на край света кататься на лыжах с горы, если вокруг конь не валялся? Никакой тебе инфраструктуры. Мы ж ведь привыкли о человеческих удобствах думать в последнюю очередь. Ни тебе гостиницы толковой, ни ресторанчиков, как в Европе, чтоб красиво вечер провести…

У кого-то наверху, в крае, разумеется, уже возникли сомнения в целесообразности вообще всего строительства, в которое успели вбухать миллионы народных денежек, а в результате получится, как всегда, долгострой. Пока не найдется кто-то из очень богатых, которому все равно куда кидать средства, лишь бы утвердиться наверху, в первых, так сказать, рядах строителей капитализма. В крае имелись свои Ротшильды и Морганы, да хоть и тот же Бугаев, но он почему-то с ходу потерял всякий интерес к президентской идее создания мирового горнолыжного центра. Повторяли однажды брошенную им при неизвестных обстоятельствах фразу: «Вот если бы включили в бюджет первоочередных федеральных мероприятий, тогда, возможно… и так далее». То есть, несмотря на прежние уверения губернатора Орлова, свои собственные денежки Никто из рвущихся в олигархи пока вкладывать в данное предприятие не собирался.

С одной стороны, понятно, конечно. Покойный губернатор — с его волей и размахом — действовал на многих как-то завораживающе. Ему иной раз, пусть и вопреки желанию, верили. Не стало его, и вера пропала. А строительство очередных «Новых Васюков», как окрестили это грандиозное даже для России сооружение, не то чтобы уже физически, но морально — точно! — приходило в упадок. Настроение пропало, вот что! А это куда неприятнее! Такие объяснения постоянно слышал Филипп от многих строителей.

Но в настоящее время его заботили не столько проблемы общественного звучания, сколько сугубо личные. И первая из них — куда неожиданно пропал, будто сквозь землю провалился, этот чертов градобой Геннадий Вадимович Нестеров?

Говорят, что после той катастрофы он якобы летал в краевой центр, вернулся на другой день черным от свалившейся беды. Многим на строительстве было известно, что в том вертолете, среди прочих, находилась, как считалось, его невеста. И здешний народ знал эту красавицу — помощницу губернатора. Генке завидовали — такую бабу отхватил! И вот — страшная беда. Вроде было ему сказано, что она, скорее всего, не выживет. Вот и окончательно сник парень. Запил было, а потом и вовсе исчез. Кто-то будто видел его в Шушенском, кто-то здесь, а толком никто не знал, где его искать.

Филиппу пришлось применить немало усилий и сноровки, прежде чем ему удалось обнаружить концы. Оказалось, что ниже перевала, километрах в тридцати, куда отсюда и дороги-то нет, расположено горное озеро с несколькими водопадами, образовавшими еще в прошлые века естественные ванны. А вода из этого озера в народе издавна считалась целительной — даже лежачих, как говорили, на ноги ставила. Больных с костылями на руках приносили, а после лечебных ванн они на своих двоих самостоятельно вниз отправлялись, оставляя костыли на память потомкам. Вот, возможно, где-то там, сказали Филиппу, и стоит поискать Генку, а больше-то где еще? Вода, мол, не только физическое здоровье, но и душу человеческую вылечить способна. То ли радиация в ней какая-то особая, то ли еще что-то неизученное наукой…

Все было так, как рассказывали старожилы: и озеро, и ванны, вырубленные в скалах, и даже примитивное жилье, оборудованное наверняка еще местными шаманами. Но добираться сюда даже в век развитой техники было по-прежнему тяжко. Узкие тропки вдоль бездонных пропастей, постоянные камнепады, снежные лавины, словом, удовольствия мало.

Правда, все трудности почти двухдневного пути с лихвой компенсировались поразительной красотой открывающейся взору округи.

В одном из ветхих строений — вот бы куда деньги-то вкладывать, а не в глобальные проекты! — Филипп и обнаружил бывшего градобоя. В компании с совсем уже ветхим «народным целителем», похожим на вырезанного из пня Будду.

Сперва подумал, что Геннадий с резьбы сорвался, оказалось, вовсе нет. Он уже несколько дней изучал тут возможности доставки Катерины на целебное озеро. А старик утверждал, что сумеет поставить женщину на ноги за сравнительно короткое время. Совсем умирающих поднимали! Это ли не аргумент? Вот только как привезти?.. Трудно, однако! Но Геннадий, судя по всему, был полон решимости совершить сей тяжкий подвиг.

Познакомились. Филипп не счел нужным скрывать, зачем прибыл сюда. Нестеров был ему практически ровесником, служил, значит, должен знать, что собой представляют Афганистан и Чечня. А также люди, прошедшие там курс военных наук.

И здесь Филиппа застал телефонный звонок Турецкого…

Надо сказать, что и Геннадий быстро понял, с какой целью явился гость. И поначалу как бы замкнулся в себе. Но это его состояние длилось ровно столько времени, сколько потребовалось Филиппу, чтобы передать парню самые последние новости из краевой клиники, сообщенные ему Александром Борисовичем. Однако больше всего подействовала последняя фраза Катерины Ивановны насчет того, чтобы Геннадий рассказал все без утайки. И чтоб потом приехал к ней. Если сможет. Поскольку оправдания ему нет, но она, как было сказано, тем не менее готова его простить.

И вот последние слова будто вмиг преобразили человека. Казалось, это невероятно, но так.

Очнулась, пришла в себя, может говорить… Что еще нужно сумасшедшему влюбленному — а он был влюблен, несомненно, — чтобы почувствовать наконец свободу? От душевных мук, от терзаний, от человеческих проклятий, которые должны были обрушиться на его грешную голову и окончательно раздавить человека…

Все это было преамбулой к долгой, почти в течение всей ночи, исповеди.

Там, в краевом центре, как коротко, просто для информации, сообщил Филиппу Турецкий, нынешней ночью разыгрался детектив, досконально заснятый на пленку Севой Головановым. Можно было себе представить, как это все у них происходило, если пострадавший «во время съемок» Александр Борисович вынужден теперь щедро пользоваться гримом из Филиной коробки. А некто, совершивший несанкционированную вылазку в больницу, так вообще исчез, предварительно превратившись в труп. О силе кулака Демидыча, вооруженного к тому же металлической табуреткой, можно было рассказывать кому угодно, но только не Филиппу Агееву. И вот теперь здесь, фактически у подножия Саянских хребтов, в заповедных, древних местах, при свете колеблющегося язычка свечи, Филя слушал другой детектив и не знал, который из двух будет покруче…

Опуская теперь ненужные подробности, имевшие больше эмоциональный, нежели фактический характер, суть истории сводилась к следующему.

Вот, предположим, живут два человека, любят друг друга, но жизнь складывается таким образом, что видеться они могут редко. И у него работа, и у нее. Он — в одном месте, она — в другом, между ними несколько часов лету. У него — поистине мужской, тяжелый физически труд — подготовка многокилометровой снежной трассы, которую, прежде чем отсыпать и утрамбовать с помощью «снежной пушки», надо еще выровнять, убрать препятствия, произвести необходимые взрывные работы, а затем только перемещать очень дорогую и громоздкую, приобретенную в Германии за валюту, технику. Она — практически доверенное лицо первого человека в крае. Умница, красавица. Отсюда и запросы, и, соответственно, потребности. И получается почти классовое неравенство. Хотя все противоречия легко сглаживаются, стоит им оказаться вдвоем. И так было все время, на протяжении почти трех лет.

Любить — это значит в первую очередь верить. Он и верил, а как иначе? Но ты здесь, а она там. Но злая человеческая зависть не может простить того, что кому-то хорошо, когда тебе — не очень. Почему у кого-то должны светиться счастьем глаза, если, скажем, тебя обидели? Да еще, возможно, незаслуженно! Ну, конечно, вон как она красуется на экране телевизора! А делает-то чего? А ничего! Подолом крутит, мозги простым людям пудрит да губернатора своего в свободную минутку ублажает! А уж как она ублажать умеет, мы тоже знаем! Газеты читаем, в телевизоры глядим, так что нам рассказывать не надо! Про то с утра до вечера американское кино представляет все свои «инстинкты»! Стыд и срамотища! Ишь как она из себя выкаблучивается!

Наслушаешься, бывает, таких-то оценок да характеристик, и как же хочется рвануть из «пушки» своей, чтоб разом смести с дороги подобную нечисть… А потом подумаешь: люди-то в чем виноваты, если у них теперь собственная жизнь исключительно на беде да зависти замешена? Вот и болит душа…

В последнее время, особенно после прошлогодних выборов, что-то в отношениях заметно изменилось. То ли прежняя сердечность исчезла, то ли текучка стала заедать, но встречи стали реже, уже от случая к случаю, он прилетает — она занята, еле вечерок выкраивает. А с языка работа не сходит: и то надо спешно сделать, и туда вместе с губернатором слетать, и кругом народ важный, соблазнов не счесть, а женщина, она в конечном счете женщиной ведь и остается, со всеми ее слабостями, — куда ж от этого денешься?

Словом, говорить можно много, а суть свелась к тому, что ревность проклятая, как ни крепился, ни отмахивался, все же полонила Геннадия Вадимовича. Онто думал, что окажется сильнее, не позволит себе подозревать в чем-то любимую женщину, а вышло совсем по-иному. Оно-то, может, и обошлось бы со временем, кабы она сама поняла и пошла навстречу. Но у нее тоже оказались свои амбиции, а о том, чтобы как-то наладить, упорядочить жизнь, и слышать не хотела. Уперлась в свою проклятую работу, а там, если по-честному, и работы этой… как два плевка растереть.

Ссориться начали. Причем из-за пустяков. Он обещал, но не прилетел, потому что погоды не было. А она, видишь ли, ответственные дела специально отменила. Раз, другой, и вот почувствовал он, что отношения их словно бы к разрыву тянутся. Еще пара подобных ссор и — горшок об горшок.

Что в таких случаях самое худшее? Советчики! Нашлись и они.

Объяснили, почему такой строптивой и неуживчивой становится невеста, которая все тянет да тянет с решением семейного вопроса. И все оказалось гораздо проще, чем он представлял себе. Ну, конечно, какая женщина, какая баба вообще устоит перед мощным, почти звериным обаянием, которым обладал генерал Орлов? Вот оно что, и не надо объяснять свою холодность рабочими перегрузками…

Ему не следовало бы первому поднимать эту тему. Но… так уж получилось. Взрыв был просто необычайной силы. И чем горячее она обвиняла его в оскорбительной нелепости его подозрений, тем больше он убеждался, что дело действительно нечисто.

В общем, произошел разрыв, который каким-то образом стал достоянием посторонних. Может, кто-то подслушал, возможно, что и она сама в горячности ляпнула что-то, но скоро Геннадий от совершенно посторонних лиц узнал, что его, так сказать, невеста на одном из приемов в Москве, где была, как обычно, вместе с губернатором, вела себя несколько вызывающе. И это обстоятельство вызвало определенно негативную реакцию у окружающих — мол, не следовало бы господину губернатору так уж откровенно демонстрировать свои неслужебные отношения с помощницей. Да еще в отсутствие супруги, которую многие знали как женщину весьма скромную и явно не заслуживающую оказаться, так сказать, заочно в столь неприятной ситуации.

Одно накладывалось на другое, разбираться со всеми подобными сплетнями очень не хотелось. Но ведь если рану все время бередить, постоянно тыкать в нее чем-нибудь острым, можно, в конце концов, и с ума сойти от боли.

Геннадий не помнил, когда это случилось…

В один из дней, где-то в конце марта этого года, на базе появился некий странный тип. Внешне он был похож на хакаса либо бурята. Высокий, спортивный. С широким, плоским и неулыбчивым лицом…

С этой минуты Филипп, уже, естественно, принявший некоторую дозу на грудь — для установления полностью доверительного контакта с собеседником, весь превратился во внимание.

Мужик оказался тертый, бывалый. А на стройке появился, по его словам, чтоб подзаработать, если получится, на взрывных работах. У него уже имелся небольшой опыт, обретенный на стройках Железногорска. Какой там опыт можно приобрести, примерно представлял себе Геннадий, да и Миша, так он назвал себя, с его синими перстнями, вытатуированными на пальцах правой руки, скорее, напоминал зека. А впрочем, подобного народу здесь навалом, Сибирь — велика, и колоний в ней не счесть. Но люди-то живут, ничего другого им не остается!

Вот Геннадий, исключительно по доброте душевной, и устроил его к себе помощником. Он как раз в ту пору трассу по новой проходил, устранял боковые скальные выступы, которые надо было аккуратно подрывать, чтобы не нарушить при этом общий рельеф самой трассы. Почти ювелирная работа. А Миша не соврал, он в самом деле владел техникой.

Вечерами сидели в вагончике-балке, где Геннадий отгородил для себя угол. Тут Миша и увидел прилепленную скотчем к стенке фотографию Катеньки, поинтересовался, кто такая. Геннадий не очень охотно объяснил. На том все и закончилось. Поговорили и забыли. Да и Миша тот, собственно, неделю на базе и прокантовался, исчез так же неожиданно, как и появился. Ну ушел и ушел, Геннадий пожалел было напарника, но скоро и забыл.

А потом, вскоре, и произошел этот проклятый разговор с Катериной, который закончился полным разрывом их отношений.

