Алла Демченко

Александра: Жизнь и судьба

Глава 1

Мелкий дождь, предвестник скорой осени, моросил с утра. К полудню небо заволокли тяжелые серые тучи. Машины еле ползли, блестя включенными фарами, готовые в любой момент намертво застыть в часовой пробке.

Красникова, как любого нормального водителя, заторы напрягали. Только он старался воспринимать их философски, как что — то неизбежное и само — собой разумеющееся. Каждодневная суета требовала перерыва, пусть даже в такой принудительной форме, как пробки. В такие минуты вынужденного безделья, он отпускал бесконтрольно мысли, включал громче музыку и предавался мечтаниям.

Но сегодня, набрав скорость и матерясь в душе, он вел себя на трассе по хамски, боясь застрять в пробке. Красникову стало глубоко наплевать на сигналы и неслышную брань за закрытыми окнами. Он уже опаздывал на встречу, где решался вопрос «быть или не быть». И никакой шекспировской философии в этом не было. Вопрос жизни и смерти, пусть и отдаленной, касался лично его, Максима Валентиновича Красникова.

Телефон, брошенный на сиденье, задребезжал. Боковым зрением, следя за дорогой, Красников увидел въевшийся в память номер.

— Да, еду я! Еду!

Он нажал на газ и вильнул в средний ряд прямо перед носом старого москвича. Водитель, видать, не привыкший к такой беспардонности, зло посигналил.

Через десять минут он приткнул свой джип в тихой улочке. Воровато осмотрелся по — сторонам и перешел дорогу.

Мужчина, внимательно наблюдавший за Красниковым, презрительно улыбнулся.

— Вы опоздали.

Красников молча кивнул на приветствие и сел рядом с водителем, не реагируя на замечание. С этого момента осталось пережить несколько минут. Встречи были короткими, но за это время успевал разрушиться триллион нервных клеток. Сколько клеток вмещается в понятии триллион, Красников не знал. Только после каждой такой встречи он долго приходил в себя. В смерть нервных клеток приходилось верить не понаслышке.

Максим Валентинович, пока водитель не вышел с машины, завороженно наблюдал за прохожими. С невзрачного офиса выбежали хохочущие девушки. Старушка вела плачущего внука. В маленького человечка было свое маленькое горе. Ему до слез захотелось оказаться в этой разношерстной толпе.

— Как дела? Интересующую информацию, надеюсь, теперь мы сможем получить? — Скрипучий голос донесся с заднего сиденья и вернул Красникова в неотвратимую реальность.

— «Жучок» прикрепил. В конференц-зале, — уточнил на всякий случай Красников и тут же почувствовал допущенную оплошность. Он старался не смотреть в глаза собеседнику, но по тому, как тот хмыкнул, неприятный холодок пробежал по спине.

Никакого указания на счет конференц-зала ему, естественно, никто не давал. Но это здесь, сидя в машине, легко рассуждать, где место «жучка». На самом деле, он даже не помышлял о том, что бы маленькое устройство, похожее на фасоль, с торчащими усиками антеннами, прикрепить в кабинете генерального директора банка.

— Документов у меня нет. Пока нет, — справился Красников. — Но я этот вопрос решу в ближайшее время.

Обещание прозвучало излишне заискивающее. Для полноты картины, не доставало только шмыгнуть носом. Красников незаметно посмотрел на часы.

— Знаете, Максим, как говорят: «плохому танцору…», — вздохнул собеседник. Вы не забыли, на каких условиях погасили свой долг? Надеюсь, вы меня правильно понимаете?

— Я все сделаю. Все как договаривались, — Красников выговорил обещание на одном дыхании.

— Самый крайний срок — две недели. Иначе…

Что могло последовать после «иначе» Красников и сам знал не хуже собеседника. И были это вовсе не пустые угрозы.

— Уж постарайтесь. И обратитесь к Дорохову. Может появиться зацепка. Удачи вам, Максим Валентинович.

Встреча подошла к концу. Триллион клеток разрушился. Жизнь укоротилась на несколько минут. Красников, не смотря под ноги, опустил свои дорогущие туфли в грязную лужу и, чертыхнувшись в душе, не прощаясь, хлопнул дверью. Втянув шею в ворот кашемирового пальто, он быстро зашагал обратно к своей машине.

В эти минуты кроме ненависти он не был способным ни на одно чувство. И эта ненависть имела свой объект и почти десятилетний стаж…

Глава 2

В гостиной непривычно пахло валерьяной и пустырником.

— Давление сто пятьдесят на сто.

Саша привычным движением сжала в руке манжетку. Воздух с шипением вырвался наружу. Стрелка тонометра последний раз метнулась по шкале и замерла на отметке ноль.

— Софья Петровна, бросайте курить. Это я вам как врач говорю. И доживете до ста лет.

Последнюю фразу она произнесла неестественно заучено, скорее по — привычке, не вкладывая никакого особого смысла, ибо и сама не находила этого смысла в таком долголетии. Что хорошего в дряхлости и ненужности, особенно, когда ушли близкие и родные люди? Разве это жизнь? Только человек такое существо, что всеми силами цепляется за эту жизнь. Пусть и дряхлую.

— Это, Сашенька, только в молодости кажется, что жить до ста интересно, — Софья Петровна спрятала под плед сухенькую руку. — Хотя жить хочется. Показалось — умираю. Страшно стало, как последней грешнице. Вот всполошила тебя и Пашу. А раз по твоим прогнозам еще буду жить, то пойдем пить чай, — прокуренный голос заметно ожил.

— Софья Петровна, вам лежать надо. У меня сегодня машина служебная, не могу задерживать. Так что, чай отложим до следующего раза, а вот лекарство сейчас выпишу.

Саше нравился этот старый дом и такая же старая гостеприимная хозяйка. И чай здесь она пила с удовольствием.

Софья Петровна, в качестве пациентки досталась ей по наследству от деда. Впервые она оказалась в этом доме незадолго до его смерти. Считай два года. Они втроем сидели в гостиной, пили чай, а потом приехал…Павел Стрельников. И ее спокойная, размеренная жизнь бесповоротно окончилась.

Через полгода Дмитрий Константинович умер. Как бы она справилась в одиночку с обрушившимся горем, если б не Софья Петровна и Степанков?

За окном под колесами машины прошуршал гравий. Хлопнула дверь машины. Встречаться со Стрельниковым не хотелось. Она быстро выписала лекарство от чего почерк, и без того не разборчивый, превратился в сплошные закавычки. Зачем ей эта встреча?

— Софья! Ты жива?

Голос Стрельникова доносился с прихожей. Было слышно, как он на ходу одновременно снимает обувь и бросает пальто возле вешалки.

— Жива. Станет с меня.

— Может ее в больницу отвезти? — Стрельников кивнул Саше головой в знак приветствия и выжидающе посмотрел куда — то мимо нее.

— Все в порядке. В больницу ехать нет смысла. Лекарство принимать ежедневно — обязательно.

Чтобы не таращится на Стрельникова, Саша опустила глаза в свою спасительную сумку в поисках рецепта.

— Я думала сама купить лекарство, но раз ты здесь — вот — Саша протянула рецепт. — Лекарство купишь. Как принимать — я написала. Софье Петровне волноваться надо поменьше…из-за Васьки.

Не понятная, почти забытая дрожь пробежала по всему телу. Все произошло мгновенно, помимо ее воли. Видение появилось внезапно и длилось всего несколько секунд.

Стрельников внимательно смотрел на Сашу, толи ожидая продолжения истории с котом, толи дальнейших ее предписаний. Так он смотрел на нее всегда: золотая оправа модных очков направлена в глаза, а взгляд фокусируется мимо, где — то на макушке. Ей каждый раз приходила глупая мысль — стать на цыпочки, что бы Стрельников не промахнулся взглядом.

После таких встреч настроение у нее пропадало на несколько дней, не было аппетита и появлялись круги под глазами.

— Да Васька, будь он не ладный, застрял утром в трубе возле Горских. Сколько раз просила засыпать вход. Васька орал на весь поселок. Хорошо Горские были дома, а без Ивана не справилась бы, — Софья Петровна буднично говоря об утреннем происшествии, присела на диване.

— Кормить надо меньше. Васька твой на кота уже не похож.

Тревога отступила. И дурные предчувствия, не покидавшие Стрельникова последние дни, показались ему простой надуманностью.

— Саша, ты сама — то как? Все нормально? Ты на машине, а то подбросили б в город. Ты хотя бы звонила, а то…

Когда звонить и по какому поводу, Стрельников не стал уточнять. А можно звонить без повода?

Саша закрыла сумку, стянув ее на кожаную бечёвку, отчего сумка стала похожей на баул. Где его научили так задавать вопросы, что все ответы, даже самые правильные, были неуместны? Что ему ответить? Все как прежде. Все нормально. Плохо и будет несколько дней еще хуже. Потом пройдет.

От мысли, что Стрельников все поймет, Саше стало жарко и лицо предательски покраснело. Хорошо если б просто покраснело, а то ведь пошло пятнами. Если б она написала рецепт раньше и не рассиживалась, то не попала б в глупую ситуацию, а так…

Спасение пришло неожиданно.

— Познакомитесь, — Стрельников направился к двери и, как ей показалось, нежно подтолкнул женщину в гостиную. — Это… Это…Лера.

Золотая оправа случайно сфокусировалась неправильно. Вместо макушки взгляд Стрельникова уперся в Сашины глаза. Он растерялся. Надо было добавить, что Лера его невеста. Он готовился именно так представить свою спутницу Софье. Как представить Леру Саше он не думал. Правильные слова не ложились на язык. Все до одного.

Кто такая Саша, он не стал объяснять. Он и сам никогда не думал об этом. Она была в их с Софьей жизни и без нее они никак. Он редко ее видел в этом доме, но знал, что она наведывает Софью и, может даже чаще, чем он.

Лера оценивающее посмотрела на Сашу и не найдя ничего, что особо можно оценить, снисходительно кивнула головой. Она всегда так смотрела, интуитивно разделяя всех женщин на две категории: соперница и не соперница. Эта, непонятно от чего смутившаяся Саша, как то сразу оказалась в списке «не соперница». Все в Александре было обычное: средний рост, короткая стрижка, чуть лишняя полнота, ноги как ноги, черты лица не броские. Далеко не красавица. И только выразительные темные глаза смотрели пронзительно. Такой не солжешь. Но именно такой взгляд делал «не соперницу» старше и мудрее своего возраста. Но разве мужчины ценят глаза наполненные мудростью?

Потеряв всякий интерес к Саше, Лера направилась к Софье Петровне. Радушная улыбка, мелькнувшая на ее губах, смягчила черты недовольного лица.

— Подожди, я тебя проведу.

Павел собирался представить Софье Леру по всем правилам, с полным набором правильных слов. И было непонятно, где его теперь ждать толи в прихожей, толи прямо на крыльце. Если б она тогда быстрее выписала рецепт…

— Сколько раз я тебе говорила, пусть Софью Петровну посмотрит профессор Ильин!

Лера догнала Стрельникова в коридоре. Говорила она нарочито громко, что бы Саша непременно услышала и обиделась. Подумаешь, глаза в нее мудрые!

— Так нет, ходят всякие, консультируют. Болезни на котов спихивают. После таких консультаций завтра опять будем тащиться сюда!

— Лера, прекрати. Главное, Софья в порядке. Ну, не поужинали сегодня, но ведь и не последний день живем. Надеюсь. А Саша…

Слышать перебранку было неприятно и унизительно. Она быстро вышла на крыльцо. Возле машины курил водитель.

— Александра Ивановна, домой или в больницу заезжаем? — Кузьмич сделал последнюю затяжку и не найдя куда бросить окурок, неохотно положил его в дорожную пепельницу.

— Домой!

Провести ее до машины Стрельников так и не успел. Он вышел из дома, когда машина уже выехала со двора, мелькнув красным крестом.

— Это родственники приехали или как? Женщина, скажу вам, как в кино!

— Кузьмич, ты бы за дорогой следил!

— Да слежу, слежу…

Машина, дребезжа всеми внутренностями, подскакивала на каждой выбоине, оставляя позади проселочную дорогу.

— Ты смотри, как дорогу разбили! Асфальт лучше объезжать по обочине, — хохотнул Кузьмич, оставшись довольным своим замечанием.

Что дорога плохая, Кузьмич догадывался, но что бы вот так разбилась за пару лет, он и не предполагал. Конечно, он мог бы и не ехать в такую даль, не его это дело обслуживать загородные вызова, но отказать Александре он не мог. Ведь поехала б, как пить дать, на своем «коробченке». А разве это машина, так, одно названье.

Маленькую желтую «Matiz», похожую на разъевшегося жука, Кузьмич шутливо прозвал коробченком. Прозвище к машине, как к человеку, прилипло сразу. Поначалу она сердилась на Кузьмича, но со временем сама иначе как коробченкой, машину не называла.

— Александра Ивановна, а он ничего, да? Нам подходит! А машину заметила? Вот это машина, скажу тебе!

— Кузьмич, не фантазируй! Ладно, машину ты рассмотрел. Верю. Но как ты Его мог рассмотреть в темноте за минуту и определить сразу, что он нам подходит? — Слово «нам» Саша произнесла с нажимом, уже догадываясь, о чем будет разговор.

— Ну, во — первых, двор освещен. Во — вторых, знаешь сколько он свою модель обхаживал? Пока та ноги выставила, пока руку подала, попой повертела. Эх, жаль ты не видела. А, вообще, Александра Ивановна, я тебе скажу так, нашего брата определить не сложно. Просто… Ай, не умею я грамотно объяснить. Ты посмотри! Ямка на ямке! Летают они, что ли в этот поселок? Люди, судя по всему, не бедные живут, а дорогу запустили!

Машину в очередной раз подбросило на кочке. Кузьмич сочно чертыхнулся, но уже через минуту начал объяснять свою теорию. Потом разговор плавно перешел на женский пол, до которого он по жизни был не равнодушным.

Мотор урчал, печка давала тепло и покой. Мысли скакали с одной на другую, убаюкивая Сашу. Она прикрыла глаза. Из глубины сознания всплыл толстый кот, потом лицо Стрельникова. Она давно не боялась своих видений. Откуда они приходили и куда уходили, она не знала и даже не пыталась что — то объяснять.

Первый раз видение появилось в детстве. К деду прибежала насмерть перепуганная соседка. Сбивчивая речь, прерывалась горестными причитаниями. И вот тогда, среди деревьев, нарисованных неуверенной детской рукой и появилось то первое «кино». Саша отчетливо увидела, как соседская Светка ела, как конфеты белые круглые таблетки. И еще она знала, что у Светки несчастная любовь. Что такое, эта самая «несчастная любовь», ей шестилетней, было тогда невдомек.

Светку спасли и отправили в Саратов к бабушке, подальше от стрессового фактора — несчастной любви.

— Дар не страшен сам по себе, если им правильно распоряжаться. Главное — не навредить. Твои желания — это только твои желания и их нельзя навязывать другим. У других свои желания, свои пути, своя жизнь…и ты только…

— Александра Ивановна, просыпайся, приехали!

Сон прервался. Этот разговор с дедом ей снился часто и каждый раз, что — то обязательно мешало дослушать напутствие до конца.

Глава 3

В ресторан, где был заказанный столик, Красников приехал заблаговременно. Часы в холле показывали без минуты восемь вечера. Он автоматически посмотрел на свой «Ролекс».

Дорохов, который по роду деятельности, с таким же успехом мог быть Ивановым или Петровым, внимательно рассматривал меню.

— Вы точны, как ваши швейцарские часы.

Красников, оставив без внимания реплику и заказал, для начала, подошедшему официанту двойной кофе без сахара.

— Мне не нравиться ваша работа. А я вам плачу деньги за нее.

— У вас претензии к работе? — удивился Дорохов. — Здесь полный отчет: где, когда и с кем был ваш объект. Все как вы просили.

Он кивнул на папку, которую Красников вначале принял за меню.

— Извините, я не правильно выразился, — сконфузившись под колючим взглядом Красников.

Официант поставил кофе. Разговор на время прекратился.

— Смените тактику. Мне надо, что бы объект, или как вы его называете, начал нервничать. Не знаю, как это правильно сказать…Потерял равновесие…Заболел. Короче, он должен быть не работоспособным. Чем быстрее это случиться — тем лучше.

— И дороже.

— Само собой.

— Так может не надо особо заморачиваться? Еще доплатите и дело с концом? — серьезно, без тени улыбки, спросил Дорохов.

Если б Дорохов был ясновидящим или ясно слышащим, он бы сам ужаснулся, настолько сильным было желание мужчины сидящим за столиком, убить соперника.

Но «заказать» генерального директора Красников не мог по той простой причине, что страх, живший внутри, был сильнее всего.

Да и потом, какой интерес в его легкой смерти. Погибнет и все. Ни мук, ни угрызения совести. Почти герой.

— Нет, нет, что вы! Только… вывести на время… из строя. Мне все равно как вы это сделаете. Но что бы цивилизованно, что ли… — спохватился Красников.

Смерть, даже если перешагнуть через страх, это очень просто, даже банально. А должно быть иначе: громкий скандал и репутация такая, что в пору охранником идти. Тогда и посмотрим, кто умнее и дальновиднееА быстрая смерть…просто смерть.

Ужин близился к концу. Красников подозвал официанта. Не надеясь, что Дорохов рассчитается за себя, положил деньги в поданную тисненую папку. Официант, профессионально наметанным глазом принял посетителей за старых знакомых, встретившихся через несколько лет, когда при встрече перебрасываются дежурными фразами, спрашивают о здоровье, семье, детях, работе. Может быть и другой порядок, что сути не меняет. Обязательно вспомнят общих знакомых. Под конец пообещают звонить и встречаться, наперед зная, что ничего с обещанного не выполнят.

После того, как Дорохов покинул ресторан, Красников еще заказал чашечку кофе, который здесь готовили отменно, и без особого интереса открыл оставленную папку.

Отчет был основательным, хотя и занимал пять страниц. А чего еще ожидать от трудоголика. Работа — дом, дом — работа. Никаких развлечений. «Что у нас по части личной жизни?» — Красников с интересом пробежал по страничке. «Вот. Женщина приезжала, оставалась на ночь. Сколько раз за неделю? Пару раз всего. Не часто.»

Максим Валентинович внимательно дочитал последнюю страницу. Ничего, за что можно было б хоть как — то зацепиться, в отчете не было.

В следующем файле лежали фотографии. Судя по толщине — то же не много.

Красников, наугад достал первую попавшуюся фотографию. На снимке был запечатлен Стрельников, открывающий служебную дверь. Фотографировали с дальнего расстояния, но профессиональной аппаратурой. Снимок получился четким. Уголки рта немного разъехались, казалось, Пал Палыч улыбался своим мыслям. Большие карие глаза, за тоненькой золотой оправой очков, смотрели строго и уверенно без намека на улыбку. Ежик на голове, тронутый первой сединой, придавал Стрельникову бойцовский вид.

Если б Красников не знал кто на снимке, то мужчину можно было б принять и за преподавателя, какого ни будь затрапезного вуза, и за вышибалу ночного клуба, столь противоречивым он был с виду.

Следующие фотографии были и вовсе не интересные: Стрельников возле своей черной иномарки, роскошно блестевшей лаковыми боками, возле своего дома, выходит с супермаркета.

И только две последние фотографии повергла Красникова в недоумение. Он долго не мог оторвать взгляда, словно не верил глазам. Снимок, явно сделан на какой — то вечеринке. В глубине зала Стрельников стоял возле высокого тощего мужчины, а вот на переднем плане была во всей красе… Лера.

За время, сколько они не виделись, казалось, она стала еще стройнее и выше. Белокурые волосы беспорядочно спадали на плечи, но в этом беспорядке была вся привлекательность. Слегка увеличенные губы, расплылись в улыбке, обнажали ровные белые зубы. Он понимал мужчин, теряющих голову из — за такой женщины. Эх, если б не родственные связи. Но сколько в своих грезах он укладывал в постель женщину, так похожую на Леру.

Последний кадр сделан на даче. И если на предыдущей фотографии Стрельников мог чисто случайно оказаться рядом с Лерой, то на даче Акулиных случайных людей не бывает.

Молодой человек, в джинсах и рубашке на выпуск, стоял полуоборот. Не узнать Стрельникова было не возможно.

Красников еще раз просмотрел фотографии и аккуратно положил в папку.

Глава 4

— Павел, надо было тебе ехать домой.

Софья Петровна чувствовала себя виноватой. Не надо было звонить. Не умерла ж. И даже, если б и умерла, то ничего, из ряда вон выходящего, не произошло б.

— С Лерой получилось некрасиво. Отправил одну на ночь глядя на такси. Могла б остаться здесь. Павел, ты меня слышишь?

— Лера тебе не понравилась.

— Причем здесь это?

Действительно — причем? Разве десять лет назад он послушал Софью? Нет, конечно. Павел потянулся в старом кресле. Он не хотел признаваться себе, что в душе рад, что Лера сама приняла решение вернуться в город без него. И вообще, напрасно он ее привозил. Софья здесь ни при чем.

Он любил оставаться на ночь в этом доме. Любил долго лежать в постели, прислушиваясь к ночным шорохам за окном. И обязательно включал во дворе фонарь, что бы тени от веток шатались на стенах. Думалось в такие минуты на удивленье очень легко и решения принимались самые правильные. Ближе к полуночи радио начнет транслировать классическую музыку и тогда он уснет.

Софья Петровна не спеша накрывала на стол. И Стрельников вдруг подумал, что все это ерунда: и его тревоги, и все дурные предчувствия только плод его воображения. В отпуск надо.

— Летом обещали родители приехать. Сделаем ремонт. Я отпуск возьму. Софья, сколько лет дому?

— Ближе к столетию. Почти мой ровесник. У тебя неприятности?

Софья прокрыла фрамугу и закурила прямо в гостиной, стоя у окна.

— Лена звонила, говорила, что собираются приехать. Правда, не факт, что приедут.

Невестку Софья не любила. Павел во многом был похож на свою мать, такой же: высокий, статный, даже красивый. Но, уверенность, обоснованность, надежность, породистость — все то лучшее, что было у него, по мнению Софьи Петровны, досталось внуку от ее рода.

Сизый, похожий на осенние облака дым, медленно пополз за окно. Софья с нежностью смотрела на седеющего внука, пытаясь в очередной раз понять, когда он умудрился вырасти. Казалось, совсем недавно, всего на год ей подбросили Пашку, а годы — то пролетели…Жизни, как и не было.

Софья Павловна Стрельникова в молодости исколесила почти всю страну, неся на плечах светлые идеи коммунизма. В вечной спешке, за проверками, докладами, отчетами она и не заметила, как семьи не стало. Единственное связующее с мужем звено — сын, вырос. Вначале суворовское училище, потом академия и ранняя женитьба, служба. И приедет ли сын этим летом — вопрос открыт.

Своего мужа, Дмитрия Павловича, она ни в чем не винила. Даже порой удивлялась его терпению. И ушел он в другую семью как — то незаметно. Собрал вещи, которых оказалось не так уж и много, сложил стопками книги…

Плакать в подушку и горевать Софья не умела. Окунулась с головой в работу и как — то пережила разлуку с единственным любимым мужчиной…

За верность долгу и преданность коммунистическим идеям, Софье Павловне высокое руководство выделило квартиру в центре Москвы. Но, подключив все связи, с трудом, но все же ей удалось обменять престижное жилье на клочок земли в Подмосковье. Сколько не уговаривали коллеги отказаться от затеи, Софья настояла на своем. Так в поселке, рядом с дачей генерала Горского, появился дом Софьи Стрельниковой.

Спустя несколько лет, в нем прописался шестнадцатилетний Павел. Софья, толком не вырастившая родного сына, такому повороту событий не обрадовалась. Но вопрос не обсуждался. Старший Стрельников не мог таскать за собой сына накануне поступления у вуз.

Софья Павловна, которая и видела- то внука до этого раз в пятилетку, его свободу не ограничивала, с опекой не усердствовала и только запретила называть себя бабушкой. Столько лет прошло. Павел уже начал седеть, а она так и осталась Софьей.

— Да, ремонт не лишний. Будет где бегать моим правнукам, — вернулась к разговору Софья.

— Софья, не начинай.

— Разве я сказала, что хочу, что бы безмозглые, длинноногие дети носились в моем доме?

— Где ты видела детей с мозгами?

— Правильно. Откуда взяться мозгам, если интеллект передается от матери? Вот я и говорю — будут у меня правнуки только красивые и длинноногие. Всем в мать.

Ну, конечно, он сразу догадался, что Лера не понравилась Софье, как в свое время не понравилась Ирина.

— Софья, ты просто сама мудрость.

Павел, еле сдерживаясь от смеха, поднялся со скрипучего кресла, обошел вокруг стола и поцеловал свою старенькую Софью. Короткие волосы, хранящие знакомый запах табака и духов, щекотали его лицо.

— Мудрость, будет тебе известно, приходит со старостью. А бывает, что старость приходит одна. — Софья сделала последнюю затяжку и выбросила окурок за окно. — Пойдем ужинать.

Лера, подъезжая к Москве, позвонила Борису. Обрисованная в двух словах ситуация, вызвала у собеседника плохо скрываемое раздражение.

А как здесь не раздражаться? Они столько готовились. Чего стоило вложить в голову Стрельникова мысль о браке. И не просто вложить, а так, что бы он принял, эту самую мысль, за свою. И если б не Софья. Будь она не ладна со своей болезнью…

Глава 5

Подперев кулаками подбородок, Саша бездумно сидела в ординаторской. Ей было плохо с самого утра. И так будет еще завтра и послезавтра. Потом станет легче. Жизнь войдет в привычное русло и все станет на свои места. Осталось пережить эти дни. Она знала об этом с того момента, как Стрельников вошел в гостиную.

— Александра Ивановна, вас к телефону.

К городскому телефону, стоящему на посту под неусыпным глазом дежурной медсестры, звали редко. Все давно перешли на мобильную связь, а пациенты и их родственники звонили прямо в ординаторскую. Из близких людей у нее было только два человека: Софья и Степанков. Из родных — мать. Но та звонила редко и только вечером. Верочка стояла у двери и надо было что — то делать, а она сидела и смотрела в окно.

— Александра Ивановна, сказать, что бы перезвонили вам в кабинет или как?

Лучше, конечно, «или как». Она сделала над собой усилие, провела рукой по лицу и, словно очнувшись от наваждения, направилась вслед за Верочкой.

— Добрый день! Андреева слушает.

Телефонная трубка привычно шумела и трещала. Главврач не раз обещал снять номера с блокиратора, но толи денег в больнице не было на лишние расходы, то и руки не доходили, но связь оставалась прежней. Саша потрясла трубку и плотно прижала к уху. Трубка, наконец — то смилостивилась над ней, и в покрасневшее ухо отчетливо долетел голос. Но, будь голос с другой планеты, она, и то, наверное, меньше б удивилась. Стрельников невнятно гудел в трубку, сетуя на связь и на больницу. И было совсем не понятно толи он что — то потерял, толи сам потерялся. Но, не взирая на это недоразумение, он заедет к ней на работу. Она хотела спросить когда, в каком году и в этой ли жизни, но голос потонул в треске, а потом и вовсе пропал. Протяжные гудки стали четкими, помехи пропали. На том конце положили трубку.

— Александра Ивановна, вас можно на минутку?

Верочка с нетерпением дожидалась, пока Саша окончит разговор. Ей не было никакого дела до того, что Саше плохо с самого утра и, что еще будет так же, а может и хуже, еще пару дней.

— Александра Ивановна, — Верочка понизила голос, перейдя почти на шепот, — это правда, что Владимира Ивановича отправляют на пенсию?

Слух о том, что заведующий якобы уходит или его уходят, пронесся по отделению еще в сентябре. Говорили разное. Говорили о грядущей реорганизации больницы, что само по себе, значило сокращение отделений, а, следовательно, и персонала. Всякое говорили. Но, администрация, в лице главврача и его заместителей, стойко хранила молчание и все по немного успокоились. Надежда — самое живучее, что есть в человеке. Надеялись, что пронесет и на этот раз.

— Александра Ивановна, но нас — то не сократят? Как вы думаете?

Ей, конечно, хотелось больше всего уверенно сказать, что неврологии это не коснется. И если б не звонок Стрельникова, она так бы сделала.

— Верочка, вы не беспокойтесь, идите, работайте. Я думаю, это только слухи. Посудите сами, если б решили сокращать, то уже сократили б. А так, бюджет на год принят, так что нечего пока беспокоится.

— А Владимир Иванович, ведь…

Телефон, зазвонил прямо в кармане. Она машинально поднесла трубку к уху, дав понять Верочке, что разговор окончен и направилась в кабинет заведующего.

В кабинете Владимира Ивановича, ничего такого, что подтверждало б догадки или сплетни коллектива, не было заметно. Все было как обычно. Старая мебель, книжный шкаф наполнен доверху всякой макулатурой, которую давно надо было выбросить, и обои не мешало б переклеить. Только Владимир Иванович к окружающей обстановке относился спокойно, скорее безразлично, считая, что вся работа должна сосредотачиваться возле постели больного, а не в кабинете заведующего.

— Как дела? До тебя не дозвониться. Ты, что телефон забыла дома?

— Случайно отключила.

— Ладно, проходи, присаживайся.

Сегодня был тот первый, самый тяжелый день после встречи со Стрельниковым, когда все шло наперекосяк, и не только телефон.

— В меня по — сути два дела к тебе, — Владимир Иванович закрыл папку. — Я только что от главного.

Саша опустилась в кресло, которое столько лет числила за собой и по — настоящему забеспокоилась. Значит, никакие это не догадки и вовсе не сплетни об уходе заведующего.

— Саша, к нам, вернее, к тебе, поступает больной. Я только что от главного, — напомнил Владимир Иванович. — Поступает некий Лагунов Роман. Сын того Лагунова.

Шеф поднял глаза вверх и тяжело вздохнул, как будто такие «логуновы» поступали в отделение первые в жизни. И сразу стало понятно, что будет не столько работы, сколько нервотрепки. Комок, застрявший в горле, стал уменьшаться. С любой проблемой они справятся. С этим можно жить.

Она не понимала, почему люди, имеющие деньги, власть и значимость, обязательно считали своим долгом подсказывать, навязывать свое видение процесса лечения. И когда врач, исчерпав всю аргументацию, просил просто не мешать, не отвлекать — это зачастую и служило поводом к словесным и письменным жалобам родственников в вышестоящие инстанции. Почему никто не чинит самостоятельно чинить холодильник, компьютер? Вызывают мастера. И никто не дает советы как тому быть. Стоят в сторонке. Смотрят затаив дыхание. А если касается здоровя — все готовы лечить, а уж советы давать и подавно.

— Что хотят родственники? Группу инвалидности? Армия? — прервала внутренний монолог Саша.

— Да все дело в том, что уже ничего не хотят, — Владимир Иванович снова открыл тоненькую папку, где, кроме выписок, ничего не было.

— Вот, смотри сама. Вначале лечились у нас, в смысле в Москве, потом в Германии. Вот еще Израиль. И снова у нас.

Владимир Иванович аккуратно сложил выписки и накрыл их широкою морщинистой ладонью. Значит, к этому вопросу они возвращаться не будут.

— А история с ним приключилась, со слов родителей, такая: среди полного благополучия, в расцвете так сказать творческих сил, — легкая едва заметная усталость сквозила в голосе шефа, — мальчик перестал ходить.

— Мальчику — то сколько?

Возраст она всегда уточняла потому, что к категории мальчиков шеф относил все без исключения мужчины не старше пятидесяти лет.

— Мальчик — это я образно. За тридцать. А вот причина…Причина — неизвестна. Зарубежные светила об этом открыто нам не говорят. Но, судя по диагнозу на две страницы, не нашли они причину. Смотри, Александра Ивановна, — Владимир Иванович развернул папку так, что бы Саша могла сама убедиться. — Обследовали очень добросовестно. Почти все показатели в норме, если очень не придираться.

— Эти Лагуновы хотят, что б мы еще дообследовали их сына?

— Сашенька, после такого обследования, мы уже ничего не можем дообследовать. Общее состояние ухудшается, отказывается от еды, не разговаривает, одним словом — собрался человек помирать, а ему не дают родственники. И моя личная просьба, — шеф посмотрел прямо в глаза, — поступает через час или завтра с утра, но в твою палату. И если сегодня, то задержись до приезда.

— Я — то не против, но может лучше к Дуднику? Дудник представит все научные регалии и родители успокоятся. И если такие родственники, как вы говорите, то, может, Елизавете? Она быстро расставить все точки…

— Саша, регалии Дудника помогают только невростеничкам, а в нас не тот случай. Главный распорядился — только к тебе. Да и я бы сам так сделал.

Мелкая незаметная дрожь пробежала по телу и сконцентрировалась между лопатками. Одно мгновение и ординаторская наполнилась непонятным нарастающим гулом.

— Саша, ты меня слышишь? Я видел в главного мадам Лагунову. Та еще дама, скажу тебе. Скандал гарантированный ежедневный. А нам это, скажи, надо? Вот и я так думаю.

Шум внезапно исчез. Голос заведующего стал внятным.

— Но, с Лагуновыми, можно поговорить?

— Я же тебе говорю — уехали они. Все, что считали нужным, сказали главному. С этим вопросом вроде все. И вот еще…

В горле образовался комок. Сердце ухнуло в груди. Пусть сколько угодно скандальных «лагуновых», только не уход Владимира Ивановича. Только не уход.

— Александра… Я ухожу на пенсию, — боясь, что Саша его перебьет, Владимир Иванович поднял руку. — Вопрос уже решен наверху. Я хочу, что б ты осталась вместо меня.

— Владимир Иванович, вы же знаете мой ответ. Это не мое. Я не смогу. Здесь нужен другой человек. Другого склада. Лучше Елизаветы никто не справиться. Вы же сами знаете. Спасибо, конечно. И… я скорей всего уеду в Германию. Мне снова пришло приглашение в клинику. Я должна дать ответ.

— Конечно… Конечно…Раз приглашают, то… решать тебе. Но… мне очень жаль…

Владимир Иванович поднялся из — за стола подошел к шкафу, потом к окну, посмотрел на кактус, попробовал на ощупь землю в горше, так словно этот кактус был тем самым главным, что его волновало. От нервного мельтешения заведующего, у нее разболелась голова. Она смотрела во все глаза на Владимира Ивановича, не понимая, откуда у него, всегда сдержанного и спокойного, взялась эта старческая нервозность.

— Елизавету не утвердят. С ее то характером. А ты еще подумай. Пару месяцев есть в запасе.

Наконец — то Владимир Иванович, сел и немного успокоился. В кабинете повисла тишина.

Первый день после встречи со Стрельниковым близился к концу. В рабочей суете она вспомнила о Павле только, когда увидела его в окно.

Стрельников, прохаживаясь по истоптанной дорожке, периодически посматривал на циферблат. И надо ж, ко всем неурядицам, еще и рецепт потерять. Не найдя в аптеке бумажки с размашистым почерком, он перезвонил Софье, но та, как не силилась, кроме Сашиных наставлений о вреде курения, о лекарстве не вспомнила. Он хотел позвонить Лере, может она помнит, куда он приткнул рецепт, но представив тональность разговора, решил — проще самому съездить в больницу.

Он опять посмотрел на часы. До встречи с начальником внутренней охраны оставался ровно час. Если Саша, конечно, не опоздает на этот час.

Павел еще раз посмотрел в сторону главного входа и боковым зрением приметил припаркованный синий «Опель». Все мысли о женской непунктуальности вылетели с головы. Взгляд прикипел к водителю.

Натянув почти на глаза яркую нелепую кепку, миновав проходную, тот направлялся к охраннику. Судя по жестам, вероятнее всего, он спрашивал куда — то дорогу и получив отрицательный ответ, так же, не спеша направился к воротам.

Мало ли в городе синих «опелей». Он бы не обратил никакого внимания на чужую заурядную машину, если б не события последних дней.

Поздно вечером, едва покинув парковочное место для служебного транспорта банка, за ним тронулся такой же, невзрачный синий «Опель». Еще не поняв до конца, что именно заставило насторожиться, Стрельников переключил скорость и, влившись в монотонно гудящий поток, интуитивно скосил глаза в зеркало.

«Опель» двигался следом, то отставая на три иномарки, то вырывался вперед. Факт, сам по себе, еще ни о чем не говорил. Мало ли кто как ездит.

Переключив скорость и, едва не подрезав черный «мерседес», Стрельников мотнулся в образовавшийся промежуток соседнего ряда, надеясь в душе, что «опель» поедет своей дорогой в левом ряду. Однако, надежды не сбились. «Опель», почти незаметный в общем потоке машин, сразу же перестроился в правый ряд и спокойно следовал, как на привязи, за ним до самого дома. В такую случайность Павел не верил.

А еще, днем раньше, этого водителя он видел возле банка. Лица, конечно, не разглядел, а запомнилась только, не по сезону, яркая кепку, так же натянутая на глаза. Возможно, тот ожидал пассажира, по какой — то причине приехавшего так рано в банк. Мало ли, в кого, какие дела с утра.

Дежурный охранник только плечами сдвинул, мол, кто кроме вас в такую рань ездит по делам. На том все и окончилось.

И вот опять появилась злополучная машина и встреча с незнакомым человеком в многомиллионном городе вообще маловероятная, если это не…слежка. Мысль о слежке, как зубная боль, вдарила в голову. Из — за этой мысли он даже не заметил, откуда, стуча высокими тонкими каблуками по дорожке, старательно подметенной дворником, появилась Саша.

Стрельников не мог взять в толк, как можно ходить на такой высоте не падая, не спотыкаясь, прямо держа спину.

— Добрый вечер! Вот, держи и не теряй.

С кармана темно синего халата, наброшенного поверх снежно белого, появился на свет близнец утерянного рецепта.

— Извини за беспокойство. Я бы тебя подвез домой, но еще дела. Неотложные, — сам не ожидая того, смутился Стрельников.

— У меня еще поступает пациент, — улыбнулась Саша и «гусиная лапка» опять подмигнула Стрельникову. — Софье Петровне привет.

Она стояла перед Стрельниковым, зябко запахнув верхний темно синий халат, не зная как надо уходить и что говорить при этом.

— Ну, тогда до встречи, — Стрельников, весь в своих мыслях, развернулся и зашагал к выходу, ища глазами синий опель.

Машины нигде не было.

Глава 6

По закону подлости Красников столкнулся с генеральным у самой двери.

— У вас проблемы? — Стрельников отчетливо кивнул на огромный циферблат. До окончания рабочего дня оставалось еще полчаса.

— Виктор Афанасьевич звонил. Назначил встречу. Надеюсь успеть, если, конечно, я не нужен здесь.

Заместитель Стрельникову в конце рабочего был не нужен. По большому счету, Красников, как один из заместителей, ему вообще был без надобности. Проку от такого работника никакого, только одна головная боль.

Стрельников всегда старался дать такое поручение, что бы Максим Валентинович обязательно справился или такое, от которого ничего не зависело. И делал он все это не ради Красникова, а только в знак благодарности Акулину, за то, что не позволил племяннику, пользуясь высоким покровительством, сесть ему на голову. К работе Красников относился спокойно, без выпячивания и, а в остальном… Стрельников не знал, какой он в остальном.

Вот и сейчас оправдание придумал на ходу и ведь ничего не скажешь.

Стрельников пропустил выходящего Красникова и направился в кабинет.

Ни на какую встречу с Акулиным Красников не спешил. Телефон Марины уже молчал несколько дней. С того момента, как ему позвонили и назначили встречу, она ни разу не ответила на его звонки.

После всех событий Максим уже не сомневался, что квартиру, скорее всего, Маргарита снимала, и найти ее дело нелегкое, если вообще возможное. И появилась она тогда в казино не случайно. Не могла она все придумать одна, да и проку ей с этого никакого.

Красников чувствовал, как кольцо вокруг него сжимается и это будет просто чудо, если он вырвется с него. Кто — то вел свою жестокую игру и он, Максим Валентинович, оказался обычной пешкой, разменной монетой. В жизни как в любой игре, есть один победитель и много побежденных.

Но когда же он допустил роковую ошибку? А может это никакая не ошибка, а просто так должно было случиться? Он с ненавистью посмотрел вслед Стрельникову. А ведь Пал Палыч нервничает, — отметил про себя Красников. Но это только начало. В каждого своя игра. На этот раз он не имеет права на ошибку.

Стрельников пришел на работу в банк, когда он уже заведовал отделом. Сколько ж он проработал под его началом? Год? Больше?

Он изначально знал, что придет время, и он, Максим Красников, будет генеральным директором банка. Он знал об этом с того момента, когда подвыпивший Виктор Афанасьевич, мечтательно говорил о будущем.

Когда же ему не повезло? Может когда разошлись родители? Но Максиму тогда не было и года. Так что испытать трагедию от ухода отца не довелось. Слишком мал был. А потом, когда подрос, рядом почти всегда был дядя, брат матери, который любил и баловал его, как родного. Но, невзирая на эту заботу и любовь, он перед сном, крепко закрыв глаза, долго мечтал о том, как однажды к нему вернется его родной отец. Он будет такой как дядя. Непременно такой и даже лучше.

Первое невезение случилось в конце девятого класса. Акулины переезжали в Москву. На осень Виктор Афанасьевич планировал забрать племянника к себе. Все было давно говорено, переговорено, но в августе внезапно решение изменилось. Мать кое — как пыталась объяснить, что здесь ему будет легче окончить школу и подготовительные курсы при местном пединституте ничем не хуже чем в Москве, программа то одна. Причина была в другом. Нинель Станиславовна, особо не признававшая бедных родственников, настояла на своем, и властный Акулин забрать Максима не решился.

Правда, часть обещаний Акулин сдержал: устроил племянника в финансовый институт, оплачивал квартиру, помогал с учебой, по большей части деньгами.

Часто звал в гости, но зная неприязнь Нинели Станиславовны к близким родственным отношениям, Красников старался как можно реже появляться в доме Акулиных.

Первое разногласие между ними произошло перед пятым курсом.

Все сложилось одно к одному: летнюю сессию он, по собственной глупости, завалил. О стипендии нечего было и думать. Рассчитаться с долгами было не с чего. Впервые Макс не решался обратиться за помощью, зная реакцию Акулина. Конечно, тот даст денег и утрясет все проблемы, но перетерпеть осуждающий взгляд прищуренных глаз на бульдожьем лице, было настолько унизительно, что на такой шаг Максим решался только в крайнем случае.

Может, только благодаря бульдожьей хватке и удалось Акулину выстоять, заработать, сохранить и приумножить свой немалый капитал, но Максим об этом не думал.

Акулин дал деньги и тут же при Максиме позвонил на кафедру. Он впервые не вдавался в подробности, не читал нотации. Подвох Максим почувствовал сразу.

С летним отдыхом в тот год не получилось. Даже к матери он съездил только на неделю. Акулин впервые потребовал возвратить долг. Даже не возвратить, а отработать. Так он оказался в банке самого Акулина. Работа была не пыльная на должности «пойди, подай».

В конце лета, аккуратно положив зарплату в конверт, Максим появился в приемной Акулина. Деньги тот, естественно, не взял…

Спустя год отношения наладились. На следующий день после выпускного вечера, получив вожделенный диплом, Максим пришел в гости к Акулиным. Окончание института еще раз отпраздновали в тесном домашнем кругу.

Что собираешься делать, племянничек, — подвыпившим голосом спросил Акулин, когда вышли на перекур.

— Буду искать работу.

— Да ты не торопись с поиском. Отоспись, отдохни пару недель, съезди к матери. А потом поговорим о работе.

Судьбу племянника Акулин решил давно, еще до поступления в финансовый институт и к теме поиска работы больше не возвращались. Все было ясно. Работа обеспечена.

Через пару недель Акулин позвонил и пригласил племянника на обед. Радужные мечты не покидали Максима всю дорогу до ресторана. Он четко уже представлял и собственный кабинет, и длинноногую, как в кино, секретаршу. Разочарование оказалось сокрушительным. Ничего из надуманного, ему в ближайшие годы не светило. Обычная работа среднестатистического экономиста в новом, никому не известном банке. Если б был выбор — никогда б не согласился на предложение. Ему хотелось значимости, важности. Но вся беда в том, что выбора как раз и не было.

— Знаешь, Макс, у меня на тебя все надежды, — запивая обед молодым божоле, проговорил Акулин. — Думаю, со временем, ты многого достигнешь. Да и я помогу, чем смогу, а дальше уже и сам. Эх, мне б твои годы, твои возможности, — с сожалением вздохнул Акулин, — Надеюсь, ты оправдаешь мои надежды. Деньги, они знаешь, счет любят. Так что приступишь к работе со вторника, — суеверно предложил Акулин. — А там посмотрим…

На том разговор и окончился. Макс с невеселыми мыслями брел по городу, в очередной раз, прокручивая в голове весь разговор. Работа в захудалом филиале банка, без особой перспективы — все, что мог предложить этот старый денежный мешок — зло рассуждал Максим. Хотя о том, что только благодаря денежному мешку, он смог окончить с горем пополам институт — Красников не думал. Хотелось быстрых, легких денег, кабинет и секретаршу.

Стрельников пришел в банк на собеседование под конец рабочего дня.

Молодой, уверенный в себе, он сразу не понравился Красникову. Клетчатая рубашка, не сочетаемая с твидовым пиджаком, и вылинявшие джинсы бросались в глаза и раздражали. Стрельников спокойно сидел на неудобном стуле, ничуть не беспокоясь о впечатлении, произведенным на работодателей. Не любил Красников таких выскочек всей душой. А Стрельникова действительно не волновала «внешняя сторона» решительно ни в чем. Все, по его понятиям, должно быть удобным и функциональным. Одежда — комфортна, машина — доступна. Телефон для того, что бы звонить, телевизор — что бы смотреть, а не два в одном. Но когда речь зашла о работе, все забыли, что перед ними вчерашний выпускник, пусть и с красным дипломом.

Так думать, как думал Стрельников, критикуя старую банковскую систему, никто из собеседующих, не мог. Слишком революционными взглядами веяло от Стрельникова. Он быстро и красиво чертил карандашом на клочке бумаги заумные стройные графики и кривые, ползущие вверх. Проекты были перспективные, но, как говорят, еще очень сырые. Наивные серые глаза за тонкой оправой модных очков, так не вписывающихся в общий облик, открыто говорили, мол, по — старому смотрите на жизнь, господа.

Он, Максим Красников, заведующий отделом кредитования, был уверенный на все сто, что работы в банке Срельникову не видать. Слишком хорошо за три года он изучил акционеров, их стиль работы. Прямолинейный Стрельников и его идеи на счет реорганизации частного банка, с введением новых структурных единиц, казались бредом сивой кобылы.

Тогда он единственный проголосовал против кандидатуры Стрельникова. Хотя его голос никто не принял во внимание. Главным был Акулин. Он решал все.

Красников залпом допил коньяк. На этот раз его план сработает. Он замарает Стрельникова, он еще покажет, кто есть кто…

План у него был и тогда, лет пять тому, только он допустил ошибку, понадеявшись на неопытность Стрельникова. План сорвался. Но какой был план…

Он продумал все до мельчайших подробностей, нашел мелких бизнесменов, которые согласились ему помочь. Он сам, как заведующий отделом кредитования, отнес на утверждение Стрельникову все необходимые бумаги. Идея была заманчивая. В кратчайшие сроки банк мог получить приличные проценты. А следовательно, и они со Стрельниковым. Но Стрельников, дотошно все изучив, свою подпись под разрешением на выдачу кредита не поставил.

Молодые прохиндеи, почуяв легкие деньги, от плана Красникова не отказались и кредит все же получили в другом банке.

В качестве залога они предоставили несколько грузовых автомобилей МАЗ. Когда срок возврата кредита подходил к концу, те радостно сообщили, что товар, продажей которого он планировал рассчитаться за кредит, уже прибыл и растаможен, что и подтвердили соответствующими факсовыми сообщениями. Осталось только вывезти товар в магазины. Только деньги у них на исходе, а отсюда — проблемы с арендой транспорта. Конечно, они найдут деньги, но на это уйдет время. А если б банк, всего на пару дней, вернет под расписку заложенные автомобили, то дело решиться без промедления. И хотя в банке отлично знали, что фальсификация факсовых сообщений — дело нехитрое, всё же решили пойти навстречу клиенту и закрыли залог. Результат последовал незамедлительно: кредитные деньги безвозвратно исчезли за границей, а МАЗы продались через Интернет.

Как ни странно, но Красников получил тогда причитающийся процент от сделки. Только удовольствие было относительное — его ставка была гораздо выше.

Неудача — тоже хороший учитель.

А через год в банке разразился уже настоящий скандал. Случилось непредвиденное. Банк, выдав поручительство под огромный кредит, был на грани разорения. И, скорее всего так оно и было б, но потом вмешался кто — то сильный мира сего. Скандал быстро замяли. Генеральный директор подал в отставку. Многие догадывались, что его подставили. Начальник охраны банка провел внутреннее расследование, но доказать причастность кого либо из сотрудников так и не удалось.

На повестке дня стоял вопрос назначения нового генерального директора банка…

Перед сном, Красников еще раз внимательно пересмотрел содержимое папки. Отложив две последние фотографии, он мельком посмотрел на часы. Звонить в столь поздний час было б не удобно, если б он не платил за это денег. Облизав пересохшие губы, он без колебаний набрал номер Дорохова. Если то, о чем он думает окажется правдой — у него будет дополнительный козырь. А в какой игре мешают козыри?

Глава 7

В последний раз она видела Стрельникова вчера в больнице, и еще за день до того. С какого дня теперь вести отсчет своим горечям, Саша толком не знала. Если б можно закрыть, а еще лучше стереть, как в компьютере, файл в голове, что бы вообще не думать о нем. Но лицо Стрельникова всплывало в памяти, не взирая ни на какие усилия воли. Она открыла наугад историю болезни, вполуха слушая коллег. Дудник в очередной раз спорил с Елизаветой, доказывая, что сокращение неизбежное и начнут, это сокращение не иначе как с травматологии.

— Глупости! Не сократят. Травмы куда ложиться будут?

— Елизавета Петровна, да никто не думает об этом. Слыхали, они план по травмам не выполнили, отделение почти гуляет? Вот им и сократят койки в первую очередь.

— Поэтом я и говорю, что глупости! Откуда им взять койко — дни, если весна, сам видишь какая была, без гололеда. А вспомни, что творилось в прошлом году.

— Прошлый год главврач — то уже не помнит, а то, что мало больных у них сейчас — видит.

Прошлую весну помнили все. В начале марта растаял снег, а потом резко все подмерзло. Народ падал, получал ушибы, ломал кости, и работы травматологическому отделению было невпроворот. А в конце месяца все повторилось снова.

Все, за исключением главного врача, понимали абсурдность с травматологическим отделением. Что значит — сегодня мало больных, а что будет завтра — ведь никто не знает.

И если б не Стрельников, она непременно переживала б вместе со всеми, строила догадки о том, как эта реорганизация, а проще — сокращение, коснется их отделения, перевыполняющего все мыслимые и не мыслимые койка — дни. Пережить еще один день. Или два? А потом она тоже будет переживать вместе со всеми, и строить догадки, и волноваться.

— Александра, что говорит по этому поводу Владимир Иванович?

— Не знаю. Ничего, вроде…

На подоконнике зазвонил телефон и сразу замолк. Они втроем одновременно повернули головы в надежде, что кто — то ошибся номером и сразу отключился, но телефон ожил снова. Дудник взял трубку.

— Чай без меня не пить, я в приемное отделение. Вроде к нам поступает больной. Или предложить его травматологии, пусть выполняют план? — хихикнул Дудник уже у двери.

— Саша, в тебя глаза несчастные. Ты, что серьезно так переживаешь? — Елизавета прикрыла дверь за Дудником и включила чайник.

— Переживаю. Не знаю, что мне делать с Германией.

Она действительно не знала, что делать. Стажировка в клинике профессора Шульмана оставила неизгладимое впечатление, словно, там, в Германии она столкнулась с инопланетной жизнью. Все у них было какое — то нереальное, начиная от небольшой клиники с ее стерильной чистотой и белозубыми улыбками, до сохранившихся четырехсотлетних домиков в которых жили до сих пор добропорядочные бюргеры. И больные у них были совершенно другие. Поначалу ей и сам профессор казался чудаковатым.

— Знаешь, Лиза, после Германии я стала еще больше жалеть наших больных. Однажды утром такая суета в отделении, ну думаю, кому — то хуже стало за ночь. А оказывается, в пациентки дома кошка осталась одна. Она не успела ее определить в кошачью гостиницу и, представь, все решали этот вопрос, как самый главный.

— И как? Решили?