Странно получилось, но буквально на другой день, за несколько часов до самолета, он неожиданно носом к носу столкнулся с Мишей. Того было прямо не узнать. Приоделся, выглядел вполне достойно, разве что перстни выдавали прошлое. Но он, видно было, совершенно своего прошлого не стеснялся. Он обрадовался встрече, а чтобы убрать всякие обиды за то, что сбежал со стройки, не сказавшись, уговорил Геннадия посидеть часок-другой в кабачке, все равно время оставалось. Миша был при деньгах и угощал щедро. И где-то между рюмками вспомнил вдруг фотографию в вагончике, сказал, что недавно видел эту женщину…

Геннадию, естественно, как соль на рану. Вот именно, соль! Болит, а ты добавляешь, еще и скребешь ее, проклятую, чтоб совсем уже невыносимо стало…

Одним словом, как это ни странно, добился-таки своего. Разговорил Мишу и выяснил, что у него обнаружился старый кореш, который теперь служит в окружении самого губернатора. Ну и, как говорится, слово за слово, рассказал корешу Миша, где однажды видел фотик этой дамочки. Тот чуть не отпал, а потом и сам заговорил. Они-то в своей компании много чего друг про друга знают, ну вот и Катерина эта самая у них постоянно на виду. Нет, врать он не стал про то, что спал там с ней или чего другое, она баба как бы строгая, не каждому дает. Но — и не без слабинки. А слабость эта ее называется господином губернатором. Он же ее от себя ни на шаг не отпускает теперь. С женой у него вроде какие-то семейные нелады, так вот и появилась замена по этой самой части…

Короче, в тот раз Геннадий с Мишей друг другу едва кровь не пустили. Просто тот посильней оказался. И поспокойней, порассудительней. Азиат все-таки, будь он проклят. И потом он, видать, понял, что, если человек не в себе, не стоит его этак-то прикладывать. Кончилось тем, что и в себя прийти помог, и даже в порт проводил, ручкой помахал.

А у Геннадия с того момента просто все из рук валилось. Хотел уже бросить работу и укатить куда угодно, на край света, к чертовой матери. Но надо же так случиться, что однажды утром вызвал его к себе начальник.

«Вот, — говорит, — тут тебе, Гена, срочный звонок был. Но тебя никак найти не могли. Возьми трубку и звони по этому номеру, очень просили».

Набрал Геннадий незнакомый ему телефонный номер и вдруг услышал ее голос — такой ласковый, радостный! Не давая ему сказать ни слова, она сообщила, что в один из ближайших дней, когда — сейчас уточняется, она прилетит к нему. Пора кончать глупые ссоры и надо в самом деле резко повернуть жизнь, иначе они оба так и состарятся, дуясь друг на друга, любя и ненавидя, а в общем-то, проклиная себя за собственную несдержанность и эгоизм.

Вот и весь разговор, но как легко ему вдруг стало!

А позже узнал о том, что в Москве, у президента, был разговор об их трассе, и губернатор поклялся, что к концу апреля сам президент, если пожелает, сможет спуститься с вершины по свежему снежку. Так это было или не совсем в этом ключе, но работа закипела с новой силой.

И тут, как назло, навалилась ранняя весна, да такая теплая, что ночами снег стал оседать, обнажая скальные лысины. И начался аврал. Вот когда пригодились-то по-настоящему «снежные пушки»!..

Филипп почувствовал, что они подходят наконец к главному. А то все была растянутая такая преамбула. Вот и эмоции из рассказа Нестерова исчезли. Пошли одни, можно сказать, конкретные факты.

Стало известно за двое суток о том, что прилетает губернатор с большой командой, для того чтобы провести срочное совещание по поводу «узких мест». Времени оставалось практически в обрез. Снег для пушек свозили из ущелий, где он еще не успевал таять. Одновременно Геннадий с другими специалистами, в том числе из Баварии, откуда и прибыли «пушки», подчищал трассу. Гремели последние взрывы. Верхолазы-монтажники тянули к вершине тросы подъемников. Суета была сумасшедшая.

Гена как-то даже и не обратил внимания, что рядом с ним вдруг оказался тот Миша, про которого он успел уже забыть. К тому же и впечатления от их последней встречи были не самые приятные, это если говорить мягко. Ну прилетел и прилетел, черт с ним. Чего надо, непонятно. Хоть под руку не лезет, не мешает работать, и то ладно. Но когда тот неожиданно полез к нему с какими-то документальными доказательствами Катиной неверности, а сообщал об этом Миша исключительно по доброте душевной и из желания избавить приятеля от этой продажной суки, вот тут Гена уже окончательно не выдержал и выкинул «доброжелателя» наружу, пообещав при следующей встрече свернуть ему шею. И хорошо тренированный Миша, видно, почувствовал, что нашла коса на камень, ретировался.

А потом и случилось то самое — страшное, чего себе уже никогда не простить… Это Катенька может говорить что-то, делать вид, что понимает, даже обещать простить, но сам-то он, если по чести, давно уже конченый человек… И никогда не будет ему никакого прощения…

Где был эти дни Миша и чего делал, Геннадий не знал, да и не интересовался, хотя следовало бы. Все-таки он отвечал за свою работу!

К обеду того дня, когда должен был прилететь губернатор, все основные взрывные работы на трассе были, естественно, прекращены.

Погода была, как говорили когда-то бывалые летчики, «мильен на мильен». Отличная видимость, солнечно, сухо.

Уже вечерело, когда объявили наконец, что вертолет на подходе. И тут случилось то самое, из-за чего, собственно, и произошла катастрофа. И погибли люди…

Он и сам не знал, почему вдруг, без всякой на то надобности, ну вот будто ноги сами понесли, отправился к своей снежной установке, которая находилась уже где-то чуть ниже уровня площадки, оборудованной для посадки вертолетов. А в стороне, правее, с соседнего хребта, «шагали» железные опоры высоковольтки. От нее был сделан отвод, и через собственную подстанцию строительство питалось таким образом электричеством.

Это Геннадий объяснял так подробно, чтоб Филипп мог зрительно представить себе, как все произошло.

Ну шел и шел. Поднимался. И вдруг увидел, что впереди него, далеко уже, метрах в двухстах, движется чья-то согнутая фигура. Он крикнул, тот обернулся, и Гена узнал Мишу. Чего он туда лезет? Крикнул снова, мол, чего тебе там надо? Если вертолетная площадка, так она правее. А тот прет как танк. И это почему-то сразу очень не понравилось. А еще мелькнуло непонятное предчувствие — вот словно кто-то толкнул его в спину: быть беде!

И Геннадия будто огнем обожгло. Там, куда направляется Миша, сегодня с утра еще гремели взрывы, последняя зачистка, так сказать! И если сейчас снова рванет взрыв, а вертолет при посадке попадет в зону ударной волны, катастрофа неминуема! Что делать?!

Решение пришло само и совершенно спонтанно, как бы помимо воли. Накрыть его снежной тучей! Не дать возможности произвести взрыв!..

Почему-то Геннадий был уверен, что этот Миша готовит злодейское преступление. Убийство! Откуда взялись такие мысли, почему? Объяснить себе он не мог, но руки уже действовали самостоятельно. Включить установку… навести жерло «пушки»… снег давно загружен…

А рев вертолетных винтов все ближе, казалось, что он уже совсем рядом и через секунду зависнет вон над тем рваным козырьком вознесенной к небу скалы…

Он опоздал на краткий миг.

На фоне темно-синего, такого спокойного неба, окрашенный заходящим солнцем в совершенно огненный цвет, появился огромный на таком близком расстоянии вертолет, и в этот же момент ударила «пушка», закрыв все вокруг снежной тучей…

Дальше он какое-то время ничего не помнил. Да и не понимал.

Люди бежали сломя головы к упавшему вертолету. Тот завалился набок и походил на груду металлолома. Свисали с ближней опоры оборванные провода. Слышались отчаянные крики. Истошно лаяли местные собаки…

Он прибежал к месту падения одним из первых. Видеть дело рук своих — это он понял сразу — было жутко. Сперва он находился в непонятном тумане и слышал все словно издалека. Никто не обсуждал причин происшедшего, все стремились помочь пострадавшим людям. Несколько человек были выброшены из открытого люка вертолета и попадали на снежный склон с двадцатиметровой высоты. Их выкапывали сейчас, вроде остались живы. Говорили — просто чудом. Из-под обломков стали доставать погибших. Кто-то прокричал, чтобы действовали крайне осторожно, сюда уже вылетели из Шушенского и Абакана вертолеты МЧС со всей необходимой для спасения техникой.

Геннадий действовал, находясь в состоянии полной прострации. Он первым и добрался до Катерины, и сам же стал ее вытаскивать, стараясь не причинить новой боли. Она была в сознании. Что-то надрывно пыталась говорить ему, а он ничего не слышал, только повторяя одну и ту же фразу: «Это я вас убил… я во всем виноват… моя «пушка»… Но это он… он хотел…»

Он уже не видел, как вынимали из свернутой набок кабины пилотов, которые, кажется, были живы, но пострадали здорово… Как еще позже с помощью домкратов приподняли двигатель вертолета и вытащили из-под него еще дышащего губернатора… Как потом его спешно отправили на эмчеэсовском вертолете в госпиталь. А в другую машину, которая летела в Шушенское, стали грузить раненых и контуженных при падении, оказывая им первую медицинскую помощь.

И все это время Геннадий, будто боясь остановиться и что-то забыть, говорил и говорил Кате. До тех пор, пока врач ему не сказал, что она без сознания, Зря старается… А он вовсе не старался, и уж тем более оправдать себя.

Когда все жертвы были увезены, собралось все начальство, стали выяснять причины трагедии, поскольку, как оказалось, никто так толком ничего и не понял. Пришли к выводу, что могла неожиданно испортиться погода, здесь такое случается сплошь и рядом.

Потом кто-то вспомнил, что в момент падения машины слышал какой-то гром, похожий на взрыв. Предположили, что где-то поблизости могла сорваться лавина. А в общем, оставили все как есть, до прилета сюда специальной комиссии, которая и станет разбираться в причинах и следствиях…

Но только один человек знал правду. Или двое, если Катя все-таки слышала, о чем он ей говорил. А может быть, и трое. Но третьего, бурята Мишу, Геннадий, как ни искал, не нашел. Тот снова исчез бесследно. Точно так же, как не знал он, успел ли тот произвести свой убийственный взрыв, или его сбросила в пропасть туча снега после выстрела «пушки». Впрочем, для Геннадия Нестерова последнее обстоятельство теперь не имело ровно никакого значения…

Через два или три дня, находясь все еще в состоянии, близком к помешательству, он с первым же попутным вертолетом, которые теперь зачастили на базу, то привозя, то увозя членов разных «высоких» комиссий — и из правительственных, и из авиационных ведомств, отправился в краевой центр. Не в больницу к Кате, туда его не пустили, она находилась теперь в коме, и исход никому еще не был ясен, но ему намекнули, что положение неутешительное. И тогда он решил покаяться перед сестрой Кати, Людмилой.

Он попытался ей все рассказать — от начала и до конца, но вдруг понял, что никому его покаяние не нужно. А судить его может лишь сама Катя, если захочет это сделать. Если Бог разрешит… Так и вернулся он на базу — а куда ж было еще деваться? — непонятым и непрощеным. А какого прощения и от кого он, собственно, добивался?

Его, кстати, никто не трогал, даже и близко не подозревал. При чем здесь какая-то «пушка»? Но получалось так, что вместе с невольным страхом постепенно исчезало и чувство вины. Почему — он этого понять не мог. Возможно, потому, что неожиданно обнаружил у себя в закутке, среди нескольких книжек, которые иногда почитывал на сон грядущий, несколько цветных фотографий. Конечно, их специально оставил тот Миша, это сомнения не вызывало. Когда Геннадий увидел их в первый раз, его охватила такая ярость, что он готов был в прах разнести ни в чем не виноватый вагончик…

Что было на них изображено? А что может запечатлеть мерзавец? Ну, конечно, подсмотреть в щелку, как человек, похожий на бывшего губернатора, — лицо-то не очень разборчиво, а голые мужики сзади почти все одинаковые, — трахает в широком кожаном кресле такую же голую бабу. С искаженным от страсти лицом… Кати…

— Знаешь, как такой монтаж делается? — спокойно спросил впавшего в ступор Геннадия. — Элементарно, старик. Дай мне пяток фотографий людей, которых ты знаешь, и я тебе такую картинку сварганю, ни одна экспертиза не разберется…

— Это я понял… Потом. Но момент был очень тяжелый… Пока не появилась мысль сюда спуститься, с дедом этим местным поговорить… Знаешь, просто душу отпустило… Я ее все равно теперь вылечу.

— А фотики эти, говорю без всякой задней мысли, можешь отдать мне, мы в Москве проведем все-таки экспертизу — для полного твоего спокойствия. Если хочешь. Ты ж ведь их сохранил зачем-то?

— А это, честно скажу, на тот случай, если Мишу того встречу. Вдруг эта падла жива осталась?

— Жива, — уверенно сказал Филя. — Его недавно видели вместе с его хозяином. Ты про такого Бугаева слышал?

— А кто у нас про него не слыхал? Но тогда… Слушай! — вдруг вскинулся Геннадий. — Тогда я, кажется, тоже кое-что понимаю…

— Ну вот, наконец. Значит, давай собирайся, потопали наверх, а потом, я думаю, нам с тобой надо будет туда, в центр, выбраться.

— Какая сука!.. — словно в забытьи, пробормотал ошарашенный Геннадий. — А я-то — полный…

— Увы… — Филипп развел руками.

4

Агеев позвонил Турецкому под вечер, сообщив Александру Борисовичу, что фигуранта он нашел, долгую беседу с ним записал на магнитофон, поскольку устраивать формальный допрос не счел удобным. Но тот в конце записи продиктовал, что просит считать свою исповедь как бы явкой с повинной, понимая всю тяжесть совершенного им преступления, за что и готов нести любое наказание. Ну и просит только учесть, что действия его, приведшие к трагическому исходу, были непреднамеренными. А теперь они собираются подняться на базу, откуда Филипп и готов возвратиться в город. Геннадий обещает прилететь следом, он хочет закончить на базе все свои дела, сдать технику, уволиться, чтобы не подводить товарищей, ну а затем, как уже договорились.

Турецкий дал «добро». Просил только Филю посмотреть там все, чтобы вдруг не возникло снова каких-то непредвиденных «случайностей».

Сам Александр Борисович второй день изображал инкогнито. Не звонил в прокуратуру, не появлялся там, не беспокоил Серова. А тот и сам будто в рот воды набрал. Точно так же, словно в ожидании первых шагов Турецкого, затаился и адвокат Белкин. Или, может быть, он ждал извинений? А не жирно?

Только одно очень важное дело он сделал — позвонил в Москву, Константину Дмитриевичу Меркулову. И подробно рассказал о событиях последних дней. Костя подумал и сказал, что все пока сделано правильно, не надо торопить события. А вот он сам свяжется с Фадеевым, прокурором Федеральной окружной прокуратуры, и обсудит с ним некоторые аспекты открывшейся перспективы. Сказав этак замысловато, Меркулов добавил, что не далее как вчера имел продолжительный разговор с министром внутренних дел, касательно весьма неприятных данных о росте преступлений в среде правоохранительных органов. Пришли к некоторым общим выводам, о которых Александр Борисович скоро узнает от Фадеева, так будет правильно со всех точек зрения. И информация Александра Борисовича в таком случае упадет на хорошо, надо полагать, подготовленную почву.

— Не темни, Костя, — Турецкий недовольно фыркнул. — Ну чего ты в самом деле? Решили, что пора взяться за своих, наконец? Так этих ментовских оборотней… особенно среди гаишников…

— Не обижай милицию, — обрезал его Меркулов. — Кто мне только что про вашего Серова докладывал? А насчет оборотней… Так они практически во всех структурах уже давно обосновались и чувствуют себя в полном достатке… Кто знает, может быть, когда-нибудь даже операцию по тотальной очистке наших рядов от всякой мерзости и сволочи, с твоей легкой руки, так и назовем — «Оборотни».

— А это не я придумал, газеты читать надо, Костя. Вспомни, три года еще назад, гаишник-лейтенант из Тамбова, что ли? Или из Саратова? Останавливал на трассах машины, убивал водителей, а грузы продавал. И компания у него была подходящая — все, как один, из «правоохранителей». Так что термин еще от них пошел.

— Ну, положим, и не от них, а из мифологии, из народных поверий. Но это, Саня, уже из области отвлеченных препирательств. Послушай, кажется, там этот Чистяков, да? Ах нет, Гостюхин! Ну, глава Главного управления, приличный мужик? Я думаю, нам удастся сделать таким образом, чтобы и он завтра получил отмашку от своего министра. Как раз в плане нашего недавнего разговора. Но ты там, как я понимаю, пройдешь в качестве свидетеля. А главная твоя задача — еще не забыл? А то я чувствую, что вы там какие-то детективы разыгрываете, а расследование топчется.

— Уже не топчется, Костя. Есть конкретные результаты.

— Вот и отлично, звони…

А сегодня, едва закончил разговор с Филиппом Агеевым, раздался звонок по городскому телефону.

— Александр Борисович? — поинтересовался приятный женский голос. — Борис Сергеевич Фадеев просил вам передать, что ждет у себя к трем часам. Что ему сказать?

— Буду обязательно. Если можно, машину, пожалуйста.

— Но у вас же… — удивилась секретарша. — Ах да, извините! Конечно, конечно!

Вот так, ступай, Александр Борисович, в свидетели! И вещдоки все — с собой…

А машина-то ему, собственно, нужна была лишь для того, чтобы те, кто слышали сейчас его разговор с прокурором, поняли, что перехватить его не удастся. Если, конечно, внаглую не полезут. Ну а на этот случай у нас есть… кто сегодня дежурит? Володя или Сева? Значит, свободный — рядом.

Но обошлось без эксцессов.

С Фадеевым он уже встречался, когда только прилетел сюда. Прокурор произвел неплохое впечатление и местным таким царьком тоже не выглядел.

Турецкий явился подчищенным, подмазанным, скрывая изъяны на лице под темными очками. Борис Сергеевич понимающе усмехнулся, пожимая руку.

— Ну что ж это за порядок у нас такой? — несколько сокрушенно начал он. — Тут прямо разбои происходят, Москва все знает, а я даже и не в курсе! Александр Борисович, я надеялся на взаимопонимание!

— Тактика, Борис Сергеевич, — улыбнулся Турецкий в ответ. — Не я, кстати, придумал. Да ведь и вам надо было в какой-то степени развязать руки. Вам, Гостюхину…

— Все правильно, молодцы. Я уже разговаривал с Иваном Ивановичем. Начнем немедленно и сообща. Показывайте, что у вас… О господи!.. Много там? Надолго? Или, может быть, лучше перенесем демонстрацию фильма прямо в кабинет Ивана?

— Все подряд совсем не обязательно, можно и выборочно. Но все равно… не меньше часа, думаю. Вероятно, вы правы, зачем шарманку крутить дважды?

— Тогда поехали! — И Фадеев решительно поднялся…

И вот снова на экране эпизод детектива…

«— Слушайте! Вы там аккуратнее работайте, не переборщите, вашу мать!

Это кричит Серов, опираясь на раскрытую дверцу «Волги».

— А чего его жалеть? Может, еще в жопу поцеловать?

Веселый сержант резко дергает за волосы голову Турецкого и бросает ее лицом на асфальт, кричит:

— В отрубе!..»

Зрители разом оборачиваются к Александру Борисовичу, он вежливо снимает очки.

— М-да-а… — мычит генерал.

«— Давай сюда его ксиву! Базар не кончен, он нам еще и бабки отстегнет.

Один из «братков» протягивает руку к сержанту, но тот кричит в ответ:

— Ты со своей бля… тачкой вали отсюда к ё… матери! Ксиву ему, бля..: А ты положенные тебе бабки уже давно получил! Чего тебе еще? Давай, вон, грузи его в багажник, повезли! И хлебало ё… заткни! Крутой он, бля…

— Ну ты, в натуре! Такого базара не было! Тебе надо, ты и вези, хочешь мочить — мочи! А нам не «заказывали»!

— Эй! Вы чего там про «мочилово»? — кричит Серов. — Сержант, кончай свою херню! И вы тоже! Глядите, как «Волгу» мою уделали! Не могли, что ли, аккуратней?.. Вот же долбаё…!»

— И — на свалку? — спросил генерал.

— Ага, именно туда, — кивнул Турецкий. — В Хомутовку. Там, — он показал на экран, — все довольно подробно.

— Ладно, детали потом… — Чистяков отвернулся в своем кресле от экрана телевизора и с помощью пульта выключил демонстрацию «кино». — Я уже разговаривал с министром. Насколько я понимаю, Борис Сергеевич, и ты получил соответствующее «добро».

Фадеев кивнул.

— Значит, я даю оперативникам распоряжение подмести эту сволочь. Александр Борисович нам с‘ тобой пока не нужен, а опознание проведем позже. Ну а ты со своим «кадром» проведи… предварительную-то беседу. Он же не сам придумал, как я понимаю.

— Извините, что перебиваю, Иван Иванович, — вмешался Турецкий. — У меня был один момент, когда показалось, что Юрий Матвеевич просто запутался. И я предложил ему тогда простой выход: я его как бы отстраняю отдела, ну, придумываю какое-нибудь пустячное задание, которым он до конца расследования и занимается себе, без всякой надежды на успех. Обиделся. Так я решил. А он, возможно, уже к тому времени крепко завис. Странно, мог бы и воспользоваться подвернувшимся случаем.

— Это гораздо глубже, Александр Борисович, и опаснее, — решительно сказал Фадеев, — чем вам представляется. Но не будем делать окончательных выводов. А с оборотнями мы, так или иначе, будем решительно расставаться!.. Теперь об этих уголовниках…

— Если позволите, — снова встрял Турецкий, — у меня насчет братвы из «ауди» тоже есть некоторые соображения. Тут, днями, было такое происшествие, не знаю, докладывали вам или нет… У меня была встреча с курьером, сотрудником из Москвы, он мне кое-какие документы подбросил. Так вот, на него потом было совершено нападение. Думал — бандиты, а оказались охранники из ЧОПа «Аргус», есть у вас тут такое. Ну парень-то не промах, афганец.

— И это он их, значит, уделал? — Чистяков нахмурился.

— Само собой. Но, как мне доложили, никаких претензий у побитых к нему нет.

— Ну, у меня несколько иные сведения… — хмыкнул генерал.

— У вас, Иван Иванович, я понимаю, свои источники, но мне Бугаев сказал. Не цитирую, но в том плане, что сами — дураки, не надо было нарываться.

— Бугаев? — деланно изумился Чистяков. — Вы уже и с ним успели познакомиться?

Турецкий посмотрел на него с легким таким укором — мол, что ж вы меня, генерал, за мальчика для битья держите? И добавил:

— А «Аргус» этот, надо полагать, если не принадлежит со всеми потрохами, то наверняка выполняет некоторые разовые указания Николая Степановича. Как, скажем, в том случае с курьером, возможно, и здесь. — Он кивнул на темный экран телевизора.

— Не исключено, — активно согласился с Александром Борисовичем Фадеев. — Вот, пользуясь случаем, хочу спросить: у вас появилось что-нибудь новенькое? Сами видите, интерес тут далеко не случайный.

— Кое-что есть. В частности, как мне кажется, объясняющее и несколько категорическое, если помните, суждение ведомственной аварийной комиссии. А также заключение синоптиков и так далее. Но вот вина пилотов не просматривается, скорее всего, так у них сложились обстоятельства… Но мы постараемся раскопать, постараемся…

— Это что ж получается? — словно бы даже и не удивился Чистяков. — Если не погода и не ошибка, то… А?.. Откуда ж ветер-то дует?

— Знаете, Иван Иванович, — засмеялся вдруг Турецкий, — вы мне сейчас просто удивительно напомнили одного моего преподавателя. Еще в ту пору, когда я на юрфаке в МГУ учился, в семидесятых… Он у нас «криминалистику» читал, потрясающий мужик! Вот он, бывало, ставил вопрос. Почему, к примеру, получилось именно так, а не иначе? И приводил один факт, другой, третий, вроде как бы взаимоисключающие друг друга. Но все-таки — почему? Что их объединяет? И сам же отвечал: а потому что дым — из одной трубы! На всю жизнь запомнил!

— Точно! — засмеялся и генерал. — Знал я, но не его, а был такой прокурор-криминалист в МУРе в свое время — Моисеев Семен Семенович! Вот он того профессора ловко копировал! Ух артист был!

— Почему был? — Турецкий даже руками развел. — Он, слава богу, жив-здоров! Я с ним в начале, так сказать, своего пути тоже хорошо поработал. Мы со Славкой Грязновым время от времени навещаем старика, на Покровке у него. Это его ребятня в земли обетованные подалась, а он — тут! С нами! И по этому делу, — Александр Борисович звонко щелкнул себя по шее, у подбородка, — по-прежнему бо-ольшой специалист. А как настаивает!

— Вы и Грязнова знаете? Вячеслава? Ну-у, я вам скажу! Это надо устроить обязательно вечер воспоминаний!.. Борис Сергеич, ты даже не представляешь, какие настойки дед делал! Особенно когда со спиртным трудновато было, а у него-то всегда в заначке спиртяшка имелся. Та-акие коньяки!

И теперь уже смеялись все трое. Воспоминания молодости чрезвычайно редко бывают неприятными…

— Так что ж у нас с вами получается? — снова посерьезнел генерал. — Насчет дыма-то?

— Из одной трубы. Остается найти заслонку, чтобы перекрыть ее.

— Покойный-то Алексей Александрович уже пробовал, если слышали… — Чистяков помрачнел. — Было подозрение, да ведь без фактов в нашем деле, а?

— Если мы ждем красивого объяснения, я бы сформулировал так, Иван Иванович… Генерал все прекрасно понимал. И, как человек по характеру прямой и жесткий, признающий только за другими, но никак не за собой, право на компромиссы, сам себя в какой-то степени и возвел на пьедестал жертвенности. Он долго, видимо, готовился, и поэтому его терпели, но когда поняли, что он начал наступление… Один умный человек из его прошлого окружения сказал мне, что губернатор резко изменил курс, понимаете? Встретив при этом непонимание даже некоторых близких ему по духу людей. Вот как!.. А что тогда говорить о тех, которые стояли на противных, противоположных позициях? Так вот, когда и до этих дошло, они поняли и самое главное в нем. Генерала можно было убить, но ни за что не сбить с позиции. Отсюда и финал… И вот, прошу обратить внимание, его нет, а они есть, но ведь победил-то он! И на любом суде — людском или Божьем — он будет всегда оправдан. Несмотря ни на какие ошибки, промахи, неудачи… Да и некому его судить, если по высшему счету… А с этими? Все равно ж разберемся.

— Интересный взгляд, — сказал Фадеев и с любопытством взглянул на Чистякова. — Мне нравится. А тебе, генерал?

— Насчет высшего суда — в точку, — кивнул Иван Иванович. — Нет, есть, конечно, нюансы… отдельные… Но ведь недаром на Руси говорят — победителей не судят!

— Ну, конечно, — с улыбкой махнул рукой прокурор, — у милиции-то всегда найдутся свои нюансы… А если поконкретнее?

— Вы у меня спрашиваете, Борис Сергеевич? — хмыкнул Турецкий. — Или у Ивана Ивановича? Я свое видение проблемы высказал. Расследование мы доведем до конца, и очень скоро. Следственную бригаду придется создавать заново, потому что разбираться, насколько глубоко увязли эти, у нас просто нет времени. И у меня в том числе. А вот каким станет судебное решение, это будет зависеть уже не от нас.