— Вызвали кого — то из службы толи спасения, толи защиты животных. Нашим бы пациентам да их проблемы.

— Это точно. В меня вот Кравцова отказывается от лечения, и ничего не поделаешь. Муж пропил все деньги. Нашел заначку и пропил. Дочь звонила, просила не выписывать. Постарается где — то найти. Если найдет, конечно.

А еще в нее там почти случился роман. Настоящий служебный роман с ассистентом профессора. Она даже успела подумать, что Вальтер Нойманн именно тот мужчина, который ей нужен. Если б она еще сумела поверить в это.

Вальтер Нойманн… Он был, наверное, настоящим немцем: пунктуальный, педантичный, уверенный, что планета крутится вокруг его страны, целеустремленный в работе и… немного скучный.

Она примет приглашение профессора и поедет в Целле. По утрам на выходных будет пить кофе у открытого окна и рассматривать прохожих. И даже думать будет по — другому. И Москва будет далеко от нее, а следовательно, и Стрельников. И тогда в ее жизни не случится ни первого, ни второго дня после встречи с ним. И она станет свободной и, может, даже влюбится в Вальтера Нойманна. А что…

— Ты можешь себе представить, что бы немцы с утра ломали голову: сократят или не сократят их отделение, если сегодня у них меньше больных чем, скажем, вчера. От наших высокодуховных разговоров они точно свихнулись бы.

Елизавета была права. Ничего подобного в добропорядочных немцев не может случиться. Там даже есть кошачьи гостиницы…

Глава 8

Роман Лагунов безучастно лежал в постели. От прохладной свежести в палате захотелось спать. Пройдет несколько дней и все изменится. Палата наполнится запахом лекарств, больного тела и…тоской. Роман прикрыл тяжелые веки. Придет очередное светило от медицины и будет пафосно говорить, что все в него будет хорошо, что попал он в самую, что ни есть современную клинику с такими возможностями, что и не такие, как он…

Ему не было ни какого дела до других. С того момента, как все случилось, ему не было дела и до себя. Все осталось в той прошлой жизни: репутация, талант и любовь. Свою безупречную репутацию он заработал своим талантом, доставшимся от отца и многократно умноженным на упорство матери. Ни таланта, ни репутации купить нельзя — это он точно знал. Что касается любви… Ее — то, как оказалось, он покупал всегда, даже не подозревая о том.

Дверь открылась еле слышно. Он не стал открывать глаза, пытаясь определить, кто и зачем зашел в палату. Последнее время только это занятие и вызывало интерес.

Возможно, если б та женщина его любила, вместе они бы справились со всем и тогда б у него был бы смысл жить и бороться. От нелепого предположения ему стало смешно и немного щекотно от легкого удара молоточком по полусогнутому колену. Доктор, совсем молодая, пахнущая морем, проверяла рефлексы. Процедура первичного осмотра была везде стандартная. Удар молоточка вначале приходился на локти, перемещался на колени, и оканчивался на голеностопных суставах. Напоследок, тонюсенькая острая игла пробежится по коже, проверяя оставшуюся чувствительность. От этого ровным счетом ничего не изменится. Ему на мгновенье даже стало жаль эту молодую докторшу. Как же ее зовут… Забыл. Он не стал отвечать на ее профессиональные вопросы. Закрыл глаза. Устал.

После осмотра Саша достала с папки тоненькую историю болезни Романа Лагунова, которая со временем обрастет вкладышами консультантов, ежедневными стандартными записями, и разбухнет, как старая домовая книга. Но это со временем… Она еще раз посмотрела на своего нового пациента и сделала первую короткую запись. Обычно истории болезни она писала, как и положено, за рабочим столом, но ее не покидала ощущение, что Лагунов хочет что — то сказать и никак не решается.

Саша вернулась в ординаторскую, окончив утренний обход, который растянулся до самого обеда. Сначала, на посту не могли найти историю болезни Крикунова. Оказалось, что хирург — консультант прихватил ее вместе со своими бумагами, потом пришли родственники Кутепова, и надо было срочно решить вопрос с направлением на ВТЭК, потом…

— Ну, как твой Лагунов? Я мельком его видела в приемной. Тебе не позавидуешь.

Елизавета говорила и быстро печатала, не отрываясь от компьютера.

— Никак. Не пойму, зачем его к нам положили?

— Да, наша больница ему даже по статусу не подходит. А с другой стороны, — Елизавета допечатала последнее слово и повернулась к Саше, — где ему с его депрессией лечится?

— С чего ты взяла, что у него депрессия? Знаешь, кто его смотрел?

— Выбрось с головы. Ну и что, что смотрели? Догадываешься, в какие деньги влетело все это лечение? А диагноз — банальная депрессия. Или в тебя другой?

— Я пока ничего не могу сказать. Он совсем не контактный. Ни на один вопрос не ответил, глаза закрыл и точка.

В глубине души она была согласна с Елизаветой.

— Выходит, у него случилось что — то такое, что болезнь им воспринималась как спасение?

— А я тебе о чем. Так что, отлежит он у нас положенный срок и тю — тю. Снова к светилам.

— Но, родители ничего такого не говорили.

— Ой, Саша, они, может, и не знают, мальчик — то взрослый. А, может, не хотят говорить. В каждой избушке — свои погремушки. Кофе сварить или как?

— Владимир Иванович говорил, что до болезни Лагунов был успешным и даже известным адвокатом. Ты бы видела его. Лежит безучастно. И вся наша неврология вторична. Может, мне его Степанкову показать?

— Что за больной такой объявился? — Дудник уловил конец разговора сразу как открыл дверь ординаторской. — Кому положили? Александра тебе?

В его тоне Саша уловила подвох, а потому неопределенно кивнула головой и отпила горячий кофе. Невзирая на кустарные условия приготовления, вернее на полное отсутствие таковых, кофе у Елизаветы получался сносным.

— Несправедливость вопиющая! Как кто — то стоящий, так Дудник гуляй! А если алкаш с невропатией так, пожалуйста, Дуднику.

— Константин Викторович, он только поступил, Саша даже толком не описала, так что подойди к заведующему и он поменяет Лагунову лечащего. Делов то! И больной весь твой, со всеми родственниками и связями и прочая, прочая…

— А что так? Нет — нет. Если положили к Александре, то увольте. С меня и алкоголика достаточно.

Дудник шутки не понял и начал сердится.

Он единственный в коллективе, кто мог позволить себе выбирать больных. И надо отдать должное, выбирал больных очень правильно, по большей части тех, у кого остеохондроз или подтверждение инвалидности. И почти все женские палаты числились за ним.

Вам женихов надо искать, зачем вам те женщины, а я душу отвожу.

Никто ничего не имел против. Справлялся с невростеничками Дудник отменно, никто не жаловался и в следующий раз, они норовили только лечиться у «своего» доктора, которым и был Дудник. От тяжелых, непонятных больных, с неуточненным диагнозом он умело отказывался, ссылаясь на какие — то фамилии и звонки сверху. Получалось даже коллегиально, почти благородно. Вот и теперь, зная, что самые тяжелые больные обычно у Саши, сразу перевел разговор о перспективных женихах.

Елизавета посмотрела на Александру и рассмеялась. Думали они об одном и том же.

Глава 9

Небо заволокли осенние тучи. Стрельников подошел к окну, выходящее на внутренний двор. Машин, стоящих с утра впритык, стало заметно меньше. Сотрудники начали разъезжаться по домам. Впереди их ждали два законные выходные. Он тоже, сколько себя помнит, любил конец пятницы. И вовсе не за не за сулящее безделье. Эти два дня он мог заниматься, чем душа пожелает. А желала она все чаще кабинетной тишины и хорошей книги. И если б кто спросил, не утомляет ли его одиночество, он бы только удивился б такому вопросу. Что можно постигнуть в суете…

И впереди у него тоже два дня заслуженных выходных, но Стрельников, смотря на машины, силился, вспомнить, когда появилось это липкое и неприятное чувство внутренней тревоги. Тревожиться, по сути, не было причины.

Поначалу Стрельникова в банке недолюбливали. Долго судачили в курилке по поводу внезапного назначения. Строили догадки, сплетничали. Да так, что сами потом пугались своих сплетен. Ждали резких кадровых перемен. А как же, всем известно- новая метла метет по- новому. Все было как в любом коллективе. Он обо всем догадывался, некоторое время даже переживал, пока рабочие проблемы не захлестнули с головой.

Одни говорили, что не справиться. Зелено — молодо.

Он ни с кем, ни какие счеты не сводил, никого не уволил. Некоторое время все оставалось по — старому. Новое пришло постепенно, без резких движений, как что — то само собой разумеющееся. Вначале он создал маркетинговый отдел, потом сформировал комитет кредитного риска. Он догадывался что, кто — то из старых, бдительных кадров нововведения осуждал и даже не поленился «настучать» учредителям. Он ожидал директив, но нисколько не тревожился о конечном решении Акулина. Умный — поймет, а если не поймет…

Акулин оказался тертым калачом. «Стрельников делает сегодня то, о чем другие будут завтра еще только думать, — однажды, в колуарах, озвучил свою мысль главный держатель акций. Если бы среди нас, господа, был бы профессионал банковского дела, он бы возглавил банк. Так, что хорошо, что Павел оказался у нас, а не в конкурентов». После замечания Стрельникову больше никто работать не мешал.

Другие, в основном женщины, решали только один животрепещущий вопрос- с кем станет спать. Об этом говорили на работе, дома — по телефону. Ждали с нетерпением. Присматривались, прислушивались. Одним словом — женщины.

Стрельников придерживался иного мнения. Работа и постель — вещи не совместимые. И, не взирая на это, о нем не переставали говорить, пытая надежду. Спокойный, уверенный в себе, с едва заметной сединой, а главное, холостой, Стрельников не переставал волновать одинокие женские сердца.

Третьи, ждали, кого приблизит, выделит, допустит, так сказать, к телу.

Но Стрельников знал, если не всему, то многому истинную цену, поэтому не старался оправдать ни чьих надежд. Особо дружеских отношений ни с кем не заводил. Ко всем относился ровно, уважительно, неукоснительно придерживаясь положенной субординации. Во всех, без исключения, ценил профессионализм. Непрофессионалов, начиная от уборщицы и до заместителей, кроме, пожалуй, Красникова, в банке не было.

За промахи распекал безбожно. Снимал очки в золотой оправе, сжимал пальцами переносицу и убедившись, что очки действительно снял, начинал монотонный разнос. Голос никогда не повышал, не унижал, не давил, но «ковра» боялись все без исключения.

Единственный человек с кем был на «ты», да, и то один — на — один — Говоров. Стас Говоров — начальник внутренней охраны банка. Что тесно связывало генерального с начальником охраны — никто не знал. Может родственник, может…

Через пару лет Стрельников создал под себя профессиональный и креативный коллектив и противостояние успешно завершилось в пользу генерального.

Тревога, такая же серая и невыразительная, как серость за окном, разливалась по телу, холодила кожу между лопаток. Когда она появилась?

На работу он приехал как всегда, раньше всех. По дороге прокручивал в уме распорядок предстоящего рабочего дня. Тренировка мозгов дала свои плоды Он давно не нуждался ни в каких напоминаниях секретарши и старался все запланированное обязательно выполнять. Когда удавалось сделать больше того — радовался как мальчишка.

В кабинете на столе лежал конверт — приглашение на спектакль. Секретарь положила уже после его ухода. Он повертев его в руках сразу отнес в приемную. Пусть завзятая театралка порадует себя. Год назад банк спонсировал гастроли молодежного малоизвестного театра и с тех пор главный режиссер присылал приглашения Стрельникову на каждую премьеру. Режиссёр оказался довольно плодовитым и приглашения Стрельников получал несколько раз в год, но времени ходить в театр, совершенно не было. Лера театр не любила.

Что любит Лера? Любит ли он Леру? Стрельников о высоких материях старался не думать. С ней хорошо в постели. Может этого и достаточно, а остальное…не важно. О чем они говорили? Надо было б позвонить и извиниться. Что она нашла в нем? Если б ей нужны были б деньги, тогда все понятно, а так…Ему без малого сорок лет и в женское бескорыстье, а тем более, в любовь, он давно не верил.

Резкий стук в дверь вывел Стрельникова с раздумья. Говоров, всегда подтянутый с военной выправкой, которую не мог скрыть никакой штатский костюм, вошел в кабинет.

— У нас проблемы.

Говоров мог бы о проблемах и не говорить. Уже по тому, как он сел и начал барабанить пальцами по столу, Стрельников знал — у них проблемы. — Боюсь, серьезные.

Слушать о проблемах в конце пятницы, Стрельников не хотел. Он тоскливо посмотрел в окно.

Первый раз они встретились «сто лет назад», на завершающем этапе десятилетней афганской кампании в провинции Паки: только что получивший звездочку майор разведки Станислав Говоров и рядовой Павел Стрельников. Профессионал и четверокурсник…

О том, что блокада Хоста прорвана и в город двинулись с продовольствием первые машины, Говоров и Стрельников узнали в полевом госпитале.

Пятнадцатого февраля, советская сторона, выполнив женевские соглашения, покинула территорию Афганистана.

На последний курс Стрельников вернулся повзрослевшим на десятилетие, с едва заметной сединой на висках и легким налетом цинизма. Однокурсники с детскими размышлениями о жизни стали не интересны, девушки утомляли, и ничего не оставалось делать, как учиться. О войне он никогда не говорил, но она долго врывалась в его беспокойные сны. Он просыпался весь мокрый и никак не мог понять, где он. Потом все прошло. Война перестала сниться.

Колесо спустилось в самый не подходящий момент. Он опаздывал на встречу. Рассудив, что на метро будет быстрее, чем поймать такси в час пик, Стрельников, отвыкший от общественного транспорта, спустился в подземку. Втиснувшись в переполненный вагон, он напряженно прижал к себе портфель, боясь, что бы, не дай бог, какой ни будь ворюжка, не вытащил бумаги. На станции «Смоленская» новая волна народа бесцеремонно его оттолкнула от двери и сжала со всех сторон. Он бестолково пытался выдернуть портфель, чувствуя, что деликатная кожаная ручка долго не выдержит такого варварского обращения. Будь — что будет, он с силой дернул портфель, основательно зацепив чью — то штанину. Мужчина бомжеватого вида повернулся. Мутные глаза пытались сфокусироваться на лице Стрельникова, но видать картинка расплывалась. Мужчина мотнул головой и начал протискаться поближе к выходу. Стрельников прижал, наконец — то портфель к себе, и успокоился. Выйти на станции вслед за мужчиной ему не удалось. К выходу надо было готовиться заранее. Метро — это вам не машина с личным водителем.

Стрельников вышел на «Площади революции» и вернулся на «Арбатскую». Мужчину бомжеватого вида он нашел в стороне от эскалатора. Дежурный по станции требовал документы. Мужчина тщетно рылся в грязных карманах, пытаясь найти хотя бы какое — то подобие документов.

Вечером они пили водку в затрапезном кафе: отставной полковник Говоров и бывший рядовой Стрельников. Генеральный директор и… бомж.

После Ельцинских реформ, найти работу таким профессионалам, как Говоров, оставшимся за бортом жизни, оказалось делом не простым, если вообще возможным. Конечно, в неспокойные девяностые, как никогда, требовались люди умеющие хотя бы держать оружие в руках. Ничего кроме охраны, желторотые работодатели, жующие как заведенные жвачку, предложить Говорову не могли. И он должен был ценою своей жизни защищать этих ворюг.

Где — то через месяц Говорову позвонили. Как его нашли в Москве, он даже не спрашивал. Страна торговала любой информацией — только плати.

Встреча произошла в дорогущем ресторане с заоблачными ценами. Как оказалось, киллер довольно востребованная профессия. Опасна, но хорошо оплачиваемая. Ничего нового или не обычного в смерти Говоров не видел. Жил человек по мере сил своих. И нет…человека. Может он, этот человек, и самая большая мразь на земле, может…

И получалось, что стать убийцей — нарушить заповедь Господнюю и вселенский закон, а стать киллером — только заняться высокооплачиваемой работой.

За родину надо жизнь отдать — так его учили. Это было понятно с детства, и с этим он был полностью согласный. Только зажравшуюся мразь нельзя соотносить с понятием родины.

Вернувшись домой, Говоров напился. А потом и вовсе стал пить. Запои участились.

В один из таких дней, жена, молча собрав необходимые вещи, поцеловала на прощанье запойного отставного полковника и ушла. Только через несколько дней, немного протрезвев, Говоров обнаружил ее отсутствие, да и то — ненадолго.

Со временем, в когда-то уютной квартире с толстыми стенами, высокими потолками и старой люстрой, оставшейся от прежних хозяев, поселились друзья — собутыльники. И жизнь в пьяном угаре текла дальше.

В дни запоя на него наваливались тяжелые беспокойные сны. То опять приходилось куда — то ползти безоружным, таща на себе раненого и вокруг никого не было. То он попадал в плен к душманам и стрелял в таких же, как сам, пленных. И просыпался от автоматной очереди, пущенной по своим же солдатам.

Иногда, Говоров просыпался от легкого прикосновения чего — то мягкого, отвратительного. И с ужасом смотрел на тараканов, бегающих по комнате с большими человеческими головами. Избавиться от этой нечисти помогал только глоток водки. Но подняться с постели и сделать шаг к спасительной бутылке не давал почти животный страх. Съежившись, укрывшись с головой прокуренным пледом, Говоров с нетерпеньем ждал утра. Утром тараканы, корча рожицы, исчезали до следующей ночи.

Понятно, как бы сложилась дальнейшая судьба бывшего разведчика, если б не та случайная встреча в метро.

Через неделю после встречи, Стрельников определил бывшего командира в частную клинику. Больница закрытого типа, чем-то напоминала сказочную страну. Все в ней было самостоятельное, автономное, стерильно — чистое до неприличия. И покинуть ее, как и мультяшную страну невыученных уроков, было не возможно, не сдав экзамены.

На третий день, после отмены спиртного, у Говорова случилась классическая «белая горячка», впору показывать студентам. Мало того, что он гонялся за чертями по отделению, так еще и порывался спасать медсестричек. Все закончилось тем, что охранники буйного пациента еле скрутили, понеся при этом физический и моральный ущерб.

На следующее утро Стрельников все возместил. Скандала вроде и не было.

После интенсивного курса терапии, Говоров начал приходить в себя. Ежедневные пробежки и занятия в спортзале приносили бодрящее чувство кажущейся свободы. Единственное, что портило эту сказочную жизнь — занятия с психотерапевтом. Вальяжный, уверенный в себе Степанков, вначале раздражал Говорова до скрежета зубов. Копание в душе было не только противным, но и очень болезненным. А потом свыкся. Даже стало интересно узнать, кто же на самом деле этот человек под фамилией Говоров. Все не так просто, как казалось…

Через год, истратив уйму стрельниковских денег, Говоров был представлен всему честному народу банка. Начальник внутренней охраны, полковник в отставке, Говоров Станислав Алексеевич.

— Вчера вечером, часов в одиннадцать или около того, я проезжал мимо банка. — Говоров медленно взвешивал каждую фразу, — В приемной мелькнул свет. Я сразу набрал тебя.

Стрельников вспомнил, как Софья начала ворчать, что спокойно поговорить не дадут. И говорили они тогда, кажется, о детях. И он сразу подумал, что так поздно может звонить только Лера. Но она так и не перезвонила. Значит, рассердилась. Это надолго. И он толком так и не понял, зачем звонил Говоров.

— Я прошелся по всем этажам с охранником, но везде было тихо и темно.

— Стас, может тебе просто показалось?

— Хотелось бы верить, Паша. Но с утра я проверил еще раз все закоулки. И нашел, — на разжатом кулаке лежала малюсенькая коробочка. — Как тебе такая находка?

Прослушка — не последняя модель. Купить такую — не сложно. А прикрепить ее могли только наши сотрудники. Знаешь, где я ее нашел? Под столом в конференции зале.

Стрельников побледнел. Не надо иметь специальное образование, что бы понять — в концеренц — зале бывает масса народа, да еще не известно, сколько уже работает «жучок».

— И, что теперь? — голос Стрельникова был ровным.

— Думаю, лучше всего, вернуть находку назад. Пусть думают, что мы не в курсе. Распорядись, что бы принесли все личные дела недавно уволенных сотрудников. Начнем с них. Завтра вечером подъеду к тебе. Проверим на всякий случай и квартиру.

Вопросы и догадки вихрем проносились в голове, от чего Стрельников никак не мог сосредоточиться. Настроение на все выходные бесповоротно испортилось. Не хватало только еще найти «прослушку» в себя дома. От мысли, что кто — то чужой заходил к нему в кабинет, рассматривал его вещи и фотографии на стенах, переставлял книги, стало особенно неприятно.

В дверь несмело постучала секретарь. Виолетта всегда так стучала в конце рабочего дня накануне выходных, когда шеф в последний момент озадачивал работой, которая не может ждать до понедельника. Она прижала папочку. Зачем, скажите, личные дела уволившихся работников? До понедельника не подождут?

Зачем личные дела уволенных работников, Стрельников и сам не знал.

Виолетта Максимова, с которой ему без всякого сомненья повезло, ждала дальнейших распоряжений.

Высшее образование, знание языков, пунктуальна, организованная в работе — настоящая находка. Единственное условие, которое он поставил в самом начале перед «находкой» — никакого декольте с выпадающей грудью и мини юбок. Поначалу ей было жаль, что ее — то прелести так и останутся никем не замеченные, но со временем с деловым костюмом свыклась, почти срослась. Поправив очки, Виолетта протянула Стрельникову папки.

— Пал Палыч, вам звонит женщина. Переключить? — Виолетта положила папки на стол и ждала дальнейших распоряжений. Лучше б, конечно, эта женщина не позвонила, а зашла лично. Тогда никаких распоряжений не последовало б и она спокойно ушла б домой.

— Да. Переключите и занесите эти папки Говорову. И вы свободны.

Стрельников хотел еще пожелать хороших выходных, но только улыбнулся, как всегда, вежливо и сухо.

Виолетта Говорова побаивалась. Его побаивались все. Если б не слишком проницательный серьезный взгляд, то Вячеслава Алексеевича можно назвать даже привлекательным мужчиной. Он смотрел в самую глубину души, и казалось, видел всех насквозь. Если, ей, Виолетте было порой не по себе, то что и говорить о других.

Стрельников взял трубку городского телефона, точно зная начало разговора. Из телефонной трубки повеяло холодком. Лера сердилась за вчерашний вечер, за поездку к Софье. Но разве Софья планировала заболеть именно в тот вечер, когда он собрался сделать ей предложение. Ему надо было позвонить Лере еще с утра. Надо было позвонить и извиниться, пригласить куда — ни будь поужинать, потом поехать к ней и остаться на все выходные.

Но ни того, ни другого Стрельников не сделал. Когда многословный поток упреков иссяк, он собирался сказать Лере, что едет опять в Калинино, что… На том конце, не прощаясь, Лера нажала отбой…

Глава 10

Дождь начал сеяться сразу, как только Саша вышла с метро. Холод быстро заполз под куртку. Надо было, не раздумывая, ехать машиной. Получилось бы значительно дольше — за то теплее. Такую погоду она любила, но исключительно сидя в кресле, завернувшись в мягкий, теплый плед.

К старому дому на проспекте Вернадского от метро она добралась насквозь продрогшая минут за десять. Звонок Саша нажала минута в минуту оговоренного времени. Юрий Николаевич Степанков, отличавшийся патологической точностью, дверь открывать, явно не спешил. Она позвонила еще раз и прислушалась. За дверью послышались шорохи, что-то со стуком упало. Дверь, которую Саша помнит лет сто, открылась, и на пороге застыл растрепанный Степанков.

— Ты что не один? Мы же договаривались… — в голосе Саши звучала обида.

— Давай, ты… это… — Степанков пригладил торчащие волосы, пытаясь придумать оправдание. — Здесь за углом кафе. Выпей кофе. Смотри, минут десять не дольше. Договорились? — лукаво улыбнулся Степанков, обрадовавшись своей сообразительности. При этом, он даже не извинился, словно договоренности и вовсе не было За дверью послышался женский смех и снова что — то упало.

Пришлось идти к метро «Университет», где на углу за домом располагалось небольшое кафе. Раньше на этом месте, сразу за домом была пивная. Но, когда это было.

С Юрой Степанковым она училась в одном институте на одном курсе, правда в разных группах, но, это никак не мешало дружбе. Одно время Степанков даже пытался ухаживать за ней. Но у нее тогда уже случился роман. Настоящий. Длиною в пять лет.

И еще она очень переживала, что так прямо и откровенно все рассказала Степанкову. К счастью, печаль длилась не долго. Спустя неделю Степанков, как ни в чем не бывало, снова сидел возле нее на лекциях. И она была счастлива, что все уладилось.

Любовь ее захлестнула внезапно и надолго. Тогда она знала — навсегда.

Илья не только ей вскружил голову, но с первого знакомства умудрился понравился бабушке и матери. А вот дед… Дед, был единственным человеком, стойким противником их свободных отношений. Если чувства серьезные — создавайте семью, рожайте детей, стройте совместную жизнь.

Но любовь, как известно, слепа. И никто не знает, за что одних любят, а других нет…

Отношения оборвались так же внезапно, как и начались. С каникул на шестой курс Илья приехал с обручальным кольцом. Ей показалось, что она тогда умерла. Умирала она долго и мучительно. По частям…

За полчаса Саша успела выпить не только чашечку кофе, но и съесть пару пирожных. Они были настолько вкусными, что Саша не удержалась и заказала с собой. Степанков позвонил в тот момент, когда она аккуратно пристроила коробку поверх пузатой бутылки коньяка. Ответить на звонок оказалось делом не простым. Выложив обратно на стол пирожные, Саша нашарила в самой глубине дребезжащий телефон.

Сумку, которая была, как говорится «на все случаи жизни», она привезла с Германии. В последний момент, уже перед самым отъездом, Анжелика Николаевна завела ее в первый попавшийся магазин. Кроме сумок, мелких ярких сувениров и улыбающейся продавщицы, в магазине больше ничего не было. Сумки были невообразимо дорогими, особенно вот эта «на все случаи жизни».

Она могла стягиваться шнурком, превращаясь в спортивную торбу, в которую легко вместилась не только бутылка коньяка, но и коробка с пирожными. Стоило уложить плотное дно, и от мешка не было и следа — обычная деловая сумка, умело декорированная толстым шнурком.

«Возьмешь сумку в руки и вспомнишь, что в Москве у нас сын остался без присмотра — Анжелика Николаевна вручила подарок.

Сын, то есть Степанков, ни в чьем присмотре давно не нуждался, но от подарка отказаться Саша не смогла.

— Я тебе так скажу, — Степанков прикончил последнее пирожное и на всякий случай еще раз заглянул в коробку, — не видя твоего больного трудно даже предположить что — то в серьез. Одно скажу, наверняка у него психологическая травма, а потом уже твоя неврология.

Что — то подобное она и ожидала услышать. Какая — то деталь всплывала в ее памяти, но чего — то не хватало до полной картинки. Что же случилось в жизни Лагунова, через что же он так болезненно перешагнул? Или, наоборот, не смог перешагнуть?

— Ты заметила, что твой Лагунов постоянно чувствует вину перед женщиной или женщинами, не важно. Главное — чувство постоянное, навязчивое, а оно, как известно всем умным людям, самое разрушительное из всех чувств.

— Ну, это я допустим, и сама знаю, что чувство вины разрушительное. А почему вдруг — вина перед женщиной? Может у него вина перед коллегой или перед клиентом, которого обещал спасти от тюрьмы и не спас?

— Согласен. Но, опять же, посуди сама, кого он не воспринимает? Правильно — женщин. Нянечек там всяких, медсестричек, тебя, кстати, то же. А с заведующим хоть немного да общается. А то б ты писала историю болезни с потолка, — Степанков не удержался и рассмеялся. Глаза заблестели. И от этого смеха вокруг было столько тепла и надежды.

— Отсюда, какой вывод?

Степанков прищурил глаза и смотрел на нее так, словно она давно знала ответ сама. Что — то опять пыталось всплыть в памяти, какой — то непонятный гул.

— Правильно, — продолжал Степанков, — надо взять на себя ответственность за свою жизнь. И, пока не будет гармонии в душе, с постели ты его не подымешь никакими лекарствами. Болезнь ему выгодна. Это самозащита сознания. И за эту болезнь сознание будет держаться до победного конца.

Лекция была познавательная, красноречивая. Степанков, похоже, нравился сам себе. Даже глаза заблестели. Возможно, эти глаза, без тени лукавства и сомнения, и притягивали всех тех, кому нужна была помощь этого грузного, неуклюжего человека, способного заглянуть в святая святых — в душу.

— Это, кстати, тезисы с докторской диссертации, — подвел итог без пяти минут профессор.

— О высоких материях я сразу догадалась.

— Кстати, как твой алкоголик поживает, надеюсь в стойкой ремиссии?

Саша вытаращила глаза. Никаких знакомых алкашей у нее отродясь не было.

— Ох, эта ваша девичья память! Ты просила еще помочь своему другу. Помнишь?

Все, что касалось Стрельникова, она помнила. Он действительно просил помочь толи другу, толи просто за знакомому, но положить в свое отделение непрофильного больного она не могла. А Степанков решил все и сразу. И надо ж еще и помнит.

— Ты чего сникла?

— Юр, я наверное, поеду в Германию. Меня приглашают в клинику.

— Не смеши людей. Меня то же, представь, приглашали. Тоска там неимоверная. Как там родители, столько лет живут, не пойму. Даже не думай.

Конечно, ему легко говорить, а у нее третий день после встречи, а на душе все равно паршиво. Почему — то ей казалось, что только в Германии она не сможет думать о Стрельникове. Уже ради этого стоит подписать контракт. Она уедет, а он женится или, наоборот, он женится, а она уедет. От слагаемых сумма, как известно, не меняется.

— Может у меня там мужчина.

— Какой мужчина? Скажи просто — немец, а то сразу мужчина. Ни с немцами, ни с немками жить невозможно. Слишком правильные и пресные.

— Ладно, пока не уехала, ты посмотришь Лагунова?

— Андреева, скажи, я тебе хоть раз отказывал? Конечно, посмотрю. Хоть все отделение пересмотрю.

Степанков вернулся с кабинета с толстой тетрадкой. Бегло пролистав еженедельник.

— Три дня меня не будет. А потом…четверг. Вторая половина дня тебя устроит?

Ее устраивало все. И если б Степанков предложил ехать в больницу прямо сейчас, она, не раздумывая согласилась бы.

А потом всю дорогу до остановки Степанков рассказывал анекдотические случаи из своей практики. Так просто и безобидно мог рассказывать только Степанков. И она перестала себя жалеть.

На лечебном факультете Степанкова знали все или почти все. Невзрачный на вид: не высокий, полноватый, слегка растрепанный, он был душой любой компании. Участвовал во всех студенческих движениях, форумах и попойках.

Резкие перемены произошли, кажется, на четвертом курсе. Очередная дама сердца училась в МГУ на факультете психологии. Высокую, на голову выше Степанкова, очкастую девушку она видела пару раз в коридорах института и даже была лично представлена, после чего и поссорилась со Степанковым. Как можно было променять Машку, ее лучшую подругу, на ту очкастую дылду?

В результате очередного непродолжительного романа Степанков увлекся психологией на столько, что параллельно заочно окончил факультет психологии в том же МГУ. Толи девушка была прирожденным психологом, толи Степанков родился для психологии — неизвестно. Вскоре, между делом, Степанков защитил кандидатскую диссертацию, доказав депрессивную компоненту в судьбе алкоголиков. Потом появились на свет монографии. Пришло признание.

— Машка давно звонила? Как там она?

Саша ждала этого вопроса.

— Нормально. Ты — то Машку знаешь. Вся в делах, в заботах. Звонит раз в месяц. Да нормально все у нее. Работа, дети. Летом обещала приехать.

Она не любила Юриных вопросов о Машке. Она не любила чужих тайн. Всегда напрягалась, боясь сказать лишнее, неуместное.

— Саша, я все хотел спросить у тебя… Давно хотел спросить…Машкины дети…Ну, сыновья Машкины Это ведь мои дети?

Вопрос был настолько неожиданным, что Саша испугалась и остановилась.

— Степанков, что ты хочешь услышать от меня? — вопросом на вопрос ответила Саша. — Машка будет звонить, вот я спрошу, чьи у нее с Олегом дети. Потом тебе скажу. Тебя устраивает такой подход?

Степанков засопел, отстал на полшага и замолчал.

— Не злись. Ты серьезно о немце говорила? Из — за него туда едешь?

Степанков ускорил шаг и дернул ее за рукав.

— Александра, знаешь, это даже не патриотично. И принцев у них точно нет.

Говорить о принцах не хотелось. На счастье за поворотом показался транспорт. Но войти в маршрутку, без определенной сноровки, не получилось. Степанков еле затолкнул ее в троллейбус. Створки с трудом закрылись. Пассажиры плотно прижались друг к другу. Ей с трудом удалось занять место у окна, за которым отдалялся Степанков. Потом, прикрыв глаза, она попыталась представить принца. Но, с принцем ничего не получилось — перед глазами стоял Стрельников.

Глава 11

Проехав почти приплюснутой к стеклу, Саша в который раз пожалела, что послушала Степанкова и не поехала на метро. Нашла, кого слушать. Степанков сам, небось, последний раз ехал в общественном транспорте, будучи еще студентом. Чего она повелась на него, Саша так и не поняла. В этот момент пассажиры, стоящие на ступеньках, чувствуя приближение остановки, навалились всей массой на стоящих впереди себя. Дверь, немного освободившись от тел, сделав надсадные потуги, со скрипом разверзлась. Волна людей хлынула наружу. Живой поток оттеснил ее от окна, подхватил, оторвал от пола и вынес с теплого нутра на улицу. Вернуться на прежнее место, не чего было и думать.

Мелкий холодный дождь отчетливо барабанил по крыше остановки. Она посмотрела на часы, прикинув в уме, сколько еще будет загруженный транспорт. Получалось, около часа, не меньше.

Вывеска на противоположенной стороне, сверкающая огнями, как новогодняя витрина, с близкого расстояния оказалась названием супермаркета. Толкаться в магазине, не самое интересное время провождения, но все же лучше, чем мерзнуть на остановке.

Стрельников припарковал машину возле супермаркета. Уже почти доехав домой, вспомнил, что холодильник не только девственно чистый, но к тому же и пустой. Он пожалел, что так опрометчиво отказался от Софьиных пирожков. Возможно, Говоров откажется от холостяцкого ужина, а если нет. О Говорове он думал, кажется, с того момента, как за ним закрылась дверь кабинета и все мысли крутились возле неожиданной находки. Он пытался думать о другом, что не связано с работой. Он пытался думать о Лере и когда ничего не получилось, заставил думать о предновогоднем заседании акционеров банка.

Заседание проходило ежегодно практически в одно и то же время — в двадцатых числах декабря. Традиция сложилась с момента образования банка. Да и понятно: акционеры хотели перед рождественскими каникулами услышать годовой отчет, планы на следующий год. Все хотели уверенности, перспектив, доходов и прочая, прочая.

Он каждый год то же мечтал о бездумных рождественских каникулах в Севастополе. За последние три года с рождественскими праздниками не получилось. Он представил слякотный город, продуваемый насквозь ветрами. И даже запланировал ничего не делание. Виолетта забронировала два места до Севастополя. И как приговорил!

От навязчивых мыслей, Стрельников опомнился когда его окликнула молоденькая кассир, терпеливо выжидавшая, когда мужчина наконец- то оплатит чек. И только бегло взглянув на счет, светившийся зелеными цифрами на табло, осознал факт своей не платежеспособности. Бумажник и кредитки остались в машине. Надеясь на чудо, он стал шарить по карманам. Очередь, образовавшись за спиной, словно это был единственный кассовый аппарат на весь супермаркет, неодобрительно зашумела. Стрельников беспомощно огляделся вокруг и вдруг, не веря своим глазам, увидел знакомую женскую фигуру.

— Извините, я сейчас, — и, оставив пакет на кассе, Стрельников быстрым шагом направился в торговый зал за своим спасением.

Среди стеллажей, с разнообразной съеденью в ярких коробках и коробочках, не спеша прохаживалась Александра. Оторвавши взгляд от очередного кулинарного шедевра, она с интересом присматривалась к сцене возле кассы. Жесты незадачливого покупателя говорили сами за себя. И было в этих жестах, что то по — детски наивное и знакомое. Она не успела спрятать улыбку, как перед ней появился Стрельников. В походке, в блеске золотой оправы было все так серьезно и трагично.

— Я тебя спасу, при условии, что ты меня подвезете домой.

Она открыла пустую сумку «на все случаи» и достала кошелек.

В огромном магазине, названным на европейский манер супермаркетом, от присутствия Стрельникова стало неожиданно теплее и… тесно. Он стоял в узком проходе, загораживая дорогу тележке, высокий, широкоплечий, в модном коротком пальто, со стороны похожий на мультяшную птицу.

Они еще бесцельно потолкались в узких проходах, пока Стрельников не спохватился. На втором этаже, сидящий возле монитора дежурный внимательно наблюдал за странной парочкой. Нашли место для встречи…

— Как ты оказалась в моем районе? В меня здесь жилище.

Надо полагать, что в том направлении, куда он махнул рукой и находится его жилище. Что собой представляет не квартира, а именно жилище Стрельникова, она понятия не имела. Респектабельный Стрельников, сродни небожителям, и жить должен был где — то не в этом мире. А оказалось, что живет среди людей. От этой мысли Саша растерялась.

Он неожиданно, обрадовался этой встрече. И дело было вовсе не в деньгах, предложенных Сашей, которые она потом отказывалась брать обратно. И он смеялся, пока втиснул долг в безмерную сумку, лежащую на ее коленях. Колени у нее оказались не острые, а округленные и теплые. Ему вдруг стало интересно все: и то, почему она оказалась в его, Стрельниковом, районе и «непонятный больной», который ее беспокоил и она ездила к своему другу почти профессору, почти гению своего дела. И вместо того, что бы думать свои невеселые думы, он вдруг, ни с того ни с сего, начал думать о «непонятном» больном, который не хочет жить, а жить надо ибо…

Неужели, обычная жизнь может наполнять и радовать человека только тем, что она есть и ты причастный к ней? Странно, но такая крамольная мысль ему никогда не приходила в голову. Он удивился своему открытию, пожалуй, нисколько не меньше, чем Галилей, увидев темные пятна на солнце.

Господи, как хорошо, что есть вот такая женщина, которая искренне печется о «непонятный» больном, которому наплевать на всех и вся, на свою жизнь, а он должен бороться, за него должны бороться…

А случись с ним что — то «непонятное», кто будет бороться за него? Если в него такая женщина? Была ли?

А еще у нее у Саши есть настоящий друг. Стрельников его вспомнил сразу, как она назвала фамилию. Он, этот почти профессор и почти светило, тогда ему очень помог. Но отчего — то думать, что Саша была у него, Стрельникову не хотелось.

Домой он Сашу так и не довез. Она попросила остановить возле магазина, где продается черный хлеб с черносливом. Хлеб неимоверно вкусный с крепким утренним кофе. Но его обязательно надо подсушить.

А еще он никогда не пил кофе с черным улежавшимся хлебом с черносливом.

На обратном пути, он петлял дворами, сокращая путь. И успел к приезду Говорова.

Осветив фарами голые деревья, машина Говорова остановилась перед опущенным шлагбаумом. Говоров протянул документы охраннику и заехал во двор.

Как и договаривались, в квартиру зашли молча. Говоров открыл маленьким едва заметным ключом серый чемоданчик и достал небольшой прибор. Обойти огромную квартиру оказалось не таким быстрым делом. Говоров сосредоточенно смотрел на прибор, обходя комнату за комнатой. Наблюдая, как бы со стороны, за происходящим, Стрельникову казалось, что он смотрит плохой шпионский детектив.

— Все. Чисто, — Говоров также бережно и не спеша спрятал прибор в кейс.

— Ты серьезно думал, что мог обнаружить прослушку в меня в квартире?

— Нет, конечно. Но чем черт не шутит. Теперь спокойнее.

— Что ты думаешь, вообще по этому поводу?

— Что я думаю. Ну, скажем так — работал не профессионал. Это первое. Второе — в банке есть человек, который помогает, другой стороне. И третье — кому — то нужна информация. Это пока все. Кстати, ты больше машины не видел?

— Нет. Вроде ничего не было, — раздумывая, не сразу, ответил Стрельников. О странном инциденте он уже почти забыл.

Недели две тому, он варил кофе, одним глазом следя за туркой и смотрел, как воскресное закатное солнце отсвечивалось в окнах соседнего дома. На детской площадке, под строгим наблюдением нянь, бабушек и молодых мам, играла детвора. Последними погожими осенними деньками наслаждались все. Даже кот и тот лениво развалился на свободной скамейке до той поры, пока его не заметили малыши. Он скользнул взглядом по двору и увидел «Опель», сиротливо стоящий около арки. Почти все машины на внутренней стоянке двора он знал. Дешевого опелька раньше он не замечал. Возможно, кто — то приехал в гости или по делам. Водопроводчик, скажем. Но неприятный холодок пробежал по спине. Ему показалось, что это та машина, что так в наглую ездила за ним. Потом приехала Лера и, честно говоря, ему уже было не до машины, ни до сомнений. Когда провожал Леру до такси — посторонней машины во дворе уже не было. На том бы все и окончилось, но для успокоения души, он направился к охраннику, поинтересоваться к кому приезжала машина. Оказалось, что машина приезжала к нему. Молодой парень, еще удивленно посмотрел на Стрельникова: выпил, малость, жилец. С кем не бывает. Утром, Стрельников, первым делом, пригласил к себе Говорова.

— Надо в милицию на всякий случай обратиться. В меня знакомый в министерстве. Нормальный мужик. Поможет.

— Да не серьезно это. И что я скажу, что видел машину, стоявшую возле банка, а обратил внимание только потому, что ехала в мою сторону. А через неделю во дворе стояла и я не уверенный, что та же. Бред.

— Ну, не такой уж это и бред, учитывая, что водитель назвал твою фамилию. Иначе его б дежурный не пропустил бы. Так ведь?

Стрельников молчал. Получается, что кто — то назвал охраннику его адрес, заехал во двор, поставил машину перед его окнами и пошел гулять до вечера.

— Ну, не хочешь в милицию, давай пусть наши проследят за тобой. А ты после работы поездь немного по городу. Лады?

— Если это действительно слежка, а не мое больное воображение, сразу поймут, что я их засек. А так, запишу номер машины, пробьешь по базе, а потом решим, что делать дальше. Знаешь в чем странность, Стас, ведь ездят они открыто, специально, что бы я заметил. Ты понимаешь что нибудь?

Но машина, после разговора с Говоровым, вдруг исчезла. Больше, как не всматривался Стрельников, а знакомого синего «Опеля» нигде не видел. Или кто- то дал команду прекратить слежку или стали следить более профессионально. Получалось одно из двух.

— И так, подводим итог, — голос Говорова непривычно резанул слух. — От тебя что — то надо. Если б нужны были деньги, тебя начали б шантажировать. Выходит не деньги.

— Стас, сейчас любая информация и есть те же деньги. Дело в цене. «Кто владеет информацией, тот владеет миром» — кажется так сказал основатель династии Ротшильдов.

— Может, Ротшильд и прав. Завтра с утра меня не будет. Верну, — Говоров кивнул на чемоданчик.

От ужина Говоров отказался и сразу же уехал. У него были свои личные неотложные дела, о которых не знал ни один человек. От этих дел зависело очень много…

Закрыв дверь за Говоровым, Стрельников первым делом плеснул в бокал коньяк и выпил одним залпом, даже не почувствовав вкус дорогого напитка. В голове прояснилось. Тепло разлилось по всему телу. Немного подумав, Стрельников плеснул остатки коньяка и, с чувством выполненного долга, опустился в кресло…

Итог разговора с Говоровым был не утешительный. За истекшие сутки ничего не прояснилось кроме одного — враг рядом с ним. Подозревать можно кого угодно, начиная от техничек и до самого начальника охраны. Самое противное заключалось в том, что он не мог верить Говорову и не только потому, что по статистике промышленного шпионажа чаще всего утечку информации организовывают, как ни парадоксально, сами начальники внутренней охраны. Он опять вспомнил, что именно Говоров оказался возле банка и «жучок», будь он не ладный, так быстро нашел. И слежка сразу прекратилась сразу после разговора. Может, просто стечение обстоятельств? — размышлял Стрельников».

Неизвестный открывал дверь кабинета. Стрельников отчетливо слышал, как после первого поворота замок слегка заело. Неполадки были около года, но заменить на новый, как — то все руки не доходили. Через мгновение дверь открылась и в проеме мелькнула высокая ладно сложенная фигура. Мужчина уверенно направился к компьютеру, спокойно вставил флешку. Голубой экран немного осветил стол, заваленный бумагами. Человек не спеша, просматривал файлы. Судя по тому, что ничего не копировал — нужной информации в компьютере не было. Стрельников всматривался в фигуру, склонившуюся возле стола, но, по закону подлости, в этот момент зазвонил телефон. Мужчина резко поднялся, зацепив рукавом маленькую статуэтку нелепого амурчика — подарок Леры. Такая маленькая, а столько грохота и осколков — только и успел подумать Стрельников.

Звонок в дверь заставил Стрельникова проснуться, так до конца не досмотрев сон. На пороге стояла соседка. Перегоревшая в холле лампочка беспокоила бабушку, как вселенский потоп…

Глава 12

Роман лежал, уткнувшись взглядом в потолок. За неделю состояние заметно ухудшилось. Черты исхудавшего, небритого лица заострились. Тридцатисемилетний Роман Ильич Лагунов, в недалеком прошлом, известный адвокат, специализирующийся на гражданских делах, еще не умер, но и не жил. Саша откуда — то знала, что второе значительно тяжелее.

Она положила историю болезни на стол. Против ожидания, в палате было свежо. Неприятный колючий холод пробежал по телу и остановился между лопаток. Первое, о чем она успела подумать, перед тем, как воздух превратился в плотный поток, застрявший в ноздрях — нянечка забыла закрыть окно. Палата медленно начала вращаться вокруг невидимой оси. Рыжий ковер стал ближе на столько, что зубчатый узор расплылся. Что бы не упасть, она, нарушая все неписанные правила, присела на кровать больного.

…Спина ныла, тело требовало отдыха. Хорошо, если в автобусе найдется свободное место. Прошлый раз пришлось стоять дорогу. Но зато она сегодня получила зарплату и будет чем заплатить за…

Фары маршрутки блеснули внезапно. Она не представляла, что свет рвущий туман на куски, может быть ослепительным до боли. Больно было не только глазам, болела каждая клеточка, которая раньше была ее телом. Раньше — это когда? Жизнь… назад. Мгновенье тому. Боль, на удивленье, прошла и она с огромным и радостным облегчением поднялась с асфальта. И было уж совсем не понятно, почему так переполошился водитель… или не водитель? Она хотела сказать, что не надо так волноваться, с ней все хорошо, но ее кто — то толкнул. И тогда боль пронзила каждую клеточку в отдельности. Сколько ж этих клеточек? Сто триллионов. Секунда триллионной боли взорвалась. Незнакомка, причинившая боль, на непонятном языке нервно выговаривала что — то мужчине. Но откуда она ее знает? Она недавно видела эти черты лица, оценивающий взгляд…Если б не эта триллионная боль, она бы, точно, вспомнила, где видела эту женщину. Кусочек тела, где билось сердце, уперся в мокрый асфальт. Триллионная боль растворилась в тумане…

Саша с силой вдохнула плотный воздух и… оказалась в палате.

— Роман, она умерла сразу. Больно было только секунду. Вы знаете, кто та женщина?

Она не узнала свой осипший голос. Все тело болело так, словно по нему прошлись катком. В том, что он ее слышит и понимает, Саша не сомневалась. Это его она видела на трассе. И женщину она знала, только не могла вспомнить откуда. А вот погибшую она никогда не видела. Почему она оказаться далеко от города? Что она делала одна, поздним вечером на остановке? Кто такая Тата? Что она должна ей передать? Вопросы болезненно пульсировали в голове.

«В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далёк от всякого намеренного, неправедного и пагубного…» Может это вовсе и не Гиппократ сказал.

— Откуда вы все знаете? Вы кто?

Вопрос Лагунов прошептал одними губами. После долгого молчания в горле запершило, и он закашлялся. Ослабшая рука шевельнулась. Кто эта доктор? Он пытался вспомнить ее имя. Как же ее зовут? Кто дал право ей задавать вопросы? Он и сам знал, как надо задавать вопросы, каким тоном, в какой последовательности. Он был хорошим, красноречивым адвокатом. Он был…

Он ответил на все ее вопросы, кроме одного.

Глава 13

На душе стало легче. Истек третий день после встречи со Стрельниковым. Жизнь, как река, возвращалась в привычное русло. Если б не разговор с Лагуновым. И даже не разговор, а почти исповедь. Только исповедавшись человек получал, кроме прощенье, еще и надежду на спасенье своей души, а она не могла дать Логунову ни первого, ни второго.

От консультации Степанкова, Роман отказался. Чего он боится она догадалась сразу. Он боялся назвать имя женщины, свершившей наезд. Может, так и должен поступать настоящий мужчина? Не выдать, не предать, защитить и беречь женщину? Даже такой ценой. И она ничего не могла поделать. Древние врачи говорили в таком случае «Что бы при лечении — а также и без лечения — я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной».

Внезапно она поймала себя на мысли, что ни судьба Лагунова, ни его здоровье вовсе от нее не зависят.

Конечно, она не только читала клятву Гиппократа, но и торжественно ее давала, правда в измененном современном варианте: «клянусь честно исполнять свой врачебный долг!». Толька как исполнить этот долг по отношению к Лагунову, она не знала.

Холод опять образовался между лопатками. Саша завернулась в плед, пытаясь согреться, а еще лучше уснуть.

Женщина смотрела прямо в глаза, и этот взгляд вынимал всю ее душу. И просьба ее была почти пустячная. Только где она найдет эту Тату? Как передать последнюю просьбу погибшей женщины? И что это за имя такое? Может вовсе и не Тата, а скажем Ната. Где найти Тату женщина не успела сказать. Впереди показались фары машины. Саша закрыла лицо руками и проснулась. Сердце билось с бешенной скоростью.

Выпрямив затекшее тело, она выбралась с кресла. Потом перебралась в дедов кабинет и снова уселась в кресле.

Выходит Тата самый близкий человек погибшей. Скорее всего — дочь, а может сестра.

Если Лагунов ничего не путает, то авария случилась в районе Алабушево. Саша, кутаясь в плед, подошла к шкафу и достала дорожную карту. Женщина погибла сразу. Но это она знает, а ее обнаружил прохожий или проезжий и скорее всего, вызвал «скорую» или милицию. Так кто ж приехал первым?

Саша карандашом обвела на карте район и достала справочник. Холодок меж лопатками прошел и она согрелась.

Ночью снился дедушка. Дед, взяв ее, как в детстве, за руку, вел по незнакомой улице. Саша все хотела спросить, куда они идут, но из-за поворота появилась «скорая». А когда машина проехала, вместо дедушки стояла Лена Кораблева.

Глава 14

Эту ночь Стрельников почти не спал. Тревожные мысли прогоняли сон. Нельзя сказать, что он чего — то боялся, но непонятные события последних недель, выбывали его с привычной колеи и требовали действия. Только он толком не знал с чего начать. Решительно во всем, что не касалось непосредственной работы, он полагался на Говорова.

Вначале не профессиональная слежка или наоборот — велась специально в открыто, что бы заметил. Тогда зачем? Сколько ж это длится? По всему получалось почти месяц.

Стрельников вконец запутался, поднялся с постели и, шлепая босыми ногами по дубовому паркету, направился в кабинет.

Светало. Дождь, моросивший целую ночь, окончился. Во дворе, в свете еще не погасшего фонаря, блестели лужи.

Как он отреагировал на предполагаемую слежку? Начал нервничать. А когда человек допускает промахи и ошибки? Правильно, — ответил сам себе Стрельников, — когда нервничает.

А еще эта прослушка в конференцзале. Что можно такого интересного почерпнуть, с общего заседания сотрудников банка? Если б «жучок» обнаружил Говоров в комнате переговоров, тогда было б понятно…Но, кто сказал, что Говоров его там не обнаружил или лично не прикрепил? От всех этих сомнений по — поводу Говорова ему стало и вовсе противно на душе.

Решение, возможно, не самое правильное и не самое лучшее созрело с последним глотком утреннего кофе.