— А от кого же? — удивился прокурор.

— Боюсь, что от политики… Знаете, почему ошибка пилотов, к примеру, может всех выручить? Потому что тогда ничего не придется доказывать. Найден стрелочник. Который спустя какое-то время, когда все забудется, может отделаться даже условным сроком… Но есть и другая версия! Вот, скажем, яркая, сильная личность, губернатор, решил покончить с всеобщим словоблудием и самым кардинальным образом пересмотреть — для начала пока в своем регионе — результаты преступной приватизации объектов народного хозяйства. Причем не вообще, а конкретно. Чтобы затем вернуть трудящимся созданную их трудом собственность. Чем закончилась такая попытка, известно — трагедией. Однако создан поистине небывалый прецедент в глазах народа! И теперь, если мы с вами громко назовем вещи своими именами, тем самым как бы призывая немедленно продолжить начатый процесс, вы же понимаете, какая буря возникнет в прессе и какие силы немедленно встанут против нас? И не только здесь, в Сибири, — по всей стране! Все эти РАО, ЗАО, ВАО, МАО и так далее — вот уж вой-то поднимется! И где тогда все наше политическое и экономическое руководство окажется в глазах своих «лучших друзей» из просвещенной Европы, представляете? В иных, демократических, я имею в виду, странах в подобных ситуациях правительства менялись… А ведь к этому и идет, вот какое дело…

— Да! — смешно крякнул прокурор. — Поехали работать! Иван Иванович, ты про этот «Аргус»-то не забудь.

— Уж будь спокоен… Александр Борисович, — прощаясь, сказал Чистяков, — если у вас имеется закрытый телефон для связи, оставьте номерок.

Турецкий понимающе кивнул.

5

Как и договорились, в операциях он не участвовал. Но знал, что все детали были отработаны грамотно, каждый шаг задокументирован, чему очень поспособствовали представленные им материалы.

В середине следующего дня прилетел Филипп, и они вдвоем уселись, чтобы проработать новые материалы.

Агеев рассказал о посещении Шушенской больницы, где находились на излечении пострадавший в аварии экипаж вертолета и Романовский, глава тимофеевской администрации. У этих тяжелые ранения — серьезные переломы, которые за неделю-другую, естественно, не лечатся. Ну а тех из пассажиров, которые пострадали поменьше, уже выписали для дальнейшего амбулаторного лечения.

Разумеется, никаких допросов Филя не производил, поскольку не имел на то официальных санкций, но поговорил и, что мог, даже записал на магнитофон. Поклявшись при этом, что не использует сказанного им же во вред.

Оба летчика — и инструктор, и стажер — указывали на внезапно появившееся перед ними сплошное снежное облако. И при этом ощутили удар, какой нередко случался и во время неожиданно свалившегося заряда пурги. Ничего поэтому нет странного в их прежних показаниях.

Между прочим, человек, не знающий, как работает «снежная пушка», — а им-то откуда было знать? — не отличит каких-то особенностей ее действия от того же естественного снежного заряда. А если еще к тому же Бурят успел произвести взрыв? Все ж потом тучей снега накрыло, и кто конкретно занимался именно этим вопросом? Сам, получается, Нестеров, а больше и некому. Про то, что Бурят владеет взрывной техникой, Геннадий и сам рассказывал: тот короткое время проработал с ним на базе. И взрыв ведь мог быть направленным, так что никаких камнепадов, лавин там и прочего, что искали специалисты, вполне могло и не быть.

Так что и пилоты не виноваты.

Но в одном они, конечно, прокололись. Это в утверждении, что губернатор заставлял их лететь, когда они всячески отказывались. Вот этого не было. Филя устроил им, так сказать, заочную «очную ставку» с Толей Романовским, и те были вынуждены сознаться, что невольно ввели следствие в заблуждение. Хотя это признание, по их убеждению, ровным счетом не имело ни малейшего значения. Просто во время предыдущих допросов один из следователей «прозрачно» им намекнул, что, если они станут утверждать, будто выполняли указание губернатора, это может оказать решающее воздействие на суд. Всем ведь известно, что Орлов не терпел противоречий. Вот и решили, что так будет логичнее, потому что в противном случае окажутся куда более виноватыми и они сами, и наземные метеорологические службы, и даже их собственное начальство, не обеспечившее подготовку полета.

А как звали того следователя, какая теперь разница? Уж и забыли про него. Кажется, он и руководил той бригадой, которая прилетела позже, когда местные следователи, оказавшиеся первыми на месте катастрофы, свою работу закончили и все материалы передали этим, новым. Ну, поневоле пришлось исправлять некоторые свои показания, ссылаясь на плохое состояние здоровья. Да никто за это их и не ругал, все и так понятно. Считай, с того света вернулись…

Филя, естественно, эти объяснения записал, но, как сказано, обещал без крайней необходимости на них не ссылаться.

А еще ему удалось выяснить, кто конкретно занимался спасением людей из-под обломков. Хотел найти того человека, которому якобы что-то говорил Орлов, прежде чем его уложили в вертолет и отправили в Абаканский военный госпиталь — он был, по идее, ближе всех других лечебных заведений. А в общем, даже и тут, у смертного одра, проявилось наше извечное неискоренимое российское подобострастие. Это, мол, сам губернатор, а эти — кто?

Впрочем, может быть, врачи МЧС решили, что положение Орлова было гораздо хуже, чем у остальных.

Хотя, с другой стороны, вон и Катерина впала в кому. Поди теперь разберись, что справедливо, а что нет…

Короче говоря, узнать, кто участвовал в спасении, ему удалось. Но это же все не местный народ, а отсюда, из краевого центра, сотрудники Управления министерства по чрезвычайным обстоятельствам. Значит, здесь их и искать.

В самый разгар обсуждения зазвонил «секретный мобильник». Чистяков сам пригласил Турецкого подъехать в Главное управление, прямо к нему, по одному неотложному вопросу. Что делать, пришлось прерваться и ехать.

А дело оказалось до смешного простым. Генерал торжественно вручил Александру Борисовичу его бумажник, денег в котором, правда, не оказалось, но и черт с ними, зато все документы были на месте. Ну и в придачу — «Макарова» вместе с наплечной кобурой, которую мерзавцы сорвали-таки с него. А кобура была знатная, американские копы подарили!

Турецкий поблагодарил, улыбнулся и спросил, как движутся дела. На что генерал хитро ухмыльнулся и ответил лаконично:

— Колем…

Вернувшись к Агееву, Турецкий снова засел за материалы. Отправили Грязнову в МУР запрос на бурята Мишу, подробно описав его внешность и приметы. Скорый ответ просто поразил. Оказывается, этот тип, по паспорту Михаил Санжиевич Балданов, семидесятого года рождения, мастер спорта по восточным единоборствам, трижды судимый по сто седьмой и сто одиннадцатой статьям Уголовного кодекса, уже два года находится в федеральном розыске. Знаем мы эти дела — неосторожное убийство, причинение тяжкого вреда здоровью… Гораздо важнее оказалось другое: именно этот самый тип проходил в качестве «исполнителя» по делу об убийстве генерального директора металлургического комбината Андрея Ващенко. Это он, на что указывали ссылки на следственные материалы из досье Бугаева, заложил бомбу в самолет, в котором летел Ващенко. И был он хорошо известным в уголовных кругах Екатеринбурга киллером по кличке Бурят. Вот где и сошлись все концы. Его, понимаешь, усиленно разыскивают по всей стране, «ищут пожарные, ищет милиция», а он спокойно себе проживает рядом с Николаем Степановичем Бугаевым, летает, куда хочет, и творит, что пожелает его хозяин и «заказчик» Колян Бугай.

Это ли не жизнь? Да, и еще низкопробным фотомонтажом не брезгует. Впрочем, этим вполне мог заниматься и сам хозяин, готовя — ишь ты! — такую хитроумную операцию по устранению губернатора…

Между прочим, как подсказывала Александру Борисовичу его память, уголовное дело по убийству Ващенко до сих пор не закрыто. Значит, задержание «исполнителя» позволит краевой прокуратуре избавиться и от весьма неприятного для себя «висяка». А там, глядишь, и еще что-нибудь откроется. Поэтому и времени терять нельзя. Тем более что этот Бурят, вполне возможно, не выпускает из поля своего зрения градобоя-неудачника Генку Нестерова и, если, не дай бог, узнает о том, что тот прилетает сюда, чтобы дать следствию свои показания, немедленно уберет слишком серьезную для себя опасность. Ведь и в деле Ващенко в свое время тоже исчез единственный свидетель, видевший в аэропорту, возле взорвавшегося затем самолета, постороннего, которого и опознал по фотографии.

Значит, теперь надо обеспечить еще и безопасность Нестерова. А сделать это можно, лишь точно зная, когда тот собирается прилететь в город. Вот это поручение и взвалил снова Филипп на свою могучую шею. Но сперва он попросил все-таки дать ему хоть коротенькую передышку. Да и Александр Борисович тоже в душе понимал, что в принципе лучше всего, конечно, ковать железо, пока оно горячо, хотя горничная Оленька, ну, честно говоря, никак не походила на «железную» женщину… И он отпустил Филю. До утра. А сам продолжил работу.

Но не прошло и часа, как ему позвонил Фадеев и тоже, подобно генералу Чистякову, попросил подъехать. Этот звонок оказался очень кстати.

Турецкий немедленно отправился к Борису Сергеевичу, прихватив с собой материалы по Буряту. Тут уж за санкцией на задержание дело, как он понимал, не станет. И на фоне всех прочих зачисток, которые теперь проводит милицейское ведомство, может особых волнений, к примеру у того же Бугаева и его окружения, поначалу и не вызвать. Ведь если разыскиваемый преступник свободно передвигается, где он хочет, значит, уверен, что имеет на то полное право. А кто ему такое право дает? Обычно тот, кому он хорошо платит, чего ж непонятного?..

Борис Сергеевич, как скоро увидел Турецкий, не удержался-таки от некоего психологического эксперимента. А что в этом нужда уже сама по себе отпала, Александр Борисович сразу убедился, едва они завершили с прокурором необходимые формальности относительно задержания Балданова М. С. и Фадеев велел ввести Серова.

Юрия Матвеевича доставили в кабинет в наручниках — осунувшегося, растерявшего без остатка всю свою представительность, важность, внешнюю значительность. Был сутулый, почему-то худой и рано полысевший, этакий гриб-заморыш. А ведь каким крутым боровиком выглядел! Вот что значит забыть известный житейский принцип, особенно если тянешься к сомнительным предприятиям, — от сумы да от тюрьмы не зарекайся! А тут даже и не «сомнительное», а чистая уголовщина. Думал, пронесет?

Конвоир снял с него, по жесту прокурора, наручники. Серов неловко, как-то бочком пристроился на самый край указанного ему опять-таки жестом стула. Съежился, будто потолок сильно давил на него.

Турецкому не было его жалко. Он предупредил Серова, а умный человек, если у него рыльце в пушку, обязательно сделал бы вывод. Этот — не стал. И даже напротив — решил лично поучаствовать в преступлении. Мог ведь и не ехать с Александром Борисовичем, сославшись на любую причину. Но — поехал. И уж, во всяком случае, вовсе не для того, чтобы не дать бандитам окончательно расправиться с Турецким. Не мог им дать такого категорического указания Бугай, иначе Белкин прокололся бы. А этот, Серов, хорошо себе представлял, с кем он вместе проводит операцию по устрашению «важняка». Значит, все-таки мерзавец, а не оступившийся однажды человек, вынужденный потом жестоко расплачиваться за свои давние ошибки.

Все это как бы промелькнуло в голове Турецкого, но на лице его совершенно не отразилось. Он смотрел на Серова, будто на пустое место. Нейтрально, без выражения, никак. Без жалости и внутреннего торжества, которое в таких случаях все же бывает видно. И это обстоятельство, кажется, заметил Серов. Он еще больше ссутулился, хотя, подумалось, что дальше уже и некуда. А оказалось, что острое желание человека стать почти невидимым иногда близко к исполнению. Это ж как самого себя презирать! Или снова — мимикрия? Да черт с ним! Только вот из-за этого мерзавца теперь придется расформировать всю оперативно-следственную группу. Если руководитель оказался преступником, как можно с ним работать? Вот так: найдется одна сволочь, а позору на всю Россию…

Подумал и усмехнулся — одна! Это ж додуматься… А чем они все сейчас тут занимаются?..

Он без всякого интереса слушал вопросы Фадеева и ответы Серова, но их смысл совсем не занимал Александра Борисовича. Даже пугливое и робкое заявление Юрия Матвеевича о том, что он уже — за одну ночь, надо понимать! — успел глубоко раскаяться и теперь буквально клянется искренно сотрудничать со следствием. Говорил торопливым и просительным тоном, а сам все-таки нет-нет, а искоса, этак затравленно, «зыркал» на Турецкого, будто ожидал от него какого-то неожиданно опасного для себя выпада.

Александру Борисовичу надоела эта демонстрация, и он решительно поднялся.

— Я, пожалуй, поеду, Борис Сергеевич? — Он ладонью похлопал себя по нагрудному карману, куда положил постановление об обыске и задержании Балданова. — Да? Не буду терять времени?

— Разумеется, — словно спохватился прокурор. — Я тоже сейчас закончу, — он небрежно кивнул на Серова, — и переговорю с Иваном Ивановичем. Вам же потребуется?

— Да уж, своими силами вряд ли на этот раз обойдусь! — Он выразительно посмотрел на Фадеева.

— С Богом! — улыбнулся ему прокурор и сразу стер улыбку с лица, повернувшись к арестованному…

Глава девятая

БЕЗ СНИСХОЖДЕНИЯ…

1

Бурята брали с боем…

Едва перед арестованными сотрудниками частного охранного предприятия «Аргус», которых легко опознали при задержании сами омоновцы, даже без участия Александра Борисовича, возникла дилемма — сдавать или не сдавать Бурята, как проблема немедленно разрешилась в сторону — «сдавать». Видно, его здесь хорошо знали, терпеть не могли, боялись и никакого почтения к его киллерским талантам не испытывали. Но одновременно и полагали, что лучшим вариантом был бы тот, когда разыскиваемый оказался бы уже трупом.

Сотрудники Оперативно-розыскного бюро Службы криминальной милиции установили наблюдение за теми объектами, где, по соображениям Турецкого, мог бы объявиться фигурант. Собственно, таких было два — шикарный особняк Николая Степановича Бугаева в элитном поселке на берегу Енисея и «резиденция», которую сибирский олигарх уже также считал своей собственностью и где проводил немало времени.

Там однажды Александр Борисович и видел Балданова. И хорошо запомнил его, в общем, неординарную внешность.

Не прошло и двух дней, как ему доложили: есть! Бурята засекли именно возле «резиденции», когда там же находился и Бугаев. А затем уже за ним установили плотное наблюдение и наконец выяснили, где он проживает. Брать решили по возможности бесшумно, желательно, без посторонних свидетелей и лучше всего там, где нет вообще народу. Подозревали, что Бурят вооружен и без боя не сдастся, значит, могли появиться и ненужные жертвы.

Балданов был, конечно, потрясен, когда увидел, что ОМОН обложил неприметный частный дом на окраине города, в котором он предпочитал отсиживаться. Нору его, так сказать. Правда, в последнее время Миша не боялся себя обнаружить. Он чувствовал, что после блестящей операции с устранением губернатора на него снова снизошло благоволение Бугая. А вместе с этим — и гарантии безопасности.

А ведь было дело, когда сильно покачнулось. С Ващенко у него не совсем ладно получилось. Засветился, да так ярко, что едва не пришлось лыжи смазывать. В розыск даже объявили! Но — обошлось. Деньги всегда были силой, а большие — почти законом. Зато теперь — без проблем.

Нынче никому уже не надо объяснять, кто в крае настоящий хозяин. А все те, бывшие горячие сподвижники, которые после похорон на Новодевичьем, в Москве, стали проявлять небывалую активность, включаясь в новую выборную кампанию и надеясь подвинуть опустевшее губернаторское кресло исключительно под собственную задницу, — эти никакого уважения не заслуживали. Ну пошумят, может, даже постреляют друг в дружку, для создания имиджа, а потом все равно падут в ноги хозяину. Куда им без него, когда весь огромный край в руках?

И вдруг вот такая досадная оплошность! Но кто навел?

Нет, сдаваться Бурят и не собирался. Напротив, он был абсолютно уверен, что и хозяин его не сдаст. И он, спешно набрав нужный номер, почти паническим голосом сообщил Николаю Степановичу, что его обложили, словно волка, со всех сторон, и выхода нет, остается ждать помощи. Впрочем, последнего он мог и не говорить, поскольку знал, что его не оставят.

А хозяин просто поразил его встречным вопросом:

— Что, совсем никакого? — И голос его был спокоен и даже равнодушен… до ужаса. — Нет, говоришь, выхода?

— Не вижу…

— Ну так ты сам хорошо знаешь, что делают «шерстяные», когда у них нет выхода. Зачем же я буду тебе подсказывать? Только смотри, Бурят, не прогадай! — сказал, как отрезал, и отключил свой телефон.

Бурят в ярости отшвырнул трубку и схватился за пистолет. Жизнь свою задаром он отдавать не желал. И, игнорируя приказание с улицы прекратить сопротивление, немедленно сдаться, открыл пальбу.

Только все это было никому не нужной бравадой. Одна из автоматных очередей, прошив дверь насквозь, зацепила и Бурята. Он с воем рухнул на пол, а тут словно взорвались в доме все окна сразу, и на него навалилась целая куча бойцов, которые вмиг погребли его под собой. И на том короткий бой закончился.

Старший группы, слышавший из-за двери громкие крики Бурята по телефону, отыскал трубку, включил, посмотрел номер абонента и сунул ее в карман.

А Бурята, взял и в наручники, перевязали— раны, кстати, были не опасные, две пули засели в мякоти правой руки, не задев кости, — гораздо крепче досталось от навалившихся сверху омоновцев. После чего стали обыскивать помещение и во дворе, в погребе, под толстым слоем прошлогоднего сена, покрытого утоптанным снегом, в котором, словно в холодильнике, хранились всякие соленья и молочные крынки, обнаружили завернутый в брезент, небольшой, но впечатляющий арсенал. «Калашников», пара пистолетов «ТТ» китайского производства с дополнительными обоймами и с десяток толовых шашек со всеми необходимыми для подготовки бомбы причиндалами. Перепуганные соседи — понятые, слышавшие стрельбу, всячески открещиваясь от знакомства с этим иродом, подписали протокол. А пожилые хозяева, проживавшие в другой половине дома, те вообще были в полуобморочном состоянии и ничего путного о своем постояльце рассказать так и не смогли.

Приезжал редко, но деньги платил исправно. Никого к себе не водил, жил нелюдимо, с соседями не знакомился, водки не пил и не буянил, а сидел тихо, иногда по нескольку дней подряд не выходя на улицу, потом снова пропадал на какое-то время. Вот и вся информация.

Бурят мог только гадать, за что на этот раз его взяли. Да еще с боем. А когда привезли в управление, кажется, что-то стало наконец проясняться. И в том направлении, которое было в настоящий момент наиболее приемлемым из всех плохих вариантов. То есть вопросы касались лишь взрыва самолета и убийства Ващенко.

Балданов на какой-то момент даже поверил, что никто из своих его не сдавал, а просто он сам виноват, что засветился, находясь в федеральном розыске. Вот поэтому он и мог отвечать на отдельные вопросы следователя, помня, что свидетеля, который его тогда опознал, уже давно нет в живых. Михаил сам и постарался в свое время устранить его.

Вопросы ему быстро наскучили, а подписывать признание, что это именно он подложил бомбу в самолет, он и не собирался. Пускай сами доказывают.

Но Бурята почему-то очень настораживали последние слова Бугая насчет того, чтобы не прогадать. Что тот хотел этим сказать? Чтобы Бурят не смел сдавать хозяина? Так ведь он и сам этого делать не хотел. Это ж с ходу подписать себе смертный приговор! Он был профессиональным «исполнителем» и прекрасно знал, что ни одна камера, никакое СИЗО, какой бы толщины стены там ни имелись, не спасут от мести хозяина. Так зачем же себя подставлять?

Он чувствовал, что следователь ничего от него так и не добился, зато устал и уже сам не знает, как от него отделаться. Сказал: читай, подписывай и вали в камеру, к чертовой матери.

Только на шконке, в одиночной камере, куда его определили, Михаил наконец пришел в себя и успокоился окончательно. Подумывал даже, как бы половчее кинуть «маляву» на волю, чтоб быстрее дошла до хозяина и сообщила ему крайне важную весть — тянут за старые дела. И еще на всякий случай — чтоб там, у него, не решили, что он мог ссучиться, и не приговорили раньше срока…

2

Несколько дней, по просьбе Турецкого, Бурята не трогали. Не вызывали на допросы. Не реагировали на его требования представить ему адвоката, без которого он никому теперь и слова не скажет. Контролеры молча смотрели на него и как-то недобро усмехались. Все с ним словно играли в «молчанку». И Бурят поневоле начинал нервничать.

Передавать на волю его «маляву» никто не собирался, этот вопрос с ним даже и не обсуждался, когда он заикнулся о своей просьбе, которая будет щедро оплачена. Однажды пришел врач, здоровенный, краснолицый мужик, и под пристальным присмотром контролера, стоявшего в дверях, переменил повязку, смазав раны какой-то вонючей дрянью. Тюремную баланду еще приносили и небрежно, как собаке, плескали в миску.

И вот под вечер — он понял это по меркнущему небу за переплетом окошка, расположенного почти у самого потолка, тюрьма-то старая, темная, сырая, — в камере появился гость. Балданов узнал его почти сразу. Это был тот «важняк» из Москвы, с которым хозяин вел базар. Ну когда уделали тех двоих из «Аргуса».

Хозяин, бывало, определял некоторых из них в помощники к Михаилу, но Бурят, как правило, отказывался, предпочитая работать в одиночку. Может, поэтому и тот случай не вызвал в его памяти ничего, кроме злорадства. Крутые они! Вот и уделались, как последние сопляки…

А гость присел на край шконки, оглядел убогое и тесное помещение, покивал задумчиво, будто убедился именно в том, в чем был уверен заранее, и сказал:

— Ну вот и снова довелось встретиться, Михаил Санжиевич.

Бурят, сидевший у стола, равнодушно пожал плечами, словно ему было все равно.

— Вы догадываетесь, зачем я пришел?

— Не знаю и знать не хочу. А мы и незнакомы.

— Ну да, ручки не жали. Но в этом и нужды не было. Да и не будет. Дело Ващенко, скажу вам сразу, меня не интересует. Там все предельно ясно. Есть свидетельские показания, всякие сомнения развеяла экспертиза. Зря вы мужика убрали, ориентировку-то на вас прислали из Екатеринбурга, где вас отлично и давно знают и помнят, Михаил Санжиевич, Еще по тем временам, когда вы блистали на татами… А ведь недавно было, а?

Вам ведь всего тридцать три? Как Христу;.. А уже три ходки… И последнее дело… — Турецкий как бы принужденно вздохнул. — А у нас отменили смертную казнь, хотя черт его знает, куда время повернет… Но пожизненное вы себе обеспечили.

— Красиво лепишь, следак! — заметно пересилив себя, хмыкнул Бурят. — Да только нам — без разницы. Адвоката зови, да не любого, а на кого я пальцем покажу. Иначе слова от меня не дождетесь.

— А зачем мне ваши слова, вы подумали, Балданов? Мне ваши чистосердечные раскаянья не нужны. Во-первых, у вас на то духа не хватит, а во-вторых, Белкин, на которого вы, вероятно, рассчитываете, пошлет вас подальше. Гонорары ваши ему не нужны, у него, сами знаете, другой клиент, покруче. А потом, я разговаривал недавно с ним — ни боже мой! — Турецкий непринужденно рассмеялся. — Да ему и Кол ян запретит так-то уж откровенно светиться.

Вот такой легкий вроде, даже непринужденный, но чувствительный укол попал в цель. Заметил Александр Борисович, как напрягся Бурят, взгляд в стол упер.

— Видите ли, Михаил Санжиевич, я подозреваю, что никто с вами никаких отношений больше иметь не захочет. Дело-то ясное. Но несколько вопросов, если позволите, у меня к вам имеются. Честное слово, из чистого интереса. Могу?

— Валяй, — несколько отрешенно отреагировал Бурят, — если тебе не спится спокойно…

— Да у меня-то сон нормальный… Вот скажите — не для протокола, а просто самому хотелось бы знать, из чисто спортивного интереса… Вы заряд-то успели рвануть — там, возле козырька? Или это «пушка» сработала? Объясню вопрос, — заторопился Турецкий, заметив, как Бурят вмиг напрягся. — Эксперты, которых я вызвал из Москвы, все, что нам требуется для обвинительного заключения, уже выяснили. Но вот имеется там одна совсем незначительная деталь. Которая может все повернуть на сто восемьдесят градусов. Я не буду вдаваться в тонкости криминалистики, физических проявлений некоторых законов баллистики, но ведь по логике вещей, если произошло так называемое наложение ударных волн, вы понимаете?..

Бурят напряженно молчал. И Турецкий видел, что самое главное сейчас не подставиться нечаянно, а продолжать уверенно, как говорят уголовники, «лепить горбатого».

— То есть при подобном наложении основной, первоначальный, эффект волны, с одной стороны, как бы гасится, да?.. Но с другой — усиливается эффект наложения вторичного, так сказать, удара. Вы, я знаю, хорошо разбираетесь в этих делах. Так вот, выводы экспертов, которые, по подсказке Нестерова, вы знакомы с ним, тщательно исследовали склон и обрыв, откуда, по идее, шла первая волна, и высказали свои достаточно убедительные заключения. Сам взрыв мог роли не играть, ну рвануло — и рвануло, никакой беды бы и не было, если бы не сработало это проклятое наложение. Отсюда и такой трагический итог.

— Вы чего хотите сказать? — словно очнулся Бурят и даже на «вы» заговорил. — Что если бы там чего-то такое и взорвалось, про то мне неизвестно, то ничего бы и не случилось?

— Абсолютно ничего, — твердо заявил Турецкий. — А катастрофу вызвала ударная волна от выстрела «снежной пушки». Только вот зачем Нестеров произвел этот выстрел, мне до сих пор не понятно. И он ничего объяснить не может. Ну есть там… — Турецкий поморщился, будто вспомнил что-то неприятное. — Но это — не факт.

— А чего ж вы тогда сказали?… — Бурят не закончил фразы, но было понятно, что он имел в виду, конечно, слова следователя насчет «ясного дела».

— Так ведь то — эксперты, а криминалистика — наука хоть и точная, оперирующая исключительно достоверными фактами, но в некоторых экстремальных случаях может высказывать двоякие толкования. И уже от следователя зависит, какое из них выбрать в качестве доказательной базы. И никакой адвокат, даже самый крутой, — Александр Борисович непринужденно рассмеялся, — не сможет сдвинуть его с этой позиции. Опыт, Михаил Санжиевич, многолетняя практика. Вот так… Ладно, кое-что я все-таки понял.

Турецкий поднялся, а Балданов забеспокоился:

— А чего вы поняли, я ж вам ничего не говорил?