Он набрал знакомый номер, но скользнув по часам, дал отбой. Безупречное лицо богини, появившееся на табло телефона, исчезло. Позвонить Лере в семь утра, равносильно, что ему позвонили б марсиане. Стрельников еще раз нажал кнопку телефона, что бы увидеть ее лицо. Ничего не изменилось. На него смотрела белозубая красавица, платиновые длинные волосы красиво обрамляли лицо с темными глазами. Казалось, на грешную землю с небес сошла богиня.

Ничего проще, как пожить пару недель в этой богини или нимфы, Стрельников не придумал.

Приняв решение, он начал складывать дорожную сумку, придирчиво оценивая каждую вещь, что бы, не взять ничего лишнего. Он бегло осмотрел шкаф. Достал с полки пару свитеров, несколько футболок, сложил белье.

Странное дело, столько встречаемся, занимаемся сексом, в конце концов. Но, по — сути, совершенно чужие люди. Да и сам хорош. Устраивают необременительные отношения? Устраивают. Все четко, по графику: приехала, уехала. И никаких обязательств. И пустота. А может Лера так ведет себя от неопределенности отношений? Может, действительно жениться, да и дело с концом. Он вел неспешный разговор сам с собой, пока не собрал сумку.

Стрельников прошелся по квартире, отключил, на всякий случай, воду и газ. И уже перед выходом, по — привычке, глянул в окно. На скамейке возле детской площадки скучал молодой человек. Никакого сомнения, в том, что за ним следят, притом открыто, не было. Мужчина, читающий газету в такую рань, выглядел подозрительно.

Оно и к лучшему, — подумал Стрельников. — Пусть знают, что действительно уезжаю». И бросив сумку на плечо, легким спортивным шагом, не вызывая лифт, сбежал вниз.

Вера Дмитриевна, вечная и незаменимая консьержка, с удивлением посмотрела в след Стрельникову. Хотя, спортивный стиль: короткая кожаная куртка, джинсы, спортивная обувь, безусловно, были Стрельникову к лицу, но уж больно не привычно.

Новый облик генерального ничуть не меньше удивил и охранника банка. Стрельников, всегда исключительно вежливым с подчиненными, сегодня кроме дежурного «доброе утро», спросил еще и, как прошло дежурство, чем еще больше поверг того в недоумение. И пройдя лестничный пролет, с опозданием услышал маловразумительный ответ.

Стрессоустойчивая Виолетта даже очки сняла, узнав, что ее шеф, хронический холостяк, педант и трудоголик — уходит на неделю в отпуск.

Стрельников распорядился пригласить заместителей в конференц зал на совещание. И уже к обеду все отделы знали — случилось, что- то экстра неординарное сродни конца света. И только не понятно одно — толи Пал Палыч собирается переходить на новую работу, то ли жениться. Всех любопытных Виолетта успокоила — шеф просто уходит в отпуск.

Катастрофа, сродни конца света — отложилась.

Стрельников в концеренцзал вошел последним. Было неприятно осознавать, что под столом, на том месте, где ты сидишь, прилеплен «жучок» и кто — то внимательно прислушивается к каждому слову. Эта ситуация его внутренне напрягала и нервировала, оттого собрание получилось вялое и ничего не значащее. Он быстро обсудил неотложные вопросы с заместителями. Поговорив еще минут пять, Стрельников открыл папку и дождавшись, когда Войтенко сделает заметку в еженедельнике о сроках подготовки нового тендера, зачитал приказ о назначении исполняющего обязанностями генерального директора банка.

Игоря Стрельников знал еще с института. И сам, когда случилась возможность, устроил на работу. Башковитый Войтенко, за пять лет успел сделать карьеру, и дорос до заместителя.

Покинув конференц-зал, Стрельников облегченно вздохнул. Постоянное чувство, словно кто — то подсматривает все время в замочную скважину, не покидало во время пятиминутки.

Почти до конца рабочего дня он приводил в порядок все бумаги. Стрессоустойчивая Виолетта перенесла ранее запланированные встречи, отменила ближайшие приемы по личным вопросам. Фамилии тех, с кем встреча не могла отмениться, записывала в отдельный блокнот, что бы потом связаться с отдыхающим шефом.

Окончив с текущими делами, Стрельников запер дверь и без особой надежды найти «жучок», осмотрел кабинет, как это делал Говоров. Быстро переставил книги в шкафу, провел руками по резной раме картины, подаренной самим Акулиным. Минут через десять безрезультатный осмотр окончился. Стрельников еще некоторое время посидел, а потом, собравшись с мыслями, включил личный компьютер, не подключенный к сети. Там была всего одна папка. Информация замелькавшая на экране компьютера стоила баснословных денег. И жизни…

За громкими фамилиями известных и влиятельных людей стояли цифры со многими нулями. А впереди выборы. И как можно использовать эту информацию и в чьих интересах, попади она в руки журналистов или криминальных структур, можно только догадываться. Стрельников скачал информацию на флешку. И совершив должностное преступление, удалил все файлы.

Говоров дернул ручку запертого кабинета генерального директора в тот момент, когда тот опустил флэшку во внутренний карман куртки.

Вместе они спустились в гараж. Когда Стрельников сел на пассажирское место, не приметная девятка сливового цвета, мигнув фарами, со служебного въезда покинула банк. Он не утерпел и посмотрел назад. На противоположной стороне от банка застыл синий «Опель». Ощущение полной свободы от надзирателей, приподняло настроение. — Это, конечно, не мое дело, — Говоров прервал молчание, — но зачем ты назначил Красникова и.о.? Или Акулин просил?

Начальника планового отдела, Максима Валентиновича Красникова, в коллективе, мягко говоря, недолюбливали. За глаза называли «акулий глаз». Толи намекали на очень близкое родство с главным держателем акций, фактическим владельцем банка, Акулиным, толи кто — то видел вживую акулу. Но, глаза в Красникова, действительно, были рыбьими. Бесцветные, застывшие и, самое главное, они были лишены того блеска, который делает их человечными. Красников, безусловно, был не глуп, но без того стержня вокруг которого, как у Стрельникова, крутится все. При всей прилежности, была в нем какая — то червоточинка, ущербность, что ли.

— Ты меня слышишь? — Говорову не нравилось молчанье Стрельникова.

— Ты о назначении? Во-первых за пару недель ничего не случится. Если ты имеешь в виду Войтенка, так у него своих дел выше крыши.

— Хорошо, что Красников недолго у руля. Не сработаемся.

За этими разговорами они и приехали на Киевский вокзал. Говоров, подхватив дорожную сумку, шел за Стрельниковым до самого вагона. И уже крепко пожав руку, внимательно посмотрел тому в глаза.

— Ты чего Стас? Давай еще расплачемся, — смущенно выговорил Стрельников.

— Ты там смотри, если что, звони сразу. Ну, бывай.

Говоров подал сумку, скупо кивнув на прощанье, и направился на перрон. Вокзал жил своей жизнью. Спешили провожающие и уезжающие. Таксисты наперебой предлагали свои услуги. Прибывшие в Москву, тщетно пытались сторговаться за проезд. Вокзал шумел, пил кофе и водку…

Говорову было неприятно, что Стрельников ему чего — то не договаривает. Но лучше, что он уехал. Там, смотришь ситуация и проясниться. Стрельников мне не верит. Решил, что я сливаю информацию. Хотя, как бы я себя повел на его месте?

Поезд «Москва — Севастополь» набирал скорость. Пассажиры, наконец — то, постелив постели, притихли по купе. Проводник, буднично проверял биллеты. Было слышно, как бодрым голосом, предвкушая дополнительный заработок, перечислял услуги. Оказывается, кроме кофе, чая и минеральной воды, можно заказать еще спиртное и сигареты, естественно за отдельную плату. Все было, как всегда, при дальнем следовании.

Стрельников наблюдал за мелькающим однообразным пейзажем, и прикидывал, сколько километров отъехал от Москвы, до тех пор пока поезд не начал потихоньку притормаживать. Стрельников приготовил свою дорожную сумку и вышел с купе. Объявили станцию.

— Мужчина, вы куда? Стоим две минуты. Никаких перекуров на улице! Ждать не будем, не надейтесь! — рассерженный голос настиг Стрельникова при выходе с вагона.

— Не беспокойтесь, я выхожу. Приехал.

— Куда приехал? Стоило билет брать! Только места занимают. А потом сами не знают куда едут, — молодая дородная проводница, возмущалась скорее для порядка, радуясь «левому» пассажиру, который займет место в четвертом купе.

Через две минуты, как и обещала бойкая проводница, поезд медленно тронулся вдоль перрона. Стрельников остался один на маленьком полустанке. Привокзальная касса была безнадежно закрыта. И только в зале ожидания, разговаривая в пол — голоса, сидели две женщины.

— Подскажите, как вернуться сегодня в Москву, — присаживаясь напротив них, спросил Стрельников.

— Да как доехать-то? Сегодня уже никак.

— Что значит никак? — перервала собеседницу другая женщина, — Если спешно надо, так дед Матвей может подвезти до разъезда, а там такси возьмешь, если деньги есть. Дерут в три дорога. А коль не спешно, так заночуй у Матвея. Утром уедешь. Только купи сразу бутылку. Без таксы дед не пустит.

— Ты того, не покупай в магазине — сплошная отрава. Лучше деньги дашь на самогон. Помнишь, как неделю назад Полька отравилась? Еле спасли.

И женщины уже не обращая внимания на Стрельникова, повели свой душевный разговор, сочувствуя знакомой Польке.

В Москве Стрельников оказался около восьми вечера и то, можно сказать — сплошное везенье. Дед Матвей был в хорошем расположении духа и главное — не пьян, что случалось последнее время очень редко. До переезда доехали за пол — часа и сразу удалось поймать такси.

Стрельников чувствовал себя комфортно только в своей машине и устал от дороги на перекладных неимоверно. Может, послать все к черту, и вернуться домой. Принять душ, сварить кофе, включить музыку и плюнуть на всех и вся. «Пусть караулят под подъездом, ездят по городу, подслушивают. Стоп! Он резко оборвал свое нытье и позвонил Лере. Против ожидания, трубку Лера не брала. Он потоптался на месте, решая стоит ли ехать к Лере, если ее нет дома.

Ночь надвинулась не заметно. Когда Стрельников вышел из метро, на улице оказалось значительно темнее, чем предполагал. Поймав такси и, назвав по памяти адрес старого друга, Стрельников забрался в салон. Ехать пришлось долго. Аркадий жил на окраине города. Стрельников ехал на удачу, предварительно не созвонившись, боясь нарваться на отказ, что случалось неоднократно, учитывая специфику работы. «Фотохудожник, — просвещал при редких встречах Аркадий, — работает с фотомоделями. А это процесс творческий и глубоко интимный, способный затянуться на двадцать четыре часа. Так, что сам понимаешь — в каждой профессии свои издержки.» Но судя по тону свободного фотохудожника, издержки ему явно нравились.

Стрельников, с надеждой, быть услышанным, не отпускал кнопку противно трезвонящего звонка до тех пор, пока из соседней квартиры не вышла старушка.

— Молодой человек, что ж вы трезвоните на весь подъезд? Уехал ваш собутыльник еще на прошлой неделе, — недовольным голосом проскрипела старушка и моментально скрылась за дверью, не забыв запереться на все задвижки.

«Вот и приехали, — разочаровано подумал Стрельников. Пока остается только гостиница.

Лерин телефон по-прежнему не отвечал.

Гостиница, попавшаяся на пути, ничем не порадовала Стрельникова. Первое, что увидел, подойдя к конторке — объявление «свободных мест нет». Небольшая, полированная под стать столешнице рамочка, лишала поздних посетителей всяких надежд.

— Марина, — Стрельников остановил взгляд на бейджике с именем. — Вы извините меня за назойливость, но, может, есть всего одно место в любом номере, а табличка просто не знает об этом? — заговорщицки понизив голос, продолжал Стрельников.

Девушка подняла брови и, встретившись с мягким, слегка наивным взглядом довольно интеллигентного молодого мужчины, подвигала мышкой, отыскивая что- то в компьютере. Глаза пробежали по экрану.

— Я бы рада вам помочь, но, увы.

Дежурная мило улыбнувшись, и даже, как показалось Стрельникову, развела руками.

С таким же успехом он заехал еще в пару гостиниц. Мест не было, словно, сами москвичи переселились на эту ночь в гостиницы, что бы Стрельников коротал ночь на вокзале.

Он даже деньги предлагал дежурной, неумело протягивая купюру, на которую можно было снять номер на пару дней. Мест не было. Ехать в центр не имело смысла. Стрельников расположился в холле, бросив сумку возле кресла. Похлопав по карману и в очередной раз удостоверившись, что флэшка лежит на месте, достал телефон. Дежурная в очередной раз посмотрела на позднего посетителя. Трубку никто не брал. Музыка оборвалась. Стрельников посмотрел на часы. В полдвенадцатого ночи Лера должна быть дома. Павел терпеливо набрал номер снова. На этот раз трубку Лера взяла сразу.

— Павел? Что случилось?

Голос был совсем не сонный, как того хотела Лера. Стрельников даже уловил хорошо скрываемое раздражение.

— Я приеду к тебе.

В трубке на том конце повисло молчание.

— Павел, ты смотрел на часы? Тебе, что завтра не на работу?

— Я еду к родителям на неделю. Хотел заехать к тебе.

Опять повисло молчание, но только на мгновение.

— Почему ты не позвонил раньше, я б не осталась на ночь в родителей?

— Ты трубку не брала. Ладно. Извини, что разбудил. Вернусь, позвоню.

— Па-аш, а ты точно, не сердишься на меня?

Лера поцеловала на прощанье трубку и отключилась. Протяжный чмок повис в воздухе. У нее кто — то есть. Он думал об этом совсем отстраненно и…спокойно. Потом испугался своего безразличия и снова прислушался к себе.

Может поехать к Софье? Он так бы и сделал, если б в последнюю минуту в голову не пришла крамольная мысль…

Стрельников нашел телефонной книжке номер, по которому звонил то от силы пару раз, и нажал вызов…

Глава 15

Лера вздрогнула одновременно от прикосновений Бориса и внезапно раздавшегося звонка. Даже если б на табло телефона не появилась фотография Стрельникова, она все равно знала — звонит Павел.

Звонок оборвался так же внезапно, как и раздался. Она запахнула халат и села на край кровати.

— Стрельников? Возьми трубку. — Борис зябко натянул на себя край одеяла.

— Не буду. Могу я спать в это время?

Но телефон зазвонил повторно. Пришлось ответить.

Борис молча прислушивался к разговору, боясь пропустить хоть слово. Собеседника он не слышал. Судя по тому, как Лера поджала губы, ничего хорошего не предвиделось.

— Не волнуйся, Стрельников не скоро вернется.

Лера стянула одеяло и щекотно провела ногтями по волосатой груди.

— Погоди, — Борис поймал ее руку и прижал к себе. — В смысле не вернется?

— В том смысле, что уезжает к родителям.

— Как уезжает? Без тебя?

Борис нервно сбросил остатки одеяла и сел на край кровати. Стало жарко. Как все некстати. Больше всего он хотел, что бы эта капризная и своенравная женщина, вышла замуж. Тогда он наконец — то обретет вожделенную свободу и уедет с этой страны. Он бы с радостью и сам женился на Лере. О такой женщине мечтает каждый мужчина. Он бы с радостью женился на ней хоть завтра. Даже если б она не обладала и сотой долей красоты, отпущенной природой. Он готов женился б на любой, были б только у нее деньги. Конечно, Лере, после смерти отца, достанутся миллионы. Но, Виктор Андреевич Акулин, регулярно мелькающий на телеэкране, об мирах иных и не помышлял.

— Борис, ну что ты всполошился. Лучше скажи, как быть с Новым годом? Осталось всего ничего.

Сон прошел, а говорить о Стрельникове ей не хотела. С тех пор, как впервые оказалась с Борисом в постели, она не могла мечтать ни об одно мужчине. Все таки, хорошо, что Стрельников уехал. Пару недель она проведет только с Борисом. Конечно, она будет ежедневно звонить Стрельникову. Конечно. — Слушай, Лерка, может подключить твоего отца? Пусть как — то надавит на Стрельникова, подчиненный как ни как. А?

Новый год Бориса волновал меньше всего. Если б он мог отсрочить приход этого самого Нового года, то праздника пришлось бы ждать полгода, а то и год…

— Не знаю. Хотя, в целом мысль не плохая. Говорить с отцом о Стрельникове нет смысла. А вот с матерью — можно.

— Ты когда съездишь к родителям?

— Тебя только это волнует?

Лера распахнула черный коротенький халат. Красная роза во всю спину на тонкой атласной ткани, медленно сползла на постель.

Свою первую студенческую осень Лера встретила как — никогда отдохнувшей и загоревшей. После, чисто символических, вступительных экзаменов, они с матерью полетели в Турцию. В Москву они вернулись к тому времени, когда партия, возглавляемая Виктор Андреевичем Акулиным, прошла перерегистрацию. Они снова улетели отдыхать на Мальдивы. На этот раз все вместе. Она уже и не помнила, когда семья отдыхала вместе. Наверное, когда жили еще в поселке. Сто лет назад.

Ничем не приметный педагогический институт располагался далеко от центра в тихой почти загородной зоне. Готовил он, как и полагалось, сеятелей всего доброго, светлого и вечного. Единственное, что не нравилось Лере, расположение кладезя науки, до которого приходилось добираться через забитый автомобильными пробками центр. Не нравился ей еще и личный водитель приставленный матерью в качестве охранника. И получалось, что настоящая студенческая жизнь с походами, поездками на дачу и дискотеки в тесном зале, проходила мимо нее, укладываясь в короткий распорядок — дом, институт, дом. Поначалу одногрупники приглашали с собой, но учитывая постоянные отказы, со временем перестали обращать на нее внимание.

Среди опостывшего однообразия и появился в ее жизни невзрачный Иван Кулешов. Будь у нее больше свободы, вряд ли она обратила б на него внимание. Но, как говориться, на безрыбье и рак рыба.

Дружба завязалась совершенно случайно. Подробностей она давно не помнила. Да и Кулешова, встреть на улице, скорее всего и не узнала б.

Любовь получилась трогательная, не современная, робкая и беспокойная с прогулами лекций и смущенными поцелуями в ближайшем кинотеатре. Сколько б длились безвинные отношения — неизвестно, но в конце мая родители уехали в санаторий на неделю, оставив ее под бдительным глазом водителя и охранника в одном лице. А потом, все — таки, уступили ее просьбам пожить до их возвращения на даче. Да оно и правильно: свежий воздух, природа. Где найти лучше место для подготовки к летней сессии?

Ваня тогда приехал к ней в первый же вечер. И остался на целую неделю…

Лера вернулась с ванной. Прислушалась к ровному дыханию Бориса.

Экзамен после совместной с Иваном подготовки, она чуть не завалила.

Странно, но вопросы она даже теперь помнила, что — то было о реформах и перестройке. Круглая отличница и вот, пожалуйста! Еле выкрутилась! И только зазубренная в последнюю ночь «реформа» и «перестройка» принесла неожиданную ей «четверку» среди сплошных удовлетворительных.

— Деточка, четыре вам не потому, что вы плохо знаете, а потому, что не понимаете, — все же сжалилась пожилая профессор, пролистав зачетку подававшей надежды студентки.

За два года она выучила Павла наизусть. Но было в нем что — то такое, как в том билете. Кофе пил крепкий, но зачем молоть старой ручной кофемолкой, скрип которой мог разбудить пол подъезда — нет, не понимала. К деловым костюмам Стрельников со вкусом подбирал рубашки, галстук и обувь. Вначале, она даже подозревала женскую опеку. Обувь только от «Berluti», которую Стрельников любил за благородный дизайн и отменное качество. Понятно, ручная работа, созданная как произведение искусства мастерами — сапожниками, срастается с кожей хозяина и носит его как ковер — самолет. С этим все понятно. Только зачем еще костюм и на работе держать?

А тогда, узнав о беременности дочери, Нинель Станиславовна немедленно потребовала виновника в дом. Ужин прошел, на удивленье, спокойно, по — домашнему. Говорили больше об институте, перспективах будущей работы, поддерживая благородное стремление Ивана преподавать математику юным дарованиям. Потом перешли к политике. Нинель Станиславовна, подавая чай, не преминула спросить, где и как, а главное на какие деньги будет жить молодая семья с ребенком. Ответ будущего зятя был четкий и лаконичный. Жить будут как все. На зарплату. Учителям платят сносно, да еще можно взять дополнительные уроки и репетиторство. И напрасно Лера наступала матери на ногу, пытаясь прервать унизительный допрос. Но остановить Нинель Станиславовну ей не удалось. Казалось, не состоятельные ответы будущего зятя, только радовали материнское сердце.

После ухода экс — зятя, Нинель Станиславовна пила валерьянку. Вначале попросила накапать двадцать капель, как прописано в рекомендациях, а потом, поразмыслив, вылила остаток в стакан, который с замиранием сердца подала Лера.

Приговор родителей, как дарственная, оспариванию не подлежал. Вердикт состоял с двух коротких слов — не пара.

Не мог вписаться провинциальный Ванечка с его желанием учить уму разуму не разумных детей в стройную жизненную систему Нинель Станиславовны. Нельзя сказать, что, Акулин, как глава семьи, был на стороне жены, нет. Ранний брак дочери не приветствовал, но будущий зять ему понравился. Ну, а то, что дочь беременная — это, извините, женские дела, решил для себя Акулин и больше к этой теме не возвращался.

В городскую больницу на улице «Лесная» дробь — шесть, Нинель Станиславовна привезла Леру по договоренности рано утром, задолго до начала рабочего дня. В пустой приемной их уже ждала заведующая первым гинекологическим отделением. В каком — то полуобморочном состоянии от бессонной от слез ночи, Лера добрела до гинекологического кресла. А потом провалилась в черную бездонную дыру. Падать сначала было больно, а потом безумно страшно, пока из звенящей темноты не появился светлый лик ангелочка. Прикосновение его маленьких ручек остановило бездонное падение. Лера силилась определить мальчик или девочка спасли ее жизнь и не смогла. Руки ослабли, и маленькое лучистое тельце отдалилось в пропасть, только глазки с недетской мудростью с горечью смотрели на нее. И где ей тогда было знать, что маленький ангел улетел навсегда.

На предпоследний курс Лера приехала одна без водителя, на маленькой «Мазде» сочно зеленого цвета.

Иван Кулешов пятый курс института оканчивал за сотни километров от Москвы. Ректор, пророчивший светлое будущее талантливому студенту, помог с переводом. И на том спасибо.

Порой, оглядываясь назад, мы многое хотели б изменить и часто сокрушаемся, что на жизненном пути нет места зеркалу заднего вида, как в машине марки «Мазда» сочно зеленого цвета…

Уснула она под утро, долго слушая ровное дыхание Бориса. От нахлынувших воспоминаний ей вдруг стало жаль ту неопытную глупую девочку. Она прижалась к Борису, коснулась губами его спины. Он слышал ее напряженное дыхание.

Он не любил бесконечный секс, на который была способна Лера. Он уставал, выдыхался, и все становилось не интересным.

В той прошлой жизни, к которой нет возврата, у него тоже было все: женщина, деньги и собственное имя.

Он сумел уговорить Элеонору или она дала себя уговорить, но билеты до Мадрида лежали в новеньких загранпаспортах. Его мечта сбылась! Он тогда впервые расслабился и поверил в сбывшуюся мечту. Время для отъезда они выбрали самое подходящее. Марк Яковлевич будет в Америке. Он представил его волчьи глазки, расширенные от негодования и в душе смеялся над поверженным противником.

Марка Яковлевича он ненавидел всей душой. А тот, зная эту нелюбовь, вечно старался наступить на его самолюбие. Одни анекдоты чего стоили, а те разговоры с Элеоноры без посторонних. Это он — то посторонний? И кабинет покидал Марк обычно с веселым блеском в масляных глазках. Думай после такого посещения что хочешь.

Дело оставалось за малым — получить деньги от Коняшко за последнюю картину и, да здравствует новая богатая жизнь!

Катастрофа случилась накануне отъезда…

Глава 16

— Кофе будешь?

Не дожидаясь ответа, Елизавета открыла тумбу, достала смолотые зерна. Спросила она просто так, скорее, по привычке. В двенадцать часов дня, ровно в полдень, они всегда пили кофе. Это был своеобразный ритуал. Средина дня. И Елизавета, то же, ритуально, изо дня в день спрашивала Сашу, и никогда не дожидалась ответа. Все сотрудники, включая самого Владимира Ивановича, знали о кофепитии и старались минут десять, от силы двадцать, не заходить в ординаторскую. Конечно, ритуал могли нарушить. Случались непредвиденные обстоятельства так или иначе, связаны с больными. И тогда никому не было дела до ритуала. Ритуал подождет. Кофе остывал, и его допивали холодным, ленясь заварить свежий.

Саша молча наблюдала за ловкими движениями Елизаветы. Четыре с верхом ложки кофе на две чашки. Потом Елизавета дотянется до розетки, включит кофеварку.

Кофе получится крепкий, как она любит.

— Ты чего, расстроенная такая?

— Сон мне сегодня снился. Странный такой. Даже не знаю к чему. Дед снился и еще Ленка Кораблева.

— Может, просто снился, ни к чему? А мне сны давно не снятся или не запоминаю.

Сон не шел с головы, запутавшись в извилинах.

— Лиза, сколько извилин в человека?

— Смотря в каком.

— Я серьезно.

— Основных шесть, а мелких очень много. Ты на что намекаешь? На уровень интеллекта? Так прямая зависимость еще не установлена.

Саша пыталась вспомнить, что подумала во сне и никак не могла. При чем здесь Ленка Кораблева?

Вдалеке за окном звякнула, упавшая на землю цепь. Охранник пропускал на территорию больницы машину «скорой помощи». По звуку упавшей цепи можно было даже определить, кто дежурит.

— Вот Вася бросает цепь так, что прямо в голове звенит. Опусти ты ее нормально! Так нет, надо обязательно натянуть, что бы громче было и бросить. Как, ты, думаешь, сколько у него извилин?

Картинка, с недостающим пазлом, сложилась и приобрела смысл.

К концу рабочего дня, с помощью Степанкова, она разыскала Лену, которая оказалась вовсе уже не Кораблевой, а Станичевой.

— Ну, я думаю, скорее всего, если ДТП случилось на той развилке, как ты говоришь, то выезжала только наша бригада, а если дальше, то… Хотя, женщину могли подобрать и проезжие, но все равно завезли б в ближайшую больницу, а ближе нас никого нет.

— Лена, а если приехала милиция или скорая, но на труп?

Холодок образовался меж лопаток.

— Ну… Тогда не знаю. Логичнее всего, опять же в наш морг. Я все тебе все узнаю, только если не позвоню, то напомни. Сама знаешь, как бывает.

Лена Станичева, как и обещала, позвонила через пару часов. Поднять с архива отчеты двухгодичной давности оказалось делом не сложным. Только ничего утешительного, что пролило б свет на поиск Таты, не было.

Правда, что — то похожее, все же было, но позже. На трассе нашли сбитую женщину, подходящую по возрасту, но опять же тело пострадавшей, забрала с морга мать.

— Лена, посмотри еще, может где — то записано и другое имя, Наталья, к примеру?

Было слышно, как шуршали пролистанные страницы, но имени ни такого, ни другого не значилось.

Саша, быстро, на всякий случай, пока еще не ясно на какой, записала адрес погибшей.

Глава 17

Лагунов помнил тот вечер до мельчайших подробностей. И все, что было до того вечера он помнил тоже. С какого — то момента он начал смотреть на свою жизнь отстраненно. Словно вся его жизнь принадлежала другому человеку.

Он хорошо помнил, как познакомился с Лерой и очень смутно помнил первую любовь. А еще говорят, что первая любовь не забываемая.

Он встретился с ней в ресторане. Следуя своим, не писаным правилам, Лагунов, обычно, приглашений от клиентов не принимал. Он был рад, что долгоиграющий бракоразводный процесс, наконец — то, завершился. Но выиграть суд оказалось легче, чем отделаться от хамоватого клиента, который, во что — бы то не стало, хотел отметить событие.

Васильков в ресторан пришел не один. Лагунов поцеловал протянутую руку, красноречивым взглядом показав полный восторг от немыслимого совершенства женщины. Лера звонко засмеялась, прижавшись к толстому, лысоватому мужчине. Лагунов весь вечер с интересом наблюдал за парой. Мелочность Василькова на суде, кроме омерзения ничего другого не вызывала и он надеялся, что изрядно выпившего клиента можно оставить. И он бы так и сделал, если б не его женщина.

Лера подмигнув, сама пригласила Логунова на танец. Она нежно касалась его шеи и говорила банальные слова, щекоча дыханием мочку его уха. Он почувствовал, как закружилась голова, и стало жарко под пиджаком. Уже по тому, как плотно прижималась горячим телом Лера, не обращая внимания на своего спутника, Роман уловил обещание скорой встречи.

Он не был столь наивным, чтобы не понимать, что интерес женщины к его персоне вызвал скорее деловой костюм от Армани и галстук с золотой заколкой ценой в годовую зарплату среднестатистического мужчины, а вовсе не он сам, как говориться в чистом виде. И, тем не менее, на следующий день, он с утра искал благовидный предлог, что бы ей позвонить. Лера позвонила сама.

Отношения развивались бурно и стремительно. Любовный роман напоминал курортный, когда любовники с упоением наслаждаются друг другом, зная, что через несколько дней и ночей все окончиться навсегда.

На вопрос, что же случилось в тот вечер, Лагунов не стал отвечать. Он не хотел впутывать в эту историю женщину. Получилось бы вовсе не по — мужски. А как по — мужски? А дать себя уговорить и уехать — это по мужски?

В палате стемнело. На стене мерно тикали часы. С коридора долетали приглушенные голоса. Неврологическое отделение городской больницы жило привычной жизнью.

Все получилось неожиданно. Лера заехала к нему на работу без предупреждения. Потом, как обычно, ужин в ресторане. И если б она не передумала остаться на ночь у него, через час они оказались бы в постели. Выпив спиртное, он никогда не садился за руль. Вызывал такси. Но в тот вечер, он сам вызвался отвезти Леру за город.

Как Лера оказалась за рулем его машины, он в точности не помнил. Лера хотела сесть за руль машины сразу, как вышли с ресторана, но он не разрешил. А потом она начала упрашивать, капризничать. И дорога была безлюдной. До коттеджа оставалось километров десять, не больше.

Машину Лера вела легко с ветерком. Брызги с невысохших луж, то и дело, смахивали дворники. Он, сам хмелевший от быстрой езды, попросил сбавить скорость. Лера только рассмеялась в ответ и стрелка предательски поползла на 120 км.

Женщина на дороге появилась в один миг. С неоткуда. Он мгновенно протрезвел и навалился на Леру, пытаясь увернуться от столкновения, и резко нажал на тормоза. Машина закрутилась на мокром асфальте. Последнее, что он запомнил — скользящий удар о бампер. Все остальное было как во сне.

Часы, стоящие на прикроватном столике, наполнили палату старинной церковной музыкой Вестминстерского перезвона. Значит, минут через десять нянечка принесет ужин, покормит, потом уборка палаты.

Роман ощутил, как заныла спина и все суставы. Он подтянулся на локтях вверх. Немного стало легче. Он отвык от любых ощущений и вдруг, почти умершее тело, дало о себе знать.

До вечернего обхода останется еще полчаса. Потом в палату заглянет дежурный врач. Это расписание Роман выучил наизусть. И только после всей этой катавасии он останется один. Боль переместилась в колени.

О чем еще спрашивала доктор? Ах, да! О работе. Любил ли он свою работу? Работа, как работа. Зачем он себе врет? Работу он любил. Никогда не уставал и не раздражался. Значит — повезло. Роман улыбнулся. Кожа потянулась, в уголков рта засаднило. Непослушными руками он потер лицо.

В работе главное не перешагнуть через себя. Но к чему он стремился? К славе.

Козакова подвел. Надо ж запомнил. А дело — то выеденного яйца не стоило. Подумаешь, городская администрация подала в суд за неуплату налогов. Кого теперь этим удивишь? Налоги Козаков платил исправно — собирался баллотироваться в губернаторы. От того и платил. Что бы конкуренты не зацепили. Он бы однозначно выиграл тот судебный процесс по защите чести и деловой репутации своего подзащитного. Но не случилось…

Женщина лежала в несколько метров от машины. Волосы скомканы, со рта струилась кровь. Роман присел, склонившись над ней. В голове образовалась звенящая пустота. Сердце переместилось в виски. Рядом суетилась Лера, оглядываясь по сторонам. Дрожащей рукой Лагунов пытался нащупать у женщины пульс. Пальцы дрожали и пульсировали.

— Быстро вызывай «скорую», милицию! Она дышит!

— Ты что, сошел с ума, какая «скорая»! Женщина мертва! Ты хочешь за решетку! Ты пьяный! — Лера волочила за собой упирающегося Романа. — Давай быстрее, пока нет никого!

Остальное он помнил и того хуже. Лера втолкнула его в квартиру, помогла кое — как раздеться, вызвала себе такси и уехала.

На следующий день Роман не отходил от телевизора — ждал сообщения о ДТП.

На встречу с Козаковым он не поехал. Дело передал помощнику, но тот пустяковый процесс проиграл. Козаков позвонил Лагунову сразу, как вышел с зала судебного заседания. Его возмущению не было границ. Он все допытывался, где Лагунов взял такого тупицу, только Роману Викторовичу уже все было не интересно. И не дослушав Козакова до конца, он отключил телефон.

Глава 18

Дворники мерно выполняли свою работу. Прокрутившись с полчаса между домами, и не найдя места для парковки, Саша приткнула машину на стоянке.

Найти двадцать шестой дом, оказалось не так и просто. Новостройки, втиснувшись между старыми домами, нарушили нумерациюю. Логично предположить, что после двадцать четвертого дома будет двадцать шестой. Но не тут то было. Подойдя поближе, она увидела совсем не к месту двадцать восьмой дом. Как «скорая» разбирается с адресами, просто в голове не укладывается. Она достала блокнот со своей бездонной сумки и еще раз сверила адрес.

Серую стандартную девятиэтажку она, не без туда, но нашла. Судя по нумерации аккуратных почтовых ящиков, нужная квартира находилась на восьмом этаже. Она поежилась, представив вид внутренностей лифта. Но против ожидания внутри оказалось чисто, даже небольшой рекламный щит был без скабрезных надписей.

Надавив стертую годами кнопку звонка, Саша прислушалась. За дверью не определялись признаки жизни. Вытянувшись как струна, она вслушивалась звенящую тишину подъезда. На мгновенье ей показалось, что попала в другое измерение. Иначе, как другим измерением нельзя объяснить эту тишину в доме, почти в центре гудящей Москвы в ранний вечерний час. Она посмотрела на часы, что бы убедиться, что ничего с измерением не напутала. Часы отсчитывали минуты московского времени.

Меж лопатками кололи тоненькие иглы. Господи, пусть все будут дома. И, словно услышав беззвучную просьбу, дверь внезапно открылась и в дверном проеме показалась довольно пожилая женщина.

— Добрый вечер! Мне нужна Васильева.

— Верочка? Ой, что я говорю. Да, вам вероятно Татьяну? — чуть помедлив, пытаясь припомнить лицо незнакомой посетительницы, уточнила хозяйка. — Заходите. Что ж в дверях то стоять?

В лицо Александре повеяло бедностью. Всматриваясь в темноту длинного пустого коридора, Саша последовала к открытой двери в комнату, откуда доносился шум работающего телевизора.

— Присаживайтесь, где вам удобно. Может чай, кофе? На улице холодно.

— Если можно, то лучше чай. Боюсь, после кофе, не усну. Кстати, меня зовут Александра. Можно просто Саша.

— Ольга Семеновна.

В ярком свете огромной гостиной, Ольга Семеновна оказалась не такой и старой. Просто лицо, от житейских испытаний, выпавших на долю, рано состарилось.

— Извините, я вас не припоминаю. После смерти Верочки памяти совсем нет. Вы меня извините.

— Я не была подругой вашей дочери. Мы даже не были знакомы. Я… из службы социальной помощи.

Это было первое, что пришло на ум. В тот момент Саше казалось, что социальная помощь именно то, в чем нуждается эта семья.

— Я новый сотрудник. Просматривала все адреса своего района за последние два года. Васильева есть в списке. Только не понятно, получала она социальную помощь или нет. Собственно, я и пришла это уточнить. Только простите меня, я не знала, что вашей дочери нет.

— Ну, что вы деточка, вашей вины ни в чем нет. Странно, что Верочка просила помощь, а я и не знала. Хотя теперь уже не важно, — смахнув непрошеную слезу, Ольга Семеновна направилась на кухню.

— Верочка была поздним ребенком. Считай, подарок судьбы.

Ольга Семеновна отпила чай. Было видно, что она не смирилась со смертью единственной дочери до сих пор. Самое страшное наказание или распоряжение судьбы — родителям пережить своих детей. И говорила она так, словно дочь была жива.

— Верочка росла доброй, спокойной девочкой. Садик, школа с отличием, потом пединститут, который и мы с отцом окончили. Тоже с отличием. Работа. Все как в большинстве семей. Правда, начали переживать о замужестве. Женихов у Верочки не было. Все больше коллеги. Друзья. А что б замуж позвать — таких и не было.

Да, с этим сложнее. И даже не в том, что бы замуж позвали, а что б душа лежала к человеку, тянулась. Саша поймала себя на мысли, что не слушает Ольгу Семеновну, опять думая о Стрельникове.

— …Дима, конечно, не был красавцем. Знаете, такой серенький, невзрачный. Вот муж мой покойный, тот был красавцем. Верочка тоже — вся в него, зять — обычный. Если б знать, что так еще и Верочку обидит. Может, не стоило б и вовсе замуж выходить. Да, что теперь говорить.

Дмитрий Ярославский преподавал в школе рисование. Не красавец и не герой. Но о ком мечтать, работая в женском коллективе? Через год Вера и Дмитрий тихо поженились, а еще через год появилась на свет девочка, в которой молодые родители души не чаяли — Татьяна. Как еще могла назвать свою дочь преподавательница русской литературы. Конечно — Татьяна. Тата. Соседи говорили, что над семьей ангелы летают.

Развал Союза нарушил привычный уклад советских людей. Зарплату задерживали, на деньги, которые получали учителя, прожить молодой семье с маленьким ребенком — нечего и думать. Ярославские еле сводили концы с концами. Когда стало нечем платить за съемную квартиру — переехали к родителям Верочки.

Перемены, как гром среди ясного неба, наступили внезапно.

В тот день Дмитрий задержался на работе. Когда совсем стемнело, Верочка позвонила в школу дежурному, но оказалось, что Дмитрий Николаевич давно ушел, сразу после уроков, даже кружок отменил. Не зная, что думать — обзвонила знакомых. Выпила валерьянку и собралась звонить подруге, как на пороге появился Дима. Первый раз, за последнее время, муж был весь сияющий и какой — то оживший. Оказалось, что Дмитрий, даже не посоветовавшись, уволился со школы и устроился работать к институтским друзьям, которые, на свой страх и риск, открыли маленькую частную фирму, предлагавшую дизайнерские услуги.

В момент прихода Ярославского фирма была скорее фирмочкой, не сулившей хорошего заработка. Состояла из штата взаимозаменяемых работников. Тот же генеральный директор был по совместительству и главбухом, и оформителем витрин. Девочки и заказы принимали, и чертили на ватмане проект реконструкции интерьера. Только благодаря лояльным ценам и держалась на плаву.

В семье разгорелся первый серьезный скандал. Васильевым было стыдно, что зять позорит высокое имя учителя, рисуя всякую белиберду, как выразился тесть, в ночных клубах и дискобарах. Тьху, ты! Стыдоба, да и только! Но молчаливая, покладистая Верочка оказалась на стороне мужа. Она, как никто другой, знала характер Ярославского: уж если задумал — будет стоять на своем. На хлеб хватало — и то хорошо.

В первый год Ярославский почти не бывал дома. Днями пропадал на работе, а ночами просиживал в интернет кафе.

Заказы поступали изредка. Но ведь не зря подмечено: вода камень точит.

Откуда в провинциального Ярославского проявилась менеджерская жилка, никто не знал. Да и слова такого — «менеджер» Ярославский тогда и сам не слышал. Почти фантастическое умение найти клиентов, продать услуги, обойти конкурентов, казалось, было в его крови. Через пару лет фирмочка, арендовавшая подвальное помещение, превратилась в солидную фирму с несколькими филиалами в Подмосковье. В семье появились не просто деньги, а большие деньги.

И все было хорошо, если б…

Нелли появилась в жизни Ярославского как — то очень внезапно и почти не реально. Дмитрий Николаевич никогда, даже в молодости, не пользовался особой популярностью в женщин. Да и сам относился к ним спокойно. Правда, были пару раз ничего не значащие командировочные романчики. Но место в сердце прочно занимала добрая и надежная Верочка. Любви между супругами давно уже не было. Но с Верочкой связывало чувство уютного дома, привычка. Верочка всегда была поддержкой и опорой. Она исправно вела домашнее хозяйство, воспитывала дочку, преподавала свою литературу, получая при этом копейки, и старалась не замечать редких слабостей мужа. Сколько раз уговаривал Ярославский жену бросить никому не нужную работу. Но разве могла Верочка представить свою жизнь без учеников, без доски и тетрадок с малограмотными сочинениями, за проверкой которых засиживалась до полуночи?

Нелли обратилась в фирму для оформления интерьера зимнего сада, но с условием, что Ярославский сам лично посмотрит и определит объем работы. Дмитрий Николаевич уже и забыл когда сам лично выезжал на объекты. Для этого был целый штат сотрудников, но устоять перед Нелли не смог. При одном только взгляде на женщину его бросило в жар.

Ночью, после встречи с Нелли, Ярославский долго не мог уснуть, ворочаясь в постели. Воображение предательски рисовало женщину в его объятьях. На утро Ярославский принял решение съездить и посмотреть место будущего сада.

В тот день он первый раз не вернулся домой на ночь. Наговорил Верочке что- то о ЧП, о халтуре на новом объекте и, предвидя вопросы жены, быстро отключил телефон.

Связь на стороне была видна не вооруженным глазом всем, кроме Верочки. Дмитрий Николаевич сбросил вес, от чего сразу помолодел, даже вытянулся, словно подрос. Спать ложился в кабинете, ссылаясь на кучу работы. И, действительно, сидел допоздна за бумагами. Шумел на Тату, если та заходила в кабинет. Иногда Ярославскому казалось, что Верочка все знает и молчит, и от этого становилось стыдно. Стыдно от предательства женщины, хлопотавшей на кухне, но отказаться от взбалмошной, веселой Нелли не было никаких сил. Стоило прикрыть глаза, и появлялась Нелли в коротком светящемся насквозь халатике. Может со временем страсть и улеглась бы, но в период накала Нелли поставила вопрос ребром: или жена или она. Делить Ярославского Нелли ни с кем не собиралась.

Уход из семьи дался Дмитрию легче, чем он предполагал. Никаких истерик не последовало. Верочка, как, оказалось, давно была в курсе бурного романа. Спасибо подругам! И к разводу была готова, хотя в душе до последнего надеялась, что муж образумится и все будет по — прежнему.

Развода не было. Ярославский забрал вещи и переехал к Нелли. «Пусть все будет так, как есть, — рассудила Верочка и не стала настаивать на разводе».

Бывшей семье остался загородный дом, машина и приличное ежемесячное пособие. Верочка вначале отказывалась от дома, предлагая купить небольшую квартиру в городе. Ярославский был категорически против переезда в загазованную Москву, пусть даже бывшей, но, все же, семьи.

В учительской коллеги с упоением судачили о Верочке. Уход Ярославского к любовнице породил массу сплетен в женском коллективе. Одни сочувствовали, другие — радовались, что неблагополучие в семье не только у них одних. А потом нагрянула неплановая проверка и сплетни переключились на другую тему.

Дмитрий помогал деньгами, особенно когда Тата поступила в институт. Правда, с дочерью встречался очень редко. О Верочке никогда не спрашивал и в гости не приезжал.

Умер Ярославский внезапно. За несколько дней до смерти позвонил Верочке, чем несказанно удивил женщину. Нес какую — то околесицу, просил прощенье у нее и дочери и показался Верочке попросту пьяным. Верочка растерялась от внезапного звонка и попросила перезвонить на трезвую голову. Но звонка так и не дождалась.

Верочка и Тата готовились к новому году, запекали утку. Под вечер с Москвы должны были приехать родители. Только щемящая тревога не отпускала Верочку с самого утра. Заскрипели ворота, почудилось, что Дима приехал. Верочка всматривалась в заснеженный двор. Так и стояла возле окна пока не пригорела утка. Потом разбилась чашка, словно, кто — то столкнул со стола. Верочка расплакалась. После горьких слез стало немного легче. Махнув рукой на кухонные дела, она прилегла в спальне, включила телевизор, да толку мало — все тело было как в тисках.

А потом раздался звонок. Звонили с инфарктного отделения. Сообщение было настолько нелепым, что верить в него не хотелось. Верочка без слез опустилась в кресло. Дмитрия Ярославского, ее Димы больше нет…

На следующий день, с утра по раньше, приехала Нелли и сообщила, что похоронами она заниматься не будет, так как есть законная жена и дочь, да и денег у нее, попросту, нет. Пришлось немедленно ехать в морг, потом в компанию Ярославского. Здесь Верочку ждал новый удар. Фирма, как оказалось, с недавних пор принадлежит Нелли. Незадолго до смерти, Ярославский продал свой процветающий бизнес. Новый бойкий управляющий, с масляными глазками, смог только выразить соболезнование вдове. Голова шла кругом.

К кому обратиться Верочка просто не знала. Бывшие соучредители компании мужа отошли от дела давно, продав Ярославскому акции. Да и где их теперь искать, когда столько воды утекло. Последних его друзей Верочка уже не знала. Пришлось собрать все деньги, которые были отложены про случай. Похороны прошли как во сне. Но это было только начало.

Где- то недель через две, только немного пришла Верочка в себя, как домой явились молодые люди. Разложив на столе бумаги, на которых везде была, до боли знакомая, подпись Дмитрия, и оперируя заумной юридической терминологией, в очень доходчивой форме изложили суть дела. Дом, владельцем которого являлся ныне покойный Ярославский, заложен. Верочка может выкупить к указанному в документах сроку или искать себе новое жилье. Выбор оставался за Верочкой…

— Сумма за дом, по нашим меркам, просто не подъемная, — Ольга Семеновна утерла набежавшие слезы. — Девочки переехали ко мне. Отец к тому времени уже умер. Не знает ничего — легче на том свете. Да и мне пора уже. Только внучку жаль.

— Ольга Семеновна, но вед это чистой воды подстава. Вы, что так все и оставили?

— Вот так и Верочке сказали, мол, грамотная афера. Обращалась она к адвокатам. Только все без толку. Одни сразу не обещали положительного результата, другие, наоборот, говорили, что дело не сложное, если грамотно подойти, но требовали гонорар. Да, откуда деньги было взять на гонорар?

Жизнь осиротевших матери и дочери постепенно налаживалась. Верочка, вспомнив былые времена, занялась репетиторством. Сначала подруги, по старой памяти подбросили пару учеников, а потом сами родители стали находить Верочку.

В тот трагический вечер Верочка, как обычно возвращалась от очередного ученика. Стояла на остановке. Вспомнился Дмитрий, как ждал ее после работы, держа в руках дешевые цветы, как провожал домой. За поворотом показались огни. Казалось, автобус летит на крыльях. На миг рядом почудился Ярославский. Это было последнее, что увидела в этой жизни Верочка.

— Вот так мы и живем с внучкой. Ангелы улетели с нашей семьи.

Ольга Семеновна осторожно промокнула платочком глаза, стесняясь не прошеных слез.

— Таня перевелась на заочное отделение. Да еще подрабатывает. Здесь недалеко в цветочном киоске. Гроши получает. А на мою пенсию, сами понимаете, не прожить. Ох, заговорила я вас деточка, своими проблемами, — спохватилась Ольга Семеновна.

— Скажите, а вашей внучке хоть какое — то наследство осталось?

— Нет. Верочка после похорон была в нотариуса, но все деньги и активы были завещаны Нелли. Судиться с ней бесполезно. Закон — то на ее стороне.

— Ольга Семеновна, как мне увидеть вашу Татьяну?

— Можете подождать здесь. Она до десяти в киоске, потом выручку сдаст и сразу домой.

— Ольга Семеновна, я, пожалуй, пойду. Поздно уже, да и вам пора отдыхать. Я найду киоск.

Такое уж семижильное существо — человек. Как много ему под силу перенести. И какая удивительная прочность заложена в человеке творцом.

Киоск Саша нашла сразу. Мимо него она проезжала аж два раза, пока искала, где припарковать машину. Цветочное чудо с дурманящими ароматами располагалось на первом этаже новостройки.

…Они сидели в маленьком, кафе.

Татьяна так и не притронулась к заказанным пирожным. В услышанный рассказ, девушка верила с трудом. Не приняла ее за сумасшедшую и то хорошо. Хотя, как бы она сама поступила, окажись на месте Татьяны, Саша не знала. После стольких потрясений приходит неизвестная и говорит, что пришла по поручению матери. Если б это касалось хотя бы долгов, к которым семья уже привыкла или запоздалое письмо, или сообщение, оставленное при жизни, Верой Ярославской, тогда другое дело. А так получается — последние слова от давно похороненной матери.

— … Больше ничего она…не говорила?

— Она вас очень любила. Но сказала только, что бы вы ему обязательно простили. И больше ничего.

— Кому ему? Может отцу? Больше некому.

— Я не знаю. Я только передала просьбу вашей матери. Теперь ее душа сможет оторваться от земли. Вы не плачьте, там ей будет хорошо.

Где там, Саша не стала уточнять. Понятие «там» у каждого свое. У каждого «там» свой рай и свой ад. Только создаем мы его здесь на земле, при жизни своими делами, поступками и мыслями. Умением прощать. Может, зная то, что неизвестно нам здесь, Верочка так беспокоилась о самом дорогом, что оставила на земле — о дочери. Предостерегала дочь от неверного шага.

— Я продиктую свой телефон. Если решите что с работой, я помогу. И вообще, если что — звоните.

Саша открыла свою «на все случаи жизни» сумку, долго возилась, пока на свет появился мобильный телефон. Она поймала себя на мысли, что начинает говорить ничего не значащими фразами, как Стрельников.

— Если нужна будет помощь — звоните. Договорились?

Холод пронизывающий меж лопатками, не дававший ей спокойно дышать, прошел. Свою задачу она выполнила. Она нашла Тату, передала последние слова покойной, все сделала так, как должна была сделать. Иначе, не было б этой легкости в теле. Она почувствовала себя так, словно сняли гири, тянущие к земле. Она даже плечи расправила, до того было легко и на улице, казалось, потеплело.

Домой Саша вернулась поздно.

А потом…

Мобильный затрезвонил рядом с подушкой. Первое о чем она успела подумать — умер Лагунов, но голос в трубке был мужской, никак не похожий на голос дежурной медсестры. Стало легче. Она могла говорить сколько угодно и о чем угодно. Лагунов жив и ей только привиделось, что с ним может что — то случится. Ничего с ним не случится. А потом она уедет в Германию в клинику профессора Шульца, а там работает…

Собеседник рассказывал о гостиницах, в которых нет ни одного места. И своим сбивчивым рассказом помешал ей додумать о Вальтере Нойманне. Спросонку она не могла также понять, какие нынче проблемы с местами в гостинице.

— Саш, если ты не против… Если удобно… Я приеду к тебе.

И вот тогда она окончательно проснулась и еще больше запуталась в гостиницах в которых нет мест и в том, что все это только на ночь, только временно и то, если…

— Приезжай. Конечно. Адрес.

Стрельников не стал записывать адрес. С трубки донеслись гудки. И она по — настоящему разволновалась и бросилась осматривать комнаты. Даже заглянула в дедов кабинет и, отметив везде привычный порядок, посмотрела на себя в зеркало. От вида женщины, смотрящей на нее в зеркале, она моментально расстроилась. Торчащие волосы, заспанное лицо, смятая ночная рубашка. Ну, почему он не мог позвонить с вечера? Саша быстро натянула джинсы и свой любимый белоснежный свитер. Видение в зеркале немного преобразилось. Поправив волосы, рука потянулась за помадой, и рассмеялась отражению в зеркале. Какая нормальная женщина спит с макияжем? А главное, ему все равно, как она выглядит. Ему то зачем?

И была не далека от истины. Стрельникову не было никакого дела до ее вида. Даже если б Саша открыла дверь, закутавшись в саван или кафан, он и это одеяние принял бы за домашнюю одежду.