— Михаил Санжиевич, — Турецкий с легким упреком посмотрел на него, — ну вы, ей-богу, как ребенок! Я ведь и по глазам читать умею. И многие это хорошо знают. Чего вы думаете, зря, что ли, меня стали с ходу обхаживать Бугаев с Белкиным? Вопрос о моем назначении возглавить расследование гибели Орлова еще только рассматривался в президентской администрации, а ваш адвокат уже не слезал с моего телефона. Думаете, я по своей инициативе в эту вашу «резиденцию» поехал? Как же! Плешь проели, приглашая! Но это все мелочи жизни. А вот допрос Нестерова поставил, как говорится, все точки над «и». Так что можете мне не отвечать.

Турецкий пошел к двери и уже поднял руку, чтобы постучать в створку «очка», когда сзади раздался голос Балданова:

— Вы не спросили… А спросили б, я бы ответил…

— О чем спрашивать? — Турецкий обернулся.

— Ну… — растерялся Бурят. — Сами сказали… Взрывал или нет? Ничего я не мог взрывать… Этот козел виноват… он стрелял, я видел.

— Значит, подтверждаете, что были там? Ну в тот момент, когда садился вертолет губернатора?

Бурят не ожидал ловушки и задумался. Но ведь сам же только что говорил… А от разговора со следаком, как ему казалось, могло зависеть дальнейшее пребывание его на нарах — временно, как бывало не раз, либо — навсегда.

— Ну скажу, скажу, можете даже записать…

Турецкий неохотно вернулся к столу. Сел, почесал макушку в раздумье, потом достал из кармана сложенный лист протокола, авторучку и сказал:

— Давайте, задам вам несколько вопросов и занесу ваши ответы… Итак, вы были на месте падения вертолета в те минуты, когда произошла катастрофа?

— Не на самом месте, рядом.

— Хорошо, уточните, где конкретно…

Бурят, немного успокоившись, стал рассказывать. Про то, как они выпивали в балке у Нестерова, которого он знал, работая некоторое время назад под его началом. Ну так сложились обстоятельства. Чем занимался? Помогал производить взрывные работы на склоне хребта, выпрямляя будущую лыжную трассу. Из рассказов самого Генки знал о его «несчастной любви». История задела за живое. Вот и все. Потом, будучи уже здесь, поинтересовался, кто она да что. И ему такого порассказали, что ему стало просто жалко хорошего мужика, которого обманывает распутная баба. Ну вот, выпал случай, он и открыл Генке глаза, не думая даже, что информация вызовет жесткую реакцию у Нестерова. Ну драться не стали, но Балданов хлопнул дверью и ушел. Ну а дальнейшее получилось как бы само собой. Только ни о каких взрывах он ничего не знает. «Пушка» стреляла — это точно. И снегом все сразу закрыло. Может, поэтому пилоты и растерялись, врезались в провода, ну и… все остальное.

— А что за фотографии вы ему показывали?

— Какие фотографии? — насторожился Бурят. — Не помню я никаких фотографий.

— Вот эти. — Турецкий веером выложил перед ним «картинки», которые забрал у Нестерова и привез сюда Филя.

— Ах эти? А мне их кто-то дал… Ну и я…

— Ладно, — равнодушным тоном сказал Турецкий, ставя точку и придвигая записи к Балданову. — Прочитайте, подпишите, что все с ваших слов записано верно…

И когда формальность была соблюдена, он сложил лист и спрятал в карман, а затем добавил:

— Конечно, вы наверняка не сами эту туфту готовили. А фотомонтаж, прямо скажу, хреновый. Безграмотный. Мои специалисты смотрели — масса погрешностей, только дурак их сразу не обнаружит. Но если их ткнуть в определенный момент в лицо человеку, который находится в состоянии аффекта, результат может быть именно таким, на который вы и рассчитывали. Грамотно сделано. А на вас уже и без того целый букет статей висит: незаконное хранение оружия, вооруженное сопротивление при задержании. К тому же экспертиза произведет идентификацию найденной у вас взрывчатки и деталей взрывных устройств с теми, что были задействованы у Ващенко. Вернулись мы и к делу об убийстве Умгалеева. Помните взорванный автомобиль? Но это не ваша работа. Там был другой «исполнитель», который в последний момент отказался от своих показаний, мотивируя тем, что их из него попросту выбили на следствии. Но «заказчиком» в обоих случаях выступал Бугаев, ваш хозяин. Ему удалось в прошлый раз отмотаться, а теперь уже не удастся.

— Это почему же? — насмешливо спросил Балданов.

— В ваших интересах, Михаил Санжиевич, чтобы не отмотался. Он и так все на вас повесит. Я ж его, как свидетеля, достану и буду трясти, пока с него все груши не осыпятся. И никакой Белкин его больше не спасет, если почует, что жареным запахло. А оно все к тому и идет. Бугая, кстати, и примененная по отношению к вам пятьдесят седьмая статья, то есть пожизненное заключение, категорически не устроит, его спасение в исчезновении живого свидетеля, поэтому вы и до суда не доживете. Как это было проделано, если помните, и с «исполнителем» в деле Умгалеева. А вот когда он окажется здесь, сохранить вашу жизнь мы будем просто обязаны. И, должен сказать, мы умеем держать слово. Такой расклад. Понимаете, что получается? С одной стороны — Кремль и президент, а с другой — какой-то Бугай! Смешно ведь… Ну, поговорили…

— Я подумать могу? — спросил вдруг Бурят.

— Советую, — с улыбкой ответил Турецкий. — Все умные люди, перед тем как принимают важнейшее для себя решение, думают. А вы мне вовсе не показались дураком.

3

Агеев второй день встречал в аэропорту рейсы, прилетающие из Шушенского и Абакана. Он не знал, каким из них должен был прибыть Нестеров. Тот позвонил с базы и сказал, что вылетает сегодня или, в крайнем случае, завтра, смотря какой самолет подвернется раньше. Спросил, как себя чувствует Катя, и очень обрадовался, узнав, что гораздо лучше. Все разговоры на этом закончились. Вероятно, он добрался вертолетом в один из ближайших крупных населенных пунктов и стал ждать очередной оказии. Ну а уж позвонить и предупредить — на это ума не хватило…

Время шло, самолеты прибывали, но Нестерова среди пассажиров так и не было.

Филя уж подумал, что градобой, вполне возможно, осознал наконец всю меру собственной ответственности за гибель людей и испугался. А известие о том, что Катя будет жить, могло его лишь подтолкнуть на необдуманный шаг. В конце концов, ее он не убил, а на остальных ему наплевать.

А тут еще и сволочь Миша со своими провокациями! Явно ведь захочет всю вину свалить именно на него, Геннадия. Значит, для того, чтобы спасти любимую женщину, избавить ее от возможного покушения, освободить в конечном счете от боязни за свою жизнь, самым правильным с его стороны было бы раз и навсегда исчезнуть с ее горизонта. Ну, может, не навсегда, но — надолго. А что для этого нужно? Долететь до Абакана, а там… ищи-свищи ветра в поле! В том же Приднестровье работа всегда найдется по специальности…

Не верил Филя своим предположениям, но что оставалось делать? А терять время от рейса до рейса тоже не входило в его планы. Он позвонил на базу, там проверили и ответили, что Нестеров улетел еще накануне, а вот в каком направлении, никто сказать точно не мог — было несколько машин. И из МЧС прилетали, и дополнительную технику из центра доставили, и новая бригада электромонтажников прибыла. С каким из бортов убыл Нестеров, неизвестно.

Расстроенный Филя созвонился с Турецким и предложил ему согласовать с его «приятелем» Нефедовым возможность слетать в Шушенское. Жалко деньги-то платить! А так — служебная командировка.

Александр Борисович подумал и согласился, тем более что неотложной нужды в пребывании под боком Фили у него не было. Охрану в больнице осуществлял один Володя Демидов, а Сева Голованов теперь охранял только Турецкого. События начинали приобретать явную напряженность, и требовалась предельная осторожность. Нервы у Бугаева, похоже, были уже на пределе.

Об этом можно было судить из местной прессы и телевизионных программ.

В крае готовились очередные выборы в Законодательное собрание. Это помимо уже вступавшей в финишную стадию губернаторской гонки. Атмосфера накалялась. Народ был возбужден предстоящими политическими боями, и как-то теперь само собой отходили на второй план события, связанные с гибелью Орлова.

Вот ведь поразительное качество у людей! Стоит уйти даже громкой, сильной личности, и не просто покинуть мир, а трагически, как скоро выясняется этакая непреложная истина, что живое принадлежит живым. А мертвое — истории, лживой в любом случае, в зависимости от степени выгоды, определяемой, между прочим, самими же «историками».

В плане этих событий особое звучание приобрело недавно прозвучавшее сразу в нескольких печатных органах и по местному каналу телевидения выступление известного сибирского бизнесмена и мецената Николая Степановича Бугаева по поводу того, что он, учитывая многочисленные настойчивые просьбы сибиряков, принял эпохальное для себя решение баллотироваться в краевое Законодательное собрание. «Эпохальное» надо было понимать, как в высшей степени ответственное и продиктованное исключительно откровенными и неусыпными заботами о благосостоянии родной земли. О судьбе соотечественников. О кардинальном повышении жизненного уровня, особенно коренных народов края. И так далее, и тому подобное.

Казалось бы, обыкновенная предвыборная трескотня, направленная на привлечение к себе голосов избирателей. Позже в ход пойдет «огненная вода», особенно в местах компактного проживания этого самого «коренного» населения. Но за всей этой кампанией Турецкий видел откровенное и неприкрытое желание Бугая как можно скорее, на фоне непредсказуемо развивающейся ситуации, заполучить в собственные руки мандат личной неприкосновенности.

Он и раньше пробовал выкидывать такие «коленца», но, не получая массовой поддержки, быстро остывал. А сейчас, похоже, взялся всерьез. И даже собственную программу выдвинул для «всенародного обсуждения». Надо, конечно, знать своего врага, это понимал Александр Борисович, но, открыв очередную газету и пробежав глазами текст, не нашел в нем ничего, что указывало бы на оригинальность мысли или величие задач по «коренному улучшению». Обычный предвыборный пиар…

Но если Бугай успеет получить желанную неприкосновенность, тогда в деле о гибели губернатора можно будет ставить точку. Вряд ли Бугаю удастся собрать в ближайшее время необходимые документы для регистрации своей кандидатуры, списки голосов избирателей еще надо составить, а потом начнется их проверка, где компетентные люди обязательно найдут нарушения. Но, опять-таки, пока суд да дело, привлечь Бугаева к ответственности станет гораздо труднее. И уже совсем невозможно будет лишить потом его этой пресловутой неприкосновенности. Уж на такой шаг господа депутаты не решатся из сугубо личных соображений — ты проголосуешь, чтобы лишить, а потом с таким же успехом проголосуют и против тебя. Создай только ненужный прецедент! А о задержании Бугаева тогда и вообще речи не пойдет. Следовательно, надо торопиться…

И в этом смысле официальные показания Нестерова плюс признания Балданова оказали бы на выводы прокуратуры весьма существенное влияние.

Турецкому позвонил Фадеев и с некоторой даже растерянностью сообщил, что арестованный Бурят дал согласие сотрудничать со следователем Турецким.

— Чем вам удалось его взять, Александр Борисович? А он потом не откажется, как это у нас уже случалось?

— Так мы ж и сами собираем доказательную базу, Борис Сергеевич. А взял я его, как вы говорите, на том, что поклялся всеми святыми сохранить ему жизнь. Пока в тюрьме, а там — видно будет. Так что вы уж теперь и меня не подводите.

— Да бог с вами, Александр Борисович! Что вы такое говорите?

— К сожалению, и вы, и я, дорогой Борис Сергеевич, прекрасно знаем, о чем у нас идет речь. И это именно тот случай, когда мы должны оказаться на высоте. Если «исполнитель» решился-таки сдать «заказчика», значит, у него есть доказательства. И если этот Бурят поверил мне, то я готов поверить и ему…

4

Случилась одна из тех идиотских нелепостей, на которые человек просто не вправе рассчитывать. Тем более планировать…

Филипп к концу дня добрался наконец до Шушенского и прямо из порта по спутниковому своему аппарату стал названивать на базу, чтобы получить последние сведения о Нестерове. И там, в управлении начальника строительства, ему предложили переадресовать свой звонок в линейное отделение милиции на воздушном транспорте в Шушенском.

Филя находился рядом и потому, не скрывая своего удивления и, разумеется, тревоги, отправился в это отделение. «Корочки», представленные им, произвели должное впечатление, его проводили к начальнику. Молодой милицейский майор оказался сверхбдительным служакой, возможно, к этому его обязывала должность.

Когда Филипп понял, что тот собирается звонить ничуть не меньше, как в Управление кадрами МУРа, в Москву, он, смеясь, посоветовал ему не тратить время зря, а позвонить сразу начальнику, генералу Грязнову, и продиктовал его прямой телефон. А еще проще — позвонить государственному советнику юстиции третьего класса Турецкому, вместе с которым он расследует причины гибели губернатора Орлова. По указанию, кстати говоря, самого президента. Так что лучше всего сразу в Кремль и звонить. Там все в курсе.

Майор оценил важность посыла, подумал и спросил, что Филиппа — он глянул в удостоверение — Кузьмича привело к ним в отделение, какая нужда? Филя объяснил. Сказал про Нестерова, про свой звонок на базу, про их совет.

— Ах этот? — словно обрадовался майор. — А какое отношение этот алкаш имеет к вашему важному государственному расследованию?

Он почти цитировал Филю, при этом поглядывал насмешливо, и Агеев вдруг ощутил какой-то мистический, суеверный ужас. Он словно увидел наяву Александра Борисовича, валяющегося посреди помойной кучи с разбитым лицом. Смотрел же «кино»… Господи, неужели еще и Генка?! Но сдержал эмоции и сухо спросил:

— Где он? Что с ним произошло?

Усмешка стерлась с лица майора.

— А что может произойти с пьяным дураком, который лезет прямо под бампер такси? Которое, между прочим, в этот самый момент на приличной скорости подъезжает к аэропорту? Копыта в сторону — вот что. А если хочешь знать, где он, могу оказать посильную помощь. Где горбольница, в курсе? Вот там, в морге. Вчера еще отвезли. Документы его посмотрели, позвонили на строительство, сообщили. А чего еще делать?

— Скажи, майор, только как на духу, ты уверен, что наезд был случайным?

— Думаешь, он кому-то был нужен? «Заказали»? Не-е, таксей-то был пустой, торопился к пассажирам. До города не близко, а им тут частники здорово дорогу перебегают. Вот они и носятся как угорелые. Водитель тоже известен, можешь сам побеседовать. В данном случае на все сто виноват пешеход. Ну, раззява, бля, иначе не скажешь.

— Ас чего ты взял, что он алкаш?

— Да это не я, — немного смутился майор. — Медицина анализ делала, там что-то около шести промиллей этих.

— Так сейчас до пяти по закону за рулем сидеть можно.

— Ну не знаю, может, сидеть-то и при сотне можно, да ехать нельзя. А он пер как танк, причем даже не на пешеходной «зебре», а через площадь. Ну чего ты хочешь?

— Теперь уже поздно чего-то хотеть. А вещи у него с собой были?

— Сумка с документами, какими-то бумагами. Оттуда, — он кивнул в сторону окна, — со строительства, обещали подлететь забрать. Оставили в камере хранения. Будешь смотреть?

— Не только смотреть, но и с собой заберу. А тебе акт об изъятии оставлю.

— А что, важный человек был?

— Да как тебе сказать, майор. Он один из тех немногих, кто точно знал, отчего разбился вертолет губернатора вашего. Понимаешь теперь ответственность?

— Ё-о-о!

— Вот то-то… А теперь помоги до морга добраться. Сумку я. сам у тебя на обратном пути заберу. Сегодня же. Когда ближайший борт?

— Сегодня больше не будет, поздно. А завтра с утра…

— Ну, значит, завтра. Тут у вас, кажется, есть где переночевать?

— Это есть, вот только с билетами…

— А мне, майор, ваш Нефедов карт-бланш дал. Знаешь, что это такое?

— Ну, в общем…

— Вот и молодец. А тебе еще сегодня, скорее всего, позвонят и попросят лично проводить меня на посадку. Скажи своим ребятам, чтоб добросили до больницы, надо ж успеть застать там кого-нибудь… А еще дай мне номер машины того таксиста и напиши его домашний адрес…

В морге Филиппа провели к холодильной камере, выкатили носилки, на которых покоилось обнаженное тело Нестерова с изуродованным от сильного удара лицом и левой стороной груди.

— Несовместимо, — пробурчал мрачный санитар, и Агеев понял, о чем он. Ну да, ранения, несовместимые с жизнью, такой у них диагноз.

Санитар задвинул тело обратно в холодильник и показал на дверь соседней комнаты:

— Вещи — там.

— Ладно, — вздохнул Филя, — заберу по описи.

— А хоронить в чем? — заупрямился было санитар.

— В чем скажем, в том и будешь, понял? Пойдем, все мне покажешь. А если успел что утаить, мне тебя, мужик, будет жалко. Сечешь? И не торопись, еще вскрытие будет. Много еще чего будет…

А еще полчаса спустя он позвонил Турецкому и рассказал о том, что произошло еще вчера вечером на площади перед аэропортом…

Видел бы он в этот момент Александра Борисовича!

Турецкий тигром метался по комнате, а когда пробегал мимо стола, стучал по нему с такой яростью, что ножки едва не подламывались. Потом наконец взял себя в руки, рухнул на диван, сжал виски ладонями и стал думать.

А положение-то было — не ахти! Уже завтра он собирался начать работу с Балдановым. И показания Нестерова были бы ой как кстати!..

Но оставались же аудиозаписи его разговоров с Филиппом. И он подумал, что показания Бурята в конечном счете должны «перевесить», грубо говоря, свидетельства Нестерова. Ведь представляют действительный интерес для следствия лишь те эпизоды, в которых речь идет о конкретных делах, а таких в долгой записи всего два-три.

У него не было достойного выхода, кроме единого, который, впрочем, хотя никакой фальсификацией и не пах, однако сам по себе был, конечно, не очень чистым, не корректным, как выражается ученый народ. Но ничего другого не оставалось, и Александр Борисович вызвал Голованова, заявив ему:

— Усаживайся, включай магнитофон, будем с тобой в срочном порядке готовить протоколы допросов покойного Нестерова.

Сева так и отпал.

— То есть как?! — подумал и добавил: — А может, помогли?

— Филипп там работает. Наезд, несчастный случай, мать его! А у меня завтра Бурят на очереди!

— Понял. Но здесь же у нас все-таки не филькина грамота, — он засмеялся над неожиданно пришедшим в голову сравнением, — а серьезная работа нашего Фили… черт знает что… Значит, наверное, лучше оформлять не как официальный протокол допроса, а как его запись и расшифровку с согласия свидетеля. Оно имеется. Но как же его угораздило?

— Филя работает… — повторил Александр Борисович. — Там у Нестерова в сумке остались какие-то важные бумаги. Я не верю в приятные неожиданности, но все-таки, а вдруг? Позже позвонит, но давай и мы не будем терять времени. Да, а что же теперь с Катериной-то?

— Я бы ей ничего не говорил. До полного выздоровления. Уехал — и все. Пусть лучше разочарование в человеке, чем такой удар. Может не оправиться.

— С чего ты взял?

— Демидыч как-то сказал, что она начинает сиять, когда о Генке этом несчастном речь заходит.

— Они разговаривают?

— Ну… так… — И Голованов отчего-то смутился. — Больше о жизни…

— Понятно, что не о смерти!

5

Он чувствовал себя отвратительно, в первую очередь, потому, что знал — придется лгать. И при этом искренно смотреть в глаза, сочинять, чтобы у нее и тени сомнения не появилось. Отвратительная миссия! Но избежать ее тоже невозможно.

За прошедшие дни Катерина настолько окрепла внутренне, что суровая Ангелина Петровна даже разрешала ей немного сидеть. Правда, о переводе в общую палату речи пока не было, так просил Турецкий.

И вот теперь он сидел рядом с ее кроватью и на все лады пел осанну Геннадию Вадимовичу Нестерову. И было за что.

Прилетел Филипп и привез с собой сумку Гены. «Какие-то бумаги» оказались всего-навсего длинной, на десяток страниц, исписанных мелким, но четким, как у большинства военных почерком, исповедью Нестерова обо всех событиях, связанных с гибелью вертолета. И назвал он свой кропотливый труд — явкой с повинной, а в скобках — чистосердечным признанием. И буквально все, над чем трудились целую ночь напролет Турецкий с Головановым, Гена изложил самостоятельно и — то ли ему не отказало чувство юмора, то ли он решил, что так надо делать и в самом деле, — в конце каждой из десяти страниц стоял его автограф, с припиской: «Сделано собственноручно и без всякого давления со стороны, что и подтверждаю».

Хоть плачь, хоть смейся… Но первого хотелось больше.

Это он специально просил у Филиппа разрешить ему потянуть несколько дней, а не лететь сразу. «Явку» оформлял… дурак… чистая душа…

Но больше всего потрясла приписка в самом конце, сделанная на отдельной странице. Это чтобы ее можно было безболезненно вынуть из «протокола». Но — оставить на память.

«Если со мною случится что-нибудь неожиданное, хотя я надеюсь, что не случится и пронесет нелегкая, прошу передать Катерине Ивановне Пшеничной, что я, оформляя свою явку, думаю все время только о ней. И когда я ей говорил там, возле обломков машины, что лично виноват во всем, я клянусь, что не лукавил. Просто не знал тогда всех обстоятельств дела и еще был ослеплен. В чем искренно признаюсь. И прошу у нее прощения за все горе, которое доставил, совершенно того не желая. А еще я прошу простить мою вину и семьи тех, которые погибли. Я знаю, что простить все равно нельзя, и унесу свою вину в могилу. Геннадий Нестеров… апрель, Западный Саян».

Правильно ведь говорят, что в иных ситуациях люди могут предвидеть свою смерть. Видно, что-то происходит в мозгах либо в окружающей человека природе, если он вдруг задумывается… Ну какая, к черту, закономерность может просматриваться в том, что Генка махнул стопарь перед отлетом, чтоб меньше ощущать тряску на борту? Зачем он попер через площадь, когда в том не было необходимости? Куда он торопился? И, наконец, какого дьявола тот несчастный таксист, которого все равно затаскают за то, что сбил ненормального прохожего, гнал как сумасшедший на стоянку, где и без него было навалом автомобилей? Что он выигрывал, кроме кучи неприятностей на свою голову? И все вместе взятое — это и есть жизнь и смерть. А что у человека еще есть, кроме этих двух крайностей? То, что в середине?..

Нет, конечно, даже и не собирался сейчас показывать Александр Борисович Катерине эту «приписку». Он бы и саму исповедь не показал бы, но там имелось несколько эпизодов, которые Нестеров лишь затронул, а суть их теперь могла знать только ближайшая помощница Орлова. Вот с этой не самой благородной целью он и решил навестить больную. Попросит расшифровать отдельные моменты. Под протокол, естественно. Этих записей на аудио- и видеопленках было слишком много, чтобы впоследствии насиловать мозги несчастных судей, которым и без того придется делать очень серьезный для себя выбор. Их ведь тоже не оставят в покое…

Господи, куда ни плюнь!..

— Вот он тут пишет, — Турецкий сосредоточился на тексте и вернулся к прерванному разговору, — что в тот день вы были в сильно возбужденном состоянии, что и стало причиной вашей с ним ссоры. Вопрос к вам я бы поставил следующим образом: поскольку вы объяснили свой нервный срыв тем, что невольно присутствовали при встрече Орлова и Бугаева, скажите, что было причиной, в свою очередь, их ссоры? Или расхождений во взглядах, так?

— Это была не ссора между ними. Расхождений каких-то я тоже не назвала бы, поскольку они с самого начала своего знакомства и позже, во время некоторых совместных акций, никогда и ни в чем не сходились. Это первое.

— Да, я записываю.

— А второе заключается в том, что Бугаев явился, чтобы продиктовать Орлову его будущую программу. Это произошло, как я говорила, сразу после победы губернатора и его переизбрания на второй срок. Бугаев решил, что если он активно поддерживал Орлова во время избирательной кампании, то это дает ему право принимать за него решения. Это его буквальные слова. Но сказано было как бы в шутку… У него вообще иногда случаются странные шутки. Так, я помню, на одном из совещаний Андрей Ващенко, честнейший человек, умница, буквально сорвался и заорал на Бугаева. Смысл такой: чего ты лезешь не в свои дела, сукин ты сын? Это не твоя епархия, без твоих советов разберемся! Знаете, что тот ответил? Спокойным и даже равнодушным голосом он сказал: «Я бы хотел никогда больше тебя не видеть в моей Сибири». Представляете? И через месяц или чуть больше этот взрыв в самолете.

— Прекрасно, я записал. Такой вопрос: почему «гремел» генерал? Вы сказали ведь так?

— Да. Алексей Александрович в довольно резкой, даже грубой форме приказал мне оставить их в кабинете вдвоем. Я вышла. И услышала из-за двери, потому что слышно было очень отчетливо. «Я, — буквально рявкнул на Бугаева губернатор, — прикажу возобновить следствие! И больше ни один свидетель не пойдет у меня в отказ! Заруби это на своей…» — ну а дальше крутая такая матерная фраза. Он иногда разрешал себе выражаться попросту, как он говорил, по-военному. А Бугаев вылетел как из пушки. Я даже подумала, что Орлов дал ему пинка под зад, он мог. Вот то, что помнится… Вы извините, Александр Борисович, можно мне почитать это? — она взглядом показала на текст Геннадия.

— Если разрешите, потом, ладно? Это же теперь следственные материалы. А вы, пожалуйста, поставьте свой автограф вот здесь. Записано с моих слов и так далее… Спасибо. Последний вопрос, не для протокола. О чем вы говорили с Алексеем Александровичем в последние минуты, вы не вспомните?

— А я и не забывала… Дело в том… дайте мне, пожалуйста, водички… благодарю… Он вспомнил, что видел, как накануне ко мне приезжала из деревни Зарянка, с противоположного берега Енисея, директор литературного музея нашего Петровича. Жаловалась, что собственной зарплаты не хватает, чтобы платить за электричество в музее. Ну и прочее. Алексей Александрович как-то очень близко принял это к сердцу и сказал, что, когда вернемся… чтоб я сразу вызвала к нему директора Наташу, и он немедленно разберется со всеми проблемами. Стыдно, сказал… Я обрадовалась. Писатель на весь мир знаменитый, а все пришло в упадок. Никто не хотел помочь, только обещали. Когда в депутаты лезли. А потом забывали…

— Орлов был знаком с ним?