Стрельников, сделал шаг в квартиру и автоматически, как дома потянулся к включателю, который должен быть справа. Но, Саша опередила. Рука Стрельникова коснулась ее теплой руки. От неожиданного прикосновения оба смутились и замешкались, мешая пройти друг другу в узком темном коридоре.

Он стянул тонкую куртку, холодную не только снаружи, но и внутри, нащупал флешку. Осмотревшись, пристроил, наконец — то, свою бесценную куртку на вешалку.

— Ужинать будешь? А потом, если захочешь, расскажешь, что стряслось с гостинницами.

— Спасибо, от еды не окажусь.

Стрельников ощутил неимоверный голод. Ел он только в шесть утра, если кофе можно назвать едой.

Разговора в тот вечер не получилось. После душа наступило такое расслабление, что под конец ужина глаза у Стрельникова сами начали слипаться.

Вытянувшись в постели, Стрельников прислушивался к новым звукам за окном. Свет от качающегося фонаря, пробиваясь сквозь плотные занавески, делал все нереальным. Лесной запах постели убаюкивал уставшее тело. Он мгновенно провалился в глубокий сон…

Глава 19

Пятиминутка началась с опоздания. Владимир Иванович задерживался. Дудник, вернувшись с отпуска дописывал историю болезни, Елизавета строчила выписку, что бы успеть до приходя заведующего. И только Саша не могла даже сосредоточиться на работе. Медсестры шушукались в полголоса, но и без того было понятно, снова говорят о сокращении. Может, действительно надо напрямую спросить у Владимира Ивановича, что их ждет. Правда, пусть самая горькая, все равно лучше неизвестности.

Она все понимала, но мысли возвращались домой. Саша посмотрела на часы. Стрельников должен проснуться. О этой мысли ей и вовсе стало неловко. В то время, когда над отделением сгустились тучи, она пребывает в грезах. Не думать о Стрельникове, думать только о работе. О работе, о работе…

— Что с Логуновым?

Саша с удивлением посмотрела на Владимира Ивановича. Она даже не заметила, когда медсестры покинули кабинет. Думать о работе, только о работе. Докатилась! Елизавета незаметно толкнула ее в бок. Саша мотнула головой, прогоняя волнующие мысли о Стрельникове.

— Ну, ничего… Вернее, не совсем. Вернее, лучше. Конечно, лучше…

Господи, какую чушь она несет. Кому лучше? Лагунову? Лучше только ей. Лучше от того, что она, наконец — то, спала без сновидений, не вскакивала ночью с постели от визга тормозов. Она все сделала, что от нее зависело. Все окончилось! Она свободна! И, что бы убедиться, что меж лопатками нет давящей боли, Саша вдохнула воздух полной грудью.

— А как насчет того психотерапевта, что ты говорила?

— Я консультацию отложила. Думаю, сейчас не время. Пусть по — позже. Я пойду? Да?

Владимир Иванович кивнул головой. Иди, что с тобой поделать?

В палату Лагунова она зашла в последнюю очередь, окончив утренний обход. Пациентку с восьмой направила на рентген позвоночника, в девятой — двух больных надо готовить с понедельника на выписку, в остальных палатах — новенькие. Тереховой пересдать анализ крови. В Глазунова снова повышенный сахар в крови. Без консультации эндокринолога не обойтись.

Саша, придвинув стульчик поближе к кровати Лагунова и, не боясь снова оказаться на трассе, сосчитала пульс. Ни на ее присутствие, ни на прикосновение руки Роман никак не отреагировал.

— Все вы правильно делаете. Умереть куда проще, чем исправить то, что еще можно исправить. Правильно. Все вас жалеют: сестрички, нянечки, и у заведующего вы на первом плане. О родных я даже не говорю. У вас личное горе. Я не в праве вас обвинять и выяснять степень вашей вины. Это больше по вашей части. Но прежде чем начать себя жалеть, почему вы не поинтересовались, как живет семья той женщины? Сколько у нее детей осталось? Что они едят? Во что одеваются? Да что я вам говорю.

Саша прервала монолог. Она не имеет права так говорить. В нее только одно право — лечить. И вовсе не душу, а прежде всего — тело. Какой врач лечит душу? И можно ли вылечить, очистить душу таблетками?

Лагунов уже длительное время лежал в одной излюбленной позе. Не шевелясь, не подавая ни малейших признаков жизни, он устремил взгляд в пространство, как будто рассматривал что — то важное, доступное только ему одному. Со стороны могло даже показаться, что Роман не понял ни одного слова из того, что она сказала.

— Нет у вас, Роман, никакого горя. Только космическая жалость к себе одному. Потому, что нарушилась ваша размеренная, удобная вам жизнь. Вот вы и сникли. И мне вас нисколько не жаль. Вас жалеть просто не за что. За трусость и эгоизм нечего жалеть.

Она резко встала со стула. Ей никто не давал права говорить таким тоном. Никто. Это она считает, что жалость к себе родному — замаскированный эгоизм. Но Лагунов, этот молодой и беспомощный человек, думает по — другому. Она не имеет права его осуждать, а тем более судить. Разговаривать подобным тоном с пациентом, она тоже не имеет права. На минуту ей стало стыдно своей слабости.

— Александра…

В Логунова опять нестерпимо заболела спина от того, что он резко подтянулся на локтях. Он испугался, что эта непонятная Александра сейчас выйдет с палаты. Он опять не помнил ее отчества. Да, собственно, и не пытался его запоминать. Зачем? Ни обращаться за помощью, ни тем более, разговаривать, он не собирался.

— Ивановна, — напомнила Саша. — Вы имеете полное право сменить лечащего врача. Я не буду возражать.

— Постойте. Вы что — то знаете о…ее семье?

Саша вернулась, села на стул, сложила руки на коленях. Не вдаваясь в подробности жизни самой Ярославской, она рассказала все, что знала.

— А дальше? — еле шевеля губами, будто очнувшись от долгого оцепенения, спросил Логунов. — Наследство можно обжаловать через суд.

— Вам виднее. Я не специалист в этой области.

Саша внимательно смотрела на Лагунова. Казалось, мысли о работе нарушили его привычное безразличие.

— Но учитывая, что вы собрались в мира иные, то даже помочь не сможете. Хотя ваша помощь в суде, очень даже кстати была б. Таня Ярославская ваша почти коллега. Оканчивает юридический факультет.

В палате повисла привычная тишина.

— Вы обо мне говорили ей? Ну, этой… дочери Ярославской?

— Нет, конечно. Что бы я сказала о вас? При желании, конечно, вы сами смогли б помочь Татьяне разобраться с наследством и, на худой конец, просто деньгами. Как спонсор какой — ни будь образовательной программы. Заочное обучение все платное. И не дешевое, скажу я вам.

— Вы так просто говорите «при желании». Желания одного мало.

— Я и не говорю, что одного желания достаточно. Нет, конечно. Роман, — она внимательно посмотрела в глаза Лагунова, — насколько мне известно, вы довольно известный адвокат с хорошей репутацией. Я не думаю, что все и сразу на вас свалилось: известность, признание, деньги. Наверное, много работали? В нас тоже результат напрямую зависит от желания работать и… жить. Это все, что могу вам сказать. На мою помощь можете рассчитывать. Все остальное зависит только от вас. Больше добавить было нечего. Саша, поправив легким движением халат, уже открывала дверь, когда раздался голос Лагунова.

— Александра Ивановна, а если попробовать, вы думаете, я смогу ходить?

— Давайте для начала попробуем. В назначении все подробно написано с момента вашего поступления к нам, так что — дело только за вами. Что говорили древние по этому поводу, помните?

— Дорогу осилит идущий или самый длинный путь начинается с первого шага. Как то так, — Лагунов улыбнулся впервые за последние годы.

Вернется ли к жизни Лагунов, не говоря уже о том, будет ли он ходить, Саша действительно не знала. Скорее всего — будет, а может потом наступить очередной срыв и все пойдет насмарку. Все зависит только от него.

К концу рабочего дня позвонила Татьяна Ярославская.

Глава 20

Стрельников проснулся от того, что затекла рука, свисающая с узкого дивана. Оказывается, диван был не таким широким, как показался в приглушенном свете крошечного ночника. Еще немного и он точно свалился б на пол. Стрельников повернулся на спину и осмотрел комнату от потолка до пола. Не зная, что делать дальше, он так и лежал, вытянувшись во весь рост. Судя по тишине, в квартире никого не было. Часы мерно отсчитывали время.

Неторопливо натянув джинсы и свитер Стрельников прошелся по квартире.

В том, что стены могут рассказать о своих хозяевах, Стрельников нисколько не сомневался. Порядок, царивший в каждой комнате старой квартиры не давил стерильностью, а скорее, был ненавязчивым образом жизни.

Стрельников вернулся в кабинет, служивший ему спальней.

Солнечные лучи, пробившись сквозь тяжелые шторы, падали на письменный стол, упирались в старые книжные шкафы, до самого потолка заставленные книгами. Павел с интересом рассматривал стеллажи. Книги стояли в определенном порядке: старинные издания по философии и истории. Дальше следовала художественная литература, в основном известная классика. Читали в этом доме на русском, английском и немецком языке. Остальное занимала медицина.

Стрельников взял стул и, дотянувшись до предпоследней полки, спрятал за книгами флэшку. И только потом направился в гостиную. Старинная тяжелая мебель сочеталась с вкраплением достижений технического прогресса. Над комодом в пол стены висел плазменный телевизор.

Это ж сколько надо копить с врачебной зарплаты на это чудо прогресса? Хотя зачем копить? Мог подарить мужчина. Скажем не украшение или очередную шубу, а телевизор. Вывод, Стрельникову не понравился. Почему эта мысль ему не приятна, он не мог объяснить, да и объяснять собственно было нечего. Он все понимал, но мысль о мужчине в этой квартире все равно была не приятна.

Что я дарю Лере? — Стрельников задал себе вопрос и задумался. А ведь ничего кроме денег не дарил. Деньги дарят или дают? Или только рассчитываются за услугу? Странно, что раньше его не волновал этот вопрос. Демонстрировала Стрельникову покупку, считавшуюся его подарком, и все оставались довольны. Настроение от этих размышлений испортилось. Повертев пульт, Стрельников нажал без разбора кнопку и черный экран ожил.

— Я впервые сделала пластическую операцию, когда мой молодой человек ушел к моей подруге — донеслось с экрана.

Стрельников смотрел на экран, с которого молодая женщина, с рекламной радостью вещала о своих жизненных проблемах. Ему вдруг захотелось узнать, что же нарастила, или укоротила, а то и вовсе удалила женщина. Какое чудо сотворили пластические хирурги, что мужчина, которому она надоела до чертиков, воспылал безудержной страстью и вернулся к ней. Через минуту, послушав муть, несущуюся с экрана, Стрельников не выдержал и переключил на другой канал. На экране, томно закатив глаза, проблемы человечества решала толи ясновидящая, толи ясно слышащая.

Знать бы еще, что творится за его спиной в банке? Кто стоит за всем этим? Ответа на вопросы не было.

Стрельников выключил телевизор, вернув пульт на прежнее место. Позавтракал он традиционным кофе с черным подсохшим хлебом с черносливом и включил свой ноутбук.

Глава 21

Красников зашел в приемную генерального директора по привычке ровно в десять утра. Обычно в это время Стрельников собирал раз в неделю своих заместителей на короткую летучку. Правда, последний месяц эти сборы стали чаще. Стрельников основательно готовился к тендеру.

Отсутствие генерального директора коллектив почувствовал на следующий день. Все было как всегда, но чуточку иначе: чуть больше разговоров, чуть дольше обычного длилось чаепитие, больше хождения по — кабинетам. Короче — было больше безделья. Вечно занятая секретарь и та нашла время на личные телефонные разговоры. Красников знал, что при всей строгости, коллектив его в серьез не воспринимал. Вот и теперь, Виолетта даже не отключила телефон, не прервала разговор, а только прикрыла ладошкой трубку.

Дело времени. Живите пока спокойно. Это не долго. Посмотрим, как ты потом будешь просить, что бы я тебя оставил на этом месте.

— Подготовьте мне все документы по тендеру, — распорядился Красников, даже не поздоровавшись с секретаршей.

— Без распоряжения Пал Палыча — не могу. Это — во — первых, а, во — вторых, все что связано с тендером: звонки, запросы, Пал Палыч приказал сразу звонить ему.

Виолетта, без должного почтения, кивнула в сторону запертой двери, предусмотрительно понизив голос, словно там находился всесильный Стрельников. При этом, она убрала ладошку с трубки и поднесла ее к уху. Все господин Красников — гуляйте.

Максим Валентинович остановился у двери. Первая кандидатура на увольнение сместилась на одну позицию вниз. Ее место заняла стресс устойчивая Виолетта.

Такого поворота событий Красников вовсе не ожидал. Вчера все казалось таким пустячным — взять документы, сделать копию и вернуть обратно. И кто, подумать только, секретарша не выполнила его распоряжения. Она хоть отдает себе отчет, что значит позвонить Стрельникову? Это все равно, что он сам бы пришел и сказал Стрельникову, дай, мол, документы, мне надо сделать ксерокопию.

Вот вам и «… карты в руки. Посмотрите отчеты филиалов за последний месяц. Я не успел. А так, если что — звоните. Хотя, я уверен — вы справитесь».

Еще и руку, гад, пожал на прощанье. Красникова от воспоминания передернуло.

— Ладно, собери мне заместителей. — Красников посмотрел на часы, — Жду через Вернувшись в свой кабинет, он устало плюхнулся в кресло. Злость на секретаршу не проходила.

Он устал ждать. Как он устал ждать, если б кто знал. Красников достал французский коньяк. После глотка спиртного, первая неудача уже не казалась такой страшной. Он обязательно найдет выход. Надо сосредоточиться и подождать.

Он прикрыл глаза, что бы лучше увидеть свою мечту. Он отчетливо видел пестрящие заглавия газет. Его устраивали все варианты. Главная новость дня или недели — Стрельников торгует конфиденциальной информацией банка.

И вот тогда придет его, Красникова звездный час. Он на правах исполняющего обязанности генерального директора банка созовет пресс-конференцию и скажет журналистам всех мастей, что для него, лично знавшего столько лет господина Стрельникова, это удар. Он, как и многие доверял Стрельникову, а он… Тогда Акулин тоже поймет свою ошибку. Как можно было назначить на должность Стрельникова, человека с улицы, обойдя единственного племянника? Пусть не такого дальновидного, как Стрельникова, но родную кровь. Вот он и посмотрит на их всех. Пьянящие мысли будоражили кровь.

«А если узнает Акулин?» — мысль, так некстати пришедшая в голову, мгновенно отрезвила Красникова. Рубашка сама собой неприятно прилипла к лопаткам.

В дверь громко постучали и не дожидаясь ответа в первым в кабинет зашел Войтенко — правая рука Стрельникова.

Глава 22

Говоров беспокойно ворочался до двух ночи. Бессонница последних лет стала привычным делом. И виной этой бессонницы был вовсе не ветер, противно шаркающий по жестяной обивке балкона.

Вячеслав неспешно поднялся с теплой постели и прошлепал босыми ногами на кухню, включил чайник и тяжело опустился на край мягкого уголка. Он так и сидел, уткнувшись в темные окна соседнего дома, наблюдая за тенями, бегающими по стене. Чайник засвистел как паровоз: протяжно и надсадно так, что он невольно вздрогнул.

К тяжелым мыслям, обычно приходящим по ночам, добавилось еще и беспокойство за Стрельникова. Он пытался успокоить себя тем, что Стрельников давно не мальчик.

Никакой случайности в последних событиях, как пытался объяснить Стрельников, Говоров не находил. Начало игры, а в том, что это только начало, он не сомневался. Все было продумано кем — то до мелочей. И открытая слежка, поначалу казавшаяся нелепой, теперь становилась понятной, если допустить, что так было задумано. И за Павлом следил специалист, а не какой- то любитель. И засветился тот во дворе не случайно. Павел занервничал. Конечно, Стрельников старался вида не показать и держался хорошо, но он — то заметил.

Говоров заварив чай, взял карандаш и бумагу. Вроде ничего особенного, но нарисуешь стрелочки от целого к частному и, смотришь, проясняется по немного ситуация. Все как на ладони.

От Стрельникова что — то нужно, — Говоров размышлял вслух. Кому нужно — пока не известно. Что нужно? Допустим — деньги. Стрелка от банка, расположенного в самом центре листка, взметнулась вверх. Если планировалось бы ограбление, тогда «жучку» не место в конференц-зале. Не трудно догадаться, что его сразу обнаружит охрана. И тогда вся эта детская затея со слежкой, когда номера машины засвечены, выглядит не правильной. Он перечеркнул стрелку.

Остается — информация. Жирная стрелка поползла в сторону. Самая дорогая информация это вкладчики и близкий тендер на кредитование городского строительства. А может и еще что. Может, кому — то нужен крупный кредит под низкий процент, кому — то надежный партнер, способный профинансировать партию на ближайших выборах. В политику лезут все кому не лень.

Говоров аккуратно одна под одной написал фамилии сотрудников, которые чаще всего бывали в этом, будь он не ладный, конференц-зале. Получился хороший десяток. Он долго всматривался в запись, вертя в руках бумажный лист. Потом обвел жирным кругом заместителей. Круг подозреваемых убавился. Если отбросить женщин — оставалось и того меньше.

Не вовремя Стрельников ушел в отпуск. Не вовремя…Хотя никуда он не уехал, поправил сам себя Говоров. Надо утром позвонить. Надо заново проверить всех заместителей.

Просчитав еще пару вариантов, Говоров почувствовал усталость. Часы отсчитали четыре утра. Надо заново проверить всех заместителей. Через два часа традиционная, не зависимая от погоды и состояния души, пробежка.

На кухонном столе рядом с чашкой недопитого чая лежал листок усеянный стрелками и стрелочками. Деньги и власть. Власть и деньги…

Ровно в шесть утра из подъезда показалась подтянутая спортивная фигура Говорова. Он трусцой побежал за дом в направлении парка. И так каждый день. На пол — пути он встретит возвращающегося такого же бегуна с соседнего подъезда, махнет привычно рукой в знак приветствия, и только потом начнет свой неспешный разговор с женой. Это было их время. Он мысленно разговаривал с Лизой, спорил по поводу всего, что волновало и, как ни странно, ответы и решения приходили именно в такие утренние часы. На работе он не мог думать о ней, а дома бывал мало. В моменты полного одиночества Лиза была рядом. Как он допустил эту нелепую разлуку?

Он влюбился с первого взгляда. Влюбился по — настоящему впервые и, как оказалось, на всю жизнь.

Военный врач Елизавета Таничева в его часть приехала сразу после института, получив не самое престижное распределение. И тогда однообразная жизнь гарнизона вмиг преобразилась. Молодая, статная, с черными жгучими волосами и такими же в пол — лица глазами, Елизавета лишила всех покоя. В первую очередь — мужчин. У женщин, в основном замужних, тоже нарушился покой, но по другой причине — стали присматриваться больше к своим мужьям. Всем, независимо от возраста и семейного статуса, хотелось понравиться молодой докторше. В медсанчасть стали захаживать даже те, кто раньше и не подозревал о ее существовании. Единственное, что со временем стало отпугивать мужчин — ходунов — острый язык Елизаветы Евгеньевны.

Со временем все стало на свои места: мужское и женское население гарнизона успокоилось. Судачили, спорили, строили надежды, но без особой надобности к докторше не ходили.

Говоров обратился к Таничевой по делу. И не зайди он тогда в медсанчасть, все у Елизаветы сложилось бы иначе. Семья, дети… Вопрос был пустячный и сам бы справился. Не стоило ходить. Не стоило…

За два последних года, он искал пропавшую жену, где только мог. Обзвонил немногочисленных друзей, чьи телефоны нашел в записной книжке, оставленной на комоде, объездил все военные госпиталя в области, дал запросы, побывал в детдоме, в котором выросла Лиза. Но та, словно, в воду канула. Оставалась последняя надежда…

Глава 23

Стрельников закрыл ноутбук. С некоторых пор он чувствовал себя узником замка Иф. За неделю он сделал столько работы, словно работал над проектом целый отдел. Остался сущий пустяк и если посидеть еще ночь, то к завтрашнему вечеру он может спокойно возвращаться домой.

Он чертовски устал от узкого неудобного дивана, с которого мог свалиться среди ночи. И от угрюмого кабинета с портретами каких — то медицинских светил, заставленного старыми книгами. Но в этой старой квартире было на удивленье тепло и уютно. Здесь была женщина особой породы, которую он никак не мог понять, словно она прилетела откуда то с других миров. Иногда начинало казаться, что он просто мальчишка ничего не понимавший в этой жизни, кроме своей работы.

От этих мыслей он раздражался и злился на себя. Злился, что соглашался на вечерние прогулки. Вместо того, что бы работать, он бродил старым парком, переходящим в больничный сад. Он зачем — то знал, что с ранней весны до самой осени она пешком ходит на работу. И еще — боится темноты. Как же она сказала… во всех ее проявлениях в природе и человеке. Оттого зимой, когда рано темнее, она ездит в «коробченке». Не в машине, а именно в коробченке. Как принцесса лягушка.

Он сердился на себя, что вдался в длинное воспоминание о своей жизни, о частых переездах, друзьях. До этого, он ни с кем не говорил о личном, зная, что никому это не интересно.

Она брала под руку, подталкивала в бок, и он послушно сворачивал на какие- то дорожки. Отрывалась от него, размахивала руками, поскальзываясь на мокрой листве. Он только успевал подхватывать ее.

— …А я почти никуда с Москвы и не уезжала. Очень давно, еще в детстве жила в Ашхабаде, но не долго.

Жила — была лягушка в своем болоте…

Стрельников улыбнулся нелепому сравнению, потянулся и старый диван скрипнул, соглашаясь с нелепостью его мыслей…

Она действительно покидала Москву пару раз, да и то, ненадолго.

Новая семья матери, ее муж, его дети — все оказалось значительно серьезнее, чем думала пятнадцатилетняя Саша, летя в Баку. Семья матери была совсем чужой. К ней относились хорошо и заботливо, но…безразлично, что — ли. Мать днями пропадала в институте, отчим в министерстве. Собравшись за ужином, они по привычке обсуждали свои рабочие проблемы, между делом интересуясь делами в школе. Единственный человек, с которым можно было говорить — приходящая домработница.

Благодаря веселой, отзывчивой Айшхен, Саша узнала, хоть что — то о семье. Отчим, со слов Айшхен, человек серьезный, и редкий зануда, но без придирок. А уж Айшхен было с кем сравнить! Светлана Дмитриевна, то есть ее мать, кроме работы еще любит театр. И подруги к ней приходят, но в основном, когда Теймур Акифович в командировке. Не любит он посторонних в доме. Даже Айшхен и та убирается в доме только в его отсутствие. А ведь столько лет работает, можно сказать, свой человек в доме.

Возможно, она свыклась бы, научилась бы жить с матерью и отчимом, если б не болезнь…

Среди полного здоровья внезапно появилась непонятная слабость. Похудела, появились темные круги вокруг глаз и обмороки у доски стали привычным делом. Благодаря огромным связям Теймура Алиева, Шурочку консультировали лучшие светила медицины. За полгода ей сделали столько анализов, казалось, на жизнь вперед. Профессора не решаясь утверждать, что девочка, учитывая результаты обследования, вполне здоровая, только разводили руками. Прописывали безвредные витамины, настоятельно рекомендовали сменить обстановку. Только где взять время на смену обстановки Светлана Дмитриевна не знала. Отложив все дела и передав своих подопытных мышей старшему лаборанту, она все — таки решилась повезти дочь на отдых в «Ихтису», но в институте начался настоящий аврал — грянула министерская проверка. Но даже не это было главным. К министерским проверкам Светлана Дмитриевна давно привыкла. Главное — на кануне этой проверки начали дохнуть одна за другой подопытные мыши. Эксперимент по апробации новой вакцины дал совершенно неожиданные результаты. Какой отдых, когда все мысли в лаборатории. Поездку в санаторий Светлана Дмитриевна на время отложила.

А потом прилетел дед и мытарства по эскулапам окончилось…

На домашнем совете было решено Сашу временно, конечно, отправить в Москву.

Нет ничего более постоянного, чем временное. С тех пор прошло еще пятнадцать лет.

Стрельников открыл ноутбук. Стальная гладь блеснула надкушенным яблоком.

— …Когда я перечисляю памятные дни, то приезд тогда в Москву, один из самых счастливых в моей жизни. Помню, когда самолет поднялся, я во — всю разрыдалась и плакала с перерывами до самой Москвы. Нас бабушка встречала и когда увидела меня с опухшим лицом, думала в меня аллергия. Бабушка аллергологом была. Но это было счастье! Я даже ощутила на вкус счастье.

Он опять вспомнил ее мягкий бархатистый голос и свой неуместный вопрос о вкусе счастья.

— В каждого свой. Но у моего — точно соленый. Я до сих пор люблю свою квартиру, этот двор, соседей. Наш двор как семья. Ведь дом послевоенный Старый. Строили специально для врачей. Ой, я тебя совсем заболтала своими воспоминаниями.

— Уютно у тебя.

— Это не моя заслуга. Дед с бабушкой были очень счастливы. А когда люди счастливы, создается вокруг такая атмосфера. Атмосфера счастья. Дед умер через пол — года после бабушки. Поставил памятник. Потом себе заказал. И умер. Говорил, что бабушке там одиноко без него.

Он шел вслед за Сашей, неуклюже загребая ногами опавшую листву, веря, что счастье есть. Вот только где оно, это счастье?

Стрельников открыл последний файл и принялся за работу.

Причем здесь мифическое счастье в личной жизни. Его нет. И он знал на личном опыте. Это ей легко говорить о счастье. Может, у нее есть это самое «счастье, соленое на вкус».

В пятницу она вернулась домой раньше обычного. Не став искать ключи в бездонной сумке «на все случаи жизни», нажала на кнопку звонка.

Идея, провести выходные за городом, пришла внезапно. Она и так собиралась съездить на дачу, что бы «закрыть дом на зиму». Это значило — отключить свет, поставить в кладовую плетеные кресла, закрыть скрипучие ставни и главное — заплатить деньги сторожу, что бы присматривал зимой за домом. Красть там, кроме старой мебели, было нечего. Бомжам поживиться в доме тоже нечем. Это в былые времена бабушка оставляла варенье, закатывала огурцы, солила грибы. Но в те времена и бомжей, кажется, не было.

Но не только мысль, что кто — то чужой будет разгуливать по дому, бросит книги на пол или еще хуже, растопит ими камин или разобьет ее любимую чашку, заставляла ехать на дачу. Была и другая причина.

Без Стрельникова, на даче ей станет легче. Она займется работой по дому и перестанет постоянно думать о нем. А потом он вернется домой или к Лере. И все будет как раньше.

Из под колес летело месиво из первого мокрого снега. На Кольцевой, как ни странно, было почти пусто. Единичные машины покидали город. Надвигающаяся непогода оставила дачников и любителей природы в теплых московских квартирах.

И только, когда машину резко занесло в сторону, запоздало пожалела о поездке.

Она собрала дорожную сумку, готовая к поездке, как Стрельников затребовал взять его с собой. Он клялся, что не будет мешать ее воскресному отдыху, даже не взял ноутбук с надкушенным яблоком, и предастся полному безделью если не нужна будет его помощь. Золотая оправа блеснула на глазах и она не смогла отказать…

И вот теперь он сидел, еле втиснувшись в салон «коробченки». Она периодически видела его в зеркале. Большой, грузный, толи спящий, толи просто прикрывший глаза, он напоминал мультяшного бегемота, а вовсе не того серьезного Стрельникова с которым она изредка встречалась в Софьи.

Дом стоял на окраине поселка. Большой, деревянный, местами требующий ремонта, напоминал те дома, которые Стрельников видел только в кино. Широкие окна и открытая веранда со скрипучими половицами, всем своим видом говорили Стрельникову, что видели иную жизнь. Раньше, когда был жив хозяин, редко когда здесь по выходным не собирались гости. Пили, как и полагается для борьбы с атеросклерозом, водку, радостно шумели, жарили шашлыки, а поздним вечером пели песни. Зимой катались на санках, топили камин, спорили, пили чай.

— Дрова рубить умеешь?

— Думаю, справлюсь.

— Тогда за тобой дрова и печка, а я приготовлю ужин.

Стрельников, вдыхал полной грудью чистый морозный воздух. Сколько он не был за городом, что бы вот так приехать и ни о чем не думать. Последний раз ездили с Лерой. «Но когда ж это было, — силился вспомнить Стрельников.»

Лера принципиально не любила дачу. Считала мещанством. Хотя загородный дом Акулиных, с прилегающей территорией, бассейном и садом, дачей конечно не назовешь. А может, дело и вовсе не в доме, до которого полтора часа езды, а в родителях? Близости между членами семьи Акулина не было. Нинель Станиславовна каждый раз пыталась скрасить ситуацию. Намекала, что все, что имеет семья — это для будущих внуков единственной дочери. Ничего в этом предосудительного не было. Она давала понять, что принимает Стрельникова, в качестве зятя в свою не бедную семью. И каждый раз, Стрельников чувствовал себя неловко. А потом, под предлогом неотложных дел, и вовсе перестал ездить к Акулиным. Дел, действительно, было много.

Но, как бы там, ни было, Стрельников понимал, что иногда надо идти «на поводу» в Леры, приезжать на дачу, играть в эти игры, что бы получать очередное прощение за невнимательное отношение к ней. Хотя, по правде говоря, снисхождение Леры ему не очень — то и нужно было. Почти десятилетие холостой жизни, приучило Стрельникова относиться ко всем женщинам с опаской. Страх неудачного брака оказался довольно живучим. А, с другой стороны, он понимал, что Лера из тех женщин у которых претензии к любому мужчине никогда не окончатся. Таких женщин, как Лера надо боготворить ежедневно и ежечасно. А где время взять? Может и права Лера, называя его «неблагодарным трудоголиком». Непонятно, зачем он ей?

Стрельников со всей силы вогнал тупой топор в отсыревшее полено. Не ожидая ничего подобного, полено ухнуло и раскололось на две части.

Разберусь со всем дерьмом на работе и пойду в отпуск. Уеду к Софье. Буду ходить на рыбалку с Горским. Сяду на берегу, отключу телефон. Да вообще отключу на подъезде в Калинино. А, может, и брать не буду. А осенью буду ходить по грибы. Законные два выходных вдали от всех благ цивилизации. Раньше даже мыслей таких не было. Видать старею» — подвел итог своим размышлениям Стрельников, полной грудью вдыхая чистый пьянящий воздух.

Саша стояла на крыльце. Почему то она не могла оторвать глаз от этого сильного, большого и грузного мужчины, так легко рубившего дрова. От стука топора, нарушавшего сонную тишину поселка, от морозного воздуха на душе было спокойно. Так было всегда, когда вечером приезжал дед с друзьями. Она с бабушкой в такие дни готовили праздничный ужин. Запекали рыбу, мясо, резали салаты. В морозный вечер на улице пахло домашними пирогами и еще чем — то, сродни счастью. Потом, утолив голод, гости пили наливку, приготовленную бабушкой по специальному рецепту, играли в преферанс. Наливка была особенная. Глоток наливки разрешали даже Саше, как говориться, для стимуляции иммунитета.

Перед сном, прислушиваясь к смеху и разговорам, доносившимся снизу, она, лежа в теплой постели, мечтала о своем будущем счастье. И вот теперь смотрела на Стрельникова, одетого в нелепый дедов тулуп, как на героя придуманного романа. Давно забытое чувство защищенности и детской влюбленности окутывало ее с ног до головы.

Стрельников боялся всех женщин в мире. Скорее не женщин как таковых, а чувства, что он знает всю их сущность. Сущность всех старых и молодых, худых и толстых, красавиц и некрасивых, умных и откровенных дур. Он боялся и не доверял им. Даже самим близким, самим красивым и неопасным, вроде Леры. Он не доверял им, не позволял быть с ними самим собой, презирал их всех вместе взятых. Предательство Ирины научило бояться зависимости от своего чувства. И Стрельников ни от кого не зависел, ни за кого не нес своей персональной ответственности. Никого не ждал вечером с работы, ни кому не готовил по утрам, опаздывая на работу, кофе. И гордился своей независимостью. Женщин впускал в свою постель, но в душу — никогда. Дарил дорогущие подарки, но не себя. Да, по правде сказать, он, Павел Стрельников, ни одной из пассий и не был нужен, как таковой. Нужны были его деньги, тот уровень жизни, который он мог обеспечить любой из них, положение, побрякушки. Стрельников чувствовал всю фальшивость отношений и, особенно, чувств. И ни на кого не сердился. Возможно, женщина, способна просто любить, жила только в женских романах, которых Стрельников отродясь не читал.

Женщин в его жизни было много. Легкие, необременительные, главное, ни к чему не обязывающие отношения, вполне устраивали сорокалетнего Стрельникова. Отношения длились до момента, пока женские вещи потихоньку не начинали перемещаться в квартиру Стрельникова и занимать свои привычные места в шкафу и в ванной комнате, как в себя дома.

Это был первый сигнал, за которым вскоре следовал второй — окончательный. Молодые пассии норовили что- то переделать, переставить в квартире, поменять местами книги, видите — ли, лучший вид, когда совпадают цвета книжных переплетов. Даже одежда поддавалась критике. Стрельников нервничал, сдерживая раздражение, и… все шло по накатанному сценарию: накануне приезда родителей или тети, или двоюродного дяди, которому ну никак не мог отказать в доме, Стрельников отправлял очередную пассию в жаркие страны на отдых от пыльной Москвы, или морозной. Формулировка зависела от времени года в средней полосе России. А после приезда отношения стихали сами собой. То ли пассии понимали, что Стрельников ускользнул от брачных уз, то ли находили на теплых берегах себе более надежных и перспективных любовников. Но претензий не возникало никогда. Расставались друзьями.

Вот только с Лерой вышла неувязка. Не зря ж говорят: «И на старуху бывает проруха». Лера не спеша, не навязчиво, не обременяя своим присутствием, но достаточно прочно входила в холостую жизнь Стрельникова. А может, с возрастом, устав от частой смены подруг, Стрельников сам не противился постоянству женщины в виде Леры.

Но глаза с гусиными лапками, вдруг нарушили душевное равновесие, убеждения и холостяцкие устои. Память о прикосновении Сашиной руки вызывала забытое волнение, которое он уже и не помнил.

Он ничего не хотел, кроме того, что бы быстрее вернуться домой в свой привычный мир без вечерних прогулок и прикосновения ее теплых рук. С этим нарастающим чувством он боролся всеми силами. А бороться Стрельников умел. Нового, не весь откуда взявшегося волнения только ему и не хватало. В воскресенье вечером он доделает все, то немногое, что не успел из — за этой поездки и вернется домой.

Главное, он и ехать на дачу вовсе не хотел, да еще в желтой «коробчонке», но просьба сама собой сорвалась с губ. И она, вместо того, что бы отговорить от поездки, только посмотрела ему в глаза и взяла с собой.

Глупости всякие лезут в голову. Кислород так дурманит, что ли, — подумал Стрельников, еще сильнее ударив по полену. Щепки разлетелись во все стороны.

Саша хлопотала на кухне, и ему ничего не оставалось делать, как отправится на второй этаж. Здесь, как в старой квартире, почти все пространство занимали книги. И только на стене напротив шкафов висела, превышая размеры оригинала, репродукция Ван Гога. Светлые на светлом. «Подсолнухи», отражались в стекле книжных шкафов. Комната наполнялась особым желто — синим цветом, создавая ощущение не реальности.

Засмотревшись на картину, Стрельников, даже не заметил, как в дверном проеме застыла, рассматривая его, Александра. Только голос, тихий и немного грустный, заставил оторваться от картины.

— Нравиться?

Стрельников повернул голову, и желтые цветы отразились в стеклах очков. Теперь в комнате стало еще больше подсолнухов.

— Нравиться. Я видел картину в подлиннике. Но, представь себе, в Лувре она не произвела на меня впечатления. А здесь, просто чудо!

— Кто — то из пациентов подарил дедушке. Но дед, как истинный эстет, — с улыбкой вспомнила Саша, — не признавал репродукций. Говорил, что в репродукции нет, ни энергии, ни тепла. Картина должна быть живой. Так и оказалась на даче. А мне нравиться. Я обычно садилась вон в то кресло, — Саша грациозно повела рукой в сторону, напоминая экскурсовода в Лувре, — и смотрела на картину. Если долго смотреть на «Подсолнухи», то начинает казаться, что видишь глаза краба, а иногда улыбки. Я задумывала желание и всматривалась. Если увижу улыбку — значит, желание сбудется.

— И правду сбывались?

— Наверное. Это ж в детстве было. Желания были детские. Какие-то сбывались, какие — то — нет. Расскажи лучше о Лувре.

— Лувр надо видеть, — улыбнулся Стрельников. Говорить о Лувре ему расхотелось. Там он был не один. И ему казалось, что начни он рассказывать, как она все поймет.

— Ну, тогда прошу к столу.

На первом этаже было сыро и холодно, даже теплые полутона карельской березы не грели.

Во Франции Стрельников был с Лерой. Подарок к восьмому марта. И в Лувр ходили вместе, правда, только один раз. Потом, Лера, сославшись на усталость, отправила Стрельникова бродить по залам, а сама предалась столь любимому шопингу. Он и не возражал.

Ближе к ночи, наконец — то, сырые поленья разгорелись. В доме стало тепло. Запахло деревом и смолой.

— Саша, почему ты не замужем?

— Не сложилось.

От неожиданного вопроса Саша растерялась. А ты, почему не женат? Но спросить она так прямо не могла.

— В институте, — немного помолчав, продолжила Саша, — была первая любовь. Обычно первая настигает в школе. А я, видать, опоздала или не доросла тогда. В подружек была любовь, а в меня — нет. А вот в институте… Я даже замуж собралась. Счастья столько было. А потом, как в кино, ушел к другой.

— Подруга увела?

— Никто никого не уводил. Просто ушел. Нельзя увести человека. Глупость это все. И изменить нельзя.

— То есть, ты считаешь, что измены в принципе нет? — Стрельников, как гончая, принял стойку.

— Измену придумали романисты, что бы было о чем писать в своих романах. Как можно изменить человеку, которого любишь? Просто, когда это случается, мы питаемся оправдать в первую очередь себя. А все банально просто: встретились два совершенно чужих человека, и кроме как постель, толком ничего не связывает. Вот и у нас так случилось. Любви не было. Влюбленность — да. Но, это я позже поняла. А тогда была трагедия. Страдала. Мне повезло, что у меня мудрый дед. Он многое объяснил. Хотя легче не было.

— Все в тебя просто. Любовь есть. Измены нет.

Стрельников заводился. Обида давно приспанная, ожила и пучеглазо смотрела на мир.

— В каждого свое понятие любви и нелюбви. Опыт — то разный. И выбор разный. Женщина мужчину выбирает подсознательно.

Саша стала вдруг серьезной. И Стрельников понял, что она совсем не такая, как все другие женщины. Было в ней что — то от древней женщины. Может большие глаза с гусиными лапками, может открытость взгляда, может естественность. Встретившись с ее блестящими, черными глазами, он отвел взгляд.

— То есть, ты хочешь сказать, что выбирает и принимает решение женщина?

— Конечно. Если отбросить всю мелодраму. Развитие общества и его законы притупили древнее чувство или вообще вытеснили. И часто женщина в своем выборе руководствуется не инстинктом, а расчетом.

— А мужчина, значит, не имеет права выбора?

— Закон природы. Женщина вынашивает ребенка. И только она может чувствовать от кого ребенок будет жизнеспособным. Но это все я говорю в упрощенной форме.

— Значит, ни один мужчина не подошел под твои законы? — В вопросе Стрельникова сквозила ирония.

— Как видишь. Если не против, распределяем обязанности. Я — мыть посуду, а ты — подбрось дрова в печку.

Стрельников готов был на все условия, только б подальше от нее. Какое то непонятное или давно забытое чувство, как молодое вино, начинало будоражить кровь.

Уже, лежа в постели, он всматривался в подсолнухи. Хотелось увидеть в цветах улыбку, но на него смотрели глаза маленьких заспанных крабов. Он не хотел себе признаваться, что обидел ее специально, чтобы не услышать, что у нее кто — то есть, а любовь придумали неудачные романтики.

Саша уснула под утро. Обида вдруг накатила и слезы сами по себе покатись на подушку. А там, на втором этаже, в комнате с «Подсолнухами» во сне на диване ворочался Стрельников

Глава 24

Окна ординаторских всех пяти этажей, по замыслу архитектора, должны были выходить прямо на центральный подъезд, но с годами отделения немного перестроились и замысел нарушился. Ординаторская неврологии переехала вообще в конец коридора, заняв небольшую самую холодную угловую палату. Холодно, правда, было только зимой. За то летом — ординаторы спасались от жары. Большое, выходящее в сад окно занимало почти полстены. И сколько тетя Поля, громогласная и такая же добрая, не заклеивала щели, в ординаторской теплее не становилось.

Саша сидела за столом, подперев ладонями подбородок.

В глубине сада местные алкаши собирали с кованой скамейки не богатую закуску. Значит, увидели завхоза. Этих алкашей знала вся больница. Начиная с ранней весны и до осени они периодически, в свободное от пьянки время, или когда не за что выпить, работали в саду. Дорожки получались не ровные и трава, вместо покос, только сбивалась по верхушкам. А раз бесплатно, то какой спрос. Конечно, завхоз рассчитывался с ними разведенным медицинским спиртом, который потом, кряхтя и сетуя на беспредел, с которым надо в следующем году покончить, списывали старшие медсестры. Подобие выполненной работы обходилось гораздо дешевле, чем пригласить бригаду с местного зеленхоза.

Саша не ошиблась. Через минуту со стороны гаражей появился завхоз.

— О чем задумалась?

Елизавета включила чайник.

— О любви. О ее силе.

— Ты влюбилась? — Лиза в недоумении застыла возле чайника.

Ни в кого она не влюблялась. Стрельников не в счет. Но, тем не менее, она чувствовала, как предательски начала краснеть.

— Я о Лагунове.

— Ты в Лагунова?

Нет, к таким потрясениям Елизавета явно была не готова.

— Да не я в Лагунова, а Лагунов. Помнишь, я устроила сестрой — хозяйкой на подработку девушку — студентку.

— Татьяну? Конечно, помню. Милая приветливая девушка. Постой, ты хочешь сказать, что у них больничный роман?

— Да. Веришь, она сотворила просто чудо с Лагуновым.

— Саша, я тебя умоляю, не фантазируй. Столько, сколько ты вложила в Лагунова и мертвого можно поднять.

Чайник вскипел, громко забулькал бульканьем и выключился. В глубине сада между деревьями бродил завхоз.

— Нет, Лиза. Все дело в Татьяне. В обретенном смысле жизни, а потом, уже — медицина. Представляешь, захожу к нему рано утром, а он выбритый, весь такой оживший.

— Так что он серьезно уже бегает? Не завидую я Татьяне. Вспомнишь мое слово — добром все эти отношения не окончатся.

— Не бегает еще, но начинает ходить. Прогресс на лицо. А ведь ты единственная была права с самого начала.

Елизавета удивленно смотрела на коллегу.

— Помнишь, ты сразу сказала, что в него депрессия? А сколько его лечили везде. Я с тобой тогда была не согласна. Но как видишь — ты изначально была права.

Она даже не могла представить, что Лагунов может так измениться. Конечно, осталась худоба, сквозь тонкое одеяло проступало неправильное положение конечностей. Но это все было не страшно. На выбритом до синевы с мелкими порезами лице блестели живые глаза. Даже удивительно, но Логунов оказался довольно молодым человеком. Даже интересным.

— А Татьяну мне все равно жаль. Наплюют ей в душу. Не хочу, конечно, быть провидцем в этом деле, но…

Кофе ароматно запах на всю ординаторскую.

— Переведу его в двухместную палату, что бы привыкал к социуму.

— Ты в начале предупреди Владимира Ивановича, а то потом родители подымут шум, мол, заплатили благотворительные взнос, а их сын, как пролетарий, оказался в коридоре.

Незадолго до смерти деда она сидела в его кабинете. Говорил дед много и о многом, словно чувствовал, что недолго осталось ему на этом свете. Многое, конечно, она уже не помнила. Но размышление деда, больше похожее на рассказ очевидца, сейчас всплыло в памяти. На мгновенье показалось, что тогда дед говорил о Лагунове.

Когда-то, давным — давно, — как сказку, начал неспешный разговор дед, — люди все были сильные и красивые. Сила и красота их была еще и в умении уходить с этого мира к себе домой. Поэтому и болезней не было. Да и не нужны они были. Люди жили долго и счастливо и уходили, когда чувствовали свое время. А потом, что — то изменилось в их душах, может души стали мельче. Но ритуал ухода они утратили навсегда. Тогда и появились у них болезни и увечья, как средства перемещения между мирами. А иногда человек, по невежеству и незнанию, призывает уход, когда сам еще к нему не готов. Не выполнил своей миссии на земле, не окончил дела земные. И уходит тогда тяжело и страшно, грех большой творя. Да и тем, кто остается — нелегко. Таких больных, Сашенька лечить очень трудно. Надо лечить душу. А лекарств нет, кроме слова. И операций на душе никто не делает. Да и тяжело лечить — то душу. Но, если зацепит что за самое живое, то выкарабкается человек, сам выкарабкается…

За короткое время, работая с утра до ночи как заведенный, Роман уже сидел, пытался самостоятельно стать на непослушные ноги. Пышногрудой сиделке и той прибавилось работы: часов с шести, что бы успеть к обходу, Логунов начинал бриться, переодевался, готовясь к трудовому дню.

Он боялся признаться себе, что помнит до мельчайших черт лицо новой нянечки, ее голос и едва различимые шаги в коридоре.

Начало того дня ничем не отличалось от остальных. На прикроватном столике, часы, давний подарок матери, проиграли мелодию Вестминстерского собора, а значит, начнется утренняя уборка. Санитарка зашаркает шваброй, которая обязательно должна с грохотом упасть на паркет. Потом начнутся ее пустые, ничего не значащие размышления вслух, которые его утомляли, отдавали резкой нервной болью в теле, превращались в пытку. Он автоматически перевел взгляд на часы и плотно закрыл глаза. Пытка обычно длилась не больше пятнадцати минут. Но сегодня ничего не случилось. Швабра беззвучно скользила по паркету. Кто — то тихонько на цыпочках подошел к окну. Отсутствие сетований на погоду и мягкие шаги заставили Лагунова открыть глаза. Новенькая санитарочка, протирала тумбочку.

— Я вас разбудила? Извините, ради бога. Я первый день на работе и еще не знаю всех выздоравливающих. Я к вам буду заходить позже, когда вы проснетесь. Вам бы шторы поменять. Темно в палате. Если вы не против?

Он так и не понял, что же на самом деле произошло. Толи голос был необычным, толи интеллигентное лицо, которое никак не вписывалось в великоватый, явно с чужого плеча, синий санитарский халат. Но больше всего поразили глаза девушки. Он вдруг ощутил родство своей души с душой этой незнакомки. Чудная. Надо ж так придумать «не знаю всех выздоравливающих…», не больных, а именно, выздоравливающих.

Потом он ждал зачем — то ее целый день. Ведь впереди еще и дневная уборка и вечерняя, но новенькая в палату больше не зашла. Он боялся, что она всего лишь подменяла кого — то и он больше не увидит ее.

На следующий день с самого утра в палате кипела необычная работа. Пышногрудая, вечно дремлющая сиделка, нанятая Ольгой Эдуардовной для ухода за сыном, пыхтела возле своего подопечного. До вечера еле справилась с работой.

В пятницу в палате сменили тяжелые коричневые шторы, не пропускающие солнца, на светлые, тонкие, почти невесомые.

Девушку звали Татьяной…

Глава 25

Красников, сидя в машине, напряженно наблюдал за тем, как седовласый мужчина внимательно просматривал содержимое папки.

Судя по тому, как Валентин Дмитриевич поджал сухие тонкие губы, Максим понял — не пронесло. Нужной информации в папке нет. Да и откуда ей взяться, если он только в последний момент успел отксерить короткие, разрозненные справки о текущих делах банка. Если б секретарша не заартачилась, видите ли, он ей не указ, то это была б последняя встреча с этим неприятным типом. И опасным. Тщедушный интеллигентный Валентин Дмитриевич, сам по — себе никакой опасности не представлял. Опасны те, кто стоит за стариком.

— Н- да. Мы или не понимаем друг друга или вы не понимаете сложившейся ситуации.

— Но, Валентин Дмитриевич…

— Молодой человек, никому не интересно, что ваш банк выдал кредит пенсионерке на телевизор, — он постучал старческим кулачком по папке и небрежно бросил ее на колени Красникову.

Конечно, Валентин Дмитриевич утрировал. Ни о каком телевизоре в документах не было и речи и от того Красникову стало еще тревожнее. Даже, модное кашемировое пальто, стало каким — то тесным. Красников обижено засопел. В папке была довольно важная информация. И не надо к нему относиться, как к пустому месту.

— Я бы вам советовал поторопиться. Если вернется ваш генеральный, то вы сами понимаете — упустите последний шанс. Я даже сам удивляюсь вашему везению.

— Я все сделаю. Время еще есть.

— Будем считать, что вы просто потренировались в добыче информации. Я даю вам еще неделю. Это все, что я могу сделать для вас, учитывая прежние заслуги, — Валентин Дмитриевич не удержался и хохотнул. — Дальше от меня уже ничего не зависит. Вы, понимаете, о чем я говорю?

Красников все понимал. Больше говорить было не о чем. Затиснув под мышкой, нужную папку, он вежливо попрощался и резко открыл дверь. К машине сразу направился водитель, что бы придержать дверцу. Такой амбал вмиг свернет шею. Если прикажут. Красников не стал дожидаться посторонней помощи и сам закрыл дверь.

Он вернулся к своей машине, бросил папку на заднее сиденье, которая полчаса была его надеждой, а теперь разве что годилась на макулатуру и, решительно набрал номер Леры.

Трубку сестрица как обычно не брала. Вслед за музыкой, послышались короткие гудочки, словно треснуло на морозе стекло. Красников снова терпеливо набрал номер. За пятым разом Лера соизволила ответить. В ухе раздалось протяжное «да». От капризного голоса на том конце богатой жизни Красникова опять передернуло.

— Ты, что меня разбудил, только что бы спросить как мои дела?

— Собственно и для этого тоже. Я хочу пригласить тебя со Стрельниковым в гости. Скажем в субботу. То как?

— Что значит как? Позвони ему сам и пригласи.

— Неудобно. Я его подчиненный. Еще поймет неправильно.

— Слушай, ты смотрел на часы?

На том конце Лера окончательно проснулась. Красников невольно посмотрел на часы. Полдвенадцатого. В телефонной трубке послышались обрывки фраз.

— Извини. Я не подумал, что для некоторых это еще и не утро.

Красников, не скрывая сарказма, поддел, на последок, сестрицу.

— Я не могу тебе ничего обещать насчет гостей, но в субботу точно не получиться. Стрельников вернется дня через три. Не раньше. Все, давай потом созвонимся. И голову включай, прежде чем мне звонить, — посоветовала Лера.

Сказать напоследок колкость Красников не успел. В ухе раздались короткие гудки.

Что же мы имеем? Красников тяжело вздохнул. Имеем в запасе пару дней. Во — первых Стрельников может вернуться раньше, а во — вторых, если документы окажутся опять «не те», будет время на поиски других. «Те» документы он достанет и вовсе не ради Валентина Дмитриевича или его хозяев, а, в первую очередь, ради себя. Он это сделает, чего бы ни стоило.

Развернувшись в тихом дворике, Красников поехал в банк.

Никто не знает, что заставило Адама и Еву нарушить запрет — съесть то злосчастное яблоко, из-за которого они были изгнаны из рая, — и обречь себя и своих потомков на вечные страдания. Возможно, виной всему был первородный азарт, который повлек за собой горькую расплату. Возможно, по представлениям наших прародителей, шансы их были пятьдесят на пятьдесят: либо все раскроется, либо все будет шито-крыто и Создатель ничего не узнает.

Им не повезло, как не повезет и многим их последователям, бросившимся в омут безудержного первородного азарта. В принципе, неудивительно, для азарта проигрыш — такое же нормальное явление, как и выигрыш.

Два года назад в подмосковный ночной клуб, где Лера праздновала день рождения, Красников приехал вместе с Акулиным, опоздав всего на пару часов, что было вполне нормально при плотном рабочем графике последнего. Поздравив виновницу торжества и пожелав всего самого наилучшего, Акулин вскоре засобирался, сославшись еще на одну деловую встречу. Красников, допив залпом коньяк, направился вслед за ним. Оставаться не хотелось. Он бы и не приехал, если б Акулин не напомнил и не забрал с собой. Ни одного знакомого лица среди гостей, не считая все время говорящего по телефону Стрельникова, не было. Не с кем даже выпить, а танцевать с девушками под оглушительные вопли модного ди — джея, которые томно закатывают глаза и несут всякую ахинею, и вовсе не хотелось.

— Макс, ты куда? — Лера появилась в фойе, когда портье подал Красникову пальто.

— Да поздно уже. Завтра на работу. Ты же знаешь, я не любитель всей этой ночной мишуры, — Максим красноречиво посмотрел на дверь, ведущую в зал. Из зала, в подтверждение слов, донесся оглушительный взрыв музыкального творенья.

— Не любитель, потому, что ничего ты не знаешь и не смыслишь. Тоже мне, нашелся, знаток ночной жизни. Оставайся — будет весело.

«Оставайся мальчик с ними — будешь нашим королем» так или почти так пела известная группа.

— Па-а-па, скажи, пусть Макс останется. Хоть на девушек посмотрит. А то, мы его так никогда не женим, этого домоседа. — Лера прижалась к отцу, ожидая поддержки, которая последовала незамедлительно.

— Действительно, оставайся. Столько молодежи, рано еще записывать в старики, — поцеловав на прощанье дочь, Акулин покинул ночной клуб.

Зал преобразился неузнаваемо, со сцены танц — пола во все стороны разлетались феерические огни, освещая на мгновенье танцующих. Засмотревшись на происходящее, Красников не заметил, как к нему подошла девушка, скорее всего по просьбе Леры. Нацепив дежурную улыбку, она пригласила Красникова на «белый танец», который действительно, спустя минуту объявил диджей.

Через час, устав от громыхания музыки и мелькания фотоинсталляций на фоне сюрреалистического дизайна, Красников вышел на балкон подышать свежим воздухом, когда там, во всю, шел спор. Закурив сигарету, он невольно прислушался кразговору. Самый старший в компании доказывал молодому, юркому человеку, о каких — то подсчетах и очках, которые тот проиграл по своей же глупости.

— … и не игра это была, а сплошное дилетантство. Что самое главное в игре? Вовремя остановиться. Этим отличается истинный игрок от любителя и…

Мужчина обернулся и замолк на полу слове. Красников, что бы не мешать, отошел в сторону. Но разговор перешел на тему, явно не интересную молодым людям и те вскоре направились в бар.

— Вы играете? Что — то я вас не припоминаю.

— Извините, что вы спросили?

— Эдуард, — представился мужчина. — Как на счет выпить за знакомство? Подошедший мужчина, которого Красников за витиеватую речь, чуть было не принял за старого профессора, вблизи оказался почти ровесником.

Ни пить, ни продолжать знакомство с незнакомым типом, Красников не собирался. И если б, в этот момент на балконе не появился Стрельников, он бы незаметно покинул вечеринку.

Красников, затянувшись, напоследок сигаретой, только кивнул и, пристроив окурок в ракушку, служившую пепельницей, направился в бар за Эдуардом.

Музыка грохотала еще неистовее. Тела двигались в непонятном ритме. Красников пробирался вслед за Эдуардом к столику в конце зала. Звук музыки, если грохот можно назвать музыкой, отбивался от стен и громыхал в голове. Перекричать грохот было не возможно, и они пили молча, только кивая друг другу головой. За знакомство.

Потом, уже хорошо подвыпивший, в сопровождении Эдуарда, он спустился в подвальное помещение. Предположить, что в подвале, который и подвалом не назовешь, столь фешенебельным был зал, все это время текла спокойная жизнь, даже в голову не приходило. После грохота и ярко освещенной лестницы, Красников чувствовал себя так, словно его выбросили в открытый космос. И только немного привыкнув к полутьме, он разглядел игральные столы и довольно респектабельных мужчин.

— Ну, что ты растерялся. Давай, проходи, — тоном гостеприимного хозяина обратился Эдуард, слегка подталкивая Красникова к барной стойке.

— Выпьем за знакомство. Иного повода пока нет. — Эдуард замолчал, наблюдая за ловкостью рук бармена. Едва уловимым движением тот поровну до миллилитра разлил коньяк в пузатые коньячные рюмки, подвинул ближе тарелочку с лимонами и отошел от стойки.

— А я вот грешен. В конце рабочей недели позволяю себе слегка расслабиться. Рулетка помогает снять стресс. Сегодня не в счет. Была встреча с партнерами. А так играю только ради удовольствия. Ты не игрок. Угадал?

— Угадал. Хотя стрессов хватает.

— Чем занимаешься, если это не государственная тайна? Чужих тайн мне не надо, — Эдуард предупредительно поднял руки.

Потом они пошли играть на фишки, которые любезно предложил Эдуард. Взяв шефство, начал подсказывать какую ставку надо делать. Красников сделал минимальную ставку на «красное» и выиграл. Потом, на «четное», потом на «не нечетное».

Выпив напоследок за первый успешный выигрыш в сто долларов, Максим покинул казино вместе с Эдуардом. На улице светало. Не зря ж говорят — новичкам — везет!

Нельзя сказать, что дурманящее чувство адреналина в крови пришло к нему сразу. Нет, ничего подобного он естественно не испытал.

Через пару недель Эдуард позвонил в субботу, когда Красников собирался в бассейн.

Оказалось, они в тот вечер обменялись телефонами. Хоть убей, Максим не помнил этого момента. Да и какая разница. Он уже и тот вечер, не говоря, об Эдуарде, смутно помнил. Высокий спортивного телосложения, с волосами, перехваченными бичевкой или резинкой на затылке — вот пожалуй и все. Встречаться с малознакомым человеком не хотелось, но отказать, тоже вроде неудобно. Мало ли, что он тогда обещал. Красников нехотя согласился и поехал в бассейн.

Вечер провели в ресторане, говорили о работе, увлечениях и, конечно, о женщинах.

После очередной выпитой рюмки, оказалось, что не все так гладко в жизни Эдуарда и есть от чего тому снимать стрессы. Начальник, беспросветная серость, затирал Эдуарда с момента прихода в компанию. Можно, конечно, сменить место работы, экономист со стажем не пропал бы, но опять же, зарплата достойная. А так пока устроишься, пока проявишь себя, да и где гарантия, что на другой работе не найдется такой же начальник. Ситуация Красникову показалась до боли знакомой.

А потом, махнув рукой на неприятелей, разговор само собой переключился на казино. Эдуард так увлекательно и увлеченно рассказывал о возможности огромных выигрышей.

— Ты сам посмотри, казино играет по своей системе. Ведь ни одна крупная ставка не выигрывается. А почему? Да все просто Казино имеет свою систему, которая анализирует ставки. Понимаешь, о чем я говорю?

— Ты хочешь сказать, что казино, все контролирует?

— Да. Верхний предел ставок ограничивается.

— Правильно. Так внутренняя охрана борется с системщиками. Иначе можно вылететь в трубу.

— Только, понимаешь, на всякую систему, может найтись другая система…

Ночь пролетела не заметно. Эдуард оказался довольно интересным собеседником и Красников уже не жалел о потраченном времени. Что- то мелькнуло в его голове, какая — то мысль, не додуманная до конца, как красная лампочка, вспыхнула на мгновение и погасла.

Потом, уже после встречи с Эдуардом, Максим неоднократно возвращался в тот вечер. Мысль о системах игры не давала покоя. На досуге он просмотрел все, что нашел в интернете о казино, ставках и выигрышах. Ничего нового не было. Эдуард говорил о том же только более доходчиво.

В четверг Красников колеблясь все — таки позвонил Эдуарду. В пятницу они поехали играть в загородный клуб. Маленькое помещение вселяло надежду начинающему игроку.

Спустя год Максим Валерьянович не представлял пятницу без казино. Играл, надо отдать должное, успешно и профессионально. Система, выстроенная в мозгу, работала успешно. Проигрыши случались только преднамеренные, чтобы не привлекать излишнего внимания к своей персоне. Играл каждую пятницу в разных казино. За два года выработалась не только своя система игры, но и свои принципы, которых строго придерживался.

Он по немного хмелел от своей значимости и ощущения подконтрольности ситуации, власти над деньгами, пусть не заоблачными, но все же регулярными суммами. В какой — то момент игры, в мозгу, работающему как компьютер, возникло чувство, что казино это Стрельников.

Умный, расчетливый Стрельников, предвидевший ситуацию на несколько ходов вперед, а мы тебя обыграем! И крышка, каюк тебе!

Дрожь пробежала по телу. Впервые пришло ощущение кайфа. Тело сладостно заныло, рубашка прилипла к спине и рулетка замерла на черном «нечет». Выигрыш.

В тот вечер он больше не играл. Допив коньяк, вскоре и вовсе покинул казино. Надуманное, пьянящее чувство победы над Стрельниковым будоражило воображение настолько, что он не мог уснуть до утра. Вот тогда он и поверил, что соперника обязательно победит.

На еженедельном совещании, которое Стрельников проводил по понедельникам ровно в десять утра, Красников чувствовал себя победителем. Даже смотрел на него без затаенной ненависти и зависти. Он знал, что рано или поздно, но вожделенное кресло генерального директора банка будет его. И даже жить стало легче…

Так продолжалось до тех пор, пока…

Глава 26

После разговора с Красниковым Лера проснулась окончательно и со вздохом посмотрела на часы. Если учитывать, что с ночного клуба они вернулись под утро, то полдень, можно расценивался как раннее утро.

— Стрельников?

Борис напряженно подтянулся на подушке, забросив руки за голову. Он всегда напрягался, когда речь заходила о Стрельникове. Его загоревшее тело заводило Леру, но сейчас он даже не обратил внимания на появившийся блеск в ее глазах. Стойкий биологический закон самосохранения доминировал над сексом. Ему нужны были деньги, как воздух. Он ощущал дамоклов меч, готовый упасть на его седую голову. Спасти эту голову могла только Лера.

— Брат звонил. Двоюродный.

Она внесла ясность, приняв напряжение Бориса за ревность.

— Интересовался, когда вернется Стрельников. Мог бы прямо спросить, так нет. В гости пригласил. Вот, гад, разбудил в такую рань!

— Пойдете?

Вопрос Лера оставила без ответа.

— Мы с тобой полетим на Гаити. Стрельников, представляешь, вчера прислал две путевки на новый год.

— Что вот так взял и купил тебе и мне путевки?

— Нет, конечно. Он, что по — твоему, полный идиот? Мне и моей подруге Михеевой. У него, видите ли, работа.

Лучше б конечно, если б эти путевки купил Борис, но она догадывалась, что с деньгами у Бориса сейчас туговато. Если б она была хоть чуть склонна к анализу, то поняла б, что денег у Бориса никогда и не было. Конечно, он содержал мастерскую, краски, холсты… столько расходов. И договор на организацию персональной выставки, тоже не малые расходы. Но все это пустяки. Она ему организует выставку и не одну. И не только в Москве, а скажем в…

Лера счастливо сбросила одеяло и потянулась всем телом.

— Подожди, а как мы полетим? — Борис с недоумением посмотрел на Леру.

Даже, если предположить, что Стрельников идиот, то все равно не до такой степени, что бы в аэропорту не определить, что Борис вовсе не Михеева.

— Все уже решено! Ты вообще помнишь Михееву, ну ту, которая еще пыталась тебя соблазнить прямо при мне?

— Нет, не помню.

Михееву он помнил. Напугала до смерти. Такую не забудешь. Он вспомнил, как она въедливо всматривалась в него. Ей, видите ли, показалось, что она с ним уже встречалась. Только имя было другое или мужчина был другим, лишь похож на Бориса. Не хватало еще с ней лететь на Гаити.

— Лера, может, ты найдешь для отдыха другую подругу?

— Чем тебя Михеева не устраивает? Постой… У тебя что — то было с ней?

— Лера, не говори глупостей. Что могло у меня с ней быть, когда есть ты?

Путевки на Гаити, предел новогодних мечтаний, лежали в шкатулке. Лера с удовольствием еще раз развернула красочный буклет. Роскошный отель Florita белел среди зеленых пальм, а дальше до самого океана простирался золотистый песок.

Борис безучастно смотрел мимо пальм и песочного берега. Как там хорошо он не знал. Но точно знал — на Гаити он не полетит. И еще он знал, что до нового года Лера замуж не выйдет. А это значило только одно — изматывающая неизвестность. Борис прогнал пугающие мысли и направился в ванную.

Лера никогда не отдыхала одна. С последним школьным звонком, когда сверстников родители развозили по деревням на попечение бабушек и дедушек, что бы те целое лето носились на велосипедах, дрались и строили с подручного материала шалаши, она оставалась дома. Нинель Станиславовна, в душе презиравшая простоватую свекровь, считала, что ничего кроме невежества и дурного влияния ее дочь от бабки не получит.

И когда первого сентября девочки пересказывали летние приключения, она могла похвастаться разве что прочитанной классикой.

Одноклассницы начали ей завидовать класса с седьмого, когда Акулин, прочно утвердившись на должности заместителя директора фабрики, мог позволить ежегодный отдых не только в Сочи, но и в Болгарии.

К океану она полетела с первым поклонником. Но, Станиславу Яковлевичу, называвший себя на польский лад с ударением на и, толи субтропический климат не подошел, толи его возрасту была противопоказана молодая сексапильная женщина, только окончилось все печально. Среди ночи немолодого любовника прихватило сердце, да так, что остаток отпуска престарелый Стасик провел в клинике. И ей, без гроша за душой, пришлось вместо телесных радостей, познать все тяготы сиделки. Конечно, Станислав Яковлевич щедро отблагодарил ее за причиненные хлопоты, но отдых бесповоротно испортил.

После того случая с мужчинами солидного возраста пределы родины она уже не покидала.

Но, как оказалось — отдых может испортить и молодой мужчина, если он — Стрельников. Не отправь, по просьбе дочери Акулин Стрельникова в отпуск, Павел никуда б добровольно не полетел. Только спрашивается, ради чего она так старалась?

Отдых получился скучным, и каким — то пресным. Скуку она почувствовала сразу, как только в салоне бизнес — класса Стрельников достал ноутбук.

Арт Деко, манящий ночной жизнью, они посетили всего пару раз. А потом, кривя душой, показывая общность интересов, ей пришлось съездить в «обезьяньи джунгли». Павел, вместе с галасливой ребятней, кормил обезьян — попрошаек арахисом и сушеными фруктами, купленными на входе в заповедник. Слава Богу, на львиное сафари отправился один. Но уже лежа в постели под еле слышный шум кондиционера, Стрельников до полуночи рассказывал ей о прогулке, искреннее сожалея, что она не увидела такую красоту. И ей на миг показалось, что и бассейн и мартини, который она пила с Мишелем, плод ее фантазии. Стрельников так красочно излагал подробности прогулки, что она невольно ощутила себя сидящей рядом с ним в прогулочной машине, развозящей туристов по огромному парку. Он еще долго восхищался огромными слонами, перекрывшими проезд машине, которых пришлось объезжать, петляя между ними. Единственное, что немного скрасило ее жизнь на острове, так это посещение океанариума.

В группе, куда они попали со Стрельниковым, были одни европейцы. Стрельников, свободно говорящий на нескольких языках, только успевал переводить ей комплименты, сыпавшиеся от пожилых джентльменов. Недвусмысленные взгляды которые она постоянно ловила на себе, перевода не требовали. Молодое, упругое, загорелое тело и сильные ноги, будоражили воображение мужчин и они, невзирая на неодобрительные взгляды своих многолетних супруг, откровенно засматривались на нее, плавающую с дельфинами. Стрельников, потом говорил, что — то о легкомысленном поведении, но пришла ночь, и ее безумные ласки затмили дневные просчеты.

На этот раз Стрельников отпускает ее одну на целую неделю.

Осталось только попросить денег у отца.

При мысли, что она скоро выйдет замуж и станет финансово не зависимой от отца, жизнь показалась куда более радостной. И Лера, прислушиваясь к шуму льющейся воды, направилась к Борису у ванну.

Глава 27

Так продолжалось довольно долго, до тех пор пока…

Молодая женщина постоянно проигрывала. Было видно, что играет она ради самой игры. Красников обратил внимание на нее лишь потому, что она заняла его привычное место. Сядь тогда Марина за другим столиком, он бы ее не заметил, как до этого, отдаваясь целиком игре, он никого не замечал вокруг. Женщина делала ставки, даже не вникая в суть игры.

— Как у вас ловко получается.

Марина восторженно улыбнулась Красникову при его очередном выигрыше.

— Ничего особенного. Поставьте… — он на мгновенье задумался, просчитывая варианты, — поставьте на черное «четное».

Ставки сделаны. Рулетка завораживающе двигалась по кругу. Еще один, последний круг и начала замедлятся. Женщина, затаив дыхание, смотрела, как волчок остановился, замерев на черном, показывая на «четное».

Потом они играли вдвоем. Было легко и весело. В конце игры, заметив, что Максим периодически смотрит на часы, Марина пригласила отметить ее победу. Оказалось — Марина новичок и полный профан в игре. Да и в казино оказалась совершенно случайно. Какие дела стряслись у подруги, что та оставила Марину одну, не стала объяснять. Да ему, собственно, было все равно.

Так завязалось не к чему не обязывающее знакомство. Встречались по пятницам. Потом начали встречаться чаще. Марина относилась к тому редкому типу женщин, которые ловко умели сочетать в себе любовницу, заботливую мать и ненавязчивую собеседницу. Красников даже не мог мечтать о такой женщине! В казино ездили вместе. Марина никогда не играла, но ее присутствие Красникову льстило. Льстило, что Мариной восторгаются мужчины, представляя ее в своей постели, а она принадлежит только ему, Красникову.

— Макс, как ты смотришь, что бы завтра поехать к моей подруге в гости?

— Марина, ты же знаешь, я не люблю этих поездок и знакомств. Новых лиц мне и на работе каждый день хватает.

— Макс, мы не можем не поехать. Кира — не просто моя подруга. Благодаря ей мы познакомились.

— Нет, в субботу, наверное, не смогу. Дел много. А куда ехать?

— За город. Поверь, тебе понравиться. В нее собираются часто интересные люди. И ночь мы проведем в новой обстановке.

Последняя фраза звучала многообещающе. Марина села ему на колени. В конце — концов он согласился.

На следующий день под вечер, Марина заехала за ним. За городом, съехав на обочину, показала первые обещанные утехи. Кровь стучала в висках. Красников уже ни чуть не жалел, что легко согласился на поездку.

Особняк светился огнями, напоминая новогодние праздники. Все были в сборе. Радушная хозяйка, нежно расцеловавшись с Мариной, проводила в дом. В Красникова создалось впечатление, что их все ждали. Как окажется потом, так оно и было. Если б только Красников мог знать, во что ему выльется это приезд…

Субботний вечер оправдал все надежды и не только по части секса. Особенно ему искушенному в игре, понравилась рулетка. Все по правилам. Только ставки делались, скорее для интереса, чем для выигрыша. Но, Красникову показалось, что это только была прелюдия. Присматривались к нему. Играли здесь по крупному. Серьезные люди и серьезные деньги ставили на кон. Некоторые лица мелькали в телевизоре. Что ж, посмотрим.

В казино с Эдуардом он ездил крайне редко, а потом и вовсе перестал. Дружба прервалась.

Игра в нелегальном клубе Красникова привлекала куда больше, чем казино в городе. Система игры, жившая в голове, ни разу не дала сбоя.

В ту злосчастную субботу, все было как всегда. Женщины обсуждали тусовки и отсутствующих подруг, пили коктейли, мужчины играли. Красников играл по крупному. Но где — то под конец игры, когда собирались выпить «на коня», появился щуплый итальянец Кирилло, которого сразу начали звать на русский манер — Кирилл. Хозяин обрадовался нежданному гостью. Появился повод выпить за встречу. В какой — то момент, Красников почувствовал внезапную тяжесть в голове и…веселость. Он еле сдерживался, чтобы не смеяться. Потом, вместо того, что бы ехать домой, он непонятно как оказался в игровой. Ставки росли. Кирилл, проиграв немалую сумму, требовал реванша. Вот здесь бы Красникову остановиться, но в мозгу созрела комбинация. Комбинация была не опробованная, рискованная. Проверить ее, надо было на свежую голову, на пустячной ставке. Но ему опять стало смешно…

Красников рискнул, назвав сумму с несколькими нулями. В игровом зале стало тихо. Кто — то присвистнул, кто — то заметил, что при его то, таланте и везении, можно ставить и больше. На везение он никогда не жаловался, но ставку…увеличил.

Все происходящее потом, Красников помнил как во сне. Рулетка, остановившись на выигрышном поле. Он выиграл. Все замерли. Он слышал биение собственного сердца. Потом рулетка вдруг содрогнулась и… сделала движение. Красников забыл дышать, в горле пересохло, ноги сделались ватными. Как доехал домой — не помнил.

Правда, итальянец отнесся с пониманием, мол, такие деньги никто не возит с собой. Когда будут деньги — тогда и отдаст. Красников написал расписку.

Глава 28

Он лежал не ворочаясь, забросив руки за голову до тех пор, пока не почувствовал мелкого покалывания в пальцах. Кисти затекли. Надо повернуться, высвободить руки, а еще лучше — лечь на бок. Стрельников представил скрип кожаного дивана, способного разбудить пол подъезда, продолжал лежать не шевелясь.

Настенные часы в гостиной пробили полночь. Сон пропал, и ему ничего не оставалось, как ждать утра. План, созревший в голове еще там, на Андреевской даче, теперь не казался таким неправдоподобным, за исключением одного «но». Если б он додумался до него раньше. Все было настолько просто, как простым бывает все гениальное.

Почему гениальное простое? Потому, что мысль оттачивается в размышлениях, когда отброшены все прилагательные, склонения и длинные объяснения. На поверке остается сама суть. Только докопаться до этой сути — процесс трудоемкий и мучительный. Этот процесс никогда не учитывается обывателем. Оттого все гениальное — настолько простое, что удивительно, как же сам до этого прежде не додумался. Ведь так просто!

Стрельников вздохнул и осторожно, чтобы не скрипнул диван, рывком поднялся. Ему всего — то и надо было взять ноутбук. Уверенный, что выучил кабинет наизусть, Стрельников, не включая свет, направился к письменному столу. О комоде, стоящем почти у изголовья, он вспомнил, когда резкая боль раздалась в бедре. Настольная лампа, которую он поленился включить, задребезжала. Он неуклюже попытался ее придержать, но получилось только хуже — лампа еще больше качнулась и свалилась на пол. Через пару минут минуту в дверь постучали. Стрельников, наконец — то, включил верхний свет и открыл дверь.

Разбитое стекло Саша убрала быстро, считая, что лампа просто отжила свой короткий век. Разбилась — значит на счастье. Правда, на счастье бьется посуда, а вот к чему бьется лампа — они не знали. Жизнь покажет.

Потом они пили чай прямо в кабинете. И она, подобрав ноги, сидела в кресле, внимательно слушая Стрельникова, со всех сил стараясь не пялиться на него. Ей это удавалось с трудом потому, что Стрельников сидел напротив на скрипучем дедушкином диване, упершись ручищами в колени. Она переводила глаза с его босых ног сорок пятого размера на помятую футболку и обратно.

Стрельников долго колебался, стоит ли рассказывать всю эту историю Саше, пока не поймал себя на мысли, что ей давно все известно. Женщина с такими глазами, обычно все знает сама. Ей даже полуправды не скажешь. Не получится.

Ни одной женщине Павел никогда не рассказывал о себе. Работа их не интересовала, окунаться в юность не было резона, говорить о Софье, родителях и городах где он бывал, он и сам не считал нужным. И вдруг ему стало так интересно все, что было с ним до этого вечера. Не рассказал он Саше только о Лере, как и о других женщинах, с которыми просто спал.

Она все время сидела в кресле, не шевелясь, изредка кивая головой.

— Павел, ты совершил должностное преступление, или как это называется?

— Так и называется. У меня на тот момент, когда все это завертелось, не было другого выхода.

Он представил, что могло быть, если допустить утечку информации. Он никогда не смог бы доказать, что он до этого не причастный.

— И что теперь делать?

— Пока не знаю.

Стрельников действительно не знал. Он проделал огромную работу, осталось за малым — закачать липовые данные в клиентскую базу и ждать, кто позарится на эту информацию. Но для этого он должен стань ни много, ни мало — человеком — невидимкой.

— Почему бы тебе не поговорить с начальником охраны?

— Месяц назад Говоров выкупил свою квартиру. Она была в залоге. Ты представляешь, какие это деньги?

— Это еще ни о чем не говорит. Мало ли какая ситуация. И потом, если б твой начальник был бы в чем — то замешан, не стал бы тебе говорить о квартире.

Стрельников кивнул головой. И было не понятно соглашается он с ее доводами или думает о чем — то своем.

В гостиной часы пробили три часа ночи.

— Ты мне можешь не верить, но это не Говоров.

Стрельников снял очки, привычным движением потер переносицу. Вот и она туда же. Хороший человек. Говоров не может. Тогда кто? Кто — то же затеял эту игру? И откуда ей, такой правильной, знать, как бывает в неправильной жизни?

— Но я знаю, что надо делать. Только, пообещай, что не будешь перебивать, смеяться, и не скажешь «нет».

От вида, с которым Саша загибала пальцы, выдвигая свои требования, Стрельников рассмеялся

Глава 29

Нинель Станиславовна позвонила дочери в самый не подходящий момент, когда Лера только начала составлять список необходимых для отдыха вещей.

Ревизия гардеробной комнаты оказалась более чем утешительной: сарафаны, майки, короткие шорты, подчеркивающие длину ее загорелых ног, туники, рубашки — аккуратно висели на своих местах. Широкие сарафаны, вышедшие с моды и несколько кофточек, Лера бросила на пуфик. Жаль, что фирменные вещи достанутся домработнице, но не выбрасывать же на помойку. Представив радость Натки, Лера немного поколебалась — стоит ли доставлять удовольствие надоевшей домработнице и что бы не передумать, с сожалением сгребла яркие тряпки в большой бумажный пакет, оставшийся с прошлой покупки в Пассаже.

Вещей, которые надо было купить в ближайшее время, оказалось не так уж и много. Лера аккуратным почерком бывшей отличницы старательно записала первым пунктом купальники. Купить надо минимум два, а лучше три. В тон купальников следовало приобрести сланцы и парео. Она только собиралась написать «панама», как на пуфике задребезжал телефон. Разговор с матерью, да еще с утра, не сулил ничего хорошего.

— Лера, ты оконченная дура, или только прикидываешься?

Вопрос Нинель Станиславовны, не позволяющей себе подобных выражений, ошарашил Леру.

— Не заводись. Что- то случилось?

— Мне отец сказал, что ты просила в него деньги и летишь отдыхать без Стрельникова.

— Да, лечу. И ничего страшного в этом не вижу. Знаешь, на новый год Дед Мороз иногда дарит подарки даже взрослым девочкам. Стрельников летит к родителям. Или ты решила, что я обязательно должна быть рядом и всю новогоднюю ночь слушать, какой у них чудный сын, и во сколько лет он начал самостоятельно писать в горшок? Павел прекрасный человек, но меня тошнит от семейного ужина. Понимаешь? Тошнит.

Лера швырнула не дописанный листок и опустилась на пуфик. Пакет с ненужными вещами, несмотря прочность, лопнул. Неприятный разговор, похоже, затянется. Дальше последуют причитания о Лериной непутевости. Под конец мать, по обычаю, усомнится, не подменили ли ей дочь еще в роддоме. Если запастись терпеньем и не перечить, не перебивать, то разговор скоро окончится.

— Ты меня слышишь? Почему молчишь?

— Потому, что внимательно слушаю. На тебя не угодишь.

В загородном доме повисло молчание. Нинель Станиславовна искала новые контраргументы.

— Ты хоть понимаешь, что Стрельников тебя красиво выпроводил на праздники, что бы провести его с другой женщиной? — Нинель Станиславовна нарушила молчанье.

— Стрельников, я тебе еще раз повторяю, новый год встречает с родителями, — Лера сдерживалась, чтобы не сорваться и не нагрубить матери. Однажды она в сердцах бросила трубку, в результате Нинель Станиславовна незамедлительно нагрянула. Скандал, затянувшийся на несколько часов, имел сокрушительные последствие. Акулин на целый месяц заблокировал дочери кредитную карточку.

— Пусть будет так, как есть. Вернусь с отдыха, и тогда во всем разберемся. Мы разберемся сами, — с нажимом, злясь на матерь за неуместный звонок и разговор, ответила Лера. На том конце послышался скрип. Нинель Станиславовна опустилась в кожаное кресло, настраиваясь на продолжение разговора.

С кухни потянуло горелым. Ржаные гренки, за время препирательства с матерью, были готовые для мусорного ведра. Лера открыла настежь окно. Свежий, холодный воздух ворвался на кухню.

— Лера, ты меня слышишь? Поездка отменяется.

— Слышу.

Так они беседовали часто, но по — настоящему поссориться им не удавалось с тех пор, как она стала жить отдельно от родителей.

С больницы, после неудачного аборта, Лера вернулась осунувшаяся на лице, исхудавшая с темными кругами под глазами и вдруг повзрослевшая. И если ее, как говорит Нинель Станиславовна, и подменили, то никак не в поселковом роддоме, а значительно позже — в отделении гинекологии.

Она уже не была похожа на прежнюю добрую, домашнюю, беззаботную девочку. Андрей Викторович, никогда особо не интересуясь личной жизнью дочери — для этого мать есть, видя постоянно напряженную обстановку в доме и чувствуя долю своей отцовской вины за случившееся, решил, что правильнее да и спокойнее будет, если дочь станет жить отдельно. Нинель Станиславовна, естественно, была категорически против поспешного решения. Но на этот раз Андрей Викторович, тихий и спокойный в семейной жизни человек, так громыхнул кулаком по столу с карельской березы, что спорить с мужем дальше, Нинель Станиславовна не решилась.

Большую квартиру для дочери Акулин выбрал сам, предусмотрительно оформив документы на себя. Как чувствовал, что от дочери можно ожидать чего угодно. И оказался прав.

Будь Лера полноправной хозяйкой квартиры в Пожарском переулке, давно б продала баснословно дорогую недвижимость. Вырученных денег хватило б не только на приличную квартиру, пусть не в элитном районе Москвы. Но зачем ей этот район, если живешь на птичьих правах. Главное — она подарила б Борису мастерскую, организовала б выставки его картин. В том, что Борис непризнанный гений, мастер о котором со временем напишут самые гламурные журналы — она нисколько не сомневалась. Но на квартиру она не имела никаких прав. Она полностью во всем зависела от отца.

В трубке повисло молчание. Не дожидаясь ответа дочери, Нинель Станиславовна, оставив последнее слово за собой, нажала отбой.

Новый год в шумной компании, брызги шампанского и брызги ночного океана и объятья Бориса — мечта, на которой поставлена крупная жирная точка. Очередная жирная точка. И виноватым оказался снова Стрельников. Он был виноват во всем. Даже в том, что познакомился с ней в тот вечер. Лера от безысходности расплакалась.

День знакомства с Павлом Стрельниковым Лера помнила до мельчайших подробностей. И дело было вовсе не в Стрельникове.

На это у нее были свои веские причины…

Кандидатов на ее сердце, руку и состояние отца всегда было хоть отбавляй. На вечеринку, которую организовывал Акулин для своих партнеров, предварительно все обсудив с матерью, она собиралась пригласить Романа Лагунова.

В тот день Нинель Станиславовна нагрянула у дочери рано утром.

Лера была без настроения. Не то чтоб ночная трагедия лишила ее сна, но сон был каким — то беспокойным и тревожным.

— Выглядишь плохо, — бросив на руки дочери норковое невесомое манто благоухающее дорогими французскими духами, — вместо приветствия, заявила Нинель Станиславовна.

— Ты бы еще раньше приехала.

— Я ненадолго. Свари кофе, — скорее приказала, чем попросила, Нинель Станиславовна и прошла на кухню. — В отца в банке перемены. Со вчерашнего дня новый генеральный. Знаешь, такой очкарик, но очень перспективный. Отцу нравится.

— Ма, ты приехала в такую рань, что бы мне рассказать об очкарике?

— Лера, это — шанс прочно выйти замуж! Это шанс, который нельзя упустить! — по слогам произнесла Нинель Станиславовна. — Я знаю, о чем говорю.

— Господи, и о чем ты говоришь? Тебя не волнует его возраст, внешность, физические данные, умственные способности? — Лера перечисляла вещи, которые саму уже давно не волновали.

— Прекрати этот балаган, — Нинель Станиславовна знала свою дочь лучше, чем та думала. — Хорошо. Тогда привози своего адвоката, а там посмотрим. Хотя, как по — мне, так лучше этот финансист. И потом… Ты же знаешь отца.

— Я вас знаю обеих.

— Подъедешь с Романом часов к десяти вечера, — Нинель Станиславовна не обращала внимания на колкости дочери. — Раньше, думаю, не стоит приезжать.

Не притронувшись к кофе, и только смерив дочь тяжелым взглядом, Нинель Станиславовна покинула квартиру.

Через час после отъезда матери, Лера, вызвав такси, поехала к Лагунову…

Она чувствовала, как Роман всматривается в ее лицо, тщетно пытаясь отыскать следы бессонной ночи.

— Ром, ты знаешь, сколько аварий случается ежедневно на наших дорогах в пределах города, не говоря о стране в целом? От аварии никто не застрахован. Мы не исключение. Ну, что теперь делать? Хочешь, я пеплом голову посыплю, если тебе станет легче? Больше я ничего не смогу сделать для тебя.

Она видела, как Роман напряженно наблюдал за тем, как она спокойно курит. Ему всегда нравились ее руки. Он говорил, что не любит курящих женщин, но ей прощалось все. Только она одна умела так красиво курить, зажав сигарету в длинных пальцах. Ровные, одинаковые колечки дыма настигали друг друга и сливались в одну несуразную фигурку, похожую на синее облако.

— Давай, съездим куда — ни будь, развеемся. Я знаю одно довольно тихое место. А вечером нас ждут в ресторане. У отца прием.

— Лера, тебе совсем не страшно? — удивленно спросил Логунов. — Ты так легко говоришь, словно все было в кино, а не с нами. Ты знаешь, сколько грозит за наезд с сокрытием с места аварии?

— Ну, это тебе виднее. Ты в нас адвокат. Но грозит, если на то пошло, тебе одному. Так — что нечего распускать нюни. Вмятина на чьей машине? И никто не докажет, что за рулем была я. Свидетелей нет. А вот, если провести экспертизу, то свежие следы обнаружатся на твоей машине. Но до этого не дойдет. Так что выбрось блажь из головы и собирайся. Я еще не завтракала.

— Лера я не могу. Так не могу.

— Что не можешь? Ты понимаешь, что сегодня вечером ты встречаешься с моим отцом? Или тебе это уже не к чему?

— Лера давай не сегодня.

Она с недоумением, ничего не понимая в происходящем, курила сигарету. Господи, ну почему мне вечно не везет с мужиками? Попадаются одни слюнтяи. И этот раскис. Благородный вы наш.

— Роман, может мне вообще уйти с твоей жизни, что бы ты мог спокойно, не отвлекаясь на меня, страдать? Я уйду, если для тебя смерть безмозглой курицы, важнее меня.

Молчание Лагунова она тогда расценила правильно. Больше они не встречались.

Так, по стечению обстоятельств, Павел оказался на ее пути, вернее, на пути Нинель Станиславовны. Нравиться ли ей Стрельников, никого особо не интересовало.

Но Стрельников неожиданно понравился ей с первого вечера. Потом страсти быстро улеглись, отношения перешли на другой уровень, когда и нести тяжело и бросить жаль.

Спустя год у нее появился Борис…

Оставалось километров пять не больше, когда в машине появился непонятный шум. Лера, вначале выключила кондиционер, потом радио, в надежде, что ей показалось, но стоило повысить скорость и шум нарастал сильнее. Пришлось съехать на обочину. Ничего не оставалось, как звонить в техпомощь. Вот тогда и появился Он. Высокий, спортивного телосложения Борис издали напоминал Стрельникова. Только яркий, небрежно завязанный платок под светлым пуловером придавал мужчине богемный вид. Седина, слегка коснувшаяся висков, игривый взгляд веселых глаз свидетельствовали о легком характере незнакомца. Лера, только и успела изобразить милую беспомощность, так волнующую мужчин.

Борис на своем «БМВ» дотянул машину до ближайшего автосервиса, потом с ветерком довез ее к родителям. На прощанье поцеловал ей руку и пригласил в ресторан.

Дальше последовали встречи с продолжением…

Борис должен приехать с минуты на минуту, — спохватилась Лера и принялась за новые гренки. Потом, когда Борис закурит прямо на кухне свою сигару, опустит в чашку ломтик лимона, она подаст тоненький гренок с листом салата и копченой куриной грудкой. Все как он любит. Только как ему сказать, что новогодний отдых накрылся медным тазом. И все из — за Стрельникова!

Прокрутив в голове пару банальных вариантов, она решила рассказать все, как есть.

Глава 30

Все наставления Валентина Дмитриевича Красников помнил наизусть. Но перед тем, как вызвать начальника службы безопасности, он проверил сейф. Маленькое устройство, способное взломать любой пароль любого компьютера, похожее на флэш — карту, лежало на месте. И только убедившись в этом, Максим Валерьянович набрал секретаря Стрельникова.

Он старался не смотреть в глаза Говорову, словно тот мог считать его мысли, как устройство, лежащее в сейфе.

— Я отправлю в Климовск Алексеева. Он решит все их вопросы.

— Вячеслав Иванович, я ценю ваше мнение и понимаю, что вы отлично знаете свои кадры, но мне бы хотелось, что бы все вопросы решили именно вы.

Красников выжидательное смотрел на Говорова, надеясь, что тот, наконец — то покинет его кабинет. Надо было самому зайти. Отдал бы распоряжение и вышел бы, не слушая никаких доводов. А теперь приходиться почти оправдываться. Распустил всех Стрельников!

— Хорошо, — наконец — то согласился Говоров, — Утром сразу в Климовск.

— Почему завтра?

— Сегодня уже поздно. Пока доеду — вечер. А завтра пораньше выеду, что бы сразу к началу рабочего дня.

— Мне звонили с Климовска. Начальник охраны вас ждет сегодня. Если вопросов больше нет, тогда не смею задерживать.

Никакой внештатной ситуации в банке Климовска не было. И не могло быть. Случись что — он знал бы первым. Но заметив, как исполняющий обязанности генерального, нервно сжал карандаш, еще чуток и точно сломает, он кивнул головой на прощанье и молча покинул кабинет.

Красников облегченно вздохнул, когда за Говоровым закрылась дверь. Неприятное чувство, сродни страху, немного отступило.

Вернувшись к себе, Говоров первым делом вызвал своего зама. Алексеев давно ни в каких инструкциях и наставлениях не нуждался, но все же не мешало напомнить, что отвечает в эти дни за безопасность банка. Потом достал приготовленную командировочную сумку, которую, уже и не помнил, когда последний раз вынимал со шкафа. Надобности в спешных сборах не было и если б не армейская привычка — готовность к любым непредвиденным обстоятельствам, пришлось бы ехать без сменной одежды.

Говоров спустился в зал на первый этаж — все как всегда. Охрана на месте. Потом зашел в дежурную, бегло посмотрел на мониторы и не найдя причины непонятной тревоги, направился в гараж. На выходе он столкнулся с женщиной. Профессионально отметил безопасность клиентки и еще что — то такое, что заставило полковника обернуться. Дверь автоматически закрывалась, еще мгновенье и силуэт женщины исчез. Он точно был с ней знаком, только при каких обстоятельствах, не помнил. Память начинает подводить, что ли?

Через пару минут, покинув стоянку, Говоров уже не думал о незнакомке. Он достал телефон и набрал номер начальника охраны банка в Климовске.

Саша в душе смеялась над собой: взрослая женщина встряла в авантюру. Но стоило наткнуться на проницательный взгляд мужчины на крыльце банка, как веселье вмиг улетучилось. То, что он охранник, было написано на лице. Между лопатками образовался холодок. Она незаметно обернулась, но мужчина, показавшись почему — то подозрительным, скрылся во внутреннем дворе. Непонятно от чего, но ей стало легче.

В банке было все в точности так, как описал Стрельников. Перед кассами толпилось немного народа, возле банкомата пополняли телефонные карточки. Сотрудник отдела денежных переводов, нес документы в кассу на выдачу денег. За ним семенила на высоченных каблуках девушка. Обычная жизнь обычного банка.

Она с независимым видом прошла в конец коридора и присела на кожаный диван возле двери, за которой располагался отдел переводов. Может там были и другие, но Стрельников говорил только об этом отделе, куда клиенты банка заходили по вызову. Рядом, то и дело, посматривая на часы, прохаживалась пожилая женщина.

— Если получать перевод, то будете за мной, — обрадовавшись новой собеседнице, женщина, наконец — то, присела возле Саши. — В конце рабочего дня работают, как сонные мухи летают. Как вы думаете, мы успеем?

Саша посмотрела на часы. До конца рабочего дня оставалось пятнадцать минут. Она, как не старалась, но пришла раньше времени. Оставалось надеяться, что за ней уже никто не займет очереди. Только б никого не было б, только б никого. Она проговаривала слова как заклинание, напряженно просматривая коридор.

Заветная служебная дверь была напротив. Саша прикинула количество шагов отделяющих ее от неприметной двери. Если шагать широко, то всего пару, а если как девушка на каблуках — то с десяток наберется. Представив себя на тех ходулях, она невольно улыбнулась.

— Вот вы только улыбаетесь, хорошо вам молодым, хоть сегодня решите свои дела, хоть завтра, некуда вам спешить. А я как представлю, что еще и завтра сюда добираться, то совсем не до смеха. Вам перевод получать? Вот и мне то — же.

Саша видела, что бабушке все равно, что она думает по поводу окончания рабочего дня, главное — появилась собеседница.

— Жду больше часа. И банк вроде приличный, а загвоздки как везде. Здесь, еще до вас, ожидала девушка перевод, а по ведомости оказалось денег меньше, то созванивается с парнем, ну с тем, кто перевод прислал. Мне, вот дочь деньги тоже с Америки высылает. Уехала давно. Меня к себе зовет. Да куда я поеду? Здесь мои родители похоронены. Муж, Царство ему небесное, здесь лежит. А что в той Америке?

Бабушка еще долго б рассказывала о своих внутренних противоречиях, но дверь внезапно открылась и девушка, в которой возникли проблемы с переводом, со счастливым лицом появилась в коридоре. Сотрудник банка, получив по рации распоряжение, быстрым шагом направился к недавно скандалившей посетительнице. Бабушка засеменила в кабинет, что бы успеть решить все свои дела до закрытия банка. Коридор опустел. Рука, в которой она зажала ключ, вспотела. В одно мгновенье, пользуясь случаем, она быстро направилась к служебной двери. Непослушными пальцами еле попала ключом в замочную скважину. Два поворота и монолитная дверь открылась. Саша быстро шагнула в темноту. Тишину служебного коридора нарушал стук ее сердца. Дрожащие пальцы никак не могли нащупать скважину. Немного привыкнув к темноте, она увидела пятно на двери — свет с коридора. Только сделав опять два спасительных оборота, она перевела дух и прислонилась к стене. Там за дверью, было слышно, как вернулся охранник, заняв свое место на перекрестке коридоров ведущих в зал. Через несколько минут его шаги послышались совсем рядом. Значит, бабушка успела получить деньги и завтра ей не надо ехать опять в банк. В подтверждение ее догадки, с коридора долетели знакомые обрывки фраз, что деньги прислала ей дочь, и что зовет к себе в далекую Америку, да она никуда не поедет, куда ей ехать… Больше, как не напрягала слух, ничего не расслышала.

Сколько она так простояла, прислонившись к стене, не известно. Время текло необычно долго и вязко, как на изломе миров. Ей начало казаться, что стоит она так больше часа.

— Ну, что у вас Марина Ивановна, больше посетителей нет? Девушка здесь сидела. Точно к вам не заходила?

— Да точно, точно. Завтра придет твоя девушка. Видел, сколько времени потратили на разборки. Может, подумала, что и бабушка застрянет у нас надолго. Ох и говорливая, жуть.

Невидимая Марина Ивановна заперла дверь, потом, для надежности подергала пару раз ручкой и убедившись, что дверь заперта, направилась вслед за охранником.

Следовательно, простояла она никак не час и не на изломе миров, а всего от силы двадцать минут.

Наконец послышался звук тележки для уборки. Теперь разговаривали возле ее укрытия охранник, его голос Саша узнала сразу, и техничка. Все шло по четко расписанному плану. Даже удивительно. Сердце, так колотившееся, пришло в норму, но теперь от напряжения затекла спина. Швабра с грохотом упала, скользнув по двери, и сердце Александры заколотилось прямо в висках. Тело от напряжения все ломило, как когда то на поле, когда она студенткой — первокурсницей поехала на два бесконечных месяца в колхоз.

Она не любила коллективную работу на полях. Да и вообще не любила никакой коллективной работы. Что значит коллективная работа? Конечно, она нужна, она просто не обходимая, но это — конвейер. От такой работы ни уму, ни сердцу. Она признавала только лично сделанную работу. Делаешь и отвечаешь. А кто отвечает за коллективную работу? Выходит коллектив и отвечает. А посему — никто конкретно.

Правда, коллективная работа на полях и весях давала возможность студентам получить в конце лета приличные, по тем меркам, деньги. В деньгах, по большому счету, Саша никогда не нуждалась. Мать высылала деньги, которых хватало б и без стипендии, а стипендию она получала регулярно. Так что особой нужды в средствах она никогда не испытывала. Дед, вообще, ни в чем не отказывал. Но, ощущение своих, заработанных денег создавало иллюзию независимости, взрослости, что — ли.

И вот теперь, эта взрослая женщина играет в «шпионов», доказывая себе и ему. Что она и кому доказывает, Саша не успела додумать. Все звуки жизни, доносившиеся из — за двери, внезапно смолкли. Оказывается, что рабочий день может оканчиваться по — разному. Вот здесь, в банке, свидетель всему тишина, а в больнице, в отделении такого никогда не бывает, что бы вот так — раз и…тихо. Работа не смолкала даже ночью. А «скорой помощи» и вовсе не было н дела до того, что кто — то прилег на жесткую кушетку.

Некоторое время она еще прислушивалась к невероятной тишине, словно попала в какое — то звукоизолирующее устройство. Больше ждать не было силы. Саша на ощупь, касаясь рукой стены, шла вдоль коридора, пока нога не уперлась в первую ступеньку. Равномерно переступая со ступеньки на ступеньку, держась за перила, наощупь она добралась до второго этажа.

Тишина. Саша не дыша, толкнула дверь и оказалась в коридоре. Свет, показавшийся ярким после темной лестницы, всего лишь отблески уличного фонаря, должен падать на служебную дверь Стрельникового кабинета. Досталав с кармана цепочку с болтающимся ключом, открыла еле заметную боковую дверь.

Она немного успокоилась только, когда увидела за окном желтую «коробченку». Машина сиротливо стояла на противоположенной стороне банка, не попадая в обзор камер наблюдения.

Включив маленький «шпионский», как, шутя, назвал фонарик Стрельников, она осмотрелась вокруг. Бывать в «личных апартаментах» каких либо руководителей, ей, к счастью, не приходилось.

Личный кабинет был у главврача больницы. Насколько она знала, да и то на уровне сплетен, вхожа в этот «личный» кабинет была только Людочка Савельева — невропатолог с поликлиники. Злые языки поговаривают, что только благодаря частому посещению этого кабинета, незаметная Людочка так быстро сделала карьеру от рядового врача до заведующей отделением и метит на место Владимира Ивановича. Предположение было настолько неправдоподобным, что Саша напрочь отказывалась ему верить. Реально заменить Владимира Ивановича мог единственный человек — Елизавета, но уж никак не Людочка, имеющая в своем профессиональном арсенале только одно достоинство — доступ в «личный» кабинета главного.

На рабочем столе Стрельникова стоял компьютер и лежало несколько папок, аккуратно сложенных друг на друга. Вдоль стены — шкафы, наполненные доверху книгами и такими же папками. Вся обстановка был не притязательной, какой — то спартанской и безликой. И лишь забитая чашка с недопитым кофе, сиротливо стоящая на журнальном столике, напоминала, что и у этого кабинета есть хозяин. И этот хозяин — человек.

Саша сняла пальто и положила его на край стола и лишь потом, открыла дверь в рабочий кабинет генерального директора банка.

Быстрым шагом, насколько это возможно в незнакомой обстановке, она направилась к окну и задернула тяжелые увесистые шторы. Пробежав фонариком по кабинету, наконец — то увидела отдельно стоящий компьютер. На оговоренную операцию требовалось всего несколько минут. Она быстро набрала код, и когда на мониторе открылась картинка водопада, в коридоре послышались крадущиеся шаги.

Этой особой чуткостью она отличалась с детства. На ночном дежурстве в больнице, во сне вычленяла шум подъезжающей «скорой» из тысячи других звуков, долетавших с улицы. Часто, проснувшись среди ночи, тихонько шла на пост дежурной медсестры. Через пару минут обязательно ее звали в палату к больному. Поначалу, эти хождения немного пугали медсестер. А потом все привыкли.

По дыханию тяжелого пациента, она с точностью могла сказать, сколько ему осталось еще страдать на этом свете. Это знание она не могла объяснить ни одним из известных законов. Просто — знала.

Непослушными руками она выключила компьютер и, не дожидаясь пока исчезнет водопад на гаснущем экране, замерла в кабинете, судорожно соображая, что делать дальше.

Крадущиеся, едва различимы шаги, она уловила, не ухом, а подсознанием. Опять вспомнился загипнотизированный удавом кролик. Звали этого кролика Александрой.

Неизвестный достал ключи и теперь уже спокойно, не торопясь открывал дверь. Саша в панике метнулась за штору и вжалась в стекло. На счастье, балконная дверь имела приличный выступ. Она молилась, что бы за дверью оказался дежурный охранник. Тогда он точно не зайдет в кабинет. Но, что охранник делает в приемной? Саша замерла. Мужчина за дверью тоже прислушивался. Может, показалось? Но тишину нарушил еле слышный оборот ключа.

Мужчина, вошедший в кабинет, осмотрелся, плотно прикрыл за собой дверь — уверенный, что его никто не потревожит.

А если он откроет штору? Что тогда? В кино она видела, как положительный герой в патовой ситуации набрасывается на врага, то есть, на отрицательного героя, завязывается драка. А потом, в финале добро и справедливость побеждают…

Мужчина, вошедший в кабинет Стрельникова, вел себя уверенно. Частью перепуганного мозга Саша понимала, что посетитель здесь не первый раз. Она вспомнила, сколько потратила времени, что бы сориентироваться в кабинете, а этот даже в темноте передвигался свободно.

Операция, ради которой пришел незнакомец, заняла несколько минут. Судя по шорохам, интересовал его только компьютер. Когда появилось еле заметное пятно — засветился монитор, мужчина достал телефон. Ему ответили и он быстро застучал по клавиатуре. Не найдя ничего в пустом компьютере, он зло выругался. На долю секунды, ему показалось, что в кабинете кто — то есть. Для очистки совести, он прошелся по кабинету и толкнул дверь в личный кабинет Стрельникова, дальше проходить не стал. Не найдя ничего подозрительного, он быстро покинул кабинет, достав на ходу телефон. И опять, ключ еле слышно повернулся в замочной скважине. Что он говорил в трубку, Саша не расслышала. Все стихло. Удалялся посетитель уже не крадучись. Тяжелые шаги, приглушенные ковром, вскоре стихли на лестнице.

Она опять посмотрела в окно. От вида машины и самое главное, что там, в узком неудобном салоне, сидел Стрельников, ей стало не страшно. Шпионский фильм почти окончился. Неужели она, Саша Андреева, главная героиня?

Свернувшись калачиком на диване, Саша прикрыла глаза. Если не уснуть — можно свихнуться от прислушивания к тишине. Обязательно начнет казаться, что кто — то ходит, стоит под дверью. Только б уснуть, только б уснуть…

Стрельников, сняв очки, близоруко щурил глаза. Наклонившееся лицо было настолько близко, что она рассмотрела цвет его глаз. Саша хотела спросить, как он зашел, ведь ключи в нее, но протяжный незнакомый звук, доносившийся толи с улицы, толи с нижнего этажа, мгновенно прогнал сон, а заодно и Стрельникова.