— Да, но они не сошлись… Характеры разные… Как странно, один был словно специально рожден для армии, для войны, а другой ее искренно ненавидел. И оба — сильные, мощные. Хотя между ними почти три десятка лет разницы. Не успели понять друг друга… А когда Петровича уже похоронили, у Алексея Александровича прямо с языка не сходило его имя. Цитировал его много, он, оказывается, прочитал его от корки до корки, всего! Я не ожидала такого… Но — тем не менее. Он и тогда, в последние минуты, говорил что-то… я не запомнила, потому что был этот страшный удар, а потом все смешалось… Но крик его как сейчас слышу. «Вспомнил!»— вот что он закричал… Подождите, но почему?.. Ой, что-то бродит вот здесь… — она пальцами пошевелила у висков. — Что-то очень для него важное… А-а, я, кажется, догадываюсь… Петрович тогда говорил, что люди не своим делом заняты. Вместо того чтобы Божье веление выполнять, помогать страждущим, они себе карьеры лепят. А еще сказал, что мы слишком гневим Бога, а он все спасает и врачует нас, прощает наши тяжкие грехи. И на вопрос Алексея Александровича, что бы он, находясь, например, уже на смертном одре, захотел бы пожелать народу, Петрович почти без размышления, словно ответ был готов давно, ответил: «Воскресения, воскресения, воскресения!» Вот так — три раза.

— А знаете, Катя, что я вам скажу? Дело в том, что мой коллега нашел тех людей, которые вас спасали, вытаскивали из-под обломков…

— Меня Гена вытащил…

— Да, мы это знаем… А Орлова достали эмчеэсовцы. Я с ними недавно виделся. Хорошие ребята, были просто в шоке от увиденного, но никто не растерялся… Из показаний Геннадия, не этих, а еще прежних, тех, что на магнитофон были записаны, нам стало известно, что Орлов в последние минуты жизни что-то им говорил. Но что? Вот и я уговорил их вспомнить. И вот то, что вы мне сейчас сказали, Катя, просто поразительно легло на то, что говорили спасатели. Но они просто повторили, как попки, не вникая в смысл сказанного, зато мне теперь ясно… Последняя мысль Алексея Александровича была такая: «Хорошо, что Петрович успел и не унес в могилу». И он несколько раз еще повторил, уже, видимо, в бреду, это самое «воскресение». Я теперь уверен, что он говорил о завете писателя, а ребятам послышалось «воскресенье», и они удивились. Потому что была среда…

6

— О, какая приятная неожиданность!

Турецкий резко обернулся и увидел, как из шикарного «мерседеса», остановившегося у ворот больницы, медленно и степенно выползал Зорий Августович Белкин.

Александр Борисович изобразил удивление и слегка развел руками, показывая, что ничего неожиданного вокруг себя не видит. Но Белкин уже вперевалочку шел к нему навстречу, Турецкий немедленно достал сигареты и стал старательно закуривать, теперь уже нарочито демонстрируя, что руки у него заняты делом. Зорий Августович остановился на расстоянии чуть дальше двух протянутых рук — тоже дипломат.

— Слышал, у вас появились некоторые успехи, Александр Борисович? — дружелюбным тоном спросил он.

— Это хорошо, что вы так считаете. Вы по делу в это узилище людских горестей?

— Дела подождут. Как вы изволили заметить, людские горести бесконечны, а жизнь коротка.

— Да вот, был только что поучительный разговор с одной замечательной женщиной…

— А позвольте угадать? — Белкин сделал таинственное лицо и сказал: — Вероятно, с моей клиенткой Катериной Ивановной Пшеничной? Не то?

Если бы сейчас ворота сами по себе зашагали прочь или если бы на голову с грохотом повалилась больничная стена, Турецкий изумился бы гораздо меньше. Большой силы воли потребовалось, чтобы спокойно спросить:

— Давно?

— Что, позвольте?

— Клиентка, говорю, давно?

— Ах это? Мелочи, Александр Борисович. Если пожелаете, готов ввести вас в курс дела.

— Пожелаю, — нарочито растянул губы в улыбке Турецкий.

— Так я с удовольствием. Видите ли, Александр. Борисович… — Белкин неуловимым и ловким движением подхватил его под локоть и, уже не отпуская, медленно потянул за собой к больничным дверям.

Александру Борисовичу больше там сегодня делать было нечего, и он даже с места не сдвинулся, так что и Белкину пришлось остановиться.

— И что же я должен видеть, господин адвокат?

— Вероятно, вы уже слышали из многочисленных сообщений средств массовой информации, что Николай Степанович Бугаев, с коим вы имели честь познакомиться… э-э, не без моей помощи, под напором требований сибиряков, ну и так далее, не буду разбегаться мыслью по древу…

— Да уж, хотелось бы, да и время позднее.

— Для каких-то забот — да, а для чего-то, вполне возможно, и нет. Так о чем я? Ну да, под напором и так далее, он согласился с их требованиями и решил выставить свою кандидатуру на ближайших выборах в местные сенаторы, как они себя именуют.

— Ну и что?

— Как? Александр Борисович! Это же событие! Наконец, в кои-то веки к законодательной власти придет тот, кому это, простите, положено изначально! Как говорит народ, по понятиям.

— Это бандиты так говорят, Зорий Августович, а не народ. Смотрите не ляпните где-нибудь случайно, ведь поколотят.

— Э-хе, а вы все тот же шутник…

— А меня никакая свалка не исправит. Ну так какая же связь между абсолютно бесцельными потугами вашего клиента и посещением больницы? Не понял?

— Так я ж к тому и веду! Мы с… э-э, Николаем Степановичем продумали тактику его предвыборной борьбы. В отличие от вас, я никаких особых сложностей не вижу. Но — тем не менее. Итак, мы договорились, что одной из первых пиар-акций, как принято теперь выражаться в публичных… э-э, выступлениях, будет та, во время которой мы заставим государство выплатить пострадавшим в аварии вертолета людям и родственникам погибших материальную и моральную компенсацию. Это будет очень правильным шагом, поскольку привлечет внимание властей к простым людям, о которых все забывают, едва добьются реальной власти…

— Это верно. Вместо помощи страждущим карьеры лепят…

— Вот видите, и вы со мной согласны!

— Нет.

— То есть как, не понял? Но вы же сами?..

— Это я процитировал слова одного писателя, покойного, к сожалению. Очень он не уважал этих, которые лепят карьеры. В чем с ним, кстати, был полностью согласен и покойный губернатор Орлов. Но вам это неинтересно. Так вы, надо полагать, принялись за исполнение своей миссии? А не боитесь, что вас погонят взашей? Это же будет очень некрасиво, Зорий Августович! Поверьте, я уже видел подобное. И хочу на прощание дать еще один, чисто деловой, совет. Не ходите к Пшеничной. Во-первых, вас туда никто не пустит без моего разрешения. А во-вторых, даже и не думайте попасть кружными путями. Один тут попробовал, так похоронили неизвестно где. Я серьезно. А своему клиенту передайте: не о том ему бы сейчас думать.

— Это почему же?! — Белкин вдруг воинственно выпятил грудь и пошел на Турецкого этаким фертом.

— Может не успеть, — тихо сказал Турецкий и, повернувшись, пошел к воротам…

Сказать-то он сказал, но, скорее, чтобы смазать самодовольному адвокату по физиономии — не в прямом, в переносном смысле. Но тот счел предупреждение несерьезным и решительно двинулся к входу.

Александр Борисович ухмыльнулся, отошел в сторонку, чтобы его на видели из «мерседеса», и закурил следующую сигарету, решив немного подождать.

Дело в том, что там, в реанимации, сейчас сидели двое — Сева и Демидыч, обсуждали свои дела, Денис их о чем-то попросил по телефону. Турецкого это не касалось. Но позвонить-то он им тоже мог, разумеется. Что и сделал.

И вот наконец дождался. Распахнулись сразу обе двери, и из тамбура слишком резво вышел, даже как будто слегка выпрыгнул, неожиданно резвый такой адвокат. Он споро сбежал по ступеням, обернулся, словно желая что-то крикнуть, но передумал и уверенным шагом, непринужденно размахивая полами длинного плаща, направился к машине.

Когда он отъехал подальше, Турецкий набрал номер его мобильника:

— Зорий Августович, попробуйте для начала помочь с пенсиями семьям погибших. Но только не перестарайтесь, ведь точно поколотят. Всегда ваш…

ЭПИЛОГ

Две недели спустя, в самый разгар еще не санкционированной Избиркомом, но уже тем не менее начавшейся пиар-кампании по выдвижению кандидатов в краевое Законодательное собрание, город удивило известие — задержан и препровожден в Следственный изолятор по подозрению в организации ряда «заказных» убийств известный предприниматель Николай Степанович Бугаев. Левая пресса немедленно объяснила своим читателям, что несостоявшийся кандидат в законодатели является известным преступным авторитетом по кличке Колян Бугай. И на его счету… Далее перечислялись его многочисленные «подвиги». Но самое интересное заключалось в том, что эта пресса давно усвоила великое умение даже о явлениях отвратительных писать взахлеб, так, чтобы читателю нравилось. И не понять было, в конце концов, хороший человек или плохой этот Бугай? Кого он приказывал мочить? Неужели непонятно? Всяких гадов, обокравших простой народ! Партия мелких предпринимателей яростно обрушилась на левые силы, доказывая, что те готовы защищать всяких Бугаев, дающих им средства для существования. И пошло-поехало…

Турецкого вызвал в Москву Меркулов.

Александр Борисович доложил о том, что дело скоро можно будет передавать в суд. Ну а дальше?.. Тут он широко развел руки в стороны, словно собрался взлететь.

— Ты захватил материалы, которые я тебе велел подготовить? — неприлично строго спросил Константин Дмитриевич.

— Костя, не пугай, — со спокойной-улыбочкой парировал Александр Борисович. — Как поют в Одессе — «Вы хочете песен? Их есть у меня…» Выкладывать?

— Не здесь, — лаконично ответил Меркулов. — Тебя пригласят.

— А домой можно? Я сто лет жены не видел, детей, — заканючил Турецкий.

— Какой жены? Каких детей? Босяк, у твоей Нинки — школьные каникулы. И они с Ириной — тю-тю!

— Куда?! А я?!

— А ты сейчас отправишься в Ново-Огарево…

Когда-то для него было бы немыслимой честью получить приглашение президента для личной беседы. Теперь это стало делом. Таким же, впрочем, серьезным и важным, как и все остальные. Которые заслуживали названия — дело. Хотя иной раз даже распитие бутылочки коньяка на пару со Славкой Грязновым было делом важнее важных. Но это — так, попутные мысли…

Президент выглядел прекрасно. Поздоровались, пригласил немного прогуляться по аллее парка. Было тепло, настроение хорошее.

Сибирское дело действительно близилось к завершению. Бурят дал развернутые показания. Нашлись свидетели; которые их подтвердили. Обо всем этом неторопливо и сжато рассказывал Турецкий, как бы отвечая на не заданные еще вопросы президента.

— В связи с этим расследованием, Александр Борисович, в регионе возникла толковая инициатива по очистке рядов, силовых и правоохранительных органов. Вашего… дружеского толчка тут нет? — хитро усмехнулся президент.

— Сейчас вся Россия об этом думает. И ждет видимых результатов, я полагаю.

— Да. А в чем вы видите главную причину событий, которые в конечном счете привели там к столь тяжкому, я бы назвал, противостоянию власти и капитала?

— Я недавно в выступлении одного нашего экономиста такую фразу услышал. Во всем мире банкротство — институт оздоровления предприятия. У нас же — институт перераспределения собственности. Я согласен с ним. Большинство из тех, кто владеет собственностью и с кем мне приходилось сталкиваться в процессе расследования, вовсе не думают о здоровье государства. Они все еще перераспределяют. Орлов хотел поставить точку и публично заявил об этом. А для острастки Припугнул, как он это хорошо умел, что если, будут ему мешать, пересажает их всех. Не столько испугались, сколько поверили, что действительно может это сделать. И — результат… У нас недавно разговор возник любопытный. Кто-то сказал, что Орлову на Новодевичке якобы собираются памятник поставить — генерал во весь рост! Впечатляет, мол. А другой заметил: так ведь сущность-то его не в том была, чтобы давить все вокруг себя…

— Любопытно, — президент качнул головой, — что ответил бы генерал…

— Алексей Александрович в самую последнюю минуту своей жизни думал совсем не об этом.

— Да? — спросил президент с легким удивлением. — И вы знаете о чем?

— Он обращался к Богу с просьбой, чтобы не помешали России в ее процессе очищения души, ее воскресении.

— Вот как, — помолчав, сказал президент. — Пусть это будет и нам утешением…

— Он успел повторить последнее слово, как заклинание, несколько раз. И только после этого жизнь оставила его. Наверное, он видел в этом и свое оправдание на Божьем суде.

— Возможно, там… — Президент вскинул голову к макушкам сосен и сдержанно улыбнулся. — Ждет всех… Но у нас с вами, по-моему, нет никаких оснований судить его… Прощай, генерал…

— И прости…

Примечания

1

См. роман Ф. Незнанского «Золотой выстрел» (М., 2001).

2

См. роман Ф, Незнанского «Ящик Пандоры» (М., 1996).

3

См. роман Ф. Незнанского «Заложник» (М., 2003).

4

См. роман Ф. Незнанского «Большое кольцо» (М., 2003).

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Прощай генерал, прости

ПРОЛОГ

Глава первая ПОРУЧЕНИЕ ПРЕЗИДЕНТА

1

2

3

4

5

Глава вторая ИСПОВЕДАЛЬНЯ

1

2

3

4

Глава третья В ОСАДЕ

1

2

3

4

5

Глава четвертая ИГРА ПОШЛА…

1

2

3

4

Глава пятая ПРАВО ВЫБОРА

1

2

3

4

Глава шестая БОИ БЕЗ ПРАВИЛ

1

2

3

4

5

Глава седьмая НЕРВЫ СДАЮТ…

1

2

3

4

Глава восьмая ЗА КАДРАМИ ДЕТЕКТИВНОГО ФИЛЬМА

1

2

3

4

5

Глава девятая БЕЗ СНИСХОЖДЕНИЯ…

1

2

3

4

5

6

ЭПИЛОГ

Примечания