На часах было ровно шесть утра. Через два часа ее ждала свобода. Саша посмотрела в окно. «Нисан» стоял на том же месте. Кровь ударила в лицо, во рту пересохло. Шторы! Зашторенные окна увидят дотошные охранники. Она опять вспомнила лицо мужчины, с которым вчера столкнулась на крыльце.

С новой, необъяснимой тревогой пришлось покинуть надежное убежище и идти в огромный кабинет. Сквозь зашторенные окна еле пробивался утренний свет. И кабинет теперь был уже не безликим, а приобрел черты своего хозяина: такой же обоснованный, консервативный, большой и… закрытый для посторонних.

Наконец — то она открыла шторы. Мягкий предрассветный свет наполнил кабинет.

Такого кабинета она не видела в своей жизни, да вряд ли увидит. Простые смертные не ходят на прием к генеральному. Чего им ходить — то? Кабинет, напоминал храм. Дизайнер потрудился на славу. Все было стильно и дорого, начиная от мозаичного паркетного пола с мягким персидским ковром возле журнального столика, до тяжелых кожаных кресел. Что бы комфортно себя чувствовать, надо иметь подобный кабинет, иначе ощутишь свою полную финансовую несостоятельность, и не только финансовую…

Стрелки на часах, словно, замерли. Саша содрогнулась от мысли, представив картину встречи с неизвестным визитером. Мысли, одна страшнее другой, путались в голове, мешая сосредоточиться на чем — то более важном.

Наконец то, Саша поняла, что ее беспокоило — разница в интерьере кабинетов. Они так были не похожи между собой, словно, принадлежали разным людям. Таким был хозяин кабинета — респектабельный снаружи и неизвестный внутри. Какой был настоящим Стрельниковым, Саша не знала.

Покинуть банк, после пережитых ночных страхов, оказалось очень легко. Она тихонько открыла боковую дверь и, сделав десяток шагов, и не решительно постучала в приемную Стрельникова. Увидев раннюю посетительницу, Виолетта приветливо улыбнулась. Улыбка секретаря, против ожидания, была искренняя и доброжелательная.

Секретарь главного врача то же улыбалась посетителям, только совершенно иначе, не предвещавшая ничего хорошего. И называлась ее улыбка «главный занят, ему не до ваших хождений и просьбы у вас никчемные, как и вы, впрочем, сами». После такого улыбчивого приема, посетитель вмиг сникал. И острое желание открыть дубовую дверь, за которой вершил дела главный врач — пропадало. В довесок к улыбчивому секретарю на дверях красовалась еще и унизительная надпись «стучи тихо, проси мало, уходи быстро».

— Чем могу помочь? — секретарь, по — прежнему сохраняла улыбку.

— Мне бы господина Стрельникова.

— Пал Палыч в отпуске.

Виолетта открыла тетрадь и даже успела сокрушиться, что ничем не сможет помочь. Если б посетительница пришла по вопросу тендера, то она б конечно, сразу же б связалась со Стрельниковым, а так… Она хотела предложить женщине записаться на следующую неделю, когда вернется Пал Палыч, но та, извинившись, уже закрыла дверь.

Саша быстро прошла по пустому коридору на выход. Недавно сменившийся охранник, провел взглядом раннюю посетительницу и посмотрел на часы.

Плюхнувшись на водительское место «коробченки», она ощутила мелкую дрожь в теле и расплакалась. Крупные горячие слезы катились по щекам одна за другой.

Стрельников поморщился. Все женщины, входящие в его холостяцкую жизнь, никогда не плакали. А если и начинали плакать, то капризными, ничего не значащими слезами. И катились они нарочито и аккуратно, так, что бы, не испортить макияж. Саша плакала молча. И он растерялся. Потом рассердился на себя.

Она начала рыться дрожащими руками в своей «на все случаи» сумке и слезы падали на дорогую импортную кожу. И найдя, наконец — то салфетки, промокнула глаза, а потом вытерла все лицо, отчего вид у нее стал совсем несчастный. И только после этих манипуляций, начала говорить.

Рассказ одновременно и огорчил, и обрадовал Стрельникова. Жаль, что Саша не успела закачать информацию, до прихода посетителя. Хотел бы он увидеть лица тех, кто получил бы эту липовую информацию. И в то же время, Стрельников, как мальчишка радовался тому, что уже сегодня просмотрит запись с камер наблюдения и будет знать, кто проник в его кабинет. Единственное, что огорчало и от чего стало противно на душе, что, еще не видя никакой записи, он уже знал ночного посетителя.

— Саша, опиши еще раз мужчину.

Стрельников зачем — то сжал ее руку. Но это прикосновение дало ощущение надежности и защищенности. Она закрыла глаза и растворяясь в бесконечности, снова оказалась в кабинете. Страха не было. Кабинет стал светлее и больше, словно потерял прежние границы. Мужчины, стоящего за дверью она не видела. Ровное, спокойное дыхание, долетевшее к ней словно через усилитель, послышалось совсем рядом. Все было как в кино. Кадр сменялся за кадром. Она приближалась к нему, всматривалась и никак не могла рассмотреть лицо. Мужчина был довольно молодой. Может не старше Стрельникова. Вот он спокойно зашел в кабинет. Среднего роста, подтянутая, спортивная фигура. Длинные музыкальные пальцы красиво бегали по клавиатуре.

— Нет…Лица не увидела. Вижу фигуру, движения. Я узнала б его, если б увидела.

Стрельников с изумление смотрел на нее.

— Как это в тебя получается?

— Не знаю. Получается как то само собой.

Стрельников смотрел на нее, но не поверх головы, не на макушку, а прямо в глаза. От этого взгляда она смутилась. С этим сложным чувством надо что — то делать, а она не знала и не умела ничего делать. И что бы спрятать свою растерянность, вцепилась мертвой хваткой в руль. Остальную дорогу они ехали молча.

— Саша, мне придется уехать, — чуть помедлив, проговорил Стрельников, окончательно приняв решение. — Вернее, вернуться домой. Спасибо тебе. Без тебя я бы ничего не сделал. Спасибо.

Надо было еще что — то сказать, но он не знал. За все услуги он щедро платил, а как здесь быть? Зачем он взял ее за руку? Зачем? И откуда это давно забытое тревожное чувство, способное на многое, но за которое надо обязательно платить свободою?

Отказавшись даже от кофе, Стрельников в спешке, собрал вещи, небрежно побросав их в дорожную сумку. Так и не ответив на немой вопрос «что случилось», он прижал Александру к себе, едва коснувшись губами виска, и быстро сбежал вниз.

Выйдя с арки, Стрельников остановил такси. И только отъехав от дома, облегченно вздохнул. Солнце, светящее сквозь голые деревья, обещало хороший морозный день…

Она смотрела на удаляющуюся фигуру Стрельникова до тех пор, пока он не сел в такси. Серая вязкая грусть и усталость заползали в душу. Сколько это будет теперь длиться?

За ночь салон наполнился терпким запахом «Фаренгейта», в машине ощущались свежие древесные и мшистые запахи, пахло жимолостью и кедром. И ей до самой больницы казалось, что рядом сидит Стрельников.

Эта машина, которую Кузьмич прозвал «коробченкой», появилась в ее совершенно неожиданно, вызвав много зависти и пересудов молодых коллег. Естественно, купить нас вою зарплату, такую машину она не могла. И о чем только не шептался народ. Но сошлись на одном простом решении — подарил состоятельный любовник. Были даже такие, которые видели своими глазами этого богатого любовника. Объяснять откуда в нее машина она никому, кроме Кузьмича и Лизы, не стала, да другие и не поверили б. Любовник — оно как то интересней, что ли.

Машину, еще позапрошлым летом, ей подарила Машка. И сколько она не отговаривала подругу от затратной затеи, та настояла на своем. Выбирать машину в ближайший салон Саша, естественно, не поехала. Подарок Машка купила сама, на свое усмотрение. И не взирая, на кричащий ярко — желтый цвет, Саша в машину влюбилась сразу.

Ходить пешком уважающему себя доктору, да еще такому умному, как ты, просто грех, убеждала ее Машка. А убедить подруга могла кого угодно. И даже когда отличница Александра Андреева, завалила экзамен по «инфекции», через свою несчастную любовь, Мария Ченцова, следуя словам известного полководца, что лучшая оборона — наступление, добилась у ректора пересмотра оценки «отличницы и будущей гордости неврологии Александры Андреевой».

Лучшая оборона — наступление…

На работу, в силу сложившихся обстоятельств и бессонной ночи, Саша приехала с непростительным опозданием. Идти на пятиминутку в кабинет заведующего, где сидит в полном составе дневная смена, она не решилась.

Глава 31

Месяц, данный для сбора денег, не просто пролетел с космической скоростью, а перевалил на третий. Кирилл отбыл на свою историческую родину и Красникову с периодичностью раз в месяц названивал его адвокат. «Счетчик» не включили, но рассчитаться с долгом Красников и сам был бы рад.

Для начала пришлось продать машину и пересесть на дешевую иномарку. Максим Валерьянович стал чаще наведываться в казино, но недостающей суммы катастрофически не хватало. Долг, для далеко не бедного человека, был по истине заоблачным.

Красников уже собирался на работу, когда неожиданно раздался звонок. За дверью стоял рослый разносчик пиццы. Такой ерунды он никогда не ел и не заказывал, да еще в такую рань. Красников посмотрел на часы. Звонок раздался снова. Настырный посыльной не собирался уходить. Он открыл дверь и не успел возмутиться, как мгновенно, словно резиновый мяч, отлетел к стене и неловко сполз на пол. Удар пришелся в солнечное сплетение. И Красников, как ежик с английской пословицы, забыл дышать. Удары наносились профессионально. Перед глазами мелькал зеленый комбинезон с крупной надписью на груди «Ваш заказ».

Придя в себя от боли и наглости нападавшего, Красников попытался сопротивляться. Но, следующий удар пришелся в пах. Дыхание перехватило так, что Красников на какое — то мгновенье потерял сознание. Окончательно не оправившись от боли в паху, боясь шевельнуться, Красников, с удивленьем осознал, что живой.

— Деньги должны быть к концу месяца. Соберешь и позвонишь.

— Я не успею, — еле слышно прошептал Красников.

— Жить захочешь — успеешь. Я приду через десять дней. Только, не думай — легко не умрешь. Я тебе обещаю. И еще… не вздумай дурить.

Пнув носком ботинка, лежащего на полу Красникова, развозчик пиццы покинул квартиру.

И если б не жгучая боль в паху, можно подумать привиделось со сна. Все произошло настолько молниеносно, что происшедшее не вкладывалось в воспаленном от боли мозгу. Красникову ясно было только одно — повторной встречи его тщедушное тело не вынесет. Его стошнило прямо на персидский светлый ковер…

Найти недостающую сумму в оставшиеся дни было столь не реально, как слетать на Луну. За отведенное время он не успевал даже продать квартиру. Перед глазами снова стояла заблеванная прихожая.

На следующий день он встретился с Акулиным. Придуманная на ходу идея, с которой он обратился к Виктору Андреевичу, была не плохая сама по себе, и тот мог бы, конечно, поддержать племянника, но одной идеи оказалось мало. Акулин хотел полной выкладки, с расчетами и обоснованиями.

Поразмыслив над предложением и взвесив риск сомнительной операции, больше похожей на аферу, денег Акулин не дал. Пришлось обзвонить всех знакомых. Треть нужной суммы с трудом, но все же удалось собрать. Но только треть…

И как часто бывает в таких ситуациях, помощь пришла, откуда ее и не ждали.

С Эдуардом он встретился совершенно случайно, можно сказать, столкнулся в банке. Говорить о своих проблемах особо не хотелось, повторять придуманную ситуацию Красников то же не стал. Рассказать правду, как его облапошили, он никогда не решился б, но получилось все само собой.

— Да — а, с такими людьми, шутки плохи, — подытожил рассказ Эдуард, — Конечно, тебя не убьют. Какой спрос с трупа? Но жить спокойно не дадут — это точно. Сколько дней в запасе?

Лицо Красникова вытянулось. Никакого запаса времени не было.

Эдуард кому — то звонил, несколько раз выходил толи в курилку, толи вообще, с кафе, оставляя Красникова одного за столиком. Он допил безвкусный кофе, понимая, что вся эта суета не стоит ломаного гроша, как, собственно и его жизнь и готов был рассчитаться за заказ, как появился Эдуард и не один…

В тот вечер Красников познакомился с Валентином Дмитриевичем…

Глава 32

Стрельников, остановил такси за два квартал от дома. Он пытался вспомнить, когда последний раз шел по улице. Просто шел, никуда не спеша, что бы вдобавок толкали прохожие, цепляясь за его сумку. Вечерние неспешные прогулки с Сашей — не в счет. Он изо всех сил старался не думать о них. Две недели, длившиеся целую вечность, с душевным давно забитым беспокойством, окончились.

Створки поворотно — распашной двери, словно в подтверждение его мыслей, неслышно разъехались в стороны, впуская своего жильца в холл, как в старую жизнь. Привычный запах освежителя воздуха после утренней уборки еще не выветрился. В холле пахло морской свежестью и лесом. В кадках росли пальмы. За две недели ничего не успело измениться.

Она будет жить как жила. У нее своя жизнь, работа, какой — то непонятный больной, который захотел вдруг жить потому, что…И еще «без пяти минут профессор», простой и всем доступный, потому, что он всегда такой…И фамилия у него почти народная. Степанков, что — ли? Вот он будет звонить ей по — вечерам, спрашивать о жизни и делах. И она, смеясь, станет рассказывать ему о жизни и делах. Зачем он думает о ней? Да потому, что не может иначе. А как может?

— С возвращением, Пал Палыч! Почту заберете сейчас или спуститесь попозже? Как отдохнули? Оно и понятно, что отдыхать приятнее, чем работать.

Словоохотливая консьержка задавала вопросы и тут же сама отвечала на них. Да и чего ждать ответа, когда и так понятно — отдых есть отдых. Но видя, что Стрельников не расположен к общению, положила на столешницу большой сверток газет.

— Когда вы только успеваете читать? Все пишут да пишут. А толкового, так и нет ничего. Вот еще рекламу вам принесли. Если не надо, то оставлю себе. Знаете, там такие…

— Маргарита Степановна, оставьте всю почту.

Ему было совсем не интересно, что привлекло немолодую женщину в рекламных буклетах, так же, как не интересны просроченные новости в газетах.

— Пал Палыч, вас утром какой — то мужчина спрашивал. Сказал, что ваш старый друг. Проездом в Москве.

Никакого друга, что бы вот так без предупреждения, мог зайти к нему, Стрельников не мог припомнить. Говоров, что — ли?

— Маргарита Степановна, я оставлю у вас пакет. Он быстро переложил с сумки ноутбук и сверток бумаг, в глубине которых хранилась бесценная флэшка.

Зачем он это сделал, Стрельников не мог объяснить. Забытая тревога смутно ожила в душе. Не изменяя привычке, не вызывая лифт, быстрым спортивным шагом он направился к лестнице.

Страх, давно вытесненный с сознания, ожил и застрял в глазах. Правильно ты все сделал. Ты же лучше других знаешь, как бывает. И не понаслышке. Тебе это надо? Страх засмеялся в душе сухеньким смешком. Стрельников остановился, опустивши на ступеньку сумку. Может махнуть на все рукой и вернуться? Ну — ну, попробуй. Страх цепко сжал горло. Стрельников опустился на ступеньку рядом с сумкой.

С будущей женой Павел познакомился на последнем курсе института. Женским вниманием он никогда не был обделен. Кроме внешности и ума, было в нем что — то еще, что дано уловить только женщине — надежность и любовь к жизни, без угрюмости и мелочности. Но в силу своей натуры, к девушкам Стрельников относился ровно, дружески, до тех пор, пока не встретил Ее.

Он шел с библиотеки, когда внимание привлекла плачущая возле окна девушка. В тот день в Ирины случилось вселенское горе — она умудрилась потерять только что полученный загранпаспорт, а скорее всего его просто вытащили с сумки в метро. Но горе от этого меньшим не становилось, ибо зимняя поездка на курорт полетела в тартары. Узнав причину горьких слез, он предложил девушке пойти в кино. Гулять по городу с заплаканным лицом не лучший выход. Но потом, толи фильм оказался скучным, толи предчувствие чего — то большого и светлого заставило их уйти с кинотеатра, так и не досмотрев фильм. Проводив девушку до дома, уже прощаясь, у Стрельникова впервые замерло сердце от непонятного ощущения. Ему вдруг захотелось оберегать и заботиться о ней всю жизнь.

От этой встречи, в один момент, изменилась не только жизнь Стрельникова, но и сам Павел!

Курсовые и зачеты ушли на задний план, ни о каком переезде в Севастополь в новую необжитую квартиру, купленную для него родителями, не было и речи. Даже на научную конференцию с докладом «Математический анализ и математическая составляющая планирования», к которой столько готовился, Павел непростительно опоздал, автоматически выбыв из списка докладчиков.

Склонность к математике у Стрельникова, появилась в школе. Отцу, кадровому военному, хотелось, что бы сын был достойным продолжателем зарождающейся традиции, но не случилось. Сколько не приносил Павел Григорьевич книжек об армейских буднях, надеясь, пробудить в сына интерес к армии, но Павла по — настоящему интересовала только математика. И пока старший Стрельников служил в Ленинграде, Павел занимался в математическом центре во дворце пионеров. Даже успел завоевать несколько наград на математических олимпиадах. Кто знает, возможно, именно ему удалось бы найти доказательства гипотезы Пуанкаре, тем самым решить одну из семи математических задач ушедшего тысячелетия, если б не частые переезды отца.

Поэтому, ничего удивительного не было в том, что Павел без труда поступил в МЭСИ, выбрав специальность «Математические методы в экономике», о чем никогда не жалел.

За месяц до окончания института сыграли свадьбу. Со стороны жениха была только Софья Павловна. Начало вывода войск с Европы, где нес остаток службы полковник Стрельников, совпало с торжеством сына.

Первая даже не трещина, а скорее трещинка, в семейной жизни появилась, как ни странно, на следующий день после свадьбы. Ирина, привыкшая к обеспеченной и комфортной жизни, настаивала на совместном проживании с родителями. Конечно, квартира, которую он снял, ни в какое сравнение не шла с пятикомнатной в Дмитровском проезде. Он уехал один. Ирина приехала через несколько дней. Страсть разгорелась сильнее обычного. Обида прошла. Да и не мог он обижаться на женщину, которую боготворил.

Масло, как говориться, в огонь постоянно подливала теща. От будущего зятя родители Ирины были не в восторге с первого знакомства и с опрометчивым решением единственной дочери мириться не хотели. Ведь так хорошо все складывалось. Игорь Масленников, импозантный молодой человек, старше Ирины лет на десять, способный обеспечить безбедную семейную жизнь, как нельзя лучше подходил на роль зятя. Но своенравная и упрямая Ирина, отбросив доводы родителей, выбрала Стрельникова.

Семейная жизнь потихоньку налаживалась. Единственное, чего остро не хватало Стрельникову — ребенка. Орущего беспомощного комочка.

— Дети, это хорошо. Что за семья без детей? — вздыхала теща, в очередной раз подчеркивая несостоятельность зятя, — Только родить дело не хитрое. А куда привезете ребенка с роддома? На съемную квартиру? Павел, неужели ты думаешь прокормить семью на свои копейки? Сколько памперсы стоят, ты в курсе?

Он был в курсе всего. Он помнил все неудобства кочевого детства. Но, тем не менее, выжил, вырос, состоялся. А Москва это не военный гарнизон, временами без света и тепла.

— Вадим Петрович мог ведь пристроить на хорошую работу. Пусть не по специальности, зато зарплата пристойная. Сам посуди, сколько однокурсников работает по специальности? Если б не твое упрямство, Павел.

Лидия Дмитриевна не могла взять в толк, как Павел мог отказался от должности торгового представителя. Но не мог он объяснить, что торговля это не его. Не сможет он там работать ни за какие деньги. Это должно быть в крови, торговлю надо чувствовать, а у него другое призвание, пусть не такое доходное и денежное, но по — другому он не мог. И пусть эта торговля даже на самом, что ни есть верху — в министерстве, но не его это все…И точка. С этой точкой легко мирилась только Софья.

Кроме разговора о детях был еще и другой сценарий. И не важно, кого в действительности встретила Лидия Дмитриевна, суть не менялась:

— Ирочка, на днях встретила Риту с твоей параллельной группы. Работает в финансовом отделе какой — то компании. Выглядит как…

Дальше Павел не слушал, все было одно и то же. Уходил в кабинет к тестю.

После посещения родителей Ирина на несколько дней замыкалась в себе, неся на лице вселенскую скорбь неудавшейся семейной жизни.

— Я работаю, диссертацию заканчиваю, — оправдывался перед женой Стрельников.

— Ты работаешь для себя. Обо мне ты совсем не думаешь. Послушался б отца, знаешь, как мы могли б жить…

Исчерпав укоры, Ирина замолкала. От ее молчания Стрельникова угнетало. Он уже готов был позвонить тестю и пойти клерком в министерство, но каждый раз откладывал звонок до следующего случая.

А потом случилось не предвиденное…

Почему не работает Ирина — обсуждать не принято. Ирина — выше всего рутинного, выше восьмичасового рабочего дня.

— Ирина, создана для семьи, — с пафосом говорила теща. — Просто надо иметь мужа, способного оценить свое счастье. Ах, да кому я говорю…

За совместно прожитые годы, Стрельников так и не смог понять высокую миссию жены. Может если б прожили дольше…

Но тогда среди зимы моросил дождь. День не заладился с утра. Ноги промокли на полпути.

В районе без предупреждения отключили свет на ремонт линии. Банк, похожий на кишащий улей, остался без электричества. До одиннадцати сотрудники дружно курили, маялись без кофе и обсуждали вчерашнее заседание совета акционеров. Стрельников, слушая в пол уха коллег, не мог отвлечься от домашних неурядиц. Ирина, побывав у родителей, снова замкнулась в себе. Даже в постели, последнее время чувствовал, только выполняла супружеский долг, от чего Стрельникову становилось и вовсе не по себе.

— Пал Палыч, генеральный просил зайти, — внезапно нарушила мужской разговор, сводившегося к очередному анекдоту Шаргина, так не к стати появившаяся секретарь.

— Неужели рабочий день отменен? — удивился вечно опаздывающий Шаргин.

— Нет, господин Шаргин, — с профессиональной улыбкой ответила секретарь, — не волнуйтесь, не отменен, свет будут через полчаса.

Да, умел подбирать кадры генеральный! Секретарь — референт отвечала всем требованиям времени: высшее образование, презентабельная внешность, хорошо поставленный голос, четкая дикция, навыки общения с людьми. Еще, секретарь — референт обладала навыками самоорганизации, позитивно мыслила, была коммуникабельная и, что не мало важно, была стрессоустойчивой.

Генеральный отложил бумаги в сторону, кивнул Стрельникову на кресло, тем самым подчеркивая неофициальность разговора.

— Вчера было заседание акционеров. Решали и кадровые вопросы, — без предисловия начал генеральный. — Тебя рекомендовали на должность заведующего отделом кредитования. Акулин рекомендовал. Все поддержали. Так что, прими и мои поздравления! Это так сказать вступительная часть, а теперь обсудим рабочие вопросы.

Генеральный назначению Стрельникова особо не радовался. На перспективную должность у него на примете был свой человек, но Акулин даже слушать не стал, дав четко понять, что завотделом хочет видеть только Стрельникова.

— Сегодня в шестнадцать я собираю всех завотделами по случаю некоторых изменений, так что тебе Пал Палыч, как говориться и карты в руки. Набросаешь небольшой доклад о планах работы врученного тебе отдела. Но, ты это… — генеральный не мог подобрать нужных слов. Взгляд, брошенный на Стрельникова, был красноречивее любых слов.

Павел с тоской посмотрел на свои светлые джинсы и промокшие модные серые кроссовки. Безнадежно повозил руками по коленям, распрямился и вздохнул.

— Ты это, будь презентабельнее. Будут учредители. В меня все. Вопросы?

Вопросов у него не было, как не было и презентабельности…

В приемной Павел налетел на стрессоустойчивую секретаршу и даже не извинился. Сказать, что его переполняла радость — ничего не сказать. Радость была сродни щенячьей. По сути своей он не был карьеристом. Неожиданно полученная должность, лишь ускоряла покупку собственного жилья. Крыша над головой, как воздух была необходима для того, что бы на свет появился маленький орущий комочек. Это единственное условие жены. И все образуется в семье…

Телефон Ирины отвечал монотонным хорошо поставленным голосом: «Абонент находится вне зоны…»

Пока Стрельников вернулся к себе в отдел, занеся в кадры заявление, все были в курсе о повышении. Отдел кадров, кузница сплетен, сбоя не дал и в этот раз.

Были поздравления коллег искренние и не очень. Красников, как показалось Стрельникову, даже огорчился. Откуда — то появилась бутылка шампанского. Только телефон Ирины предательски молчал.

Он воспользовался моментом — с одного отдела ушел, а в другой не дошел — вызвал такси и отправился домой. Презентабельность — будь она не ладна! Если б он только знал цену этой презентабельности!

Проигнорировал лифт, Стрельников на одном дыхании, перепрыгивая через две ступеньки старой видавшей виды лестнице, оказался перед обитой дерматином дверью. Ключ не попадал в скважину. Сердце колотилось. В темном коридоре он зацепился за брошенные вещи и застыл на пороге комнаты.

На скомканной постели, уткнувшись в грудь мужчины, мирно спала Ирина. Он замер, до боли зажмурив глаза, надеясь, что видение не превратится в неотвратимую реальность. Голова шла кругом. То чувство, что обычно разыгрывают в кино, ни в какое сравнение не шло. Ибо чувства, как такового не было — была просто пустота внутри. Даже вода, которую он жадными глотками пил на кухне, потеряла всякое свойство воды. Посидев несколько минут и собравшись с силами, тихо, что бы не разбудить спящих, он зашел в комнату. Роняя какую то одежду, он даже не вынул, а выдернул со шкафа первые попавшие вещи, сгреб в охапку костюм. Мужчина, услышав сквозь сон непонятную возню, засопел, повернулся на бок. Загорелая волосатая рука легла на плечо Ирины. С чувством омерзения от случайно подсмотренной чужой интимной жизни, он вышел в коридор.

Среди коробок, которые непонятно зачем хранила Ирина, нашел новые туфли. Подарок жены от «Деда Мороза». И только выходя с квартиры, не сдержался, и со всей силы, хлопнул дверью.

На улицу Тупиковую, 5 он больше не приезжал…

На пятиминутке в конце рабочего дня он выглядел презентабельно, может только был немного бледным. Доклад получился обстоятельным, как все что делал Стрельников.

Развод состоялся через месяц. С формальностями в ЗАГСе Стрельников справился быстро. Детей не было, совместного имущества, за неполные три года супружеской жизни не нажил.

Ирина на бракоразводный процесс не приехала…

Единственным близким человеком оставалась, по — прежнему, Софья.

Вот видишь, ты уже все проходил. Тебе это нужно? Кто тебе сказал, что она другая? Сам придумал? Страх, оживший внутри, подал окрепший голос.

Все проходили, все было. Стрельников рывком поднялся со ступеньки, чуть не забыв сумку.

В холле на две квартиры, после освещенного коридора, оказалось темнее обычного. Саша, наверное, сказала б, что темнота в холе насыщенная. А еще она говорила, что очень боится темноты и потому вечерами не ходит домой прямиком через парк, а едет в общественном транспорте. А еще больше она боится темноты, исходящей от людей. Вот так…

Подсветив мобильным телефоном, Стрельников попал ключом в замочную скважину. Два привычных поворота и он оказался в квартире. Полоска света, пробивающаяся сквозь прокрытую дверь с кабинета, неприятно бросилась в глаза. Он отлично помнил, что свет выключил везде, даже перекрыл вентиль газа и отключил, на всякий случай, воду. Он, не разуваясь, направился в кабинет, не успел на ходу додумать мысль, что свет он точно выключил, как что — то тяжелое обрушилось на голову.

Лежа в неудобной позе среди холла, он слышал как во сне, шорохи, долетающие с потолка или выше. Кто — то ходил по квартире. Паркет вибрировал прямо в мозгах. Потом звуки постепенно растворились, и перед тем, как окунулся в темноту, он ощутил, как кто — то сильными руками перевернул его на спину и тщательно обыскал карманы…

Глава 33

Саша не любила двусмысленных ситуаций и намеков, когда любой ответ мог истолковываться неверно. Вот и сейчас, медсестра закрыла дверь палаты, оставив Александру решать, как ей быть: продолжить осмотр пациента или оставить все, как есть, а самой идти к заведующему.

— Александра Иванова, раз начальство зовет, идите. Нам спешить не куда. Не разбежимся — будем вас ждать.

Ситуация разрешилась, но неприятный осадок, а с ним и тревога закрались в душу. На ходу она пыталась догадаться, что могло случиться из ряда вон выходящее, что бы Владимир Иванович, ранее не позволявший себе прервать обход врача, срочно вызывал к себе. Никакие предположения, кроме сокращения отделения, не приходили на ум. А если ее вызывает заведующий по поводу тяжелобольных? Через минуту она забежала в ординаторскую, захватила на всякий случай истории болезни поступивших больных и направилась в кабинет заведующего.

Владимир Иванович любил, когда ординаторы являлись к нему во все оружие, с историями болезни, что бы тут же внести малейшие коррективы в лечение и обследования. Так было всегда. Поначалу она расстраивалась. Ей, в силу неопытности, казалось, что Владимир Иванович хочет подчеркнуть начинающему доктору, степень его мало компетентности. Со временем она поняла простую истину: умудренный профессиональным и жизненным опытом, заведующий только разделял степень ответственности врача за судьбу каждого больного. И как будет жить отделение без Владимира Ивановича? А если действительно вместо него назначат Людочку Савельеву?

— Проходите, присаживайтесь Александра Ивановна, — в официальном тоне заведующего сквозила тоска.

Она привычно шагнула к старому продавленному креслу, негласно закрепленному за ней, сразу даже не поняв, что ее место занято.

Небрежно забросив ногу за ногу, пуская красивые замысловатые колечки дыма, что было уже вопиющим само по себе, женщина, занявшая место Александры, даже не удосужилась взглянуть на вошедшую. Ухоженная, с ровным загаром, в дорогой одежде, явно купленной за рубежом, госпожа Лагунова смотрелась вызывающе на фоне обветшалой кабинетной обстановки.

— Александра Ивановна, познакомьтесь, это родители Романа Логунова, а это доктор, наш ведущий специалист в области реабилитации Александра Ивановна.

Саша, взглядом обвела неожиданных посетителей и примостилась на диване. Колючие осколки льда, один за другим, начали впиваться между лопатками. Она плотнее прижалась к спинке дивана, но чувство возникшего беспокойства только наростало.

— Я хочу знать на каком основании, вы перевели нашего сына в общую палату? Мы что недостаточный сделали взнос или приказ главврача для вас не закон? Или мы должны взнос сделать лично вам?

— Оля, ну зачем ты так?

Извиняющийся голос, принадлежал неприметному мужчине, сидевшему у двери.

— Что, Оля? Что!

Назревала семейная ссора с коммунально — скандальным выяснением отношений. Через долю секунды, совладав с нахлынувшим раздражением, женщина прервалась на полуслове и отвернулась к окну. Только скандала с мужем еще не хватало.

А ведь ей плохо. Саше показалось, что в нависшей тишине она подумала об этом слишком громко. Женщина оторвала взгляд от подоконника и внимательно посмотрела на Сашу.

Пожалуй, ей так же плохо, как и мне. Сегодня вечером я не увижу Стрельникова. И завтра. И всю остальную жизнь. А эта женщина никого не хочет видеть. Давно устала от всех.

Саше стало жаль Лагунову. Привычный холодок пробежал между лопаток.

Господи, как я устала от всего. От всех больниц, от сына, от мужа… От себя. Хорошо, что никто не видит, где и с кем мне приходится общаться.

Ольга Эдуардовна закусила губу, так и не подавив высокомерного взгляда. Внутри все закипало.

Последнее время Ольга Эдуардовна вспыхивала как свеча и виной всему была больница. После возвращения с отдыха чувствовала себя великолепно, но эти ежедневные походы в неврологию за неделю ее измотали так, словно и не было ни отдыха, ни солнца, ни океана.

Ольга боялась больниц с детства, а заодно и врачей. В такой же затрапезной больнице у нее давно умерла мать. До сих пор Ольга не могла ей простить смерть, больше похожую на предательство. В шестнадцать лет она не знала, как жить без матери. И если б не спорт, а позже — Лагунов, трудно представить, как сложилась бы ее осиротевшая жизнь.

Все казалось ошибкой. До последнего Ольга верила в чудо — откроет дверь, а мать лежит на больничной койке. Ольга не чувствуя земли, со всех ног неслась в палату, все еще надеясь, что ее молитвы и слезные просьбы услышаны Всевышним. В пустой палате, уставшая от чужого горя, нянечка убирала постель. Чуда не случилось.

Страх болезни, дряхлости и смерти, с завидным постоянством начали ее преследовать по ночам. Она видела себя в такой же больнице и совсем беспомощной, как мать. От страха было только одно лекарство — спорт. Вымотавшись на тренировках, она валилась на кровать и засыпала до утра. А если тренировок не было — маялась до утра, прислушиваясь к себе. В шестнадцать лет ей почему — то казалось, что спортсмены не умирают и вечны, как небожители. Она сама придумала себе эту сказку, в которую и верила. И ничего, что в сказке не было принца на белом коне, лишь бы сказка длилась вечно.

Стать профессиональной спортсменкой, невзирая на оптимистические прогнозы тренера, Ольге Кузелевой не удалось. За то, в пединститут на факультет физкультуры и спорта, который в народе попросту, назывался «дурфаком», она поступила сразу, сдав все экзамены на слабенькие троечки. Спортивная молодежь, подающая надежды, вузу была нужна, как воздух.

С тех пор, Ольга Эдуардовна ни разу не была в больнице. Даже болеющих подруг и тех проведывала только дома. Если б не болезнь Романа.

Сына Ольга Эдуардовна не любила. Нет, она его, естественно, кормила, даже грудью, невзирая на то, что резко набирала вес. Как все матери гуляла в парке, водила на карусели и горки. Садик, школа, институт — все это она прошла вместе с сыном, но не плечо к плечу, а так — на расстоянии. На каком — то этапе ее полностью заменил муж, став Роману отцом и матерью в одном лице. И она только радовалась. Мальчика должен воспитывать отец.

Это уже потом она изредка гордилась сыном. Известный адвокат, вот — вот женится. Предполагаемая невестка, Ольге Эдуардовне не так, что бы нравилась, но будущее родство с Акулиным вызывало у подруг плохо скрываемую зависть и льстило ее самолюбию. Откуда взялась болезнь Романа, откуда ей все эти беды? Что она сделала не так? Конечно, результат лечения потрясающий. Она была готова поверить в самое худшее, но, только не в чудо.

Но даже сказать самим близким подругам она не решалась об этом сказать — засмеют. С их — то возможностями лечить сына в обычной больнице. Только во всем, что касалось сына, Лагунов был не преклонный. Ведь посоветовал же кто — то ж эту Андрееву. И пожалуйста, Роман здесь. Ольга Эдуардовна никак не могла успокоиться. Дома ждал неизбежный скандал, но Романа с этой больницы заберет, чего бы ей это не стоило.

Больница, конечно, здесь не при чем. Причина была в другом, но муж не поймет. И если б не это чудовищное недоразумение…

— Результат лечения вы сами видите. И все, поверьте, только благодаря настойчивости Александры Ивановны.

Голос заведующего вернул Ольгу Эдуардовну в неизбежную реальность.

Значит, вот кто все организовал. Ловко — ничего не скажешь. Она внимательно посмотрела на Александру. Тень негодования пробежала по удачно подтянутому лицу.

Нянечка, нанятая ею для Романа, каждый день докладывала обо всем. Только слушала Ольга Эдуардовна, утомленная солнцем, в пол — уха, полагая, что рассказы чистой воды вымысел.

Только оказалось чудовищной правдой. Она поняла это сразу, как вошла в палату.

Ехать к сыну в больницу в тот день она не планировала, но потребовалось сочно отвезти какие — то книги и чистую одежду. Муж позвонил и передал просьбу, и она не могла не поехать.

Неприятности начались прямо в холле стационара. Охранник, рослый детина, преградил путь, красноречиво показав на огромный стенд — распорядок дня. До конца тихого часа, оставалось не меньше часа. Возвращаться домой не было никакого смысла. И этот час она просидела в машине, коря себя за несообразительность.

Собравшись с силами, Ольга Эдуардовна без стука тихо прокрыла дверь палаты и замерла. Роман стоял у окна. Лицо приобрело прежние черты. Сын издали был еще больше похож на Лагунова — старшего. И все было б хорошо, если б рядом с ним не было той девушки.

Ольга Эдуардовна так и не нашлась, что сказать, когда сын с восторгом представил Татьяну. Сделав усилие над собой, она помогла ему пройтись по палате, показав всем видом, что присутствие посторонних лишнее. Даже если у этой посторонней глаза на пол лица и Роман завороженно смотрит на нее. Радости как не бывало. Единственное, что ее тогда интересовало — как давно и насколько серьезно могли зайти отношения сына. Зная его характер и упрямство — опасаться, было чего.

— Мать, ну что ты всполошилась. Я люблю ее. Да если б не она…

— Ты теперь очень завидная партия, не спорю, — Ольга Эдуардовна прервала сына. — А для санитарки и вообще — запредельная. Я понимаю…

— Ты никогда никого не понимала. Даже себя.

— Роман, у тебя же была девушка и…

— Ты права — была. Ты видела ее здесь хотя бы раз?

— Ладно. Я понимаю тебе здесь скучно, ты идешь на поправку и молодая…

— Это совсем не то, о чем ты думаешь.

Ольга Эдуардовна не нашлась, что сказать. Понятно только одно: стоило пойти на поправку, как искательницы легких денег уже тут как тут. Ничем не гнушаются.

Летят как осы на мед. Надо переводить в частную клинику притом в ближайшее время, не откладывая на потом. Решение она приняла безоговорочно, с ужасом представив, о чем будут говорить знакомые. «У Лагуновых, да — да, у тех Лагуновых, у сына мезальянс! Связь с санитаркой».

— Давай этот разговор оставим на потом. Я бы хотела… Мы с отцом решили, что теперь можно тебя отвезти в Европу. Выбрать самую лучшую клинику.

— Мы были уже во всех лучших и самых лучших клиниках. Результат ты помнишь.

Она все помнила. Она помнила последние слова итальянского профессора. Он восхищался ее стойкостью и говорил, что нельзя терять надежды даже когда медицина бессильна. Только надеяться было не на что. И она молча кивала головой профессору. Будем верить…

— Ольга Эдуардовна, не волнуйтесь, если вы настаиваете, что бы Роман вернулся в одноместную палату, мы его переведем. Александра Ивановна, что у нас с той палатой?

Владимир Иванович о палате спросил просто — так. Он прекрасно знал, что палата — люкс свободна. Саша продолжала молчать.

Ольга Эдуардовна скользнула взглядом по Александре. Ей все равно, что говорит заведующий. Она нисколько не умаляет заслуг этой докторши в результате лечения. Нисколько. Но, сына она отсюда заберет.

— Переводить обратно я Романа не буду. Владимир Иванович, пусть родители вначале сами определяться, что им важнее: палата- люкс или результат лечения? Мне больше нечего добавить.

Разговор не получился. Надежда, что скандала с Лагуновыми можно избежать, таяла, как снег на весеннем солнце.

Ольга Эдуардовна красноречиво посмотрела на Владимира Ивановича, дав понять, что своего решения она не намерена менять. И доверить судьбу единственного сына, вот этой вашей, как ее, Александре Ивановне — увольте.

Саша, могла б прочитать целую лекцию о депрессии, с которой чудом выбрался Роман. Она умела убеждать и отстаивать свое мнение и Лагуновы согласились бы с ней, но речь шла не о Романе. Ольгу Эдуардовну волновало совершенно другое. Никакие доводы не помогут.

— Мы переведем Романа в частную клинику, — подвела итог своим размышлениям Ольга Эдуардовна.

— Но…

Владимир Иванович выжидающее посмотрел на Сашу и поправил очки. Помнишь, что я тебе говорил? Забыла?

— Меня не волнует никакое ваше «но», — в голосе Лагуновой послышались металлические нотки.

В кабинете нависла неприятная тишина. Стало слышно, как в коридоре возила шваброй нянечка, простучала каблуками старшая медсестра, вслед за ней грузно прошел за выписным листом пациент со второй палаты. В коридоре было все буднично и просто.

Романа надо выписать сегодняшним числом. Стрельников вернулся домой. Скорей всего, им и выписка не понадобится. Зачем она им? Зачем я Стрельникову? Дался мне этот Стрельников.

Дался, дался — отозвался внутренний голос. Стрельников тебе нужен.

— Владимир Иванович, выписку сегодня готовить?

Ольга Эдуардовна с негодованием посмотрела на Сашу.

А что уехал от тебя, так извини. Сама знаешь к кому уехал, — ехидно хихикнул внутренний голос. Ничего не сделаешь. Счет: один ноль. Жаль — не в нашу пользу. Я скоро уеду в Германию. Конечно, конечно, — безапелляционно подтвердил внутренний голос.

— Вы что — то сказали, Александра Ивановна?

Владимир Иванович подвинул папку с единственной историей болезни. Всем своим видом говоря: мне тоже жаль, но ничего не поделаешь.

— Я свободна?

— Вопросов нет? — заведующий обвел взглядом кабинет.

Вопросов у Лагуновых не было.

— Я вас не задерживаю. Спасибо.

Елизавету она нашла на террасе. Выходит в заведующего она пробыла не так долго. Елизавета еще не докурила сигарету.

— Я тебе кофе захватила. Крепкий. Что стряслось? Столько шума поднялось, пока тебя нашли. Ты чего, кстати, на пятиминутку не пришла?

Саша двумя пальцами взяла еще не остывший пластиковый стакан.

— Романа Лагунова переводят в частную клинику. А может еще куда. Толком ничего не сказали. — Саша сделала глоток. Кофе был крепкий и горячий.

— Как переводят? Они что зрение потеряли? Или забыли, в каком состоянии его привезли к нам? А Владимир Иванович что?

— Ничего. Может он их и уговаривал их до моего прихода, а потом махнул на все рукой, мол, хозяин барин.

— А чем Лагуновы не довольны?

— Для всех версия следующая — их не устраивает перевод Романа в двухместную палату. А на самом деле: Ольга Эдуардовна догадалась, хотя я больше чем уверена, об отношениях Романа с Татьяной ей рассказала сиделка. Вот она и перепугалась. Кто такая Татьяна? Санитарка. Кто такой Лагунов?

— Инвалид.

— Я не о том. Лагунова скорее смириться со смертью сына, но не допустит невестку не их круга. Небось, кого — то присмотрели еще раньше.

— Сколько живу, столько убеждаюсь, что людей нельзя понять до конца. Чужая душа — потемки. Только ты не расстраивайся, хорошо?

— Не буду.

— А может оно все и к лучшему? Таня тихая, интеллигентная девочка, а там ее сожрут с потрохами. Или еще хуже — будет жить в этой семье с комплексом не полноценности.

Елизавета аккуратно смяла пластиковые стаканы, спрятав внутрь окурки, и бросила в мусорное ведро.

Как лучше — никто не знает. Ибо каждый понимает «лучше» по — своему. Лере лучше, что Стрельников вернулся домой. Вечером она приедет к нему, если еще не приехала. Мне хуже, что Павел не со мной. Но он счастлив и это главное.

— Саша, можно у тебя какое — то время пожить? К моей хозяйке дочь приезжает погостить с семьей. Но, если тебе неудобно, — тут же спохватилась Елизавета, — то ничего страшного. Больше дежурств возьму.

— Да, что ты, конечно, можно. Места в меня достаточно. Бери вещи и приезжай сегодня. В меня коньяк замечательный. Вернее, остатки, но нам хватит.

До конца дня она думала о Стрельникове только урывками, в свободное время. А его, этого свободного времени почти не было: ждал неоконченный обход, потом ее позвал Лагунов — старший, долго и сбивчиво извинялся за жену, благодарил за сына, пытаясь эту благодарность выразить в денежном эквиваленте. Протянутый офисный конверт был довольно увесистый. Казалось, он даже не понял, что же сделал не так. С недоумением смотрел то на Сашу, то на конверт.

В самом конце рабочего дня позвонил Стрельников. От неожиданности Саша чуть не уронила телефон.

Глава 34

— Молодой человек, я так понимаю, эта сумма вам нужна срочно? И время, как я то же понимаю, вас поджимает?

Красников молча кивнул головой, жалея, что начал этот нелепый разговор.

— Мне нужны гарантии, что вы вернете деньги, а не пропадете вместе с ними. А гарантий у вас нет и, в сложившейся ситуации, никто не сможет за вас поручиться. Я правильно все излагаю?

Собеседник все говорил правильно, только зачем этот бессмысленный разговор.

— Но, я, — продолжал собеседник, видя, как сник Красников, — предлагаю сделку. Даже не сделку, а скажем — сотрудничество. Обоюдовыгодное. С ответом не торопитесь. Все обдумаете на досуге, если время у вас еще будет.

Красников обреченно смотрел, как седовласый, интеллигентного вида старичок не спеша отпивал марочное вино. Медлительность выводила из себя. Хотелось подняться и уйти, но жить хотелось сильнее.

— Я готов погасить сейчас…м-м-м…вашу, мягко говоря, задолженность, при условии, что вы окажете мне услугу.

— Под какой процент я получу деньги?

— Помилуйте, молодой человек, я же вам говорю — процент списывается, так сказать, за вашу услугу. А рассчитаетесь постепенно. Никто вас торопить не станет. Тем более, что совместная, так сказать, работа будет всегда дополнительно оплачиваться.

— Я готов на любые условия. Когда я смогу погасить задолженность?

— Да хоть сейчас.

Красников, еще до конца не веря услышанному, судорожно отпил минеральную воду.

После того, как он покинул ресторан, Валентин Дмитриевич сразу достал телефон.

— Все по плану.

— Когда нужны деньги?

— Завтра утром.

Этой короткой фразы было достаточно, что бы на том конце молча нажали отбой.

На следующий день Красников в присутствии Эдуарда вернул долг и порвал расписку.

Через два месяца Красникову позвонил Валентин Дмитриевич…

Глава 35

Блики мелькали перед глазами. Ослепительные белые круги сменялись красными, синими. Он хотел мотнуть головой, что бы все исчезло и протереть глаза, но руки не слушались, словно их и не было. Такое существо, как Стрельников, оказалось беспомощным и к тому же безруким. В мозгу всплывали яркие подсолнухи с репродукции картины Ван Гога. Его кто — звал по имени. Язык прилип к небу и Стрельников, собравшись с силами, в ответ только промычал. Потом потекли ручьи проливного дождя. Дышать стало легче. Круги исчезли. Сквозь красную пелену четко проявилось лицо Говорова. Лицо было так близко, что Стрельников попытался отмахнуться и боль, пронзившая все тело, окончательно привела его в чувство.

— Так это ты?

Стрельникову стало смешно. Как он не догадался раньше. А Саша еще говорила, что Говоров на предательство не способный. Много она понимает в этой жизни. А может она говорила, о Говорове другое. Мысли путались.

— Живой. Напугал ты меня.

Говоров, обхватив под мышки, взвалил Стрельникова на себя. Обмякшее тело оказалось довольно тяжелым и он чуть не уронил Стрельникова на пол.

— Да-а, хорошо тебя приложили. Притом чем — то тяжелым.

Говоров осмотрел окровавленную голову и не найдя ничего угрожающего жизни, направился в поисках полотенца. Через час Стрельникову стало легче. Холодное полотенце и лед подействовали: тошнота отступила, в мозгах просветлело.

— В тебя сотрясение. Надо что бы врач тебя осмотрел. Думаю, в больнице тебе самое место.

— Раз остался жив, то врач чем поможет? Хотя, можно и врача. Найди мобильный, там телефон Андреевой есть. Я сам поговорю, а то напугаешь.

Телефон Говоров нашел в коридоре под вешалкой, куда тот залетел в момент падения Стрельникова. На полу валялось все содержимое сумки, небрежно вытряхнутое при осмотре. Говоров открыл кошелек, бегло осмотрел содержимое. Кредитки и деньги лежали не тронутыми.

— Милицию надо вызвать, — вздохнул Говоров, присев возле Стрельникова, следя, как тот непослушными пальцами нажимает мелкие телефонные кнопки.

— Ты что! Какая милиция! Не хватало только прозвучать в криминальной хронике. Представляешь, что будет с тендером?

Говоров прекрасно понимал. Просочись информация в прессе, о тендере на кредитование городского строительства жилья надо было б сразу забыть. Если генеральный замешан в каких — то разборках, то никакие предоставленные банком льготы не помогут. Никто не поверит, что не готовится очередная афера с государственными деньгами.

— Паша, я все понимаю, но проникновение в квартиру с нападением — это не шутки.

— Никто на меня не нападал, понимаешь?

Говоров в недоумении посмотрел на Стрельникова. Ничего себе заявление.

— То есть, ты хочешь сказать, что это я тебя так приложил?

— Да подожди ты.

Радужные круги, мешавшие сосредоточиться, поплыли перед глазами. Стрельников опустил голову на подушку.

— Проникновение, конечно, было, — уже более связно начал Стрельников, — и нападение было, но не преднамеренное. Никто не знал, когда я вернусь. Я и сам не знал. И тот, кто был в квартире, был уверен, что со мной не встретиться. Это- во — первых. Во — вторых, если б цель — убить, то зачем проникать в квартиру, рисковать, что увидит консьержка, соседи? Куда проще пристрелить на парковке у банка или организовать ДТП. Какой процент раскрытия заказных? Вот то — то. А в третьих, ты уверенный, что газеты не напишут? И все накануне тендера.

— Выходит, человек, проникший в квартиру, точно знал о твоем отъезде. Но таких — весь банк. И если это не ограбление, тогда что?

Стрельников, невзирая на сотрясение, теперь точно знал, что искали в его квартире. Искали клиентскую базу. Если б Саша успела закачать информацию в компьютер, то пока заказчик разобрался, что там липовые данные — прошло б время. А так, выходит, у них времени не было, что бы дождаться моего возвращения. Значит, заказчик очень спешит, раз решился искать в квартире.

Круг подозреваемых сузился до двух человек. И с этого круга никак нельзя исключить Говорова.

Если б не так болела голова, то Стрельников смог бы догадаться, кто может стоять за всем этим, но мысли от напряжения путались, к горлу опять подкатила тошнота.

— Стас, я не знаю, кто стоит за этим, но точно знаю, кто сделал.

Стрельников проговорил все на одном дыхании, чувствуя себя Иудой, продавший идеал за серебряники. В комнате повисло тягостное молчание.

— Н — да. Приложили тебя, видать, хорошо.

Говоров придвинул кресло поближе к дивану. Он был готов к этому разговору. И жалел только об одном — поговорить надо было раньше еще до отъезда Стрельникова в мнимый отпуск. Но, задней — то мыслю, все умны.

Стрельников внимательно слушал Говорова. События, раскрошившиеся на бессвязные осколки, теперь собралась в квадраты. С квадратов образовалась целостная, хотя и неприглядная, картина. Ему сразу полегчало. Мгновенно.

— Теперь, понятно, зачем я так срочно понадобился в Климовске, — окончил рассказ Говоров.

— А здесь как ты оказался?

— Я на дверь прикрепил датчик. Сразу после твоего отъезда. Как только дверь в квартиру открылась я получил сигнал на мобильный. Перезвонил. Трубку ты не брал. Заехал, ты лежишь. Ну, в общих чертах, как — то так. Я бы не подымался б к тебе, если б консьержка не сказала, что ты только что приехал. А сигнал поступил, когда я подъезжал к городу.

Говоров посмотрел на свои командирские часы, проведя несложные подсчеты.

— Так что у того, кто здесь был, времени в запасе час не больше. Кстати, когда я заходил первый раз, никакой консьержки не было на посту.

— Это ты к тому, что дежурная могла никого и теперь не заметить?

— Скорее всего. Что в тебя искали, ты не догадываешься?

— Информацию. Я перед тем, как уехать скачал базу и стер всю информацию с компьютера.

Лицо Говоров вытянулось от удивления. Он не нашелся, что сказать.

— Я был уверен на все сто, что это тебе заказали получить информацию. Больше никто не мог попасть в мой кабинет. А предлог ты бы нашел.

— Но, если все так, как ты говоришь, то установить, кто пробрался ночью в твой кабинет не сложно. Надо посмотреть видеозапись.

Говоров еще хотел спросить, насколько можно верить той Саше. Ведь женщинам с их — то мнительностью, может и привидеться. Потом разберись.

В дверь позвонили. Вопрос повис в воздухе.

Глава 36

— Здесь больно?

Ее длинные пальцы профессионально ощупали голову, потом слегка наклонили ее вперед и Стрельников ощутил подкатывающую тошноту.

— Надо в больницу. Я вызову «скорую». Рентген нужен.

Теперь она говорила спокойно, больше обращаясь к Говорову.

Стрельников закрыл глаза, и комната медленно качнулась в сторону.

— А рана как?

— Да никак. До свадьбы заживет. Главное, чтобы отек не начался. Нужна капельница и опять же снимок. Павел, это ребячество, честное слово.

— А дома можно что — то сделать? — Говоров и сам отчасти понимал, что спорить с доктором не стоит, но от вопроса не удержался.

Саша вздохнула. Взрослый мужчина, а туда же.

— Я напишу список лекарства — купите. Если не станет лучше, как хотите, но я вызову «скорую». Она говорила все время с Говоровым, словно Стрельникова не было рядом.

И он слушал всю эту возню и препирательства. Почему ему приятно от этого? Почему он ее не замечал раньше? Или раньше она была другой или ему было не до нее? Он вспомнил прикосновение ее холодных пальцев. Мелкая еле заметная дрожь пробежала по телу.

— А с разбитой головой что делать? Может пластырь купить? Или еще что?

Говоров, пройдя половину всех, как принято теперь называть, горячих точек, насмотрелся крови и ран не на одну жизнь вперед. Может эта Саша, в силу своей молодости, не видит опасности? Вон полотенце все в крови.

— Рана не глубокая. Кожа содрана потому и крови много. Но перекись и бинт, конечно, купите.

Она внимательно посмотрела на Говорова. Где же она его видела? Лицо Говорова показалось знакомым, как только тот открыл дверь. Память на лица у нее была отличной. Она помнила всех своих пациентов. Сначала вспоминала, с чем обращались к ней, какие были жалобы, диагноз, а потом всплывало в памяти имя. Но Говоров ее пациентом никогда не был.

После капельницы Стрельников уснул.

— Я думал, что уколы делает только медсестра.

Говоров с интересом смотрел на Сашу.

— Уколы делают все. Капельницу подключить это сложнее, но в меня хорошая практика была. Я с третьего курса подрабатывала в отделении. Так что мышечная память сохранилась.

— Мышечная память самая стойкая.

Он прочитал в ее глазах немой вопрос.

— Жена говорила. Она в меня хирург. Давно это было. Давайте пить чай.

Говорить больше о жене он не стал. О ней Говоров вообще никому ничего не говорил.

— Смотрю на вас, и кажется, что мы совсем недавно уже встречались.

— Несколько дней назад у входа в банк. Я вас хорошо запомнил. У меня, знаете ли, хорошая память на лица, — Говоров улыбнулся.

— А раньше?

Говоров мотнул головой.

— Саша, вы могли б еще остаться здесь на некоторое время? Мне срочно надо на работу. Я быстро — туда и обратно.

Если б для нее было место здесь, она бы осталась навсегда, чтобы не расставаться со Стрельниковым никогда. Если б было возможно. Самые смелые сказки остаются только сказками.

— Саша, ты уж извини меня. Мало я тебе дома надоел, так еще и здесь беспокою. Полоса какая — то в меня, — Стрельников хотел добавить, что невезучая, но вспомнив прожитые дни с ней под одной крышей, прикосновение ее холодных пальцев и замолчал.

— Ты можешь остаться?

Он испугался, да так, что голос пропал. Как он мог такое сказать, или это не он.

— Места много.

Стрельников попытался исправиться двусмысленное предложение. Он опять рассердился на себя.

Места, действительно, в квартире было предостаточно. Когда-то дом принадлежала семье Григорьева, отпрыску известного сахарного магната. Потом пролетарии все упразднили. В шести комнатах на третьем этаже, не считая кухни, столовой и гардеробной, поселилось пять семей. И потекла жизнь новых людей, новых идей и новых взглядов. Григорьевы успели выехать, а вернее, благополучно бежать от набирающей обороты революции, с уже чужой страны.

Здесь, ютясь в коммуналке, прожило несколько поколений строителей светлого будущего. Здесь учились жить, любили, расходились, снова женились, рожали и растили вместе детей, надеясь на все доброе и хорошее. И жила коммуналка обычной жизнью, как сотни и тысячи других. Всеми не дюжими силами выстояла войну, проводив и похоронив почти всех мужчин.

В лучшие годы советского строительства, коммунальные квартиры недалеко от центра города, частично расселили. Семьи с радостью переехали в новые отдельные квартиры, переселившись на окраину огромного мегаполиса. Пусть далеко от центра, но за то со своей кухней, санузлом и возможностью ежеминутно не слышать и не видеть опостывших соседей. А потом грянула перестройка и квартира, почти как весь дом, лишившись многочисленных хозяев, стала временно бесхозной.

В доме, от дождя и морозов, спасался всякий сброд. Первые этажи облюбовали себе местные бомжи. Как никто не приобрел добротное строение, просто удивительно. Может старое жилье, отпугивало своей убитостью, и затратным ремонтом, за который можно было купить новую современную квартиру в элитном районе. Может призраки, которые мерещились подвыпившему народу — осталось неизвестным.

В безумное время зарождающегося капитализма, когда много чего было утеряно, а то, что осталось, не представляло ценности и учётности не подлежало, Стрельников и приобрел эту квартиру. По нынешним меркам — почти бесплатно, заплатив огромные, но бумажные деньги, которые страна уже не обеспечивала золотым эквивалентом.

Бригада рабочих, нанятая новым хозяином, то есть Стрельниковым, вывезла на свалку хлам собранный годами, а может и десятилетиями. Вместо захудалой, державшейся на одном честном слове, поставили массивную дверь, с внушительными замками. Потом Стрельников поселил студентов, которым еще и доплачивал за сам факт присутствия. А потом, как по взмаху волшебной палочки, квартиры мгновенно раскупили новые русские. Дом перепланировали, сохранив только исторический фасад, обнесли металлическим забором, выставив для порядка охранника. На первом этаже появилась консьержка и пальмы в деревянных кадках.

Так получилось, что Стрельников, первым купив квартиру, поселился одним из последних. На ремонт квартиры денег не было. И только через несколько лет, уже возглавив банк и, получая больше чем просто приличную зарплату, решился на ремонт.

— Ну, если оставаться, то приготовлю тебе бульон. Только холодильник пустой.

— Есть хорошее вино, а вот с продуктами… — развел руками Стрельников. — Хотя, выход есть. Сейчас закажу ужин с ресторана. Доставка в течение часа.

— Не беспокойся. Я помню ближайший магазин от твоего жилища.

Они вспомнили встречу безденежного Стрельникова в супермаркете и рассмеялись.

Через три дня Стрельникову стало лучше…

Глава 37

Экран компьютера погас и Стрельников устало снял очки.

— Пришли к тому, с чего начали.

Он несколько раз просмотрел запись видеокамер. Никого, за исключением охранников в банке в ту ночь не было.

— Я бы так не сказал, — Говоров отодвинулся от стола. — Мы не увидели постороннего по двум причинам. Во — первых, никого не было. Допустим, в кабинет никто не заходил. Саше показалось. Во — вторых, посторонний мог быть. Ведь Саша тоже смогла попасть в кабинет.

— Саша не в счет. Она попала в кабинет только с моей помощью.

— А если никто не проникал в банк? Не вышел с банка, то есть, остался, дождался удобного момента, а потом спокойно зашел к тебе в кабинет. К тому же, он знал о расположении камер слежения. Есть такие в банке?

Стрельников снял очки и привычным жестом потер переносицу.

— Конечно. Я и ты.

— Еще охранники, — продолжил Говоров.

— Я и говорю — вернулись к тому, с чего начали.

Говорову хотелось верить, что женщине, пусть даже такой проницательной, как Саша, все же привиделось.

— Если б Саше привиделось, и никто не пытался скачать с моего компьютера информацию, — Стрельников снова оборвал сомнения Говорова, — то, что тогда искали в меня дома? И почему так быстро? Сразу после того, как не нашли в компьютере. Только времени у нас нет на размышление. Вот в чем беда.

— Остается только попробовать второй вариант. А уже после тендера будем думать, что делать дальше. Времени действительно нет.

— Один шанс они упустили. Теперь попытаются что — то придумать на ходу, второпях, а значит, возможна ошибка. По сути, Слава, то, что ты предложил, может сработать. У «них» тоже времени нет.

Через час Стрельников собрал своих замов в конференц-зале. Он внимательно наблюдал за тем, как они рассаживались, занимая свои привычные места. Среди присутствующих был тот, кто работал на конкурентов, тот, кто делал все возможное против него, Стрельникова. В том, что этот человек сидит рядом на расстоянии почти вытянутой руки, Стрельников не сомневался.

Среди заместителей были женщины. Соколову на пост назначил он сам. Елена Васильевна, въедливая, сорокапятилетняя дама с энциклопедическими знаниями, удивленно поймала на себе взгляд Стрельникова и, сделала пометку в еженедельнике.

Вторая — Лаврова. Первая красавица банка, а может и всех московских банков, чувствуя нескрываемый интерес мужчин, смотрела на всех снисходительно и слегка игриво. Стрельников долго колебался, прежде чем подписать приказ о ее назначении. Слишком красивая.

Чем жили эти, такие, разные на первый взгляд, женщины — он не знал. Впрочем, он ничего толком ни о ком не знает. Мог ли кто из них оказаться в ту ночь в его кабинете?

Мужчина выше среднего, спортивного телосложения, уверенный и спокойный сидел за его компьютером. Значит: зашел, не попав в камеру наблюдения, иначе охранники забили б тревогу. Увидел, что в компьютере пусто и наведался на квартиру. Удар был молниеносным, сильным, но не смертельным. Значит, был готов и к этому…

Стрельников с удивлением отметил, как внешне похожи три заместителя. Почти одного роста, почти спортивные фигуры.

Первым взял слово для отчета Самохин.

Сколько он работает? Пришел раньше, чем я. Работал с Акулиным на заводе. Да и привел в банк, надо полагать, сам Акулин. Толковый администратор, без амбиций, без претензий. Ожидал пенсии, которую собирался коротать на даче с внуками. Да и старость впереди безбедная. Дочь работает здесь же. Вряд ли, человек старой закалки станет так рисковать своей репутацией и репутацией дочери? Хотя всякое бывает. Если есть веские причины сродни «быть или не быть», а если касается дочери или внука — человек пойдет на все.

Игорь Войтенко докладывал о подготовке к тендеру. Документы почти готовы.

— Осталось только вам завизировать и оговорить процент по кредиту. А так, все, что от меня зависело — давно готово. — Войтенко говорил коротко, без лишних слов и эмоций.

Нужна ему клиентская база? За информацию могли предложить очень много. Перед большими деньгами не так просто устоять. Могли ведь чем — ни будь и прижать. Компроматом, например. Молодой, довольно интересный мужчина. Может жене изменяет, может жена ему. Н- да.

Стрельников задумался и пропустил вопрос Войтенко.

Наконец, очередь дошла до Красникова.

Замом Красников стал не так давно, по настоянию Акулина. То, что Красников его недолюбливал, Стрельников знал с первого дня работы в банке. Особого внимания он никогда на это не обращал. Каждый волен в своих симпатиях. Специалист, скажем, не семь пядей во лбу, но свою работу за столько лет знал. Что еще? Играет в казино. Говоров докладывал, но он тогда никакого внимания не обратил. А если в человека такой метод расслабления, тогда что? Борьба со стрессами. Племянник Акулина. Амбициозный и трусоват. Трусоват. Самостоятельно до такого не додумался б, слишком сложно для него. А если с помощью кого — то? А ударить с такой силой — не смог бы. Хиловат и ростом ниже. А удар был сверху…

— Вопросы к Максиму Валерьяновичу?

Стрельников выслушал короткие доклады, ответил на вопросы Соколовой. Уточнялись сроки отчетов, графики работы с клиентами.

— Тогда всем спасибо. Игорь Васильевич, зайдете ко мне, — Стрельников посмотрел на часы, что — то прикинув в уме, — через пол — часа. Еще раз просмотрим отчет по тендеру.

Стрельников прохаживался по кабинету.

Мелодично зазвонил внутренний телефон. Войтенко зашел в кабинет генерального директора банка минута в минуту.

Стрельников отчет просмотрел бегло, размашисто подписал и как бы невзначай, размышляя в слух, назвал процент под который будет дан кредит на строительство. Войтенко удивленно посмотрел на Стрельникова. Конфиденциальная информация обычно не озвучивалась.

Потом по очереди заходили другие заместители. Последними под конец рабочего дня Стрельников принял Красникова и Самохина.

Красников, на ходу, ни на кого не обращая внимания, с омерзением нажал кнопку телефона. На том конце ответили сразу. Скрипучий неприятный голос попросил повторить цифры и отключился.

Он еще сам до конца не верил в победу. Удача, внезапно свалившаяся на плечи, требовала осознания. Вернувшись к себе в кабинет, Максим Валерьянович нажал кнопку внутреннего телефона и предупредил стресс устойчивую Виолетту о срочном отъезде с банка.

Все решилось само собой и не верь после этого в чудо!

Глава 38

Так рано домой Стрельников никогда не возвращался. Может только когда его ждала Ирина. Когда это было? Всю дорогу домой он волновался так, как волновался в первый вечер, оставаясь наедине с будущей женой. К другим женщинам он никогда не спешил и не волновался…

Лера привносила в жизнь кураж, легкий секс, разрешала восхищаться собой, тем самим, подчеркивая, какое счастье выпало на долю простоватого Стрельникова. Только никогда не приносила теплоты в дом, не давала упоительной радости от долгожданной встречи. Никогда не было, без малого за два года, простого домашнего ужина. Даже планов на будущее, которые особенно любят строить женщины, не было. И раньше такое положение вещей его полностью устраивало.

Стрельников зашел на кухню, когда Саша мыла фрукты. Ловкие руки быстро складывали горкой фрукты. Толстокожие апельсины, под одним движением ножа, превращаясь в сочные дольки, наполняли ароматом кухню. Поддаваясь внутреннему порыву, Стрельников, приобнял Сашу, коснувшись губами макушки. Волосы, пахнущие морем, приятно щекотали лицо. В этот момент Павел боялся больше всего, что Саша обернется и оттолкнет его навсегда. И разорвется невидимая, совсем непрочная нить. Оказывается, этого, не признаваясь себе, Стрельников боялся всегда: и когда пил чай на кухне ночью и когда рубил дрова на даче. Впервые в жизни боялся своей настойчивостью испугать женщину, которая так внезапно вошла в его холостую жизнь.

И вот теперь, эта женщина, лишенная вызывающей сексапильности и красоты, с веселыми «гусиными лапками» вокруг глаз стоит на его кухне, моет фрукты. Что бы развеять мираж, Стрельников повернул к себе Сашу и, посмотрев в теплые лучистые глаза, словно говорившие ему, взрослому опытному мужчине: «не бойся, я с тобой», с нежностью, на которую только был способный, поцеловал ее мягкие горячие губы.

Господи милостивый, в эти минуты, когда прижимал к себе Александру, он, независимый ни от одной женщины, уверенный в себе, верящий только себе и с честью прошедший, казалось, через все женские хитрости и уловки, был благодарный судьбе, что свела его с этой женщиной.

Звонок раздался неожиданно. Звонили продолжительно, не отпуская кнопку. Так звонят, когда уверены, что хозяин дома, ну, может, еще не проснулся или принимает душ, но дома точно. Стрельников с огромным сожалением отпустил Сашу и направился к двери.

— Это соседка. Я сейчас.

Приучил на свою голову обращаться по всем пустякам. Далась ей та лампочка. Утром бы поменял. А надо было поменять сразу же, не дожидаясь просьбы. В душе Стрельников ругался с добродушной соседкой, над которой сам же и взял шефство.

На пороге с обворожительной улыбкой, истончая аромат французских духов, стояла Лера.

— С возвращением. Я только вернулась от родителей и сразу к тебе. Я соскучилась и не могла дождаться завтрашнего дня. Ты, уверена, то же, — Лера, обнимая Стрельникова, по-хозяйски зашла в квартиру.

— Ой, добрый вечер! А я и не знала, что в тебя новая домработница, — кокетливо ворковала Лера, оценивающе рассматривая Сашу — Отпусти девушку. Уже поздно, а ей добираться домой. Я все доделаю сама, — и уже не обращая никакого внимания на Сашу, страстно прижалась к Стрельникову.

— Я действительно задержалась. — снимая фартук, Саша старалась не смотреть на Стрельникова, чувствуя как щеки наливаются предательской краской. Если б можно было провалиться сквозь землю, а в данном случае, сквозь пол, перегородки и панели, то она оказалась бы в холле первого этажа, среди кадок и пальм. И только войдя в лифт, Саша почувствовала, как жизнь возвращается и, опустившись на корточки, сползая по стенке лифта, смеясь сквозь слезы над нелепой ситуацией. А как ты хотела?

Господи, это ж надо быть такой дурой. Ужин, называется.

И, что бы немного прийти в себя, Саша нажала кнопку лифта. Кабина беззвучно направилась в обратный путь — на последний этаж.

Стрельников, очнувшись, когда за Сашей хлопнула входная дверь, выбежал на лестничную площадку. По привычке, не вызывая лифта, бросился вниз, перескакивая через несколько ступенек.

— Степановна, девушка только что не выходила на улицу?

— Выбегала какая- то. Чужая. Наших я всех знаю. Уехала на такси, — уточнила вездесущая консьержка и, видя недоумение Стрельникова, объяснила — С пятой квартиры Крыловы приехали. Вот и умотала. А вам — то, зачем она?

Красный глазок лифта мигал, минуя каждый этаж. Подняться на третий этаж пешком было быстрее, чем ждать лифт и Стрельников, злясь на свою минутную слабость, больше похожую на предательство, медленно поплелся домой.

Маргарита Степановна злорадно смотрела на пластиковую дверь, автоматически закрывшуюся за Сашей. Благо цивилизации. Не надо как раньше, ходить за вечно спешащими жильцами и закрывать еле прикрывшуюся дверь, теперь умная дверь сама открывается и закрывается. Вот еще б не пропускала всяких. Не прошли этот… Она силилась вспомнить слово, такое короткое, не наше, услышанное в сериале. Ну как же назывался этот контроль? Все нужные параметры внесены, а ты только стоишь и смотришь в глазок.

Ей — то да не знать параметров в этом доме!

Маргарита Степановна достал с кармана, оставленный Лерой конверт и любовно опустила в сумку.

— Фейсконтроль, — облегченно вздохнула консьержка, вспомнив нужное слово.

Глава 39

Борис сонно посмотрел на часы и осторожно, что бы не разбудить Леру, высвободил руку. Он пытался сообразить отчего настроение такое гадкое с самого утра. Электронные часы предательски высвечивали дату. Пятнадцатое декабря. Каждый год в этот день у него было плохое настроение. Он не мог сказать, что его одолевали муки совести, но было как — то не по себе. В этот день обычно, он начинал пить с самого утра и к вечеру набирался под завязку. На следующий день адски болела голова.

Борис набросил шелковый халат, недавний подарок Леры и сел на старый расшатанный стул.

Было время, когда он мог прохаживатся по квартире совершенно голым, зная, что его обнаженное тело сводит Элеонору с ума. Сколько раз, полностью собравшись, готовая к выходу, она борсалась в его объятья, оствив дела на потом.

О Элеоноре он старался не думать. Поначалу, когда в душе жил страх, и он просыпался по ночам от малейшего шороха за дверью, успокаивал себя мыслю, что только окончится судебный процесс, он приложит максимум усилий, что бы облегчить судьбу Эли. Оставленных денег хватило б на целый штат высокооплачиваемых адвокатов. Только судебные дознания затянулись почти на год. Появлялись новые и новые фигуранты. Уголовное дело разрасталось, как снежный ком. Для дачи показаний даже его вызывали пару раз. Стоило б, Элеоноре только обмолвится о его причастности ко всем делам, и, считай, судьба решилась бы на десять лет вперед. Он был ей благодарным за это молчание. Возможно, она и молчала только потому, что надеялась на его помощь. Или причина была в другом? И если б оставленные деньги внезапно не окончились, он бы ей помог.

А потом среди ночи заявился Берестов с новым паспортом. Он боялся всего и всех, представив годы за решеткой, а Марк Яковлевич так красочно описывал лагерную жизнь. Тогда он согласился б на все, а не только поменять паспорт. Да и Берестов обещал помочь выехать. Пусть только уляжется шумиха вокруг галереи. Нашел кому верить — Берестову.

Пятнадцатое декабря Борис не любил. Дни рожденья Элеонора умела и любила праздновать с размахом. В кругу многочисленных знакомых Берестов, как близкий друг покойного Ольжича, занимал самое почетное место — возле Элеоноры. На правах кого? В разгар вечеринки Борис незаметно оставлял ресторан. Остаток ночи он проводил в мастерской. К полудню приезжала Элеонора. Следовало бурное примирение.

Воспоминания нисколько не улучшили настроение. Сколько ж ей сегодня? Борис закрыл глаза. Ему без малого сорок, значит, Эля сегодня праздновала б полтинник…

Разница в десять лет его пугала только поначалу. А потом он обо всем забыл. Элеонора была из тех женщин, возраст которых зависел от окружающих. В постели она могла быть стеснительной и неопытной, и могла быть настоящей жрицей любви. Ни до, ни после — таких женщин, как Элеонора он не встречал.

Борис с тоской посмотрел на спящую Леру. Вдобавок к плохому настроению накатила новая волна раздражения. Хотелось выпить и остаться одному. Он снова посмотрел на часы. Пару часов — и Лера уедет.

Чтобы какое — то время не думать о причине плохого настроения, он зацепился мыслю за назойливый яркий халат. Как можно было купить такое шелковое чудовище?

Лера повернулась набок, волосы, заправленные в узел, за ночь растрепались и причудливо рассыпались по подушке. В другой день он бы ни за что не оставил ее одну в постели, только не сегодня.

В рабочей части мастерской, отделенной от спальни только итальянской переносной ширмой, тоже подарок Леры, Борис запихнул бутылку водки в маленькую морозилку.

По сути, он был везучим человеком. Но самым большим везением была Элеонора. Можно сказать, она была ему всем и ангелом — хранителем, в том числе. Она исправно вела свой бизнес, обеспечивала и оберегала своего мужчину от всяких потрясений. И требовала всего — то ничего — верности, которую, надо отдать должное, он безупречно хранил ей. Легкие, короткие увлечения Элеонора ему позволяла сама, что бы разыграть ревность и потом разбудить новую волну страсти.

А потом они захотели свободы. Биллеты до Мадрида лежали в новеньких загранпаспортах…

И Лера тоже была его везением. Не забарахли у нее машина или, проехал бы он мимо нее — неизвестно еще как бы он прожил эти два года без копейки за душой.

По — сути, он считал себя везучим человеком.

Когда — то, давным давно, он жил совершенно другой жизнью. В той жизни было все. И по квартире он мог ходить голышом. Правда, иногда завязывал на бедрах полотенце, когда возвращался с ванной в их с Элеонорой спальню. Потом она уезжала по делам, благодаря которым он и жил безбедно. Особо не напрягаясь, он изредка появлялся в мастерской. И мастерская была — нечета этой. Пил виски, развлекал ее многочисленных приятельниц — тонких ценительниц искусства. Хотя какие они были ценительницы? Так — пустое место. А вот их мужья и любовники — те знали, что ценить. Хотя… Борис довольно улыбнулся, вспомнив этих «ценителей», нагретых собственноручно на сотни тысяч евро.

Если б он мог добраться до тех денег теперь. А ведь Берестов, старый лис, все продумал, все заранее просчитал. И почивает спокойно где — то в Европе, кормя его обещаниями о помощи.

Борис опустился в неудобное низкое кресло, единственное в мастерской. Он готов был так просидеть до тех пор, когда Лера наконец — то сменит фамилию. Потом после смерти мужа, а в этом он был уверенный, иначе для чего было тратить эти годы, он сам получит эту фамилию. Борис Стрельников. Вроде звучит не плохо. Игорь Стрельников, конечно, лучше. Но об этом надо забыть навсегда. А с новым паспортом его ждет доступ к деньгам. От этой мысли Борис почувствовал, как настроение немного улучшилось.

— Борис, какие у нас планы?

Лера потянулась всем телом, как потягиваются дикие кошки. Свободно и независимо. Вот кому бы ходить без халата. Борис притянул ее к себе и уткнулся в плоский живот. Только б ты быстрее вышла замуж, только б вышла. Только б быстрее. До нового года. А с нового года — новая жизнь.

Он всегда произносил эти заклинательные фразы, словно ее нутро должно повиноваться его желаниям.

— Что ты сказал?

Лера потянула его за руку. Непослушные белокурые волосы опять распались.

— Борис, давай переедем ко мне. Не могу я здесь жить. Не могу.

Последнюю фразу она произнесла по слогам, с капризными нотками в голосе. Он и сам понимал: его берлога не подходит не то что для жизни, а даже для редких встреч. А ведь она смогла так все обставить, что даже ее искушенные подруги поверили, что эта мастерская и есть самое богемное и гламурное место и если не для всех жителей Москвы, то для лучшей ее половины точно.

— Ты чего улыбаешься?

— Вспомнил, как твоя Макеева здесь закатывала глаза.

— Кстати, я заметила, как она и на тебя смотрела.

Лера кокетливо поцеловала его в шею.

— Борис, поедем ко мне на обед?

— Нет. Езжай сама. Я немного поработаю.

Он неловко оперся рукой о край стола. Подрамник упал на пол. Стук нарушил хрупкое душевное равновесие. Испорченное настроение вернулось.

Работа была лишь отговоркой. Ничего делать он не будет. После отъезда Леры он достанет с морозилки заготовленную бутылку, отключит телефон и пусть завтра болит голова…

В подтверждение своих намерений, Борис поднял припавший пылью подрамник. В просвете между столом и стеной лежал забытый сверток перетянутый бечевкой.

В тот день в мастерскую он вернулся в самый разгар спора.

Пять картин, его золотой запас, были расставленные словно на аукционе. Но его напугало другое. Вначале, он не придал особого значения вялым рассуждениям о живописи. Сколько Лериных подруг здесь перебывало, он уже и со счета сбился. Все было одно и то же, как по кальке: женщины, с бокалом вина, рассматривали работы, говорили о новых выставках картин, машин, драгоценностей, слегка кокетничали с ним и расходились. Он видел блеск в Лериных глазах. Гордилась им что — ли?

— Лерка, включи мозги! Какой Борис! Ты что! Этой работе лет двести! Ты присмотрись к краскам! Не скажу, что эту картину я уже видела где — то, но мой Артюхов купил в Париже, подобную мазню! Ужасно дорого.

После услышанного, он не стал заходить в мастерскую. Если б девица знала, как она близка к истине.

Вечером он вынул все картины с подрамников и аккуратно перевязал сверток бечевкой. Чем черт не шутит.

Спустя полтора часа, выпив чашку кофе и выкурив сигарету Лера начала собираться домой, таки не решив, когда они встретятся. Приезжать без предупреждения она, по старой привычке, не разрешала. Обычно, старалась дать выходной домработнице. Она еще не придумала, куда спровадить домработницу на ближайшие выходные, как позвонила мать. Разговор был не телефонный и требовал незамедлительного приезда.

Глава 40

В просторном кабинете генерального директора банка с высокими узкими окнами, в которые стучала срывающаяся метель, Акулин был предоставлен сам себе. Он медленно пил коньяк, впервые не чувствуя никакого вкуса. Вкус у коньяка, судя по бутылке, обязательно должен был быть. Какая — то смутная мысль, очень не приятная, как дохлая рыба, стала медленно сплывать из глубины его сознания.

Он догадался сразу обо всем, как в те далекие девяностые годы, когда за его спиной пытались разорить и пустить с молотка огромный градообразующий завод и лишить почти весь город рабочих мест, а значит и зарплаты. Тогда, за тем беспределом стояли алчные, но совершенно чужие ему люди. И он для Иверзева был чужим, просто более удачным конкурентом и только. Как говориться — ничего личного.

Завод он тогда отстоял. Чего это стоило — не знал никто. Да, что толку теперь вспоминать. Главное — выстоял.

Стрельников только начал разговор, как он предугадал фамилию доморощенного иуды. От этой догадки Акулин сразу осунулся. И в кабинете уже сидел не всесильный Акулин, а мгновенно состарившийся, уставший не молодой человек. Но замешательство длилось долю секунды. Акулин провел рукой по лбу, блеснув дорогим перстнем, и лицо приобрело обычную жесткость.

Говоров постучал в дверь, опоздав почти на час, в тот момент, когда Стрельников в очередной раз набрал его номер.

— Ну как?

— Пока все тихо. Красников дома. Пьет.

— Как вы вышли на заказчика?

Голос Акулина звучал неправдоподобно спокойно. Он справился с собой и теперь его бульдожье лицо с осунувшимися щеками, напоминало застывшую театральную маску.

— Ну, это уже дело техники. Сложнее было обнаружить «крота» в банке. Не буду утомлять вас рассказами о рутинной работе. Скажу только, что меня насторожила история с грузовиками, которую рассказал Пал Палыч.

Акулин только кивнул головой, погруженный в свои мысли.

— Так вот, я навел справки. И вырисовалась довольно интересная картина. Подобные истории случались с завидной очередностью и раньше. По одинаковому сценарию. Но, самое интересное, что все обанкротившиеся банки со временем, через подставных лиц, переходили к одному человеку. К некому господину Иверзеву.

Акулин прикрыл глаза. Иверзев. Они не виделись с тех пор, как он, Акулин отвоевал завод. После неудачной попытки рейдерского захвата, Иверзев исчез с горизонта. Столько лет не было слышно. А теперь, значит всплыл. Него это похоже: тот же напор, та же наглость, извечное желание перешагнуть, подмять всех под себя. Что ж тебе не имеется до сих пор?

— Месяц назад, я увидел вечером свет в рабочем кабинете Пал Палыча. Позвонил ему на всякий случай, а он, оказывается, только приехал домой. А когда, на следующий день, нашли «жучка» — все стало на свои места. — Говоров умышленно опустил дальнейшие события.

— Потом… Мы работали во всех направлениях. Проанализировали экономическую ситуацию, интересы конкурентов. Аналитики быстро справились с задачей. Оказалось, что с нами работает по тендеру банк «Каскад». Наш прямой конкурент. И опять всплыл Иверзев. Для него главное — выиграть это тендер. Неважно как.

— Зачем? — искренне удивился Акулин, — зачем ему рисковать репутацией, ведь для него кредитование строительства не такие уж большие деньги. Капля в море.

— Вы правы, деньги не такие, что бы напрямую заинтересовать господина Иверзева, — устало проговорил Стрельников. — Здесь все дело в самой строительной кампании. Ему, я так думаю, нужны только ее активы. Он разорил бы ее в два счета, а потом выкупил бы за копейки. И при всем этом — у него появились бы новые легальные счета, через которые можно спокойно отмывать деньги. И подозрения никакого. Ведь все легально и законно.

— Думаете, новый вид рейдерского захвата?

— Возможно. Может быть и другой расклад. Судя по тому, как тщательно разрабатывалась операция, вероятнее всего, рассчитывали на реализацию долгосрочного проекта, который многократно окупился б. Так, что это все это стоило риска.

— Как же он просчитался, если на него работали, как вы говорите, «толковые» ребята?

— Когда все получается — теряется осторожность. Но главную ошибку они допустили с… Максимом Валентиновичем. Они не учли, что нельзя везде одинаково перегибать палку. Вот и наломали дров. А потом, Иверзев спешил еще поиграть и в политические игры. Но, Максим Валерьянович был настолько напуган, что сам наделал ошибок.

Акулин молча слушал начальника внутренней охраны банка. Он уже принял решение и теперь на ситуацию смотрел как бы со стороны, просчитывая, как в шахматах, ход противника. Получалось на шаг вперед.

— Команда Иверзева, разработала очень простой и в то же время действенный план, — напомнил о себе Говоров. — Они покупали информаторов. Вначале находили слабые места, а потом…

— Собирали компромат? — перебил Акулин. — На чем его подловили?

Он умышленно не называл фамилию, еще надеясь на спасительную ошибку.

В кабинете повисла тишина. Стрельников снял очки и молча потер переносицу, как делал всегда, вынося вердикт или подводя итог.

— Проигрался. Сумма оказалась значительной. Методика выбивания денег хорошо отработанная, — медленно проговорил Стрельников. — Красникова умело подставили. Работали профессионалы. И держали на крючке, используя втемную. Только мой отъезд спутал все карты. Красников излишне засуетился и прокололся. А может его заказчики торопили и он просчитался. О том, что отключена боковая камера наблюдения, знали только мы втроем: я, Вячеслав и Красников. Больше никто. Даже служба охраны. Им на пульт транслировалась запись коридора, но чуть под другим углом. Заказчика интересовали наши вкладчики. Красников пытался скачать информацию, а когда не получилось, то утром ко мне направили профи с обыском. А вычислили мы Красникова очень просто. Я проговорился по поводу процента, а он доложил. «Каскад» проиграл тендер. У них не было шанса.

Говоров переглянулся со Стрельниковым, и тот утвердительно кивнул. Говоров протянул папку Акулину.

— Посмотрите. Разрешите идти? — по — военному спросил Говоров. Акулин только пробурчал, что — то маловразумительное, похожее на «да».

Стрельников достал из бара початую бутылку армянского коньяка, оттуда же бутылку боржоми с бокалами.

— Скажи мне, Павел, почему предают близкие люди? Если б предателем был ты, или, скажем твой Говоров, веришь, мне было б легче. Я бы постарался не оправдать тебя, или его, нет. Постарался б объяснить. А здесь?…Чего ему не хватало в жизни? — Акулин зло посмотрел на Стрельникова, — Вот я и спрашиваю тебя…

— Сложно сказать.

— Я ему помогал. Долг чувствовал перед сестрой. Учебу оплатил, на работу, его желторотого, сразу устроил. Деньги не малые платил. Живи, работай. Как же так, Павел? Как это назвать?

Поступок родного племянника он не хотел называть пафосным словом «предательство». Предавал ли он? Акулин залпом допил коньяк и потянулся за бутылкой боржоми. Ему приходилось обманывать и не раз. Что чувствовала та, обманутая сторона — он не знал. Обманывал Нину, когда зависал по — молодости в очередной пассии, а вернувшись под утро домой, объяснял свое отсутствие напряженной обстановкой на заводе. Что же тогда было обман или предательство?

Он не запретил дочери сделать аборт и расстроил ее свадьбу. Тогда он вообще устранился от этой проблемы, так словно ничего и не произошло. Как расценила его поступок Лера? Что тогда было — занятость бизнесом или предательство?

У предательства всегда есть своя цена. Но сейчас дело было не в деньгах. Не это было главное. Главное было в том, что Максим приходил к нему домой, было время жил в его квартире. Они подолгу говорили, строили планы, те планы, которые могли даже в тот же день передаваться совершенно посторонним людям. Здесь речь не идет об ошибке, которую всегда можно простить, или «обмане во благо». Здесь речь о банальной выгоде.

Вести задушевные разговоры Стрельников не умел. Он не знал, что говорят в такие минуты. Что было в его жизни измена или предательство, или это одно и то же — он и сам не знал. Они с женой планировали купить квартиру и сразу родить ребенка. И в это время она строила другой мир с другим человеком, к которому со временем планировала уйти. Почему он не догнал и не вернул тогда Сашу?

— На месте Красникова мог оказаться, в принципе, кто угодно. Безгрешных людей, возможно, очень мало. Хотя, порядочных намного больше.

Акулин представил, что грозило лично ему, не говоря уже о полном банкротстве банка, появись информация в газетах. Вкладчики б забрали деньги на следующий день. И это полбеды. Скандал в прессе накануне выборов, когда никто уже не брезгует никаким компроматом, в этой жизни замять ему не удалось бы. Разве, что с небес.

— Что делать с племянником?

— Лучше всего — отправить куда ни — будь в теплые края. Получилось, что он подставил Иверзева. Вряд ли Максиму Валентиновичу простят этот прокол. А так, пока кинуться, он будет далеко.

— Думаешь, его будут искать?

— Будут. Если Красников начнет говорить, то всплывут фамилии. А кому это надо накануне выборов. Говоров отправил своих ребята. Присмотрят до утра, а там уже вам решать, как быть дальше.

— Я подумаю. Хотя, ты прав, скандал лучше замять. И еще, Павел, я бы хотел, что бы больше ни один человек об этом не знал. Это возможно?

Стрельников молча смотрел в глаза Акулина.

— Спасибо. Это моя личная просьба. И с завтрашнего дня поищи себе нового зама. А этот, твой Говоров?

— Это только фамилия такая, а он на самом деле не разговорчив, — Стрельников позволил пошутить.

Уже проводив Акулина, Стрельников, ощутил опьянение. Хотелось надеяться, что коньяк поможет освободиться от осадка, лежащего на душе в последние дни. И Стрельников, не долго думая, вызвал такси. Не успел отъехать от банка, как позвонила Лера. Говорить не хотелось. Стрельников нажал отбой.

Что бы понять любишь женщину или нет, представь, что ты вернулся с длительной командировки. И поезжай к той, ради которой ты возвратился. А если выбираешь, думаешь, то это просто женщина, такая как все. Любовь еще впереди. Кажется, так говорила Саша. Стрельников достал телефон, высветив на табло знакомые номера. Телефонная мелодия заполнила салон машины.

Глава 41

После звонка матери с требованием незамедлительно явиться к ней, Лера вначале заехала домой, приняла душистую ванну и не торопясь, с расчетом успеть к ужину, направилась в Дубцово.

Но стоило выехать с центра, как она тут же попала во всевозможные пробки, ругая себя за слабость. Надо было сразу, не дожидаясь вечера ехать за город, еще б успела вернуться обратно, а так…

Раздраженный гудок вывел Леру из размышлений. Нетерпеливый водитель, с когорты тех, для которых женщина за рулем все равно, что обезьяна с гранатой, резко жестикулировал, адресуя свое негодование Лере.

Она никогда не ссорилась с Борисом, если не считать короткой размолвки, когда речь пошла о совместной жизни. Реакция Бориса была неожиданная.

Отодвинув тарелку с хрустящими гренками, Борис нервно закурил. Разговор получился похожим на выговор. Ей тогда показалось, что она Бориса не интересует. Все что угодно, только не она. Сомненья длились всего пару секунд, пока он не обнял ее за плечи, целуя длинную шею. От воспоминаний стало жарко.

Что же он еще сказал, что не столько удивило ее, но и напугало? Или он просто всего лишь подчеркнул, что черный цвет ей к лицу и вдовой она будет очень привлекательной. И не понятно, насколько он был искренним, говоря, что она все не так поняла. Людям, занимающим ответственные посты, инфаркты грозят чаще, чем таким обывателям, как они. А сколько каждый день в Москве ДТП? Статистика, приведенная Борисом, немного успокоила Леру.

Как можно не вернуться с работы, она уже знала по собственному опыту. А после бурного секса все страхи и вовсе развеялись.

Разговор настолько врезался в память, что изредка, рассматривая себя в очередном новом наряде, Лера мысленно примеряла траурное платье. Черный цвет, как никакой другой, придавал ей загадочность и подчеркивал вызывающую сексапильность.

Часы возле метро «Тверская» показывали ровно четыре дня. До ужина, который подавался пунктуальной горничной ровно в полседьмого вечера, времени оставалось с лихвой. Мать просила приехать заранее, чтобы успеть обсудить один вопрос.

Где она берет эти неотложные вопросы? В том, что разговор будет касаться Стрельникова, она не сомневалась. Если учесть, что ни на какой отдых она не летит, то волнующих тем на сегодняшний день не было.

На следующем светофоре она набрала Бориса и не дождавшись ответа, прижала телефон к уху. Мелодия проникла в самый мозг. Борис ответил, когда она тронула с места. Говорить и следить за дорогой, было неудобно.

— Борис, знаешь, что я подумала? Давай я вернусь за тобой, и мы вместе поедем к родителям? Я хочу вас познакомить.

Решение, так внезапно пришедшее на ум, казалось самым правильным. С Борисом не так страшно сообщить о разрыве со Стрельниковым и почему — то показалось, что Борис непременно должен понравиться родителям. Даже если этим родителем окажется только мать.

— Лера, ты хотя бы соображаешь, что ты говоришь?

Теперь она и сама поняла, что сказала глупость. Он работает. Возможно, творческий кризис только начинает проходить, а она со своим нелепым предложением. Не прощаясь, она отключила телефон, даже не взглянув на фотографию, растаявшую на погасшем экране.

Она любила смотреть, как медленно тает лицо Бориса. Белозубая улыбка отдалялась, словно выцветала и это ее всегда забавляло.

На пороге гостиной Лера появилась, когда Нинель Станиславовна надев очки, раскладывала в определенной последовательности карты. Во всю эту чушь с гаданьем, она никогда не верила, но пасьянс раскладывала регулярно.

Лера с восхищение смотрела на мать с ее царственной осанкой сидевшей за обеденным столом. Открытый ворот платья подчеркивал длинную белую шею, на удивленье не тронутую возрастом. Только мать умела носить домашнюю одежду как царственные одеяния. Скорее почувствовав, чем увидев дочь, Нинель Станиславовна убрала карты со стола и только затем повернула голову. И было не понятно: сбудется желание или все задуманное — пустое.

— Раньше, как просила, приехать не могла?

— Ты же знаешь, какие дороги. У тебя что — то срочное?

— Расскажи мне о Борисе, — без предисловия, начала Нинель Станиславовна.

От неожиданности Лера опустилась на стул.

— Борис…Ну… Борис творческий человек… — только и могла выговорить Лера.

— И чем зарабатывает, позволь узнать, на жизнь творческий человек? Или живет на деньги твоего отца, а может Стрельникова?

Нинель Станиславовна смотрела искоса на дочь.

— Борис… А откуда ты знаешь о нас с Борисом?

— Знаешь, твои похождения еще так далеко не заходили. По крайней мере, тебя содержали до недавнего мужчины. Теперь ты содержишь мужчину. Или это такой теперь вид благотворительности?

В гостиную с подносом в руках зашла горничная и вступительная речь, к которой готовилась Нинель Станиславовна, окончилась.

— Твоего художника долгое время содержала знакомая Кривцовой.

Нинель Станиславовна продолжила прерванный разговор сразу, как горничная вышла с гостиной. Не хватало еще, что бы над ними смеялась прислуга.

— Верить Кривцовой — себя обманывать. Я всегда удивлялась твоему выбору подруг.

Лера пустила шпильку специально. Кривцова действительно относилась к тому редкому социальному типу женщин, которые знали все и обо всех. При этом, сплетницей Кривцову назвать никто б не решился. Пикантные подробности жизни знаменитостей, да и не только, казалось, сами слетались в ее уши.

— Может и сплетница, но доля правды всегда отыщется, если не полениться и поискать эту правду. Так вот, твоего художника долгое время, до тебя естественно, содержала Элеонора Ольжич. Кстати, особа под стать твоему художнику — клейма негде ставить. До конца срока осталось лет пять, если не попадет под амнистию. Но речь сейчас не об этом.

— Какого срока? Какая амнистия?

— Тюремного. А, что Борис тебе ничего не рассказывал? Жаль.

Нинель Станиславовна с сожалением посмотрела на свою не путевую дочь.

Когда она повзрослеет и научится жить?

— Мы с отцом несколько раз встречались с Ольжичем, мужем Элеоноры. По поводу его смерти разное говорили. Умер от инфаркта, но как было на самом деле никто толком не знает. Но речь не об этом.

Нинель Станиславовна видела, как менялось лицо дочери. Еще немного и расплачется.

— Что тебе положить? — участливо спросила Нинель Станиславовна.

— Если можно — яду. Я на веранду. Покурю.

— Только недолго, ужин стынет!

Нет, такая не заплачет. Вся в отца. Ужинать в одиночестве хозяйка дома не любила. Пришлось ждать дочь.

Вдохнув свежий воздух, Лера закурила. Картина, обрисованная матерью, теперь многое объясняла. Стал понятным и творческий кризис, из которого никак не мог выйти Борис и желание ее быстрой свадьбы со Стрельниковым и даже вдовство, пусть только один намек, — все это хитроумный далеко идущий план.

— Ты рассталась с Павлом из — за Бориса?

Нинель Станиславовна вернулась к неоконченному разговору.

— Нет. Расстаться — это идея Павла. Он встретил другую женщину.

— Ты ее знаешь?

— Видела пару раз. Ничего особенного. У него это серьезно.

— Ну, насколько серьезно, мы еще посмотрим.

Глава 42

…Биография Элеоноры Ольжич, до замужества Казюлиной, была интересная, как и она сама. В институт на отделение искусствоведения, Эля поступила благодаря дальнему родственнику. Грея постель Белявскому, она жила как у бога за пазухой. Одинокий родственник, седьмая вода на киселе, умер в шестьдесят девять, не дожив пару месяцев до юбилея. На похороны съехались и слетелись все, кто только мог. Эля с нетерпением ждала оглашения завещания. Но судьба уготовила ей первое испытание — в завещании не было ни слова в ее пользу. Четыре года коту под хвост. Прорыдав полночи над несправедливостью горькой судьбы, Эля сделала вывод — спасение утопающих, действительно, дело рук самих утопающих.

Накануне окончания института она блестяще, а главное, очень быстро вышла замуж за профессора Альберта Ольжича. Конечно, все вокруг судачили, выдвигая разные теории на счет того, каким образом ей удалось окрутить закореневшего холостяка и прибрать к рукам все его состояние. Но никто даже не догадывался, что деньги, настоящие деньги она заработала уже после смерти Ольжича. Конечно, Ольжич никогда не был бедным. Консультации музеев, картинных галерей и частных коллекций, давали возможность купить не только хлеб, но и масло. Небольшая галерея, не далеко от центра Москвы в людном месте — подарок Ольжича на десятилетие совместной жизни — самое большое, что удалось сделать при жизни профессору для жены.

Все остальное — дело рук самих утопающих.

Первую картину для галереи Элеонора купила на аукционе в Копенгагене. За «Летний день» Януса Ла Кура она тогда заплатила баснословные, по ее меркам, деньги — две тысячи долларов. Домой она возвращалась предвкушении быстрой прибыли. Но ценителей голландской живописи не нашлось. Неизвестно, сколько еще картина безуспешно менять б место дислокации, переезжая с одной стены на другую, если б Ольжич, незадолго до смерти, не привел в галерею своего старого друга. Берестов, оказался знатоком и ценителем не только голландской живописи, а еще и прекрасного пола. Элеонора это поняла сразу, поймав на себе игривый взгляд Берестова. Похвалив ее отменный вкус и обворожительность, он, не торгуясь, купил картину на предложенных условиях.

Так спустя год, Элеонора вернула потраченные на аукционе деньги и сразу забыла о покупателе.

Марк Яковлевич Берестов появился в жизни Элеоноры Ольжич в самое тяжелое время. Через полгода молодая вдова поняла, что с галереей, в которой дела и раньше шли ни шатко, ни валко, без помощи и связей мужа, в одиночку не справится. Иного выхода как продать галерею Элеонора не видела.

Марк Яковлевич не стал разубеждать вдову, а лишь предложил повременить с окончательным решением. На следующий день он пригласил Ольжич в ресторан и довольно ясно обрисовал перспективу совместной работы. Идея Берестова оказалась не только привлекательной, но и опасной.

— В любом прибыльном деле, есть доля риска, — Марк Яковлевич говорил нарочно тихо, и ей не только приходилось прислушиваться, но и пододвинуться поближе к нему.

— Вы ничем не рисковали и вот продаете свое детище. А ведь галерея для вас много значит, — Марк Яковлевич внимательно посмотрел в глаза собеседнице. — Да и денег, при самой удачной сделке, надолго не хватит. Придется идти, в худшем случае, экскурсоводом.

— А в лучшем? — лучезарно улыбнулась Элеонора.

— В лучшем — попытаться опять выйти удачно замуж.

Замуж она не хотела. Совместно прожитые годы с Ольжичем, навсегда отбили охоту к семейной жизни. Она только после смерти вдохнула глоток долгожданной свободы. И опять в ярмо?

Проведя пару бессонных ночей, Элеонора с опаской, но все же согласилась на предложение Марка Яковлевича. Авантюрная идея ей пришлась по душе.

Продавать работы левых мастеров или добротные копии, выдав их за оригиналы, оказалось делом довольно прибыльным. Елеонора Ольжич понятия не имела где и как изворотливый Марк Яковлевич получал необходимые документы на картины, но никак проблем с подлинностью полотен никогда не возникало.

Спустя пять лет, Элеонора Ольжич позабыв о всех ранних страхах, оказалась у Вологодской области сугубо по делу.

Благотворительная художественная выставка-продажа произведений, как маститых художников, так и молодых местных дарований, ради которой она приехала — себя не оправдала.

— Вам ничего не понравилось?

Элеонора резко обернулась. Мужчина, судя по тому, что по близости никого не было, обращался к ней. Вести разговор на высокие духовные темы не было ни желания, ни времени. Но достаточно одного взгляда, и она по достоинству оценила мужчину. Перед Ольжич стоял молодой жеребец. Пусть не породистый, но боеспособный.

Ночь, проведенная в чужом доме, на старой скрипучей кровати, удовлетворила ее разыгравшиеся фантазии.

— Так тебе не понравилась выставка?

Отдышавшись после очередного раунда постельной баталии, Элеонора блаженно закурила.

— Что значит — понравилась или не понравилась? Просто то, что мне нужно, я не нашла. Но для местного уровня, выставка ничего.

— Ничего хорошего?

— Ничего — значит не плохо.

— Но ты же приехала не ради наших художников? Тогда, зачем?

Игорь наклонился над ней. Накачанные мышцы заслонили свет ночника.

— Меня интересует пейзажная живопись девятнадцатого века и только. Знаешь, на таких, — она старалась подыскать такое определение, чтобы не обидеть местное дарование, окажись он таким, — самобытных выставках редко, но встречаются довольно интересные работы. Автор забыт, владелец и сам не знает, как картина оказалась в него. Может от бабки досталась, может еще как — то…

— И ты скупаешь такие картины, облапошив доверчивого чудака?

— Ну, чудаков, скажем, не так и много. Теперь все подкованные, особенно в делах касающихся денег. Так что не надо выставлять меня каким — то столичным монстром.

Игорь натянул джинсы. Пока она обдумывала остаться на ночь или уехать прямо сейчас, он вернулся в комнату и положил на постель картину. Выцветшие краски, тоскливая осень, размытая дорога, плачущее дождем небо… Подобное она уже видела.

— Мотив, стиль — девятнадцатый век. Похоже на ранние работы Саврасова. Но только похожа.

Элеонора взяла небольшое полотно в руки, поправила абажур ночника так, чтобы тень не падала на полотно. Работу она рассматривала долго и внимательно.

— Копия. Работа поспешная, не хватает профессионализма и внутренней выдержки.

Элеонора вынесла вердикт и отложила в сторону картину, после чего потянула Игоря за ремень. Из — за такого пустяка, прервалось более интересное занятие.

— Как ты узнала все о картине? Ну, что она подделка?

— Скажу, если ты мне скажешь, кто сделал копию.

— Допустим, я.

— Вот мазок, — ярко накрашенный ноготь уперся в край картины, — сделан рывком, видишь. И… картину, явно хотели состарить, но не грамотно сделали. Отличать оригинал от копии, считай мой хлеб. И не просто хлеб, а еще с маслом — смеясь, добавила Элеонора. — Ты думал я ее куплю на память о тебе?

Он действительно хотел ей продать картину, как продавал другим возрастным дамочкам. Именно в такие моменты всегда получалось легче всего. Дамы, хотя бы немного разбирающиеся в искусстве, и те покупали, выходит — платили за удовольствие. Некоторые приезжали еще. Главное — правильно выбрать женщину.

Одиноких, без спутников, ценительниц искусства Игорь присматривал прямо в музее, где работал экскурсоводом. Разговор завязывался сам по себе. Искусство роднило. А потом все шло по отработанному сценарию.

Одно время, он даже пытался выставлять свои работы на продажу. Картины висели прямо у входа, возле билетерши, но…Первый вариант денег приносил значительно больше.

Об отсутствии таланта он знал и данный факт принимал довольно спокойно, не забывая благодарить природу, что все же догадалась вложить ему в руки кисть. Копии он делал отменные. А ведь все эта столичная штучка заметила. Может, не действительно искусствовед? Не надо было показывать неоконченную работу. Сам ведь знал, что технология не выдержана и мазок получился нервный. Все заметила.

Спустя три месяца, после той бессонной ночи, Элеонора забрала Игоря в Москву.

Вначале он колебался, взвешивая все «за» и «против». «За» — победили.

Для молодого любовника Элеонора сняла квартиру, предоставила мастерскую покойного мужа, приодела, дала денег на первое время. Учитывая художественное училище за плечами у Игоря, отправила на какие — то курсы, естественно их оплатив. Правда все затраты себя не оправдали. Игорь оказался смышленым только в постели, а в остальном — напрочь лишен выдумки и фантазии.

Марку Яковлевичу Игорь не понравился с первой встречи. Только Элеонора все поняла по — своему. Ревность. Банальная мужская ревность старого мужчины к сопернику.

Глава 43

В их расставании было что — то неправильное. И никакое это было не расставание, а сплошное недоразумение.

К Саше Стрельников приехал без предупреждения. Он боялся, что она просто откажется встречаться, сославшись на дежурство или на тяжелого больной.

Оставив машину возле арки Стрельников, не спеша пересек знакомый двор. Свет на кухне пробивался сквозь плотные шторы. Андреева была дома.

Он так долго готовился к этой встрече, что даже растерялся, оказавшись у подъезда. Растерялся, как теряются юнцы, впервые несмело объясняясь в любви, боясь показаться смешными в глазах таких же юных подруг.

Стрельников, собравшись с духом, открыл дверь подъезда, когда в кармане задребезжал телефон.

— Павел, нам надо срочно встретиться и поговорить, — довольно холодно предложила Лера.

— Лера, мы все с тобой обсудили и приняли обоюдное правильное решение. Лера… мы с тобой взрослые люди. Случилось то, что должно было рано или поздно случиться. Прости меня, Лера… — Стрельников отключил телефон и немного помедлив, нажал звонок. В квартире послышалась мелодия, не спрашивая «кто», Саша открыла дверь.

— Это все мне?

— Да. И еще, вот… Я не знаю, как правильно это делается. Короче, Саша, выходи за меня замуж. Я в целом не плохой… Я тебя люблю, — на одном дыхании, запинаясь, проговорил Стрельников.

— Я так понимаю, что на лестничной площадке, ты мне сделали предложение. Да? — еще раз уточнила Саша. — Тогда я по всем правилам этикета должна сказать: «Я должна подумать».

Глядя друг другу в глаза, они смеялись до тех пор, пока на шум из квартиры не выглянула обеспокоенная соседка.

Закрыв за собой дверь, Стрельников серьезно посмотрел на Сашу. За букетом ярко красных роз ее было почти не видно. Цветы закрывали лицо и мешали прижать к себе. Стрельников отодвинув букет в сторону, поцеловал ее, все сильнее прижимая к себе, боясь, что та может исчезнуть. Розы, рассыпавшись в тесном коридоре, образовали огромное красное пятно, похожее на разлитое вино…

Саша потянулась всем телом, вдыхая знакомый можжевеловый запах. Так пахнут родные люди. На кухне зазвонил телефон, которому совершенно не было дела ни до нахлынувших чувств, ни до запахов.

— Не бери трубку. Тебя нет дома. — умоляющее шептал Стрельников.

— Это с работы. Надо подойти. Я уже и так собиралась.

Саша еле высвободилась со Стрельникова рук и в последний момент успела поднять телефонную трубку.

— Ты завари чай. Я скоро. Туда и обратно.

Она на ходу давала распоряжения, до конца не веря, что такое вообще может быть. Ее Стрельников — вот он рядом.

Только никакого чаю они в тот вечер не пили. Она вернулась с больницы, когда Стрельников безмятежно спал в кабинете на скрипучем диване. В приглушенном свете ночника, он был похож на большого плюшевого медвежонка, подаренного в далеком детстве. Стараясь не шуметь, она достала теплый плед и укрыла Павла.

На следующий день, Стрельников не мог дождаться конца рабочего дня. Он успел посмотреть на часы тысячу раз, перед тем как заехал за Сашей.

Припарковаться, не привлекая внимание, не удалось. Пациенты, курившие на крыльце, втайне от зорких нянечек, с любопытством присматривались к маневрам не поворотливого джипа. Стрельникову никак не удавалось пристроить машину так, что бы и Сашу не пропустить и не перегородить дорогу служебному транспорту. На узкой подъездной дороге этот маневр никак не получался. Стрельников видел, как мужчины с интересом начали его обсуждать, примеряя на себя положение водителя. На счастье, в этот момент на крыльце появилась Саша.

Он заказал столик в ресторане, но увидев Сашу — передумал.

Потом они почти бесцельно бродили по магазину в поисках вина, вспоминая Стрельниковое безденежье у кассы. Он достал портмоне, проверил свою платежеспособность. И совсем молоденькая продавщица, подавая вино, искренне улыбнулась так, что Стрельников догадался — у него на лице написано предчувствие праздника.

Потом они купили мясо, сыр, овощи и большой ореховый торт, которому суждено остаться в тот вечер не востребованным.

Саша быстро, приготовила ужин, обильно украсив зеленью и помидорами аппетитное мясо. В приглушенном свете гостиной появились свечи, так и не зажженные в новогоднюю ночь. Потом Стрельников потребовал пузатые бокалы. Гранатово — красный напиток в мерцании свеч, превратился в настоящий гранат.

— Это не просто вино — это целая легенда, — просвещал Сашу Стрельников, не сводя с нее глаз.

В тот вечер легенда так и осталась легендой. Просто они верили, что так все и было. И в Солнечной долине Крыма жил ученик Авиценны, знавший магию и тайны врачевания. А может, это одно и тоже?

Саша хотела об этом спросить Стрельникова, но не успела. Горячий поцелуй накрыл ее новой волной.

Врачевателя, за его бескорыстную доброту, мудрые советы и талант к врачеванию селяне прозвали своим Доктором. Однако талант этого доброго, умного и неуемного человека не ограничивался одним врачеванием. На своем винограднике он выращивал виноград и даже выводил новые его сорта. Наградой за кропотливые и долгие труды стали два необыкновенных сорта винограда, из ягод которых Доктор готовил драгоценное вино цвета темных магических рубинов. С помощью этого вина он творил чудеса, возвращая к жизни безнадежно больных. Слава о Докторе и чудо — напитке скоро перешагнула границы Киммерии.

— …А потом пришел Черный Полковник и убил Черного Доктора, — грустно окончил легенду Стрельников, — но это уже другая история, к ней и вино другое.

Потом в голове зашумело, как — то приятно, успокоительно, как будто теплый ветер подул с крымской долины, где ходил давным — давно Доктор, даривший надежду людям.

И свечи загорелись ярче и, сквозь теплый морской ветер, Стрельников поймал ускользающую мысль, что у него за сорок лет никогда не было такого вечера и что причина только в женщине, которая прижалась к нему. И еще Стрельников подумал, что дело совсем не в «Черном Докторе «с солнечной долины, а в том, что ему так радостно просто и интересно именно с Сашей, как никогда и ни с кем. И так будет всегда!

Глава 44

— Почему, ты мне сам ничего не рассказал?

Лера подняла бокал. Лицо Бориса расплылось в богемском стекле. Стоило увидеть это лицо и злость, накопившаяся за последние дни, внезапно прошла. Она не могла по долгу сердиться. Если мужчина создавал неудобства, она без колебаний вычеркивала его из своей жизни и старалась быстрее забыть. Только с Борисом многократный опыт подвел.

— Боялся, что больше тебя не увижу. Зачем я тебе такой? Знаешь, всегда думал, что я везунчик, баловень судьбы.

Он не врал. Все так и было с того момента, когда он, взвесив все «за» и «против», переехал в Москву.

— Чем ты занимался все это время в Москве?

— Вначале ничем. Просто жил. Потом писал копии картин. Но все законно, — спохватился Борис.

— А потом?

Борис молча отпил вино. Этот модный ресторан он выбрал специально. В этом дорогом ресторане он с Элеонорой отмечал свою первую удачную сделку. Он тогда впервые почувствовал себя богатым человеком. Какое это сладкое чувство богатой жизни!

— Ты, конечно, не помнишь, но одно время был огромный спрос на русскую пейзажную живопись. Все как с цепи сорвались. Всем хотелось иметь какую — то работу девятнадцатого века. Модно и все. А где взять картины для всех желающих?

— Спрос рождает предложение. Это понятно. Только я никак не пойму, откуда уголовное дело, если ты занимался только копиями картин? В чем криминал?

Никакого криминала вначале не было. Его репродукции Шишкина, Левитана и Зяблова постоянно покупались небогатыми ценителями искусства. Налоги платились. Деньги, пусть небольшие, капали постоянно. На жизнь хватало.

Криминал начался позже.

В Ниццу они с Элеонорой прилетели рано утром. На выставке, с которой созвонился Марк Яковлевич, надо было купить только одну картину и можно было б вечером возвращаться в Москву. Но Элеонора отключила телефон и в Москву они вернулись только на следующий день. Он надеялся, что остаток дня они проведут в отеле, но Элеонора потащила его по галереям, словно в Москве мало такого добра.

Чья это работа? Посмотри внимательно.

Вопросы начинали его раздражать. Откуда он может знать чья это работа.

— Янус. Девятнадцатый век. Тебе не напоминает никого?

Он поймал ее мысль на лету. Все было просто и гениально! Гениально потому, что просто! Аккуратно убрать штрихи не характерные для российского пейзажа, а подпись «русифицировать». Все! Родные просторы! Передвижник Киселев. Ранняя работа. Малоизвестная картина. Он не переставал удивляться изворотливости таланта Элеоноры.

Тогда они купили первую картину. Как говориться — на пробу.

Картины они выставляли не часто, когда Берестова не было в Москве. Иностранцы охотно покупали «Киселева», «Айвазовского» и зимние пейзажи «Гермашева». Деньги потекли. Настоящие деньги, а не жалкие проценты от Берестова.

— Марк позвонил на кануне отъезда, предупредил, что будет канадская диаспора. Мы подумали…я подумал, что их ностальгия — наши деньги. Но, представь, только вывесили картину, как приперся знакомый Элеоноры.

Только Кияшко был не просто знакомый, а еще владелец «заводов, газет и пароходов». Чем ему приглянулась картина, не понятно. И как его не отговаривала Элеонора, но упертый Кияшко никого больше смотреть не стал и купил Киселева.

— Подожди, а как же все эти экспертизы, какие — то заключения? Ведь это ж не репродукция — вы продавали «оригинал»? — Лера изумленно смотрела на Бориса.

— Все нужные заключения Элеонора получала по старым каналам Марка. Деньги делают все.

— Выходит, в тебя есть деньги?

— И да и нет. Деньги за границей. Я здесь.

— Ты, что с Луны свалился? Съезди и реши свои финансовые вопросы.

— Не могу. Меня Берестин подставил с паспортом.

Скандал разгорелся спустя три года. Да какой там скандал — катастрофа.

Он купил биллеты на вечерний рейс до Мадрида. Они уже лежали в новеньких загранпаспортах. Только его мечте не суждено было сбиться!

Он вернулся домой и наткнулся на опечатанную дверь. Удивительно, как он от страха еще не грохнулся в обморок! На негнущихся ногах он вышел с подъезда черным ходом и быстро насколько это возможно, когда ноги отказываются нести бренное тело, направился в мастерскую. Потом он дрожащими пальцами набрал номер Элеоноры. И когда на настойчивые гудки, трубка ответила мужским голосом, он окончательно понял, что все случившееся вовсе не дурной сон.

Марк Яковлевич в Москву так и тогда и не вернулся.

— Может это вас Марк и сдал полиции?

— Да, нет. Ему — то зачем? В суд подал Киняшко.

— Он, что так разбирается в живописи?

— Ни в чем он не разбирается. Друг к нему приехал и спьяну ляпнул, мол туфта, а не Киселев. Кияшко сразу же проспавшись к экспертам. А те руками только разводят, мол друг ваш прав — туфта.

— И что?

— Был суд. Писали в газетах. А потом, когда шумиха немного улеглась, заявился Берестов. Дал новый паспорт. Сказал где отсидеться. А дальше ты все сама знаешь.

Борис не стал говорить Лере, что услышал в свой адрес от Берестова. Марк Яковлевич, от части, был прав. А еще надо было срочно найти адвоката Элеоноре. Берестов оставил адрес и телефон Лагунова, только после отъезда Марка, он решил не спешить с адвокатом. Берестову легко: распорядился и исчез, а ты светись с адвокатом.

— Значит, твой Марк слинял за границу, подсунув тебе фальшивый паспорт? Он тебе отомстил.

— В смысле отомстил? — глаза Бориса округлились.

— В прямом. С липовым паспортом, на чужое имя, ты не выедешь из страны и будешь всю жизнь молчать. Марк полностью обезопасил себя и отомстил за Элеонору. Он ее любил, а ты попросту пользовался ею. — Лера сочувственно посмотрела на Бориса. Что собираешься дальше делать?

Игорь Смолин опустил глаза. Нетронутая тарелка, щедро украшенная сочной зеленью, казалось, интересовала его куда больше, чем поставленный вопрос. Что он будет делать? Ничего. Жить. А там посмотрим.

— Игорь… Можно, я буду тебя называть как раньше — Борисом? Как — то привычнее. Хотя, если тебе…

— Называй, как хочешь, — он оторвал взгляд от тарелки и посмотрел Лере в глаза. Первый раз за весь вечер.

— Тебе надо немедленно жениться. Взять фамилию жены, официально поменять паспорт и решить все финансовые вопросы. Будешь вполне состоятельным мужчиной, — Лера улыбнулась белозубой улыбкой.

Борис тихонько хмыкнул. Ему же предлагают его же план.

— Я даже знаю, на ком ты женишься.

Глава 45

Дверь в кабинет открылась так быстро, что Саша даже не сообразила, посетительница стучала или вошла без стука. Скорее всего, вошедшая женщина постучала, но дожидаться разрешения не стала. Обычно вот так, в верхней одежде, без особой церемонии, не считаясь с больными, ожидающими своей очереди, заходили те, за кого звонила заведующая поликлиникой.

По этому поводу, она уже подходила к Вере Николаевне, и не раз. Просила, что бы всех своих пациентов заведующая направляла к ней после приема. Нервозности под дверью и без них хватало.

Вера Николаевна все понимала и старалась придерживаться договоренности, если, конечно, это не распоряжение самого главврача.

С подобной просьбой к главному Саша подойти не могла, а Вера Николаевна — не решалась.

Она не могла взять в толк зачем, людям с деньгами, иначе к главврачу не попасть, искали какие — то подходы к нему. Большую часть тех, кто был от «него», главный и сам не знал. А значит, попали они к нему от знакомых своих знакомых. Чаще всего, в таких пациентов, кроме невроза, ничего не было.

Вот и этой женщине ее помощь не нужна. Саша перевела взгляд с журнала регистрации и внимательно посмотрела на посетительницу. На истеричку женщина не похожая. По виду — вполне здоровая. Волевое лицо, жесткий колючий взгляд. Ей бы в частную поликлинику к невропатологу, а еще лучше к Степанкову. Дорого и модно. Ей стало неловко от своих же мыслей. Нельзя сердиться на женщину только потому, что она без записи пришла на прием. Значит так надо. И Степанков здесь ни при чем. Что же ее насторожило в этой посетительнице?

Лично она ничего не имела против частных поликлиник. Красиво, комфортно, дорого и пациенты чувствуют себя как в профилактории или в клубе по интересам. Никаких сетований на жизнь, безденежье, дороговизну лекарства. Все там чинно и спокойно. И на двери кабинета красивая табличка, указывая высокие регалии врача. И валерьянка в аптеке на том же этаже стоит раза в три дороже, чем в обычной аптеке. Но импортная. Только в этой аптеке и на этом этаже…

И этой женщине в легком норковом манто никак не подходит их поликлиника. И стоянка для ее машины не подходит то же: ни освещения, ни нормального подъезда. И говорить женщина будет о бессоннице и несовершенстве мироустройства. Круги под глазами не спрятал даже профессионально наложенный макияж. Тонкие губы плотно сжаты. Сейчас вспомнит, что она на приеме у врача и постарается улыбнуться, предупредит, что она от главного. Так, на всякий случай.

— Я вас слушаю, — собственный голос показался осиплым.

— Александра Ивановна, я к вам сугубо по — личному. Мы с вами не знакомы. Меня зовут Нинель Станиславовна Акулина. Я бы хотела поговорить с вами о Стрельникове.

Холод образовался между лопаток. Дверь открылась точно так же, как пару минут назад.

— Александра Ивановна, вам с отделения звонили. Просили зайти в палату, — медсестра посмотрела на клочок бумаги, вырванный на ходу в регистратуре, — Вас родственники ждут с десятой. Что передать?

Больной был самым обычным. Остеохондроз. Болит поясница и суставы. Через пару дней станет легче. А родственникам хочется, что бы дедуля стал здоровым сразу, как переступил порог палаты. Она расписала лечение. Обследование начнется завтра. Самое простое и обычное. Межпозвоночной грыжи точно нет, но рентген все же надо сделать. И еще надо обязательно сказать, что бы массаж поделала несколько дней Кузьмина. Тома свою работу делала не спеша, вяло, в пол силы так, как и нужно, когда болит спина. Но зайти надо обязательно. Родственники, решив все свои рабочие дела, нашли время заехать в больницу. Им нет никакого дела, что у нее окончился не только рабочий день, но даже вечерний прием в поликлинике. Саша посмотрела на часы. Успеть бы за полчаса.

— Вы тогда подождите меня. Я скоро освобожусь. Внизу работает буфет.

— Через дорогу кафе. Давайте встретимся там, если вы не против.

Саша кивнула. Кафе действительно было в пару шагов от больницы.

— Знакомая? — Ольга Михайловна смотрела на закрывшуюся дверь, вдыхая сладковатый запах дорогих духов. Что — то неуловимо тревожное осталось в кабинете после ухода Акулиной.

— Да, знакомая. Ольга Михайловна, занесите талоны в регистратуру, а я в отделение.

Саша напрягла память — фамилия Акулина ничего ей не говорила.

Кафе, не смотря на вечерний час, было почти пустое. В глубине зала за крохотным столиком на двоих, отпивая маленькими глоточками кофе, сидела Нинель Станиславовна. Надо было б сесть за угловой стол с диваном, слишком уж интимно смотрелся столик, рассчитанный на влюбленную пару.

— Я вас слушаю, — Саша опустилась на стул.

— Я пришла поговорить, с вами, Саша. Можно я так буду вас называть?

Казалось, мысль, неоднократно прокрученная с разной интонацией в голове, вдруг ускользнула, потерялась, и женщина силилась ее вспомнить, что бы с нее и начать разговор.

— Я пришла поговорить с вами Саша о Стрельникове. Я в курсе ваших отношений. Я мать Леры. Думаю, о существовании невесты Стрельникова, то есть, моей дочери, вы знаете?

— Это не важно, — вдруг голос предательски сел, приобретая хрипоту, которая появлялась всегда, когда Саша волновалась. — И что дальше?

— Дальше… Павел не для вас. Нет, нет, вы достойны самого лучшего, я не спорю. Я хочу только, что бы вы трезво посмотрели на ситуацию — вы всего лишь очередное увлечение Стрельникова. Не больше. С Лерой они вместе долгое время и свадьба скоро. Все мужчины говорят о любви, но это не всегда так. Поверьте мне. С возрастом кроме любви появляются жизненные устои, привычки, привязанности, слабости. Вы, надеюсь, знаете слабое место Стрельникова — его работа. Теперь представьте, вы выходите замуж за Стрельникова и он автоматически теряет работу. Его место, несомненно, займет наш новый зять. Все, что сделал Павел — достанется другому. Чем будет заниматься Стрельников дома? Вы на работе, при деле, а он?

— Стрельников личность, что бы сломаться так просто.

— Деточка, личности ломаются в первую очередь. Запьет ваш Стрельников. Испытание властью и деньгами — самое сложное испытание. Думаете, сломав ему карьеру, вы будете нужны ему? Нет. На место влюбленности придет стойкое чувство сожаления, что все так случилось. Конечно, он найдет работу. Но какую? Вы же не думаете, что Стрельников скажет, что потерял работу из — за женщины. Гордость не позволит.

Нинель Станиславовна устало смотрела на Сашу. Холод опять незаметно подкрался к лопаткам. От внутреннего напряжения свело мышцы.

— А потом начнут справки наводить, — продолжила разговор Акулина, — и ответ может быть самим не предвиденным. Ведь у Павла на такой должности могла случиться денежная махинация, продажа информации конкурентам, разглашение тайны вкладчиков. Да мало ли что, могло случиться там, где большие деньги. Стрельникова приличный банк не возьмет даже охранником. Подумайте. Все зависит от вашего решения.

Саша автоматически посмотрела на часы.

— Не спешите. Павел с Лерой на презентации. Вы же умная женщина. Простую истину, надеюсь, поймете.

Как может образоваться пустота внутри тела, Саша не знала. Но в грудной клетке, где совсем недавно билось сердце, учащенно, когда она почти бежала с поликлиники к себе в отделение, и ровно, когда ничего с ее больным, из ряда вон выходящего, не случилось, теперь на месте сердца было пусто. Воздух, который она вдохнула ноздрями, обходя все физиологические законы, нисколько не согрелся и застрял холодным комком в легких. В грудной клетке стало не только пусто, но и холодно.

— Подумайте. Мое вам пожелание: съездите куда ни — будь, отдохните, развейтесь. Жизнь на этом не оканчивается. У вас все еще впереди.

Конверт, который незаметно появился на столе, Нинель Станиславовна подвинула прямо Саше в руки.

— Что это?

— Деньги. Все имеет свою цену, Сашенька.

— Я, пожалуй, пойду.

Она поднялась на ватные ноги и покинула кафе, на ходу натянув непослушное пальто.

Нинель Станиславовна заказала еще кофе и с наслаждением закурила. Ситуация разрешилась неожиданно легко и просто. Многие приготовленные аргументы остались не востребованными. А ведь она Стрельникова любит по — настоящему. Да это к лучшему. Придет домой, поплачет, потом все взвесит и… отпустит Стрельникова. Слишком благородная.

Акулина думала об этом совершенно спокойно. Такова жизнь.

Хотя пара б была отличная. Только Стрельников нам нужнее. Нам нужнее…, Она опять вспомнила о Борисе. Чем бы все могло обернуться, она даже боялась представить.

Домой Саша пришла, как в тумане и только увидев темные окна квартиры, разрыдалась. Права оказалась Акулина, не к кому спешить. Слезы, горькие и безнадежные, текли по щекам.

Утром она проснулась рано, за окном светало. По квартире разливался запах кофе. Она с замиранием сердца хотела спросить у Стрельникова, что он будет делать, если вдруг потеряет работу, сможет ли он жить без своего банка, но не успела. Мешали поцелуи.

Глава 46

Невзирая на средину марта, зима во всей красе летела за окном. Деревья в снеговых шапках смотрели в след машине. Ехать на выходные в дом отдыха Саша не хотела. С самого утра ей было плохо и больше всего хотелось плакать. Можно было б отказаться от поездки, и провести выходные дома, не выходя с квартиры. Но вспомнив, как Стрельников ждал этих выходных, она, подавив тревогу, собрала дорожную сумку.

Кто — то из любителей быстрой езды, пару раз посигналил, не понимая, как можно ползти на таком здоровенном джипе не играя со скоростью. Но Стрельников ездил всегда так и только так, считая, что куда надо — успеет обязательно, а раз не надо — так тому и быть…

Саша, всю дорогу прислушиваясь к себе, даже не заметила, как сразу за поворотом вырос дом отдыха. Стилизованный под русские избы, небольшой комплекс был создан для неторопливого отдыха. Номер, с мягким светом и широченной деревянной кроватью с льняным покрывалом, в центре которого красовался замысловатый орнамент, явно ручной работы, наборным паркетом и мебелью из карельской березы, чем — то напоминал родную дачу. Только ванная комната была ультрасовременная с подогревом пола, светильниками и пушистыми полотенцами. Она от души наслаждалась бы этим уютным гостиничным раем, если б не тревога.

Ночью они проснулась от непонятных звуков, доносившихся с улицы. За огромным окном мела сумасшедшая метель, качала фонари и бросала в окно снег. И в этой зимней кутерьме Саша, подошедшая к окну, казалась Стрельникову неземной, способной вылететь в след за отхлынувшей метелью. За окном была поистине завораживающая картина. Подхватив на руки Сашу, Стрельников радовался тому, что он в тепле с самой родной на земле женщиной и чувство душевного умиротворения нахлынуло с невероятной силой. Метель утихла так же внезапно, как началась.

Уснули они только под утро…

После завтрака Стрельников с инструктором выбрал ей лыжи и, оставив осваивать программу, как выразился для» чайников», до обеда катался сам.

Только ближе к вечеру, Стрельников вызвался принимать в Саши зачет. Смеясь от осознания счастья, навалившегося на них, которое было таким неожиданным и, как оказалось, таким желанным, они дурачились на склоне холма. Она с нескрываемой нежностью смотрела в след Стрельникову который, увеличивая скорость, уносился вниз по широкой накатанной дороге, обгоняя, судя по не уверенному движению лыж, новичков. Через пару секунд на горизонте, вместо Стрельникова, двигалось большое синее пятно.

Саша стояла на вершине горки не решаясь сделать движение, боясь неумолимо нарастающей скорости. Под легкий лыжный костюм начал забираться мороз и набрав воздуха, прикрыв глаза, Саша сделала первое движение, со всей силы оттолкнувшись невесомыми бамбуковыми палками. Где то на средине трассы она, все- таки, свалилась, неловко вывернув ноги из — за плотно зафиксированных лыж. Лежа на спине, всматриваясь в небо готовое вот- вот потемнеть, в душу закрался неприятный мелкий страх. Страх похожий на скрипучий смех, заныл внизу живота, пробежал по спине. В низких облаках показалось знакомое лицо. С высоты, отдаляясь от земли, смотрела Лера. От неожиданного видения Саша, растеряв остаток сил, расплакалась. Горячие крупные слезы так и котились по щекам пока их не стер поцелуем Стрельников.

Тревога, наполнившая душу, не покидала ее и за ужином в маленьком уютном ресторанчике. От грустной песни, которую так искренне пел молодой исполнитель, всеми силами подражая Киркорову, становилось еще тяжелее на душе. Она жалела о поездке. Если б случилось чудо и оказаться сейчас дома, запереть дверь и остаться наедине со Стрельниковым. Ощущение близкой потери тревожило душу. А в своих предчувствиях она никогда не сомневалась.

Саша посмотрела напротив сидящего Стрельникова, невольно перехватив его взгляд.

По залу медленным шагом, притягивая мужские взгляды, явно высматривая кого- то на ходу, шла… Лера.

Улыбнувшись своей игривой улыбкой, излучая наигранную радость, словно человек, увидевший старых друзей, Лера пересекла зал, не обращая внимания на откровенный интерес мужчин. «…немного жаль, что потеряли друг друга мы в последний раз» звучала ретро — песня. В голове Саши стучали маленькие звонкие молоточки. Внезапно нахлынувшая тревога покинула и освободила ее. Дышать стало легче, обруч, сжимавший голову, стал слабее.

— Добрый вечер. Не помешаю?

— Что ты здесь делаешь?

— Стрельников, не думай, за вами не слежу. Просто, ты постоянный до зеленой тоски. Мы здесь тоже катались на лыжах, если ты помнишь, конечно. Мне понравилось тогда. А вам Саша? Вот и приехала. Учитывая, что мне скоро лыжные прогулки будут противопоказаны — пользуюсь моментом.

Саша чувствовала, что краска заливает лицо. Значит, шея покрылась мелкими яркими пятнами. Под тонким свитером стало жарко, липкие противные капельки пота поползли по позвоночнику. Она, как подросток, краснела мгновенно от лица до самих пят.

— Лера, зачем это все? — Стрельников поправил очки, словно хотел рассмотреть Леру по — лучше.

— Мне надо поговорить с тобой, раз уж встретились. Просто не знаю с чего начать, может позже, когда ты освободишься. Хотя, чего там. Думаю, секретов у вас еще друг от друга нет, — Лера специально медлила, видя, как нервничает Стрельников. — Павел, ты скоро станешь отцом. С чем тебя и поздравляю.

Лера взяла его недопитый фужер вина, посмотрела, щурясь сквозь стекло, на Стрельникова, ожидая ответа. Хотя, такая реакция была предвидена еще Нинелью Станиславовною. Немая сцена. «Ревизор» Гоголя. Первой пришла в себя Саша.

— Я закажу кофе в номер, а вы поговорите, не буду вам мешать.

Стрельников с тоской смотрел в след удаляющейся Саше. Выходные были испорченные безвозвратно. И не только выходные…Что — то испортилось в очередной раз в его жизни. Вокруг все стало пустым и безразличным.

— Лера, ты сама веришь в то, что сейчас говоришь? Зачем тебе все это? Мы взрослые люди и расставили все точки над і. Я люблю Сашу. — Стрельников, сам того не замечая, потер озабочено переносицу, как на работе перед тем, как распекать нерадивого сотрудника.

Лера молча положила заключение УЗИ. На сервированном столе, между тарелок лежала справка о живом ничего не понимающем человечке.

Стрельников повертел в руках бумажный прямоугольник, уже осмысленно читая заключение.

— Лера, я буду помогать. Ты же знаешь — ребенка я не брошу. Я не отказываюсь…

— Стрельников, — Лера не дала договорить, — ты просто не исправим. Ребенка не будет. Я сделаю аборт, если мы не подадим заявление в загс. А потом ты можешь жить, где тебе хочется и с кем хочется. С этой курицей или с другой. Я на тебя не претендую. Только в ребенка должна быть семья. Или…ребенка вообще не будет. Решать тебе.

Боже, как была права мать, говоря, что все мужчины предсказуемы. Видела б она лицо Стрельникова. Реакция точь в точь, как говорила.

Она медленно допила вино и, не обращая ни на кого внимания, покинула ресторан, лишив за собой едва уловимый тревожный запах духов.

Стрельников, просидев в ресторане еще час, так ничего не решив, вернулся в номер, когда Саша спала или притворялась спящей, свернувшись калачиком на огромной кровати. Он был рад, что ничего не надо было объяснять. Выпив одним глотком остывший кофе, Стрельников вернулся в ресторан.

Проснувшись рано утром, Саша сложила вещи в дорожную сумку. Уехать, не простившись со Стрельниковым, выглядело б школьным ребячеством. Пришлось спуститься в ресторан. Но в баре, если не считать молодой пары, вероятнее всего недавно приехавшей, никого не было.

— Скажите, пожалуйста, — Саша обратилась к дежурному регистратору, — вы не видели мужчину с 318 номера?

Дежурный кивнул в сторону ресторана. Где еще может быть загулявший мужчина.

— Там нет, я смотрела.

— Может, на балконе. Там обычно курят.

— Вызовите мне такси.

Стрельников курил на балконе. Бессонная ночь сказалась на помятом лице. Саша смотрела на спину Стрельникова, которую могла б узнать с тысячи. Да что там с тысячи — с миллиона. Щемящий комок подкатывался предательски к горлу.

— Паша, мне надо поговорить с тобой. Пойдем в бар. Холодно — Саша поежилась от мороза.

Те мгновения, за которые они преодолели холл, показался целой вечностью.

— Паша, нам надо разобраться, прежде всего, в себе. В наших чувствах. — Саша мягко накрыла своей теплой ладонью большую руку Стрельникова.

— Разбираться, собственно и не в чем. Я приехал сюда с тобой. Я хочу всю жизнь прожить только с тобой. Саша, я не смогу жить без тебя.

— Погоди. Не говори больше ничего. Одно дело оставить женщину и совершенно другое дело — оставить ребенка. Пусть не родившегося. Не родившиеся знают больше чем мы…Я целую ночь думала о нас с тобой. Понимаешь, я выросла без семьи. Я не говорила тебе, мне всегда больно говорить о своих родителях, при которых я была, по сути, сиротой. Я была совсем маленькой, когда родители разошлись. Я осталась одна. Мне повезло только, что в меня были дед и бабушка, заменившие родителей. И я не чувствовала себя брошенной. В детей должны быть родители. Все остальное — не правильно.

Откуда ей знать, как правильно? Как жить с женщиной, которую не любишь?

Официант в фартуке с замысловатым орнаментом, напоминавшем льняное покрывало, с дежурной улыбкой поставил кофе. Саша старалась не смотреть на Стрельникова.

— Паша, ты лучшее, что было в моей жизни, но принять твое предложение я не могу. Извини.

Маленькая красная коробочка с подаренным кольцом сиротливо смотрелась между кофейных чашек.

Стрельников поднес ее руки к губам и поцеловал тонкие холодные пальцы. Насколько женщинам проще в таких ситуациях — они могут плакать и слезы не являются признаком слабости.

— Саша, все уладиться. Дай только время и… Все уладиться.

— Я вызвала такси. Мне пора. Не провожай.

Стрельников видел, как консьерж, положив дорожную сумку в багажник такси, прощался с Сашей. Скорее всего, говорил обычные заученные фразы на пример того, что все были рады ее приезду, и с нетерпением будут ждать еще. Или желал всего самого хорошего и обязательно приезжать на следующие выходные.

Саша улыбалась. Обязательно приедет и не один раз. Так говорят все или почти все. И уже садясь в машину, она пробежалась глазами по окнам, словно ощущала взгляд Стрельникова. Не сдержавшись, помахала рукой всем, кто мог ее видеть в эту минуту.

Машина медленно ползла по заснеженной дороге. Огромные, чистые, тщательно протертые окна от вчерашнего снегопада, казались Стрельникову экраном модного кинотеатра.

Во второй половине дня он подъезжал к Москве…

Он несколько раз собирался позвонить Саше. Брал в руки телефон, смотрел на его темный безжизненный экран и снова бросал на сиденье.

Он приедет и разберется во всем. Он разберется и сразу ей позвонит. В трогательную историю с беременностью он не верил.

Глава 47

Нужно было что — то делать с этим болезненным чувством потери. Нужно делать что — то немедленно! Иначе она погибнет, как подопытная мышь в лаборатории у матери.

Она пошла в ванную, на ходу снимая одежду. Плотно сидящие джинсы, купленные со Стрельниковым по случаю первого совместного отдыха, скомкались и застряли на голени. Пришлось вернуться в гостиную и уже сидя в кресле стаскивать с себя дорогую фирменную ткань. Стрельникову джинсы понравились. Ему нравилось все, что ее облегало. И еще он говорил, что без джинсов и без всего остального она ему нравиться в тысячу тысяч раз больше. Она тогда покраснела от его комментария. И было это всего ничего — в прошлой жизни.

Холодная вода подействовала отрезвляющее, и желание вдоволь наплакаться прошло само собой. Закутавшись в большое мохнатое полотенце, Саша беспомощно опустилась в кресло, бросив на пол модные, недавно купленные, джинсы.

Два коротких звонка, потом один длинный — условный звонок, который они придумали с Олей много лет назад, как только семья профессора Трушина переехала в квартиру на четвертый этаж, вернул ее в действительность. Притихшая боль вновь ожила.

— Сашка, он уходит.

Ольга уткнулась зареванным лицом в ее неприкрытое плечо.

Вид зареванной Ольги и вся картина со стороны была б комичной, если б Ольга так трагично не рыдала.

— Кто уходит? — Саша закрыла дверь и с недоумением смотрела на подругу. Не могут все уходить в один день.

— Валера! Сказал, что устал от такой жизни. Устал от меня…Только не говори, что это к лучшему.

Конечно — к лучшему. Ольга, в девичестве Трушина, внучка известного профессора Трушина, познакомилась с будущим мужем прямо в себя дома. Против отношений Ольги, тогда третьекурсницы лингвистического факультета, и подающего надежды аспиранта, семья в целом была не против. Вроде, и рано замуж — третий курс, но как противостоять высокому и светлому чувству.

Интеллигентные Трушины зятя приняли не то, что бы с распростертыми руками, но раз это выбор Ольги, то…Смирились.

Валера Саше не понравился. Пожалуй, с того момента они и перестали дружить так, как дружили раньше.

Кандидатскую диссертацию, под чутким руководством старого профессора, Валерий защитил досрочно. Тема была выбрана очень удачно. Умело отредактированная работа фурора в научном мире не произвела, но Валерий получил место на кафедре, задвинув на задний план кого — то значительно умнее себя, но без влиятельного опекуна, каким был старый Трушин.

Жизнь молодой семьи потекла по всем канонам благополучия. Год спустя Валерию организовали стажировку за рубежом, потом повышение.

Ведь не зря ж Трушин одним помог написать и защитить диссертации, другим — пристроить детей. Словом, добрые дела профессора Трушина можно перечислять долго. Поэтому, коллеги и бывшие ученики, помогая Валерию, тем самим благодарили профессора заранее оказанную помощь.

После смерти Степана Митрофановича жизнь Валерия, заметно изменилась: поездки за рубеж, приносящий доход, институт отменил, премии за интенсивный и плодотворный труд со временем, тоже прекратились. Те, кто оказался на заднем плане, защитили докторские диссертации и выдвинулись на передовую. У Валерия наступил затяжной переломный период. Ольге пришлось отказаться от места доцента, и взвалить на свои плечи престарелых родителей, одинокую свекровь и мужа красавца.

Деньги приносило не столько знание родного языка и литературы, сколько выученные без труда в детстве иностранные языки. Способность к языкам и феноменальная языковая память постепенно начали окупаться.

— Как ты решилась на это?

Саша могла ожидать чего угодно от подруги детства только не развода.

Да Ольга пылинки сдувала с Валерия, что бы решится на такой шаг! А как же! Валера умница! Таких поискать еще! А кто она без него?

— Ничего я не решилась, — слезы потекли по лицу. — Мне звонили, говорили, что у Валеры какая — то Яна появилась. Толи новая лаборантка, толи аспирантка, я так и не поняла.

— Ольга, может ты не правильно все поняла? Может это элементарная женская зависть?

Она говорила заведомую глупость. Какие женщины, с какой кафедры, а главное, чему особо завидовать? Кроме как внешности ничего в Валеры не было. Сидел все годы на шее в Ольги.

— Помнишь, я тебе говорила о новом проректоре? Яна — его племянница.

Сказать подруге, что чего — то подобного она давно ожидала от Валеры, Саша не могла. Ничего не поделаешь, есть мужчины, которые выживают только в условиях полнейшего комфорта и всеобщей заботы. А проректор по науке вполне может создать такие условия. И опять будут поездки за рубеж, и премии за интенсивность труда… в очередной постели. Потом, возможно, на смену этому проректору придет другой со своей дочкой или внучкой. И так до седых волос…

— Знаешь, мне Валера всегда казался таким сложно устроенным. Таким не похожим на других мужчин. И потом, посмотри на меня. Курица, курицей, а он, — закрыв лицо руками, Ольга опять разрыдалась.

Говорить дальше о том, какая она курица и какой Валера Ольга не стала. Конечно курица, раз такой мужчина ушел к другой.

— Он и женился на мне только из — за отца.

— Не говори глупости. Валера тебя любил.

Ольга перестала рыдать и осмысленно посмотрела на Сашу. Вселенское горе, как вселенский потоп, начало по немного отступать.

— Я как — то случайно подслушала разговор родителей, что у Валеры свои планы. Только было это все накануне свадьбы. Я тогда и слушать ничего не хотела. Я в него влюбилась сразу, как открыла дверь.

Она так же открыла дверь Стрельникову. И то же влюбилась. Хотя влюбилась она гораздо раньше, когда увидела Стрельникова у Софьи Петровны. Но здесь хотя бы все честно. Ребенок.

— … получается, что отец был прав. Столько лет прожил в моей квартире, пил, ел, одевался. Спал все это время со мной, а сам подыскивал кого — ни будь по перспективнее. Что бы по — удобнее было. Вот и Марину нашел. Господи, как все примитивно. А сегодня сказал, что ему положена часть квартиры. Представляешь? Часть квартиры моих родителей!

Ольга опять заплакала. Саша на миг забыла о Стрельникове. Она нисколько не сомневалась, что Валера способный на подлость, но что бы на такую, неприкрытую и нахрапистую — в голове не вкладывалось.

— Я не знаю, что делать. Голова идет кругом. Саша, что мне делать?

Срочно надо позвонить Стрельникову. Он разберется во всем. Есть же какие — то законы. Он все объяснит и все будет хорошо. Все будет хорошо. Только звонить Стрельникову она не может. Не может набрать номер и ждать его протяжного «да-а». Это не возможно. С этого дня — невозможно.

— Оля, ты иди домой, приведи себя в порядок, да и я хотя б оденусь. Мы что — то придумаем. Мы обязательно вдвоем, что — то придумаем.

Все еще поправимо.

Что поправимо, Ольга так и не поняла. Ничего поправимого уже не могло быть. Валерий ушел от нее навсегда, назвав ее курицей. И она стояла, отупев, наблюдая как муж, уходит от нее к племяннице или дочери или просто какой — то родственнице проректора по науке. Это конечно беда, но беда свершившаяся. А вот как быть с квартирой? Как это поправить? Она даже не нашлась, что сказать ему в ответ. Стояла и молча ревела.

За Ольгой хлопнула дверь. Теперь она снова почувствовала себя сильной женщиной, какой была всегда до встречи со Стрельниковым. От нее зависела Ольга. Она была хоть кому — то нужна, даже необходима.

Жизнь продолжается. Надо только согреться и как следует выспаться.

Мелкая дрожь пробежала по телу. Холод свел лопатки. Комнату она видела как бы со стороны. В кресле, где еще недавно плакала Ольга сидела пожилая женщина. Женщина была чужой, не знакомой, но что — то было в ней от нее самой. Саша наблюдала за тем, как незнакомка медленно поднялась с кресла, направилась к рабочему столу и открыла дверцу тумбы. Не обращая никакого внимания на Сашу, она что — то искала среди аккуратно сложенных бумаг. Вероятно, она нашла то, что ее интересовало. Черты лица расслабились, серые глубокие глаза стали спокойнее. Она подошла к Саше, легонько коснулась ее руки.

— Саша, деточка, ты должна ему помочь. Не оставляй его одного. Только ты и сможешь.

Она собиралась спросить, кому нужна ее помощь, но женщина опередила ее с ответом.

— Ты сама знаешь кому. Только помоги. Ты успеешь, если…

Это были последние слова, которые она услышала перед тем, как проснулась. Она машинально нажала кнопку жужжащего телефона. Сердце замерло в груди. Вначале она даже не поняла, что это вовсе не Стрельников. Голос Лагунова за пару месяцев, что они не виделись, изменился до неузнаваемости. Вместо шипящего и осипшего в трубке раздался бас.

Вот вам и сон. Она улыбнулась, довольна своим открытием. Она знала такие сны, после которых ее размеренная жизнь менялась, и требовалось немедленно что — то делать. После таких снов она не принадлежала себе. В каждого свой крест.

За те полчаса до приезда Романа, она, казалось, перевернула вверх тормашками квартиру. Натянув на себя джинсы, последнюю совместную покупку со Стрельниковым и на ходу уложив растрепанные волосы, она была готова к приему гостей.

Все время, сколько они пили чай, она с нетерпением ждала просьбы Лагунова. Она готова была ему помочь в любой просьбе, лишь бы не чувствовать постоянного холода между лопатками, который лишит ее покоя, за которым последуют бессонные ночи.

— Как Татьяна? Как ее дипломная работа?

— Я не виделся с ней с последнего судебного заседания. Кстати, она выиграла суд. Так, что Татьяна, наверное, занимается фирмой отца. Я рассказал все Татьяне… о той аварии.

Он должен еще что — то сказать. Он должен ее о чем — то попросить, иначе, зачем было ехать в такую даль. Поблагодарить он мог ее и по телефону. Лагунов посмотрел на часы. Было непонятно его тяготит разговор о Татьяне или он спешит. Время — деньги адвоката. Сколько стоит час его работы? Конечно, значительно дороже ее. Хотя они оба, по сути, спасают потерпевшего. Только разными методами и способами. И цена их работы, естественно разная.

— Саша, я не буду говорить, чем вам обязан. Я обязан всем. И если вам нужна будет моя помощь, будьте уверены, что я сделаю все, что в моих силах. Даже больше.

Лагунов открыл кожаный портфель. Белый увесистый конверт лег на стол.

— Это что? Деньги?

— Саша…

— Уберите сейчас же. Все, что я сделала, я делала не только ради вас. Понимаете?

Он вспомнил, как она прикоснулась к его руке, как появилась Татьяна, как ему безумно до зубного скрежету захотелось жить. Лагунов небрежно убрал конверт со стола.

— Но вы мне можете помочь. Моей соседке нужна консультация. Но лучше, подняться к ней.

Вот и сон не в руку. Саша крутилась в постели, ставшей отчего — то неудобной. Она уже и одеяло поменяла и подушку подбила, но сон как рукой сняло. Вот у Лагунова все с Татьяной будет хорошо. От этой мысли стало немного легче. Надо было ему сказать. Сама ж видела — мучается. Потом она пыталась припомнить, откуда пришло знание о их благополучии. Но, в памяти всплывало лицо незнакомой женщины. Она никак не могла сосредоточиться на Лагунове. Как жаль, что ему не понадобилась ее помощь.

Уснула она под утро и ей ничего не снилось.

Нет, так не бывает, что бы она спокойно спала после видений. Саша прислушалась к себе. Болела душа. И больше ничего не изменилось в этом мире. Она еще боялась радоваться, что просьба женщины только плод ее воображения. Она никому ни чем не обязана. Она свободная! Но преодолеть любопытство не могла. Ведь в тумбе женщина что — то нашла. И то, что она увидела, было важным и для нее. Прогоняя тревожные предчувствия, Саша открыла шкафчик. Все бумаги лежали на своем месте. С верху — конверт с квитанциями за свет, под ним — такой же — за газ. Недолго думая, она вытряхнула все содержимое на пол. Длинный конверт нового стандарта выпал с общей стопки.

О письме она давно забыла. Конверт вывалился с почтового ящика, когда она забирала газеты. Было это месяц или два тому.

Она тогда подняла конверт и с интересом повертела в руках, еще раз пробежав по адресу, вдруг почтальон перепутал почтовые ящики. Но письмо предназначалось действительно Александре Андреевой.

В последние годы стало не привычно получать письма. Для общения есть интернет, скайп и мобильный телефон. Несколько мгновений и человек на связи. А здесь, надо ж, кто — то не поленился. Вначале написал, потом купил конверт в киоске или в обратном порядке. Скорее, купил конверт, потом, уже видя плод своих трудов, сел и написал, а уж затем только завез или занес на почту. Получается целый алгоритм действия.

Саша, открывая входную дверь, пыталась угадать, кто же мог ей написать. Все службы обычно ставят штамп, а здесь даже обратного адреса нет. Мать никогда не писала ей никаких писем. Обходились звонками. Единственный человек, который в принципе мог написать — Машка. Лучшая институтская подруга, давно укатившая в Канаду, поначалу, пока у не было Интернета, регулярно раз в месяц писала. Но когда это было. Да и конверты были совершенно другие. Заграничные.

Теперь она снова вертела в руках конверт. Странно, но письмо она выбросила тот час в мусорное ведро. Или только собиралась? Она еще хотела рассказать о нем Стрельникову, но в тот вечер они пили вино и целовались.

«Здравствуй Саша. Я не знаю с чего начать и как начать писать. Даже не знаю, как тебя правильно назвать: Саша, Александра или как в детстве Шурочкой. Да и себя не знаю, как представить. Имею ли я право назвать тебя дочерью решать только тебе. Я твой отец. Единственное о чем прошу, пусть даже не имея права на просьбу — дочитать письмо до конца.

Саша, вероятнее всего, я умираю. В этой жизни столько было всего. Правильного и не правильного. Но об этом потом, если доживу. Мне нужно с тобой обязательно встретиться. Можешь считать, что это моя последняя просьба. Но, опять же, это тебя ни к чему не обязывает. Смотри сама. Если ты решишь приехать, сразу позвони мне по этому номеру. Надеюсь дожить до встречи, если…Не прощаюсь.»

Она внимательно медленно прочитала еще раз письмо. Теперь в письме казалось все странным. Странным было все от твердого, уверенного каллиграфического почерка, до полной бессмыслицы в тексте. Странным даже было слово отец, которое не привычно каталось на языке и известие о скорой смерти, какого — то мужчины в другой стране, которого она никогда даже не узнает не только в толпе, но и встретившись лицом к лицу. Она не помнила ни его лица, ни голоса. Бред. Полный бред.

Сон и недодуманные мысли путались в голове. Она очень спешила, еще не понимая, куда спешит, как будто от нелепого письма зависела и ее жизнь. Даже руки дрожали. И вид у нее был еще тот, раз Владимир Иванович ни чего не говоря, даже не сетуя на жизнь, подписал отпуск на две недели.

Потом, когда тревога немного улеглась, ей стало даже неловко, что вот так внезапно сорвалась в отпуск, никого не предупредив заранее. И больных всех надо передать Дуднику. Она представила его недовольный голос и массу претензий. И Дудник заставит написать выписки двум пациентам и будет прав. Не уходят в отпуск, бросив все дела, вот так внезапно.

Подавай, видишь ли, им отпуск.

Дудник был прав, но ее вдруг прорвало. Она припомнила, сколько работы делала ему, сколько просьб выполняла. И расплакалась…

— Да, ладно, не реви. У тебя, что кто — то умер? — участливо спросил Дудник. И ей показалось, что не такой он и плохой, как о нем подумала.

— Ну, если не умер — значит все поправимо. Правда, Елизавета Евгеньевна?

Саша еще посидела. Ей было стыдно за свою слабость и слезы. Она даже не знала, почему плачет. Накатило все и сразу: Стрельников, сон и забытое письмо. Ей так захотелось, чтобы не было никакого письма, и женщина не просила о помощи. Помощь нужна только ей самой. Помочь ей мог только Стрельников, а его больше нет.

Она достала с сумки «на все случаи жизни» пакет бумажных салфеток вытерла лицо. При этом умудрилась задеть еженедельник Елизаветы. Толстый, разбухший от вкладышей, он еле удержался на краю стола. Бумаги посыпались на пол и, не обращая ни на кого внимания, Саша начала их собирать.

— Извини. Держи, — Саша протянула собранную стопку Елизавете.

— Ничего страшного. Надо давно было выбросить, да все никак.

— Подожди, — Саша подняла фотографию, выпавшую вместе с остальными бумагами, — откуда ты знаешь этого мужчину?

Елизавета излишне быстро засунула обратно фотографию в еженедельник, оставив вопрос без ответа.

Елизавета догнала ее уже на выходе. Говорить при Дуднике не хотелось.

— Саша, что случилось? Что — то с Павлом?

— Мне надо ненадолго уехать. В Киев. У меня там отец.

— Отец?

Елизавета спросила так удивленно, словно дети могут появиться без участи мужчины. Даже если б Саша была с пробирки, то и для такого процесса нужен мужчина.

— Я вернусь и все тебе расскажу. Позвоню, как приеду. Побегу. Мне еще собраться.

— Погоди, откуда ты знаешь мужчину на фотографии?

— Да, я его почти не знаю. Встречались пару раз. Это Говоров начальник охраны банка.

— У тебя есть его телефон?

— Да откуда? Хочешь, запиши телефон Стрельникова. Скажешь от меня. Только не говори обо мне ничего, об отпуске. Хорошо?

Елизавета молча кивнула головой.

Глава 48

Стрельников нажал кнопку звонка. Никаких признаков жизни за дверью не было. Он напряженно вслушивался в тишину до тех пор, пока не зашумело в ушах. Он утопил кнопку звонка и замер. Он знал, что скажет Саше. И все сказанное будет чистейшей правдой. Он не может без нее жить. Он не хочет без нее жить. Он не будет без нее жить…

Скрипнула соседская дверь. Сквозь узкую щель мужчину было не разглядеть. В женщине боролись два чувства. Было любопытно узнать, кто это повадился звонить к Шурочке и в то же время страшно открывать дверь. Сколько таких случаев каждый день показывают по новостям. Прямо жуть берет. Любопытство пересилило. Звякнула цепочка и женщина замерла на пороге.

— Вы, молодой человек, к Александре? Так она уехала. Если чего передать, то можете мне сказать или оставить. Я присматриваю за квартирой.

— Куда уехала не сказала?

— Нет. Сказала только, что ненадолго.

Мужчина, звонивший в дверь, показался ей знакомым и даже приятным с виду. Жаль, конечно, что она не может ему ничем помочь.

Продолжение следует…

Content

Алла Демченко
Александра: Жизнь и судьба

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48